home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава третья

Вечером последнего дня летнего семестра Фредди села в Оксфорде на лондонский поезд. Она заверила мисс Фейнлайт, что сестра встретит ее на вокзале Паддингтон, но когда Тессы на платформе не оказалось, Фредди ничуть не удивилась и одна поехала к ней домой в душном вагоне метро.

По линии Хаммерсмит-Сити она доехала до Мургейта, потом пересела на северную железную дорогу. Всю дорогу до Хайбери, где жила Тесса, Фредди сидела со своим чемоданчиком на коленях, наслаждаясь перестуком колес под полом вагона, обычной одеждой вместо школьной формы и предвкушением шести недель каникул.

Фредди любила Лондон. Ее покоряла его солидность, деловитость; казалось, за суровыми серыми фасадами кипит интересная, захватывающая жизнь. Ей нравился контраст между ее лондонской и школьной жизнью. В школе каждый день был расписан, каждому занятию отводилось определенное время. В Лондоне жизнь текла непредсказуемо, часто поворачивая в совершенно неожиданном направлении. В школе Фредди была совсем не такой, как в Лондоне; она следила за тем, чтобы две ее жизни никогда не пересекались.

Сойдя с поезда, Фредди пешком прошла по Хайбери-плейс и добралась, наконец, до красного кирпичного многоэтажного дома, в котором находилась квартира Тессы. Портье открыл перед ней дверь, поздоровался и предложил помочь донести чемодан. Фредди с улыбкой отказалась — нет, спасибо, он совсем не тяжелый, — и портье вызвал для нее лифт.

На втором этаже Фредди отперла дверь и вошла в квартиру. Она сразу же поняла, что Тессы нет дома — ее присутствие всегда ощущалось, как будто от него вибрировал воздух. Она поставила чемодан на пол в холле и огляделась. Квартира сверкала чистотой, значит, утром здесь побывала уборщица. Ее комната была такой же, какой Фредди ее оставила, уезжая в школу в начале семестра. Нанимая эту квартиру, Тесса пообещала, что никого не будет впускать в комнату сестры.

Порывшись на кухне, Фредди обнаружила хлеб и банку клубничного джема и приготовила себе сандвич. Тесса почти ничего не ела, перекусывая в течение дня крекерами, парой виноградин или кусочком сыра, однако в кладовой у нее всегда имелся запас пищи для друзей — слава богу! Талия Тессы равнялась восемнадцати дюймам. У Фредди талия была всего на дюйм больше. «Неплохо, — думала она, — с учетом того, что я ем все, что попадается под руку». За последние несколько месяцев Фредди здорово выросла и порой гадала, в каких именно частях тела отложился у нее пудинг из нутряного сала, которым их кормили в школе.

Стараясь не капать вареньем на белый ковролин, Фредди обошла квартиру, внимательно осматривая ее. На стенах гостиной появилось несколько новых фотографий — на них была Тесса в элегантных вечерних нарядах и немыслимых шляпах. На одном из снимков она стояла посреди пруда, на другом была снята в черно-белом наряде, рядом с живой зеброй. В правом нижнем углу фотографии с зеброй Фредди заметила подпись: «Прекрасной Тессе, на память от Макса Фишера». На каминной полке были расставлены разноцветные открытки, которые Фредди по очереди перевернула и прочла послания. «Париж без тебя совсем не тот», «Жуткое место, постоянно льет дождь, отель переполнен», и еще, загадочное: «Я наконец-то нашел шахматную доску».

Спальня Тессы была просторной, с эркером, выходящим на улицу, вдоль которой были посажены платаны. Фредди бросилась на громадную двуспальную кровать с изголовьем в форме морской раковины и с наслаждением вздохнула. Большую часть своей жизни она проводила, вожделея о вещах, пока ей недоступных: вкусной еде, красивых нарядах, шампанском, сигаретах, прогулках в спортивной машине. Были у нее и другие желания, которые она не могла выразить словами, однако порой строка в песне или отрывок из романа напоминали ей о них.

Фредди заметила на туалетном столике небольшой сверток и соскользнула с кровати. Рядом со свертком, прижатая золотой пудреницей, лежала пятифунтовая купюра и сложенная пополам записка с ее именем сверху. Развернув листок, Фредди прочла: «Дорогая, ты не могла бы отвезти это вместо меня?» «„Это“ очевидно обозначало сверток», — догадалась Фредди. «Оставляю тебе деньги на такси. Обязательно отдай его Джулиану лично». Последние два слова были несколько раз подчеркнуты. «Потом приезжай выпить с нами чаю в „Ритце“. Жду не дождусь, — снова подчеркнуто, — когда мы с тобой увидимся».

На свертке был написан адрес Джулиана Лоренса. Когда Фредди его потрясла, внутри что-то негромко звякнуло.

Открыв платяной шкаф Тессы, Фредди оглядела длинную череду вешалок. Тесса не станет возражать — она всегда разрешала сестре брать свою одежду. Фредди остановилась на приталенном платье с жакетиком из черного сатина, отделанном белой шелковой лентой. Она сбросила свой сарафанчик в желтую и белую полоску, оставшись в темно-синих трусиках, белом лифчике и нижней рубашке, потом надела черное платье, шелковые чулки и итальянские туфли на высоких каблуках. Присев к туалетному столик); Фредди посмотрелась в зеркало. Стрижка «боб», прямые темные волосы зачесаны на одну сторону. Темно-карие глаза, чистая светлая кожа. Она припудрилась, накрасила губы. Еще раз внимательно изучила свое отражение. У нее была манера, задумавшись, хмурить лоб и выпячивать нижнюю челюсть; именно это она делала сейчас. Фредди перестала хмуриться, слегка надула губки, взмахнула ресницами. Так гораздо лучше. От школьницы не осталось и следа; она выглядела более взрослой, утонченной. Была ли она хорошенькой? «Пожалуй, да», — подумала Фредди.

Она сунула сверток и пятифунтовую купюру в лаковую сумочку, взяла зонт, поскольку на улице шел дождь, и вышла из квартиры. Внизу портье остановил для нее такси и назвал водителю адрес в Кенсингтоне, написанный на свертке.

Фредди попросила водителя подождать, пока она передаст посылку. Куст пышно цветущей будлеи с лиловыми кистями, мокрыми от дождя, занимал весь крошечный дворик перед входом. На двери было четыре звонка; Фредди нажала на тот, рядом с которым была табличка «Лоренс».

