Book: Немые и проклятые



Немые и проклятые

Роберт Уилсон

Немые и проклятые

Посвящается Джейн, Хосе и Нику


Ха-ха! Ну какая же дура эта честность!

А доверчивость, ее родная сестрица, — тоже балда!

Шекспир. Зимняя сказка


Власть многих правительств зиждется на страхе.

Джон Адамc, второй президент США

Рафаэль

(щурясь в темноте)

Мне страшно? У меня нет причины бояться. Я лежу в постели рядом с Лусией, мой малыш Марио посапывает во сне в соседней комнате. Но мне страшно. Меня пугают сны… нет, не так. Пугает то, что они оживают. Мне мерещатся лица, только лица. Вроде бы незнакомые, но порой меня охватывает странное чувство: кажется, еще мгновение — и я их вспомню. Только они словно не хотят этого. Потому, когда я просыпаюсь… нет, я снова неточен. Это не совсем лица. Они бесплотны. Они скорее призрачны, чем реальны. Но я различаю черты, вижу колеблющиеся, зыбкие цвета — сейчас, вот-вот они примут облик каких-то людей. Вот оно! Какие-то люди. Это ключ к разгадке? Лица этих людей пугают меня, значит, я должен бояться заснуть, однако с нетерпением жду сна, ведь я хочу узнать ответ. Ключ где-то в моем сознании, он откроет дверь, и я пойму: почему именно эти лица? Почему не другие? Что в них такого? За что зацепилось сознание?

Теперь я вижу их довольно ясно и днем, когда мой рассудок куда-то уплывает. Подсознание прилаживает их на живых людей. Призрачные лица на мгновение оживают, а потом проступают настоящие. Я чувствую, что весь трясусь, как обеспамятевший старик, неспособный произнести имена, что вертятся на языке.

Я содрогаюсь от страха: рассудок подводит меня. Быть может, я схожу с ума? Недавно, когда я принимал душ, Лусия обмолвилась, что я бродил во сне. Сказала, что в три часа утра я спускался в кабинет. В тот день я обнаружил на своем столе блокнот — на чистой странице остались выдавленные отпечатки каких-то слов. Я поднес блокнот к окну и сумел прочесть написанную моим почерком строчку: «…растворены в воздухе?..»

1

Среда, 24 июля 2002 года


— Хочу к маме. Хочу к маме.

Консуэло Хименес открыла глаза. Детская мордашка нависла над ее лицом, почти уткнувшись в него носом. Консуэло спала, зарывшись головой в подушку. При пробуждении ресницы чиркнули по хлопку наволочки. Пальчики ребенка впились в ее плечо.

— Хочу к маме.

— Ладно, Марио. Пойдем поищем маму, — согласилась она и подумала: «Бог ты мой, будить человека в такую рань!» — Ты же знаешь, мама совсем рядом, на той стороне улицы. Может, пока побудешь здесь с Матиасом? Позавтракаете, немного поиграете…

— Хочу к маме.

Пальцы малыша настойчиво вцепились в руку, женщина погладила его по голове и поцеловала в лоб.

Ей не пристало идти по улице в одном белье, словно какой-нибудь прачке, которой приспичило сбегать в магазин, но ребенок ластился к ней и тянул за собой. Консуэло накинула белый шелковый халат поверх хлопчатобумажной пижамы, сунула ноги в золотистые сандалии и пригладила ладонями волосы. Марио ухватился за халат и потащил ее, как портовый грузчик поклажу.

