home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть вторая

— Эй вы, заячьи жопы! Что вы там стоите? Идите сюда! Вы не воины, а трусливые бабы!

Приглушенные расстоянием крики все равно долетали до рядов изготовившихся к битве остготов. В ответ воины Вилимера потрясали оружием, громко требуя вести их на врага, недоумевая почему вождь не отдает приказа к атаке. Ацилий тревожно вслушивался в их крики, и с каждым часом тревога его росла. Еще немного и молодой вождь готов не выдержит, а тогда Антемий лишится своего последнего шанса. Ацилий твердо решил, что скорее умрет, чем позволит Вилимеру начать самоубийственную атаку.

Командовавший отрядом мятежников комит Синдила оказался толковым военачальником. Он знал, что не сможет в открытом бою преградить путь вторгшимся в Италию готам, и потому выбрал крайне удачную для себя позицию: его правый фланг прикрывало большое болото, левый — горная гряда, а прямо по фронту протянулся огромный овраг с крутыми склонами. Здесь он надеялся задержать Вилимера, не пропустив его армию на помощь осажденному Риму. Не надо было быть искушенным в военном искусстве, чтобы увидеть чем грозит попытка атаковать через овраг, где главная сила готов — тяжелая кавалерия — становилась совершенно бесполезной. Не учел он лишь одного — готы пришли сюда не сами по себе, но по просьбе Антемия и среди них есть люди, знающие местность вокруг Бононии, где так удачно расположился Синдила. И Ацилий не сомневался — разведчики, посланные искать обходной путь через болота найдут его, но на это требовалось время.

Аниций Ацилий Агинат Фавст гордился тем, что именно ему император поручил важную миссию — привести в Италию сильный отряд остготов из Паннонии — Антемий не доверял Рицимеру и хотел иметь под рукой верное ему войско. В Паннонии Ацилий сошелся с Вилимером, сыном Валамира, бывшего короля остготов. Когда три года назад отец Вилимера погиб в битве с полчищами свевов и скиров, новым королем стал его брат Теодемир, а спустя несколько месяцев из Константинополя вернулся Теодорих, объявленный наследником старого Теодемира. После этого Вилимер лишился возможности когда-либо занять место отца и остался вождем лишь третьей части народа. Не желая подчиняться Теодемиру и горя желанием отомстить убийцам отца, он с радостью согласился на предложение Антемия, и вот шесть тысяч остготских воинов вошли в Италию. Уже здесь Ацилий узнал об окончательной измене Рицимера, осадившего Рим, и о еще более гнусной измене Гундобада, военного магистра Галлии. У императора больше не было армии, и готы Вилимера оставались его последней надеждой.

— Меня бесят эти собаки, что тявкают на нас, — предводитель остготов взглянул на римлянина. — Ты говорил, их можно обойти, но разведчики не возвращаются. Я не могу больше ждать.

Ацилий невольно залюбовался его гневным лицом. Сжатые скулы, пронзительные глаза, длинные, перехваченные лентой волосы делали его похожим на героев Троянской войны. От его фигуры так и веяло силой и властью.

— Но мы должны. Ты же видишь — атаковать в лоб безумие! Разведчики вот-вот вернутся…

— Ты говорил, мы должны спешить изо всех сил. Рицимер осаждает Рим уже третий месяц, и город скоро падет. Мы же стоим здесь добрую половину дня, слушая, как этот сброд нас порочит.

— Несколько часов ничего не решат, зато мы сохраним много жизней наших воинов.

— Моих воинов, римлянин. Ты сомневаешься в силе готов? Думаешь, мы не сможем разогнать кучку паршивых свевов, скиров и кто у них там еще? Эти твари помнят Болию, где мы рубили их без счета, а если забыли — сегодня я им напомню.

— Не сомневаюсь, вождь. Но все же предлагаю обождать. Тогда можно будет обойти их с фланга и легко добиться победы.

— Я жду еще полчаса. А затем сам поведу воинов.

Солнце клонилось к закату, и в словах Вилимера был толк. Ацилий принялся молиться про себя, чтобы разведчики вернулись как можно скорее. То ли его молитва помогла, то ли что-то еще — не прошло и нескольких минут, как с востока показался стремительно скачущий всадник.

— Мы нашли, вождь! — крикнул он, осадив коня. — Можем показать дорогу!

Повинуясь приказу Вилимера, полторы тысячи конных сорвались с места.

— Ты говорил, надо сохранить жизни воинов, римлянин? — сказал Вилимер, обращаясь к Ацилию. — Так знай: готы не боятся смерти. Но сегодня — умирать будут ОНИ!

Его конь внезапно сорвался с места и вылетел за первую линию готов. Воины пожирали вождя глазами. Вилимер поднял коня на дыбы и выхватил меч.

— Смерть скирам! — заорал он, и его голос перекрыл все выкрики с той стороны. — Смерть свевам! Бейте их без пощады!

Меч вождя указал прямо на врагов, луч солнца сверкнул на лезвии.

— За мной, готы!

Вилимер спешился и один бросился по склону оврага. Крик тысяч глоток вторил ему, пехота бросилась штурмовать овраг.

Ацилий не присоединился к ним. Он стоял и смотрел, как вал щитов катится вперед, как летят им навстречу камни и дротики, как падают на землю Италии первые убитые готы. «Как же они безрассудны, эти варвары», — думал он. — «Словно дети! Почему не подождать, пока кавалерия обойдет их фланг? Зачем гибнуть вот так? Хотя… Сколько же в них задора и удали! Разве могут так римляне? Да что я! У нас теперь и солдат-то нет. Одни варвары бьются с другими. А римляне вроде меня наблюдают со стороны. А ведь когда-то и мы могли так же драться, теперь же — всё это в прошлом…».

Погруженный в свои размышления, Ацилий наблюдал за развернувшейся битвой. На его глазах готы карабкались вверх, вскоре две стены щитов столкнулись, заблестели мечи и копья, повсюду падали мертвые. Атакующим приходилось спускаться, а затем подниматься по склону и, хотя их было больше, защитники стояли неколебимо. Везде, кроме того места, куда ударил сам Вилимер. Ацилий видел, как под его могучими ударами, которым не могли противостоять ни щит, ни шлем, ни доспех, валятся один за другим враги. Видел, как следует за вождем дружина. И вот уже в строю появилась брешь, вот она стала больше. На той стороне мелькнул значок полководца — сам Синдила спешил ободрить солдат в этом опасном месте. «Неужто он прорвется и без обхода?» — не веря своим глазам подумал Ацилий, но узнать так ли это он не успел.

В задних рядах врагов возникло какое-то замешательство. Значок Синдилы остановился, затем повернул обратно. Защитники начали оглядываться, их сопротивление слабело, а готы все напирали.

— Измена! Нас окружили! — крикнул кто-то, и малодушный крик тотчас подхватило все войско Синдилы. Не думая больше о битве, мятежники побежали. Ацилий тоже радостно закричал, замахал руками. Это была победа. Путь на Рим был открыт.

 

— Итак, завтра твоя армия выступает на север?

Антемий прошелся по залу, остановился у окна и с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух. В этот поздний час Рим все еще продолжать гулять, празднуя освобождение, но сюда, на Палатин, не доносилось ни звука. Прохладный ветерок обдувал лицо, отгоняя так некстати подкрадывающийся сон.

— Да. Пока Гундобад бродит по Италии, мы не можем быть спокойны.

Красс не спеша отпил вино, поставил бокал на стол и вновь склонился над картой. Сегодняшний день утомил его, но он не позволял усталости взять верх. Слишком многое надо было успеть обсудить, а времени оставлалось мало.

— Я хорошо знаю эту местность, — продолжал он. — Найти его нам не составит труда. Сколько людей у него может быть?

— Полагаю, он ведет с собой большую часть галльской армии. В основном это бургунды. А вот сколько у него людей — зависит от того, насколько он решился оголить границу по Родану. В последнее время меня тут не баловали новостями из Галлии, но предположим худшее — он забрал все войска, оставив границу на попечение бургундских отрядов Гундиоха. Тогда у него должно быть тысяч десять пехоты и тысяч пять конницы.

— У меня сил вдвое больше, но вот кавалерия… Наша кавалерия не может противостоять их тяжелым всадникам.

— Там, где вы встретитесь, местность холмистая, его всадникам будет трудно развернуться.

— И все же мне нужна такая же конница, как у него. Насколько я знаю, у тебя есть здесь две тысячи опытной кавалерии. Если бы ты придал их моим легионам, справиться с Гундобадом было бы гораздо легче.

Антемий вернулся к столу и сел напротив Красса.

— Я не могу отдать тебе букеллариев, — сказал он, наливая вино. — Это единственные мои военные силы. Не забывай — Италия была охвачена войной, и, пока я был осажден в Риме, Рицимер времени зря не терял. Всюду в провинциях и муниципиях он ставил своих людей. Я остаюсь в Риме не для того, чтобы предаваться покою. Пока твои доблестные легионы будут воевать на севере, мне предстоит навести порядок на юге. К тому же вандалы все еще тревожат наши берега, для отражения их набегов мне необходима вся моя кавалерия, она и так не столь многочисленна, как хотелось бы.

— Я оставляю в Риме половину своей кавалерии и два легиона. Неужели их не хватит для того чтобы держать в повиновении юг и отражать набеги пиратов?

— Кому будут подчинены эти войска?

— Кассию.

— И какова будет их задача?

— Кассий будет набирать и готовить людей для пополнения наших легионов. А его кавалерий ты можешь располагать в случае необходимости.

Антемий покачал головой:

— Твоя кавалерия не годится для боя с вандалами. Всадников тоже необходимо переучивать.

Красс задумчиво смотрел на императора, поглаживая подбородок.

— Как видишь, мои букелларии нужны здесь, — продолжил Антемий. — Но есть еще одна армия, и она уже должна быть в Италии.

— О чем ты говоришь?

— Я говорю об остготах. Это племена варваров, живущих в Паннонии. Узнав об измене Рицимера, я отправил туда верного человека, приказав ему убедить готов выступить против него. У остготов — кровная вражда со свевами и скирами, поэтому они должны были согласиться. Мой человек, Аниций Ацилий, сумел уговорить одного из готских вождей, Вилимера, и он идет в Италию с пятитысячным войском. Однако последние вести от них я получал давно, поэтому не знаю где сейчас Вилимер. Будет неплохо, если ты свяжешься с ним. Вместе вы могли бы легко окружить и уничтожить Гундобада.

— Ты призвал новых варваров в Италию?

— Я был в безвыходном положении! Что еще мне оставалось делать? И потом — римской армии давно уже нет, все наши войска состоят из варваров, так какая в таком случае разница?

— Но теперь-то римская армия есть. Что ты обещал варварам за помощь?

— Золото. И право поселиться в Галлии. А Вилимеру — титул военного магистра Галлии вместо Гундобада.

— Только новых варваров нам тут и не хватало! Можно ли полагаться на армию этих… остготов?

— Полагаю, что да. До тех пор, пока мы держим свои обещания им.

— И ты намерен держать их? Пустить Вилимера в Галлию?

Антемий вздохнул и вновь приложился к вину.

— Это нежелательно. Остготы родственны вестготам Эвриха, и как они поведут себя в случае войны с ними — я не берусь предсказать. Но считаю, их присутствие в Галлии будет опасным. Вероятность, что Вилимер не станет выступать против своих «братьев» очень высока. Вполне возможно, что он, напротив, может к ним присоединиться.

— Так зачем же ты позвал их сюда? — Я уже говорил — у меня не было другого выбора. Впрочем, сейчас они нам даже полезны. Пусть Вилимер поможет тебе расправится с Гундобадом. Побить одного варвара руками другого — что может быть лучше? Вот и решились бы обе наши проблемы.

— Мне надо будет связаться с Вилимером.

— В этом я тебе помогу. Отправим к нему людей, чтобы вы могли действовать согласованно.

В дверь постучали. Дождавшись разрешения Антемия, вошел раб. Поклонившись, он передал императору письмо и тут же удалился.

— Не возражаешь?

Красс пожал плечами и пригубил вино. Антемий быстро пробежал глазами табличку и, не сказав ни слова, положил ее на стол.

— Разбив Гундобада, я поведу легионы в Галлию, — продолжил Красс. — На кого я могу рассчитывать там?

— Все жители Галлии, простые люди и патриции, будут рады помочь тебе.

— И галлы?

— Галлы? Галлов больше нет, есть римские граждане. С тех пор, как Цезарь завоевал Галлию, там многое изменилось. У империи нет более лояльной провинции, чем Галлия.

— Это странно… Но пусть так.

— Галлия признаёт власть Рима, не сомневайся. Если не возражаешь, я отправлю с тобой достойных сенаторов, хорошо знакомых с лучшими людьми Галлии. Они помогут тебе наладить нужные связи.

— Буду очень рад. Мне еще многое предстоит узнать, и всякая помощь тут будет ценна.

— Да, ты не забыл о нашем уговоре? Насчет проповедников Симплиция?

— Не забыл, хотя и не вижу в том смысла. Завтра я устрою смотр легионам, пусть приходят в лагерь.

— Папа будет доволен. Тем более, что, как мне только что сообщили, после Игр случилась одна история… В нее замешан кое-кто из твоих легионеров.

— Что еще за история?

— Так, пустяки. Дело мы замнем, но Папа и ревностные христиане получат очередной повод для недовольства. Как будто их и без того мало.

 

Главный зал расположенной недалеко от Форума таверны «Гроздь винограда» был полон народа. Разные компании сидели за большими деревянными столами и пировали, то и дело требуя принести вина или еды. В воздухе стоял такой гул голосов, что приходилось чуть ли не кричать, чтобы услышать собеседника, сидящего рядом. На огромном очаге шипели и булькали котлы и сковороды, пахло дымом, жареным мясом и прочей снедью. Хозяин заведения, жирный краснолицый Меттий, только и делал, что покрикивал на нерасторопных поворов и служанок, обносивших посетителей. Он был несказанно доволен неожиданным наплывом клиентов. Давно уже его таверна не знала такой популярности: во время осады римлянам было не до развлечений. Теперь же денежки рекой текли в карман Меттия, и он не мог сдержать щербатой улыбки расплывавшейся на его лице, едва он думал о тех денежках, что оставят ему в этот вечер многочисленные посетители.

Большую часть клиентов составляли недавние зрители, пришедшие обсудить за вином только что окончившиеся Игры. Меттий немного завидовал их восторгам. Сам-то он на Игры не пошел — на кого таверну оставишь? А к вечеру подготовиться надо. Похоже всю ночь будут пировать, хватит ли еще заготовленной еды? Расточая улыбки клиентам и подзатыльники прислуге, он время от времени посматривал на компанию в дальнем углу. Эти, новые легионеры. Без доспехов, но все при мечах. Интересно, о чем они там болтают? Впрочем, какая разница? Лишь бы щедро платили, а уж в скупости их не упрекнешь — серебро так и летит. Меттий подумал, что бравым воинам должно быть захочется развлечься с девочками. Кого бы к ним послать? Его наметанный глаз сразу оценил, что один из этой четверки точно не простой воин, должно быть командир. У такого и денег побольше и запросы повыше.

«Тут надо прикинуть», — неторопливо думал Меттий, — «Тут какой-нибудь старой шлюхой не обойдешься…»

 

Фульциний пил уже третью кружку. В самом начале он потребовал принести лучшего вина, и жирный хозяин рассыпался в уверениях, что другого в его заведении и не водилось никогда. А принесли все равно какое-то поганое пойло, от которого в голове уже начинало шуметь. Но Марк не собирался останавливаться. Жизнь приучила его ценить те краткие мгновения, когда можно просто напиться с друзьями, пошуметь, высказать то, что не скажешь на трезвую голову. Завтра — новый поход и новые битвы, ну а сегодня — сегодня они отдыхают. И, — во имя богов! — они заслужили отдых. Он смотрел на тех, кто сидел с ним за одним столом. Только трое! Галл, Проныра и Сальвий — вот и все, кто остался от его отряда. Что ждет их дальше? Кто будет с ним рядом в следующий раз, когда им удастся также вот посидеть? Этого Марк не знал, и потому оставалось только пить за тех, кто погиб да радоваться, что сам пока еще жив.

Проныра залпом опрокинул кружку, стукнул ей по столу и громко потребовал еще вина. Молодая служанка подскочила незамедлительно, выставила на стол новый кувшин, получив в награду шлепок по едва прикрытому заду, и со смехом упорхнула к следующему столу.

— Хороша-а, — сказал Проныра, провожая ее взглядом.

— Тебе бы все о девках думать, — проворчал Галл.

— Ну а ты о чем думаешь, друг?

— Я-то? Да вот о войне этой думаю. Завтра мы снова уходим. А куда? Зачем? Чего бы нам в Риме не остаться, раз уж занесло нас сюда?

За столом повисло молчание. Галл высказал то, о чем думали все. По немногим словам и взглядам старых товарищей по оружию, Фульциний догадывался, что не дает им покоя, но не знал, что все зашло так далеко. А ведь эти его парни — одни из самых сорвиголов во всей армии! Что же тогда думают остальные? Напрасно, ох напрасно, позволил Красс легионерам войти в Рим! После такого напряжения сил они снова увидели прелести мирной жизнь, да еще и с деньгами в кармане…

— Вот что, — сказал Марк. — Старый лис Красс знает, что делает. И не нам обсуждать его приказы. Если он считает, что мы должны идти на войну — значит так и есть.

— Так-то оно так, — ответил Сальвий, отламывая себе кусок жирного окорока. — Но ведь мы победили. Почему же нам не остаться в Риме? Живут здесь хорошо. Слышал я, богов не чтят, как прежде, ну так мы это исправим. А война… С кем? Для чего? Мне непонятно, Марк.

Фульциний сделал долгий глоток, собираясь с мыслями. Он должен найти верные слова, должен убедить их…

— Мы не в нашем Риме, Сальвий. Здесь все по-другому. Здесь Рим владеет лишь Италией, да и то не всей. А со всех сторон ее окружают варвары. Подумай сам — если мы не заставим их вновь уважать силу римского оружия, они придут сюда. Да они и так были здесь, мы разбили их под стенами Рима, или ты позабыл? Варвары должны получить урок, Рим вновь должен утвердиться на прежних границах. Иначе все мы погибнем здесь. Вот почему Красс ведет нас на север. И вот почему я буду выполнять приказы императора, какими бы они ни были.

Разведчики молча жевали мясо и прихлебывали вино. Фульциний видел, что его слова оказались правильными, все трое призадумались. «Хорошо бы и Красс завтра нашел верные слова для легионеров», — подумал он. «Такие мысли до добра не доведут, их необходимо пресечь».

Тут дверь таверны в очередной раз распахнулась, и Марк привычно глянул на вошедших. О, боги, только не это! В таверну ввалились Иероним и Никомах — друзья-философы Публия Красса. Оба в доску пьяные.

— Оборони нас Юпитер! — пробормотал Проныра, пытаясь спрятаться за окороком. — Увидят нас, больше не отстанут!

— Да благословят боги это прекрасное место! — громогласно провозгласил Никомах. — Привет всем честным людям!

Его лицо цвета спелой вишни выдавало крайнюю степень опьянения, однако философ вполне твердо стоял на ногах, чего нельзя было сказать о его товарище. Пошатнувшись, Иероним вцепился в плечо друга, описал широкую дугу и, наконец, обретя равновесие, заорал зычным голосом:

— Хозяин! Тащи нам лучшего вина! Греческого!

— И девочек! Девочки где?! — поддержал Никомах, обводя таверну глазами.

Хозяин, безошибочно чуя состоятельных клиентов, рысью кинулся к философам. «Честные люди», посмеявшись над пьяницами, вернулись к своим разговорам.

— Давайте-ка выбираться отсюда, — зашептал Сальвий. — Другое место найдем. Помните, как тогда в лагере они также вот набрались, и…

И тут дверь вновь распахнулась. В таверну твердым шагом вошел высокий, худой и абсолютно лысый человек в черной хламиде. Кожа так обтягивала его череп, что он походил на скелет. Сложив на груди руки, он уставился на философов прямо-таки испепеляющим взглядом. Вслед за ним в таверну вошли четверо похоже одетых громил самого зверского вида, каждый из них был перепоясан веревкой. Все разговоры мгновенно смолкли, только Иероним все еще продолжал что-то втолковывать хозяину заведения.

— Кого я вижу! — насмешливо протянул «скелет». — Два богохульника, поносивших Христа, направились в это гнездо разврата и пьянства. Не сомневался, что найду вас именно здесь. Никомах медленно повернулся, Иероним по инерции следовал за ним. На миг на лице философа промелькнула растерянность, но тут же он широко улыбнулся и, распахнувь объятия, шагнул вперед.

— А, мой достойный оппонент! Эээ… Амвросий, так? Согласись, я честно побил тебя в философском диспуте, и слушатели заслуженно тебя… эээ… ну… ты же не держишь зла, что так получилось!

Но Амвросий не собирался обниматься с философом. Резко оттолкнув Никомаха, он вытер руки, будто коснулся нечистот и сказал:

— Не смей касаться меня, отродье Сатаны! Вы принесли в Рим скверну и зло. На Форуме и проклятой Арене вновь льется кровь во имя богомерзких кумиров. А ты, вместе с этой свиньей, ходишь меж добрых людей и смущаешь умы обольстительными речами! Но знай, и все путь знают! — тут он возвысил голос, — В Риме есть кому защитить святую веру! Братья! Проучите этих посланцев Дьявола!

