home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

Тёплый южный ветер волнами бил в лицо и раздувал на востоке тлеющую зарю. Чмокала грязь под копытами, догорали звёзды в иссиня-чёрном небе. Пьянил сырой запах талой земли. Поскрипывало кожей новое седло под всадником.

В сизой мгле проступили очертания спящего Харбина с дрожью редких огней. Забился над головой первый жаворонок, подглядев с высоты зарождение нового дня. В ложбинах стелился белесый туман, его теребил и рвал в клочья скорый на расправу буранок, шелестевший прошлогодней травой.

Егор, уморившись за трое суток, машинально жевал пресную пышку и вглядывался в окружающую полутьму. Не доезжая до города, спешился, схоронил в укромном месте карабин.

Заветную фанзу нашёл не сразу. Долго кружил по прокислым от нечистот улочкам трущоб Саманного городка, уже переполненным суетливыми людьми. С сомненьем постучал в приметные двери, не веря, что отыщет приискателя. Наружу высунулась заспанная голова китайца Ван Цзи и вопросила:

— Ни лайла?

— Да, я пришёл, — ответил Егор на его вопрос.

— Ни супачи? Твоя ни супачи ходи? — потом всё же проснулся и повторил вопрос на ломанном русском. — Твоя куда ходи?

— Игнатий Парфёнов нужен. Помнишь меня, Ван Цзи?

— Хо! Шипко хо, — он скрылся за дверьми и тут же выскочил одетый. Поманил за собой рукой, молчком побежал впереди лошади. Вскоре нырнул в какой-то двор и вернулся с незнакомым человеком в японском шёлковом халате.

Егор испугался, думая, что китаец завёл не туда, куда надо, и уже тронул поводья, когда знакомый голос радостно прогудел:

— Ясно дело, а ну слазь, казак — ясно дело, наконец-то заявился.

— Фу-у ты, чёрт. Не признал я тебя бритого, Игнатий. Если б не позвал — убёг. Да ведь, ты совсем молодой без бороды.

— Куда молодиться…

Они обнялись. Ван Цзи завёл коня в стойло, расседлал, щедро насыпал в кормушку пшеницы. Игнатий долго выспрашивал гостя о доме, как добрался, и напоследок раскрыл свои планы.

— Выедем после обеда. Лошадей и вьючные сёдла я закупил, припас уложил. Добыл через одного япошку бумаги, что едем по горному делу в пограничное село, а там, как Бог даст. Думал уж, что сбрехал ты мне, если б завтра не явился, то двинул бы один.

— Уговор дороже денег, — солидно отозвался Егор и дрёмно смежил глаза.

— Да ты никак спишь? — загомонил Парфёнов и повёл его к тёплому кану-лежанке. — Отдохни до обеда — и в путь. Время дорого, надо к большой воде поспеть на реку Тимптон, догнать там холод.

— Где это, далеко?

— Далеко, брат… Аж в Якутской губернии. Доберёмся, не впервой. Спи-спи…

Егор заполз на соломенную циновку и провалился в сон. Игнатий в который раз проверил снаряжение, в ближайшей лавке подкупил свежего провианта и разбудил парня.

— Вставай! Подкрепись на дорожку и айда.

Быков долго, непонимающе пялился спросонья на приискателя, потом всё вспомнил и мигом вскочил, нашаривая сапоги.

— Карабин я там ухоронил за городом, надо б заехать.

— Шут с ним, пущай ржавеет. Я тебе славное ружьишко припас. Крутиться вокруг Харбина нет времени. А кто это тебя так отделал, вся морда в струпьях?

— Батяня благословил в дорожку, — нехотя отозвался Егор.

— Не пущал, видать?

— Он у нас бешеный, только сказал ему о своей задумке, и сразу мне память отшибло. Совсем ушёл я из дому, боле не вернусь, надоело батрачить в хозяйстве и отцовы попрёки слушать. Надо развеяться и о своей жизни подумать.

— Кх-х-хэ-м-м… Сразу остерегу. В нашем деле придётся жилы рвать. Мотри, не расквасься, разом отправлю назад. Не развеваться в гулянках едем — работать. Люто работать!