Консуэло взяла его за руку и свела вниз по лестнице, ступенька за ступенькой. Они покинули кондиционированную прохладу дома. После очередной душной ночи жара даже в такой ранний час была плотной и неподвижной, без малейшего намека на утреннюю свежесть. Пересекли пустынную улицу. Пальмовые листья свисали вялыми лохмотьями, как будто сон с боем достался этому кварталу. Единственный звук издавали лопасти кондиционеров, выталкивающие никому не нужный горячий воздух в удушливую атмосферу фешенебельного района Санта-Клара на окраине Севильи. Из сплит-системы на верхнем балконе дома семьи Вега капала вода. Мутные капли в кошмарном пекле падали в густую листву с жирным, чавкающим, как кровь, звуком. Консуэло чуть ли не волоком тащила Марио, который теперь передвигался тяжело и неповоротливо, будто передумал насчет поисков своей мамы. На лбу Консуэло выступил пот. Ее мутило при мысли о наступающем знойном дне, о жаре, все нараставшей в течение последних нескольких недель. Она набрала код на панели ворот и вошла внутрь, на подъездную аллею. Марио побежал к дому и толкнул дверь, ударившись головой о деревянный косяк. Консуэло нажала кнопку звонка, электронный сигнал прозвучал в безмолвном доме с двойными оконными рамами, как далекий церковный колокол. За дверью царила тишина. Струйка пота скользнула в ложбинку груди. Марио принялся колотить в дверь маленьким кулачком — стук был похож на тупую боль, настойчивый, как вечная тоска.

Консуэло глянула на часы: начало девятого. Она слизнула капельки пота, выступившие на верхней губе.

К воротам подошла горничная. Ключей у нее не было. Горничная сказала, что сеньор Вега обычно просыпается рано. Тут они различили звуки глухих ударов — садовник, украинец по имени Сергей, копал землю за домом. Женщины устремились в обход дома. Садовник испугался шума их шагов, схватился за мотыгу и держал ее, пока они не приблизились, как оружие. Пот лил по его груди, по выступающим мышцам обнаженного торса, стекал на шорты. Он работает с шести утра, сообщил он, и ничего не слышал. Насколько он знает, машина стоит в гараже.

Консуэло оставила Марио с горничной и пошла с Сергеем к террасе, расположенной с другой стороны дома. Садовник взобрался на приступку и заглянул сквозь раздвижные двери гостиной. Жалюзи были опущены. Сергей перелез через террасу, потянулся к окну кухни и отпрянул в испуге.

— Что там? — спросила Консуэло.

— Не могу понять, — ответил он. — Сеньор Вега лежит на полу. Он не шевелится.

Консуэло отвела Марио и горничную назад, в свой дом. Ребенок почувствовал напряжение взрослых и заплакал. Горничная не знала, как его утешить, и мальчик вырвался у нее из рук. Консуэло набрала номер. Ноль-девять-один. Она прикурила сигарету, пытаясь собраться с мыслями, и смотрела на беспомощную горничную, склонившуюся над ребенком. Тот закатил истерику, извивался и бился на полу, как зверь, воющий, пока не охрипнет. Консуэло сообщила о происшествии диспетчеру полицейского управления, назвала свое имя, адрес и телефон. Положив трубку, она подошла к ребенку; не обращая внимания на пинки и удары, притянула, прижала к себе и шептала его имя снова и снова, пока он не утих.

Она отнесла малыша в свою кровать, оделась и попросила горничную присмотреть за ним. Марио спал. Консуэло пристально смотрела на него, расчесывая волосы. Горничная присела на угол кровати, недовольная тем, что ее вовлекли в чужую трагедию. Она не сомневалась: это несчастье, как ни крути, отразится и на ее жизни.

Полицейская машина остановилась у дома Веги. Консуэло вышла встретить полицейского и отвела его к тому месту, откуда Сергей взбирался на террасу. Полицейский спросил, куда делся садовник. Консуэло сбежала по лужайке вниз, к маленькому домику, где жил Сергей. Его там не было. Она вернулась к дому. Полицейский походил по террасе, побарабанил в кухонное окно, а затем передал по рации сообщение в управление.

— Вам известно, где сеньора Вега? — спросил он, спустившись с террасы.

— Должна быть в доме. Была там вчера вечером, когда я звонила сказать, что ее сын останется ночевать с моими мальчиками, — ответила Консуэло. — Зачем вы стучали в окно?

