home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестая

Три месяца спустя Ребекка ушла от Майло. Ранним июльским утром, пока он еще спал, она позвонила Мюриель в Вестдаун. Мюриель — безотказная Мюриель — в ответ на слова Ребекки о том, что ей нужно где-нибудь остановиться, сказала: «Ну конечно. Я свободна с половины первого до двух, так что будет хорошо, если ты приедешь в это время. Иди сразу в квартиру».

В десять Майло уехал в Оксфорд — на такси, поскольку Ребекка сказала, что машина понадобится ей, чтобы отвезти их пожилую соседку к врачу. Если за Майло оставался Милл-Хаус, она, черт побери, имела полное право забрать себе «райли». Остаток утра Ребекка провела, собирая вещи и наводя порядок в доме, что, конечно, было смешно: какое значение имел порядок в Милл-Хаусе, если она не собиралась больше там жить? Она написала Майло записку и оставила ее на столе в его кабинете, потом пошла прогуляться по саду, чтобы успокоить нервы и попрощаться с ним; Ребекка знала, что сада ей будет очень не хватать. Когда миссис Хоббс ушла домой, Ребекка сложила чемоданы в багажник машины и двинулась в путь. Она думала, что будет с тоской оглядываться назад, однако по дороге бежала соседская собака, и пока Ребекка объезжала ее, Милл-Хаус скрылся из виду.

Мюриель жила в белом оштукатуренном доме в некотором отдалении от главного здания школы. Она сама открыла сестре дверь и взяла один из ее чемоданов. Ее объемистый зад в темно-синей юбке маячил перед Ребеккой, пока они поднимались по лестнице.

— Я достала для тебя раскладушку, — через плечо сказала сестре Мюриель. — Она вполне удобная. Я всегда на ней сплю, когда хожу в походы, которые устраивает Женская ассоциация.

Раскрасневшись и тяжело дыша, они добрались наконец до ее квартиры. Мюриель заварила чай и предложила Ребекке сандвич, но та отказалась. Потом Мюриель объявила:

— Боюсь, мне пора бежать. Урок математики с отстающими. Представь, они даже складывать не умеют. — Она пристально посмотрела на Ребекку. — Ты тут не заскучаешь? У меня масса книг, а если захочешь, можешь прогуляться по территории школы.

— Ну, конечно, спасибо. Не задерживайся, иди.

— Я отпросилась на вечер, чтобы поужинать с тобой, а не с ученицами. — Мюриель неловко обняла сестру.

— Спасибо, — снова повторила Ребекка. — Ужасно мило с твоей стороны. Мне очень приятно, честное слово.

Когда Мюриель ушла, Ребекка немного осмотрелась в квартире. Хотя она была маленькая — гостиная, спальня, ванная и крошечная кухонька, — там было уютно, а окна выходили на игровые площадки в обрамлении живых изгородей из конского каштана. На одном из полей девочки играли в хоккей на траве. Ребекка, которая в школе тоже обожала хоккей, внезапно ощутила тоску по тем беззаботным дням. На самом деле, напомнила она себе, они вовсе не были беззаботными; безжалостная дружба и ревность школьных дней были не менее тяжелым испытанием для духа, чем брак, к тому же ей приходилось вести двойную жизнь, скрывая странности своих родителей. Может, именно тогда она научилась держать все в себе. Правда, никогда раньше ей не приходилось таить столь страшный секрет, как сейчас.

Она взяла с полки книгу и забралась на диван, чтобы почитать. Однако внезапно ее сморил сон — вероятно, дело было в облегчении, которое она испытала, уехав из Милл-Хауса, — поэтому Ребекка отложила книгу, свернулась клубочком на диване и сладко уснула.

Они поужинали жареными яйцами на тостах и фруктовым салатом в половине седьмого, потом Мюриель пошла проследить за тем, как ученицы делают уроки. В половине девятого она вернулась домой и, устало вздыхая, переобулась из туфель в домашние шлепанцы.

— Дальше воспитательница и старосты справятся сами, — сказала она. — Я бы чего-нибудь выпила, а ты?

Мюриель приготовила два коктейля с джином. Они немного поговорили о том, как прошел у нее день, а потом Мюриель, усевшись в кресло, спросила: «Итак?» — и посмотрела на Ребекку.

— Я ушла от Майло, — ответила она.

— Да, ты говорила. Хочешь рассказать мне об этом?

Ребекка не хотела, но нечестно было бы навязаться Мюриель, даже вкратце ничего не объяснив. Она заметила:

— Я знаю, что он никогда тебе не нравился.

— Я бы так не сказала. Майло умный, забавный, обаятельный и всегда старался по-доброму ко мне относиться, а ведь я знаю, что я не из тех женщин, ради которых он стал бы делать над собой усилие.

Ребекка залпом допила свой коктейль.

— Что ты имеешь в виду?

— Майло нравятся красивые женщины. Общение с остальными он считает пустой тратой времени. Приготовь себе еще коктейль, если хочешь.

— А ты?

— Не откажусь. — Она протянула Ребекке свой бокал.

Ребекка смешала джин, содовую, сахар и лимонный сок.

— Ты хорошенькая, Мюриель, — сказала она. — У тебя красивые глаза.

— Чушь! Я не красивее фонарного столба. Меня это ничуть не расстраивает — я привыкла. К тому же мне кажется, женщине проще чего-то в жизни добиться, если она не распыляется на мужчин, замужество и все в этом роде.

Ребекка не могла понять, задело ее замечание Мюриель или нет, поэтому она продолжила:

— Проблема в том, что Майло чересчур нравятся красивые женщины. — Против воли в ее голосе послышалась горечь.

Недоумение на лице Мюриель сменилось потрясением.

— Ох! Мне очень жаль! Я и подумать не могла…

— Честно? — Ребекка в упор посмотрела на сестру.

— Честно. Если хочешь знать правду, я всегда считала, что он до безумия в тебя влюблен.

— Был влюблен. Говорит, что влюблен и сейчас, но проблема в том, что одновременно он может безумно влюбляться и в других женщин. А я больше не в силах это выносить.

В первый раз за этот день слезы подступили к ее глазам.

— Боже, дорогая, какой ужас! Подлец!

— Понимаешь, я больше его не люблю. Любила много лет, а теперь — нет. После последнего раза мне показалось, что любовь еще осталась, а потом я поняла, что она умерла. Он стал мне противен.

— Но ты не думала… может, вам стоит поговорить?

— Я с трудом могу на него смотреть, не то что разговаривать. Последние три месяца были сущим кошмаром. Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

— Что ты собираешься делать?

— Видимо, подам на развод. — Ребекка села на диван и отпила глоток джина. — Лично я в этом не нуждаюсь — я не собираюсь выходить замуж во второй раз, — но я с трудом могу представить, чтобы Майло долго пробыл один. — Она усмехнулась. — Забавная штука: ему нравится быть женатым, хотя брак совсем не для него.

— Ты сказала ему, что уходишь?

Ребекка покачала головой.

— Я оставила ему записку. Не хотела проходить через еще один скандал. Думаешь, я проявила слабость? Но я до того устала…

Мюриель потрепала ее по плечу.

— Можешь оставаться у меня столько, сколько понадобится.

— Это очень мило с твоей стороны, но я решила, что поеду в Лондон. — На самом деле она ничего такого не решала: эта мысль только что пришла Ребекке в голову, к ее собственному удивлению. Тем не менее, она казалась здравой.

— Когда я училась в художественном колледже, — сказала она, — мне нравилось жить в Лондоне. К тому же мне пойдет на пользу смена обстановки. Тем не менее, спасибо, что приютила меня. Мне надо было где-то прийти в себя.

— А как у тебя с деньгами? Прости, что спрашиваю вот так, напрямую, но у меня отложена некоторая сумма…

— Спасибо тебе, Мюриель, но мои расходы оплатит Майло, — с горечью ответила Ребекка. — Денег у него достаточно. В последние два года он отлично зарабатывал. К тому же он мне должен.

— Развод…

— Знаю, мама придет в ярость. — Ребекка допила коктейль. — Я поеду к ней и все расскажу с глазу на глаз.

— Я бы не стала этого делать. Лучше напиши ей письмо. Тогда она привыкнет к этой мысли до твоего следующего визита.

— Мой развод будет на первом месте в списке наших провалов, да? Первый развод в семье.

Они выпили еще по коктейлю, а потом стали готовиться ко сну, по очереди отправляясь в ванную. Мюриель быстро заснула. Лежа в нескольких шагах от нее на узкой раскладушке, Ребекка слышала легкое похрапывание сестры. Сама она еще долго вертелась, пытаясь найти удобное положение; казалось, джин, вместо того чтобы, как она надеялась, вызвать сонливость, наоборот взбодрил ее.

Мысли, которых она избегала днем, снова выплыли на поверхность. Она могла не опасаться столкнуться с Фредди Николсон в Вестдауне, потому что, по словам Мюриель, некоторое время назад Фредди уехала из школы, чтобы ухаживать за сестрой. К печали и сожалениям оттого, что ее брак распался, примешивался ужас содеянного. «Тесса ничего не помнит. У нее ранена голова, — сказала Фредди на похоронах. — Она не помнит, зачем поехала в Оксфорд». В день похорон, узнав о том, что Тесса Николсон потеряла память, Ребекка на какое-то мгновение подумала, что спасена, но она жестоко ошибалась. С течением времени она все отчетливее понимала, что находится в ловушке и спасения нет.