Дверь распахнулась. Джулиан Лоренс был молодой, черноволосый, красивый, со слегка заспанным лицом. На нем были серые брюки, белая рубашка без галстука; темные волосы стояли дыбом.

— Я Фредерика Николсон, — представилась Фредди. — Мы встречались как-то раз, в чайном зале «Фортнума и Мейсона».

Она протянула ему сверток.

— Тесса просила передать вам это.

Помрачнев, Джулиан сорвал коричневую бумагу и вытащил из свертка жемчужное ожерелье.

— Черт, — яростно прошипел он. — Я его не возьму. Вот, Держите и отвезите обратно.

Он бросил ожерелье Фредди, но она сделала шаг назад.

— Вы должны забрать его, мистер Лоренс. Так хочет Тесса.

Широко размахнувшись, он швырнул ожерелье и скомканную бумагу прямо в куст будлеи. Потом сел на ступеньки, сжал голову руками и застонал.

— Как она может так со мной поступать? Вы знаете, где она сейчас? Я уже несколько дней пытаюсь с ней повидаться.

— Я еду в «Ритц», мы должны с ней там встретиться.

— Это ваше такси?

Фредди кивнула. Джулиан Лоренс вскочил со ступеньки.

— Отлично, — бросил он. — Я еду с вами. Не двигайтесь с места, я вернусь через секунду.

Он бросился назад в дом и вернулся пару минут спустя в пиджаке и с галстуком в руках.

— Но жемчуг… — пробормотала Фредди, когда он спускался по лестнице.

— К черту жемчуг. — Он распахнул дверцу такси, и они поехали, оставив ожерелье висеть, переливаясь дождевыми каплями, на ветке будлеи.

По дороге до Мейфэра Джулиан непрерывно говорил о Тессе. Как и где они познакомились, как он за ней ухаживал, о ее жестокости и ее красоте. Фредди собралась было ему объяснить, что Тесса вовсе не жестокая, что она демонстрирует миру только одну свою сторону, никому не открываясь до конца, однако это было личное дело Тессы, к тому же, слушая Джулиана, она поняла, что ее слова на него не подействуют. Поэтому она стала расспрашивать его о семье, потом о работе и узнала, что он родился в Кенте и работал личным секретарем крупного промышленника, а в свободное время учился управлять самолетом.

— Это удивительное ощущение, — сказал он, и лицо его осветилось. В свою очередь он спросил, чем занимается она, и был очень удивлен, узнав, что Фредди еще школьница.

— Бог мой, неужели? Я-то думал, что вам как минимум двадцать.

Фредди была польщена.

В «Ритце» Фредди и Джулиана проводили к столику Тессы. «Мисс Николсон запаздывает, — сообщил им официант, — но некоторые из ее друзей уже собрались». За столиком сидело двое мужчин и девушка. Мужчин Фредди знала: один из них был Реймонд Ливингтон, а второй — испанский поэт по имени Антонио, бежавший из родной страны после начала гражданской войны. Она вежливо поздоровалась.

— Здравствуй, девочка, дорогая! Наконец-то вырвалась из темницы, да? — Реймонд поднялся из-за стола и заключил ее в объятия. — Ты чудесно выглядишь, Фредди.

Реймонд был высокий, широкоплечий, мускулистый, с румяным лицом и первой сединой на висках. Целуя Фредди, он усами пощекотал ей щеку. Реймонд торговал недвижимостью — это он нашел для Тессы ее квартиру в Хайбери. Он был неизменно жизнерадостным, за исключением, разве что, моментов, когда рассказывал о своих женах. Их было две, обе бывшие; первую звали Гарриет, а вторую Диана.

Реймонд познакомил Фредди и Джулиана с девушкой; ее звали Би. Би, миниатюрная, темноволосая, была танцовщицей. Фредди подумала, что ее лицо могло бы показаться некрасивым, но не казалось таким благодаря ее живости и уму.

— Где же Тесса? — спросил Джулиан.

— Очевидно, опаздывает. — Реймонд пододвинул Фредди едва начатое блюдо с сандвичами. — Угощайся. Шампанского?

— С удовольствием. — Двадцатого июля, всего через несколько дней, ей исполнится семнадцать, так что Тесса вряд ли стала бы возражать.

Фредди ела сандвичи, пила шампанское и болтала с Реймондом о его работе; Антонио флиртовал с Би, а Джулиан Лоренс мрачным голодным взглядом уставился на двери отеля. Реймонд заказал еще сандвичей и пирожных и вторую бутылку шампанского, чтобы отпраздновать с Фредди конец учебного года. Шампанское было вкуснейшее; Фредди уже представляла себе, что будет такой же богатой, как Тесса, и станет каждый день пить шампанское вместо вечернего чая.

— Ну и как жизнь у вас в школе? — поинтересовался Реймонд.

— Как всегда. Именно это мне и нравится — там ничего не меняется. — Фредди посмотрела на часы. — Сейчас у нас как раз закончились бы вечерние уроки, и мы бы пошли есть хлеб с маргарином в буфетной общежития.

Реймонд ухмыльнулся.

— Хлеб с маргарином! В мое время в школе хлеб поливали растопленным жиром. Попробуй пирожное, Фредди. — Выражение его лица внезапно изменилось. — Господи боже, Диана!

Вторая жена Реймонда, в изумрудно-зеленом жакете и юбке, шла по чайному залу к ним навстречу. В ее взгляде Фредди заметила угрозу. Диана присела рядом с Реймондом, и они стали раздраженно переговариваться о чем-то шепотом, поэтому Фредди предпочла послушать пианиста, который как раз заиграл «Слушай музыку и танцуй», и наблюдать за женщиной за соседним столиком — у нее на коленях сидел крошечный мопс, и она кормила его кусочками сандвичей.

Через пару минут Диана удалилась, и Реймонд вытер пот со лба. Потом он улыбнулся и сказал: «А вот и наша девочка, наконец-то», — и, подняв голову, Фредди увидела, что к ним идет Тесса.

На ней было белое платье и болеро. Светлые волосы, разделенные пробором, были собраны над ушами в конусы, напомнившие Фредди рожки для мороженого. Голову украшала крошечная белая шляпка, сдвинутая на сторону, с большой орхидеей.

— Дорогие мои! — воскликнула она, ослепительно улыбаясь. — Простите, что опоздала.

В ее голосе не было ни грамма раскаяния; Тесса всегда опаздывала и ничуть не считала себя виноватой.