Громилы слаженно шагнули вперед, на ходу доставая спрятанные под хламидами дубинки. Никомах, широко распахнув глаза, качнулся назад, увлекая за собой ничего не понимающего коллегу. Хозяин заламывал руки, прикидывая какой ущерб будет нанесен его любимой таверне, но отчего-то не вмешивался.

Фульциний тяжело вздохнул. Испорчен вечер. Конечно, ему не слишком-то было жаль этих пропойц, но они — друзья Публия Красса.

— Пошли, ребят, — сказал он, залпом осушив кружку. — Кое-кто здесь нуждается в хорошей взбучке.

Все четверо разом встали из-за стола.

 

Армия Красса выступила из Рима в четвертый день до июньских Календ. Оставив в Риме потрепанные в битве легионы Сервилия и Сисенны под общим командованием Кассия, которому было поручено заняться их пополнением и обучением новобранцев, Красс двинулся на север по старой Фламиниевой дороге. С собой он вел пять легионов и всю кавалерию и, имея под своим началом тридцать тысяч мечей, надеялся без труда разгромить варваров Гундобада.

По совету Кассия, Красс, сразу же после битвы под стенами Рима, отправил в разведку отряды всадников-галлов, придав каждому из них отлично знающих местность людей Антемия. Эти отряды промчались по дорогам Умбрии и Этрурии, собирая, где только возможно, сведения о войске Гундобада, и теперь Красс имел довольно точное представление о действиях неприятеля. Выступив из Перузии, бургунды и присоединившиеся к ним по пути остатки разбитой армии Рицимера, продвигались на юг по старой Фламиниевой дороге. Общая численность вражеской армии по оценкам разведчиков доходила до двадцати тысяч, пять тысяч из которых составляла конница.

Отклонив на военном совете предложение Октавия, настаивавшего на скорейшем продвижении вперед и решительном сражении с варварами, Красс решил осуществить иной план, призванный сберечь, насколько это возможно, жизни его солдат.

Узнав об избранном Гундобадом маршруте, старый проконсул возликовал, ибо варвары, то ли от неважного знания местности, то ли из пренебрежения к боевым возможностям противника, сами загоняли себя в ловушку. На участке от Гиспеллума до Нарни Фламиниева дорога проходила по узкой долине, зажатой между отрогами Аппенин, не давая возможности армии маневрировать и оставляя лишь два пути — вперед и назад. Решив воспользоваться этим обстоятельством, Красс ускоренным маршем двинулся к Нарни и достиг этого городка на второй день после выступления из Рима.

Нарни стоял на реке Нера, впадавшей в Тибр несколькими милями ниже по течению, и расположившаяся здесь армия могла надежно перекрыть выход из долины, по которой двигался Гундобад. Стремясь не дать варварам и малейшего шанса вырваться из ловушки, Красс направил легион Октавия в расположенную западнее Нарни Америю с приказом препятствовать попыткам неприятеля уйти с Фламиниевой дороги, а при первой же встрече с ним принять бой, немедленно направив Крассу сообщение, с тем чтобы главные силы ударили по противнику с тыла. Легион Копония отправился в расположенную восточнее Интерамну с тем же приказом. Оставшиеся под началом Красса три легиона принялись спешно возводить укрепления по всему берегу Неры, намереваясь дать бой варварам если те попытаются переправиться через реку. В этом случае легионы Октавия и Копония должны были обрушиться на бургундов с флангов и с тыла, довершая разгром врага.

План Красса был безупречен. Единственной возможность избежать ловушки было для Гундобада немедленно уйти с Фламиниевой дороги и двинуться к Риму обходным путем. Однако пока разведчики доносили, что варвары продолжают идти прежним маршрутом, и сейчас обе армии разделял лишь один дневной переход.

 

Стоя на валу недавно разбитого лагеря Красс наблюдал за тем, как солдаты XXV легиона спешно возводят полевые укрепления на левом берегу Неры. Ветер доносил сюда зычные команды и громкую ругань центурионов. Подбадриваемые таким образом легионеры углубляли ров, вбивали заостренные колья в песчаное дно реки, насыпали валы и строили частокол. Работа кипела по всему протяжению Неры. Насколько хватало глаз берег был усыпан тысячами солдат, рабов и граждан Нарни, копошившихся с усердием растревоженных муравьев. В глазах рябило от их белых туник.

Напротив города, где был удобный для переправы брод и потому самое опасное место, люди Антемия устанавливали только что доставленные из Рима баллисты и катапульты. Красс не возлагал больших надежд на эту артиллерию, полагая, что исход дела решат мечи легионеров, но знал, что такие орудия производят немалый эффект на скопища варваров. Одну баллисту уже успели привести в готовность, и Красс с интересом наблюдал, как ее расчет готовится произвести первый пристрелочный выстрел.

За спиной кто-то кашлянул.

— Варгунтий? Что это ты, друг, оставил свой легион без присмотра?

— Солдаты неплохо справляются и без меня. Я же хотел поговорить с тобой, Красс. Меня кое-что тревожит…

— Что именно, любезный Варгунтий?

Легат потер подбородок, заросший изрядной щетиной, и взглянул в глаза Крассу.

— Скажу прямо. Меня беспокоят жрецы их бога, которых к нам приставил Антемий.

— Положим, не Антемий, а Верховный Понтифик. Симплиций. И это была часть нашего договора. Ты забыл?

— Пусть так. Но рассчитывал ли ты, что их будет так много? Солдат у них нет, зато жрецов не перечесть!

— Что из того? Одним богом меньше, одним больше. Какая разница кому они молятся, Изиде, Кибеле или Христу? Все это непонятные восточные культы. Жаль, что они так распространились в Риме, но так уж, видно, пожелали сами боги. Наши легионеры не предадут веру отцов.

— Хотелось бы мне в это верить… Ты знаешь, Красс, я вовсе не набожен. Меня волнуют не вопросы веры, но вопросы верности войска тебе и Риму.

— Ты напрасно беспокоишься. Солдаты относятся к их проповедникам в лучшем случае насмешливо. Разве не так?

— Так, император. Пока что. Но что будет дальше? Больше всего меня беспокоит главный над ними жрец, он…

— Феликс?

— Да. Он умен, очень умен. Приглядись-ка. Вон там у бродов. Что ты видишь?

— У бродов? А что там? Колья вбивают?

— Да. В белом — мои легионеры, а среди них, в серых туниках, знаешь, кто это?

— Действительно. И кто же?

— Проповедники Феликса. Он отправил их всех работать вместе с солдатами. И все как один трудятся, не покладая рук, уже целый день. Наши сначала посмеивались, когда те их благословляли, но теперь, работая бок о бок, начинают относиться к ним, как к товарищам по походу. Я-то вижу это.

Красс пожал плечами.

— Ты видишь то, чего нет, мой добрый Варгунтий.

— А Феликс? Работает сам, будто так и подобает понтифику. Ходит повсюду среди солдат, там шутку бросит, здесь подбодрит. Уж очень он рьяно за дело взялся. А помнишь, как он в походе шел наравне со всем?

— Ты слишком много значения этому придаешь. Вот и тот сенатор, Никомах, что тоже за нами увязался, покоя мне вчера не давал. Вы с ним случайно не сговорились? Впрочем, мне нет дела до таких мелочей. Меня больше заботит предстоящая битва. А Феликс… Знаешь ли ты, что это он замял дело с Фульцинием, когда его парни убили в драке какого-то сановного христианина? Приближенного папы, между прочим. Ведь это Феликс, коего вы с Никомахом, так невзлюбили, снял обвинения с Фульциния и выставил виновным того фанатика Амвросия. Я слышал, Симплиций был в бешенстве, но Феликс сумел повлиять на него.

— Еще бы мне не знать! Он уже успел раззвонить об этом по всей армии. И тем сразу подняться в глазах легионеров. Поверь мне, Красс, все это неспроста. Феликс — опасный человек!

— Опасный, говоришь? Легок на помине! Если мои старые глаза меня не обманывают, этот опасный человек как раз направляется сюда. Клянусь Юпитером, вы все решили организовать паломничество ко мне словно к Дельфийскому Оракулу. И это накануне битвы! Прошу тебя, будь с ним любезен. Только религиозных распрей нам сейчас и не хватало!

— Если так, лучше позволь мне уйти.

Проконсул махнул рукой, и Варгунтий поспешил спуститься с вала, а Красс, обдумывая слова легата, глядел на приближающегося святого отца.

 

— Приветствую тебя, Марк Красс! Славный сегодня денек, не так ли?

Посланник Верховного Понтифика остановился в двух шагах от императора, почтительно склонив голову, но в глазах его сверкали веселые искорки.

Красс поглядел на этого человека, немного завидуя его неуемной энергии. Варгунтий был прав. Облаченный в простую тунику, изрядно перемазанную грязью, Феликс, видно, только что оторвался от работы. Святому отцу было около сорока лет. Его высокая подтянута фигура выдавала умеренность в пище и склонность к физическим упражнениям, а типично римское лицо вполне могло бы принадлежать патрицию республиканской эпохи. Собственно, он и был патрицием. Красс вспомнил, что говорил Никомах об этом человеке — Феликс происходил из благородного рода Анициев и мог бы сделать карьеру на государственной службе, но выбрал путь служения Христу. В глазах священника читался недюжинный ум и, а твердо сжатые губы выказывали огромную силу воли.

— Привет и тебе, Феликс. Что привело тебя ко мне?

— О, сущий пустяк для тебя! Если возможно, я хотел бы просить тебя об одном одолжении. Понимаю, что не стоило бы мне отрывать полководца от раздумий о предстоящей битве, но просьба моя не терпит отлагательств.

— Говори.

Феликс указал рукой на север, куда-то вдоль Фламиниевой дороги.

— Там, за рекой, в десяти милях отсюда лежат Карсулы. Городок давно заброшен жителями, остались одни развалины, но там находится обитель Святого Дамиана, покровителя целителей, и маленькая община сестер-монахинь. Я очень беспокоюсь об их судьбе, ведь армия варваров вот-вот пройдет через город. Что будет с несчастными сестрами? Конечно, судьба их — в руках Господа, но долг повелевает мне спасти их.

— Ты хочешь, чтобы я отправил туда солдат?

— Если возможно. Мне бы хотелось вывезти сестер-монахинь в наш лагерь, пусть побудут здесь, пока не окончится битва.

— Я не хочу рисковать жизнями солдат. Сюда идет Гундобад. Его передовые отряды возможно уже в Карсулах.

— О, я многого не прошу! Я сам отправлюсь в обитель, но все же мне было бы спокойнее в сопровождении солдат. Мало ли что может поджидать там мирного человека, вроде меня, а, между тем, три-четыре воина не ослабят твою могучую армию. Возможно тот ловкий разведчик, у которого вышло недоразумение с Амвросием в Риме…

— Фульциний?

— Да. С его опытом мы могли бы легко спасти несчастных сестер. А, кроме того, доставить тебе сведения о продвижении армии неприятеля!

Красс задумался. Этот человек настолько бесстрашен, что готов отправиться навстречу опасностям и возможной смерти ради спасения каких-то жриц? Или он так верит в своего Христа? «Если Феликс сгинет там, я знаю по крайней мере двоих, кто точно не станет о нем печалиться. Да и мне одной заботой меньше», — подумал Красс, — «Пусть едет, раз сам так хочет».

— Я собирался отправить вперед разведку. Если ты желаешь поехать с отрядом, я не стану тебя удерживать. Но почему Фульциний?

— Я много слышал о нем от юного Венанция, когда тот просил меня за своего друга. И мне хотелось бы самому побеседовать с этим доблестным воином.

— Что ж, Фульциний в какой-то степени обязан тебе. В той таверне он проявил недопустимую несдержанность.

— О, нисколько! Скажу тебе, между нами, Амвросий был невыносим. Его фанатизм затмевал разум, мешая ему любить Христа с чистой открытой душой. А, между тем, христианство — есть любовь, но не ненависть. Ненависть и безумие фанатиков, к сожалению, процветают на Востоке, но здесь, в Италии, христиан отличают кротость и терпимость к древним верованиям… Так как с моей просьбой?

— Я прикажу Фульцинию сопровождать тебя. Когда ты хочешь отправиться?

— Немедленно. Время не ждет. Да и варвары тоже.

 

Одоакр почти бежал по улочкам Гиспеллума. Пятеро его солдат едва успевали за командиром.

Тут и там ночную тьму прорезывали огни факелов, от дома к дому метались черные тени, отовсюду слышалась брань, плач и крики. На площадях пылали костры, вокруг них толпились солдаты, оглашая город пьяным смехом и нестройными песнями. На огромных вертелах жарилось мясо, дорогие и дешевые вина, вытащенные из погребов местных жителей, потоками лились в луженые глотки. Время от времени очередной отряд, а то и просто кучка воинов отделялись от пирующих, скрываясь в переплетении улиц, чтобы найти еще нетронутый дом и присоединиться к творившимся повсюду грабежам и насилиям.

Они вошли в Гиспеллум четыре часа назад, и Одоакр сам не заметил, как организованная армия превратилось в толпу мародеров. Единственными, кто еще сохранял порядок, были три тысячи его солдат, стоявших лагерем у ворот Венеры, но и они, видя повальный грабеж, порывались присоединиться к товарищам. Видя, что бургунды, а вслед за ними и все остальные, его не слушают и насилие не прекращается, он бросился разыскивать Гундобада, единственного человека, способного удержать в узде эту массу буйных голов.

— Проклятый дикарь! — ругался он, устремляясь к дому префекта, где по обычаю расположился военный магистр Галлии. — Что ж ты творишь, пьяная скотина?!

Караул у дома префекта несли двое бургундов. Привалясь к дверям, они гоготали на всю улицу, то и дело передавая друг другу пузатую флягу. Не сдержавшись, Одоакр выместил свою злобу на них.

— Как ты несешь службу, свинья! — заорал он на часового, толкнув его в грудь.

— По… полегче, ты! — заплетающимся языком проговорил тот, пытаясь обрести равновесье. — А не то…

Размахнувшись, Одоакр ударил его в челюсть. Часовой упал. Его товарищ тотчас же схватился за меч, но подлетевшие телохранители враз скрутили бургунда.

— К оружию! — сдавленно прохрипел тот.

Из дома высыпало пять или шесть солдат с мечами наголо, но едва зазвенела сталь, властный окрик прервал начавшееся было побоище.

— Гунтер, — сказал Одоакр, стараясь унять гнев и вкладывая меч в ножны. — Ваши люди плохо встречают меня.

— Что здесь происходит? — спросил старый советник, обводя взглядом застывших воинов. — Что за драки между своими?

— Я сделал замечание этим негодяям, — Одоакр кивнул на лежащего без чувств часового. — В ответ они оскорбили меня, а когда мы слегка проучили их, вызвал подмогу.

Гунтер примирительно поднял руку и окинул своих воинов суровым взглядом.

— Вижу, здесь произошло недоразумение. Уберите мечи! А ты, Одоакр, входи. Ты всегда желанный гость на нашем пиру.

Идя рядом с Гунтером через просторный атрий, Одоакр отовсюду слышал пьяные голоса, дом префекта был набит народом, повсюду пировали, орали нестройные песни, кто-то со смехом плескался в имплювии.

— Знаешь ли ты, Гунтер, что творится на улицах? Ваши люди открыто грабят жителей, тех, кто сопротивляется убивают.

— Что из того? Трусливые римляне сдали свой город без боя. Они не заслуживают честного обращения.

— Но зачем настраивать их против себя? Война не кончена. Перед нами армия Антемия. Он все еще считается императором римлян. Мы же ведем себя в Италии, как вражеское войско, которое пришло грабить и убивать. Можем ли мы рассчитывать на победу, если против нас будет народ Италии?

Гунтер пожал плечами и открыл дверь в триклиний.

— Народ Италии — это стадо овец. Они сами позволяют себя стричь. Кто в этом виноват? Входи.

Триклиний ярко освещали десятки факелов и жаровен. Здесь было жарко. Мозаичный пол устилали ковры и подушки. На ложах и на полу сидели и лежали приближенные Гундобада, все с чашами и рогами в руках, кое-кто в обнимку с рабынями. Сам вождь восседал в центре зала за огромным столом. На вошедших он не обратил никакого внимания. Горланя застольную песню, военный магистр Галлии яростно стучал кулаком по столу, отбивая ритм.

Гунтер подошел к нему, тронул за плечо и сказал несколько слов. Одоакр, скрестив на груди руки, застыл напротив вождя. Наконец Гундобад поднял голову.

— А, — протянул он. — Одоакр. Правая рука моего покойного дяди. Гляньте-ка! Дядя мертв, а рука его стоит среди нас!

Бургунды разразились хохотом.

— Ладно, ладно, — отсмеявшись сказал Гундобад. — Не смотри волком. Ты — друг нам! Садись с нами — ешь, пей, веселись!

— Не для того я пришел, Гундобад.

— Эээ?

— Твои солдаты грабят город. Нужно немедленно остановить их. Прекратить мародерство.

— Зачем?

— Затем, что мы не войско завоевателей и не орда диких гуннов. И мы не на вражьей земле находимся, но на своей. Для Италии мы — закон и порядок. Твои же воины…

— Мои воины имеют право на добычу, и я не собираюсь лишать их ее. Какой еще закон? О чем ты толкуешь?

Зал разразился одобрительными криками. Одоакр побледнел.

— Будь жив Рицимер, ты не посмел бы вести себя так. Италия была его землей и разорять ее, все равно, что грабить себя же.

— Что? — Гундобад привстал и, покачнувшись, схватился за плечо сотрапезника. — Рицимер? Мой дядя мертв. И это потому, что он слишком цацкался с римскими выродками. Я не стану повторять его ошибок. Мы возьмем, что хотим. По праву меча. И ты… не смей мне указывать! Кто ты такой?

Вождь бургундов внезапно сорвался на крик. Все в зале разом умолкли.

— Мне плевать, кем ты был при моем дяде! Его больше нет, слышишь? Теперь я здесь хозяин! И ты будешь выполнять мои приказы, понял меня? Италия отныне моя! Я здесь господин! Ты понял меня?! Понял, я тебя спрашиваю?!

Одоакр молча. Пальцы сами собой сжали рукоять меча. И тут же разжались.

— Я понял тебя. Могу я идти… господин?

— То-то же, — Гундобад плюхнулся обратно на ложе. — Иди. И позаботься об охране ворот, где ты там остановился со своими… людьми.

Все так же молча Одоакр развернулся и вышел из пиршественной залы.

Едва он скрылся, вождь обратил взгляд на Гунтера.

— Кстати, увидел тебя с ним и вспомнил об одном деле, что не успел закончить. Где там эта девчонка из Перузии? Вели привести ее в мою комнату. Я, так и быть, уделю ей пару минут.

Ближайшие сотрапезники вновь расхохотались, один даже поперхнулся вином, и его пришлось хлопать по могучей спине.

— Я отпустил ее, Гундобад, — невозмутимо ответил Гунтер. — Еще днем. Думал, тебе она больше не нужна. Да, по совести говоря, мне было жаль эту девочку.

— Ты… — что?! Да я… Ты… Ну, старик, порой ты слишком заботишься о чести! Ха! Придется исправлять твои ошибки. Куда она направилась?

— Куда-то на юг.

— Эй, Хервинд!

Длинноусый воин вскочил, чуть не опрокинув скамью.

— Друг Хервинд, возьми пару десятков солдат, лошадей и догоните ее.

— Сейчас, вождь?

— Да! Прямо сейчас! Немедля! Мне уже надоело, что она ускользает от меня то так, то эдак… Чтоб завтра Ливия была здесь! В погоню!

Цепляя на ходу меч к поясу, Хервинд выбежал из триклиния. Не прошло и часа, как отряд в полсотни всадников, миновав ворота Венеры, помчался по дороге в сторону Карсул.

 

Стоя на стене у самых ворот Одоакр смотрел в ночь. Холодный ветер дул прямо в лицо, путался в складках плаща. За спиной то и дело слышались крики. Бургунды грабили город. Отблески факелов играли на лице скира, его воины, из тех, что несли караул у ворот, опасливо поглядывали на стену. Если кому и хотелось присоединиться к буругндам, они постарались упрятать свои мысли как можно дальше. Никто не желал вызвать гнев сурового вождя.

Одоакр думал. Гнев, едва не лишивший его разума в доме префекта, отступил. Нет, он не исчез, но, переплавившись подобно железу, стал расчетливым и холодным, словно стальной клинок. Гундобад унизил и оскорбил его в присутствии множества свидетелей. Он, сын славного Эдики, вождя скиров, что погиб как герой в битве на Болии, не может снести такого. Наглый и распущенный сын Гундиоха заплатит за это. Плохо же он знаком с Одоакром, если думает, что командир федератов отныне его слуга!

Да, он служил Рицимеру, но лишь потому, что признавал его превосходство. Могущественный свев был для них как отец. Для них — это для федератов, скиров, ругиев, герулов и прочих изгнанников из разных племен, которым не повезло так, как готам, вандалам, бургундам. У них не было своих королевств и своей земли. Но их объединяло боевое братство и — стремление обрести родину. Здесь, в Италии, они нашли ее. Она стала их королевством, доставшимся им железом и большой кровью.

Они не хотели и не делали зла римлянам. Наоборот, федераты стали мечом и щитом древнего народа, некогда славного, но ныне состарившегося и одряхлевшего. И всех устраивало такое положение. Римляне готовы были кормить и содержать их, они — защищать Италию от любого врага. Можно сказать, Италии повезло. У римлян в Галлии не было таких надежных защитников, и готы, кровожадные готы Эвриха, готовы проглотить остатки римских владений, все эти сонные виллы, где живут расслабленные патриции, городские сенаты, в которых, куриалы состязаются в красноречии, подражая своим далеким предкам… Но некому защитить их привычный уклад и традиции. Некому взяться за меч и драться за земли отцов. Готы придут в Галлию с огнем и мечом и ничто ее не спасет. Но в Италию они не придут. А если попробуют сунуться — федераты будут драться за нее, как за свою родную землю.