Может, стоило сказать мисс Николсон правду тогда, на похоронах? Подойти к ней и заявить: «Я знаю, почему ваша сестра поехала в Оксфорд тем вечером. Потому что я ей позвонила». Ведь именно к этому выводу она неизбежно приходила: тот телефонный звонок заставил Тессу броситься в Оксфорд, чтобы увидеться с Майло. Она не рассказала Фредди Николсон о звонке, потому что у нее не хватило смелости. А если бы и хватило, кому стало бы лучше от ее признания? Оно только сняло бы груз с ее души, но нисколько не облегчило бы страдания сестер Николсон.

Она ничего не рассказала Майло о своей роли в событиях, приведших к аварии. Ребекка пыталась убедить себя в том, что Тесса могла оказаться в тот дождливый вечер на оксфордской дороге по совсем другим причинам — их можно было сочинить не меньше дюжины. Может статься, что она неслась вовсе не в Оксфорд, а спешила к одному из своих многочисленных любовников, обитавшему где-то по пути. И потом, напоминала себе Ребекка, разве у нее не было всех оснований для подобного звонка? Разве Тесса Николсон не поступила преступно, заманив в постель чужого мужа? Она мирилась с шашнями Майло много лет — неужели у нее не было права на ответный удар? К тому же не ее вина, что машину занесло на мокрой дороге.

Тем не менее, ее мысли неизбежно возвращались к пугающим фактам, которые не давали покоя Ребекке с тех самых пор, как Фредди Николсон сообщила ей об аварии. Она хотела причинить боль Тессе, потому что ненавидела ее. Она позвонила ей в тот дождливый вечер с сообщением о новом романе Майло, чтобы отомстить.

Майло отказался идти на похороны ребенка.

— Но это же был твой сын! — крикнула она ему в лицо, но он лишь вздрогнул и пробормотал:

— Я не могу. Просто не могу. Думай обо мне что хочешь, Ребекка, но мне этого не вынести. — В следующие несколько недель он целыми днями сидел в Милл-Хаусе, отменил вечерние лекции в Оксфорде, сказавшись больным, и лишь по вечерам ненадолго выходил прогуляться.

Однако время шло, и он постепенно возвращался к своей прежней жизни. Американский издатель приобрел права на три его романа, и Майло откупорил бутылку шампанского, чтобы отпраздновать это событие. Принял приглашение выступить на радио. Он никогда не упоминал о ребенке, не заговаривал про Тессу.

Ребекка включила фонарик, который дала ей Мюриель, и посмотрела на часы. Почти час ночи. Она уже привыкла к таким ночам: терзания, разрывающие сердце, рваный сон на рассвете и усталость на следующий день. «Лондон, — думала она. — Я должна ехать в Лондон. Прошлого не вернешь, поэтому надо подумать о будущем. Мне надо найти какое-нибудь жилье, приятную гостиницу или пансион. Начать все заново, зажить новой жизнью — вот что мне сейчас нужно». Она почувствовала, как веки ее тяжелеют, а сердце начинает биться ровней.


Ребекка пробыла у Мюриель неделю. Майло звонил несколько раз, но она отказывалась говорить с ним. В школе заболела ученица, и к ней вызывали доктора Хьюза; Ребекка придумала какой-то предлог и тактично удалилась, чтобы Мюриель с доктором могли спокойно выпить по чашке чаю у нее в квартире. Квартирка была слишком тесная, чтобы жить там вдвоем. Ребекка понимала, что если сейчас они с сестрой еще не ссорятся, то скоро начнут. К тому же она устала спать на этой чертовой раскладушке.

Мюриель рекомендовала ей гостиницу, в которой останавливалась, наезжая в Лондон, поэтому Ребекка позвонила туда и заказала комнату. Она впервые занималась подобными вопросами, потому что раньше обо всем заботился Майло.

Отель — он назывался «Вентуорт» — находился на Элгин-кресент в Ноттинг-Хилле. Портье помог ей занести в комнату чемоданы, и Ребекка полезла в сумочку за чаевыми. Прикрыв за собой дверь, портье ушел; Ребекка не знала, дала она ему слишком много или слишком мало.

В комнате был шкаф, комод, прикроватный столик и раковина. Узкая односпальная кровать смотрелась тоскливо. Ребекка провела пальцем по каминной полке — по крайней мере, в комнате было чисто. Она присела, утомленная долгой дорогой, и сбросила туфли. Ребекка почувствовала приближение приступа хандры, которая стала ее привычной спутницей; настроение ее стремительно падало. План — необходимо составить план. В Лондоне можно заниматься разными увлекательными вещами. Можно пойти по магазинам, заглянуть в художественную галерею или в парк. Студенткой она обожала гулять по лондонским паркам.

Ребекка посмотрелась в зеркало, проверила макияж и вышла из отеля. По пути в Кенсингтон-Гарденс она купила сандвич и яблоко. Было тепло и солнечно; постепенно уверенность в том, что она приняла правильное решение, снова вернулась к Ребекке. Она съела свой ланч, сидя на скамье в Итальянском саду, а потом отправилась пешком до Найтсбриджа, где обошла весь «Харви Николс», внимательно рассматривая одежду. «Как здорово, — думала она, — спокойно ходить по магазинам, не беспокоясь о том, чтобы Майло не заскучал».

Выйдя из магазина, вдохновленная успехом своей вылазки, она зашла в телефонную будку и набрала номер Тоби Мида.

— Да? — проворчал недовольный голос в трубке.

— Тоби, это ты?

— Нет, это Гаррисон.

— А могу я поговорить с Тоби Мидом?

— Не можете.

«Какой грубиян», — возмутилась Ребекка. Из трубки доносился приглушенный шум голосов. Она спросила:

— Это квартира Тоби?

— Тоби вышел. Какие-то проблемы с галереей. — Гаррисон говорил с акцентом уроженца севера.

— Вы можете передать ему сообщение?

— Постараюсь. — Он чем-то зашуршал. — Проклятие, куда запропастился этот чертов карандаш? Ага, вот он. Так как вас зовут?

— Ребекка Райкрофт. — Она уже здорово рассердилась. — Пожалуйста, передайте Тоби, что я звонила. Скажите, что я в Лондоне. — Тут Ребекка поняла, что не знает номер телефона отеля. — Я остановилась в «Вентуорте», на Элгин-кресент. Пусть он мне перезвонит.

— Ладно.

— Благодарю.

Гаррисон ответил:

— Я ему все передам. Кстати, Ребекка, у вас приятный голос.

— О! — изумленная, воскликнула она. Однако Гаррисон уже повесил трубку.


Одинокий ужин Ребекки в ресторане отеля тем вечером прервало сообщение официанта о том, что ей звонят. Она подошла к стойке, чтобы взять трубку. Звонил Тоби Мид. Они коротко поговорили — Ребекку сдерживало то, что администратор, девушка с недовольным лицом, пышной челкой и густыми черными бровями, стояла в нескольких футах от нее, — а потом Тоби сказал:

— У меня тут собралось несколько человек, что-то вроде вечеринки. Может, заглянешь выпить с нами?

Ребекка приняла приглашение. Она решила не возвращаться в ресторан к своему недоеденному яблочному пирогу и поднялась к себе в комнату. Ей было непривычно выходить куда-то без Майло. Вся ее светская жизнь была связана с ним; он мог ездить на вечеринки в Лондон без нее, она же шестнадцать лет не выходила в свет без мужа. Что если она будет чувствовать себя ужасно, придя туда в одиночку? Но ведь они с Тоби добрые друзья, напомнила она себе, так что все должно быть хорошо. Она пригладила щеткой волосы, подкрасила губы. Последний взгляд в зеркало — зеленая шелковая блузка определенно ей очень идет, — и Ребекка вышла из комнаты.

На такси она доехала до студии Тоби в Челси. На верхних этажах здания горел свет. Она постучала в дверь, но ей никто не открыл, поэтому она осторожно нажала на ручку. Дверь распахнулась, и Ребекка зашла внутрь. Гоби жил в девятой квартире. По мере того как она поднималась, шум голосов, музыка и смех становились все громче. Периодически ей приходилось огибать группки людей, усевшихся на ступеньках.

Номер квартиры — 9 — был написан на кости, похоже, челюстной, поскольку из нее торчали зубы, которая висела на крючке рядом с открытой дверью. Гости курсировали между коридором и лестничной клеткой. Разговоры и смех заглушали звуки пианино.

Ребекка начала протискиваться сквозь толпу, пытаясь отыскать Тоби. Лампочки украшали импровизированные абажуры из фиолетовой тисненой бумаги; гости сидели на диванах и стульях или толкались вокруг стола, на котором стояли тарелки с угощением. В углу стояло пианино; за ним сидел мужчина со светлыми волосами, доходившими почти до плеч, — почему-то он был в шинели.

Тоби стоял на другом конце комнаты и разговаривал с девушкой, невысокой и изящно сложенной, но с пышными формами и светлой кожей, усыпанной веснушками. Длинные рыжие кудри, как на полотнах прерафаэлитов, струились по ее спине. На девушке была вышитая фольклорная блуза и длинная темная юбка, из-под которой выглядывали ноги без чулок в сандалиях.

— Привет, Тоби, — поздоровалась Ребекка, и он повернулся к ней.

— Бекки, дорогуша! — Тоби обнял ее. — Как поживаешь?

— Отлично, спасибо.

— Я так рад тебя видеть. — Тоби взглянул ей через плечо. — Для Майло компания слишком богемная, я правильно понимаю?

— Он не поехал со мной. Я одна в Лондоне.

Он бросил на нее любопытный взгляд, но сказал:

— Ну и прекрасно. Знакомься — это Артемис Тейлор. — Девушка в вышитой блузке улыбнулась. — Артемис, это моя старая знакомая Ребекка Райкрофт. Мы вместе учились в колледже.

