home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



1

Боба Ахмылина трясло от негодования. Он незаметно себя начинал подвывать тоненько и жалобно. Боб метался по лагерю, пинал попадавшиеся ему ведра и пустые ящики, в который раз лихорадочно перерывал кучу из драных фуфаек и сломанных раскладушек в палатке – фуражки не было. Вот-вот из-за далеких хребтов должен был показаться вертолет, а форменная фуражка гражданской авиации – символ возвращения в цивилизацию – вдруг исчезла из рюкзака. Товарищи Боба, веселые и пьяные от предчувствия «жилухи», подхватив полупустые рюкзачишки, давно ушли на вертолетную площадку и, наверное, сейчас покуривали, трепались, а фуражка Боба как в воду канула. На мгновение Боб замирал, оборвав на середине искусный мат, прислушивался, выставив кудлатую голову из палатки, хватал горсть талого снега, забрасывал в рот и снова начинал поиски.

Вконец отчаявшись, он выскочил на улицу и остановился, озираясь. На сосновой радиомачте, подпертой для крепости пасынком, метрах в трех от земли спокойно висела его пропажа. Боб подскочил к мачте и хотел допрыгнуть, но обнаружил, что из внутренней стороны фуражки торчат четыре гвоздя на «двести». Выругавшись так, что становилась понятна жизнь и судьба его товарищей, Боб схватил топор и в три маха с хрястом уложил тенькнувшую порванной антенной мачту на землю. С горем пополам выдрав гвозди, расправил затрепанную фуражку и прижал ею вольные лохмы на голове. Через минуту Боб спешил на площадку с клокочущей мыслью набить морду Семе Мыльникову за величайшую подлость.

Борис Ахмылин кончал пятый сезон в тайге Енисейского кряжа. Давным-давно, сразу же после демобилизации, когда счастливый Борька с чемоданом в импортных наклейках сел в поезд, чтобы через двое суток быть в родной деревне и обняться со своими родственниками, познакомился он с веселым и пьяным попутчиком – Семой Мыльниковым. Четыре раза в день Сема брал у проводницы веник и совок, заходил в конец вагона, становился серьезным, деловитым и с заученным покрикиванием «Ноги!» подметал куме и проход. Пассажиры с удовольствием поднимали ноги, одобрительно поглядывали на добровольного помощника и отпускали в его адрес что-нибудь наподобие: «Вот ведь, мужчина, а мести не брезгует. Какой трудолюбивый!» Сема аккуратно махал веником, иногда журил за разбросанные бумажки неряшливых пассажиров, и те стыдливо молчали или обещали исправиться. Боба необычное поведение изумляло и озадачивало. Ему за три года службы пришлось поработать метлой и шваброй дай бог, и сейчас он ни за что бы не стал помогать толстой, мощной на вид проводнице. Ладно бы молоденькая… Причем проводница обращалась с Семой, как с невольником. Едва он приближался к служебному купе, как оттуда появлялась «эксплуататорша», давала Семе пустой мешок и приказывала:

– А теперь – бутылки!

И Сема торопился вдоль купе и собирал пустые бутылки. Заметил еще Боб, как Мыльников на станциях вытаскивал те самые мешки и оптом продавал свой позвякивающий груз каким-то хмурым помятым личностям с тележками. Наконец Боб не выдержал и поинтересовался у попутчика – что это у него такое странное занятие? Сема широко улыбнулся и сказал:

– Я ж с зимовки качу!

Боб ничего не понял и потребовал объяснений.

– Весна на дворе, не понял? Сезон начинается! Эх! Радость! – И странный попутчик чуть в пляс не бросился. А Боб еще пуще недоумевал:

– Ты что ж, от радости и метешь?

Сема склонился к самому уху недогадливого «дембеля» и прошептал:

– Заяц я, усек? Бесплатно еду.

– И поэтому мести нанялся? – Ну!

– И куда же ты без денег теперь едешь?