Это понимали все, и Рицимер и римский народ. Не понимал один Антемий, пришлый гречонок, который все еще грезил видениями прошлой Империи, да кучка римских патрициев, упрямо цеплявшихся за давно растаявший в прошлом призрак величия. Они толкали измученную и истощенную Италию к новой войне. Снова и снова они пытались отбить у готов Галлию и Испанию, пытались отобрать Африку у вандалов, не понимая, что несчастной разоренной стране нужно одно — мир и возможность залечить раны. Рицимер понял это первым, он стремился дать Италии мир, беспощадно уничтожая очередного «императора», возжелавшего лавров Цезаря. И потому Рицимер был велик, а удача не оставляла его. До недавнего времени…

Одоакр до сих пор терялся в догадках, что случилось там, у ворот Рима. С кем они дрались? Кто пришел на помощь обреченному Антемию? Он был в битве, говорил с солдатами, которым удалось вырваться с поля боя, но так и не понял, кто разбил Рицимера. Уверенность была лишь в одном — это римляне.

Тут Одоакр усмехнулся. Хороша уверенность! Откуда в Италии взяться армии римлян? Даже если забыть, что римляне — не воины, а овцы, как верно сказал о них Гунтер, остается неразрешимый вопрос — кто собрал эту армию, вооружил, обучил? И все это незаметно для могущественного владыки Италии. Невозможно! Нет, конечно, он слышал, что в Галлии римляне пытаются оказывать готам какое-то сопротивление. Будто бы они собирают отдельные отряды ополчения и даже отбиваются в каких-то городах, но тут-то совсем другое! Армия. Большая, отлично подготовленная, дисциплинированная и предводительствуемая… кем? Ну, скажем, какой-нибудь патриций, — очень богатый патриций, — на своей вилле собрал… Десятки тысяч профессиональных солдат-римлян? Нет, бред!

Глядя со стены вдаль, Одоакр мучительно размышлял. Где же теперь их, федератов, место? С Гундобадом? Хорошо, забудем об оскорблениях заносчивого щенка. Но что он способен им дать? Он грабит и разоряет Италию. Скоро его имя станет проклятием для здешних людей, а с ним проклянут его бургундов и всех, кто держит их сторону. Так или иначе, у римлян теперь есть армия и с ней надо считаться. Даже если Гундобад разобьет ее, что, кстати, сомнительно, он продолжит разорять страну, а потом… Ненавидимый всеми чужак, пришелец, сможет ли он удержать Италию? Не будет ли народ рад даже готам, лишь бы избавиться от такого господина? Гундобаду-то что! В любой момент он может бросить Италию и вернуться к отцу, в земли бургундов, привезя с собой груды награбленной добычи. И будет героем. Но им, федератам, бежать некуда. Их земля — здесь.

Эх, знать бы, сколько людей осталось у неизвестного полководца! Каких силы встретят их на пути в Рим? Может ли Гундобад справиться с войском, что разбило самого Рицимера? Скир устало потер виски. «Бросить бы всё. Податься в Иллирию, к брату. Слышал, Онульф неплохо устроился. Командует где-то там войсками. Ходит в любимчиках у Армата. Тьфу! Что за мысли! Не хватало еще прибежать к братцу, словно побитый пес и жаться к ногам, прося убежища». Нет! Он — Одоакр, вождь федератов. Люди верят ему и идут за ним. Его судьба — Италия, не Иллирия. Надо принять решение, от которого будет зависеть всё. Трудно это, непросто… Если бы боги подали знак. Как поступить?

— Эй, там! Кто идет?!

Шум у ворот вырвал его из омута мыслей. Часовые внизу засуетились. Что там еще?

— Я — Ала, из армии Рицимера! — прокричал во тьме знакомый хриплый голос. — Здесь ли Одоакр?

«Не может быть! Неужели?! Вот он — знак богов!».

Он бросился по лестнице вниз:

— Открыть ворота!

 

По приказу Одоакра им подали ужин прямо в доме привратника и оставили одних. Ала упал на скамью, бросил рядом свой тяжелый меч и с жадностью накинулся на еду.

— Не ожидал увидеть тебя снова, — сказал Одоакр, наливая себе вина. — Думал, ты остался там навсегда. С Рицимером.

— Ха! Нашего брата так легко не возьмешь! Но дело там было жаркое.

Разрывая холодную курицу, Ала запихивал в рот мясо кусками и глотал, почти не прожевывая.

— Когда открылись ворота, мы схлестнулись с дружиной Антемия, а у него здоровые парни, сам знаешь. Рицимер погиб на моих глазах. Я пытался пробиться к нему, срубил троих, а потом увидел, как он упал. Кони топтали его копытами. Но он умер достойно, в бою.

— Ну а ты как?

— А что я? Слушай, хлеб у тебя тут есть? А, вижу… Наши продолжали рубиться, но в тот день Бог отвернулся от нас. Потом налетела пехота римлян, и началась резня. Что оставалось делать? Рицимер был мертв. Ну, я собрал пару десятков ребят и решил пробиваться. Из кольца вырвался я один. Ты меня осуждаешь?

— Что ты выдумал? Я рад, что ты здесь.

— Хорошо. Выпьем за Рицимера.

Оба отхлебнули сразу по половине кубка. Одоакр вытер усы.

— А ты узнал…

— Чья это армия? — Ала усмехнулся. — Я знал это с самого начала. Только не верил. Теперь верю.

Одоакр ждал, пока Ала прожует очередной кусок.

— Я ведь был с вождем на переговорах. Тот старик… Он сказал, что его зовут Красс. Я не знаю, кто такой Красс, но Рицимер знал. Он будто сломался, думал, никто не слышит, но я-то был рядом, когда он прошептал: «Это кара небес».

— Да кто же это?! Скажешь ты, наконец? Потом хоть все тут сожри!

Ала откашлялся.

— Эта армия не из нашего мира. Красс жил пять веков назад, когда у римлян была великая империя, а наши предки-германцы и думать не смели, что когда-нибудь будут в Риме. К стенам Рима пришли легионы той древней империи. Но это не призраки, они из плоти и крови. Такие же солдаты, как мы.

Одоакр вертел в руках кубок, вглядываясь в лицо Алы.

— Не веришь? Я тоже не верил. Как, почему? Я не знаю. А только каждое мое слово правда. Мы сражались с предками нынешних римлян. А они — не то, что теперешние неженки. Эти римляне — прекрасные бойцы, да ты и сам это знаешь.

— Но это же… чудо. Выходит, попы правы и чудеса бывают?

— Выходит так.

Они помолчали. Ала унял голод и теперь отдавал должное вину и фруктам.

— Сколько их? Какие у них планы?

— Точно не знаю. Пробираясь сюда, я видел их армию на марше. Не меньше тридцати тысяч, да еще в Риме сколько-то осталось.

— Говоришь, на марше? Они идут сюда?

— Нет. Встанут у Нарни. Там хорошая позиция, Гундобаду не пробиться. Надо сказать ему, чтобы сворачивал с этой дороги, лучше их обойти. Сколько здесь людей?

— Около двадцати тысяч. Это с моими федератами.

— С твоими? Так ты теперь вместо Рицимера?

— Солдаты признали меня.

Одоакр выжидательно поглядел на Алу, тот не спеша потянулся.

— Спрашиваешь, признаю ли я тебя? Да, признаю. Сейчас не время чтобы выяснять, кто главней. А из тебя выйдет хороший вождь. Думаю, Синдила в Равенне тоже не будет против. Так что я на твоей стороне, и потому повторю — надо обойти римскую армию, здесь нам не победить.

— Не спеши, Ала. Гундобад — просто наглый щенок, и я не уверен, что нам с ним по пути. Может, не так уж и плохо если он по своей тупости попадется в ловушку. Это собьет с него спесь.

— Вот как? Хочешь избавиться от бургундов?

— Я еще не сказал, чего я хочу. Но ты не видел, что они творят в здешних городах. Им все равно, но нам-то еще жить здесь придется. Так что не будем говорить Гундобаду, что его ждет впереди. Пусть узнаёт сам. Если он вообще знает, что такое разведка.

— Что ты задумал? Уж не хочешь ли ты договориться с римлянами?

Одоакр поставил кубок на стол.

— Я должен подумать. Прости, что не даю тебе толком отдохнуть, но будь готов вскоре выехать из города. Гундобад пока не знает, что ты прибыл, а доверять я могу только тебе.

 

Алый отблеск зари заиграл над цепью невысоких гор на востоке. Утро вступало в свои права, и предрассветный сумрак быстро рассеивался.

Фульциний потер руки, покрывшиеся «гусиной кожей», и постарался встряхнуться. Хотелось спать. «Скорее бы солнце взошло», — подумал он, поднимаясь на холм. Даже сверчки и цикады, донимавшие своим пением всю ночь, казалось, разделяли его ожидания. Они примолкли, затаившись в траве, и вокруг стояла звенящая тишина.

Марк быстро взбежал наверх, упал на колено и посмотрел вниз. Фламиниева дорога, огибая холм, бежала на север через широкую долину, посреди которой стоял городок. Карсулы. Даже отсюда было видно, что город не обитаем. Над крышами домов не курились дымки очагов, не перекликалась городская стража, рабы, встававшие раньше своих господ, не спешили к колодцам набрать воды для утренних омовений. Город был мертв, и лучше всего об этом говорила сама дорога, густо заросшая травой, а кое-где на ней даже пробивались молодые деревья. Легкий утренний туман не мешал разглядеть низкие осыпавшиеся стены, пустую арку ворот и заросший плющом забитый грязью акведук в южном конце города.

Услышав за спиной чье-то пыхтение, Фульциний обернулся. Ну конечно! Жрец, не утерпев, решил присоединиться к нему. Марк нетерпеливо помахал рукой, показывая, что нечего маячит на фоне неба. Феликс послушно присел.

— Карсулы. Добрались, наконец-то! Тяжеловато в мои-то годы совершать ночные прогулки.

— Где твоя обитель? — Фульциний вновь обернулся к городу.

— Обитель не моя, но достойных сестер-врачевательниц. Святой Дамиан, который когда-то жил здесь…

Фульциний нахмурился.

— Да, понимаю… Обитель на той стороне. Смотри — вон амфитеатр, за ним рыночная площадь, вон те развалины — базилики и храмы, а за ними — видишь высокий дом, окруженный стеной? Вот это она и есть, обитель Святого Дамиана.

— Не вижу там никакого движения. Хотя далековато. Да и рано еще.

— Нет, ты прав! Сестры обыкновенно встают рано. Это странно. Впрочем, всякое может быть. Поедем, посмотрим?

— Опасности вроде бы нет… Но надо сделать все быстро. Идем.

Обернувшись, Фульциний бросил взгляд на дальний конец города, где Фламиниева дорога вновь исчезала среди холмов. В любой момент из-за этих холмов могла появиться армия Гундобада.

 

Спустившись с холма, Фульциний молча указал рукой в сторону города, и маленький отряд тут же последовал за ним. Галл, Проныра и Сальвий вели в поводу пять оседланных коней, предназначавшихся для монахинь. Феликс не знал есть ли у сестер собственные лошади, а оказаться на пути наступающей армии никому не хотелось.

Миновав пустой проем ворот, загроможденный парой каменных блоков, свалившихся прямо на дорогу, они вошли в город. Копыта коней мерно цокали по камням, их шаги легким эхом разносились среди покинутых зданий, приглушенные захватившей дорогу травой. Никто не разговаривал. Мертвый заброшенный город производил неприятное впечатление.

Обогнув старый амфитеатр, они увидели обитель, огражденную стеной сухой кладки высотой футов пятнадцать. Даже отсюда было видно, что ворота закрыты.

— Добрый знак, — произнес Феликс. — Кто-то там определенно есть.

«Вот только кто?» — подумал Фульциний, но ничего не сказал. Их было всего четверо. Пятеро, если считать жреца, хотя какой от него в бою толк? — и встреча с противником в планы Фульциния не входила. Но время не оставляло иных способов узнать, кто расположился в обители. Поэтому, приказав своим людям сесть на коней и быть готовыми удирать, он постучал в ворота.

— Эй, есть кто живой? Открывай!

Некоторое время ничего не происходило, потом где-то скрипнула дверь, послышались шаркающие шаги.

— Погодите, добрые люди, — донесся из-за ворот женский голос. — Такой ранний час, и мы…

В створке ворот открылось маленькое зарешеченное окошечко, на миг мелькнули заспанные глаза, и окошко тотчас затворилось.

— Вы воины? Что вам нужно? Здесь святая обитель, солдатам с оружием нет здесь места.

Голосу явно пытались придать уверенность, но дрожь выдавала испуг. Фульциний пожал плечами и ожидающе посмотрел на жреца. Тот соскочил с лошади и подошел к воротам.

— Это я, Феликс, смиренный служитель Христа из Рима, — мягко произнес тот. — А солдаты всего лишь сопровождают меня. Мы вам ничем не грозим. Здесь ли сестра Зенобия, настоятельница обители?

Окошко опять открылось. Глаза глядели изучающее.

— Я позову мать настоятельницу. Уж извините, устали мы все, столько народу вчера прибыло, столько народу… Пойду разбужу.

— Эй, а нам что, здесь торчать что ли?!

Но окошко захлопнулось вновь. Фульциний сплюнул и спешился, остальные последовали его примеру.

— Сальвий, а ты куда? Давай-ка обратно на-конь и дуй к северным воротам, смотри за дорогой. Если что — мчись сюда.

Сальвий кивнул и ускакал.

Тем временем обитель пришла в движение. Хлопали двери, слышались голоса, где-то раздался детский плач.

— Это еще что такое? — Фульциний посмотрел на жреца, но тот лишь помотал головой.

— Сам не знаю. Но сестра что-то говорила про прибывших людей, возможно…

Послышался скрежет засовов, ворота со скрипом отворились.

— Здравствуй, Феликс. Рада вновь тебя видеть.

Перед ними стояла высокая матрона средних лет, облаченная в черный балахон с капюшоном. В молодости она явно была красива, да и теперь ее красота еще не поблекла, но с годами аристократическое лицо приобрело печать внутренней силы и некоторой надменности. Ее взгляд скользнул по солдатам и вернулся к Феликсу.

— Здравствуй, Зенобия. Сколько лет прошло. Не думал увидеть тебя когда-нибудь вновь.

Фульцинию показалось, или на миг ее губы дрогнули?

— И я рада тебе. Входите.

Она отошла в сторону и все четверо вошли во двор, ведя за собой лошадей. Фульциний огляделся. Встречать их, похоже, высыпало все население, а людей тут и вправду оказалось немало. Вокруг Зенобии собралось еще четыре сестры разного возраста, все в одинаковых балахонах. У старого колодца посреди двора стоял пожилой мужчина в помятой тунике и дорожном плаще, возле него застыли двое подростков лет четырнадцати. У входа в дом расположились три молодых женщины, две из них баюкали на руках младенцев, закутанных в чистые пеленки. Оба мирно сопели, плач же доносился из дома, значит, был там и кто-то еще. Заспанные люди, оторванные от сна их прибытием, смотрели настороженно и испуганно.

— Вчера мы легли поздно и не ждали гостей. Завтрак еще не готов, но если вы подождете…

— Некогда ждать, Зенобия. Мы явились за вами. Сюда идет армия Гундобада. Римские войска ждут их у Нарни. Мы отвезем вас в наш лагерь. Собирайтесь немедля.

При этих словах жреца одна из женщин вскрикнула, прижав ребенка к груди. Сестры растерянно уставились на настоятельницу, а мужчина у колодца аж присел.

— Мы знаем о них. Эти люди беженцы. Они остановились в обители по дороге в Нарни, и, видно, сам Господь послал вас сюда. Под вашей защитой они будут в безопасности. Но мы не покинем обители. Варвары не посмеют коснуться чад Христовых и святых стен.

— Что ты такое говоришь, Зенобия? Варвары на то и варвары. Тут и речи быть никакой не может. Ты поедешь с нами. Вернетесь в обитель после сражения.

— Но…

— Я знаю, ты ничего не боишься, и вера твоя крепка. Но подумай о сестрах. К вечеру или, самое позднее, завтрашним утром, здесь пройдут бургунды. Дикие варвары, не верящие ни в Бога ни в Дьявола, что они сделают с вами?

— Господь защитит нас.

— Как бы не так! — звонкий голос принадлежал юноше, только что вышедшему из дома.

Юноше? Фульциний вгляделся и удивленно покачал головой. То была девушка в мужской тунике и коротком плаще. Ее светлые волосы были коротко срезаны неумелой рукой, на поясе болтался меч.

— Никого он не защитит. Как не защитил моего отца. Как не спешил защитить и меня. Бургунды — дикие звери, они понимают только вот это! — тонкая рука стиснула рукоять меча.

Фульциний невольно залюбовался ею. В ее серых глазах не было страха. Только ненависть и стремление любой ценой отомстить. «Интересно, как она выглядит, когда улыбается», — подумал Марк неожиданно для себя.

— Ливия! — настоятельница едва не задохнулась от возмущения. — Что ты говоришь?! В этих стенах…

Ее прервал громкий стук копыт. Марк, разом освободившись от наваждения, бросился к воротам.

— Варвары! — выкрикнул Сальвий, на ходу спрыгивая с коня. — Большой отряд. Не меньше пятидесяти солдат. Все верхами, скачут во весь опор. Будут здесь через четверть часа.

Фульциний грязно выругался.

 

В наступившей тишине было слышно, как капает вода у колодца. Да еще шепотом молилась одна из сестер. Фульциний облизнул пересохшие губы, и тут же Сальвий потряс его за плечо:

— Ты что, не слышал меня?! Варвары! Надо бежать!

Марк медленно обвел глазами двор. Люди, простые люди, не воины. Женщины, грудные младенцы, даже мужик этот перепуганный насмерть… У них нет лошадей, да если б и были — далеко ли они уйдут?! Внезапно он ясно увидел, что будет здесь через полчаса. Огонь и пепелище. И трупы. Изнасилованные женщины, надетые на копья младенцы… Нет! Сбрасывая наваждение, он помотал головой и стряхнул руку Сальвия.

— Мы не уйдем.

Проныра и Галл, уже успевшие подскочить к лошадям, остановились и удивленно воззрились на командира. Сальвий побледнел.

— О чем ты говоришь, Марк? Нам не остановить их. Варваров слишком много! Что толку погибать здесь, с этими… — тут он закашлялся и осекся.

— Пусть нас мало, но мы — солдаты Рима. Наш долг защитить этих людей. Если придется, мы встанем между ними и варварами.

— Ты сошел с ума, — еле слышно проговорил Сальвий. — Ты не можешь приказать нам умереть ради… Ради чего?!

— Может быть. Но я остаюсь. Хотя… Ты прав в одном, я не могу приказать вам остаться. Поступайте, как считаете нужным.

Проныра пожал плечами и встал рядом с Фульцинием.

— Ты командир, Марк. Если ты говоришь, что надо остаться, я остаюсь.

Галл посмотрел в небо, коснулся рукой гривы лошади и молча отошел от нее.

Сальвий хотел что-то сказать, но, посмотрев в лица друзей, опустил глаза.

— Я хочу жить. Если вы… Если… — махнув рукой, он отвернулся.

— Я не осуждаю тебя. Иди. И удачи тебе.

Сальвий поднял глаза, впервые в жизни Марк увидел в них слезы.

— Я поскачу в лагерь Октавия. Он ближе всех отсюда. Помчусь как ветер. И клянусь тебе, Марк, через два часа я приведу помощь! Если придется — сам подниму кавалерию. Держитесь, ребята! Два часа…

Фульциний шагнул вперед и порывисто обнял Сальвия.

— Мы будем ждать. Скачи во весь дух!

— И возьми мою Эпону, — добавил Галл. — Во всей армии нет лошади быстрее.

Сальвий кивнул и вскочил в седло. Внезапно он сорвал с себя перевязь с мечом и протянул Марку.

— Вам он будет нужнее.

Едва Фульциний взял меч, Галл свистнул и крикнул что-то на своем языке. Белая кобыла рванулась с места, обдав всех мелким щебнем из-под копыт.

 

Никто не проронил ни слова и не двинулся с места. Люди глядели на Фульциния, ожидая приказов, безоговорочно вверяя свои жизни в его руки. Сальвий дал им надежду, но такую призрачную, что полагаться на нее было нельзя.

«Ну, что тут можно сделать?».

Фульциний еще раз оглядел обитель. Высокий дом, больше похожий на башню, полукругом охватывала стена почти двадцати футов высотой.

«Влезть на нее без лестниц будет трудновато. Ворота… Ничего, крепкие такие ворота. Тому, кто захочет их выбить, придется повозиться. А это что там такое?»

В дальнем конце двора громоздилась куча битого камня. Какая-то пристройка, то ли амбар, то ли конюшня. И ее разломали для каких-то надобностей. «Это нам может пригодиться. Так…»

— Женщин и детей в башню! Запритесь там и чтоб носа не высовывали! Эй, а вы куда?! Да, ты! Как звать?

— Анк Плоций, господин! Я мирный торговец из Мевании, я всего лишь…

— А эти?

— Мой сын и племянник, господин солдат. Спурий и Секст. Мы здесь…

— Галл! Бери себе этого Плоция и его ребят. Вон те камни тащите на стену, туда где ворота. Валите как придется, но чтоб их было много!