Джулиан поднялся из-за столика со словами: «Тесса, нам надо поговорить», — и Тесса посмотрела на Фредди, едва заметно вздернув брови, — это было одновременно и приветствие, и знак взаимопонимания. Джулиан стал размахивать руками и выкрикивать что-то вроде «Я не могу этого больше выносить» и «Ты не понимаешь, что делаешь со мной, Тесса», однако постепенно Тессе удалось его успокоить; она держала его за руки и примирительно улыбалась. Фредди наблюдала за ними, в очередной раз поражаясь тому, как Тесса управляется со своими запутанными сердечными делами.

Снова чай и сандвичи; Тесса пожевала ломтик огурца. Полтора часа спустя сестры вернулись назад в квартиру, чтобы переодеться в вечерние наряды. В такси Фредди рассказывала Тессе про теннисный турнир и годовые экзамены, а Тесса поведала про свою недавнюю поездку в Нью-Йорк. Добравшись до дома, они, продолжая болтать, по очереди приняли ванну. Когда Фредди чистила зубы, Тесса стала очень смешно пародировать демонстрацию одежды одной привередливой клиентке в «Селфридже», по очереди изображая то себя, то ее. Фредди так хохотала, что ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы не забрызгать ванную зубной пастой.

Однако временами по лицу Тессы пробегала тень озабоченности, усталости, какой-то отстраненности. Фредди показалось, что за полтора месяца, прошедших с их последней встречи, что-то изменилось — она не стала спрашивать, потому что знала: если Тесса и расскажет, что ее беспокоит, то только тогда, когда сама захочет. Или не расскажет вовсе. Выспрашивать, вытягивать что-то из нее клещами не имело смысла.

Ни один из вечерних нарядов Фредди на нее больше не налезал, поэтому Тесса одолжила сестре восхитительное платье — пена тюля цвета крепкого кофе поверх сливочного шелкового чехла. Платье Тессы было бронзовым. Они заново припудрились, подкрасили губы и надели вечерние шляпки, а потом вышли из квартиры.

В тот вечер в «Мирабель» они ужинали вдесятером: к компании из «Ритца» присоединился Падди Коллисон и его друг по имени Десмонд Фицджеральд. Десмонд привел с собой двух своих младших сестер: обе были светловолосые, как и он сам. В середине ужина пришел фотограф Макс Фишер — сухой, поджарый, с темными волосами и худым выразительным лицом.

Джулиан Лоренс разъяренно воскликнул: «Макс!» — и так резко вскочил из-за стола, что уронил свой стул.

Официант бросился к их столу, чтобы его поднять. Джулиан трагическим жестом бросил на пол салфетку, подошел к Максу и прошипел:

— Какого черта ты тут делаешь?

— Пришел поужинать с друзьями, только и всего. Ты имеешь что-то против?

Джулиан уже заносил кулак, но Тесса мягко окликнула его: «Джулс!» — он уронил руку, прошептал: «Идите вы все к черту!» — и выбежал из ресторана.

— Бог мой, юный влюбленный, до чего душещипательная картина, — пробормотал Реймонд.

Макс обошел вокруг стола, здороваясь со всеми, целуя женщинам руки — Тессе достался самый долгий поцелуй — и обмениваясь рукопожатиями с мужчинами. Добравшись до Фредди, он сказал: «Моя дражайшая мисс Николсон, я очарован» — и склонился к ее руке. Когда Макс поднял голову, Фредди увидела искорки смеха в его прищуренных черных глазах.

— Сестры Николсон, обедающие в «Мирабель», — сказал он. — Звучит как название картины Сарджента, не правда ли?

Фредди вспомнила фотографии в квартире Тессы.

— Почему вы решили снять Тессу с зеброй, Макс?

— Потому что я сюрреалист, а сюрреалисты любят подобные вещи. — Он присел рядом с ней, на стул Джулиана Лоренса.

Следующие полчаса Макс рассказывал Фредди о сложностях, которые возникали у него на съемках с участием зебры и питона. Потом они обсудили пьесы, которые шли в Вест-Энде.

— Сплошная пошлость и банальщина, не стоящие того, чтобы тратить на них два часа собственной жизни, — пренебрежительно отозвался о них Макс. — Я пришлю вам билеты на спектакль, который один мой приятель поставил в пабе в Уайтчепеле. Обязательно сходите.

После того, как они допили свой кофе, Тесса сказала:

— Не знаю как вы, а я хочу танцевать.

Они взяли свои плащи и зонтики и вышли на улицу. Швейцар остановил для них такси. Сидя на заднем сиденье вместе с Би и Максом, Фредди смотрела в окно. Стемнело; в каплях дождя на стекле огни Пикадилли дробились и сверкали, словно бриллианты. Полдюжины девушек в плащах и туфлях на высоких каблуках бежали к автобусу, готовому вот-вот раствориться в ночи.

Ночной клуб находился на Шафтсбери-авеню. Плащи с каплями дождя были развешены в гардеробе, макияж на лицах девушек подвергся тщательной проверке. Музыка — хрипловатый зов трубы и серебристое арпеджо фортепьяно — приглашала их внутрь. Стены клуба были черными, глянцевыми, с потолка свешивалась гигантская люстра с позолоченными рожками. На столиках горели свечи, пюпитры музыкантов подсвечивались лампочками.

Когда Тесса вошла в зал, все повернули головы и посмотрели на нее; то была ее свита, подумала Фредди, а Тесса — их королева.

В полутьме плыл жалобный голос саксофона, мелькало платье из шелка цвета бронзы, и серебристо звенел смех Тессы, отплясывавшей квикстеп.

— Мне ужасно хочется стать старше, — ближе к утру сказала Максу Фредди. — Хочется быть частью этого всего, а не наблюдать со стороны. — Она не знала, что имеет в виду под «этим всем» — окружение Тессы, Лондон, возможно, взрослую жизнь. Кажется, она была чуть-чуть пьяна.

Позднее она танцевала с Антонио: ее движения были плавными, как течение воды, а шаги попадали точно в такт. Всем телом она впитывала музыку — чувственную, вдохновенную. Когда танец закончился, Антонио одарил ее хулиганской улыбкой, а потом наклонился и поцеловал. Усами он царапнул ее верхнюю губу; Фредди подумала о том, сколько всего с ней случилось — шампанское, первый поцелуй — за один только вечер.

Пришло время разъезжаться по домам. Дождь перестал. Первые лучи рассвета блестели на мокрых мостовых; по тротуару катил свою тележку молочник. Пока они ехали в такси по тихим улицам, в голове у Фредди мелькали картинки прошлой ночи: певец в ночном клубе, обхвативший стойку микрофона, нищий у входа в магазин, жемчужное ожерелье на ветке будлеи. Интересно, подумала она, там ли оно до сих пор.