– Как куда? – удивился на этот раз попутчик. – Ведь сезон начинается!

Так толкового объяснения и не добился Боб у чудаковатого попутчика. Но вечером этого же дня Сема где-то хорошо «перехватил», пришел радостный, чрезвычайно бодрый и с ходу предложил:

– А хошь – вместе рванем? Чего тебе в твоей деревне? Тоска. А со мной мир посмотришь, а?

И стал возбужденный Сема расписывать перед Бобом все прелести жизни сезонника в геологоразведочных партиях. Такого наплел, что у доверчивого Борьки голова закружилась. Пока пьяненький попутчик вдохновенно махал руками и рисовал, какие там, в тайге, туманы да приключения, Боб видел себя этаким путешественником, бородатым первопроходцем. Будто стоит он на высоченной горе, а под ним реки, тайга, сопки загадочного Кряжа и будто суровый ветер бьет в широкую Борькину грудь, не хочет, чтобы покорял он дикие просторы. Потом представил Боб, как он получает в кассе огромные деньги, не сотни какие-нибудь – тысячи, и катит на всю зиму отдыхать куда захочет. Сидит в лучших ресторанах и заказывает целый вечер одну и ту же музыку, и все вынуждены слушать, поскольку платит он. И посылает в подарок шампанское за столик, где сидит какая-нибудь дама-принцесса, и она в ответ улыбается и подмигивает щедрому поклоннику. А потом Боб просто так, для потехи, покупает в зоопарке крокодила и выпускает его на многолюдном пляже искупаться. Крокодил купается и разгоняет пугливую толпу, и тогда Боб в свое удовольствие растягивается на песке, размером в гектар. И все его боятся, и все его уважают. А потом!..

Однако Борька прервал свои фантазии на этом, почесал узкую грудь и неожиданно спросил:

– Эге! А что ты зайцем едешь?

– А! – махнул рукой Сема. – Понятное дело, промотался!

Боб спустился на пол, попил воды и закурил. Тут же появилась проводница и рыкнула на Сему:

– Эй ты! Почему здесь раскуривают?

Сема виновато заерзал на своей багажной полке и выдавил непонятный звук-распоряжение, адресованное «дембелю». Борька спрятал сигарету в рукав и, когда «эксплуататорша» исчезла, сказал:

– Вот этого я не стерплю.

– Ничего! – взбодрился попутчик. – Это она со злости на меня. Пристала: женись на мне и все! Вишь, как женщины на нашего брата бросаются! А я в упор – не хочу!

– И с крокодилами ты загнул, – продолжал Боб.- Милиция вмиг сгонит. Меня до армии участковый в деревне всю дорогу за ухи трепал. Боюсь я ее.

– Значит, было за что, – определил Сема. – Набедокурил, значит. А у нас, брат, закон: порядок общественный не нарушать. Попал если уж в вытрезвитель – во всех бумажках тихонько расписался, заплатил штраф, поблагодарил за обслуживание и деру. Или уж пятнадцать суток заработал, так оттрудился честно и на свободу. А порядок нарушать не смей!

Боб про порядок опять ничего не понял и серьезно спросил:

– Жениться-то сезонникам можно? А то я после армии сразу жениться хотел.

Попутчик громко расхохотался, а когда успокоился, тоже серьезно ответил:

– Конечно, можно! Обязательно даже. Закон природы нельзя нарушать. Я вот уже раз пять женился. Вишь, работа-то сезонная, ну и баба… – тут он задумался и даже погрустнел, – выходит, тоже…

– Я раз хочу, – со вздохом сказал Борька и добавил: – Хлопотно сколько раз. Платья там всякие, пиджаки, свадьбы…

Сема снова засмеялся и назвал Боба пиджаком. На этом разговор заглох, потому что было поздно и пассажиры укоризненно поглядывали на «трудолюбивого мужчину».