Девушка спросила:

— А чем вы занимаетесь?

Мгновение Ребекка не могла сообразить, что та имела в виду, а потом рассмеялась.

— В данный момент, боюсь, что ничем. Я не писала уже много лет. А вы художница, мисс Тейлор?

— Скульптор. Сейчас работаю с плавником. В выходные мы ездили в Олдборо, нашли великолепные образцы на тамошнем пляже.

— Обратно мы везли их на поезде, — сказал Тоби. — Похоже, остальные пассажиры приняли нас за сумасшедших.

Одной рукой он обнимал Артемис за плечи; внезапно Ребекка отчетливо поняла, что они любовники, и почему-то ощутила разочарование. Когда-то, много лет назад, задолго до Майло, Тоби объяснился ей в любви — конечно, с тех пор все изменилось.

Тоби спросил, что она хочет выпить. Ребекка попросила пива, и он принес ей пиво в эмалированной кружке. Они немного поговорили о его работе, однако к Тоби все время подходили другие гости, и постепенно Ребекку оттеснили от него. Кружка ее опустела, и она подошла к столу, чтобы налить себе еще чего-нибудь. На тарелках остались лишь капли красного желе, крошки от пирога и несколько сандвичей, зачерствевших по краям.

Голос у нее за спиной произнес:

— Вы, должно быть, Ребекка.

Обернувшись, она увидела пианиста.

— Я Гаррисон Грей, — представился он. — Мы с вами говорили по телефону.

Значит, это тот самый грубиян, который взял тогда трубку. Тот, кто сказал: «У вас приятный голос».

Она холодно поздоровалась:

— Добрый вечер, мистер Грей.

— Добрый вечер, мисс Райкрофт. — Его глаза, светлые, прозрачные, насмешливо смотрели на нее. У него было худое лицо со впалыми щеками, длинный тонкий нос и маленький рот.

— Вообще-то, миссис, — ответила она.

— Прошу прощения, миссис Райкрофт. — Он заговорил медленней, забавно растягивая слова; похоже, он над ней насмехался.

«Что за невыносимый тип», — подумала Ребекка.

— Боюсь, я вынуждена вас покинуть…

— Вы же не собираетесь оставить меня одного?

— Вы совсем не один.

— Но я ненавижу вечеринки. А вы, миссис Райкрофт? Похоже, это не совсем ваш способ времяпровождения.

— Почему вы так говорите? Вы ничего обо мне не знаете.

— Нет, но догадываюсь. У вас такой приятный аристократичный голос. Вы поете, мисс Райкрофт?

— Только в церкви.

— Вы ходите в церковь?

— Время от времени. Не очень часто.

Он, присвистнув, усмехнулся.

— Вы слишком хороши, чтобы быть реальной. И к какой же церкви вы принадлежите? Римско-католической, из-за буржуазных угрызений совести, или англиканской, потому что вам нравятся слова и музыка?

— Англиканской, — резко ответила она. — Да, мне нравятся слова и музыка. Это так ужасно?

— Думаю, любая религия — опиум для народа, однако мы можем обсудить это как-нибудь в другой раз. К тому же в свое время я любил хорошие гимны. — Он примирительно кивнул головой. — Просто в последние пару дней я плоховато спал. А от этого у меня портится настроение.

Она ощутила сочувствие:

— После бессонной ночи все вокруг ужасно раздражает, да?

— О, вы меня понимаете!

Он с ней флиртовал — странным образом, немного поддразнивая, но все равно флиртовал; от этой мысли настроение у Ребекки немедленно начало подниматься.

— Что вы пьете? — поинтересовался Гаррисон.

— Пиво.

— У меня есть кое-что получше.

Из кармана шинели он вынул ополовиненную бутылку джина и щедро плеснул ей в кружку.

— Боюсь, ни лимона, ни льда у меня нет. Это не слишком нецивилизованно для вас, миссис Райкрофт?

— Ничего страшного, спасибо. Откуда вы знаете Тоби?

— О, знакомство на вечеринке, вопрос номер три. Мы что, пропускаем происхождение и род занятий?

— Нет, если вас это смущает. Вы не из Лондона, не так ли?

— Я родился в Лидсе. А вы?

— В Оксфордшире.

— Старые добрые «ближние графства».[2] Я работаю в инженерной компании. Официально в должности управляющего, но на самом деле я просто успешный торговый агент. Работа не ахти какая, но на жизнь хватает. Мы с Тоби познакомились в пабе. Я играл на пианино, и он попросил подобрать одну мелодию. А что насчет вас, миссис Райкрофт? — Он изобразил великосветский прононс:

— Как давно вы знакомы с хозяином праздника?

— Восемнадцать лет. Мы вместе учились в колледже.

Чуть дольше, чем продлился ее брак с Майло. Так много лет, но вдруг это время съежилось и исчезло, как будто ничего значительного в эти годы и не произошло. Радость, ненадолго посетившая ее, лопнула, словно воздушный шарик, и Ребекка чуть не расплакалась.

— Ваш муж, — сказал Гаррисон Грей, — счастливчик мистер Райкрофт, он здесь?

— Нет.

— Что ж, не могу сказать, чтобы его мне не хватало.

— Я тоже.

Он улыбнулся, потом чокнулся с ней.

— Тогда за здоровье!

— Как вы догадались, что это я? — спросила она. — Как вы узнали, что именно со мной разговаривали по телефону?

— Это было несложно. Вы здорово выделяетесь из здешней компании.

Как Ребекка успела заметить, наряд Артемис Тейлор был более типичным для женской половины гостей, нежели ее твидовая юбка, шелковая блузка и туфли на каблуках.

— К тому же я поинтересовался у Тоби, придете ли вы, — добавил он. — Я вас ждал. Можно сказать, возлагал большие надежды.

— Тогда мне жаль, что я вас разочаровала.

— Разочаровали?

— Ну да… аристократичный голос… походы в церковь.

— Вообще-то, вы ничуть меня не разочаровали. — Он улыбнулся, оскалив зубы. — На самом деле, вы опасно близки к идеалу.


Позднее тем вечером один абажур из фиолетовой бумаги внезапно загорелся, и все бросились срывать его с лампочки и затаптывать ногами огонь. Ребекка помнила, что стояла у пианино, и Гаррисон Грей пел «Ты у меня под кожей». Потом они танцевали. Гаррисон все еще был в шинели. Долговязый, неуклюжий, он оказался никудышным танцором, но в танце крепко прижимал ее к себе, а когда музыка закончилась, взял ее руку и поцеловал.

— Мне пора идти, — объявил он. — Очень приятно было с вами познакомиться, миссис Райкрофт. Постараюсь при случае вам позвонить.

Он явно ожидал от нее какого-то ответа, однако удовольствие, которое она испытывала, танцуя, уже покинуло ее, поэтому Ребекка выдавила из себя только:

— Да-да, до свидания.

Вскоре после ухода Гаррисона начали расходиться и остальные гости, так что в конце они остались втроем: Ребекка, Тоби и Артемис. И тут Ребекка начала плакать. Слезы брызнули у нее из глаз и побежали по щекам, словно суп, переливающийся через края кастрюли. Тоби воскликнул: «Боже, Ребекка», а потом «Прошу, дорогая, не плачь» и «Это Майло виноват, да?» — но она продолжала рыдать. Ребекка даже не заметила, как мисс Тейлор тактично покинула студию, оставив их наедине; потом Тоби приготовил ей чай и дал таблетку аспирина. Она отпила чай, проглотила аспирин, и тогда он сказал: «Ну давай же, расскажи все дядюшке Тоби».

И она рассказала. Конечно, не все — Ребекка ни словом не упомянула о Тессе Николсон, о ребенке и о телефонном звонке, потому что эти вещи не могла доверить никому. Однако она поведала Тоби о неверности Майло, а он в ответ бросил: «Подонок» и «Без него тебе будет только лучше», — однако это ее почему-то нисколько не обрадовало.

Носовой платок, который дал ей Тоби, превратился у нее в руке в мокрый комок. Ее браку пришел конец, но она не знала, что теперь делать со своей жизнью, которая без Майло утратила всякий смысл. Ребекка не представляла, чем занять свои дни. Ей не нравилось сидеть одной в этом ужасном отеле. Не нравилось, как девушка за стойкой смотрит на нее, не нравилось, что официант, видя, что она пришла одна, сажает ее за самый маленький столик в самом темном уголке ресторана.

Она перестала плакать. Постепенно опьянение отступало.

Тоби сказал:

— Ты хочешь вернуться к Майло?

— Нет. — Они сидели бок о бок на диване посреди следов былого веселья: грязных тарелок, бокалов и клочков обгоревшей бумаги. — Теперь я понимаю, что все было кончено много лет назад, — жалобно произнесла она, — а я этого просто не замечала. И теперь я не знаю, что мне делать.

— Я не понимаю, зачем тебе вообще что-то делать, Бекки, — заметил Тоби. — Тебе ведь не надо работать, я правильно понял?

— Слава богу, нет. Майло в этом смысле всегда был щедр. У него много недостатков, но скупость не входит в их число. — Они пользовались общим банковским счетом; Ребекка подумала, что после развода счет придется разделить — еще один нелегкий шаг, который им предстояло совершить.

— Тогда почему бы тебе просто не жить в свое удовольствие? Почему не подождать и не посмотреть, что предложит тебе жизнь? — Тоби улыбнулся. — Я вот никогда ничего не планирую. Живу себе день за днем — это совсем неплохо.

— Я не уверена, что способна на такое.

— А ты попробуй. К тому же я всегда буду рядом на случай, если тебе понадобится выплакаться.