— Вынесу… Не отступлюсь.

— Тогда пойдём. Лошади завьючены, пора трогаться.

Парфёнов ехал впереди на гнедом жеребце, сзади поспевал Егор, ведя в поводу трёх монгольских низкорослых лошадок с объёмистыми вьюками. На одной из них был привязан длинный ящик, опечатанный свинцовыми пломбами, с вязью иероглифов на боках. По всей видимости, там было оружие.

К границе добрались без помех, остановились у китайского лавочника, радостно кланявшегося Игнатию. Не впервой он встречал Парфёнова и имел от него доход. Игнатий распаковал ящик с оружием.

Егору досталась малокалиберная винтовка системы «Маузер», сам Игнатий зарядил новенький американский винчестер, за пояс ткнул наган. Пустой ящик забрал китаец.

Этой же ночью перевезли через реку на осалке, китайской лодке с парусом, тяжёлые вьюки и перегнали вплавь лошадей. Заторопились подале от кордона через тёмный и притихший лес. Вскоре пересекли железную дорогу. Ехали по узкой тропе, над шумящей где-то во мгле речушкой.

Вьюки чиркались за стволы деревьев, испуганно всхрапывали лошади, кого-то чуя в лесу, тропка вилась бесконечно, пересекая шумливые ручьи и прядая через колдобины. Сквозь кроны деревьев помигивали звёздушки, но к утру их заволокло тучами и зашумел частый дождь.

По-весеннему тёплый, душистый, он окропил землю и вскоре перестал. Когда хмарный рассвет проявил тайгу, они были уже далеко в сопках. Парфёнов не давал роздыха лошадям, спешил к заветной цели.

Изредка присматривался к старым затёсам на стволах деревьев и, наконец, свернул с тропы в чащобу. Затрещали под копытами сучья. Всадники медленно поднимались склоном заросшей березняком сопки.

Где-то в стороне гулко бормотали на весеннем току тетерева-черныши, тяжело перелетая, хлопали крыльями. На южном склоне, под густым покровом вылезшего по ручью из распадка сосняка открылась низенькая фанза — зимовье с бумажным оконцем.

— Ну, вот и приехали, — спрыгнул с седла Игнатий и разнуздал своего коня, нагрёб лошадям в торбы овса из вьюка, — хорошо их подкормим, отдохнём и опять надобно гнать. — Он отворил дверцы фанзы, взял с печки мятый котелок и ушёл к ручью за водой.

Лошади торопливо хрумкали овёс. Егор развьючил их для отдыха, осмотрел, не сбиты ли ноги, и зашёл в прокопчённое до черноты жильё. В углу сложена печурка из дикого камня, по полу от неё идет дымоход под нары-каны из плитняка, укрытые старой травой и ветхим тряпьём.

Беремя сухих дров подёрнуто плесенью. Он настрогал лучины и растопил печку. Огонь вяло обволок смолистые поленья, потрескивая и шипя. На полу грудой серел не стаявший с зимы лёд.

Вернулся Игнатий с водой, сдвинул плоский камень и провалил котелок в жар. Глаза Парфёнова возбуждённо блестели, пропала настороженность и былая угрюмость, движения были резкими и точными.

— Ты осознаешь, что мы в России, нечистая сила! Компаньон? Дома ты! Экий простор тут, а как пахнет лес, а как тетерева стрекочут? Ты только погляди кругом. Воля-а-а-а.

— Так зачем же ты в Харбин ворочаешься?

— Гм-м… Да покутить любо мне там, дурь свою проявить. Тут счас прижали с этим делом, живо в укорот попадаешь. А всё же, тянет сюда невозможно. Счас душенька от радости поёт, жить охота! А как к золотью подберёмся, это уж совсем безумством станется.

Поглядишь. Ево ить надо передурить, золотьё-то, не всякий раз оно даётся в руки. В этом и услада вся. Сыскать неведомую россыпушку под землёй, объегорить её скрытность и достать на свет божий. О-о-х, бра-а-ат!