Но Борька Ахмылин так и не мог уснуть в эту ночь. Стоило закрыть глаза, как всплывал тот богатырь-первопроходец, подмигивала одаренная принцесса и маленький крокодильчик купался в море. Борька отмахивался от заманчивых видений, переносился в мыслях к себе в деревню, но, кроме раскисшего весеннего поля и заглохшего трактора посредине, ничего представить не мог. Правда, его чуть утешала мысль, что он сможет сразу жениться. Однако, когда додумывал до момента – на ком, утешения превращались в разочарования. В Борькиной деревне жениться было невозможно. Сколько он ни перебирал в памяти кандидаток в невесты, приходил к одной, к соседке Анютке. Той к его приходу должно было исполниться шестнадцать с половиной. Остальные – мелюзга, которую надо нянчить еще года четыре. Но Анютка Борьке не нравилась, и не потому, что ее в детстве повалял поросенок и искусал все щеки. Соседка, еще когда Борька уходил в армию, была на голову выше его. А если учесть, что Борька за три года не вырос и на сантиметр, то она, наверное, вымахала еще на одну голову. Высоких он не любил. Считал, что те из-за роста перед ним в большом преимуществе.

Так, придя к единственному выводу – дома нет ни невесты, ни хорошей работы,- Борька Ахмылин начал капитально обдумывать предложение веселого попутчика. Раза три будил его среди ночи, уточнял некоторые детали, например, чем кормят в геологоразведочных партиях, и если там дают овсянку, то он уже не поедет… Или каким образом можно купить того несчастного крокодила и сколько он стоит, и можно ли его потом, когда пропадет необходимость пугать загорающих на пляже, продать или отослать к себе в деревню? Да возьмешь ли за него ту же цену, за которую купил?.. Сема на все отвечал утвердительно и моментально засыпал.

Борька терзал себя раздумьями до утра, а утром вместе с Семой Мыльниковым отправился к проводнице просить разрешения проехать зайцем до Красноярска, так как у Боба денег на дополнительный билет не было. Проводница долго бурчала про вредного бригадира поезда, про контролеров, но в конце концов согласилась, распределив обязанности следующим образом: Боб метет вагон, Сема собирает и сдает бутылки и кочегарит титан.

Теперь новоявленный мужчина по-хозяйски кричал «Ноги!» и шаркал веником по полу. Он работал увлеченно и мастерски: служба пошла впрок. Перед глазами маячил бородатый и продутый здоровяк с загадочным инструментом в руках по названию кайло. Собственно, Борька до своей станции мог и не мести, так как у него был билет и права пассажира, но сейчас он будто вступил в какой-то сговор со своим попутчиком и должен был проявлять обязательную солидарность. Трепыхнулось Борькино сердце, когда он увидел родную станцию, защемило до слез, но вырос перед глазами богатырь и напрочь заслонил ветхие домики и раскисшие поля. «От станции всего десять километров, а там…» – подумал он и почувствовал запах дыма, когда сжигают на огородах ботву. Богатырь же властно упрятал Борьку за широченную спину, и уже не родным дымком запахло, а смоленым дымом походных костров. Сколько ни пытался он высунуться из-за мощной фигуры землепроходца, так и не высунулся. Станция осталась за хвостовым вагоном, а Борька с веником в руках в роли «зайца» помчался вперед.

– Крепись! – взбодрил наблюдавший за ним Сема. – Ты свободный человек! Как говорят военные, в нашем полку прибыло!

– В каком полку? – не оборачиваясь, спросил Боб.


Боб бежал по тропе на вертолетную площадку, и злость на Сему проходила, затенялась приятными мыслями о грядущем. Это был уже не тот Борька, которого когда-то болтун и фантазер Мыльников ловко соблазнил в вагоне поезда. Придерживая фуражку, он прикидывал, как скорее бы очутиться у затертого окошечка кассы в конторе, набить карманы заработанными тысячами и завязать с тайгой навсегда. «Хватит, – думал Боб, – пять сезонов отбухал, этот последний. Работяга я временный, сезонный, свободный, куда хочу – туда лечу. А так еще и в кадровые запишут. Будешь всю жизнь здесь и света белого не увидишь. Сезонным – милое дело. Лето отпахал, деньги в карман и тю-тю».