— Тоби, дорогой мой! Мне ужасно стыдно, что я устроила такую сцену.

Он крепко ее обнял.

— Чепуха! Зачем же тогда друзья?

— Я попытаюсь, — с неожиданной решимостью ответила Ребекка. — Попробую последовать твоему совету; просто жить — кто знает, может, мне и понравится.

Тоби приготовил ей еще чаю, а потом сказал, что она может лечь на диване, если хочет. Выпив чай, Ребекка свернулась клубочком под одеялом и, к своему великому облегчению, крепко заснула.

На следующее утро у нее раскалывалась голова; она стерла пальцем размазанную под глазами тушь в тускло освещенной общей ванной, потом поблагодарила Тоби и на автобусе вернулась в Элгин-кресент. Входя в холл отеля в той же одежде, в которой уходила вчера вечером, она чувствовала себя неприбранной, неряшливой; передавая ей ключ, администратор бросила на Ребекку пронзительный взгляд, но та с вызовом посмотрела ей в глаза, и девушка отвернулась.

Убогая тесная комната показалась ей до странности знакомой, даже уютной. Ребекка выпила несколько стаканов воды, повесила на дверь табличку «Не беспокоить», потом забралась в постель, натянула на себя покрывало и снова погрузилась в сон.


Она старалась — старалась изо всех сил. «Почему бы тебе просто не жить в свое удовольствие?» Она ходила в Национальную галерею и в галерею Тейта, на вечерние концерты в Вигмор-Холл. В хорошую погоду отправлялась на прогулку в парк или на набережную, совершала вылазки в магазины и возвращалась в отель с новой одеждой в красивых пакетах.

Ежедневные трапезы в ресторане отеля оказались для нее самым тяжелым испытанием. Интересно, ей казалось, или официанты действительно посматривали на нее с насмешкой, а другие постояльцы — с любопытством? Ребекка никак не могла этого понять. Хотя она собиралась навестить друзей, она никому не позвонила: эти люди некогда бывали на вечеринках в Милл-Хаусе, знали их с Майло как Райкрофтов, светскую чету, которой восхищались и завидовали. Вряд ли они одобрят их разрыв. Еще хуже будет, если они начнут ее жалеть.

Гаррисон Грей не позвонил и не написал. Она думала, что он вскоре с ней свяжется, но нет — похоже, он флиртовал с каждой одинокой женщиной, попадавшейся ему на пути. «У вас приятный голос, Ребекка», — наверное, это одна из его излюбленных фразочек.

Она переехала в другой отель, на Лендбрук-гроув. «Кавендиш», в отличие от отеля, где она жила раньше, был совсем непретенциозным; в ее крошечном номере с трудом можно было протиснуться между кроватью и стеной, но ей там нравилось — в «Кавендише» легче было сохранять инкогнито, а ей именно этого и хотелось. В баре там обычно сидели коммивояжеры и клерки из разных компаний, приехавшие в командировку. Иногда по вечерам она спускалась туда чего-нибудь выпить. Ребекка научилась придумывать разные истории, объяснявшие, почему она одна остановилась в Лондоне, чтобы избежать прикосновения рук к ее колену или предложения выпить на посошок у мужчины в номере.

Майло писал ей; она рвала его письма, не читая. Однажды поутру, вернувшись в отель, она обнаружила его у стойки портье. Им надо поговорить, сказал он, так дальше продолжаться не может. У них состоялся отвратительный ланч в «Мраморной арке», а потом не менее тяжелая прогулка по Гайд-Парку, во время которой они пререкались вполголоса, чтобы их не расслышали люди, проходящие мимо. «Я не верю, что ты добровольно выбрала себе такую участь, — говорил Майло. — Жить в отеле, вдали от своего дома, друзей. Я знаю, что поступил плохо, причинил тебе боль, и я готов извиниться еще хоть тысячу раз, только бы ты вернулась ко мне. Я был глупцом, и я обещаю, что никогда, никогда в жизни больше не посмотрю на другую женщину».

— Дело в том, — ответила Ребекка, — что я больше тебя не люблю. У меня нет к тебе даже ненависти — я вообще ничего не чувствую.

Лицо Майло затуманилось; его самолюбие было задето. Они расстались; ему нужно было успеть на поезд.

В тот вечер она легла в постель с агентом из Болтона, с которым познакомилась в баре отеля. Он был моложе ее, чуть за двадцать, почти совсем мальчишка. У него было приятное дружелюбное лицо, четко очерченные губы и мягкие серо-голубые глаза, а тело худое и до того белое, что казалось чуть зеленоватым. Утром, смущенный — судя по всему, оттого, что проснулся в постели с женщиной, — он набросил на плечи пальто, схватил скомканную одежду и, прижимая ее к груди, бросился по коридору в общую ванную, чтобы одеться. Его звали Лен, он дал ей свой адрес и попросил писать, но она, конечно, так и не написала.

Ребекка чувствовала, что проваливается куда-то, опускается все глубже, задыхается без воздуха. Еще немного, и она утонет.

В один из дней она так и не вышла из номера. Она проснулась рано утром, со слезами на глазах. Ей была невыносима мысль о том, чтобы пойти в ванную; она слышала, как другие постояльцы снуют туда-сюда по коридору. Ребекка впала в ступор; она с ужасом думала, что сейчас ей предстоит спуститься в ресторан, где коммивояжеры и торговые агенты, поедающие по утрам свою яичницу с беконом, как по команде поднимут головы и уставятся на нее.

На следующее утро у себя в дневнике она написала план. Завтрак в ближайшем кафе избавит ее от необходимости сидеть в ресторане отеля вместе с остальными постояльцами. В хорошую погоду она будет покупать себе на ланч сандвич и есть его в парке; в плохую погоду станет обедать в «Лайонс». Запишется в салон красоты на стрижку и маникюр. По четвергам будет ходить в кино, а вечером в пятницу — на концерты. Она купит альбом для эскизов и начнет рисовать, а не бесцельно слоняться по городу. Она всерьез обдумает предложение Тони о том, чтобы снять квартиру и выселиться из отеля, хотя в этой затее присутствовало постоянство, которое ее пока только отпугивало. Она постарается строго придерживаться этого плана, потому что альтернатива — летаргия, которая заставляла ее целыми днями валяться в кровати, внушала Ребекке ужас. Она понимала, что должна за что-то уцепиться, но не знала за что.


Как-то вечером, вернувшись в отель, она получила письмо. Гаррисон Грей спрашивал, не согласится ли она с ним поужинать. Ребекка согласилась; они условились, что он заедет к ней в отель в восемь вечера в пятницу.

По дороге от отеля до станции метро Гаррисон сказал:

— Тоби доложил мне, что вы съехали из предыдущего отеля. Я думал, вы меня забыли. Чертова компания услала меня в чертов Бирмингем на целый месяц. — Они вошли на станцию, и он купил билеты. На эскалаторе, стоя позади Ребекки, он прошептал ей на ухо: — В Бирмингеме мне всегда кажется, что я умер и попал в ад. Думаю, меня отправляют туда в наказание.

— Правда? — спросила она. — И за что?

— Боюсь, таким образом руководство пытается проверить, принадлежит ли моя душа целиком и полностью компании «Саксби и Кларк».

Она рассмеялась.

— И как же?

— Конечно, нет.

У платформы стоял поезд, они поспешили войти в вагон. Свободных мест не было, поэтому Ребекка с Гаррисоном остались стоять у двери.

Она спросила:

— Вы предпочитаете Лондон Бирмингему?

— Если честно, я вообще не люблю города.

— Тогда где бы вам хотелось жить?

— Я люблю представлять себя на солнечном пляже… как я время от времени ныряю в воду, а потом иду в кафе перекусить. Я был бы не против жить в деревне. Мне всегда хотелось самому выращивать себе пропитание. По-моему, это гораздо более естественно, более честно.

«Оттого что мы в Милл-Хаусе выращивали собственные овощи, наша жизнь с Майло не стала ни естественнее, ни честнее», — подумала Ребекка.

— В прошлое воскресенье, — сказала она, — я возила Тоби с Артемис в Саффолк, на побережье.

— Значит ли это, что у вас есть автомобиль?

— Да, «райли». Я обычно оставляю его на боковой улочке, сразу за отелем.

На Кингс-кросс они пересели на другую ветку, потом вышли из метро на Пикадилли-серкус. Сверкали огни; Ребекка немного взбодрилась, почувствовав былое оживление при виде вечернего Лондона. Они уселись за столик в ресторане на узкой улочке близ Хеймаркет. На закуску оба заказали креветок — она крупных, «Мари-Роз», он мелких. Попробовав их, Гаррисон спросил:

— Итак, где же все-таки пребывает достопочтенный мистер Райкрофт?

— Думаю, в Оксфордшире. В нашем доме. — Она сказала это без иронии; Ребекка с гордостью думала, что уже простила Майло и теперь начинает свою собственную, новую и интересную жизнь.

— А вы тем временем здесь, в Лондоне.

— Как видите.

Он взмахнул вилкой с полудюжиной креветок.

— В чем он провинился?

— В неверности. — Она поджала губы. — Патологической. Думаю, будь он женат даже на Грете Гарбо, он изменял бы и ей тоже.

— Значит, из-за этого вы от него ушли. Что ж, все верно. Вы по нему скучаете?

— Совсем нет. — Она подняла бокал и чокнулась с ним.

Она ожидала новых вопросов — деталей его измен, ее планов на будущее, — но вместо этого Гаррисон сказал:

— Вечно я жалею, что заказал мелких креветок. Звучит заманчиво, но есть в них что-то отталкивающее.