Не приведи Бог тебе заразиться моей болезнью — пропала головушка почём зря. А дурней и лучше этой болячки не сыщешь, такую усладу открывает, прямо страсть какая-то.

Погоди чуток, скоро прознаешь. Есть у меня в запасе ключик и шурфик при нём. Как пески из него на лотке промоешь — и аж страх забирает.

Дюже богатое золото, так и лезет в руки. А это не к добру, боюсь я его ворошить. По приискательскому обычаю вообще грех говорить о золоте вслух, удачи не будет. Оно услышит трепотню и уйдёт в землю. Только я в эти сказки не верю, никуда оно не девается.

Ключик энтот на чёрный день таю, когда сила убавится, да и мало интересу за неделю обогатиться до грыжи в пупе и отправиться назад пьянствовать. Так от запоя сгинешь. Весь смак в том, чтобы новый ручьишко сыскать, добиться к пескам в неведомом месте.

Веришь, когда берёшь первую пробу в новых шурфиках, аж руки трясутся и слёзы по бороде бегут. Ежель нет фарту, думаю: «Ну, ладно, поглядим чья возьмёт».

Другой ключик испытываю, да так уж навострился, как сквозь землю чую, где оно растеклось. Без промаху бью шурфы, хоть малость, но завсегда есть знаки в лотке. А по знакам выйти на россыпь — плёвое дело.

— Нас охрана с границы не настигнет?

— Не должно… У них счас реденькие заставы, в землянках перебиваются. Попробуй уследить за такой ширью. А коли настигнут — не вздумай стрелять это тебе не харбинские офицеры живо продырявят.

Служат там зачастую зверовщики, лихие ребята. Оружие я припас только для пропитания охотой, иль банда какая перевстренет. Прежде чем ево употреблять — крепко думай, в кого палишь на этой земле. Ясное дело…

— Да-а… Не могу забыть ту гранату, душа изболелась.

— Забудь. Ты, нечистая сила, энтим разом умудрился многие душеньки от смерти спасти, не только наши.

— Как, спасти?

— Прибрал ты ихнева атамана Аркашку Долинского. Он зверствовал на крови и заслуженную кару принял. Судьбой ему так дано помереть за разбой. А с ним двое головорезов прибрались, добаловался с огнём. Если б не ты — хана-а… Кишки вон.

У Егора отлегло от сердца, раз бандиты матёрые, стало быть, сами искали беду, но всё-таки, осталась какая-то жалостливая печаль за себя, даже перед Игнатием было совестно за побитых, ведь руку-то поднял на святая святых — на человека, не сгубиться бы и не привыкнуть бы к этому страшному ремеслу.

Вскипела вода. Парфёнов настрогал ножом плиточного китайского чая, круто заправил котелок горстью заварки и выставил остужать его на порог. Сам прилёг на подсохшую травку у стенки фанзы, блаженно потянулся.

Солнышко по-летнему припекало, вытягивая из земли густые ростки разнотравья и отпаривая смолистую духоту бархатно-зелёных сосен.

Торопливо сновал красноголовый дятел на сухостоине, выстукивал, гвоздил остреньким клювом с яростным азартом и деловой озабоченностью, укоризненно косил на развалившихся без дела незваных пришельцев.

Вдалеке гахнул одинокий выстрел, и Парфенов обеспокоено подскочил, вслушиваясь в еле внятный шум просыпающегося от зимы леса.

— Видать, охотник… Да кто знает, давай проглотнём чайку — и спешить надо. Не место тут для днёвки. Напорется какой человек на нас — делу конец. Айда, брат. Нечистая сила, передохнуть не дают с пальбой своей.

Наспех поели японских консервов, обжигаясь запили густым чаем и снарядились в дорогу. Когда уже собрали в связку лошадей, подкатилась к ногам черногривая собака, деловито принялась лизать пустые банки и подбирать крошки на земле.

Приветливо шевелила скрученным хвостом. Егор кинул ей лепёшку сушёного мяса. Лайка жадно разгрызла её и проглотила.

— Дрянь дельце, ясно дело, — насупился Игнатий, — видать, отбилась от хозяина, а нас по следам отыскала. Ещё сунется охотник искать, поехали!