Аналогичным образом, надо сказать, Боб Ахмылин думал в конце каждого сезона. Но вот беда, дальше Красноярска он никак не мог уехать. Даже за все эти годы в свою родную деревню не съездил. Только вроде выбрался, туда-сюда, а этих тысяч уже и нет. Обещанные Семой первоклассные рестораны и подмигивающие дамы-принцессы вместе с забавными шалунами-крокодилами оставались Борькиной голубой мечтой. Однако сам Мыльников каждую зиму куда-то ездил, по крайней мере надолго пропадал, и приезжал весной с кучей сладких воспоминаний, которые смаковал до следующей осени. Борьке же в Красноярске словно к ногам гири приковывали: как ни год, так обязательно застрянет.

Впрочем, из обещанных когда-то Семой «туманов» и славы землепроходца тоже ровным счетом ничего не вышло.

В первое лето Борька таскал ящики с базы геологической партии и грузил вертолеты. Ящики были тяжелые, с буровым железом, борты чудовищной грузоподъемности, а дни длинные и жаркие. Богатырь-бородач скукожился в узкогрудого парнишку и очень стал походить на настоящего Боба. Иногда, правда, несостоявшийся путешественник замечал кое-какой туман, но только в глазах, когда приходилось экстренно грузить проклятые вертолеты. Наверное, первый Борькин сезон и на самом деле стал бы последним, если бы его не перевели наконец в стационарную геологоразведочную партию горняком. Борькин землепроходец вздохнул и напыжился, но и тут не пришлось развернуть ему мощную грудь на всю ширину, какой она виделась тогда в вагоне.

Бить шурфы оказалось труднее, чем таскать ящики. Работали в общий котел, и нужно было не отставать, не волынить, не жаловаться. Боб из последних сил ковырял слежавшийся грунт непослушными руками, в которых был инструмент с таким ненавистным названием – кайло, и чуть не плакал. Жлоб Мыльников делал ту же работу, будто играл. Кроме всего, отчаявшийся романтик попал, что называется, в круг. Как только не подсмеивались над ним горняки! Однажды солидолу в сапоги наложили. И все ради хохмы. Сема, коварный предатель, нет чтобы защитить – громче всех хохотал. Но однажды такое случилось, что Боба сразу стали уважать и уж подтрунивали редко-редко…

А случилось вот что. Бобу, после кошмарного первого сезона в тайге, посоветовал Мыльников идти зимой учиться на взрывника. Борька сообразил, что предложение дельное, и пошел на курсы при экспедиции. Новая профессия Бобу страшно понравилась. Он казался себе даже маленьким начальником, поскольку вся работа на шурфе стала зависеть от него: сколько он сумеет взорвать – столько и проходку бригаде засчитают. А потом, иметь дело со взрывчаткой – это не кайлом породу долбить, здесь ум нужен и смелость. Боб стал важным, над чем немало потешались горняки.

Однажды взрывник Сахно, мужик хитрый и трусоватый, оставил на забое несколько невзорвавшихся зарядов. Прохлопал ушами, лезь теперь и обезвреживай, иначе породу черпать нельзя. Сделать все должен был сам Сахно, как и полагалось по инструкции. Но лезть в «заминированный» шурф ему не хотелось, и решил он натравить на это дело Боба.

– Я такие отказы, – сказал он небрежно, – щелкаю как орехи. А тебе, Боба, до этого – ого-го! Зелень ты и салага.

Боба это заело. Он стал спорить, что тоже сможет и уже приходилось ему обезвреживать и пусть Сахно не хвастается.

– Спорим? – предложил Сахно.