Такси остановилось у подъезда дома Тессы. В лифте они, позевывая, обменялись усталыми улыбками и с удовольствием сбросили туфли, постанывая «Мои ноги!».

Тесса отперла дверь квартиры.

— Ты хорошо провела время, дорогая?

— Восхитительно! — Фредди снова зевнула.

— Хочешь чего-нибудь? Какао… горячего молока?

— Нет, спасибо.

— Тогда отправляйся в кровать.

— А ты?

Тесса вытащила из пачки сигарету, закурила и, закрыв глаза, вдохнула дым.

— Мне не хочется спать.

— Тесса, что случилось?

— Ничего, ровным счетом ничего. — Тесса стояла к ней спиной, глядя в окно, и курила.

Фредди присела на диван, поджав ноги.

— Я не ребенок, — сказала она.

— Я ничего такого не имела в виду… — Тесса легонько махнула рукой, словно извиняясь перед сестрой.

— Ты себя плохо чувствуешь? Что с тобой? У тебя болит голова? Или сейчас эти дни?

— Хотела бы я, чтобы так и было! — Тесса коротко усмехнулась.

Фредди уставилась на нее.

— Ох! — Ее сонливость как рукой сняло. — Боже, Тесса!

Тесса стиснула зубы.

— Я надеялась, что это ложная тревога. У меня такое уже было, раз или два, но все оказывалось в порядке.

— Но не на этот раз?

Тесса покачала головой.

— Нет. На этот раз нет. — Она посмотрела на кончик своей сигареты. — Плохая привычка. Никак не соберусь бросить. — Тесса затушила сигарету в пепельнице. — Я думала что-нибудь предпринять — ну, по поводу ребенка. Подруга посоветовала мне врача; я знала, что мой доктор за это не возьмется, он слишком законопослушный, но потом…

Фредди чуть было не сказала: «Что-нибудь предпринять? Что ты имеешь в виду под „чем-нибудь“?» Потом она поняла. Ей подумалось, что за одну ночь она узнала, пожалуй, слишком много: вкус шампанского, прикосновение мужских губ к ее губам и то, что ее сестра пыталась избавиться от своего неродившегося ребенка.

— Бедная моя Гесса, — сказала Фредди.

— О, прошу, не надо меня жалеть. Я сама виновата. Вечно напоминаю себе об осторожности, но в этот раз, судя по всему, все равно забыла.

— Что ты собираешься делать?

Она горько усмехнулась.

— Рожать ребенка, что же еще. Через пять месяцев. — Тесса прикусила нижнюю губу и нахмурилась.

— Я не могу себе этого представить. Я словно сплю и вижу сон.

Фредди спросила:

— Ребенок от Падди?

Она надеялась, что это не так.

Тесса не ответила. Она стояла сгорбившись, к Фредди спиной.

— Тесса!

Тесса обернулась.

— Я никому не скажу, кто отец. Даже тебе, Фредди.

— Но ему ты сообщила?

— Отцу ребенка? Нет.

— Тесса, но ты должна!

— Я не собираюсь этого делать. К тому же, я не знаю, как ему сказать.

Растерянность Тессы обескуражила Фредди. Она спросила:

— Ты выйдешь за него замуж?

— Нет. Никогда. Об этом не может быть и речи.

Тесса закрыла глаза и отвернулась.

— Я справлюсь сама. Мне никто не нужен.

— Тебе не надо справляться самой. У тебя есть я. Я тебе помогу. Я уйду из школы и помогу тебе с ребенком.

— Нет, — резко ответила Тесса. — Я не хочу. Но все равно, спасибо, что предложила, дорогая, — так мило с твоей стороны.

Казалось, она наконец взяла себя в руки.

— Все будет в порядке, я точно знаю. Возможно, мне даже понравится.

Отсутствие практичности у Тессы уже давно тревожило Фредди. Она сказала:

— Тесса, даже если ты не собираешься никому ничего говорить, ты должна уведомить отца ребенка.

— Правда? О, я не знаю. — Тесса вздохнула. — Уверена, он придет в ярость.


Она сомкнула руки и переплела пальцы.

— Он не хочет ребенка, никогда не хотел. Он не собирался заводить детей.

— Ты тоже не собиралась.

— Для женщины это другое дело, знаешь ли. Где-то в глубине души мы знаем, что рискуем забеременеть. Если этот риск нам не по плечу, мы остаемся хорошими девочками и храним себя до замужества. Но я никогда не была хорошей девочкой, тебе это известно.

Фредди почувствовала, что ее мутит. «Наверное, сандвичи в „Мирабель“, — подумала она, — или шампанское». А может, просто вечер был так перенасыщен событиями, что теперь ей трудно их переварить.

Она спросила:

— Ты его любишь?

— Очень, — голос у Тессы был усталый. — И еще я боюсь…

— Чего?

— Того, что это положит всему конец.

— А как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше. Поначалу меня ужасно тошнило по утрам. — Тесса вытащила шпильки из своих волос, и рожки у нее над ушами, раскрутившись, пепельной волной упали ей на плечи.

Фредди знала о беременности совсем немного: в школе они проходили эту тему на кроликах, и то очень поверхностно.

— Когда это станет заметно?

Тесса посмотрела на свой живот.

— Ты ужасно предусмотрительна, но, думаю, об этих вещах я должна заботиться сама. Подруга рассказывала, что ей удавалось скрывать беременность до шести месяцев. К тому же, в моем распоряжении всегда есть утягивающее белье.

Они немного помолчали. Взгляд Фредди скользил по комнате, останавливаясь то на черно-белых плитках камина, то на фотографиях, развешанных по стенам, пока она не обратила внимания на элегантный квадратный циферблат больших часов — оказывается, было уже почти семь утра.

Тесса сказала:

— Тебе пора ложиться, дорогая. Очень поздно.

В своей комнате Фредди сбросила кофейного цвета платье и повесила его на вешалку. Улегшись в постель, она попробовала читать, но никак не могла сосредоточиться. Она погасила лампу и откинулась на подушки. «„Все будет в порядке, я точно знаю“. Верится с трудом», — думала Фредди, погружаясь в сон.