Тронулись, выбирая прогалы между деревьями. Егор обернулся и увидел сидящую у фанзы собаку с поднятыми торчком ушами. Тихонько свистнул. Она сорвалась с места, резво настигла караван, голодно поглядывая вверх.

Он достал из тороков ещё мяса, кинул. После третьего куска черная, с белой грудкой лайка побежала впереди, рыская по сторонам, что-то узнавая по запахам и радуясь.

— А ить прибилась, Егор! — обернулся Парфенов. — Фартит нам с тобой. В тайге без собаки нельзя быть. Много шляется лихого народу, сонных могут перебить. Она не дозволит, — бросил собаке ржаной сухарь.

Незнакомка ловко поймала угощенье на лету и весело гавкнула, — замолчь, дура! Будешь теперь зваться Веркой, ежель не сбегёшь, — ласково загудел старатель, — Верка, а Верка? Нечистая сила тебя забери…

Собака повела ушами, принимая крещенье и любопытно слушая человеческий голос, томно зевнула и затрусила рядом с благодетелями. К вечеру тропа раздвоилась: стала поуже и змеистей, глубоко ныряла в тайгу, обегая завалы бурелома.

Лошади шли неторопливым шагом, то и дело сбивали вьюки о деревья и проваливались ногами в бочажины. На исходе дня Верка пропала и вдруг расколола тишину азартным, заливистым лаем. Игнатий зло плюнул, потом в сердцах махнул рукой и снял со спины винчестер.

— Зверя держит… От границы далеко ушли, можно побаловать свежиной. Вяжи лошадей! — бегом кинулся на неблизкий голос. Егор еле догнал распалённого азартом охотника. В заросшей кустами низинке слышался хряск, сопенье, то и дело взвивался тонкий, стервенеющий лай.

Нежданно на полянку вырвался, кружась и клацая зубами, молодой кабан. Он норовил подовздеть надоевшую собаку клыками, щетинил холку и был страшен в своей ярости. Но только не для Верки.

Она умело вертелась, забегая наперёд, не давая хода и принуждая тяжёлого зверя поворачиваться за собой, играла с ним уверенно и расчётливо. Игнатий ударил навскидку.

Кабан по-щенячьи взвизгнул, сунулся рылом в прошлогодние листья. Верка исступленно грызла добычу, вырывая клочья шерсти, задыхаясь хрипом.

— Славную собачку Бог послал, — разлыбился Игнатий и вытащил из чехла нож, — веди сюда лошадей, счас будем пировать до утра, — дёрнул бритким лезвием по горлу стихающего зверя.

Верка, вся перемазанная грязью, тихо поскуливала и ещё дрожала вздыбленным загривком, хлебала тёмную кровь.

Когда Егор вернулся, кабан был уже освежёван и выпотрошен. Парень удивился такой невероятной сноровке Парфёнова.

— Ловко ты его раздел! Я бы часа два возился.

— Эвенки научили. Поглядел бы ты, как они с оленями управляются. Не успеешь глазом моргнуть, а уже мясо варится. Ничего хитрого нет, обучишься. Мы не раз встретимся с эвенками, по-иному их зовут тунгусами, не обижаются на это, хоть в переводе «тони ус — тунгус», означает ничего не умеющий.

Несправедливо, они всё умеют, и правдивей людей я не встречал. Дети природы, как они ещё не погинули от лишений, мороза, голода — диву даюсь. Нульгими — кочуют, ставят табор, охотятся и живут дарами тайги. Добрый народ.

Натянули брезентовый полог, заготовили на ночь дрова, забулькал на костре большой котелок, расточая ароматы дичины. Верка, объевшись потрохов, спала в издальке, чутко шевеля ушами. Обросшие смешанным лесом сопки отцветали в разливе заката.

Дымок от костра уплывал над прохладной землёй вниз по распадку, сизым гарусным шарфом перевязывал чёрные ели.

Устало перекликались кедровки, свистели в березняках рябчики, ворчал в кустах ручеёк. Егор лежал на разостланном в балагане лапнике, подперев голову рукой, неотрывно глядел в жаркие уголья.

