home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



4

Днем солнышко пригрело, и Бобу стало теплей. Он сидел на скамейке Казанского вокзала, отрешенный взгляд скользил, не задерживаясь, по огромному гулкому залу и губы шевелились, словно Боб Ахмылин. молился или думал вслух. Он был в грязной белой рубахе, неумело завязанный галстук оттянулся и обвивал шею, как петля у обреченного на повешение. Брюки, вымазанные битумом, стояли колом, и к ним прилипли сухая трава, белые нитки и всякая всячина. На лысом черепе вздулись и пульсировали кривые синие жилы, руки подрагивали, оттопыренные уши просвечивали и краснели на осеннем солнце. Он резко выделялся среди пассажиров и не только внешностью и состоянием костюма. Одновременно злость, боязнь и разочарование проступали в том, как он смотрит, как лежат его спутанные крупными венами руки, и даже завернутый в пропеллер воротник подчеркивал его несовместимость с окружающими людьми.

Боб несколько раз вздохнул глубоко и встряхнулся. Хотелось пить, и он отправился искать воду. В нише у туалета из стены торчал медный зеленый кран, откуда в замусоренную раковину капала вода. Боб по привычке хотел напиться прямо из крана, однако за спиной услышал:

– Паренек! Возьми стаканчик. Так же неудобно, да и кран грязный.

Боб обернулся и увидел пожилую женщину. Она протягивала ему тонкий чайный стакан.

– Возьми-возьми, – говорила она.

Он выпил несколько стаканов. Пить из прозрачного стакана было приятно и вода казалась вкуснее. «Какая мелочь вроде бы, – подумал он, – дала старуха посудину, а уж свободнее себя чувствуешь». Боб вернул стакан и улыбнулся женщине. Та покивала ему, мол, попил и хорошо. После такого ему захотелось привести себя в порядок. Зайдя в туалет, он тщательно вытер брюки, отмыл ботинки, хотел подтянуть галстук, но не вышло, да и лишним казался теперь измятый тряпочный клинышек. Боб снял его и сунул в урну.

Прихорашиваясь перед туалетным зеркалом, он ничуть не стал выглядеть лучше, но внутри у Боба появилась уверенность, что он не так будет бросаться в глаза и не так будет выделяться среди других пассажиров. Успокоенный, вернулся на место. Чемодан, конечно, никто не утащил, и его краешек дивана никто не занял. Боб сел, погрыз ногти, раздумывая, чем бы это заняться. Вспомнил про книгу, что с фуражкой лежала в чемодане. Вернее, не сам вспомнил: мужчина рядом вот уже несколько часов не отрываясь читал и натолкнул Боба на такую мысль.

С первых же страниц Шукшин Бобу понравился. Про деревню, а она ему вспомнилась сразу, как ножом по сердцу. И от слов, написанных просто, и от героев – простых сельских мужиков с юмором и веселой разбитной жизнью ему уже не хотелось отрываться. Боб сначала улыбался, а затем начал хохотать в местах, где находчивый писатель так закручивал! Упасть можно. Однако концы рассказов были не смешные. От некоторых грустно становилось… Портрета Шукшина в книжке не оказалось, но он почему-то представлялся Бобу не таким веселым, как его рассказы, а задумчивым и серьезным. На драматурга походил.

«Калина красная», – прочитал Боб очередное заглавие и не мог уже оторваться и пропустить хоть одну строчку.

Боб никогда не отличался сентиментальностью. Мужики, правда, похихикивали, слушая его рассказы про деревню и Анютку, – несерьезно, дескать, сопли распускаешь. Однако это не было его слабостью, просто так уж всегда вспоминается юность, хоть у кого какая. Ко всему другому Боб относился грубовато, а иногда эта грубость специально подчеркивалась им, чтобы не торчать белой вороной. А здесь события последних дней так подействовали, что, дочитывая повесть, Боб то и дело проглатывал тугой комок в горле и чувствовал озноб по всему телу. А когда Егор Прокудин с распоротым животом лежал на земле и помирал и читать дальше было нечего, Боб не выдержал. Ему захотелось спрятаться куда-нибудь в темный угол и скулить, бодать головой стену, царапать ее ободранными ногтями. «Выбрался же мужик совсем! – отчаянно думал Борис. – Понял, что к чему, а тут его зарезали!..» Он зажал лицо грязными руками, и жилы на руках вздулись сильнее, распухли они и на голове, словно в худом Бобовом теле стало вдруг много крови и ей не хватало места в венах и аортах.

– Вам плохо? – будто издалека услышал он.

Его стали трясти за плечо, окликать, спрашивать, где болит.

– Везде,- сказал Боб, не отрывая рук от лица. – Зарезали, гады!

Над ним тут же состоялся короткий разговор – кого и за что зарезали и не позвать ли милицию? – но Боб не дал ему перерасти в панику, признаки которой уже чувствовались. Он убрал руки и безвольно опустил их на колени, словно они весили сейчас не один килограмм. Сгорбился, наклонив голову.

– Читал вот, – пояснил он,- там мужика одного убили. Друзья его бывшие.

Мужчина, что сидел рядом, взглянул на Боба и ободряюще, будто маленькому ребенку, сказал:

– Стоит ли так переживать?