Лето шло своим чередом. В начале августа Райкрофты поехали во Францию. Они всегда останавливались в одном и том же небольшом домике в Лоте, принадлежавшем коллеге Майло по Оксфорду. Однако Майло был не в настроении: он работал над новым романом и не хотел уезжать из Англии, чтобы не растерять вдохновения. Ребекку раздражала мысль о том, что он согласился ехать, только чтобы угодить ей. Она предложила ему работать по утрам: она будет куда-нибудь уходить, чтобы не мешать ему, а когда они вернутся, его секретарша, мисс Тиндалл, отпечатает все сразу. На следующий день Ребекка села в ржавый «ситроен», которым знакомый Майло разрешил им пользоваться, и провела приятнейшие пару часов на деревенском рынке, закупая сыры и колбасы. День был жаркий; на обратном пути она остановила машину в тени деревьев, переоделась в купальный костюм и поплавала в ленивых зеленых водах Дордони. Возвратившись домой, она обнаружила Майло сидящим в саду с бокалом вина. Он объяснил, что в такую жару работать никак невозможно.

В конце концов они уехали из Франции на неделю раньше. Ребекка была не против: в начале сентября они собирались устроить вечеринку в честь выхода последнего романа Майло, Разбитая радуга, к тому же она беспокоилась за свой сад. Однако, стоя на пароме, переплывавшем через Ла-Манш, бок о бок с мужем и глядя на то, как выбеленные скалы поднимаются из бирюзового моря, словно льняные кружева, она ощутила, что страхи, терзавшие ее уже несколько месяцев, складываются в цельную картину. Подозрение: тихое слово, которое произносят полушепотом, не выражало и сотой доли страданий, которые она испытывала. В глазах Майло она увидела нетерпение и восторг, и скрытое самодовольство, как у павлина, который готов в любой момент распустить свой хвост, — выражение, которое исчезло, стоило ему заметить, что Ребекка смотрит на него. В этот момент все встало на свои места: его перепады настроения, моменты эйфории, невнимательность, его нежелание уезжать и стремление поскорей вернуться домой. Он с кем-то встречался — теперь она была в этом уверена.

Или нет? Порой ее уверенность исчезала, как песок сквозь пальцы. Ее терзали сомнения, налетая, словно хищные птицы, облегчение сменялось подозрительностью, делая ее нервной и раздражительной. Доказательства, при ближайшем рассмотрении, казались несущественными, не выдерживали ни малейшей критики, рассыпаясь в прах.

Во вторую неделю сентября они устроили у себя в саду праздник в честь выхода Разбитой радуги. Дождя не было; в столовой играл струнный квартет, и музыка лилась в сад через раскрытые стеклянные двери. Гости собирались группками на лужайках и на террасе. Ребекка щеголяла в белом льняном платье, усыпанном гигантскими голубыми маками, которое купила в магазинчике «У Зели» в Оксфорде. «Только женщина высокого роста может позволить себе такое», — заметила хозяйка магазина.

Тоби Мид, один из друзей Ребекки по художественному колледжу, с которыми она поддерживала отношения, приехал позднее остальных гостей. Тоби был невысокий, темноволосый, крепко сбитый. Он вел распутную, безденежную жизнь в съемной студии в Челси; целуя Ребекку, он одной рукой провел по ее ягодице — она ничего не сказала, потому что его влечение к ней всегда носило безобидный характер.

Она начала рассказывать, что книга Майло расходится очень хорошо, но он ее оборвал, грубовато заметив: «К черту Майло. Я притащился сюда ради тебя, а не ради него». Ребекка была польщена. Они заговорили о работе Тоби, о предстоящей выставке.

— Придется делить галерею с этим сумасшедшим Майклом Тернером, — сказал Тоби, — но все равно, это лучше, чем ничего. Ты же приедешь, Бекки, да? Похоже, тебе не помешает немного передохнуть.

Ребекка прижала ладони к щекам.

— Боже, Тоби, я что, плохо выгляжу?

Он заверил ее, что это не так: она прекрасна, как всегда, только какая-то… встревоженная. Озабоченная. Может, она хочет поделиться с дядюшкой Тоби?

Нет-нет, все в порядке. Просто устройство вечеринки потребовало от нее немалых сил, к тому же им с Мюриель завтра предстоит ехать на ланч с матерью, что приводит ее в ужас. Когда-то давно Тоби встречался с их матерью, так что он ей от души посочувствовал. Ребекка познакомила его с парой других гостей, извинилась и отошла. По дороге на кухню она остановилась перед зеркалом в холле и вгляделась в свое отражение. Неужели это заметно на ее лице — смятение, тяжесть, лежащая на душе, боль?

Предложив музыкантам напитки, она вышла на террасу и тут увидела их вместе: Майло и ту девушку, Грейс Кинг. Они стояли в тени раскидистого бука. Мисс Кинг о чем-то горячо, страстно говорила: Ребекка могла судить по быстрым движениям ее рук. Майло осторожно взял ее за локоть. До того размахивавшая руками как мельница мисс Кинг сникла, склонив голову ему на грудь; бесцветные волосы закрывали ее лицо. Один из гостей пошел по лужайке к Майло, и они с мисс Кинг отстранились друг от друга.

Воображение Ребекки уже подсказывало ей возможный сценарий: «Я должна с тобой увидеться — ты знаешь, как я тебя люблю. Осторожно, сюда идут». Она отвернулась. Ей было больно дышать. Он взял сердце Ребекки в ладонь и сжал изо всех сил; между его пальцами текла ее кровь.

Майло всегда был мастером маленьких романтических жестов: красная роза, кольцо, лежащее на подушке, мимолетное ласковое прикосновение. Ребекке хотелось вцепиться в бледную гладкую щеку мисс Кинг, оставив на ней красные следы.

Понедельник: Майло поздно вернулся домой из Оксфорда. По его словам, когда он направлялся к машине, его остановил один зануда из старых знакомых и целую вечность о чем-то рассказывал. Ребекка шлепнула на стол тарелку с остывшим ужином и оставила Майло есть в одиночестве.

Среда, вечер: он слишком долго гулял с собакой; Ребекка предположила, что он остановился у телефонной будки, чтобы позвонить Грейс Кинг. Когда муж вернулся домой, она поинтересовалась, где он был.

— Ходил на Херн-Хилл. — Потом, глядя ей в лицо, он спросил: — А где, по-твоему, я должен был быть?

— Понятия не имею. Откуда мне знать?

— О, бога ради! — Он повесил собачий поводок на крючок и пошел наверх.

В субботу вечером они ужинали с Чарли и Глен, потом решили сыграть партию в бридж. Майло был великолепен — остроумный, забавный, очаровательный. Она гадала, знает ли он, что она все поняла, осознает ли, что она притворяется, а сама следит за ним.