Плоций пытался что-то сказать, но Галл заорал на него не хуже центуриона, и дело пошло. Видя, что у женщин от страха ноги приросли к земле, и в дом никто не спешит, Марк обратился к Зенобии.

— Мне некогда с ними возиться. Прошу тебя, позаботься о них. Уведи всех в башню! А своих сестер пока оставь тут.

Мать настоятельница смерила его тяжелым взглядом, явно не собираясь выполнять указания, но тут же вмешался Феликс.

— Зенобия, делай, как он говорит! Марк — опытный воин, он лучше нас всех знает, что надо делать. Во имя Господа, повинуйся ему!

— И от жреца польза бывает… — пробормотал Фульциний, видя как быстро Зенобия наводит порядок среди женского населения обители.

— Вы двое, — бросил он жмущимся у колодца сестрам, — помогайте Галлу, пока не появятся варвары. Потом — быстро в башню. Проныра! Бери этих двоих, укрепляйте ворота. Чем? Задницей твоей! Вон хоть те доски тащите! Ливия! А ты почему не в башне?!

— Ни в какую башню я не пойду. Я буду сражаться рядом с тобой.

Миг он смотрел ей в глаза. Щеки девушки раскраснелись, ноздри раздувались от волнения.

«Все равно всем умирать. Так какая разница?!»

— А, пес с тобой! К воротам!

Святой отец, не ожидая команды, тоже схватился за доску. Работа кипела. Обитель готовилась к бою.

 

Многого сделать они не успели, крепкие дубовые ворота перегородили телегой Плоция и старыми досками, да натащили на стену груду камней. С отъезда Сальвия не прошло и получаса, как улицы покинутого города наполнил грохот копыт и грубые голоса варваров. Отряд Гундобада вошел в Карсулы.

Фульциний немедля отправил монахинь в башню, а сам, вместе с Пронырой и Галлом, поднялся на стену, укрывшись до поры за низким парапетом. Галл натянул тетиву на свой лук. Стрел у него было всего с десяток, но хоть будет чем варваров угостить.

Те, кто возводил эту стену, строили ее с расчетом на оборону, но они явно не предполагали, что защитников будет так мало. Утешало одно — вряд ли варвары имели хоть какое-то осадное снаряжение, а значит, взобраться на стену им будет непросто. Но что это изменит, когда они высадят ворота?

Топот копыт приближался. К несчастью, обитель стояла недалеко от северного конца Карсул и конный отряд неизбежно должен были проехать мимо нее. Так и случилось. Ржание коней, звон упряжи и гул голосов раздались совсем близко. Варвары остановились подле обители, переговариваясь на своем языке. Затем зычный голос прокричал на латыни:

— Эй, кто там есть! Открывай ворота!

Фульциний выдохнул и медленно выпрямился во весь рост. Солнце блеснуло на шлеме и лорике. Опершись о парапет, он посмотрел вниз. Не меньше тридцати конных столпились на улице. Их лошади переминались с ноги на ногу, нетерпеливо фыркая. Длинноволосый варвар с перебитым носом без шлема, но в кольчуге и дорогом плаще, хмурясь, глядел на ворота. Похоже, их предводитель.

— Что вам здесь нужно? — громко спросил Марк, стараясь придать голосу надменность и твердость. — Эта обитель находится под защитой Рима.

Голоса смолкли. Варвары, как один, уставились на него.

— Чего? — их командир хрипло рассмеялся. — Ты кто такой будешь?

— Я — Марк Фульциний, военный трибун армии Марка Лициния Красса. Кто вы такие и что делаете на землях Рима?

Теперь хохотали все варвары. «Ничего. Потянем время, а там видно будет».

— В общем так. Мы тут ищем одну девчонку. Зовут Ливия Паулина. Есть тут такая?

— Нет!

— Да ну? А кто есть? Кончай болтать, да отворяй ворота. Сами посмотрим.

— Сюда вам не войти.

— И кто нам помешает? Ты что ли?

— Я и мои солдаты.

Предводитель придержал горячего коня и с интересом посмотрел на Фульциния.

— И много вас там?

— Для вас будет достаточно.

— Да что ты говоришь! А ну-ка покажитесь. Может, мы так перепугаемся, что удерем, куда глаза глядят, а перед этим прощения попросим?!

Последовал новый взрыв смеха.

— Да что с ним толковать? — выкрикнул кто-то. — Сломаем ворота да глянем что там за птички!

Фульциний быстро оглядел вражеский отряд. Есть ли у них луки? Луков видно не было.

— Ну что? Сами откроете или как?

— Вот что я скажу тебе, варвар — убирайся, пока цел! В обитель вам не войти. Сюда идет римская армия и, если не поторопитесь, вас перебьют как собак!

— Слыхали, как крыса запищала? — варвар обернулся к своим. — Ну да мы сейчас вытащим тебя из норы, посмотрим, как ты тогда запоешь! А твою башку, римская крыса, я сам отвезу Гундобаду. Ломаем ворота!

 

С десяток варваров загарцевали под стеной, явно примериваясь влезть. Остальные спешились, дружно подхватили валявшийся на дороге обломок колонны и бегом бросились к воротам.

— Давай! — заорал Марк, хватая увесистый булыжник.

Галл поднялся во весь рост, мгновенно натянул лук и пустил стрелу. Один из всадников с криком полетел в пыль. На него не обратили внимания. Варвары с хэканьем раскачали колонну и бухнули в ворота. Створки затрещали.

Марк и Проныра яростно швыряли вниз камни. Рухнул, обливаясь кровью из пробитой башки, лохматый верзила, осел на землю лысый толстяк в чем-то похожем на шкуру. Тщательно прицелившись, Галл вогнал стрелу подмышку еще одному. Варвары не удержали колонну, она грохнулась, едва не отдавив неудачникам ноги. Ответом был злобный крик.

Всадники отпрянули от стены и схватились за дротики, Фульциний успел увернуться, Галла же лезвие только что не причесало. Все трое скрылись за парапетом.

— Кусайся, римская крыса! Кусайся, пока можешь! — вождь бургундов захохотал. — Навались, навались, ребята! Раскачивай!

Место раненых и убитых мгновенно заняли их товарищи. Те, у кого были щиты, прикрывали их как могли. Новый удар обрушился на ворота. Фульцинию показалось, что старинный дуб всхлипнул. Оставалось недолго.

— Вниз! К воротам!

Скатившись со стены, Фульциний мельком глянул на бестолково мечущихся у телеги людей.

— В башню все! Сейчас здесь будет жарко.

Плоций и его мальчишки не заставили себя уговаривать. Ливия упрямо осталась стоять. Марку показалось, что она готова заплакать.

— Они ищут меня, — прошептала она, пряча глаза. — Если вы согласитесь…

— Выдать тебя? Так они нас и помилуют! Чем это ты им насолила? Жаль, узнать не успею.

— Ливия Паулина, — пробормотал жрец, — Ну конечно! А я-то, старый дурак, не узнал тебя…

— Дай мне меч, — неожиданно сказал он.

— Чего?!

— Не думал, что снова возьму в руки оружие, но, видно, пути Господни неисповедимы! Грех сей велик, но Бог меня простит. Я надеюсь.

Фульциний протянул ему меч Сальвия. Святой отец перекрестился, обмотал левую руку плащом и обнажил клинок.

«А ведь ты не всегда был жрецом», — с удивлением подумал Фульциний, увидев знакомую стойку.

Проныра выхватил меч, Галл вновь натянул лук.

«Пятеро против пятидесяти. Десять на одного… Да помогут нам боги!»

— Не вспомнить ли нам Горация Коклеса? — усмехнулся Феликс, скосив глаз.

— А ведь ты прав, жрец! — восхищенно крикнул Проныра. — Помоги нам Минерва так, как ему!

— Уж лучше Святой Михаил…

Страшный треск заглушил последние слова Феликса. Обломок колонны пробил дубовые створки и тут же дернулся назад. Варвары полезли в пролом.

 

Первым попытался протиснуться огромный бородач в круглом шлеме, и тут же получил стрелу Галла в раззявленный рот. Тело повисло на створках, но за ним лезли другие. Варвары рубили разбитые ворота топорами, пытались оттолкнуть мешающую им телегу, расшвыривали в стороны доски. Проныра и Марк бросились вперед, яростно рубя мечами лезущих сквозь баррикаду. Двор огласили проклятия и предсмертные крики.

Не имея возможности стрелять, Галл отбросил лук и, вскочив на телегу, пустил в ход длинную кавалеристскую спату. Ловко балансируя на шатающихся бортах и отражая удары, бил сверху, проламывая черепа, отрубая руки. В узком проходе варвары мешали друг другу, образовалась давка, а римляне, с ног до головы забрызганные кровью будто демоны преисподней, стояли насмерть. Устрашенные безумным отпором и смертью товарищей, варвары подались назад. Фульциний быстро поправил шлем и оглянулся. У колодца его гнедая кобыла, чуя битву, громко фыркала и била копытом. «А ведь можно успеть» — мелькнула мысль. «Они не ждут, и Молния вынесет. Если прямо сейчас…»

— Марк! — закричал Галл.

Варвары взобрались на стену. Сразу трое спрыгнули вниз. Не мешкая, Фульциний бросился вперед, проткнув одному живот, и тут же выдернул меч.

— Во имя Господа! — Феликс, до сих пор не принимавший участия в схватке, сцепился сразу с двумя.

Меч так и сверкал в его руке, а плащом святой отец орудовал не хуже, чем ретиарий сетью. В один миг он прикончил первого противника и оглушил другого ударив эфесом в челюсть. И тут что-то пронеслось мимо Фульциния, едва не сбив его с ног. Да это же Молния! «Неужто девчонка? Вот дура!»

За воротами кто-то взвизгнул, явно попав под копыта.

— За ней! — орал предводитель бургундов. — Брать живой! Только живой!

Но что происходило там, разбирать было некогда. После небольшой заминки, варвары ворвались в ворота. Баррикаду разметали, со стен во двор прыгали все новые враги. Маленький дворик обители заполнялся солдатами.

Фульциний увидел, как распахнулась дверь башни. На крыльце появилась Зенобия.

— Сюда! — крикнула она, махая рукой.

«Хорошая мысль!». Не сговариваясь, все четверо кинулись через двор. Страшно орали варвары, лязгала сталь. В суматохе каждый пробивался сам и, взбежав на крыльцо, Марк обернулся. Пинком скинул особо проворного варвара. Святой отец был уже здесь, отдуваясь, он привалился к стене, плащ свой где-то уже потерял. Галл, отбиваясь сразу от четырех противников, медленно поднимался по ступеням.

— Хватайся, во имя Господа!

Не медля, вдвоем с Феликсом они подхватили тяжелую каменную скамью и, эхнув, швырнули вниз. Враги кубарем покатились по лестнице. Подхватив Галла, Марк втащил его внутрь. Дверь тотчас же захлопнулась, Феликс поспешил наложить тяжелый засов.

— Проныра…

— Остался там, Марк, — Галл закашлялся и привалился к стене, лицо его побледнело. — Не смог пробиться. И я… ухожу тоже… в Элизиум… Луг… примет меня…

Фульциний с ужасом увидел, как Галл сполз вниз по стене, за ним тянулась кровавая полоса. Перепуганные сестры толпились у лестницы, ведущей на второй этаж. Зенобия прикрикнула на них и, подхватив Галла, они понесли его вверх. Фульциний не вмешивался. Какая разница? Скоро они все последуют за Галлом. В дверь уже вовсю колотили чем-то тяжелым. Наверное, той самой скамейкой. Толстые доски трещали, но пока выдерживали.

Судя по причитаниям и плачу, все население обители укрылось на верхних этажах. Внизу остались только они со жрецом.

— Не ранен? — спросил Марк, подхватив со стола кувшин. Вода. Жаль, лучше бы вино.

— Бог миловал, — Феликс взял протянутый кувшин и сделал несколько быстрых глотков.

— Однако, не завалить ли нам дверь? Вон то ложе…

— Хочешь еще немного пожить? Ну, давай.

Вдвоем они потащили тяжелое ложе к двери.

— Одно только и есть тут хорошее, — кряхтел Феликс, — не придется накладывать на себя… суровую епитимью… во искупление грехов.

— Да ты шутник, жрец! Я-то думал…

Бах! Дверь подскочила от очередного удара. Ее тут же подперли ложем, и оба навалились на него, готовясь к следующему.

— Я думал, ты скорее хочешь увидеться со своим богом!

— Эхей! — заорали снаружи.

От нового удара ложе рухнуло на пол, а дверь треснула и повисла на петлях. Нового удара она выдержать не могла.

— Господь сам решает, когда забирать к себе своих чад, — спокойно ответил Феликс, вынимая меч. — Отец наш на небесах, да славится имя Твое…

Марк встал рядом с ним, слушая как жрец читает молитву.

— … да придет царство Твое…

«Ну, бейте уже! Чего ждете, сволочи?!»

— …да будет воля Твоя на небесах и на земле…

Новых ударов не было. Марк не выдержал и начал ругаться вслух. Время шло.

— Тихо! — Феликс внезапно оборвал свою молитву и приложил палец к губам. Фульциний прислушался.

За дверью слышались крики и звон оружия, хрипели кони, кто-то отдавал команды.

— Дерутся, похоже. Но с кем?

Феликс вытер обильно струившийся по лицу пот.

— Римская кавалерия. Ну, маловер, видишь силу молитвы Господу?

— Нет. Это не наши. Слишком рано.

— А кто же тогда? Ты просто боишься поверить в чудесное наше спасение!

— Подождем еще.

Схватка продолжалась не больше минуты, затем все смолкло. На лестнице послышались шаги, кто-то подошел к двери и стукнул в нее кулаком.

— Эй, римляне! Выходите. Вы свободны. И спасибо не забудьте сказать! Фульциний шумно выдохнул. Спасены? Но кем?

Левая рука внезапно налилась тяжестью. Он непроизвольно коснулся ее — туника под латами пропиталась кровью. «Задели все-таки! Надо же, и не заметил когда…». Мысли путались, он пошатнулся, но Феликс успел подхватить за плечи.

— Да ты ранен!

— Ну что там? — весело прокричали из-за двери. — Откроете или как? От счастья, что ль, померли?

— Сейчас, сейчас, — пробормотал жрец, усаживая Фульциния на пол. — А епитимьи-то все ж не избежать… Эх, слава тебе, Господи!

 

— Повезло вам, что мы тут проезжали. И то сказать, всю ночь гнали, коней не жалели. Клянусь Девой Марией, эти свиньи порезали бы вас на куски!

Рослый варвар в кольчуге, едва не лопавшейся на широкой груди, расхаживал по двору. Меч в простых кожаных ножнах при каждом шаге бил его по бедру, а длинный плащ развевался за спиной будто крылья. Звали его Ала, и был он не последним человеком в армии Рицимера, теперь же служил какому-то Одоакру и будто бы направлялся к Крассу в качестве посла. Это было странно. Рицимер был врагом, значит и этот Ала — враг. Но вот он спас их от верной смерти, его отряд перебил бургундов, самих же их пальцем не тронули и, более того, собираются отвезти в римский лагерь.

Фульциний бросил пытаться понять, что происходит и, прислонившись к стене, закрыл глаза. Он сидел на памятной скамье, латы и шлем с него сняли заботливые монахини. Рану залили какой-то дрянью и перевязали. Судя по всему, чей-то клинок распорол ему плечо, но, по словам Зенобии, рана была не опасна. Спасибо и на том, хотя болит страшно. Меч лежал у него не коленях. Пустая предосторожность! Захоти варвары разделаться с ними — давно бы это сделали. Значит, не хотят. Значит, чего-то им надо.

— Я так понимаю, мерзавцев тут было больше, — говорил между тем Ала. — Но половина отряда погналась за какой-то девчонкой. Если б не это, несдобровать вам. У меня-то всего с десяток солдат. Потому и повторяю — шевелитесь! Или хотите опять тут осаду выдерживать? Они и вернуться могут.

— Что же мы можем сделать? — ответил Феликс. — Мы готовы отправиться в любой момент, как только твои люди починят телегу. Здесь раненые, женщины с детьми… Их на лошадей не посадишь.

Фульциний услышал, что варвар остановился возле него и с трудом приоткрыл глаза.

— Вижу тебе не до разговоров. Оно и понятно. А только хочу сказать, что ты настоящий боец. И люди твои тоже. Сколько вы их изрубили! Фульциний, говоришь, твое имя? Я запомню тебя. Ха! Волки думали, что обложили овечек, а овечки-то, глядь, сами волками обратились!

Он расхохотался. Фульциний выдавил улыбку и кивнул головой. Восторги варвара были последним, что ему сейчас требовалось.

У колодца завозился пленный бургунд. Фульциний давно заметил его. Предводитель налетчиков сидел, глядя в землю, и до сих пор не произнес ни слова. Досталось ему крепко. Правая рука болталась плетью, лицо покрывала страшная маска запекшейся крови и грязи. Словно очнувшись от сна, варвар приподнялся и, опираясь спиной о стенку колодца, поднялся на ноги. Никто ему не мешал. Он стоял покачиваясь, но держался.

— Ты грязный выродок, Ала, — сказал он и плюнул в сторону германца. — Подлый изменник. Таким как ты нет места на этой земле.

— Изменник, говоришь? — Ала не спеша подошел к нему, остановившись в двух шагах. — И кому это я изменил?

— Как кому? Вождю Гундобаду. Ты снюхался с римлянами, тварь. Ты и эта скотина Одоакр. Я всегда говорил…

— Не погань мое имя своим вонючим ртом! И не бросайся словами, за которыми ничего не стоит. Что-то не помню, чтобы я присягал Гундобаду. Моим вождем был Рицимер. Теперь его нет, и я служу Одоакру. А твоего сосунка Гундобада знать не знаю. Так какой же я изменник? Кого я предал, ты, свиристелка?

Пленник молчал, только глаза с ненавистью смотрели на Алу.

— Нечего сказать? Тогда скажу я. Никто не смеет обвинять Алу в измене! За свои слова воину следует отвечать. И ты ответишь. Сейчас.

Фульциний не успел увидеть, когда Ала выхватил меч, но уже в следующий миг голова бургунда отлетела к воротам, а тело рухнуло наземь. Истошно завизжал кто-то из женщин. Фульциний закрыл глаза. Ему было все равно.

 

— А мне плевать, кто ты такой! Здесь я приказываю. Как я сказал, так и будет. Ты и твои люди сдадите оружие или мы поговорим по-другому!

Резкий крик вырвал Фульциния из забытия. Боль тотчас же вернулась. Он зашипел и выпрямился на скамье. Надо же, заснул. Сколько же времени прошло?

Двор был полон людей. Повсюду сновали солдаты в римских доспехах и шлемах, над тихой обителью висел гул голосов, за стеной ржали и фыркали кони.

— Командир.

Он повернул голову. Сальвий склонился к нему и тронул за плечо.

— Не хотел тебя будить. Ждал, когда сам проснешься.

— Чушь. Я в порядке. Но как же я рад тебя видеть!

Фульциний сделал попытку подняться, Сальвий осторожно поддержал за руку. Очень кстати — голова закружилась, пришлось немного подождать, пока мир вокруг перестанет вращаться.

— Я привел наших, Марк, — быстро говорил Сальвий. — Вижу, что поздно. Проныра убит. Галла я видел, он без сознания, жрицы не знают, дотянет до вечера или нет. Мы видели, как вы тут бились. Вы теперь герои, а я… Я должен был остаться с вами, но оказался трусом…

— Не болтай ерунды, — Фульциний поморщился, осторожно подвигав рукой. — Ничего мы тут не сделали. Если б не эти германцы, мы бы с тобой сейчас не болтали. Кто это там так орет?

— Варвары говорят, будто едут к Крассу. Центурион требует, чтоб они сдали оружие.

— Ясно. А, вижу, Квинт Сестий. Слушай, Сальвий, когда тут все заварилось, Ливия вырвалась на моей Молнии. Варвары погнались за ней, и я не знаю…

— Мы как раз на них и наткнулись. Варваров порубили, а за Молнию не волнуйся. Я приглядел за ней, она в стойле вместе с Эпоной.

— Да не про Молнию я! С Ливией что?

— С девчонкой? Здесь где-то была. Хочешь, поищем.

— Позже. Еще немного и здесь головы полетят.

Обстановка действительно накалилась. Германцы столпились у колодца возле своего предводителя, хмуро поглядывая на римлян. Шансов против почти двух сотен всадников у них не было, но это, похоже, их не смущало. Ала же говорил с центурионом так, будто он тут хозяин положения, и Фульциний, зная характер старого служаки Сестия, не сомневался, что добром это не кончится.

— Хочешь забрать мой меч, римлянин? Разве ты победил меня в бою? Мы не рабы и не пленники! И поедем дальше с оружием. А в попутчики к тебе я не набивался. Дорогу до Нарни я и сам знаю.

— Да как ты смеешь, варвар…

— Во имя Господа! Достойный центурион! Все мы чада Христовы, прошу тебя — не горячись. Эти люди не враги нам, более того, они спасли нам жизнь.

— Отойди жрец. Тебя я не спрашивал.

— А мог бы спросить. И узнал бы, что этим самым мечом я прикончил троих бургундов и все ради твоих людей.

— Приветствую тебя, Сестий!

Центурион обернулся. Гримаса злости медленно сползла с его лица.

— Фульциний! Пришел в себя, наконец? Ну ты и счастливчик! Видал я, что за дел вы тут натворили. Скоро о тебе вся армия говорить будет!

— Так уж и вся. Но что это ты тут устроил?

— Да варвары эти… Я б и толковать с ними не стал, но жрец за них стеной стоит.

— Ну и правильно. Оставь им оружие. Они поедут с нами в лагерь Красса. Это послы.