Горняки к такому спору отнеслись настороженно и посоветовали Бобу не спорить. Но профессиональная гордость взяла верх. Боб махнул рукой, натянул покрепче бывшую еще новенькой фуражку гражданской авиации и встал в бадью.

Спасла Бориса бадья, сделанная из разрезанной пополам железной бочки. Взрывом на поверхность выбросило фуражку, мелкую щебенку да несколько клочков ваты. Сахно пришел в ужас, сел у шурфа и только шептал, чтобы мужики не говорили комиссии, почему Боб полез в забой. Мол, не по спору, а сам, без ведома Сахно. Все равно, дескать, этого дурака не вернешь, зачем подводить под суд его, Сахно? Горняки подозрительно молчали и осторожно выкручивали бадью, только Сема Мыльников катался по земле и дико орал. К изумлению всех, едва бадья показалась в горловине шурфа, в ней встал на ноги сам Боб. Неуклюже вытирая сочащуюся из ушей кровь, он вылез на землю и молча пошел к Сахно. Широко размахнулся и хотел ударить, но закашлялся и присел. Обрадованный благополучным исходом, Сема с остервенением подскочил к хитрому спорщику и исполнил желание контуженного Боба, даже чуть перестарался. С шурфа вели, поддерживая, двоих – Сахно и Боба.

Незадачливый взрывник подлечил контузию, но, кроме кайла, ничего взрывчатого в руки больше не брал. Остались лишь ненависть ко всякому дыму и боязнь выстрелов. Зная весь этот комплекс неприятных ощущений Боба, горняки при нем воздерживались открывать пальбу, подливали ему в стакан, когда случалась выпивка, чуть больше, чем всем, а иногда даже курили поменьше в Бобовом присутствии. Получил он поблажку и в работе. Устал Боб кайлом долбить – сядь, отдохни, слова никто не скажет. Боб не злоупотреблял этим, но и не отказывал себе – как-никак заслужил.

Несмотря на внезапно появившийся авторитет, Бориса все же считали чудаком. Тот самый символ возвращения в цивилизацию – фуражка гражданской авиации – смущала богатых специфическим юмором горняков. Может быть, еще и потому, что никто больше такой фуражки не носил, хотя, если разобраться, у каждого можно было найти какие-нибудь причуды. Один кайло, завернутое в тряпочке, возит, а работать им не работает, другой всяких зверей выстругивает из коряг и сучьев, третий ящик с книгами с места на место таскает, книг этих никогда не читая. Все это считалось нормальным, а Бобова фуражка почему-то нет. Как-то один горняк, в прошлом инженер-электрик, сделал предположение, что у Бориса после взрыва наступил сдвиг по фазе. Однако сам Боб считал свою фуражку чем-то вроде талисмана. Что только не потерял он за пять лет!.. Так ни разу и не женился, не повидал отца с матерью, не узнал, на сколько голов выросла Анюта и еще много чего. А вот фуражка каждый год оставалась целой, лишь старела и выцветала. И как только на территории базы весною начинала мелькать бледно-синенькая фуражечка, собиравшиеся к этому времени бичи-сезонники говорили: «Слышал (или видел), Боб приехал!» По этому признаку узнавали его и в отделе кадров, так как вконец исхудавший и осунувшийся за зиму Боб изменился в лице.

Случалось с Бобом Ахмылиным и такое, что он вдруг от тоски и безводочья ударялся в тихую философию. Потрепаться, кстати, все горняки были не прочь. Кто про что. Наговорятся за вечер, наспорятся, а утром – кайла в руки и на шурф, как ни в чем не бывало. Треп трепом, деньги деньгами. Но Боб, философствуя, ходил такой, будто его наизнанку вывернули. Долбит, долбит породу, вылезет из шурфа и к Семе:

– Ты же вчера врал, что сам от всех жен уходил?

Мыльников сморщится и, чтобы скорее отвязаться, скажет:

– Ну врал.

