home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



41

Понедельник, 23 ноября 199… Дворец правосудия Маркеш-да-Фронтейра, Лиссабон.

Я никогда не стремился к славе. В противном случае я не выбрал бы профессию полицейского. Слава всегда представлялась мне какой-то извращенной формой проституции. Ты как будто раздеваешься на публике. На мой взгляд, слава — это насильственное нарушение права на личную жизнь. Насилия я не выношу.

Но вот теперь я стал знаменитым, прославился. Маленький человек, рядовой следователь отдал свою бороду на благотворительность (даже такая чепуха имела теперь значение), не побоялся вступить в схватку с сильными мира сего и добился для них справедливого возмездия. Пресса воспевала меня. Мне приходилось щеголять в хорошем костюме и расточать улыбки.

Накал страстей достиг предельной точки. Река Тежу, казалось, порозовела от пролитой некогда крови. История Мигела да Кошта Родригеша, в действительности Мануэла Абрантеша, инспектора тайной полиции, лично пытавшего и мучившего узников тюрьмы Кашиаш, заставила содрогнуться всю страну. Программы новостей и различные ток-шоу посвящались событиям недавнего прошлого — гнету салазаровского режима, пыткам и преследованию инакомыслящих.

Но этот ажиотаж продержался недолго: вскоре на телевидении убедились, что рейтинг мыльных опер опять Пошел в гору, и тогда мгновенно был извлечен на свет из своего веселого дома Жорже Рапозу. В получасовой, специально посвященной ему передаче он рассказал о том, как агенты МПЗГ просочились в окружение генерала Машаду, какую ловушку подстроили генералу на кладбище в Бадахос, рассказал об убийстве секретаря и самого генерала лично Мануэлом Абрантешем. Передача получилась захватывающей. Я не мог отвести глаз от преобразившегося Жорже Рапозу. Я пытался отыскать в нем сходство с так хорошо знакомой мне унылой фигурой старика, но телевизионный грим и новый двубортный костюм облегали Жорже, как рыцарская броня. А мне подновенькими лаковыми штиблетами виделись его заскорузлые пятки.

Следствием этой передачи явилось объявленное правительством Испании расследование по делу об убийстве генерала. Правительство сочло это необходимым, так как преступление произошло на испанской территории.

Привлекли и меня, героя, и Луизу, учительницу жертвы, бесстрашную журналистку и возлюбленную героя, и Оливию, дочь героя и дизайнера того самого галстука, который стал главной уликой.

И наконец, были опубликованы документы, касающиеся происхождения золота, в результате были немедленно заморожены все активы «Банку де Осеану и Роша». Были проведены обыски во всех офисах банка, включая старое помещение на Руа-ду-Оуру в Байше, где во встроенном в старую стену сейфе были обнаружены два золотых бруска. Полиция обрадовалась случаю сделать себе рекламу, и на первых страницах газет появилась моя физиономия рядом с фотографией этих золотых брусков. В одной из статей я назывался Inspector Dourado — Золотой инспектор. В результате всего этого власти санкционировали полномасштабное расследование деятельности банка с момента его учреждения.

Мне казалось, что жизнь моя отныне уже мне не принадлежит и я не волен ею распоряжаться, но вскоре разразился финансовый скандал, связанный с компанией, строившей павильоны Экспо-98 и элитные гостиницы для гостей. Внимание общественности и прессы переключилось, но Zeitgeist[37] не переменился, пафос статей остался прежним — пригвождались к позорному столбу зажравшиеся толстосумы.

В конце июня я получил повышение — не новую должность, потому что на данный момент вакансий не оказалось, но увеличение оклада, которое мне было совершенно не нужно: вот уже сколько недель мне не давали заплатить самому ни за обед, ни за выпивку. За меня платили другие — еще одно свидетельство бескорыстной любви.

Ко мне на время был прикомандирован секретарь, в результате чего по телефону я общался лишь с журналистами и телевизионщиками. Прочие звонки отсекались. Я был нарасхват. От текущей работы я был освобожден. Полиция снимала сливки с моего успеха. Коллеги мне завидовали, зато я был принят в кругах начальства.

Наконец, к великому моему облегчению, после всей этой суматохи в положенный срок, в середине ноября, начался судебный процесс. Прокуратура подошла к нему со всей основательностью: меня неустанно инструктировали и репетировали со мной мое выступление.

Адвокат строил защиту, основываясь на личности Катарины, которая, будучи школьницей, воспитанной в приличной семье, фактически была проституткой и наркоманкой. Защита особенно напирала на то, что в машину она села добровольно и с готовностью согласилась на половой акт (так как никаких следов насилия обнаружено не было), а также на отсутствие орудия убийства и мотива преступления; не было и свидетелей, которые могли бы подтвердить, что обвиняемый убил девушку, а потом, погрузив тело в багажник, сбросил его на пляже Пасу-де-Аркуша. Защита превозносила добросердечие Мигела Родригеша, его благотворительную деятельность, то, какой он примерный семьянин и хороший отец, прекрасно воспитавший дочь своего брата.

Заключительная часть речи прокурора была посвящена вопросу, в извращенной форме или нет совершил половой акт подсудимый. Представленные мной доказательства и результаты допроса не оставляли сомнений в том, что это было именно так. Поскольку орудие убийства не было найдено, следовательно — убийца задушил жертву руками. У убийцы обнаружена одежда девушки. Никто не видел, как он сбрасывал тело, однако было доказано, что в Пасу-де-Аркуше он был и задержался там допоздна, а следовательно, возможность это сделать у него была. Все это не оставило от защиты камня на камне.