— Нет смысла выбивать дверь, если он просто напился и заснул на полу.

— Напился?!

— Там рядом с ним валяется бутылка.

— Я знаю его много лет и никогда не видела настолько пьяным… ни разу.

— Возможно, без свидетелей он совсем другой.

— И что вы успели предпринять? — поинтересовалась Консуэло. Вспыльчивая, как все мадридцы, она пыталась сдержаться и не наговорить резкостей. Полицейский был местный и взрывным темпераментом не отличался.

— «Скорая» выехала, как только вы позвонили, — спокойно пояснил он. — А сейчас я известил старшего инспектора отдела по расследованию убийств.

— Минуту назад вы утверждали, что Вега пьян. А теперь уже убит?

— Человек лежит на полу, — сказал патрульный, начиная злиться. — Не двигается, не реагирует на шум. Я должен…

— Вам не кажется, что нужно попытаться войти и проверить, жив ли он? Не двигается и не реагирует, но, может быть, еще дышит!

На лице патрульного отчетливо читалась нерешительность. Его спасло прибытие машины «скорой помощи». Медики, сопровождаемые патрульным, обошли дом и выяснили, что проникнуть в него невозможно: все двери накрепко заперты. Тем временем еще несколько машин остановилось перед воротами.


Старший инспектор Хавьер Фалькон позавтракал и сейчас допивал кофе, просматривая инструкцию к купленной неделю назад цифровой камере. Он сидел в кабинете своего огромного дома, построенного еще в восемнадцатом веке в старой части Севильи. Благодаря традиционной архитектуре дома и толстым стенам, сложенным из камня, в кондиционерах почти не было нужды. Стеклянная дверь кабинета выходила в патио. Вода журчала в мраморном фонтане, ничуть не отвлекая Фалькона. Впрочем, избавиться от рассеянности ему удалось не так уж давно, а перед тем его целый год преследовали личные неурядицы, мешая работать, не давая сосредоточиться. На столе завибрировал мобильный телефон. Фалькон взял трубку и вздохнул: день начался — самое время находить трупы. Он вышел на галерею, окружавшую двор, и прислонился к одной из колонн, подпиравших верхний балкон. Выслушал голые, очищенные от эмоций факты, вернулся в кабинет. Записал адрес: Санта-Клара. Неужто в таком респектабельном районе могло случиться что-то скверное?

Фалькон сунул телефон в карман летних брюк, взял ключи от машины и пошел открывать огромные деревянные двери-ворота. Вывел свой «сеат» к раскинувшейся у входа купе апельсиновых деревьев и вернулся, чтобы закрыть двери.

Струя воздуха из кондиционера била ему в грудь. Он двинулся по узким мощеным улицам и вырулил к Музею изящных искусств. Площадь, усаженную высокими деревьями, обрамляли бело-золотые фасады и терракотовые кирпичные стены. Старый город остался позади, Фалькон съехал к реке и свернул направо, на проспект Торнео. Вдалеке сквозь утреннюю дымку виднелись удивительные очертания моста-арфы Калатравы.[1] У моста Фалькон свернул еще раз и поехал по новым кварталам Севильи, маневрируя по запруженным улицам мимо зданий, окружавших вокзал Санта-Хуста. Миновал бесконечные высотки проспекта Канзас-сити, думая о фешенебельном районе, в который направлялся.

В Гарден-сити Санта-Клары американцы собирались расселять своих офицеров, когда после подписания генералом Франко Мадридского пакта в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году близ Севильи разместили базу стратегического авиационного командования. С тех пор район изменился: лишь некоторые из домов сохранили облик пятидесятых, другие были перепланированы на испанский манер, а те, что купили богачи, разрушили и возродили в виде роскошных особняков. Все эти перемены, насколько помнил Фалькон, ни к чему не привели: квартал по-прежнему выглядел чужеродным, словно не имеющим отношения к городу. Все дело в домах: каждый стоит на отдельном клочке земли — вроде бы вместе, но порознь. Явление не испанское, скорее это похоже на американскую пригородную застройку. И еще: в отличие от остальной Севильи, тишина здесь царила почти сверхъестественная.