– Я так и понял,- тихо обрадуется Ахмылин. – А зачем врал?

– Иди ты отсюда! – отмахнется Мыльников. – Не мешай!

А Боб свое:

– Значит, и остальные вчера тоже врали? Вот интересно! Собрались в кучу и давай врать. Что? От этого лучше, что ли?

– Ты сам-то не врешь? – разозлится Сема. – Честный нашелся!

Боб соглашался, что тоже врет, и уходил.

Он действительно врал мужикам много. Рассказывал, как он в армии здорово прыгал с парашютом, хотя и служил в строительных войсках и самолета близко не видел. Как он в Красноярске в сильный мороз нашел заблудившегося ребенка, а потом разыскивал его мать. И та до сих пор преследует Боба, чтобы отблагодарить. А однажды его пригласили сниматься в кино, в массовках… Его вранье было похоже на небылицы других горняков, которые говорили о своем прошлом. Были они когда-то л инженерами, и механиками, и орнитологами, но в свое время им такая работа надоела, и они уходили. Будто и сейчас, как кто встретит из бывших коллег, – зовут обратно. Там, видишь, дело без него стоит, упадок начался, как он ушел. Да куда там! Разве кто вернется… Им и в тайге сезонниками неплохо, и они дураки были, что раньше не ушли. А на самом деле, копни поглубже: один запил, другой проворовался, третий по ошибке не тот рубильник включил, отчего сгорела дорогая машина. Потому и хорошо им в тайге, что от всех этих страстей подальше. Взял кайло, лето отдолбил, гуляй всю зиму. И Боб приставал с расспросами не потому, что хотел уличить мужиков во лжи; хотел он понять, для чего он сам врет? Зачем ему так хочется, чтоб про него знали как про героя какого-то или страшно благородного человека? Он оценил выдуманный случай намного больше, чем свой «подвиг» со взрывом в шурфе. Как он ринулся обезвреживать отказы, видели все, тем более это случилось здесь, в тайге, среди таких же, как он. А вот про спасенного мальчишку никто не знал. Это куда интереснее!


Боб прибежал на площадку, а вертолета все еще не было. Мужики сидели на бревнах и потешались над Шурой Михайловым. У Шуры была нездоровая привычка очень много есть. Собираясь утром на работу, горняки наскоро завтракали чем придется и уходили. Шура специально задерживался, прихватывал двухлитровую банку консервированного борща и, пока шел до шурфа, уплетал эту банку без разогрева. Случалось, подняв бадью с породой до середины шурфа, вдруг чувствовал Шура ужасный голод. Не раздумывая, опускал бадью чуть ли не на голову своего напарника в забое и трусил в лагерь что-нибудь перехватить. От Шуры прятали тушенку и сахар, Шуру материли и в шутку грозились, что если начнется голодуха (а она иногда случалась), то Шуру посадят на цепь, ибо он обязательно кого-нибудь слопает. Обжора молчаливо все сносил и вытаскивал в удобный момент из чашки юмориста кусок мяса. Однажды по спору выпил десять банок сгущенного молока, после чего проигравший горняк, выполняя условия пари, в шесть утра кукарекал на крыше избушки, а Шура под гогот мужиков часто-часто бегал на улицу.

С появлением Боба на вертолетной площадке, горняки оставили Шуру и умолкли. Только Сема Мыльников достал иголку с ниткой и мирно предложил:

– Заштопай дырки в картузе, а то в город не пустют.

– Пошел ты… – отмахнулся Боб. – Ты лучше ремешок от фуражки верни, понял?

– Я не брал! – сказал Сема.