Рядом сидел золотоискатель, так просто и неожиданно повернувший его судьбу в неизвестное русло. Вряд ли бы какая цыганка нагадала Егору перед той поездкой в Харбин, что предстоит ему дальняя дорога, а может быть, и казённый дом в лихой стороне.

Егор смеркся в думах, вспомнил мать, неприкаянную жизнь на китайщине, покинутую станицу у берега Аргуни. Привиделись дружки, они сейчас были где-то рядом, на этой земле. И Егор ощутил, что прокрался в их дом вором, таясь и оглядываясь.

Зальются в этот вечер песнями девки, дурашливо окружат их ребята, пойдут в плясках до первых кочетов, а то и до зари, булгача собак да теша бессонных стариков, вороша их память. Егор каялся, что поддался воле отца и позволил увезти себя на чужбину.

Но опять вспомнилась мать, и он понял, что не смог бы её покинуть. Игнатий мостился спать. Улёгся, но потом опять встал и долго пил остывший чай из котелка.

Отблески огня высвечивали его мощные руки, вздыбленный горбинкой крупный нос, по-детски безмятежные глаза. Движения сутулых плеч были медлительные, разморенные сытостью и отдыхом. После долгого молчания Парфёнов снова заговорил с радостным удивлением:

— Хорошо-о… нечистая силушка… пахуча и привольна землица в весеннем расцвете. Доведётся тебе, брат, поглядеть на такие красы, што и хвалёный рай им несподобен. Иной раз прусь через тайгу, как медведь ломлюся. Уставший, избитый, голодный, а вдруг, как встану дубиной!

Солнышко высветило живую картину перед глазами. Вот и пялюсь, пронимает аж до слёз и силушку ворочает немедля. Как же можно пропасть, ежель так сладко жить?

Особо тут неописуемы облака, как они играют на закатах и рассветах, так бы и полетел к ним поближе, пощупал руками, ить не верится, что может природа такое учинить.

Ах, Господи-и… Хотелось бы мне после смерти лежать на самой высокой горе в этих краях над простором Якутии и быть частью его… В пьянках забудусь, погрязну, дурниной нахвалюсь, потом как озарение грянет: «Что же я делаю, леший тебя прибери! Где я? С кем? За каким чёртом пою незнакомых людей…»

И-и… бегом в тайгу! От своего супостата плююсь, каюсь последними словами, видать, слабосильный к вину. Коли заусило — не могу остановиться или от скуки выламываюсь.

— Игнатий? А как ты приискателем сделался, дом-то где твой? Какая ни есть родня? — заинтересовался Егор.

— Зейский я, паря… Дед мой был пересенец из Воронежской губернии. Ясно дело, вся родня на золоте помешана. Кто уже помер, кто болезнев нахватал в этом неласковом деле и чахнет, а меня вот никакая пропастина не берёт.

Отец мой вырос и дружковал по молодости с Ванькой Опариным. Ванька энтот приноровился в лавчонке торговать всяческой мелкотой, шинкарил втихаря и за золото самоличный ханшин отпускал. Намешает в него травки разной, на табачке листовом настоит, да за коньяк и сбудет втридорога.

А когда приискатели гуляют с деньгами, им хучь помои подавай — лишь бы с ног сшибало. Вот за короткий срок он и сделался Иваном Александровичем. Скупил старые прииска, новые понаоткрывал и сделался миллионщиком.

Пустил по Зее свои пароходы «Алёша», «Экспресс», а по Амуру шастал агромадный трёхпалубник «Иван Опарин». Довелось мне не раз на нём плавать. Ясно дело, батя мой выше горного смотрителя не поднялся, не выбился.

Шибко завидовал своему дружку, изнывал в мечтах обогатиться, да так и помер в суете от надрыва. Бросил хозяйские работы, они хоть семью кормили, ушёл в неведомую тайгу вольным старателем-копачом, тогда их хищниками звали, норовил враз пуды золотья огресть, да так и сгинул где-то.

Нас у матери было шестеро, пришлось идти тропой непутёвого родителя и самому сделаться непутёвым.