Фалькон припарковался в тени раскидистых деревьев около современного дома на улице Фрей-Франсиско-де-Пареха. Несмотря на фасад терракотового кирпича и некоторый намек на декоративность, дом был основательным, как крепость. В воротах показался человек, и Фалькон испытал нечто похожее на дрожь в коленях: Эстебан Кальдерон, судебный следователь. Они не встречались больше года, но та история все еще не забылась. Мужчины обменялись рукопожатием, похлопали друг друга по плечам. Фалькон застыл от изумления, рассмотрев женщину, стоявшую за спиной Кальдерона. Консуэло Хименес, участница той же истории! Год назад ему довелось расследовать убийство ее мужа. Правда, внешне она изменилась, и к лучшему: волосы были распущены, стрижка посовременней, меньше косметики и украшений. Фалькон не мог понять, что она здесь делает.

Врачи «скорой» вернулись к машине и вытащили каталку. Фалькон пожал руку судебному медику и помощнику судебного следователя. Кальдерон выяснял у патрульного, не было ли следов взлома и проникновения в дом. Патрульный доложил ситуацию.

Консуэло Хименес, в свою очередь, была просто очарована тем, как выглядит Хавьер Фалькон: он расстался со своим строгим костюмом и был одет в легкие летние брюки и белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Короткая стрижка, хотя и не скрывала седины, чрезвычайно его молодила. Быть может, это летняя жара заставила его постричься так коротко? Пожалуй, нет, решила Консуэло. Фалькона тяготил ее интерес. Он скрыл смущение, представив ей одного из своих офицеров, младшего инспектора Переса, но тот, воспользовавшись всеобщим замешательством, куда-то ловко ускользнул.

— Вы недоумеваете, как я здесь оказалась, — начала разговор Консуэло. — Видите ли, я живу через дорогу. И это я обнаружила… То есть я сопровождала садовника, когда он обнаружил, что сеньор Вега лежит на полу в кухне.

— Но мне казалось, сеньора, вы купили дом в Гелиополе?

— Ну, формально дом в Гелиополе купил Рауль… перед смертью, — сказала она. — Он хотел жить поближе к своему драгоценному стадиону «Бетиса», а мне футбол не интересен.

— И долго вы там прожили?

— Почти год.

— А теперь вы обнаружили труп.

— Не я. Садовник. И потом, мы еще не знаем, мертв ли он.

— У кого-нибудь есть запасные ключи от дома?

— Сомневаюсь.

— Думаю, мне пора взглянуть на тело, — вздохнул Фалькон.

Сеньор Вега лежал на спине. Халат и пижама сползли с плеч и стягивали руки. Грудная клетка обнажена, на груди и животе виднелись следы, похожие на ссадины. На горле — царапины. Лицо белое как мел, губы желтовато-серые, глаза смотрят в одну точку.

Фалькон вернулся к Кальдерону и судебному медику.

— По-моему, он мертв. Но, может быть, вы хотите взглянуть, прежде чем мы высадим одну из дверей? — спросил он. — Известно, где его жена?

Консуэло еще раз объяснила ситуацию.

— Надо попытаться войти в дом, — решил Фалькон.

— Боюсь, вам придется повозиться, — сказала сеньора Хименес. — К прошлой зиме Лусия поставила новые окна. Двойные рамы, пуленепробиваемые стекла. То же с парадной дверью: если она как следует заперта, проще пройти сквозь стену.

— Вам знакомо расположение комнат?

Тут на дорожке появилась женщина. Ее сложно было не заметить. Рыжие волосы, зеленые глаза и кожа настолько белая, что в грубом солнечном свете на нее было больно смотреть.