Боб успокоился, поворчал – не брал, не брал – и стал всматриваться в сторону юга, откуда должен был прилететь вертолет. На юге пока только кружился коршун. Он, наверное, был старый и ленивый, потому что совсем не махал крыльями, а плавал себе на здоровье, не глядя на землю. Боб еще поглазел вокруг, вздохнул облегченно и уж было настроился дальше думать, как он приедет в Красноярск, как потом отправится в родные места, а там… И оттого, что ему было о чем думать, Бобу стало так хорошо, что захотелось такое рассказать, чтобы мужики со смеху покатились и смотрели бы потом на Боба, и восхищались. Но придумать он ничего не успел. Шустрый горбоносый пекарь Сотников, по кличке Припек, откинулся на спину, зевнул по-собачьи, с подвывом, и сказал:

– Ох и наработались мы в этот сезон! Руки болят – спасу нет!

Сотников был лодырь из лодырей. За все лето из лагеря шагу не ступал. Напечет хлеба суток на пять и лежит днями в палатке. Вокруг глухари летают, утки в озерах плавают, рыбу хоть ведром черпай – лежит! Когда горняки съедят хлеб, Припек выберется к своей пекарне и целый день месит квашню. Надоест, потянется и скажет: «Ох, что-то работать захотелось! Пойду полежу, может, пройдет…» Уходил и заваливался спать. Однако горняки уважали Сотникова, потому как он был хранителем всех дрожжей и сахара на разведочном участке. Плюс к тому умел заводить брагу, кружки которой хватало, чтобы успокоить самого крепкого бича. Начальство знало, что сахар и дрожжи постоянно уплывают куда-то, знало, что Припек ставит брагу, но ни разу он не был пойман с поличным. Попробовали выдавать дрожжи Сотникову строго по норме. Сам начальник участка отвешивал. Но у хитрого Припека и хлеб поднимался, и брага бродила, поскольку раз в неделю горняки расхаживали по лагерю «поддатые». Сам пекарь в рот не брал, а угощать любил. Напоит мужиков и ходит довольный. Был у Сотникова ящик из-под взрывчатки, целиком набитый книгами. Однако за все пять лет, какие Боб работал с ним, ящик этот ни разу не вскрывался. К нему уже настолько привыкли, что никто не интересовался, какие там книги, зачем Припеку они. Когда случалось переезжать с участка на участок, ящик грузили в машину вместе со всем скарбом… Так и возили.

В ленивом характере Сотникова, впрочем, был весьма положительный задаток – так считал Боб. Ночами он писал длинные стихи про бичей. На трезвую голову их никто не хотел слушать, но когда мужики получали от Припека допинг, то могли до полуночи смаковать особо понравившиеся строчки. Бобу особенно нравился отрывок из какой-то поэмы:


Мы работаем как лошади!

Наши жилы как струна,

Силов нет – а все ж иди!

Полна гордости страна!


Смущала, правда, последняя строфа. Отчего это вдруг страна должна гордиться Бобом? Об этом Боб не раз раздумывал в моменты мучительной тяги пофилософствовать. Однажды поделился своими мыслями с Сотняковым, но тот начисто отверг всякие домыслы.

– Главное, звучит! – сказал Сотников. – Почти Евтушенко! Хошь, я про тебя напишу? – предложил он и вскоре один на один выдал Бобу стих, который назывался «Герой живет со мной в палатке». Там говорилось, как Боб «грудью рванул на заряды» и что из этого вышло.

И сейчас, видимо, вдохновенный скорым прилетом вертолета, Сотников хотел что-нибудь сочинить. И действительно, наблюдавший за ним Боб увидел, как у Припека шевелятся губы. После того, посвященного ему стиха, Ахмылин стал относиться к Сотникову очень хорошо. «Во дает! – восхищался он. – И как он научился?» Но Припек закрыл рот, сел я тихо спросил:

– Кто нынче в ясли кочегарить пойдет? – и обвел горняков веселым взглядом.

– Никто! – за всех ответил Сема.

– Вы всегда так. Пока деньги есть – никто. А к Новому году все. Но вы же знаете, други, мест не будет! – предупредил Сотников.

– Иди ты со своими яслями! – отмахнулся Боб.