— Ручаешься за них?

— Да.

— Под твою ответственность, Фульциний.

Сестий пожал плечами и отошел в сторону. На Алу он даже не взглянул.

 

Солнце близилось к зениту, когда римский отряд наконец покинул Карсулы. Заброшенный город провожал их странной тишиной, только эхо конских копыт раздавалось среди полуразрушенных зданий. Чем-то недобрым веяло от их стен, казалось, город знал, что у него отнимают последних обитателей, знал и по-своему оплакивал их уход. Словно чувствуя это, люди почти не разговаривали и полторы сотни всадников тянулись по пустым улицам молчаливой вереницей. Каждый стремился скорее покинуть это мертвое место.

В конце колонны поскрипывали несмазанными осями две телеги. Запряженные в них боевые кони недовольно фыркали, давая понять хозяевам, что роль тяглового скота нисколько им не подходит. Несмотря на все уговоры, Фульциний отказался ехать в телеге, и сейчас его Молния неспешно шагала рядом с одной из них. То и дело взгляд падал на ее страшный груз, и тут же накатывала волна злости и собственного бессилия.

Еще утром его друзья были здоровыми молодыми парнями, которым все нипочем. Проныра отпускал свои шуточки, Галл улыбался каким-то собственным мыслям. А теперь… Не будет больше ни этих шуток, ни этой улыбки. От лица Проныры мало что осталось. Меч какого-то варвара потрудился на славу. Единственный уцелевший глаз пуст и бессмыслен — душа покинула тело. Галл лежал рядом. Он был еще жив, хотя по виду не скажешь. Не стоило бы класть его рядом с мертвым, но другого выхода не было. Монахини заботливо уложили его, стараясь не беспокоить раненого, Сальвий сам вызвался вести в поводу лошадь. Зенобия сидела рядом с ним, то и дело тревожно вглядывалась в его лицо, поправляла ложе.

— Судьба его в руках Господа, — сказал Феликс. — Доверься Зенобии. Если можно его спасти, она это сделает. Жизнь свою она посвятила служению Богу и делу врачевания. Заботиться о больных, облегчать их страдания — ее призвание. Доверься Зенобии, и он будет жить. Если есть на то воля Господня.

Пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, он думал о Ливии. Она ехала в каких-нибудь десяти шагах от него, но с тем же успехом могла бы находиться за сотню миль — таким отрешенным и задумчивым было ее лицо. О чем она думала? Какие слова шептали ее губы? Фульциний хотел бы узнать это. Хотел, но не мог. Что-то его останавливало, не давало просто тронуть поводья, подъехать к ней и заговорить. Почему? Кто знает! Таких чувств он не испытывал еще никогда. Он боялся нарушить ее одиночество, боялся помешать ее мыслям. И еще — из головы не шел короткий разговор с Феликсом во дворе обители, сразу после того, как Квинт Сестий оставил в покое Алу с его людьми. А ведь началось все с такого невинного вопроса…

 

— Послушай, жрец, ты, кажется, знал Ливию раньше?

Феликс обернулся и пристально посмотрел на него. Ответил он не сразу.

— Да, знал. Я дружен с ее семьей. Последний раз я видел ее еще маленькой девочкой, поэтому и не узнал сразу. Но, сын мой, я вижу, ты ею заинтересовался?

— А если и так, что с того? И когда я успел стать твоим сыном?

— Вся паства — дети мои во Христе… Но вот что скажу я тебе, Марк Фульциний, римский солдат. Ливия — дочь древнего и благородного патрицианского рода. Ее отец — городской префект, дядя — римский сенатор и добрый христианин. Ее семья влиятельна и богата, состоит в родстве с самыми могущественными людьми Рима.

— Хочешь сказать, что она не для меня?

Феликс вновь помолчал, потом как бы нехотя ответил:

— Да, Марк. Именно это я и хочу сказать.

— Да иди ты знаешь куда, жрец!

Он хотел подойти к ней, заговорить, но вся решимость как-то растаяла. Так и смотрел, как она сидела одна среди окружающей суеты и бегающих мимо солдат, погруженная в свои мысли. Смотрел, как она говорила о чем-то с Феликсом, который теперь не отходил от нее ни на шаг. Смотрел, но так и не смог подойти. А может, и ни к чему — Ливия совершенно не обращала на него внимания. Впрочем, она ни на кого внимания не обращала. Даже Феликсу отвечала односложно, а то и вообще отмалчивалась. Потом, когда из дома вынесли Галла, он позабыл о ней и в суматохе отъезда тоже не вспоминал. А теперь, когда Карсулы остались позади и перед ними лежат десять миль пути до римского лагеря, он не мог не думать о ней.

Сейчас он готов был заговорить с ней, — хотя бы для того, чтобы отвлечься от страшного видения мертвых лиц друзей. Но было поздно, Феликс, словно Цербер, всегда рядом. «Что там придумал себе старикан?! Проклятие!» Марк с ненавистью посмотрел на жреца. «Юпитер Всемогущий! Если есть тебе до людей хоть какое-то дело», — подумал он, — «Сделай так, чтобы этот жрец отвлекся хоть на минуту!»

Старая Фламиниева дорога, многое повидавшая на своем веку, неторопливо вела их на юг, обратно к лагерю Красса.

 

Летние сумерки мягко окутали Палатинский дворец, но личные покои императора освещались ровным светом лампад и жаровен. Богато накрытый стол мог бы приветить не меньше пяти-шести гостей с хорошим аппетитом — еще недавно неслыханная роскошь! — однако за столом возлежали лишь двое. Мессий Север недоумевал, почему император пригласил его одного, да еще велел накрыть стол в собственных покоях, предпочтя их пиршественной зале, Антемий же не спешил разрешить его сомнения. Император полулежал за столом и задумчиво крошил мягкий белый хлеб. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль.

Префект Рима чувствовал себя неуютно, изысканные яства и вина манили его, но он не решался начать трапезу первым. «А ведь, судя по разговорам, друг мой Антемий с самого утра не в себе», — неожиданно вспомнил префект. «Что же его гложет? Зачем он позвал меня? Так вот мы с ним давно уже не сидели».

— Как там идет набор в легионы? — неожиданно спросил император.

— На удивление неплохо. Патрицианская молодежь охотно записывается. Пример Венанция оказался заразительным. Поверишь ли, теперь считается модным «воевать за Отечество», — Мессий усмехнулся. — Юный Гай Цейоний щеголял сегодня в лорике и алом плаще, пленяя девушек и матрон. А потом скрывался от отца, который грозился «выбить из него дурь». Не знаю, что за солдаты выйдут из этих гуляк и франтов, привыкших жить на отцовские денежки… Впрочем, в легионы идут и бедняки, которым после осады нечего есть и не на что кормить семьи, у Кассия же они сразу получают жалование.

— Это хорошо, — рассеянно отозвался Антемий.

— Но ты знаешь, я человек невоенный, — добавил префект, — И далек от таких забот. На мне Город, а сейчас у нас столько дел.

— Знаю, Мессий. И помню, чего стоило мне уговорить тебя принять государственные должности. Ты всегда хотел лишь одного — пребывать в окружении своих книг и древних философов, ведя неспешные беседы в кружке избранных друзей. Иногда я думаю, что ты был прав. Возможно, и мне не стоило принимать императорский пурпур. Там, в Константинополе, все было проще. Помнишь славные времена в Академии? И старика Прокла?

— Еще бы не помнить! Золотые времена нашей юности, Август! А какие беседы вели мы под сенью платанов… Как спорили о Платоне и Аристотеле…

— И какие пирушки закатывали, — невесело улыбнулся Антемий. — Помню весь наш кружок. Ты, Пузей, Пампрепий…

— И Марцеллин.

— Да, Марцеллин. Его не хватает мне больше всех. С его смертью все пошло прахом, а меня стали преследовать одни неудачи.

Мессий молчал, проклиная себя за несдержанность. Антемий выпрямился и сел на ложе.

— Ты ничего не ешь. Не обращай на меня внимания. Что-то я задумался, погрузился в воспоминания… Постой! Я сам налью тебе вина.

Они молча выпили, и Мессий постарался скрыть удивление. Император не стал разбавлять вино, крепкий напиток ударил в голову.

— Знаешь, сегодня я видел сон, — сказал Антемий. — Обычно я снов не помню, но этот… В моем сне чуда не было. Красс не пришел. Мы были в осаде и как раз сегодня, — это я хорошо помню, — к Городу подошел Вилимер. Я сам видел битву. Его воины пали, и сам он погиб. Тогда я собрал букеллариев и приказал прорываться. Мы сражались, но нас окружили, воины гибли один за другим, и я укрылся в базилике апостола Петра. Мне было страшно. Я стоял один перед алтарем, когда вошли Рицимер и Гундобад. Они смеялись, потешались надо мной, а потом… Гундобад достал меч. Я помню его взгляд и сверкание стали. Он отрубил мне голову. Ударил — вот сюда. И наступила тьма.

Антемий молчал. Мессий не смел даже сглотнуть, голос императора завораживал.

— Все было настолько реально… Очнувшись в своей постели, я не поверил, что еще жив. И я плакал от счастья. И благодарил богов за чудесное избавление.

Префект откашлялся.

— Это всего лишь сон, друг. Так не было и не будет уже никогда. Рицимер мертв, а Гундобад вскоре последует за ним.

— Да. Будем верить. Но выпьем же еще!

Мессий заметил, как тряслись руки императора, когда он разливал вино.

— Кстати, в том моем сне я видел и Олибрия. Мерзавец принимал пурпур из рук Рицимера! Завтра я поговорю с ним. Он, верно, заждался в своей тюрьме! Но что это я! Разве так принимают гостей?! Ешь, друг Мессий! Рабов я отослал, чтоб не мешали нашему разговору, так что придется уж нам самим обойтись как-нибудь.

Мессий с облегчением принялся за еду. Жареная свинина была восхитительна, да и оливки пришлись очень кстати.

— А ведь я заметил, что ты помянул богов. Такое случалось и раньше, но очень давно. И еще — на твоем столе лежит знакомый свиток, раньше его там не было. Это же Прокл? «Возражения против христиан», если не ошибаюсь?

— Ты многое замечаешь, друг Мессий! Надеюсь…

— Я не болтлив, как ты знаешь. Но ты вступаешь на опасный путь. Надеюсь, это не путь Юлиана? Нынче не те времена.

— Я должен разобраться, что происходит в моей душе. И время для этого всегда подходяще. Но ты знаешь меня, на делах государства это не отразится. А вот о них-то нам с тобой и следует поговорить. Пока мы были в осаде, мне было не до того, но теперь все изменилось, и дел оказалось невпроворот.

— Гундобад…

Антемий едва заметно вздрогнул, но ответил твердо:

— Изменник меня не заботит. С ним пусть разбирается Красс, и я не сомневаюсь, он с ним покончит. Не те у бургунда силы, чтобы бросать нам вызов. Без Рицимера он никто. Но если походы и битвы я предоставил Крассу, то дипломатия — моя забота.

— Не начать ли с Константинополя? Ты же знаешь, что Паулин покинул Рим. Как думаешь, куда он направился?

— Тут и думать нечего. Едет ко Льву жаловаться и возводить на меня клевету. Но мы постараемся его упредить.

— Надо бы послать ко двору надежного человека. Следует известить Льва Фракийца о том, что случилось у нас. И подать все в выгодном свете.

Антемий пожал плечами и выплюнул оливку.

— Восток не так уж сильно меня заботит. Что Лев? Он будет рад, узнав, что Рим по-прежнему в надежных руках. К тому же мы с ним вроде как родственники. А на наветы Паулина найдется, чем ответить. У нас тоже есть сторонники при восточном дворе.

— Там твои сыновья. Мы ведь уже говорили об этом. При определенных обстоятельствах это может сыграть против тебя.

— Лев не пойдет на это! Он простой солдафон, но какие-то понятия о чести у него остались. Иногда я думаю, что отправляя меня сюда, он ими и руководствовался. Хоть так хотел исправить несправедливость, когда Аспар усадил его на трон, который был мой по праву.

— Опасные речи.

— Все это между нами, не более. На показ мы будем другими… Впрочем, сыграем в открытую. Я отправлю к нему посольство. С дарами, рассказом о чудесном избавлении от Рицимера и просьбой отпустить ко мне Ромула и Антемия. Маркиан мне нужнее там.

— Вот теперь узнаю своего друга и императора! Долой дурные сны, да здравствует здравый смысл!

Антемий рассмеялся.

— Ты много пьешь, друг Мессий. Разбавь вино… Сейчас нам важнее Галлия. Война не окончена, не сегодня-завтра Эврих ударит. И удар его будет страшен. Что Гундобад! Но потери Галлии допустить нельзя.

— Полемий — истинный римлянин. Он не позволит…

— У Полемия нет военной силы. Если бы даже он решился противостоять Эвриху, как он сумеет увлечь провинции? Не имея надежды, они не станут сражаться. В Галлии разброд и шатания. А кое-кто, несомненно, готов переметнуться к готам.

— Надо как можно скорее дать им знать, что случилось у нас.

— Верно. И лучше, если галльские аристократы услышат это от тех, кому доверяют. Кто из галльских семей сейчас в Риме?

— Есть несколько юношей.

— Немедленно разыскать. Они отправятся с моими людьми. Своим они быстрее поверят. И если мы удержим Галлию, если только удержим…

Мессий был рад. Перед ним был прежний Антемий. Такой, каким он знал его до трагического вандальского похода и гибели сына.

Они сидели еще долго, пили вино, вспоминали прежнюю жизнь, строили планы, а на следующий день из Рима выехало два отряда. Один, с богатыми дарами, неспешно двинулся к Брундизию, другой, нещадно гоня коней, помчался в гавань Остии, спеша на корабль, идущий в Массилию и Арелат.

 

Шел четвертый день как пять легионов под командованием Красса ушли на север по Старой Фламиниевой дороге. Оставшиеся в лагере под стенами Рима воины двух легионов волновались, ожидая вестей о битве. В глубине души волновался и Кассий, хотя в поражение Красса он не верил. С императором были такие опытные военачальники как Октавий и Варгунтий, а, кроме того, превосходящая варваров численностью, выучкой и дисциплиной римская армия просто не могла быть разбита. Но что-то все же не давало покоя, может быть крепнущая уверенность, что судьбы всех римлян, волею случая оказавшихся в чужом времени, теперь неразрывно связаны. В последнее время Кассий чувствовал личную ответственность за каждого легионера, как никогда раньше вникал в их заботы и нужды, требовал от каждого военного трибуна и центуриона неукоснительного исполнения своих обязанностей.

Солдаты разделяли его чувства. Кассий с удовлетворением замечал, как крепнет их боевое братство и спаянность. Были, к сожалению, и исключения. Уже на следующий день после ухода Красса из легионов дезертировали несколько человек. Пятеро вскоре вернулись, униженно моля о прощении. За несколько дней прокутив полученное жалование в тавернах и лупанарах, они обнаружили, что остались в одиночестве посреди чужого города, вовсе не так уж похожего на их Рим, как казалось им в пьяном угаре. Кассий приказал сечь их прутьями на глазах товарищей, произнес перед выстроенными легионами речь, в которой живописал жалкую долю дезертиров и призывал к сплочению перед лицом общей доли. Незадачливых беглецов он простил, поклявшись богами, что терпит такое в последний раз, всех же, кому мало их примера, в дальнейшем ждет суровое наказание по всей строгости римских законов. К досаде Кассия безнаказанными остались более десятка дезертиров, следы которых так и не удалось найти. Впрочем, таких отщепенцев было мало. Солдаты хорошо понимали, что только держась вместе они представляют собой силу, с которой будут считаться. Больше подобных случаев не было.

Однако, если легионеры и не помышляли о дезертирстве, это не ограждало войско от опасностей, которые таит в себе расположение лагеря вблизи такого большого города, как Рим, неся с собой неизбежное падение дисциплины. Зная об этом, Кассий решительно взялся за дело. Дав солдатам день отдыха после битвы, он возобновил военные упражнения. Квестор не гнушался лично проверять посты, наблюдал за тренировками легионеров, сам беседовал с новобранцами, стремясь отсеять ненадежных. По его заказу мастерские Рима работали день и ночь, производя доспехи, оружие и щиты — Кассий предполагал доукомплектовав свои легионы приступить к набору новых из римских граждан, желающих поступить на военную службу. Впереди их ждала большая война в Галлии и здесь каждый солдат будет на счету, Крассу пригодятся обученные резервы.

Не забывал он и о кавалерии. Красс оставил с ним две тысячи галльских и восточных союзников и, посоветовавшись с Мегабакхом и опытными командирами, он решил закупить и объездить новых лошадей. На всех произвели большое впечатление здешние огромные сильные кони, по сравнению с которыми маленькие лошадки римлян смотрелись как жалкие клячи. Кроме того, по просьбе Кассия, Антемий согласился выделить ему нескольких командиров своей гвардии, принявшихся за обучение всадников. Оценив тактику и вооружение здешней кавалерии, Мегабакх загорелся идеей создать отряд римской тяжелой конницы, попросив отрядить ему несколько десятков легионеров набранных когда-то из пастухов Самния, а также направлять новобранцев из местных аристократов.

— Мы привыкли полагаться на нашу пехоту, — горячо доказывал он Кассию необходимость таких мер, — А, между тем, здесь мы увидели, как может быть сильна кавалерия. Я верю, что будущее вновь за римскими всадниками. Ведь были времена, когда у нас была своя кавалерия. Довольно полагаться на союзников! К тому же, где мы теперь их возьмем? Если ты, Кассий, поддержишь меня, через несколько месяцев у нас будут собственные железные всадники, не уступающие парфянам и здешним варварам.

Кассий с сомнением отнесся к словам Мегабакха, римская легионная пехота была и оставалась для него лучшей военной силой всех времен и народов. Однако из предложения Мегабакха мог выйти толк и потому квестор не стал отказывать ему, выделил средства.

По ночам Кассий почти не спал, знакомился с сочинениями историков, любезно предоставленными ему сенатором Никомахом. Жадно вчитывался в строки пергаментов, хотелось узнать, как изменялся Рим, как стал таким, каким предстал перед их глазами. И пергаменты не обманывали. Кассий с болью узнал о падении Республики, о диктатуре Цезаря, убийстве тирана патриотами… Тут он испытал сильное волнение и целую бурю чувств, главным из которых была гордость — во главе последних защитников Республики встал Луций Кассий, его младший брат, навеки вписав свое имя в историю. Однако, расправившись с тираном, Луций и Брут не смогли спасти Республику, пали в борьбе с наследниками Цезаря. Перед глазами Кассия проходили один за другим императоры Рима, одни из них были людьми достойными уважения, другие — пропойцами и развратниками, а иные и вовсе чудовищами.

За последние дни он близко сошелся с Никомахом. Деятельный сенатор стал часто бывать в лагере, с увлечением следил за тренировками легионеров, помогал Кассию отбирать добровольцев и говорил, говорил… С жаром рассказывал он о том, как предавалась забвению вера отцов, а на смену ей шел восточный христианский культ, с восхищением повествовал о тех, кто боролся за римских богов — императоре Юлиане и своем прадеде Никомахе. Кассия забавляли его наивные восторги древней «республиканской доблестью», но он не стал разубеждать сенатора, искренне верившего в «добрые старые времена», не стал говорить ему о жадности публиканов, разорении плебса, разврате и восточных оргиях в домах патрициев, непомерном честолюбии полководцев — всех этих язвах, подтачивавших Республику и в итоге доведших ее до гибели.

Несмотря на все старания Никомаха, Кассий не проникся той ненавистью к христианству, которой старался заразить его сенатор, а побывав по его приглашению на собрании кружка «ревнителей старины», лишь убедился, что все эти философские споры не по нему. Последние римские язычники погрязли в обсуждении Платона и неизвестных мудрецов минувших веков, их занимали проблемы перерождения души, божественной сущности и сотворения мира, но для Кассия все они были пустым звуком. И все же восточный культ, захвативший Рим, был ему неприятен. Закрытые опустевшие храмы, сиротливо застывшие на улицах Рима значили для него больше, чем все споры друзей Никомаха.

— Ничего из того, что тут говорили, я не понял, — честно признался Кассий, когда они покидали собрание. — По мне так все это пустая болтовня. Но храмы, конечно, надо открыть. Что это вы тут придумали? Может ли Рим быть великим, если традиции растоптаны и отброшены?

— Я согласен с тобой, — ответил Никомах. — Не речи надо произносить, но действовать. И все же я не случайно пригласил тебя сюда. Хотел, чтобы ты своими глазами увидел, во что превратились потомки Ромула. Даже лучшие из них… Видя все это, я почти что смирился с упадком веры, но ваше появление вдохновило меня на борьбу. И я буду бороться! Мы еще увидим открытые храмы, Гай Кассий Лонгин.

Никомах порывисто обнял его и скрылся в ночи.

С того дня он стал постоянным гостем в военном лагере, вот и теперь Кассий, наблюдавший за тем, как центурионы гоняют новобранцев, не удивился завидев его приземистую фигуру в неизменном зеленом плаще.

— Приветствую тебя, Никомах Флавиан!

— Привет и тебе!

Они обменялись рукопожатием.

— Не уделишь ли мне несколько минут, квестор? Поверь, сегодня я пришел не для болтовни.

— Что ж, я как раз собирался обедать. Не желаешь ли разделить со мной трапезу?

— Охотно.

Кассий двинулся было к преторию, но Никомах поймал его за рукав туники и едва слышно произнес:

— Только позаботься, чтоб не было лишних ушей. Я принес тебе важные вести.