В понедельник, 23 ноября, в четыре пополудни судья огласил вердикт: Мигел да Кошта Родригеш, известный также как Мануэл Абрантеш, признается виновным в убийстве и приговаривается к пожизненному заключению.

Министр внутренних дел пригласил меня в Жокейский клуб отпраздновать окончание процесса в компании нескольких журналистов, редакторов журналов, телевизионщиков, видных общественных деятелей и высоких полицейских чинов. Когда я отклонил это приглашение, за мной был послан Нарсизу. Именно тогда я понял, почему он выбился в начальство. Тут он был в своей тарелке. Я же чувствовал себя белой вороной. Сфотографировали меня с Луизой за бокалом шампанского, и спустя еще полчаса Нарсизу подал мне знак, что мы можем ретироваться.

Мы двинулись в направлении Пасу-де-Аркуша. Оливия уже поужинала у моей сестры и сейчас смотрела там телевизор. Я привел Луизу в «Красное знамя», и радостный Антониу Боррегу угостил нас своим коронным блюдом — телячьими ребрышками по-алентежански. Он открыл бутылку красной «борбы» девяносто четвертого года и оставил нас.

Мы выпили вина, поели сыра и маслин, но настроения поддерживать беседу не было. Луиза дулась на меня за то, что я увез ее с праздника.

— Может быть, ты все-таки объяснишь, в чем дело, — сказала она.

— У меня депрессия.

— Это что, постсудебная депрессия полицейского, похожая на ту, что бывает у женщин после родов?

— Вряд ли.

— Может быть, это оттого, что приходится вернуться к нормальной жизни?

— Нет, я только и мечтаю к ней вернуться!

— Неужели мне надо перечислять причины, почему ты не должен пребывать в депрессии! Ты получил повышение, достиг пика своей карьеры! Преступник упрятан за решетку и просидит там до конца своих дней!

— Это все не важно. Вечеринки с шампанским в обществе всякой шушеры не для меня. Важно то, что мы здесь, уплетаем ребрышки и запиваем их красным вином. И что я здесь с тобой. Это самое главное.

— Самое-самое?

— Хорошо, и еще то, что мы…

— Успокойся, Зе, я просто шучу.

Я обсосал несколько ребрышек, выпил еще вина. Антониу убрал со стола грязную посуду и принес две рюмки агуарденте и два кофе. Мы курили. Луизе надоело отвлекать меня от мрачных мыслей. Бар опустел. Антониу включил посудомоечную машину. С Маржинал доносился шум проносившихся автомобилей. Сильный ветер раскачивал деревья в парке.

— Он не делал этого, — сказал я.

— О чем ты? — осведомилась Луиза.

— В депрессию я впал потому, — сказал я, — что Мигел Родригеш, он же Мануэл Абрантеш, не убивал Катарину Оливейру.

— И давно ты так решил?

— Тебя интересует правда или версия для прессы?

— Не глупи, Зе.

— Ладно. Я догадался, что убийства он не совершал, когда обнаружил у него в кабинете вещи девушки.

— То есть то, что явилось самой неопровержимой уликой?

— Именно.

— Ты полагаешь, что одежду ему кто-то подбросил?

— Меня смущали два обстоятельства. Первое — это то, что Мигел Родригеш, как я думаю, постоянно ставил мне палки в колеса. Дорожная полиция отказалась дать мне информацию. Меня отстранили от расследования. Отдел по борьбе с наркотиками провел у меня обыск. Меня толкнули под трамвай. Если он чувствовал опасность, почему не избавился от такой улики? А второе — почему трусы девушки не были вместе с…

— Вместе с чем? — переспросила Луиза и тут же добавила: — Почему ты так смотришь на меня?

— Как я на тебя смотрю?

— Так, кйк будто хочешь узнать, что у меня внутри.

— Да нет, ерунда, я даже забыл, о чем подумал.

Это было неправдой. Я помнил, о чем думал. А думал я о том, что следствию мешали до тех пор, пока я не пришел к выводу о виновности Родригеша и мне не пришлось искать поддержку общественного мнения. И что же? Моя возлюбленная, которую я знал всего неделю, оказывается специалистом по экономике салазаровского периода, и ее уже давно интересует деятельность «Банку де Осеану и Роша». От нее я впервые узнаю имя Клауса Фельзена. Ее отец — журнальный магнат, которому нужна сенсация для запуска нового издания. И вот сенсация находится, и все идет как по маслу. Нарсизу внезапно становится нежным, как пирожное, а мне остается только плыть по течению.

Таково уж свойство паранойи: вещи, еще недавно казавшиеся вполне естественными, внезапно начинают внушать подозрение. Кто дал мне телефон Луизы Мадругады? Доктор Акилину Оливейра.

Но как хинин против малярии, так и средством от паранойи является только истина — полная и чистая. Истина сфабрикованная, какой бы она ни казалась убедительной, надолго не поможет и не прийесет облегчения.

Я был болен и нуждался в этом единственном лекарстве.

Я взглянул на Луизу. Антониу Боррегу, единственный человек, еще позволявший мне самому платить за еду и напитки, принес счет.


предыдущая глава | Смерть в Лиссабоне | cледующая глава