— Hola,[2] Консуэло! — поздоровалась женщина, отыскав в группе мужчин знакомое лицо.

— Hola, Мэдди! — ответила Консуэло и представила ее остальным как Маделайн Крагмэн, ближайшую соседку сеньоры Веги.

— Что-то стряслось с Рафаэлем и Лусией? Я видела «скорую». Чем могу помочь?

Взгляды мужчин как по команде устремились на Маделайн Крагмэн — и не только потому, что та говорила по-испански с американским акцентом. Она была высокая, стройная, с полной грудью, аппетитным задом и врожденной способностью вызывать у недалеких мужчин затейливые фантазии. Только Фалькон и Кальдерон в достаточной степени контролировали уровень тестостерона, чтобы ухитряться смотреть ей в глаза, и это требовало определенных усилий. Ноздри Консуэло затрепетали от раздражения.

— Сеньора Крагмэн, нам срочно нужно попасть в дом, — сказал Кальдерон. — У вас есть ключи?

— Нет, но… что с Рафаэлем и Лусией?

— Рафаэль лежит в кухне на полу и не шевелится, — объяснила Консуэло. — Про Лусию мы ничего не знаем.

Маделайн Крагмэн резко вздохнула, мелькнула ровная линия зубов — вот только острые клычки слишком выдавались. Мышцы лица на мгновение напряглись, будто в судороге.

— У меня есть телефон его адвоката. Рафаэль дал его мне на случай, если возникнут проблемы с домом, когда они в отъезде, — сказала она. — Мне придется сходить домой…

Она отступила назад и пошла к воротам. Все взгляды уперлись в ее зад, слегка подрагивающий под белой льняной тканью расклешенных брюк. Тонкий красный ремешок опоясывал талию, словно полоска крови. Она скрылась за стеной. Мужчины, буквально онемевшие от ее великолепия, расслабились и вновь начали переговариваться.

— Очень красивая, верно? — заметила Консуэло Хименес, раздосадованная тем, что дивное видение отвлекло от нее мужское внимание.

— Красивая, — отозвался Фалькон. — И совсем не похожа на красавиц, к которым мы тут привыкли. Белая. Плавная.

— Белая, — проговорила Консуэло. — Даже чересчур.

— Выяснили, где садовник? — спросил Фалькон.

— Исчез.

— Что о нем известно?

— Его зовут Сергей, — сказала она. — Русский или украинец. Работает у всех, кто живет поблизости. У Веги, Крагмэнов, Пабло Ортеги и у меня.

— Пабло Ортега живет здесь? Актер? — спросил Кальдерон.



— Да, переехал только что, — ответила Консуэло. — Он не слишком-то счастлив.

— Меня это не удивляет.

— Еще бы! Это ведь вы, дон Кальдерон, на двадцать лет упрятали в тюрьму его сына? Жуткое, жуткое дело! Но я не то имела в виду, говоря о его несчастье. Его дом в центре нуждается в ремонте. И потом… здесь ему спокойнее.

— Почему он переехал? — спросил Фалькон.

— В округе с ним больше никто не разговаривал.

— Из-за того, что сделал его сын? — уточнил Фалькон. — Я не помню…

— Сын Ортеги похитил восьмилетнего мальчика, — вмешался Кальдерон, — связал и несколько дней насиловал.

— Но не убил? — спросил Фалькон.

— Мальчик сбежал, — ответил Кальдерон.

— С этим делом вообще все было непросто. Странно как-то, — сказала Консуэло. — Сын Ортеги сам отпустил ребенка, уселся на кровать в звуконепроницаемой комнате, приготовленной для похищенного, и ждал, пока приедет полиция. На его счастье они добрались первыми — раньше родителей.

— Говорят, в тюрьме ему приходится несладко, — сказал Кальдерон.

— Мне ни капли не жаль тех, кто покушается на детей, — жестко сказала Консуэло. — Они получают по заслугам.