 

Армия Гундобада подошла к Нарни и встала лагерем на другом берегу Неры в двух милях от города. Ночью были видны огни их костров, а утром конные отряды варваров появились у бродов. Они крутились по берегу, осматривая римские укрепления. Линия рвов и валов протянулась на целые мили, представляя собой грозное зрелище. На валах стояли готовые к стрельбе катапульты, сверкали шлемы и копья легионеров. Лучники принялись обстреливать вражеских разведчиков, стрелы со свистом рассекали воздух и вонзались в землю, не долетая до всадников. Тогда Красс приказал кавалерии шестого легиона перейти реку, но варвары умчались, не принимая боя.

Красс был доволен. Его расчет оправдался, Гундобад сам сунул голову в мышеловку. Едва варвары появились в виду Нарни, Красс отправил известия в Америю и Интерамну Октавию и Копонию, приказывая легионам быть готовыми выступить в любую минуту. Окруженному с трех сторон войску бургундов оставалось лишь начать самоубийственную атаку против одного из римских лагерей либо отходить обратно на север. Впрочем, и путь к отступлению был уже перекрыт.

Утром римский разъезд перехватил направлявшегося в Рим гонца, отправленного к Антемию Вилимером. Шесть тысяч готов были теперь в двух дневных переходах от Нарни, идя тем самым путем, которым только что прошел Гундобад. Гонец был страшно удивлен, увидев многочисленную римскую армию, и Красс понял, что Вилимеру ничего не известно о последних событиях в Риме.

Приказав немедленно сообщить, если противник начнет движение, Красс уединился в своей палатке. Раздумывая как поступить, он перебирал разные варианты. Решать приходилось две задачи: как быть с предложением, сделанным ему Одоакром, и какой приказ послать Вилимеру.

 

Одоакр… Кто он такой? Бывший командир в армии Рицимера, теперь возглавляет остатки разбитых варваров-федератов, примкнувшие к Гундобаду. Красса злило, что он слишком мало знает о новом Риме. Как принимать решения, когда почти ничего не известно? И посоветоваться не с кем. Его офицеры здесь не помощники, а местным он не доверяет. Нет, решение предстоит принимать самому… Поход в Карсулы, на котором настаивал Феликс, завершился совершенно неожиданно. Отряд Фульциния привез с собой варвара, назвавшегося Алой и утверждавшего, что он посол Одоакра. Красс встретился с ним, выслушал предложения.

— Одоакр ведет четыре тысячи воинов, — говорил Ала. — Кроме того, ему подчиняются гарнизоны на севере Италии. Он, как и все мы, не хочет сражаться с римлянами. В том, что случилось под стенами Рима, виноват один Рицимер. Мы лишь исполняли приказ военного магистра. Рицимер мертв, военный магистр теперь ты. И мы ничего не хотим, кроме как вернуться к службе. Каждый из нас готов продолжать честно служить.

— Почему же вы идете против нас с Гундобадом? — спросил Красс.

Ала развел руками.

— Император считает нас изменниками. И это понятно. Возможно, и ты считаешь так же. Но, поверь, это не так! Даруй нам прощение, и мы вновь будем верны Риму.

— Мы поможем тебе разбить Гундобада, — добавил он, видя, что Красс молчит.

— Чего вы хотите взамен?

— Прощения каждому солдату и командиру. Все они смогут вернуться на службу за обычную плату. Одоакр будет признан командующим федератами.

— Это всё?

— Всё.

— И вы будете сражаться с Гундобадом?

— Мы будем сражаться, с кем ты прикажешь. За плату и долю добычи. Знай — бургунды в Италии нравятся нам не больше, чем тебе, а кроме того… С Гундобадом ты, конечно, справишься и без нас. Но вскоре тебе придется двинуться в Галлию. Эврих не Гундобад, он опытный полководец, у него много воинов. Война будет тяжелой. Тебе понадобятся солдаты. Одоакр хорошо известен среди заальпийских племен, в Норике, Реции и Паннонии. С ним ты не будешь иметь недостатка в хороших бойцах.

— У меня есть свои воины.

— Конечно. Но всегда хорошо иметь союзников.

— Если я соглашусь, что будет мне порукой за твои слова? Ала пожал плечами.

— Моя жизнь. Я останусь в твоем лагере, к Одоакру же пошлю надежного человека. Да и если даже я обманываю тебя, что ты теряешь? Ты все равно готов к битве со всей армией Гундобада. Красс не дал ответа, но обещал подумать.

 

Проконсул поморщился. Тяжесть в груди мешала сосредоточиться. Время от времени она приходила, тупая боль была терпима, но неприятна. Как же не вовремя! Он налил вина и залпом выпил полный бокал. Как всегда, вино помогло, боль отступала.

За тонкой стенкой палатки послышались голоса, лязг оружия. На претории сменился караул. Мысли Красса обратились к Вилимеру.

О вожде готов он знал еще меньше, чем об Одоакре. Только то, что Антемий призвал его на помощь против Рицимера и, вроде бы, сам не очень доверял готам. Красс уже знал, что готы делятся на две части. Западные ныне угрожают Галлии, и с ними вскоре римлянам предстоит помериться силами. Восточные же находятся на службе Константинополя и, хотя они весьма своевольны, Италии пока не грозят. Кроме того, как это в обычае у варваров, восточные готы враждуют межу собой, и Вилимер этот, судя по всему, не в ладах с другими вождями. Как же быть?

Красс посмотрел на походный столик. Там лежало письмо Кассия, доставленное этой ночью контуберналом квестора. В случае опасности контубернал имел приказ уничтожить эпистолу. Кассий рассказывал, как обстоят дела в легионах, какие меры предпринял он за эти дни, но главным было не это.

«Ты уже знаешь», — писал квестор. — «Что к Риму идут готы Вилимера. Так вот, из разговора с сенатором Никомахом мне стало известно, что после победы над Гундобадом, Антемий планирует оставить их при себе, присоединив готов к своей гвардии. А под предлогом защиты Италии от вандалов и тем, что восточные готы будут ненадежны в войне с западными, он не позволит повести их в Галлию вместе с нашими легионами. Таким образом, Антемий получит собственную военную силу, и, после нашего ухода в Галлию, вновь станет властелином Италии.

Я убежден, что Никомах на нашей стороне и советы его искренни, поэтому надеюсь, что и ты прислушаешься к ним. Никомах советует использовать готов в бою с бургундами так, чтобы большинство их погибло, самого же Вилимера следует устранить тем или иным способом. Без Вилимера оставшиеся готы не будут связаны договором с Антемием и охотно пойдут на службу к тебе. Помни, пока у Антемия нет армии, он накрепко связан с нами и будет нам помогать, но, заимев собственных воинов, он уже не будет так нуждаться в нас как теперь. Также, по словам Никомаха, Антемий отправил посольство к правителю Востока Льву Фракийцу. О чем он собирается договариваться с ним, узнать нам не удалось…»

Красс присел на ложе, приложил руку к груди и отхлебнул еще вина. «Как поступить? Как не ошибиться?», — думал он. «И медлить нельзя, скоро битва. Минерва! Помоги мне решиться!»

Два часа спустя Красс вызвал контубернала и приказал привести к нему посла Одоакра, а также срочно разыскать Венанция. Проконсул принял решение.

 

Начинало смеркаться, когда они, наконец, миновали невысокую горную гряду, густо поросшую пихтовым лесом, и спустились в долину. Землю здесь покрывал настоящий ковер из красных маков, звонко журчали невидимые ручьи — близились истоки Клитиана, небольшой речушки, впадавшей в Тибр в двадцати милях к северо-западу отсюда. Ехать стало удобнее, и кони пошли рысью.

Венанций давно прекратил попытки завязать разговор со своим молчаливым спутником, сосредоточив все внимание на дороге, а точнее ее отсутствии. Сам он никогда не выбрал бы этот путь, предпочтя хоть и запущенный, но зато проезжий тракт, идущий через Америю и Тудер, однако необходимость миновать лагерь бургундов заставляла проявлять осторожность. Гундобад наверняка разослал конные разъезды, встреча с которыми в планы Венанция не входила. Центурион Петрей, приданный ему Крассом в качестве проводника, с ходу отверг предложение ехать через Америю.

— На той дороге они нас и возьмут, — мрачно сказал он, проверяя подпругу. — Тепленькими. Я эти места знаю. Поедем до Интерамны, потом вдоль Клитиана. Есть там одна тропка…

Венанций не стал спорить, решив довериться опыту центуриона, хотя его удивила и насмешила уверенность Петрея, что какая-то тропка могла сохраниться через пять сотен лет. Впрочем, смеяться он не стал. Да и никто бы не стал. Один взгляд на лицо Петрея отбил бы такое желание. Его костистый наголо бритый череп, холодные голубые глаза и жутковатый шрам на правой щеке могли, пожалуй, испугать не только детей и впечатлительных девушек.

— И это… оденься попроще, что ли, — добавил центурион. — Чего вырядился как на смотру?

Это было все, что Венанций от него услышал. На вопросы Петрей не отвечал, только прикладывал палец к губам — нечего, мол, зря болтать. Так они и ехали, пробираясь на север, к лагерю Вилимера. По левую руку остались заброшенные Карсулы, милях в десяти к востоку находился сильно укрепленный Сполетий, уже вероятно занятый когортой четвертого легиона, направленной туда Копонием. Петля на шее Гундобада затягивалась все туже.

«Зачем Красс послал со мной этого центуриона?» — думал Венанций, — «Я бы и сам добрался. Неужели не доверяет? Должен ли он быть просто проводником, или…»

— Маки… — пробормотал вдруг Петрей. — И дуб вон тот самый. Все тут по старому. Совсем как тогда.

Венанций обернулся.

— Ты бывал уже здесь? Когда?

— Здесь мы шли за Спартаком. А на том дубе повесили пленного лазутчика.

Он вновь замолчал. Венанций уже знал, что расспрашивать бесполезно. Летние сумерки не спешили сгущаться. Ночь была ясная, луна сияла высоко в небе, заливая маковое поле серебристым светом. Лошади резво бежали вперед.

От разведчиков Венанций знал, что Вилимер со своим войском уже миновал Меванию, а значит, скорее всего, его лагерь был теперь близко. Вместо того, чтобы направится прямо к нему, они делали изрядную петлю в излучине Клитиана, чтобы не столкнуться с патрулями бургундов, но скоро можно будет сворачивать на восток.

Красс дал точные указания. Найти Вилимера и приказать ему занять крепкую позицию на Фламиниевой дороге в нескольких милях от неприятеля. Тем самым кольцо окружения должно было замкнуться, заставляя Гундобада дать бой в невыгодных условиях или же сдаться на милость римлян. Попутно Венанций должен был осторожно выведать, насколько Вилимер лоялен Риму, и готов ли он повиноваться Крассу, как военному магистру Италии. Этим указания и исчерпывались.

Внезапно центурион осадил коня. Венанций тоже натянул поводья, прислушался. Громко квакали лягушки. Повертев головой из стороны в сторону, Петрей потянул носом:

— Вроде дымом пахнет. Нет?

— Я ничего не чувствую…

— Пахнет, пахнет. Ну, так и есть!

Вглядевшись, Венанций увидел над холмами рыжие отблески.

— Вроде там деревня должна быть… Стой тут, — бросил Петрей, спрыгнул с коня, быстро взбежал на холм и скрылся среди темной массы деревьев.

Разгоряченная скачкой кобыла переступала с ноги на ногу, громко фыркала. Венанций тревожно вглядывался вслед центуриону, рука сама легла на рукоять меча. Тянулись минуты. Он не заметил, как центурион появился вновь, стремительно сбежал вниз и вскочил в седло.

— Деревню жгут, — сказал он. — Далеко забрались гады. Придется объезжать.

Они вновь погнали коней, немного задержались, переправляясь через ручей, и понеслись вперед, забирая к востоку.

Венанций подумал об оставшейся в стороне несчастной деревне. Как же несправедлива судьба к ее жителям! Недолго осталось бургундам топтать землю Италии, римские войска уже здесь, но вот — поди ж ты — успели-таки мерзавцы еще одно зло причинить.

— Эй, там! А ну стой! Стой, говорю!

В лунном свете блеснула сталь. Кони шарахнулись в сторону, едва не налетев на вражеский разъезд.

— За мной! — уже не скрываясь, крикнул Петрей, круто развернув коня в ложбину между холмов.

Венанций понесся за ним. Сзади слышались отрывистые команды. Враги что-то лаяли на своем языке, топот копыт приближался.

Кони бешено мчались по высокой траве. Венанций вцепился в поводья, прилагая все усилия, чтобы удержаться в седле. Оглянувшись, увидел черные тени, но сколько врагов их преследовало разглядеть не смог.

— Их шестеро, — крикнул Петрей. В руке центуриона сверкал меч. — Не бойся, уйдем!

Менее чем в полчаса они покрыли десяток миль, петляя между холмов. Вокруг мелькали деревья. Венанций давно потерял направление и лишь слепо следовал за центурионом, стараясь не отстать. Кони хрипели.

Петрей стал часто оглядываться, Венанций заметил, что он слегка придерживает коня, словно ожидая чего-то. Внезапно центурион развернулся и понесся назад, бросив на ходу:

— Теперь поиграем!

Губы скривились в злобной усмешке.

Увлекшись погоней, преследователи растянулись цепью, и первый из них был в каких-то двадцати шагах позади. В мгновение ока Петрей столкнулся с ним. Точный выпад меча, короткий хрип — и тело покатилось по земле. Враги за спиной взвыли. Венанций не успел даже притормозить, а центурион уже вновь обогнал его.

— Есть один, — бросил он на ходу.

Не ожидавшие такого маневра бургунды притормозили, сбиваясь в отряд, дав возможность отыграть драгоценное время и вновь оторваться от погони. Скачка продолжилась. Не прошло десяти минут, как холмы начали отступать, впереди угадывалось обширное открытое пространство. Еще минута, и кони вырвались на Фламиниеву дорогу. Грохот копыт по камням разорвал тишину ночи. Не колеблясь, Петрей устремился на север.

— С нами Юпитер! Вилимер должен быть там!

Венанций искренне надеялся на это. Иначе придется плохо. Кони уже начинали сдавать. Петрей угадал. Миновав первый же поворот дороги, они увидели вдалеке множество огненных точек — пылали костры стоявшей лагерем армии готов.

— Спасены, — выдохнул Венанций.

— Боги за нас.

Их заметили. Бдительная охрана лагеря подняла тревогу. Взревела труба, и навстречу им устремилось не менее полусотни конных. Бургунды разразились проклятьями, тут же развернули коней и понеслись прочь.

— Как бы нас тут не зарубили…

Петрей остановил взмыленного коня, поднял руки и замахал над головой.

— Э-ге-гей! Мы свои! Римляне!

Всадники приближались, и Венанций спокойно ждал встречи. Опасность миновала, можно было спокойно обдумать, как лучше выполнить поручение. Больше он не жалел, что Красс послал с ним Петрея.

 

— А я говорю, мы пришли сюда драться! — Гундобад хватил кулаком по столу и обвел налитыми кровью глазами сидевших вокруг вождей. — И без драки я не уйду. Ты слишком осторожен, Гунтер. Клянусь всеми богами, такая осторожность подобает девственнице в первую брачную ночь, но не воину!

Он захохотал, но тут же закашлялся и, схватив глиняный кувшин, принялся жадно пить. Одоакр, прищурившись, посмотрел на него. Как обычно, утром вождь страдал от похмелья и недосыпания. Совещание длилось уже около часа, и Гундобад явно тяготился необходимостью выслушивать соображения своих командиров.

«Что, перебрал вчера, гаденыш?», — мстительно подумал Одоакр. «Давай, давай. Воин выискался! Полководец! Слыхал, как ты до утра пьянствовал и девку тискал, винный бурдюк. И это накануне сражения. Нет, вовремя я сменил сторону!»

— Я не предлагаю отказаться от битвы, — говорил между тем Гунтер, и Одоакр в очередной раз подивился терпению старого советника. — И не предлагаю трусливо бежать. Но почему бы нам не оценить обстановку? Ты слышал сообщения разведчиков. Перед нами укрепилась вражеская армия. Мы также знаем, что они заняли Америю и Интерамну. А вчера ночью стало известно о подходе Вилимера. Готы идут с севера, отрезая нам путь к отступлению. Что получается? А получается, что мы тут попали в мешок. Я говорю, надо немедленно прорываться, пока наши люди не поддались постыдному страху. В лагере уже начинаю гулять всякие слухи.

— Меня не волнует, что там болтают трусливые бабы! Каждого, кто станет ныть, я зарублю сам. Вот этим мечом!

— Это все хорошо, вождь, но я повторяю, действовать надо немедленно!

— И что ты предлагаешь?

— Нужно прорываться на север. Нас много, мы легко сомнем готов и вырвемся из ловушки.

— И что мы будем делать на севере? Наш путь — на Рим и только на Рим. Подлый гречонок сидит там, а Рицимер все еще не отомщен.

Люди за столом зашумели. Большинство поддерживало Гундобада. Одоакр видел, как засверкали их глаза при упоминании о Риме. Не Рицимер их волновал и даже не император, а возможность разграбить Вечный город, сравнявшись с Аларихом и Гейзерихом, и вернуться домой с огромной добычей, на зависть родне и друзьям.

— Но мы даже не знаем, какими силами располагает Антемий, — Гунтер повысил голос, стараясь перекрыть шум. — Из кого состоит войско, что окопалось у Нарни? Кто ведет его? Сколько у них человек?

— И что с того? Зато мы знаем, какие из римлян бойцы.

За столом засмеялись. Но не все, — Одоакр заметил, что кое-кто из вождей призадумался.

— Я видел их укрепления, — упрямо продолжал Гунтер. — Наскоком их не возьмешь. И зачем биться в стену, если можно ее обойти?

Гундобад помотал головой, то ли собираясь с мыслями, то ли пытаясь прогнать остатки похмелья, и уставился на Фреку. Командир разведчиков до сих пор не проронил ни слова, поглядывая то на вождя, то на Гунтера. Даже здесь он не снял доспехов и время от времени утирал обильно струившийся по лицу пот.

— Что скажешь, Фрека? Можем мы их обойти?

— К востоку и западу горная местность. Пройти там можно, но это будет не просто. У нас нет проводников… Армия растянется на марше, а ведь враг не будет сидеть, сложа руки. Мои люди там побывали, римляне оставили сильные заслоны.

— Сам видишь, Гунтер, путь у нас только один — вперед.

— Лезть на укрепления? С готами на плечах? Не зная даже, что за армия стоит в Нарни?

— А что еще остается? — Гундобад раздраженно пожал плечами. — Есть еще предложения, кроме как прорываться на север?

— Маловато мы о них знаем, — протянул Фрека, поглаживая усы. — Еще бы несколько дней, и мы собрали бы сведения…

— Ха! Несколько дней! У нас на исходе запасы. Жрать что будем? Надо драться. В общем, Гунтер за то, чтобы бить Вилимера и уходить обратно на север. Я хочу идти на Рим. Но ты, Гунтер, всегда давал мудрые советы, и что-то в твоих словах есть… Кто что еще скажет?

Люди помалкивали, переглядываясь друг с другом.

— Эх, знать бы о них побольше, — сказал кто-то. — Странно, что нет перебежчиков.

«Еще бы они были. При таком-то противнике», — подумал Одоакр. «Однако нельзя дать вам уйти, друзья мои…»

Он кашлянул, привлекая внимание Гундобада, и сказал, осторожно подбирая слова:

— Их армия разделена на четыре части. Фрека говорит, и я с ним согласен, что путь на восток и запад закрыт. Идти на Америю или же Интерамну слишком опасно. С другой стороны, Гунтер советует прорываться на север. Но ты, вождь, правильно сомневаешься — это не лучший выбор. Все мы знаем, как сильны в бою готы. Пусть нас больше, но Вилимер будет сражаться отчаянно и, к тому же, зная, что вскоре к нему подойдет помощь. Ибо, едва мы выступим против готов, римляне перейдут Неру, чтобы ударить нам в тыл.

— Если мы нападем на римлян, в тыл нам ударят готы, — тотчас же возразил Гунтер. — Это, по-твоему, лучше?

— Они не успеют. Вилимеру нужно идти весь день, чтобы добраться сюда. С римлянами в Нарни мы покончим раньше, чем он придет им на помощь. А там уж пусть приходит, мы его встретим на их укреплениях.

— Думаешь, мы разобьем их за день? — с интересом спросил Гундобад.

— За несколько часов, вождь! Это сброд, который меча в руках не держал. Настоящих солдат среди них мало. Единственная их надежда — напугать нас своей численностью и дождаться подхода готов.

Гунтер наклонился вперед, и Одоакру пришлось выдержать его взгляд.

— Почему ты решил, что там сброд? Не этот ли «сброд» разбил Рицимера? Ты, помниться, сам от них удирал?

Одоакр спокойно стерпел несколько обидных смешков.

— У ворот Рима мы попались в подлую ловушку. Рицимера напугала их численность, и он не сумел вовремя разгадать, кого следует опасаться в действительности. Единственной стоящей силой среди них была гвардия Антемия, они-то и разбили нас по частям, пока мы гонялись за крестьянами и ополченцами. Не повтори ошибки Рицимера, вождь! Я ясно вижу, как здесь все повторяется. Проклятый гречонок хочет поймать тебя в точности как твоего великого дядю!

Гундобад потер небритый подбородок.

— Ну а почему ты не сказал мне этого сразу? Откуда у тебя сведения об их армии?

— Их план стал мне ясен только вчерашней ночью. В лагерь пробрался Ала, ближайший помощник Рицимера. Я говорил с ним. Он не узнанным миновал их посты, многое видел и привез важные сведения.