Боб не стал ничего объяснять ему и спорить не хотелось. Что спорить, он же не зла ему желает, а успокоить хочет. Пусть старается, это даже хорошо, что он Бобово состояние заметил, мог же и внимания не обратить. Ну сидит лысый парень в грязной рубахе, поймавшись за голову, и все. Может, она у него с похмелья болит? С виду-то вполне возможно. Однако заметили, вмешались… Мужчина продолжал заговаривать Боба:

– Это вы про «Калину красную»? – спросил он. – Кино такое есть. В нашем домоуправлении сантехник работает, так он говорит, что это про него сняли. Врет, конечно. Про таких идиотов не снимают. А вы сами-то что! Оттуда недавно?

– Да почти…

Участливый сосед понимающе закивал головой: дескать, ясно, отчего так проняло. Собственный опыт.


Дождался Боб драматурга. Он встретил его хорошо, без всякого удивления, хотя Боб намеревался извиниться и объяснить, в чем дело. Даже наоборот получилось. Драматургу сообщили, что к нему кто-то приехал и теперь ждет, и он посожалел, что не мог встретить Боба как полагается.

– Ну как успехи, брат? – сдержанно спросил Лавренков, когда они сели на кухне пить чай.

Боб не чувствовал стеснения, как тогда у парня – соседа драматурга. Словно тот барьер, что всегда мешал ему разговаривать с людьми не своего круга, исчез, и теперь можно говорить с каждым прохожим. Остановить просто человека и спросить, например, сколько времени, и этот человек не будет подозрительно или с отвращением смотреть на Боба или ждать, когда тот, узнав, который час, попросит еще и выручить двадцатью копейками. Нет, он ответит ему и ничего плохого о Бобе не подумает. Он чувствовал себя свободно, однако говорить ему было не о чем. Теперь возникшая в Красноярске идея потеряла смысл, а значит, и бессмыслен был его визит к драматургу. Но его тянуло сюда, хотя Боб все последнее время сомневался: нужно ли идти? Что он скажет Лавренкову? Как пьянствовал в Москве и как его обокрали? Пожаловаться и попросить денег на билет да какой-нибудь изношенный пиджак, чтобы не замерзнуть на обратной дороге? Как раз жаловаться Боб и не собирался, и просить что-то не хотел. Ехать можно было «зайцем», не впервой. В конце концов заработать десятку можно всегда, чтобы как-то дотянуть, не сдохнуть с голоду. Просить Боб не умел. А ему ли было бояться работы?

– Как отдыхается-то? – продолжал драматург. – Как в столице живется?

– Паршиво, – сказал Боб.

– Везде? Или только здесь?

– Везде…

– Ты знаешь, Борис, а я ведь еще там, на вокзале, заметил, что паршиво тебе, хоть ты и рисовал мне райскую жизнь. Она действительно, может, хорошая, да только не у тебя.

– Ни у кого ее нет. Все мы одинаковые…

– А как же быть с крокодилами твоего знакомого?

– Да!.. – отмахнулся Боб. – Это так. Крокодилами-то не шибко напугаешь. Все равно нас не принимают, отталкивают, будто мы второсортные какие… А мы работаем больше их! Не паразиты какие-нибудь! А все равно нас не принимают…

– Сам-то как думаешь? Почему? – спросил Лавренков.

– А на фига мы им нужны? Они и без нашего брата живут неплохо. Вот и лезут всегда, на скандал напрашиваются. Перед самой Москвой из ресторана как щенка вышвырнули! Еще бы не обидеться! Я вроде и порядка не нарушал. – Боб расковырял коросту на руке и теперь унимал кровь.

– Ты вот сам виноват, сам себя отделяешь от людей. И тайга, и работа ваша тут ни при чем. Не в ней дело. Тебя не замечают, вот ты и раздражен. Как это? Я там, в тайге, гнил, а они здесь жили себе спокойно и теперь еще отворачиваются!

– Если бы знать, где этот мой дефект! – пожал плечами Боб. – Кажется, что не я урод, а все другие уроды. Подумаешь, а за каким хреном из тайги к людям рвешься? Что они тебе, мед приготовили? В аэропорту из вертолета вылазишь, говорят: ну, опять бичей привезли! Вот и получается, пашешь-пашешь лето, думаешь, ну ты герой, землепроходец! Шиш!

Бобу было приятно, что его слушают так внимательно, и он разговорился. Рассказал про Сему, про Припека-поэта, только о себе говорить язык не поворачивался. О чем? Как он по подвалам и кочегаркам ночевал?.. Драматург его не перебивал и ничего не уточнял, как прошлый раз в аэропорту.


Утром Боб собрался уходить. Он решил больше не возвращаться сюда и уехать, чтобы драматург ничего не знал. Он боялся: деньги станет предлагать на билет или одежду. Подумает еще чего доброго, что потому и трепался сидел. Но Лавренков что-то заподозрил и спросил у Боба в дверях:

– Ну, а если что, так ты куда поедешь?

– Назад, – сказал Боб. – Куда мне теперь? Привык я. А вы куда советуете?

– Смотри сам…

Не зная что сказать, Боб улыбнулся, но потом, спохватившись и раскрыв пустой чемодан, достал фуражку, отряхнул ее о колено и протянул драматургу:

– Возьмите. На память.

Он не отказался. Повертел в руках, внутрь заглянул. Ничего особенного, старая рваная фуражка гражданской авиации. Боб в это время уже выходил из подъезда.


предыдущая глава | Мираж |