— Если хотите, мы можем поменяться.

— Правда? Вы не против?

— Нет. — Они обменялись тарелками. Ребекка сказала: — Вы надолго в Лондон, Гаррисон, или вам надо возвращаться в Бирмингем?

— Бог мой, надеюсь, что нет. — Он улыбнулся, пристально глядя на нее. — Очень, очень надеюсь.

Ему нравилось подшучивать над тем, как она разговаривает — «аристократично» — и над ее происхождением — «этот мещанский средний класс». Его дед был шахтером; это означало тяжелое детство, борьбу за выживание. Иногда она ходила с ним по клубам и пабам, где он играл на пианино. Гаррисон рассказывал, что хотел стать музыкантом, но удача отвернулась от него: когда ему предложили регулярные выступления на радио, он свалился с бронхитом, а потом завистливый коллега перехватил у него из-под носа контракт с джазовым оркестром.

Ребекка жалела его; ей были знакомы разбившиеся мечты и упущенные возможности. Гаррисон был нетребовательным и, если не воспринимать всерьез его ворчание, приятным спутником. Ей нравилась его неспешная походка, изящные руки, то, как он улыбался, растягивая губы и щуря глаза. Он никогда не выходил из себя, не повышал голос. По выходным они выезжали на ее машине за город, в Бокс-Хилл или Уитстейбл. Она заметила, что, несмотря на тягу к сельской жизни, Гаррисон не очень-то любил ходить пешком: короткая прогулка и они уже направлялись к ближайшему пабу. Он не интересовался ее прошлой жизнью, что было для нее большим облегчением.

Он пытался обучать ее пению — правильному дыханию, фразировке, извлечению звука. Гаррисон говорил, что у нее красивый голос с приятной хрипотцой — жаль только, что иногда она меняет тональность. Ребекка подумала, что его слова хорошо отражают ее сущность: даже свои немногочисленные врожденные таланты она и то не в силах использовать до конца. В одном из пабов Фицровии она спела «Братец, одолжи монетку»; Гаррисон выстукивал пальцами ритм, чтобы она не сбивалась. Ей поаплодировали, и Ребекка почувствовала облегчение; позднее в тот же вечер они в первый раз поцеловались.

Он снова уехал, на этот раз на две недели. За это время Гаррисон ни разу не написал ей и не позвонил. Ребекка напоминала себе, что не должна обижаться: стремление завладеть другим человеком — ее плохая черта, ставшая одной из причин развала ее брака с Майло.

В августе в Лондон на денек приехала Мюриель, и они вместе поужинали. Мюриель рассказывала о том о сем: как путешествовала по Шотландии с подругой, о том, что доктор Хьюз вернулся в Оксфордшир после двухнедельного отпуска в Корнуолле. Дебора в конце концов решила, что не хочет там селиться — это очень порадовало Мюриель. «У мамы все в порядке», — вскользь заметила она, но Ребекка, охваченная чувством вины, пообещала вскоре ее навестить. Она регулярно писала матери, но не звонила и не заезжала к ней с тех пор, как ушла от Майло.

— Все нормально, я прекрасно справляюсь с ней одна, — заверила ее Мюриель.

— Я знаю, но это слишком великодушно с твоей стороны и слишком трусливо с моей.

— Ты не очень-то хорошо выглядишь, — без обиняков сказала сестра. — Ужасно похудела. Ты уверена, что у тебя все в порядке?

Ребекка ответила, что у нее все замечательно. Она пообещала в ближайшее время заглянуть в Вестфилд, а потом они распрощались: Мюриель поехала на метро до Паддингтонского вокзала, а Ребекка вернулась в отель.

Гаррисон снова был в Лондоне. Они сходили на шоу, а потом, разгоряченные бутылкой хорошего вина и красивой музыкой, оказались в постели. Гаррисон занимался любовью так же, как целовался: неспешно, немного нерешительно, несмело. Ребекка сравнивала его страсть с весенним ветерком, в отличие от урагана Майло. С большим облегчением она поняла, что все еще способна на ответную страсть, что не все умерло у нее внутри.

Их пригласила на обед подруга Гаррисона, некая миссис Симона Кэмбелл, жившая в кирпичном домике в Стоук-Ньюингтон. Домик казался неряшливым, был весь заставлен мебелью, повсюду валялись вещи и книги. Симоне Кэмбелл было около пятидесяти; у нее было приятное округлое лицо и вьющиеся темные с проседью волосы. Ростом она оказалась ниже Ребекки, с величественной грудью, полными бедрами и внушительными складками в области талии. В тот вечер она нарядилась в фиолетовое платье в цветочек и бесформенный черный жакет. Одежда сидела на ней кое-как, мялась и морщилась.

По пути Гаррисон рассказал Ребекке, что Симона — вдова. «Ее мужа убило на войне, — сообщил он. — В каком-то сражении… я не помню точно». У нее были дети, девочка и мальчик.

На обеде присутствовала еще супружеская пара и две одинокие женщины: «Подружки-лесбиянки», — прошептал Гаррисон на ухо Ребекке, не слишком-то заботясь о том, что их могут услышать, прежде чем гостей представили друг другу. Угощение было отменным: густое рагу из баранины и лимонный пирог. Гости сидели в столовой, окна которой выходили в очаровательный заросший садик. Разговор за обеденным столом быстро обратился к политике: к бескровному захвату Австрии нацистской Германией в начале года, к нарастающему напряжению, связанному с притязаниями Германии на часть территории Чехословакии, Судеты, о которых шло много споров. Ребекка была в курсе событий: положение дел в Европе часто обсуждалось в Милл-Хаусе, она безусловно сочувствовала евреям — как ужасно, когда у тебя отнимают твой дом, работу и страну! — однако у нее было такое ощущение, будто между ними и ею стоит стена, заметная только ей. Ребекка следила за тем, чтобы периодически вставлять в разговор реплику-другую, иначе другие гости сочли бы ее немного странной; она выпила больше вина, чем обычно, надеясь, что оно поднимет ей настроение, но это чувство — что она здесь чужая — никуда не делось. Казалось, будто какой-то жестокий бог, забавляясь, схватил ее и забросил сюда, в этот дом, к этим незнакомцам.

После ужина Симона попросила Ребекку помочь ей сварить кофе. Кухня оказалась еще более неопрятной, чем остальные комнаты. В раковине горой была навалена посуда; на большой доске, приколотые булавками, топорщились многочисленные фотографии, записки и рецепты, вырезанные из журналов.

Симона окинула кухню безнадежным взглядом.

— Я обожаю готовить, но совсем не люблю потом мыть и убирать.

— Давайте я вам помогу?

— Ни в коем случае. Я позвала вас в свой дом не для того, чтобы вы весь вечер мыли посуду.

— Мне кажется, вы вообще меня не приглашали, так ведь, миссис Кэмбелл? Подозреваю, что Гаррисон просто прихватил меня с собой. Я была бы рада помочь. Мне нравится приносить людям пользу.

«Вот оно, — внезапно промелькнуло у Ребекки в голове, — я люблю приносить пользу, но сейчас я никому не нужна, и, если я исчезну с громким хлопком и облачком дыма, никто не станет меня искать».

Она отвернулась, стиснув кулаки, так что ногти впились в ладони, чтобы не разрыдаться. На глаза ей попались записки на доске: «Позвонить Дороти», «Печенье для книжного клуба», «Подготовить рассаду».

— Я очень рада, что вы приехали, — ответила Симона. — Вы стали украшением сегодняшнего вечера, миссис Райкрофт. Я преклоняюсь перед женщинами, которые умудряются правильно подбирать туфли к сумочкам.

Ребекка наконец взяла себя в руки.

— О, это совсем несложно. Любой бы справился.

— Нет, неправда. Чтобы выглядеть ухоженной и привлекательной, требуется масса усилий. Я захожу в магазин одежды и покупаю первое платье, в которое могу влезть, потому что выбор для меня — ужасно трудная задача. Дочь вечно меня за это ругает. — Симона наполнила чайник и поставила его на конфорку. — Можно задать вам вопрос: вы вдова?

— Нет, разошлась с мужем.

— Это, должно быть, нелегко. Люди считают, что вдове живется труднее, однако, я думаю, есть что-то особенно жестокое в том, что один из супругов решает положить браку конец или понимает, что его любовь прошла. Вы любите работать в саду?

— Очень. — Ребекка с болью вспомнила свой сад в Милл-Хаусе. Листья, наверное, уже начали опадать — она почти чувствовала запах дыма от костра.

— Хотите посмотреть мой сад?

— С удовольствием.

Они вышли на улицу. Была середина сентября, в небе таяли последние закатные лучи. Сад Симоны как будто застыл, окутанный тайной, — это впечатление создавалось благодаря продуманному расположению деревьев, садовых решеток и дорожек. Они обсуждали обрезку ветвей и способы борьбы с мучнистой росой до тех пор, пока миссис Кэмбелл не сказала со вздохом: «Кажется, пора идти домой. Гости наверняка ждут не дождутся свой кофе».

На кухне Ребекка поставила на поднос чашки и блюдца.

— А как давно вы знакомы с Гаррисоном? — спросила ее Симона.

— Несколько месяцев.

— Он очень милый, но ленивый — такая, знаете ли, леность духа. Но, думаю, вы уже заметили это сами. — Симона налила кипятка в кофейник. Потом нацарапала что-то на странице блокнота, вырвала ее и протянула Ребекке.

— Вот вам мой телефон. Обязательно заезжайте повидаться со мной, если у вас будет время. Я очень люблю беседовать с умными женщинами.