— И ты скрывал от меня это?! Где он?!

— Я ничего не скрываю. Ала едва успел отдохнуть, если прикажешь послать за ним…

— Сейчас же!

Дожидаясь, пока явится Ала, Гундобад возбужденно постукивал пальцами по столу. Видно было, что слова Одоакра почти рассеяли его сомнения. Остальные вожди тоже приободрились, сокровища Рима вновь казались близки.

«Надеюсь, Красс оценит мои заслуги», — думал между тем Одоакр. «Я приношу ему победу. Эти ослы, кажется, мне поверили. Но что если Красс не сдержит слова? Буду ли я нужен ему после битвы? Римляне коварны… Ну да и мы не промах! Ала говорит, он умен и расчетлив. Но и крайне честолюбив, а на этом можно сыграть. Мне бы только увидеться с ним самому…» Вождь федератов постарался отогнать тревожные мысли. Выбор был сделан, и пути назад не осталось.

Едва Ала вошел в палатку, как его тут же засыпали вопросами. Зная своего соратника, Одоакр про себя усмехнулся, насколько умело тот разыграл из себя простодушного воина.

— Я был в их лагере, — говорил он. — Их там тысяч десять. Почти все ополченцы, тайно набранные Антемием по городам Италии. Это крестьяне, рабы, горожане, развратная молодежь. Многие согнаны в армию насильно. Держит их там страх и обещание награды. Стоящие бойцы — гарнизон Рима, не более двух тысяч. В их лагере опасаются одного — что мы ударим раньше, чем подойдут готы. Сражаться они не обучены и не готовы, стоит ударить как следует — разбегутся кто куда.

— С ними ли Антемий?

— Куда там! Гречонок, не надеясь на горе-вояк, сидит в Риме, дрожа за свою шкуру! Верно, молится, чтобы мы, думая, будто против нас стоит настоящая армия, ослабли от голода или позволили готам ударить нам в тыл. Другой надежды у него нет. Это еще больше подрывает дух его солдат.

— Кто же их ведет?

— Какой-то полусумасшедший сенатор. Они зовут его Крассом. Кажется, он и сам верит, что он воскресший римлянин древних времен. Сам видишь, чего они стоят с таким вождем! Но вот готы… Готы опасны, Вилимер опытный воин, его люди — испытанные бойцы. Нужно разогнать римский сброд, пока к ним не пришла помощь. Этого и боится Антемий.

Гундобад заметно повеселел, смеясь каждой шутке Алы, он велел принести вино — верный знак, что решение им принято, и совет подходит к концу. Расчет Одоакра строился на том, что бургунды, не зная местности и не имея сведений о противнике, должны будут поверить любому надежному источнику. Тем более, что Гундобад хотел того же, и причин не доверять соратнику дяди у него не было.

Поднявшись из-за стола, Гундобад сжал кулак на рукояти меча и оглядел своих верных соратников.

— Решено! — сказал он. — Сегодня наши мечи искупаются в крови римлян. Трубите сбор! Мы выступаем к Нарни.

— А как же готы? — спросил Гунтер.

— Против них мы поставим заслон. Если Вилимер успеет прийти, там будет самое горячее дело. Кто встанет против него?

— Позволь мне, вождь! — тут же сказал Одоакр. — Клянусь, мои федераты остановят его кавалерию!

Гундобад усмехнулся.

— Если ты сделаешь это, смоешь позор поражения под стенами Рима. Да будет так! Выступаем!

Ала и Одоакр обменялись насмешливым взглядом.

 

Поднявшийся было с утра ветерок к полудню окончательно выдохся. В ослепительно голубом небе Италии сияло солнце. Единственный чудом уцелевший жалкий клочок облаков сегодня не смел и надеяться заслонить жадный до зрелищ глаз Гелиоса. Но солнечный бог на своей колеснице был не единственным зрителем. Высоко в небе парил белоголовый сип.

Гнездившуюся в Центральных Апеннинах птицу привлекло сюда огромное скопление людей. Всегда мирная и спокойная долина Нарни теперь бурлила как растревоженный муравейник. Сип знал, что это значит. Древний инстинкт говорил ему — здесь будет добыча. Скоро. Очень скоро.

 

Рога трубили сигнал к выступлению. Многоголосый гомон поднялся над полем, ржали кони, тут и там окрики командиров подгоняли замешкавшихся. Наскоро перекусив, воины спешно тушили костры, разбирали оружие, расчехляли щиты и, надев шлемы, строились по отрядам. Войско бургундов снималось с лагеря.

Огромный гнедой Гундобада громко фыркал и бил копытом. Одетый в броню вождь, не без труда удерживая его на месте, отдавал последние приказания.

— Гунтер, — говорил он. — Тебе я поручаю вести кавалерию. Захватите мост на Фламиниевой дороге и ударьте в их правый фланг. Помни — твои люди решат исход битвы. Поднимите на копья римских свиней! Сам я поведу пехоту против их укреплений в Нарни, пусть думают, что главный удар мы наносим там. Правым крылом командуешь ты, Фрека. Там холмы, и кавалерии не пройти, зато река загибается к югу и мелеет. У тебя будет пять тысяч спешенных всадников. После того, как мы свяжем их в центре, сбросьте с холмов их пехоту и ударьте в левый фланг. Так мы зажмем их в клещи на том берегу и тогда уж повеселимся!

— Ну а ты, Одоакр, со своими людьми остаешься здесь. Займите крепкую позицию. Если Вилимер все же придет — остановите его. Держитесь, пока мы не покончим с римскими псами. Это не займет много времени! И держите связь с Фрекой. Они могут вызвать отряд из Америи. Если он подойдет, окажется как раз между вами. Раздавите этих гадов!

— Да здравствует вождь! — дружно крикнули командиры.

Гундобад надел шлем с пышным плюмажем, оставлявший открытым лицо. Глаза его сверкали, желваки перекатывались под кожей. Он выхватил меч, и лезвие огненной полосой блеснуло на солнце.

— Смерть римским псам! — голос взлетел почти до небес, и войско тотчас подхватило его.

— Смерть! Смерть! Смерть! — гремело над полем.

Ударяя мечами в щиты, цепи бургундской пехоты медленно двинулись вперед.

 

— Они идут, император!

Молодой трибун вошел в палатку, когда Красс как раз заканчивал завтракать.

«Ну наконец-то», — подумал Красс, не прерывая трапезы. «Слава богам!»

Все эти дни он опасался лишь одного, — что бургунды, увидев силу римских укреплений, решат повернуть на север, а тогда пришлось бы оставить удобную позицию и, преследуя их, вступить в бой прямо с марша. В победе проконсул не сомневался, но это вызвало бы большие потери, которых теперь можно будет избежать.

— Прекрасно. Прикажи трубить сигнал тревоги. Легионам готовиться к бою. Я сейчас буду. И отправь контуберналов к Октавию и Копонию. Пусть выступают немедленно.

 

Римский лагерь пришел в движение. Без спешки и суеты легионеры вооружались и под командой центурионов выдвигались к валу, занимая позиции. На левом фланге, опираясь на лесистые холмы в излучине Неры, стоял шестой легион Лициния. В центре, где были самые надежные укрепления, Красс поставил пятый легион Рустия. Правый фланг, где линия валов не была доведена до конца, а к тому же имелся удобный каменный мост, занимал XXV легион. Здесь был самый угрожаемый участок, и, потому Красс поставил сюда испытанных ветеранов Варгунтия.

Больше всего опасений вызывал центр. Красс не сомневался, что молодые солдаты пятого легиона, уже показавшие себя в деле, будут стоять крепко, но все же им не хватало боевого опыта. Чтобы усилить центр, Красс разместил здесь большую часть вспомогательной пехоты, всех критских стрелков, а в резерве оставил две тысячи всадников Публия.

«Если не подведет Одоакр, мы передавим их как котят», — думал Красс, поднимаясь на вал. «А если и подведет, варвары разобьются о наши укрепления. Их вождь безумец, раз решился атаковать. Да и потом, скоро подойдут готы. И все же… Все же неприятно полагаться на варваров!»

За линией валов стояли в боевом порядке резервные центурии, суетились рабы — подносчики дротиков и камней. Стрелки натягивали тетивы, слышалась их греческая речь, скрипели канаты катапульт.

Прищурившись, Красс смотрел вперед. Давно не обрабатываемые поля заросли сорной травой, жаркая погода высушила землю, и видно было, как поднимается пыль от тысяч шагающих ног. Примерно в миле от спокойной ленты реки угадывались полчища варваров. Их масса надвигалась по всей ширине поля, растянув фронт не менее, чем на три мили. До римлян долетали пока приглушенные расстоянием воинственные крики.

Красс поднял голову. В ослепительно голубых небесах парила черная точка. «Орел», — подумал Красс. «Добрый знак!».

 

Сидя на коне, Одоакр смотрел вслед уходящим бургундам. Гундобад, как всегда был самоуверен, но нельзя не признать, что его план был хорош. У римлян не было бы никаких шансов, если бы там, за валами, действительно стояли ополченцы, как думал введенный в заблуждение Гундобад. Однако там стоят опытные дисциплинированные бойцы, и сегодня воды Неры покраснеют от крови бургундов. Ни храбрость, ни доблесть их не спасут.

— Люди ждут, — напомнил Ала.

Одоакр обернулся к нему.

— Они уже знают?

— Только надежные командиры. Солдаты узнают в последний момент. Когда ты отдашь приказ.

— Хорошо. Ждем Вилимера и атакуем. А Бога я прошу лишь об одном.

— О чем же?

— Хочу сам зарубить наглого щенка. И посмотреть ему в глаза напоследок…

 

Не доходя сотни шагов до реки, цепи варваров остановились. Пыль улеглась, и римляне увидели замершие ряды воинов в кольчугах и шлемах. Все глаза смотрели туда. Варвары были вооружены длинными мечами и копьями. За порядками их тяжелой пехоты угадывались отряды лучников и легковооруженных солдат. Солнце светило в глаза бургундам и, когда они разом выхватили мечи, короткий блеск прошел по рядам.

Варвары начали стучать мечами в щиты. Мерный гул нарастал и вдруг, достигнув предела, резко оборвался. В наступившей тишине вперед выехал всадник на огромном гнедом коне. Он поднял меч и громко прокричал что-то на своем языке. Тысячи глоток ответили ему яростным ревом. Затем еще раз. И еще.

Красс поднял руку.

— Залп! — крикнул центурион.

Зазвенели освобожденные канаты метательных машин. Камни со свистом пронеслись над рекой и обрушились на другой берег, подняв тучи пыли. Лишь два или три из них достигли цели, упав на сомкнутые ряды врагов, давя и калеча людей. Варвары взвыли. Их вождь поднял коня на дыбы, указывая мечом на римские укрепления. Все поле разом всколыхнулось, и бургунды бегом бросились к реке. Битва при Нарни началась.

 

С обеих сторон густо летели стрелы, не причиняя, впрочем, пока особого урона. Луки стрелявших навесом критских стрелков не доставали так далеко, а от стрел варваров, бивших дальше и точнее, легионеров укрывал палисад и надежные скутумы. Расчеты катапульт спешно перезаряжали орудия, камни и длинные железные копья срывались с канатов, вырывая из плотных рядов нападавших по три-четыре человека за раз.

Стремительным броском преодолев открытое пространство, бургунды влетели в реку, подняв тучу брызг. Прямо напротив Нарни, где был брод, большой отряд варваров устремился к валу, многие несли лестницы. Десятки рук мгновенно вскидывали их вверх и тут же вражеские бойцы начинали карабкаться на вал. Дальше по реке сотни бургундов брели где по пояс, а где и по грудь в воде, спеша выбраться на берег и вступить в бой.

Падая сверху, стрелы поражали людей в воде, но на упавших не обращали внимания. Легионеры начали бросать вниз дротики, варвары как могли прикрывались щитами, отвечая своими короткими метательными копьями. Лучники бургундов остановились на берегу и не целясь пускали стрелы на вал, пытаясь прикрыть своих. Среди римлян появились первые раненые. Длинные стрелы находили дорожку среди щитов, лазейку в доспехах, поражали неосторожно высунувшихся за палисад легионеров.

Охрана мгновенно прикрыла Красса щитами. Несколько стрел вонзились в скутумы, кто-то из контуберналов вскрикнул и осел наземь, стрела вонзилась в плечо. Уступая настойчивым просьбам, Красс спустился с вала.

 

Он отошел туда, где стояла в резерве кавалерия. Не участвовавшие пока в битве галлы возбужденно перебрасывались словами. Многие стискивали мечи, в их глазах горела жажда боя. То и дело к штандарту полководца подлетали контуберналы легатов с донесениями. Красс выслушивал их, отдавал приказания, и они неслись обратно.

Бой шел по всему берегу Нарни. Варвары с бешеным упорством атаковали вал. Центр, вопреки опасениям Красса, успешно держался, отбивая натиск врага. В нескольких местах бургугндам удалось взобраться на вал и даже на время закрепиться там, но каждый раз Рустий и его трибуны вводили в бой свежие центурии, отбрасывая врага с большими потерями.

На левом фланге варвары действовали более умело. Командовавший здесь военачальник пытался обойти позиции римлян по холмам, отдельные отряды просачивались через лес и, пользуясь тем, что изрядно высохшее русло реки не создавало здесь естественной преграды, скапливались большими силами на узких участках. Распределенные по довольно большому фронту солдаты Лициния не всегда успевали создать надежный заслон, и тогда правильный бой сменялся одиночными схватками, в которых опытные бойцы-бургунды, вооруженные длинными мечами были сильнее римлян.

Примерно через час после начала боя Красс, выслушав очередное сбивчивое донесение присланного Лицинием контубернала, нахмурившись, отправил на левый фланг Публия с тысячей галлов. Каждая ала заняла свой участок обороны, готовая прийти на помощь легионером там, где это понадобится. Галлы не уступали бургундам в мастерстве рукопашного боя и должны были уравнять силы. Но уже через полчаса он пожалел о своем решении. На взмыленной лошади примчался контубернал Двадцать пятого.

— Они прорываются! — крикнул он. — Варгунтий ранен!

 

Гунтер не бросился в бой очертя голову, хотя на его фланге пологий берег и слабые укрепления вроде бы позволяли коннице разогнаться, используя всю свою мощь. Оценив позицию противника в излучине Неры, он отправил тысячу всадников Годомара вверх по течению, с приказом переправится через реку и, двигаясь по берегу, ударить римлянам во фланг. В этом, конечно, был большой риск. Не зная местности, Гунтер не мог быть уверен, что его воины смогут там переправиться. Да и в случае успеха они подошли бы к месту сражения не раньше, чем через час. Однако возможность наверняка обойти противника того стоила.

Он слышал громкие крики и лязг мечей. Видел, как воины Гундобада смело обрушились на центр римских позиций. И теперь, объезжая ряды, чувствовал, как в его душе поднимается знакомое чувство — холодная решимость сражаться и убивать. Ветеран многих битв, он вел за собой цвет бургундского войска, пять тысяч отборных всадников, способных сокрушить любую преграду.

— Братья! — выкрикнул он. — Пришел наш черед! Покажем трусливым собакам, как бьются бургунды!

Боевой клич заглушил его слова. Всадники потрясали копьями.

— В бой! Победа за нами!

Земля содрогнулась от грома копыт. Лавина всадников неслась по полю, вздымая пыль.

 

Римский строй приближался, но он оказался совсем не таким, как ожидал Гунтер.

«Это римляне?», — мелькнула мысль. «Ополчение? Крестьяне?»

Идеально ровная линия одинаковых щитов, украшенных молниями, алые плащи, круглые шлемы, блестящие наконечники копий. И ни звука, только громкие выкрики командиров. Нет, этот строй не походил на наспех собранных ополченцев. Так могли стоять только настоящие, опытные бойцы. Но некогда было удивляться. Гунтер получил приказ и собирался выполнить его. Любой ценой.

Перед ними была река, но узкая, коннице небольшая помеха. Гунтер надеялся снести этот строй таранным ударом, прорваться, прорубиться, захватить мост и переправить на другой берег две тысячи остававшихся в резерве всадников. А там, на ровном пространстве, его кавалерия развернется и покажет себя.

— Вперед! За мной!

— Бей! Бей! Бей! — гремел клич бургундов.

Первые ряды влетели в реку и на мост.

По строю римлян прошло движение. «Ополченцы» слаженно отвели руки для броска, и в бургундов полетели тысячи дротиков. Падали люди, посылая небу последние проклятья. Хрипели раненые кони. Дротики римлян застревали в щитах, их мягкие наконечники сгибались, заставляя всадников бросить ставшее бесполезным снаряжение. Несколько десятков коней напоролись на колья, вбитые в дно реки, образовалась свалка.

Но даже это не могло остановить закаленных в боях бойцов. Клин тяжело вооруженных всадников прорывался через баррикады на мосту, длинные копья разили насмерть, пробивали щиты и шлемы, но римляне стояли крепко. Гунтер бросил в бой половину резерва, приказав своим спешиться и поддержать атаку, надеясь оттеснить врагов от реки и связать их до подхода подкреплений. Видя, что прорваться будет непросто, он надеялся на свой обходной маневр, кроме того, в резерве у него все еще оставалась тысяча всадников.

Обе стороны упорно рубились вдоль всего берега, не отступая ни на шаг. Трупы людей и коней запрудили реку, вода потемнела от крови. Крики сражающихся закладывали уши, звенела сталь. Люди бились в воде, на берегу и прямо на трупах. В ужасной толчее раненым некуда было деться, а те, кто падал на землю, оказывались мгновенно затоптаны. Тела бургундов и римлян валялись вперемешку.

Под Гунтером убили коня, половина его дружины пала, а сам он, чудом вырвавшись из боя, стоял на берегу, и, видя, как гибнут его бойцы, нервно кусал губы, молясь всем богам, чтобы пришел Годомар. И боги услышали.

Слух Гунтера мгновенно уловил перемены в громе сражения. На правом крыле противостоявшего ему отряда возникло замешательство. Откуда-то с юга донесся клич идущих в атаку всадников. Гунтер возликовал.

— Коня! — крикнул он, и, вскочив в седло, обратился к последнему своему резерву. — Братья! Годомар бьет их с тыла! Они бегут! Вперед! Смерть римлянам!

Удар бургундов был страшен. Охваченный с фронта и правого фланга, легион дрогнул.

 

Видя, что его солдаты заколебались, Варгунтий выхватил у аквилифера орла легиона и погнал коня на врага.

— Назад! Назад! — кричал он, размахивая мечом. — Рубите грязных варваров! Еще немного и они побегут!

За легатом мчались контуберналы. Секунда — и они столкнулись с бургундами. Казалось, кучку отчаянных храбрецов сейчас сомнут, но ветераны триарии, бившие еще Митридата в легионах Помпея, увидев, что орел вот-вот попадет в руки врагов, взревели и без команды бросились в бой. Они бежали, выставив щиты и подняв мечи.

— За Рим! За Рим!

Бургунды не успели удивиться этой невероятной атаке пехоты против тяжелой конницы, а римляне уже столкнулись с ними.

Варгунтий не видел броска ветеранов. Едва успевая отражать удары, он думал только о том, как удержать орла. Стараясь прикрыть легата, его контуберналы гибли один за другим, наконец, и сам он, получив сразу несколько ударов, поник в седле. Орел начал падать, но его тотчас же подхватили чьи-то руки, а триарии, отбросив врага, вынесли командира из боя.

Открыв глаза, Варгунтий сквозь кровавую пелену увидел далеко впереди серебряного орла.

— Не отступать… — шептали его губы, рука тщетно искала меч. — Копоний… сейчас придет. Держаться… Держаться…

 

Красс отправил на помощь Варгунтию всю оставшуюся у него кавалерию. Больше резервов не было. Теперь оставалось надеяться на стойкость солдат и ждать, когда подготовленная бургундам ловушка захлопнется.

Битва шла третий час, и проконсул с минуты на минуту ждал вестей с правового фланга. Восемь когорт четвертого легиона форсированным маршем двигались по Фламиниевой дороге, и их появление должно было решить исход сражения. Одновременно третий легион шел от Америи, но солдатам Октавия приходилось двигаться через холмы, и они должны были появиться позже.

 

Уже два часа Гундобад наблюдал за тем, как его люди штурмуют вал. Поначалу он ждал, что сопротивление римлян вот-вот будет сломлено, и, жадный до боя, готовился повести дружину в последний решающий натиск. Но время шло, а все атаки разбивались о несокрушимую стену римских укреплений. С каждой минутой вождь все больше впадал в бешенство. Несколько раз он сам выезжал к самой линии вала и, ободряя людей, уговаривая, угрожая, снова и снова гнал воинов в бой. Все было тщетно.

Был момент, когда вести от Гунтера заставили учащенно забиться сердце. Несколько минут казалось, что победа близка, Гунтер опрокинул правый фланг римлян и сейчас ударит в тыл защитникам вала. Но этого не случилось, натиск Гунтера увяз в подошедших к римлянам подкреплениях. И некого было отправить на помощь, у Гундобада осталась лишь сотня личной дружины. В отчаянии он отправил гонца к Одоакру, требуя немедленно вести к Нарни все четыре тысячи федератов. Он готов был рискнуть, бросив на чашу весов все, что возможно. Пробиться, проломить оборону врага — лишь это было сейчас важным.

Прошел час, как гонец умчался к лагерю, и Гундобад все чаще смотрел на север, ожидая увидеть на горизонте пыль. Но Одоакр не шел, и это тревожило вождя. Что могло задержать федератов? Вилимер все же пришел? Но тогда Одоакр прислал бы известия. Впервые Гундобад растерялся, не зная, что делать, как поступить, чтобы переломить ход сражения. Впервые он столкнулся с тем, что одной доблести недостаточно.