Он, пока ещё был живой, меня успел к делу приспособить, таинство укрытия в земле этого богатства открыл, в каких породах оно содержится и как раскладывается по долине в россыпь. А потом уж доходил я до многого своим умом. Любопытная это наука. Колдовая.

— И Опарин не помог бедующей семье друга своего?

— Не-е… Скупой он был, добра не помнил. Жил своим домом в Зее и в ус не дул. Прибывало в его казну несчётно золота… А он, какую доску на дороге подымет иль скобу старую — всё в дом тащит. Сгодится, мол. С виду не скажешь, что особый человек: невысокий, борода русая, но вот, скупой до смеху.

Только один раз и помню, как Опарин раскошелился, это когда сына женил. Бочками с водкой уставил свой двор, и пили ковшами, кто сколько мог. Некие до смерти упились, жадность погубила. Вся Зея пластом лежала.

Отца нашли мы на берегу реки, полтулова в воде, как не утоп, одному Богу ведомо, но, всё равно, вскоре прибрался. Думаю, что для потехи и выхваленья затеял Опарин такое угощенье. Гости у него были высокие из Благовещенска, шик перед ними вывернул.

А так, снегу не выпросишь зимой. Даже когда ворочались хищники из далёких мест, он их угощал не без прибытка. Спьяну они всё выкладывали о неведомых краях, где были, есть ли там золото, похваляться русский мужик больно здоров, особо в подпитии.

В следующем году Опарин снаряжает по тем местам разведку и этих добреньких копачей уже гонят оттуда плетьми. Там уж горная милиция и чиновники суд вершат, прииск разворачивают. Обидно, ясно дело, до рёву!

Ить лазили по чащобинам, пропадали с голоду, мытарились. Судиться с ним без толку. Все прокуроры на корню закуплены.

Начнёт кто свои права хлопотать на открытие золота. Иван Опарин враз опередит. У него уже и документы все выправлены, а то и откупил у ходатая заявку за гроши иль так припугнёт, что ничему не рад будешь.

А если на новом ручье соберётся народишко и зачнёт вольно добывать — тут как тут войска с нагайками да с винтовками. Нече делать… Убираемся в тайгу подалее, опять ищем для него богатые ключи. При Опарине я и начал блуканья свои. Да так эта недоля засосала — спасу нет!

К большим артелькам прибиваться не хочу, как водится — там завсегда разброд и нет единства. В одиночку куда сподручней, хоть и опасней во сто крат. Болезнь какая пристигнёт или хунхуза негаданно стрельнет. Всё-ё…

Но уж, зато не надо балабонить зазря с дружками несговорчивыми и убеждать в правоте своей. Собрался и пошёл. Вольному — воля.

До такой жизни совсем недавно додумался, а то робил на Тимптонских приисках, в Верхне-Амурской золотопромышленной компании, на Бодайбо черти носили, и угодил я там, в самый раз, под Ленский расстрел двенадцатого года, чуть не сгинул, пулька ребро просекла.

А после залетал ещё в такие переделки, что едва живым оттуда вернулся и опять закабалился к золотопромышленникам. Много дурного труда на них ухлопал, много здоровьишка подорвано, а сколь людей они свели зазря в могилу — вспомнить страшно…

Однако, ещё в конце прошлого веку попал на Имановские прииска на Амурских землях. Там, по упущению горного надзора, случился обвал в шахтах и девяносто душ разом привалило. Мне эта смена, как раз, не выпала, повезло, остался свет Игнатий…

А к чему такая судьба выпала мне — сам не пойму. Набью мошну, возгордюсь и разом денежки прогуляю. Вот и вся утеха… Не дано мне опаринского скопидомства, да и слава Богу! На хозяйские работы и в шахту боле меня кнутом не загонишь, признаю токма вольное старательство. Эх-м-а-а-а…

Разве всё обскажешь. Так жисть покувыркала, что не переслухать тебе всего за лето. Да, поди, и интересу мало к моим бедам. Базланю от нечего делать…

— Я люблю слушать, Игнатий. Ты мне побольше рассказывай, раз в золотишничество тянешь. Должен я знать всё. Интересно послухать. Я сразу представляю себя там. Ну, а помногу брали когда-нибудь? Чтобы памятно было?