Через полтора часа Ребекка с Гаррисоном отправились восвояси. Ребекка чувствовала себя усталой. Она слишком много выпила, а разговор с Симоной Кэмбелл, по непонятной причине, ее сильно расстроил.

Она выезжала с боковой улочки на главную дорогу и не заметила велосипедиста, который ехал, не включив фару. Ребекка ударила по тормозам, чтобы его не сбить; велосипед вильнул, а потом поехал дальше.

Ребекка посмотрела на свои трясущиеся руки, вцепившиеся в руль. Голос у нее в голове произнес: «Ты чуть было не убила еще одного человека».

— Я слишком устала, — сказала она. — Мне трудно вести машину. Ты не мог бы сесть за руль?

— Нет, — Гаррисон выглядел испуганным. — Я не умею водить. Совершенно.

Она сделала глубокий вдох, потом медленно вывела машину на дорогу, и они поехали в Эрлз-Корт, где находилась его квартира, со скоростью двадцать миль в час.

Вечера стали для нее самым тяжелым временем суток. Поначалу она пыталась чем-нибудь их заполнять — планировала ходить по ресторанам, встречаться с Тоби и его друзьями, читать книгу или разгадывать кроссворды в гостиной отеля. Однако все чаще она запиралась у себя в комнате, заказывала сандвич и какой-нибудь напиток в номер, а вдогонку — коктейль, чтобы побыстрее заснуть. Она была не создана для одиночества, теперь Ребекка это понимала. Возможно, ей лучше вернуться к Майло. Любой брак, пусть даже неудачный, лучше, чем такая жизнь.

Единственными значимыми событиями в ее жизни теперь были свидания с Гаррисоном. Они ужинали вместе, а потом отправлялись к нему на квартиру, где занимались любовью: он был все также медлителен и слегка ленив. Он нравился ей, с ним она чувствовала себя в безопасности, потому что Гаррисон оказался полной противоположностью Майло. Ему не хватало его энергии, драйва, амбиций. «И слава богу», — думала она.

Они лежали в постели, когда Гаррисон рассказал ей про коттедж. Его приятель, Грегори Эрмитейдж, владел домиком в Дербишире. В нескольких милях от ближайшего селения, на вершине холма, вокруг ни души. Гаррисон перевернулся на бок и заглянул ей в лицо. Разве не замечательно было бы сбежать из города на пару недель? Почему бы ей не поехать с ним?

В воображении Ребекке рисовался очаровательный маленький домик посреди поля с яркими цветами.

— О да, — ответила она.

Три дня спустя Ребекка заехала за Гаррисоном; они погрузили его рюкзак, пакет из «Хэрродса» и нотную папку в багажник «райли» и покатили в Дербишир.


Коттедж знакомого Гаррисона находился в округе Пик, на полпути из Шеффилда в Манчестер. Надо было свернуть с манчестерской дороги на узкий однорядный проселок, который постепенно превратился в заросшую травой дорожку; по обеим сторонам от нее густо рос боярышник с тяжелыми гроздьями алых ягод. Потом дорожка превратилась в узкую тропу: Ребекка остановила машину и, не обращая внимания на ворчание Гаррисона, объявила, что дальше не поедет. Наверняка она ошиблась поворотом, сказал он. Ребекка развернула на руле карту — она была уверена, что ехала правильно. Им придется бросить машину здесь и проделать оставшуюся часть пути пешком.

Продолжая ворчать и жаловаться, Гаррисон забросил на плечо рюкзак и взял пакет из «Хэрродса». Ребекка подхватила свой чемоданчик, и они зашагали по тропинке вперед. Вскоре они уже поднимались по склону холма. Настроение у Ребекки постепенно улучшалось. День выдался ясный; с одной стороны от них простиралась долина, где в лавандовой дымке прятались фермы и амбары, с другой — возвышались холмы. Солнечный свет золотился на каждой травинке.

Через полчаса, после нескольких остановок, которые требовались Гаррисону, чтобы отдышаться, они добрались до вершины холма. Она была плоская, словно кто-то срезал ее ножом. Среди кочек, заросших темно-зеленой колючей травой, петляли узкие тропки.

В центре вересковой пустоши Ребекка заметила одинокий домик.

— Это, наверное, тот самый коттедж, — сказала она.

Через заросли вереска они направились к дому. Он оказался небольшим, однако массивная каменная кладка придавала ему величественный вид. Поставив чемоданчик на пороге и дожидаясь Гаррисона, у которого был ключ, Ребекка подняла голову и увидела причудливый фамильный герб, вырезанный в граните над входной дверью.

Гаррисон отпер двери, и они вошли в дом. Когда он, со вздохом облегчения, опустил свой рюкзак на широкий прямоугольный стол, в воздух поднялось облачко пыли.

Они оказались на кухне; из темноты выступали силуэты шкафов, спертый воздух пах плесенью.

— Тут малость мрачновато, — заметил Гаррисон.

Ребекка отодвинула занавески и теперь сражалась с оконным шпингалетом.

— Так лучше, правда?

На каменные плиты пола полились солнечные лучи. Стол окружали разномастные стулья, деревянная качалка стояла возле черной чугунной печки. У дальней стены притаилось пианино. Под окном находилась раковина, а рядом с ней — буфет. Ребекка обратила внимание, что электричества в коттедже нет; на стеклянных колпаках масляных ламп скопилась серая пыль.

Гаррисон открыл крышку пианино и взял несколько аккордов.

— Оно расстроено.

— Может, осмотрим пока дом?

Он пожаловался на свои натертые ноги, но Ребекка проигнорировала его слова и поднялась наверх. В гостиной она раздвинула занавески и распахнула окна. Мебель была старая, вся в пыли, коврик перед камином засыпан угольной крошкой. Еще один пролет каменных ступенек вел на последний этаж. Ребекка высунулась в окно. Пустоши и холмы сверкали в солнечном свете, на небе ни облачка. Она глубоко вдохнула холодный сладкий воздух, и впервые за много месяцев какая-то до предела натянутая струна у нее внутри потихоньку начала ослабевать.

Она крикнула:

— Что у нас на ланч?

Гаррисон взялся закупить для них продукты.

— У тебя есть пластырь Ребекка? У меня все ноги стерты.

Она спустилась обратно на кухню. Он сидел в качалке без ботинок и без носков. Она открыла свой чемоданчик, нашла пластыри, вату и бутылку с антисептиком.

Когда она начала обрабатывать мозоли антисептиком, лицо Гаррисона искривилось.

— Не будь ребенком, — сказала она. — Где продукты?

— В пакете из «Хэрродса». Я хотел нас немного побаловать.

В пакете оказались сухое печенье, консервированные артишоки, оливки, сардины, банка персикового компота, плитка шоколада, две бутылки вина и полбутылки виски. «Где же чай, сахар, молоко, хлеб?» — подумала Ребекка, но вслух произнесла:

— Давай-ка я поищу, где нам поесть на улице. Здесь надо как следует прибрать, к тому же жаль упускать такую дивную погоду.

В саду, огражденном низкой каменной стеной, росли черная смородина и яблони с узловатыми ветвями, искривленными от ветра. В укромном уголке карабкалась по стене вьющаяся роза с последними цветами.

Ребекка не смогла отыскать скатерть, но у нее были с собой чайные полотенца, поэтому она разложила их на граве. Поев, Гаррисон улегся на землю и закрыл глаза. Грег сказал, что они могут пожить в коттедже три недели. Похоже, он нечасто наезжал сюда; что если попросить его сдать им коттедж на год? Они могли бы навести тут порядок, посадить овощи, купить свинью…

Когда Гаррисон заснул, Ребекка пошла в дом, чтобы прибрать и составить список покупок. Как приятно снова иметь собственную кухню! Она так устала жить в отеле! Ей не подходила такая жизнь, не подходил Лондон. На клочке бумаги она записала: «Молоко, чай, уголь». Надо обязательно купить фонарик, чтобы не пришлось со свечкой в руке спускаться ночью по лестнице в уборную во дворе. Она сидела в пятне солнечного света, падавшего из открытого окна, покусывая кончик карандаша.


Они загорали, читали романы, покупали продукты в ближайшем магазине. Хорошая погода продержалась четыре дня. На пятый Ребекка, проснувшись, почувствовала, что у нее болит горло. Она заварила себе чаю и приняла аспирин. После завтрака они прошли по пустоши, спустились к машине и поехали в деревню. Она отдала список продавщице в магазинчике. «Уголь», — жалобно воскликнул Гаррисон: уж не собирается ли она заставить его тащить мешок с углем вверх на чертову гору? «Если хочешь есть, понесешь», — ответила Ребекка. Он попытался было заикнуться о доставке, но она оборвала его: «Гаррисон, прошу, не глупи».

Они пообедали в пабе, а потом заглянули на ферму, где купили молоко, яйца и цыпленка. Солнце закрыли плотные облака, на мощенном каменными плитами дворе стало темней. Первые капли дождя упали на землю, когда они тащили свои покупки от машины к коттеджу. Ребекка несла рюкзак, а Гаррисон волок за собой мешок с углем. Ее горло разболелось сильнее, жалобы Гаррисона мешались с шумом дождя.

Добравшись до дома, Гаррисон поднялся наверх, чтобы отдохнуть, а она решила разжечь огонь в печи. Ребекка заново открывала для себя удовольствие растапливать печь: комкать бумагу, аккуратно раскладывать щепки и уголь, смотреть, как загорается дерево. Она поджарила цыпленка, почистила картофель и морковь, а потом приняла еще аспирин и уселась в качалку. Позднее они поели, прислушиваясь к барабанной дроби дождя по оконному стеклу и наслаждаясь теплом от печки. Потом Гаррисон играл на пианино, а она пела, но недолго, потому что горло болело все сильней.