В ту ночь она проснулась в темноте, отчаянно несчастная, ненавидя саму себя. Вот чем увенчался ее брак с мужчиной, которого она всегда, все эти годы, продолжала считать главной любовью своей жизни. В каждом его поступке ей чудился подвох, в каждой улыбке — двусмысленность.

В таком настроении она провела целый день. У Ребекки болела голова, ее одолевала усталость; наверное, она слишком много выпила у Мейсонов. По воскресеньям у миссис Хоббс был выходной, поэтому по вечерам они с Майло обычно доедали остатки вчерашнего обеда, сидя в гостиной с газетами или слушая пластинки.

Телефон зазвонил, когда Майло заводил граммофон. Он пошел ответить. Ребекка слышала, как он взял трубку и представился, затем внезапно понизил голос. Она встала и вышла из комнаты. Трубка лежала рядом с аппаратом на столе в холле. Подойдя к дверям кабинета, она услышала его приглушенный голос. Он перевел звонок на другой аппарат. Она попыталась разобрать отдельные слова, но не смогла.

Ребекка постучала в дверь.

— Майло, тебе сварить кофе?

Дверь открылась; трубка уже лежала на аппарате.

— Да, будь добра, — ответил он.

— Кто звонил?

— Один из моих студентов. — Он наклонился над столом и нацарапал что-то на клочке бумаги.

В кухне Ребекка поставила чайник на плиту. Потом подошла к раковине. Погода на улице менялась: дул холодный ветер, капли дождя темными кляксами падали на тропинку в саду. Итак, Майло ответил на звонок в холле, а затем перевел его к себе в кабинет, чтобы поговорить за закрытой дверью. «Я знаю тебя, — думала она. — Знаю, что ты лжешь».


По утрам Майло обычно бывал не в духе, поэтому Ребекка всегда вставала первой и приносила им чай в постель. В тот понедельник, когда она поднялась наверх с подносом, он уже был в ванной. Она слышала, как из кранов течет вода.

Она налила чай, поставила чашку с блюдцем на его тумбочку. Через некоторое время он вошел в комнату.

— Ты рано встал, — заметила она.

— Надо успеть на поезд. — Он вытирал полотенцем волосы.

— Куда ты едешь?

— В Лондон. Разве я тебе не говорил? Мы обедаем с Роджером. Он хочет поговорить о сборнике.

Ребекка насторожилась, словно гончая. Ее кожу покалывало.

— Я думала, вы уже все обсудили.

— Не совсем. — Он снял халат и открыл двери гардероба. — Осталось несколько вопросов: шрифт, еще кое-что по текстам… Скукотища, но лучше решить все это сегодня. Мне придется взять машину, чтобы доехать до станции. Ты не против?

— Конечно, нет. — Ей показалось, что ее голос звучит фальшиво. — Мы собирались играть в теннис, но, думаю, Глен не откажется заехать за мной.

— Погода, пожалуй, не для тенниса.

— Тогда не о чем и беспокоиться.

Ребекка пила свой чай, глядя, как Майло одевался: серый костюм с Севил-роу, белая рубашка от «Т. М. Ливайна», синий шелковый галстук. Он не выглядел счастливым или оживленным, скорее, раздосадованным. Возможно, муж говорил правду.

Он посмотрелся в зеркало, провел ладонью по своим влажным светлым волосам.

— Как я выгляжу?

Она сказала сладким голосом:

— Идеально, Майло.

Дождь перестал, Глен заехала за ней, и они сыграли несколько партий в теннис. Вернувшись в Милл-Хаус к полудню, Ребекка приняла ванну и переоделась.

Миссис Хоббс отправилась к себе, чтобы накормить мужа обедом, так что Ребекка осталась в доме одна. Она зашла в кабинет Майло. Внимательно осмотрела стол, открыла выдвижные ящики, но не нашла его записной книжки. Наверное, он взял ее с собой.

Она потянулась, потом глубоко вздохнула. Когда Ребекка взяла в руки телефонную трубку, то испытала что-то вроде облегчения. Сейчас она узнает наверняка. Ребекка вызвала оператора и попросила соединить ее с издателем.


Майло вернулся в Оксфорд поездом в 16:10. В вагоне-ресторане он заказал себе виски. За залитым дождем окном проплывали домики из красного кирпича. К тому времени, как он допил первый бокал и заказал еще, домики сменились деревнями и полями со жнивьем цвета горчицы.

Тесса позвонила ему вчера вечером — о ужас, домой! — и сказала, что им нужно поговорить. Она отказалась сообщить, о чем собирается разговаривать, настаивала, чтобы он приехал в Лондон, но тут вошла Ребекка, и ему пришлось дать отбой. Встревоженный, воображая всякие ужасы, он всю ночь почти не спал.

За ланчем в ресторанчике в Сохо она сообщила ему, что ждет ребенка. У них был всего час — она в тот день работала, — из кухни доносился шум, поэтому он решил, что не расслышал.

— Ребенок? — переспросил Майло, и она повторила:

— Да, Майло, я жду ребенка. От тебя.

— Ты уверена? — спросил он, и ее лицо застыло, а потом она спокойно сказала:

— Уверена ли я, что беременна или что ребенок твой? Да, я уверена и в том, и в другом.

Он взял ее руки в свои и держал их, пока официант ставил перед ними суп, а когда он ушел, сказал:

— Я не это имел в виду. Ты же знаешь!

— Да. Прости. — У Тессы в глазах стояли слезы.

Потом он прикурил им обоим по сигарете.

— Когда ты узнала?

— Месяц или два назад.

«Месяц или два». Означает ли это — он не очень хорошо разбирался в подобных вещах, — что все зашло слишком далеко и ничего поделать уже нельзя? Во рту у него пересохло, и он спросил, когда ребенок должен появиться на свет.

— Где-то в декабре, а может, в январе…

Он всегда находил ее беспечность очаровательной, но сейчас, когда Тесса не смогла точно ответить на такой важный вопрос, Майло пришел в ярость. Однако выражение ее глаз заставило его смягчиться.

— Бедная моя! — Он еще ни разу не видел Тессу напуганной.

Оба они почти ничего не съели. Когда час истек, он проводил ее до студии фотографа, и они поцеловались на прощание прямо на улице, крепко обнявшись, прижавшись друг к другу; она запустила пальцы в его волосы, словно боялась утонуть.