— А как же, верно дело… Брали… Фунтили славно в Витимской тайге. Всё потом на распыл ушло, так и должно быть, только золотьё на том прииске было шальное. Фартило всем, кто не ленился. Крупное золото, подъёмное, то есть, видимое на глаз.

Дождик окропит пески — тараканы-самородочки так и заблестят, так и побегут в разные стороны. Прямо руками за день набирали фунтами. Самое крупное пряталось в каменные щётки по щелям. Оттель его пропасть наскребали железным крюком.

Чистоган. Хозяин прииска не спал. Навёз в приисковые лавки товару, какого хошь: коньяки, осётры целиком, колбасы вычурные, рыба да мясо — ешь не хочу. Только чтоб золото не уносили. Картёжная игра кипела ночи напролёт, золото отмеряли без весу столовыми ложками, пили беспробудно.

А вот, выбраться в жилые места с этаким богатством нельзя. Кругом поставлены на дорогах и реках потайные заставы с обыском. Да и редко кто стремился выносить, всё было на прииске своё: девки, кабаки, магазины, обмен золота на деньги.

Ушлый был хозяин, оборотистый. Хапнул он в те времена столько добра, что век не истратить ни ему, ни его потомству. Мы тоже без надсаду жили на таком содержании, единый раз без надсаду.

Да недолго. Выработался прииск, и опять ноги в руки, айда по тайге шмыгать с сидором за спиной и голодным брюхом горе мыкать.

Если любопытствуешь, я тебе особые страсти могу поведать — спать после них отрекёшься. Иной раз такая охолонь забирала, что в рай легче сходить за яблоками.

Но всё равно интересу к копачеству не стерял. Насквозь лихая жизнь! Расторопная и подлинная для настоящего мужика. Коль не сбегёшь раньше срока и позолоть сымешь, то уж никто тебя никогда более не сломит, не согнёт.

Не стремление к богатству и наживе гнали меня средь лишений и опасности, не мечтал я возводить палат каменных, сундуки добром набивать и жён в неге тряпочной утешать, а звала меня опять тайга в свои объятия, кормила и поила, на ухо шептала разные чудеса, глазам их открывала, и был я счастлив, как беспечное дитя, был я волен и свободен, как орёл, а потому, не глумлюсь над судьбой своей.

Хорошо прожил! Трудно и сладко. Что нас ждёт впереди — заведомо не гадаю, в этом она и судьба. Спать давай. Нам ещё далеко тащиться бездорожьем. Спи, ясно дело, утро вечера мудреней…

— Игнатий, можешь на меня положиться, — раздумчиво проговорил Егор, — работы и лишений я не боюся, так же, как и ты, хочу быть свободным и вольным, охотиться и бродить по новым местам, это — по мне. К чему палаты каменные, сундуки и жёны. Это — тюрьма и цепи, тоска смертная. Копил Опарин свои миллионы, доски и скобы собирал, а хлопнула революция — и где все его стремленья? Где смысл его богатства? В чём?

— Мой знакомый японец в Харбине, — откликнулся Парфёнов, — хоть идолопоклонник, но старик жуть любопытный. Как-то он мне изрёк восточную мудрость: «Человек должен жить по велению души». Это — так просто, что даже не чуешь всей правды в словах. Он помешан на своих белых журавлях, может часами глядеть, как льётся вода, на простой цветок или слушать шелест листьев. Пытался я понять его, но так и не сумел. Но, в то же время, он может быть жестоким, как тигр, когда дело доходит до борьбы с учениками. Он их швыряет на землю слепыми щенками, трещат кости, в крови песок на площадке. Чёрт разберёт нас, людей. Что нам сладко и что горько. Каким идолам молиться, в какого Бога веровать. Не разобрать вовек. Вот я решил откачнуться от всего, надеяться только на себя. Да оказался в дураках, если б тебя не принесло в ресторан, грызли б меня счас китайские черви. Одному против миру не выстоять… Ясно дело…


предыдущая глава | Становой хребет | cледующая глава