«Где же проклятый Одоакр?», — думал он. «Где его люди?»

Взгляд упал на берег реки. Сотни трупов громоздились повсюду. Вперемежку с ними там и тут лежали раненые, сумевшие выползти из страшной мясорубки у вала. На них не обращали внимания, не до того было. Зажимая раны, они стонали, кричали, слали небу проклятия.

— Это не ополчение, — сказал кто-то из дружинников. — Это настоящие воины.

Гундобад мрачно посмотрел на него, но ничего не ответил. Он и сам думал так же, и это тревожило еще больше. Где-то на краю сознания зарождалась мысль, которую он гнал всеми силами — неужели измена?

И тут судьба нанесла новый удар.

— Вождь! Посмотри туда!

Далеко на юго-востоке, где проходила Фламиниева дорога, пока едва различимой дымкой поднималась пыль, раз и другой сверкнули стальные блики. К полю сражения подходил крупный отряд врага.

Гундобад яростно выругался. «Где же ты, Одоакр?! Где ты?!»

 

Едва бургунды скрылись из виду, Одоакр отправил Алу с небольшим отрядом навстречу Вилимеру, а своим людям велел отдыхать, но быть готовыми к выступлению в любой момент. Он не собирался раньше времени вмешиваться в битву. Незачем понапрасну губить воинов. Пусть бургунды выдохнутся в бесплодных атаках на римские укрепления. Да и римляне пусть умоются кровью, не жалко. Все равно судьба Гундобада уже решена. Ему не пережить этот день.

Он знал, что солдаты удивлены поведением своего командира. Они не оставили лагерь, не пытались занять удобную позицию и вроде бы даже не готовились к бою, а, между тем, всем был известен приказ Гундобада — встретить идущих с севера готов. Но Одоакра не заботило мнение солдат. Не сомневался — они верят ему и выполнят все, что он велит. Если же кто-то вдруг вспомнит о «чести», найдется, чем их заткнуть. И в самом деле, о какой чести может идти речь? Они не присягали Гундобаду, да и с его бургундами их ничего не связывает.

Одоакр ждал, рассеянно глядя в небо. Там, далеко кружила черная точка.

«Стервятник», — подумал он. «Будет тебе сегодня пожива».

 

Посыльный от Гундобада примчался через два часа. Спрыгнув с лошади и едва переводя дух, выдохнул с ходу:

— Вождь приказывает тебе со всеми людьми идти к нему. И поспешите! Мы почти смяли их правый фланг, но Гунтеру нужна помощь.

«Совсем ведь мальчишка», — подумал Одоакр. «Даже борода еще не растет. Небось, твоя первая битва? Жаль тебя, но что ж делать…»

— Помощь, говоришь? Что, совсем дела плохи?

Посыльный удивленно посмотрел на него.

— Там идет бой. Не медли! Вождь сказал…

— Гундобад мне не вождь.

Гонец побледнел, хотел что-то сказать, но Одоакр опередил его, возвысил голос, чтоб слышали все вокруг.

— Гундобад и его люди — мятежники! Я не намерен исполнять приказы какого-то бургунда.

— Но…

— Вот мой ответ Гундобаду.

Быстро выхватив меч, он ударил в живот. Юноша захрипел и свалился на землю, зажимая страшную рану. Коротким движением Одоакр добил его, спокойно вытер меч и убрал в ножны.

— Построить солдат, — приказал он ошеломленным командирам. — Я буду говорить.

 

— … и сейчас римская армия добивает мятежников. Но нас их судьба не коснется. Мы вновь на службе Рима, наш император — Антемий, а вождь — Военный магистр Марк Красс. Все наши привилегии, обычная плата и право на долю добычи подтверждены. А если кто-то все еще хочет встать в один ряд с изменниками и грабителями, таких я покараю своей рукой. Но я верю, что среди вас, честных воинов, нет тех, кто желает присоединиться к бургундским свиньям. А потому слушайте мой приказ — идти к Нарни и добить остатки мятежников! Мы выступаем немедленно.

На лицах воинов отражались разные чувства. Хотя многие лишь пожимали плечами, принимая приказ Одоакра как должное, было немало таких, кто начал роптать, иные растерянно озирались, ища поддержки товарищей. Чтобы окончательно сломить все сомнения, Одоакр громко добавил:

— Наш новый вождь щедр, и я отдаю вам обоз бургундов. Все, что награбили эти изменники — ваше! Но только после битвы. Идите и добудьте мечом то, что принадлежит вам по праву!

Четыре тысячи воинов разразились восторженным криком.

 

Яростный натиск бургундов и предпринятый Гунтером обходной маневр заставили римлян отступить от реки, но миг торжества оказался кратким. Римляне выдержали удар, дрогнувшие было ряды вновь сомкнулись. Легион бился в полукольце, но упорно держался, все атаки бургундов разбивались о казавшуюся несокрушимой стену щитов.

Слишком поздно Гунтер заметил идущие на помощь римлянам подкрепления. В задних рядах его крыла возникло замешательство, послышались отчаянные крики, воины тревожно оглядывались назад, ища новую опасность. Проклиная всех богов, Гунтер поспешил к мосту.

С востока подходили не менее пяти тысяч воинов, они наступали быстрым шагом, держа строй, щит к щиту. Над римскими рядами плыли десятки военных значков. Гунтер сразу увидел, как верно поступил римский командир, переправив часть воинов на северный берег Неры, и теперь левому крылу бургундов грозило полное окружение.

«Вот и все», — подумал Гунтер. «Это конец. Их слишком много. Не устоять». Он был спокоен, мысль работала как всегда быстро и четко. Понимая, что сейчас его фланг сомнут и растопчут, что бы он ни предпринял, Гунтер думал только о спасении всей армии и вождя.

— Скачи к Гундобаду, — сказал он, подзывая ближайшего дружинника. — Скажи, с нами кончено. Пусть идет на соединение с Одоакром и прорывается на север. Да поможет ему Бог! Мы задержим их, сколько сможем.

Не теряя драгоценного времени, он приказал трубить сбор и помчался по рядам, ободряя бойцов. Это было необходимо — паника стремительно разрасталась. Римляне, видя подоспевших соратников, радостно закричали и перешли в наступление, и не было никакой возможности выйти из боя, оторваться от них. Ударить по подходящим врагам стальным кулаком тяжелой кавалерии тоже возможности не было. Бой шел уже долго, и многие всадники оказались спешены, ряды смешались, всеобщее смятение усиливалось еще и тем, что две части войска разделяла река.

Кое-кто, смалодушничав, разворачивал коня в надежде спастись, позабыв о чести, но таких пока было мало. Усилиями командиров, понявших, что к чему, левое крыло разворачивалось, пытаясь выстроить некое подобие квадрата, готовясь биться в неминуемом уже окружении. Стараясь дать своим людям выиграть так нужные им минуты, Гунтер собрал сколько смог всадников и, наскоро их построив, повел в самоубийственную атаку на римский строй.

 

— Вождь! К ним подошли подкрепления. Их вчетверо больше, чем нас. Гунтер говорит — надо отходить к Одоакру и спасать жизни!

Холод разлился где-то под сердцем. Гунтер, — ветеран многих сражений, храбрый и опытный воин, — зря пугаться не станет. Такие слова означают одно — битва проиграна. Но Гундобад не мог отступить. Еще не прошло трех часов, как он, в мыслях уже разогнав скопища жалких врагов, двигался на Рим по Фламиниевой дороге, а теперь… «Бежать? Спасаться? Нет!»

— Мы идем на помощь! Собрать всех, кто сейчас не в бою. Атаку на вал не прекращать. Ударим…

Дружина молчала. Не успел он договорить, как с запада примчался новый гонец. На сей раз от Фреки.

— На холмах большой отряд римлян, — выдохнул он. — Заходят с тыла. Все наши сражаются, Фрека просит помощи, иначе нас опрокинут!

На лицах отчаяние. Гундобад дернул ремни шлема, не хватало воздуха.

— Трубить отступление… — еле слышно произнес он.

 

С треском и грохотом две сотни дружинников Гунтера врубились в римскую стену щитов. Когорта качнулась назад, под ударами мечей и копий падали люди. Бешено работая мечом, Гунтер рубил с коня направо и налево, пытаясь проложить путь туда, где, раскинув крылья, летел над рядами серебряный римский орел. Но силы были слишком неравными, порыв отчаянных всадников увяз в плотной массе римского строя. Один за другим падали кони, пораженные короткими мечами легионеров. На место убитых врагов вставали все новые, и не было им конца.

Бургунды бились с большим мужеством, никто не думал о бегстве. Окруженные и стиснутые со всех сторон, они продолжали сражаться. Гунтер дрался пешим, уцелевшие дружинники защищали ему спину. Страха он не испытывал. Знал, что все кончено, но странное чувство волной поднималось в душе старика. Ему казалось, что в этот последний момент силы вернулись к нему. Казалось, он вновь оказался в первом своем бою — там, в Белгике, еще безусым юнцом под знаменами короля Гундахара. И вновь бился он против римлян. И вновь хрипло звучал над полем сражения боевой клич давно погибшего Вормского королевства.

Весь забрызганный кровью, потеряв шлем, Гунтер свирепо вращал мечом, отражая удары, повергая на землю врагов. На его глазах пала дружина. Так захотели боги, и он принимал их волю. В конце концов, они подарили ему счастье погибнуть в бою, с мечом в руке. Даже когда он остался один, римляне не решились подступиться к нему. Дротик ударил в спину, между лопаток. Гунтер упал на колени, оперся о меч, пытаясь подняться, но сил не хватило. Старый воин медленно осел на землю. Его глаза остались открытыми, но взгляд застыл навсегда. Где-то далеко гремела битва.

 

Вновь поднявшись на вал, Красс оглядел поле боя. С подходом четвертого легиона исход битвы был уже ясен. На правом крыле бургунды еще сражались, окруженные двумя легионами, но они были обречены. В центре враги откатились от вала и спешно отступали на север. На левом фланге, завидев приближающихся солдат Октавия и видя бегство товарищей, варвары прекратили атаки и отходили, пытаясь сохранять порядок. Лициний немедленно двинул свой легион вперед, и отступление начало превращаться в бегство.

Красс видел, как галлы, вскочив на коней, преследовали и рубили бегущих. Кое-где бургунды сбивались в отряды, пытаясь огрызаться. Их командир изо всех сил старался прикрыть отход.

— Трубите сигнал! — приказал Красс. — Преследовать их! И доставьте мне голову Гундобада…

 

Уцелевшая пехота бургундов беспорядочно отходила на север в сторону Карсул и оставленного три часа назад лагеря. Утомленные битвой солдаты бежали из последних сил, командиры отчаянно ругались, пытаясь заставить их сохранять хоть какое-то подобие строя — единственную защиту от наседавшей кавалерии римлян. Но многие уже не думали о сражении, кое-кто и вовсе бросал щиты, чтобы легче было бежать.

Гундобад в окружении сотни дружинников носился по полю, тщетно стараясь не допустить окончательного превращения армии в спасающуюся бегством толпу. Уже дважды, прикрывая пехоту, ему пришлось столкнуться с вражеской кавалерией. Короткая схватка, несколько тел на земле, и римский отряд разлетался в разные стороны. Его удивляло, что римляне не спешат пускаться в погоню за разбитой армией. Оглядываясь назад в краткие минуты затишья, он видел, что они наступают организованно, скорым шагом, но недостаточно быстро, чтобы бургунды не смогли от них оторваться. Это давало надежду.

Вождь рассчитывал скоро добраться до Одоакра, который, как он полагал, движется им навстречу. Соединившись с его свежими силами, можно было дать воинам прийти в себя, перестроиться и либо продолжить битву на открытой местности, не опасаясь уже обходов и укреплений римлян, либо, если дела пойдут совсем плохо, и на помощь врагу придет кавалерия Вилимера, отступить на восток и, заняв крепкую позицию на холмах, отразить натиск готов.

— Твари! — злобно выкрикнул он, увидев как вражеская кавалерия налетела на отряд примерно в две сотни солдат.

Настигнув бегущих, всадники на низкорослых лошадках метали им в спины дротики и, стремительно накатываясь сзади, рубили мечами. Свистел рассекаемый сталью воздух, и воины падали как снопы под серпом жнеца.

— За мной! Смерть римским собакам!

Его гнедой рванул с места. Отводя меч для удара, Гундобад видел перед собой голую спину врага. Весь забрызганный кровью, он только что ловко срубил голову пехотинцу и теперь громко хохотал, запрокинув голову к небу. Проносясь мимо, Гундобад взмахнул мечом. Рассеченное чуть не пополам тело рухнуло под копыта.

— Вперед! Вперед! — кричал Гундобад, подбадривая солдат. — Осталось немного! Одоакр уже близко!

 

Он и правда был близко. В полумиле от Карсул бургунды увидели отряд федератов. Четыре тысячи воинов стояли в боевом порядке, перекрывая дорогу на север. Но почему они остановились здесь? Почему не спешат на помощь? Ответ пришел быстро. Едва передовые отряды отступающей армии приблизились к рядам союзников, над полем прогремел боевой клич федератов. Стрелы и дротики обрушились на оторопевших бургундов, произведя страшное опустошение среди потерявшего строй войска, а затем федераты, составив щит к щиту, двинулись вперед, ускоряя шаг, и набросились на разрозненные отряды врагов.

— Измена! Нас предали!

Потрясенные, лишившиеся последней надежды бургунды вначале оказывали лишь слабое сопротивление. Гундобад видел, как недавние союзники безжалостно истребляют его людей, знал, что вот-вот подойдет висевшая на плечах римская армия, но это лишь разожгло в нем лютую злобу.

— Стоять! Стоять, мои храбрецы! — его голос перекрыл гром сражения. — Нас больше! Мы сильнее! Опрокинем кучку предателей! Бейте, рубите грязных свиней! Проложим путь по их трупам!

Он плохо понимал, что кричит, но бургунды услышали своего вождя. Его ярость передалась и им. Подходившие к месту боя отряды смыкали строй и стремительно бросались вперед. Их ярость усиливалась еще и тем, что они понимали — не удастся смять предателей-федератов, и притом смять быстро, — всех ждет скорая гибель.

Одоакр явно не ждал такого напора со стороны разбитой, как он полагал, и потерявшей всякий боевой дух армии. Его люди заколебались. В некоторых местах натиск бургундов был столь силен, что федераты дрогнули и сломали строй.

Гундобад бился в первых рядах. Его дружинники топтали конями, валили наземь, рубили вражескую пехоту.

— Одоакр, где ты?! — взывал Гундобад. — Иди сюда, изменник! Встреться со мной, трусливая тварь!

Одоакр не был трусом. Услышав призыв врага, он принялся прокладывать путь навстречу ему, но двум вождям не суждено было встретиться в битве. Грохот копыт ворвался в шум боя, послышался грозный боевой клич, и, скрытые за холмами всадники, устремились вперед, опустив копья. Бешеным горным потоком конные сотни налетели на фланги бургундов, опрокидывая смешавшиеся ряды пехотинцев. Это была кавалерия готов.

В горячке боя Гундобад не заметил их, видя перед собой лишь ненавистного Одоакра. Охваченный одним лишь желанием убить проклятого скира, он прорубался к нему, но дружинники окружили вождя, заставили остановиться.

— Это конец! Смотри, вождь! Смотри!

И он увидел, что все уже кончено. Его воины не думали больше о битве. Армии бургундов более не существовало. Солдаты разбегались кто куда, всадники гнались за ними, растекаясь по долине, и рубили, рубили, рубили… Сотни тел устилали землю, многие бургунды бросали оружие, поднимали руки, сдаваясь на милость врагов. Напрасно. Пленных не брали. Началась резня.

Только центр, где вокруг вождя сплотилась дружина и самые отчаянные бойцы еще держался.

— Спасайся, вождь! Уходим к холмам! Пробьемся!

В голове помутилось. Он обвел взглядом громоздившиеся вокруг тела. «Неужто и мне… вот так вот лежать? Нет! Так не должно быть! Нет!».

— Будь ты проклят! — выкрикнул Гундобад, задрав голову к небу, и никто не понял, кого проклинает вождь, Одоакра или же самого Бога.

Небо осталось равнодушным. Только стервятник парил в вышине, высматривая добычу.

Резко развернув коня, Гундобад погнал на восток, прямо на увлекшихся избиением бегущих готов. Остатки дружины последовали за ним.

Больше он ни о чем не думал, отбивая сыплющиеся со всех сторон удары, прокладывая себе дорогу к спасению. Защищая вождя, дружина сражалась с отчаянной храбростью. И они прорвались. Вырвавшись из кольца, Гундобад помчался к востоку, лишь трое воинов смогли пробиться за ним. Но их бегство не осталось незамеченным. От массы готов отделился отряд не менее чем в полсотни бойцов. С криком и улюлюканьем они устремились в погоню.

Вождь бургундов чувствовал себя загоняемым зверем. Помимо воли по лицу текли слезы. Не от страха и не от ужаса перед смертью, но от позора. Что скажут о нем после битвы? Бросив погибшую армию, пытался спасти свою шкуру. Враги гнали его как зайца, а потом… «Остановиться? Принять бой? Умереть с честью?» Но где-то в глубине сознания он упрямо цеплялся за жизнь, желание жить заставляло подгонять коня, и он гнал, надеясь дотянуть до холмов, а там, — кто знает? — удастся укрыться, спрятаться, оторваться…

Не удалось. Кони преследователей не были утомлены сражением и долгой скачкой. Они были быстрее. Расстояние стремительно сокращалось.

— Беги, вождь! Мы их задержим!

Верные воины развернулись, мгновенье — и они сшиблись с врагом. Вправду ли они надеялись задержать полсотни преследователей или просто хотели погибнуть раньше него, до конца исполнив свой долг? Этого Гундобад не узнал. Готы замешкались лишь на миг, и погоня продолжилась.

«Не уйти», — понял он, и сразу успокоился. Его не зарубят сзади, как охотник затравленную лису. Гундобад остановил коня и развернулся лицом к врагу.

Его тотчас окружили. Молодой воин в простых доспехах выехал вперед и снял шлем. Длинные волосы рассыпались по плечам.

— Знаешь, кто я?

— Неужто, сам Вилимер? — хрипло ответил Гундобад, судорожно сжимая меч.

— Ты прав. Отдай свой меч, и я сохраню тебе жизнь.

Гундобад расхохотался.

— Сохранишь мне жизнь? Чтобы выдать меня на потеху римским собакам? Ты ведь им прислуживаешь?

Лицо Вилимера потемнело.

— Я никому не прислуживаю. И я умею ценить отвагу и честь. Не хочешь попасть в руки римлян? Тогда готов ли ты умереть здесь, как подобает воину?

— Но, вождь, его приказано взять живым!

Вилимер обернулся.

— Здесь приказываю я. Если он выберет почетную смерть — так тому и быть.

— Благодарю тебя, вождь, — быстро сказал Гундобад. — С кем из вас мне сразиться?

Воин, требовавший взять его живым, приблизился к Вилимеру. Судя по лицу и доспехам, это был римлянин. Его глаза азартно блеснули.

— Позволь мне прикончить его!

Вилимер с интересом посмотрел на него.

— Не ожидал, что ты вызовешься. Не скрою, я привык считать римлян трусами, но сегодня вы показали, что умеете биться… Хорошо! Эта честь по праву принадлежит тебе. Освободите место для поединка!

Готы раздались в стороны, образовав большой круг. Гундобад и его противник спешились, встали напротив друг друга.

— Как твое имя? — спросил Гундобад. — Скажи, чтобы я знал, кого первым отправлю к престолу Бога-Отца!

Римлянин усмехнулся.

— Деций Марий Венанций. Запомни это имя, варвар, и передай от меня привет Харону!

Не успел он договорить, как Гундобад прыгнул вперед, целясь в грудь. Римлянин ловко отразил удар, не отступив ни на шаг, и сам сделал выпад. Звенели мечи, противники сходились и расходились. Готы следили за схваткой, то и дело разражаясь криками.

Противник оказался слишком проворным, меч слушался его как заговоренный, неизменно оказываясь там, где надо. Не прошло и двух минут, как Гундобад выдохся, римлянин же был все так же свеж и бодр. Его глаза смеялись, бросая вызов вождю бургундов.

— Ну что же ты, — крикнул он. — Харон тебя заждался! Не раздражай старика, а то утопит тебя в Стиксе!

Гундобад взревел и, забыв о защите, нанес удар. Римлянин увернулся, его меч сверкнул на солнце и вонзился в открытую грудь, пробив кольчугу. Вождь бургундов захрипел и рухнул на землю. Горлом хлынула кровь.

 

Солнце клонилось к закату. Готы грызлись с федератами из-за добычи. Легионеры подбирали убитых, складывали погребальные костры, а в лагере готовился пир, Красс ждал к себе Вилимера и Одоакра. На валу римского лагеря застыл пилум и на нем — голова Гундобада. Мертвые глаза смотрели в сторону Рима.

 

В отдалении от усеянного трупами поля пировал сип, злобным клекотом отгоняя ворон. В поле поживы было больше, но там сновали люди, а здесь лежало одинокое тело, и никто не мешал наслаждаться добычей. Сип знал, что еды теперь хватит надолго, инстинкт не обманывал — много сладкого мяса ждет его там, в поле. Надо лишь выждать немного, люди уйдут, и это поле, где смерть собирала обильную жатву, станет его владением. На многие дни вперед.


Часть первая | Легионы - вперёд! | Часть третья