Майло пошел в библиотеку Британского музея в надежде, что привычная тишина, приглушенные шаги и запах книг смогут его успокоить. Однако вместо этого, осознавая ситуацию, в которой оказался, он только еще сильнее встревожился. Ребенок. Он никогда не хотел детей, радовался, что Ребекке так и не удалось забеременеть. Неожиданная гордость оттого, что он оказался способным зачать, быстро растаяла, когда он вспомнил, что жена его подозревает. Теперь у него и правда было что скрывать. Скрывать долго, очень долго — скорее всего, всю оставшуюся жизнь.

Инстинкт, подсказавший ему, что, возможно, придется спасать свою шкуру, заставил Майло взять такси до Хаттон-Гарден. Достойно подготовившись к возвращению домой, он поспешил на поезд — ему действительно не терпелось вернуться. Не то чтобы он не любил Тессу — любил, до безумия. В какой-то момент их разговора он подумал, что она захочет, чтобы он развелся с Ребеккой и женился на ней. Неуверенным голосом он озвучил такую возможность.

Тесса рассмеялась, а потом сказала:

— Боже, Майло, ты не обязан этого делать.

В нем всколыхнулось сразу несколько чувств: он был уязвлен тем, что мысль о браке с ним показалась ей смехотворной, но одновременно испытывал облегчение оттого, что не придется сообщать Ребекке.

— Ты должна позволить мне помочь, — сказал он, сжимая ее ладонь.

Она покачала головой.

— Это не твоя проблема, Майло, а моя. Поначалу я вообще не хотела тебе говорить. Боялась, что ты рассердишься. Спасибо, дорогой, что не стал поднимать шум.

Хотя он говорил правильные вещи и они расстались на хорошей ноте, вместе с потрясением и сочувствием к Тессе Майло испытывал негодование. Он не любил осложнения. Конечно, интрижка на стороне сама по себе была осложнением, но тут он не имел ничего против. К тому же он-то ведь думало предохранении! В первый раз, когда они с Тессой занимались любовью, он спросил, принимает ли она необходимые предосторожности, и она сказала, что да. Будь у него сомнения, он сам принял бы меры, однако поскольку Тесса, определенно обладавшая достаточным опытом, заверила его, что все в порядке, Майло перестал беспокоиться об этой стороне их отношений.

— Думаю, я просто забыла, — сказала она ему за ланчем, наморщив носик, как будто говорила о зонтике, оставшемся в такси.

Майло нуждался в эмоциональном подъеме, но не собирался менять свою жизнь. Он понимал, что для работы ему нужен спокойный, прочный тыл. Новая книга зашла в тупик, и его преследовало неприятно чувство, что увлечение поэзией могло быть ошибкой. Он знал, что влюбился в Тессу сильней, чем в Аннетт Лайл и всех остальных, кто были до нее, однако впервые поставил под вопрос свои чувства к ней. Майло не знал, что делать; он утратил контроль над ситуацией. Должен ли он сказать правду Ребекке? От одной мысли все сжалось у него внутри. Это было бы так жестоко по отношению к ней; к тому же зачем говорить жене, если Тесса все равно решительно против брака?

«Какая неразбериха, — думал он, пока поезд въезжал на вокзал Оксфорда, — какая жуткая, чертовская неразбериха». Ему хотелось скорее оказаться в тепле и покое под крышей Милл-Хауса, налить себе виски, закрыться в кабинете и погрузиться в работу. Сидя за рулем машины, под дождем, он продумывал свою воображаемую беседу с Роджером. Роджер уточнял детали, как обычно… важно правильно выбрать шрифт… да, и что они ели (консоме, палтуса, омлет с ветчиной)…

Ребекка спустилась в холл, когда он снимал плащ.

— Как прошел ланч, Майло?

— Хорошо, — ответил он.

— А как Роджер?

— В порядке.

Встревоженный ее тоном, Майло посмотрел на жену. Она стояла на нижней ступеньке лестницы. Кровь отхлынула у нее от лица, и кожа казалась бледной, как сырое тесто.

— Вообще-то, — сказала она, — Роджер в Эдинбурге.

— Что? — Он уставился на нее. Перед его глазами все еще стояла картина их выдуманного ланча.

— Роджер в Эдинбурге. Мне сказала мисс Гаскин — я ей звонила.

«Господи боже!»

— Ты звонила моему издателю?

— Да. — Она закусила губу.

— Ты проверяла меня? — Майло понимал, что не имеет права злиться, но все равно был в ярости.

Ребекка шагнула ему навстречу; он инстинктивно попятился.

— Где ты был? Куда ты ездил? Ты был в Оксфорде?

Вопросы пронзали воздух, словно пули.

— Наверное, вы с Грейс Кинг совершили небольшую познавательную экскурсию. Вот зачем тебе понадобилась машина, Майло?

«Грейс Кинг?» Он недоуменно произнес:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Лжец! — Голос ее сорвался. — Я знаю, что ты встречаешься с ней!

Кто бы мог подумать: Ребекка решила, что у него роман с этой скучной, похожей на кролика Грейс Кинг!

— Ради бога! — раздраженно воскликнул он, врываясь в гостиную. — Я не в силах еще раз пройти через это!

Усталый, с раскалывающейся головой, он распахнул дверцу буфета. Она закричала:

— Ты не в силах?! Ты?! А как насчет меня? Как, по-твоему, я себя чувствую?

Вытаскивая пробку из графина с виски, он отчаянно старался собраться с мыслями. Похоже, Ребекка, сама того не желая, подсказала ему путь к спасению. Одновременно с досадой оттого, что она могла заподозрить его в столь нелепой связи, он испытывал облегчение: ему будет гораздо легче сказать ей правду — по крайней мере, часть правды.

— К твоему сведению, — сказал Майло, поворачиваясь к ней, — я не видел Грейс Кинг уже несколько недель.

— Я тебе не верю! — выкрикнула она.

— Это твое дело.

— Я видела вас на вечеринке, Майло. — Ребекка заговорила тихим, свистящим шепотом. — Видела тебя с ней.

Он попытался припомнить, когда это было.

— Я разговаривал с мисс Кинг, — ответил он. — Конечно, мне пришлось с ней поговорить. Она же была одной из гостей.

— Я видела вас! — Голос ее сорвался, и Майло поморщился, словно от боли. — Ты трогал ее! Прикасался к ней!

Неужели и правда? Он ничего такого не помнил. Майло отпил глоток виски. Он чувствовал себя виноватым и разозленным одновременно.

Майло сел в кресло.

— Мать мисс Кинг умирает от рака, — холодно заговорил он. — Она рассказала мне об этом несколько месяцев назад. Я старался относиться к ней по-доброму. Был ее жилеткой, в которую можно поплакать, утешал.