Вернулась Маделайн Крагмэн с номером телефона. Теперь на ней были темные очки, словно защищавшие хозяйку от собственной слепящей белизны.

— Как зовут адвоката? — спросил Фалькон, набирая номер на своем мобильном.

— Муж говорит, его имя Карлос Васкес.

— А где ваш муж?

— Дома.

— Когда сеньор Вега дал вам этот номер?

— Прошлым летом, перед тем как поехал к Марио и Лусии туда, где они отдыхали.

— Сеньора Хименес, Марио — тот ребенок, что ночевал сегодня у вас дома?

— Да.

— У Веги есть родственники в Севилье?

— Родители Лусии.

Фалькон отошел подальше и попросил соединить его с адвокатом.

— Я старший инспектор Хавьер Фалькон, — представился он. — Ваш клиент, сеньор Рафаэль Вега, лежит на полу в своей кухне без движения. Возможно, он мертв. Нам нужно войти в дом.

Васкес долго молчал, переваривая ужасную новость, и наконец заговорил:

— Буду через десять минут. Советую вам не пробовать туда вломиться, старший инспектор. Больше времени потратите.

Фалькон взглянул на неприступный дом. По углам — две камеры слежения. Еще две он нашел за домом.

— Похоже, Вега очень заботился о безопасности, — заметил он, возвращаясь к остальным. — Камеры. Пуленепробиваемые окна. Надежная дверь.

— Он богатый человек, — сказала Консуэло.

— А Лусия… она, мягко говоря, нервная, — добавила Мэдди Крагмэн.

— Сеньора Хименес, вы были знакомы с сеньором Вегой до переезда сюда? — спросил Фалькон.

— Конечно. Он мне и подсказал, что собираются продавать дом, который я в итоге купила, прежде чем его выставили на продажу.

— Вы были друзьями или деловыми партнерами?

— И то и другое.

— Чем он занимался?

— Строительством, — сказала Маделайн. — Потому-то дом и похож на крепость.

— Он клиент моего ресторана в квартале Порвенир, — сказала Консуэло. — Но мы были знакомы и через Рауля. Как вам известно, он тоже был строитель. У них даже были совместные проекты, правда, с тех пор прошло уже много лет.

— А вы, сеньора Крагмэн, знали его только как соседа?

— Мой муж — архитектор. Работает над некоторыми проектами сеньора Веги.

К воротам подъехал большой серебристый «мерседес». Из него вышел низенький коренастый мужчина — белая рубашка с длинными рукавами, темный галстук, серые брюки. Приехавший представился Карлосом Васкесом, запустил пальцы в свои рано поседевшие волосы и протянул ключи Фалькону. Тот повернул ключ в замке, и дверь открылась — она оказалась заперта на один оборот.

В доме было мрачно и почти холодно — какой контраст с уличной жарой! Фалькон попросил Кальдерона и криминалистов произвести быстрый осмотр, прежде чем к работе приступит судебный медик. Он подвел Фелипе и Хорхе к порогу выложенной плиткой кухни. Они взглянули, кивнули друг другу и отошли. Кальдерону пришлось остановить Васкеса: тот мог наследить на месте преступления. Адвокат, порывавшийся пройти в кухню, с недоумением взглянул на ладонь судебного следователя, упершуюся ему в грудь: видимо, не привык, чтобы его кто-то трогал, — ну разве что жена в постели…

Судебный медик уже натянул перчатки и приступил к работе. Пока он измерял температуру тела и проверял пульс, Фалькон вышел и спросил Маделайн и Консуэло, можно ли будет поговорить с ними позже. Он записал, что сын Веги, Марио, до сих пор находится под присмотром Консуэло.

Судебный медик бормотал что-то в диктофон, осматривая уши, нос, глаза и рот жертвы. Он взял пинцет и перевернул пластиковую бутылку, лежащую рядом с вытянутой рукой Веги. Литровая бутылка из-под жидкости для очистки труб.