Ночью Ребекка несколько раз просыпалась. Ей было больно глотать; она понемногу отпивала воду и слушала шум дождя. Утром все вокруг было коричневым и серым; зелень и золото пустоши скрылись в тумане, а небо свинцовой крышей нависло над холмом.

Дождь лил весь день. На дорожке перед домом и тропах на пустоши образовались громадные лужи. Они поиграли в рамми и немецкий вист, доели холодного цыпленка. Ребекка читала Унесенных ветром, сидя в кресле-качалке; лежать она не могла, потому что ее одолевал кашель.

На следующий день у них кончился уголь; на завтрак Гаррисон обсасывал косточки от цыпленка. Ему придется отправиться в магазин, сказала она.

Гаррисон выглянул в окно.

— Льет как из ведра.

— Правда? А я-то не заметила! — Сарказм дорого ей стоил — горло страшно болело.

— Боже мой! Ты только посмотри!

— Я плохо себя чувствую. Мне надо лечь в постель. Постарайся привезти хотя бы уголь, немного хлеба и молоко.

Обернувшись, он уставился на нее.

— Но я не могу ехать один!

— Гаррисон, — сказала Ребекка, — я больна.

— Это всего лишь простуда. Ты должна поехать. Ты будешь вести машину.

— Ты что, совсем не умеешь водить?

— Нет. Как-то раз пробовал, но это оказалось так сложно.

— Я все тебе объясню…

— Не будь смешной!

— Это ты мне говоришь? — Слова вырвались сами, на одном дыхании. — Как можно было дожить до тридцати девяти лет и не выучиться водить машину?! Вот это действительно смешно!

Закашлявшись, она с яростью натянула на себя плащ, застегнула пуговицы и сунула ноги в резиновые сапоги. Схватила свою сумку, швырнула Гаррисону в руки рюкзак, набросила на голову капюшон и выскочила из дома. В молчании они пересекли ровный участок пустоши. Дождь превратил ее в болото; у себя за спиной Ребекка слышала, как Гаррисон бормочет под нос проклятия — он не захватил резиновые сапоги, а его ботинки пропускали воду.

Она сидела в машине, пока он покупал уголь, масло для ламп, сосиски и аспирин. Все ее тело болело — наверное, у нее был грипп. На обратном пути, немного успокоившись под действием мерного шелеста дождя по крыше, они достигли временного перемирия. Вернувшись в коттедж, Ребекка поняла, что забыла про газеты. Во всем доме не нашлось и клочка бумаги, поэтому Гаррисон вырвал первые несколько глав из Унесенных ветром и использовал для растопки. «Мы уже жжем книги, — подумала Ребекка, — что дальше?»

На следующее утро она проснулась от приступа кашля. Подушка промокла насквозь. Ребекка подняла глаза и увидела, как на потолке набухает капля воды, потом срывается вниз и падает на постель.

Она разбудила Гаррисона. Крыша протекает — он должен что-то предпринять.

— Но что?

— Починить крышу. Наверное, какая-то плитка расшаталась.

Он моргнул:

— Господи, Ребекка…

— В уборной во дворе я видела стремянку. Тебе надо будет выглянуть наружу и проверить.

— Наружу?

— Через люк в крыше, — разъяренная, бросила она. — Через чертов люк, Гаррисон!

Она спустилась на кухню за ведром и тряпкой. Ей казалось, что голова ее набита соломой, грудь болела. Когда Ребекка вернулась в спальню, Гаррисон устанавливал стремянку под люком.

— У меня может закружиться голова, — сказал он.

— Не будь таким слабаком.

— Я боюсь высоты.

— Но мы не можем спать, когда нам на голову льется вода. Мы оба умрем от пневмонии.

— Тогда надо вернуться в Лондон.

— В Лондон? — изумленная, она уставилась на него.

— Я скажу Грегу, что погода испортилась.

— Но я не собираюсь возвращаться в Лондон. Мне нравится здесь.

— Здесь нет никаких удобств, — пробормотал Гаррисон.

— А как ты себе это представлял? — язвительно поинтересовалась она. — Думал, тут будет как в отеле? Просто почини крышу, и все.

— Чини сама, — бросил он и пошел вниз.

Ребекка вскарабкалась по лестнице, открыла задвижку люка и подтолкнула его плечом. Люк открылся; она ощутила запах паутины. Скат крыши был не слишком крутым, и она заметила, что край одной из каменных плит сколот. Привстав на цыпочки, она подтолкнула отколовшийся кусок на место. Потом, пригнувшись, нырнула обратно в люк и захлопнула его. Ребекка спустилась по лестнице; напрягая все силы, отодвинула кровать подальше от места протечки. Ее знобило; она забралась под одеяло и долго лежала, откашливаясь и пытаясь согреться.

Когда она спустилась вниз, Гаррисон стоял у печки и пил чай. Он налил и ей кружку.

— Прости, — сказал он. — Видишь ли, я ужасно боюсь высоты.

— Неважно, я уже все починила. — Она села в качалку, грея о кружку руки.

— Нам лучше вернуться в Лондон. Я не думал, что здесь будет так.

— Нет, — упрямо ответила она. — Ты обещал, Гаррисон. Три недели. Дождь не будет идти вечно.

Он поджарил для них хлеб, сварил яйца. Ребекка не могла есть, поэтому он проглотил ее порцию.

Доев завтрак, Гаррисон сказал:

— У нас кончаются продукты.

После возни с крышей и кроватью она чувствовала себя совсем обессиленной.

— На этот раз придется тебе ехать самому, — сказала Ребекка. — Мне слишком плохо, чтобы садиться за руль.

Гаррисон вымыл посуду, потом надел свой плащ и шапку, забросил за плечо рюкзак и вышел из дома. Сидя у печки, она смотрела, как он шел по пустоши, пока его силуэт не растворился в тумане.

Ребекка приняла аспирин и вернулась в постель. Она свернулась клубком на его стороне кровати, оставшейся сухой, и задремала. Потом проснулась, кашляя и ежась от озноба. Посмотрела на часы — было уже три. Она проспала почти пять часов.

Ребекка набросила теплый свитер и спустилась вниз. Гаррисона не было. Она не увидела ни его плаща, ни рюкзака. Наверное, заглянул пообедать в паб. Прошел еще час, потом два, и она поняла, что Гаррисон ушел — бросил ее одну и вернулся в Лондон.

«Какого черта, — подумала она. — Без него гораздо лучше». Она все равно останется тут. Зачем возвращаться в Лондон, если ее там никто не ждет. Похоже, приятель Гаррисона редко здесь появлялся. Надо узнать, не разрешит ли он Ребекке провести зиму в коттедже.

Майло наверняка забрался бы на стремянку и попытался починить крышу. Гаррисон был мягким и бесхребетным. Он понравился ей, потому что казался непохожим на Майло, она думала, что он специально не задает ей вопросов об ее прошлом, но на самом деле ему было все равно. Он избегал любых сложностей, любых стычек. Она думала, что после Майло именно этого и хочет, но все оказалось совсем не так. Спорить с Гаррисоном было все равно что препираться с дверным ковриком.

Ребекка собрала себе ужин из остатков продуктов, но поняла, что не голодна, поэтому накрыла еду тарелкой и поставила на подоконник, в холодок. Она с облегчением думала о том, что ей больше не придется, превозмогая плохое самочувствие, поддерживать разговоры.

В тот вечер она заснула с помощью трех таблеток аспирина и остатков виски, но проснулась рано утром от кашля. Теперь она уже не видела ничего хорошего в своем одиночестве. Конечно, она никчемный и отвратительный человек, Гаррисон правильно сделал, что ушел от нее. У себя в голове она перебирала события последних месяцев. Ее телефонный звонок, когда она узнала, что Майло изменяет ей с Тессой Николсон. Ее тоску, озлобленность, ярость — и последствия этой ярости. «Видите ли, ребенок погиб. Его выбросило из машины. Мне сказали, он умер мгновенно». Ужас, обуявший ее от этих воспоминаний, был таким же острым и всеобъемлющим, как в тот день, когда Фредди Николсон позвонила в Милл-Хаус. Вина лежала на ней тяжким грузом — Ребекке было трудно дышать.

Следующие два дня она провела в постели. Ребекка не видела смысла подниматься. Ей не с кем было говорить, нечего делать. Она чувствовала себя ужасно одинокой; ей хотелось, чтобы рядом кто-нибудь был — кто угодно. Она жалела, что, уходя от Майло, не взяла с собой собаку — Джулия составила бы ей компанию. Она высушила промокшую подушку на печке, улеглась в кровать, подложив под спину две подушки и свернутый свитер, стараясь поменьше кашлять. Заваривая на кухне чай, она заметила вдалеке двоих человек, медленно бредущих через пустошь: судя по рюкзакам за спинами, это были туристы. Между ними и Ребеккой стеной стоял дождь. Она ни с кем не говорила уже несколько дней. Наверное, если бы ей пришлось сейчас заговорить, она издала бы только хриплое карканье.

В ту ночь ей приснилось, что ребенок Тессы, громко плача, лежит на крыше, а она пытается дотянуться до него. Она стояла на цыпочках на верхней ступени стремянки и тянула руки с такой силой, что они болели. Но ребенок был слишком далеко.