– Ночевать не пущу. Хоть убейтесь, – пригрозил пекарь.

– Но-но! – оживился Мыльников. – Ты против себя общество не настраивай. Князь нашелся.

– Там кашу дают,- стал теперь соблазнять Сотников. – Она хоть и детская, но жрать можно.

Кто-то из горняков не выдержал и махнул рукой – ладно, на меня место забей…

– Ну а ты, Боб?

– Отцепись, – разозлился тот. – Иди сам! Я хочу на мир посмотреть. Мне Сема когда обещал? Давно. А я до сих пор дальше Красноярска уехать не могу. Сам-то ездит! – перекинулся на Мыльникова Боб. – А я всю зиму шалаюсь в этой кочегарке. Если я лето отпахал, то и отдохнуть должен по-человечески. Вот поезжу везде, в музеи всякие похожу, еще чего-нибудь… – дальше он не знал, что говорить, и замялся.

– А потом все равно в кочегарку! – восторжествовал Сотников.

– Какие там музеи, Боб? – покачал головой Мыльников. – Трепотня все. До Красноярска, а там опять пропьешься. Ох и бичевать надоело! – неожиданно закончил он.

– А чем плохо? Я сейчас чувствую себя, как вон тот коршун. Лета-а-аю! – протянул Боб и взмахнул руками.

– Это ты сейчас лета-а-аешь! – передразнил его молчавший Шура Михайлов. – Как жрать нечего будет, так и отлетаешься.

– А мне все равно надоело, – упрямо повторил Мыльников. – Сам же говорил, живем как-то без пользы. Ни уму, ни сердцу.

– Как хочешь,- развел руками Боб. – А мне хорошо, – и, словно вспомнив, добавил: – А почему это мы без пользы живем? Кто, скажешь, целое лето пахал как лошадь? Мы с тобой! Какого еще дурака сюда загонишь? Да никто не пойдет! На заводе-то куда легче. Восемь часов отпахал и к бабе своей. Чем не жизнь? – Боб разошелся, вспомнив про стих, написанный Припеком. – Мы тут вон как нужны! Героизм, можно сказать, проявляем! По колено воды на забое, тайга глухая! – Боб понимал, что его понесло и что он сейчас наговорит такой ерунды, мужики до самого Красноярска смеяться будут, но остановиться не мог. – Так, значит, по-твоему, мы хреново работаем? Да мы же две нормы за лето дали! Чего еще надо? Имеем мы право отдохнуть, как все? – кричал он и видел, как перемигиваются горняки, готовые вот-вот разразиться хохотом. – Что ты тогда мозги пудрил про крокодилов в поезде? – спросил он у Мыльникова, но тот ответить не успел. Не успели расхохотаться и мужики, потому что Шура вдруг подпрыгнул и заорал:

– Иде-е-ет!

Все разом замерли. Веники-бороды, бороды средней величины, бороденки под татарского хана вскинулись вверх. Молчали полуоткрытые рты, не моргали напряженные глаза.

Далеко и чуть слышно рокотал вертолет. Он шел, низко опустив нос к земле, и блестящий хвостовой винт походил на серебряное блюдо. Тяжело замахал крыльями и отлетел в сторону старый коршун. Хлопающий звук нарастал, и на площадке поднялась суматоха: прыгали, орали, хватали вещи. Когда «МИ-4» уселся на бревенчатый настил, люди бросились к машине, под напор воздушной струи, раздувающей щеки. Кто-то упал, с Боба сорвало фуражку, и он, бросив рюкзак, кинулся догонять ее по полю. Гул вертолета приятно давил на уши, и перекричать его, не сорвав голоса, было невозможно.

В вертолете Боб, убежденный, что наличие его головного убора позволяет ему быть с авиацией на «ты», забрался в кабину и закричал:

– Давай, командир, крути!

Машина круто набирала высоту.



Сергей Трофимович Алексеев Мираж | Мираж | cледующая глава