О да, Грейс Кинг была до ужаса слезлива. В «Игл энд Чайлд» она пролила не меньше ведра слез.

— Ты мне лжешь! — Ребекка крепко сжала губы; ее глаза сверкали от ненависти.

Майло подумал, что на нее такую очень неприятно смотреть.

— Не говори глупостей, Ребекка, этой девушке всего девятнадцать лет. Ей и в голову не пришло бы рассматривать меня в качестве любовника.

«Лицемерный ублюдок». Тесса ведь всего на несколько лет старше мисс Кинг. Однако Тесса выглядит старше своего возраста. Тесса Николсон — он это чувствовал — перестала быть ребенком давным-давно.

— Аннетт Лайл было двадцать три, — отрезала Ребекка.

— Только не сейчас, — резко оборвал ее он. — Дай мне передышку, Ребекка, прошу!

— Ты меня предал! — Ее лицо было злым, уродливым. — Как ты можешь говорить об этом вот так… словно это была просто небольшая бестактность? Ты разбил мое сердце, разве ты не понимаешь?

— И что, тебе станет легче, если все повторится еще раз? Да или нет?

Ребекка сжала пальцы в замок.

— Я не об этом говорю! — выкрикнула она.

— Я уже просил у тебя прощения. Я думал, это осталось в прошлом. Я думал, — он наклонился вперед, глядя ей прямо в глаза, — что мы научились доверять друг другу.

Ребекка всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

— Как я могу доверять тебе, когда ты лжешь мне на каждом шагу! — Ее голос звучал глухо: звук заглушали руки, закрывавшие лицо.

По ее тону он понял, что она начинает сомневаться.

— Давай рассуждать логически, — сказал он. — Ты говоришь, что видела, как я утешал мисс Кинг на вечеринке. Отец Грейс умер, когда она была еще ребенком. Думаю, во мне она видит отца. Я уже говорил, что ее мать умирает, поэтому ей сейчас приходится нелегко. Разве, по-твоему, она не заслуживает капли простой человеческой доброты?

Умирающая мать, рак — он бил наверняка. Что было бы, скажи он жене правду? Сейчас был самый подходящий момент ринуться на амбразуру, покончить с этим раз и навсегда. Что если взять и сказать: «У меня роман не с Грейс Кинг, я люблю другую женщину, и она ждет от меня ребенка?» Не будет ли это правильнее, честнее?

Однако тут Ребекка прошептала:

— Я не знаю. Я не знаю, что мне думать. — И момент был упущен.

— Мисс Кинг сейчас даже не в Оксфорде, — продолжил Майло, торопясь закрепить успех. — Она не пришла на мою последнюю лекцию. Одна из ее подруг сказала мне, что миссис Кинг при смерти, поэтому Грейс пришлось уехать домой.

— Боже! — Она была готова поверить. Ребекка подняла голову и посмотрела на него. Ее лицо опухло и блестело от слез. Она устало сказала: — А как же телефонный звонок прошлым вечером — и Роджер? Ты лгал мне, Майло!

— Я уже говорил, что звонок был от студента. Я ответил из кабинета, потому что мне надо было заглянуть в мои записи.

Ребекка, наконец, присела, забившись в угол дивана.

— Но Роджер?

— Я поверить не могу, что ты звонила моему издателю! — Гнев его был непритворным. — Что они обо мне подумают! Ревнивая жена проверяет, где я нахожусь; надо мной все будут потешаться!

— О нет, — торопливо заговорила она, — все в порядке, я уверена, никто ничего не подумает. Я просто спросила мисс Гаскин, можно ли поговорить с Роджером, а она ответила, что он уехал. Я совершенно уверена, что все будет в порядке.

Она зарылась пальцами в свои растрепанные волосы, убирая их со лба, и теперь они стояли дыбом, словно у ведьмы.

— Но ты так и не сказал мне, куда ездил.

— Я хотел преподнести тебе сюрприз.

Она шмыгнула носом, вытирая глаза тыльной стороной руки.

— Я не понимаю…

— Я знаю, что в последнее время был не лучшим компаньоном, — Майло поднялся и пересел на диван ближе к ней. — Я знаю, что испортил наш отпуск. Дело в том, что с новым романом все не так гладко.

Ребекка нахмурилась.

— Ты ничего мне не сказал.

— Я не хотел говорить об этом вслух. — Это было правдой: он суеверно отказывался обсуждать любые проблемы, связанные с работой. Талант — вещь эфемерная; что если, вслух заговорив о своих затруднениях, он уже никогда не сможет от них избавиться?

— Если бы только ты мне сказал! — Голос у Ребекки был невыразительный, обессиленный. — Если бы позволил тебе помочь. Когда-то ты разрешал мне помогать.

Майло достал из кармана пиджака небольшой сверток.

— Я ездил в Лондон, чтобы купить это.

Она подозрительно уставилась на сверток.

— Что это?

— Это тебе. Открой.

— Мне?

— Я хотел извиниться за то, что был настолько невыносим. Хотел сделать тебе сюрприз. Я сказал, что должен повидаться с Роджером, потому что ты наверняка бы спросила, зачем я еду в Лондон. Я не знал, что все так обернется. Ну давай же, открой!

Ребекка разорвала оберточную бумагу и открыла крышку белой кожаной коробочки.

— Ох! — Она прижала ладонь к губам. — Боже, какая красота!

Внутри лежала пара рубиновых серег, которые Майло купил у ювелира в Хэттон-Гарден.

— Тебе нравится? — спросил он.

— Они восхитительные! Но я ужасно себя чувствую… Мне так жаль! — Она снова заплакала. — Прости меня, Майло!

— Забудь, — величественно произнес он. — Давай больше не вспоминать об этом.

Благородный Майло, снисходительный Майло! Ребекка все еще плакала, поэтому он погладил ее по спине. Он был сам себе противен, но что еще ему оставалось делать?

Позднее, после того, как они поужинали, легли в кровать и занялись любовью, после того, как Ребекка уснула, он прошел к себе в кабинет в надежде, что привычный мирный процесс работы принесет ему утешение.

Однако Майло не мог писать. В голове у него крутилось одно слово: ребенок. Через некоторое время он отложил ручку и поглядел в темноту за окном. Боже мой, ребенок. В голове у него, помимо воли, промелькнула мысль о том, что с ребенком что-то может случиться, однако он тут же отогнал ее, охваченный дурным предчувствием, в ужасе от того, что посмел надеяться, будто ребенок может не родиться.


Глава вторая | Возвращение во Флоренцию | Глава четвертая