Ребекка проснулась в слезах; у нее в ушах еще стоял детский крик. Она понимала, что ей недалеко до нервного срыва, поэтому, несмотря на кашель и слезы, повиновалась инстинкту самосохранения, приказавшему ей выбраться из кровати и одеться. Ноги у нее подкашивались; спускаясь по лестнице, она упиралась одной рукой о стену, чтобы не упасть. На кухне она увидела, что в ведре кончилась вода, поэтому вышла на улицу и набрала воды из колодца. Дождь перестал; яркое солнце заставило ее зажмурить глаза. Вернувшись в дом, Ребекка бросила последние несколько кусков угля поверх розовеющей золы в печи, налила воду в чайник и заварила себе чай. «Надо поехать в деревню, — думала она, — и купить микстуру от кашля».

На улице было теплей, чем дома, поэтому она вытащила из кухни стул и уселась на крыльце. Заболоченные земли переливались под солнцем, словно шелк. Солнце отражалось в лужах, ручьях, на мокрых камнях. Пустошь казалась новенькой, чисто промытой. Ребекка подумала о несчастном крошечном ребенке, который никогда не увидит этой красоты, и снова заплакала. «Утрата, — думала она, — какая бессмысленная, глупая, невосполнимая утрата».

Подняв глаза, вытирая слезы, она заметила какого-то человека: он шел через пустошь к ее дому по узкой тропинке между зарослями вереска. На мгновение ей показалось, что это Гаррисон вернулся проверить, как она, но тут же Ребекка увидела, что этот человек ниже ростом и старше, чем Гаррисон.

У каменной изгороди он остановился и снял с головы свою кепку.

— Доброе утро. Отличный сегодня денек, правда? — У него были седые волосы и загорелое морщинистое лицо. На спине мужчина нес заплечный мешок.

— Великолепный, — откликнулась Ребекка.

— Вы не нальете мне немного воды?

— Конечно. — Ребекка прошла в кухню и налила воду в кружку. Она протянула кружку незнакомцу, и тот выпил ее до дна.

— Давно вы так идете?

— Много дней, — с улыбкой ответил он.

— Несмотря на дождь?

Мужчина кивнул.

— Дождь мне не мешает. — Вокруг голубых глаз у него разбегались веселые морщинки. — Промокаешь, а потом высыхаешь, только и всего.

Его улыбка оказалась заразительной; Ребекка заметила, что улыбается тоже.

— Наверное, так и есть.

— Когда я увидел вас, — сказал мужчина, — мне показалось, что вы плачете.

Смутившись, Ребекка отвела глаза.

— Ничего страшного. — Она помолчала мгновение, а потом, неожиданно для самой себя, произнесла: — Нет, неправда. Но ничего уже не изменишь.

Она увидела, что его кружка пуста.

— Принести вам еще воды? — предложила она. — А может быть, вы хотели бы чашку чаю? Я как раз заварила свежий.

— Если вас это не затруднит, чай был бы очень кстати.

Она открыла калитку, впуская его в сад, потом приготовила чай и налила две чашки. Протягивая ему чашку с блюдцем, Ребекка заметила, что манжеты его пиджака обтрепались, а локти залоснились от долгой носки. У него был местный акцент. «Наверное, раньше он работал на одной из фабрик Манчестера или Шеффилда, — подумала она, — но потом фабрика разорилась, и теперь он проводит время странствуя».

Она вынесла ему стул, и мужчина присел.

— Какое блаженство, — выдохнул он. Гость бросил свой посох и мешок на траву и ослабил шнурки на ботинках.

Ребекка маленькими глотками пила свой чай.

— Куда вы направляетесь?

— В Бейкуэлл — наверное. А может, доберусь до самого Давдейла.

— У вас нет четкого плана?

— Я иду, куда ведут меня ноги. Планы не всегда воплощаются в жизнь, вам так не кажется?

— Планы, которые я строю, кончаются ничем, — горько заметила она.

— Почему же, дорогая?

— Понятия не имею. Думаю, мне просто не везет.

— Мама мне всегда говорила, что наше везение зависит только от нас.

— Значит, я сама виновата. — И опять, неожиданно для себя, Ребекка вдруг сказала: — Как вы думаете, если из-за вашего поступка происходит нечто ужасное, это ваша вина? Даже если вы этого совсем не хотели?

Мужчина задумался.

— Трудно сказать.

— Но я чувствую, что это моя вина.

— А чего вы хотели добиться?

— Только не этого. — В порыве честности Ребекка добавила: — Но я хотела причинить боль. — У нее из глаз снова полились слезы, затуманивая лицо незнакомца и окружающий пейзаж. — Я жалею, что нельзя изменить прошлое. Мне хотелось бы стереть его, чтобы все вышло по-другому. Хотелось бы снова понимать, что мне делать и куда идти.

Смутившись, Ребекка негромко усмехнулась.

— Простите, даже не знаю, зачем я все это вам говорю. Еще раз прошу прощения.

— Думаю, вам необходимо с кем-то поговорить. — Его улыбка была очень мягкой, добродушной.

— Может быть. — Пытаясь оправдаться перед ним, Ребекка добавила: — Видите ли, я только что была очень больна.

— Да, вы выглядите не совсем здоровой. Да и место тут уж больно отдаленное.

— Коттедж не мой. Мне просто разрешили в нем пожить.

— Я люблю одиночество, люблю бродить по холмам, но всегда приятно вернуться домой, к семье и друзьям. Проводя слишком много времени наедине с собой, порой начинаешь воображать всякие вещи…

Кто это сказал — он или она? Ребекка не была уверена. Ей казалось, что его голос эхом звучит у нее в голове. Сияние солнца на пустоши было призрачным, нереальным.

Они посидели еще немного, допивая чай. Отставив чашку, он сказал:

— Вы прекрасно завариваете чай. Благодарю вас. Думаю, мне пора. Надо пользоваться хорошей погодой, вы согласны?

— Может быть, я соберу вам с собой немного еды? Сегодня я возвращаюсь домой, так что она мне не пригодится.

— Было бы здорово, — ответил он.

Пока Ребекка собирала их чашки и блюдца, он снова заговорил с ней.

— Вы сказали, что не знаете, что вам делать. Думаю, первым делом обратитесь к доктору. Кашель у вас нехороший. — Мужчина встал со стула. — А потом сделайте следующий шаг.

Следующий шаг? Что, ради всего святого, он имеет в виду? Хотя, надо признать, насчет доктора незнакомец, пожалуй, прав.

— Да. Спасибо, — вежливо ответила она. — Пойду соберу, что у меня осталось: печенье и все такое.

На кухне Ребекка завернула остатки крекеров, сыра и других продуктов в вощеную бумагу. В голове у нее крутились его слова. «Всегда приятно вернуться домой, к семье и друзьям». Но у нее было не так уж много настоящих друзей, с матерью они не ладили, а у Мюриель для нее не оказалось места. Муж разбил ей сердце. Она чуть было снова не расплакалась, но сумела сдержаться.

Ребекка вышла на крыльцо. Солнечный свет ослепил ее; она закрыла глаза. А когда открыла, мужчина уже ушел. Стул стоял пустой, на траве не было ни его посоха, ни заплечного мешка. Озадаченная, она пошла к калитке, высматривая его. Незнакомец словно испарился. Она двинулась вдоль изгороди, окружавшей дом, надеясь, что он ушел не слишком далеко. Пустошь расстилалась перед ней, плоская и безлюдная. Она могла видеть на несколько миль вокруг — мужчины нигде не было.

Возможно, она провозилась на кухне дольше, чем ей казалось, ему надоело ждать, и он ушел. Ребекка вернулась к крыльцу. И там, глядя на дорожку, ведущую к воротам, поняла, что на земле не осталось его следов. Были только ее собственные — и ни одного чужого.

В кухне она присела к столу, пытаясь осмыслить то, что с ней произошло. Путешественник остановился возле ее дома, они немного поговорили, а потом он растворился в воздухе, не оставив и следа. Что если она его выдумала? Неужели она так сильно больна? Неужели у нее галлюцинации?

И все равно, его слова отпечатались у нее в памяти, поэтому, за неимением лучшего, она решила последовать совету незнакомца. Она начала собираться, складывать вещи и убирать их в чемодан. Первым делом к врачу, а потом — что он сказал дальше? «Сделать следующий шаг». Бессмыслица, конечно; он точно ей привиделся.

Она вспомнила вечер в доме Симоны Кэмбелл. Миссис Кэмбелл приглашала ее заглядывать к ней. «Я люблю беседовать с умными женщинами». Ребекка спрятала обрывок бумаги с телефоном Симоны в кошелек: интересно, он еще там? Да, вот он; бумажка забилась в дальний уголок.

Она долго бежала, но достигла своего предела. Ей пора остановиться. Конечно, она еще слишком слаба для того, чтобы пешком добраться до машины, а потом доехать до Лондона, но надо попытаться. У нее бывали и худшие времена, напоминала себе Ребекка: детство без любви, брак с человеком, который никогда не любил ее так, как она его. В деревне она остановится у телефонной будки, позвонит Симоне и спросит, не приютит ли та ее на пару деньков. Если ответ будет отрицательным, она придумает что-нибудь еще, но, вспоминая Симону и то, как легко им было общаться, когда они вдвоем бродили по саду, Ребекка думала, что найдет у нее пристанище — хотя бы временное.

Покидая коттедж и отправляясь в свое долгое путешествие, она снова подумала: «Следующий шаг? Что это могло означать?» Как странно, что он сказал именно так.

А потом ей пришло в голову, что она как раз и делает следующий шаг: под ярким солнцем, переставляя ноги, сначала одну, потом вторую, среди сладкого аромата вереска, останавливаясь передохнуть — и пускай назначение ей пока неизвестно, она движется к нему, шаг за шагом.


Глава пятая | Возвращение во Флоренцию | Глава седьмая