Фалькон пошел назад по коридору и осмотрел комнаты на первом этаже. Столовая ультрасовременная. Стол — толстое непрозрачное зеленое стекло на двух стальных арках. Сервирован на десять персон. Белые стулья, белый пол, стены и лампы тоже белые. Должно быть, здесь, в кондиционированной прохладе, обедавшие чувствовали себя как внутри холодильника, не заставленного лотками для масла и остатками еды. Фалькону показалось, что в этой комнате никому и никогда не пришла бы в голову даже мысль о веселье.

Гостиная напоминала мелочную лавку: все поверхности заставлены безделушками — сувенирами из всех стран мира. Фалькон представил семейный отпуск: Вега самозабвенно фотографирует каждый уголок с помощью новейшей цифровой камеры, пока его жена опустошает магазинчики для туристов. На средней подушке дивана лежали радиотелефон, начатая коробка шоколадных конфет и три пульта — от дивиди-плеера, видео и телевизора. На полу — пара пушистых розовых тапочек. Свет выключен, телевизор тоже.

Ступени лестницы, ведущей наверх, в спальню, сделаны из плит абсолютно черного гранита. Поднимаясь, Фалькон осмотрел отполированную до блеска поверхность каждой. Ничего. Верхняя площадка выложена черным гранитом, инкрустированным ромбами белого мрамора. Фалькон оказался у дверей хозяйской спальни. Вошел и увидел: в двуспальной кровати лежит женщина. Лицо закрыто подушкой, руки вытянуты поверх легкого одеяла. Тонкая полоска наручных часов расстегнута, кончики ее торчат, будто взывая о помощи. Из-под одеяла видна только одна нога, ногти выкрашены в ярко-красный цвет. Он подошел к постели и проверил пульс, глядя на две вмятины в подушке. Лусия Вега тоже была мертва.

Наверху находились еще три комнаты, все с ванными. Одна была пуста, в другой стояла двуспальная кровать, а последняя принадлежала Марио. На потолке комнаты мальчика нарисовано ночное небо. На кровати мордочкой вверх лежал старый плюшевый медвежонок без одной лапы.

Фалькон сообщил Кальдерону о втором трупе. Судебный медик стоял на коленях над телом сеньора Веги и старался разжать его пальцы.

— Похоже, в правой руке сеньора Веги записка, — сказал Кальдерон. — Тут кондиционеры, тело быстро остыло, а я хочу, чтобы доктор извлек ее целиком. Какие появились соображения, инспектор?

— На первый взгляд похоже на самоубийство по сговору. Задушил жену, а затем хлебнул немного жидкости для прочистки труб, хотя это жуткий и долгий способ покончить с собой.

— По сговору? С чего вы взяли, что они об этом договорились?

— Это лишь первое впечатление, — повторил Фалькон. — Тот факт, что мальчишку отослали, может означать наличие сговора. Для матери мысль о смерти ее ребенка была бы невыносимой.

— А для отца?

— Зависит от обстоятельств. Если есть вероятность финансового или морального бесчестия, он мог не хотеть, чтобы его сын видел это или жил с сознанием вины отца. Вега мог рассматривать такое убийство как благодеяние. Случалось, мужчины убивали всех своих родных, считая, что не оправдали их надежд и будет лучше, если умрут все, кто носит опозоренное родовое имя.

— Но вы не до конца уверены в этой версии? — спросил Кальдерон.

— Самоубийство, по взаимному согласию или нет, редко бывает спонтанным, а здесь, на месте преступления, я обнаружил несколько деталей, не вписывающихся в ситуацию. Прежде всего, дверь не была надежно заперта. Консуэло Хименес позвонила сказать, что Марио уснул, то есть они знали, что он не вернется, но не заперли дверь на два оборота.

— Дверь захлопнули, этого было достаточно.

— Если собираешься сделать что-то чудовищное, постараешься скрыться за накрепко запертой дверью, чтобы наверняка исключить любую вероятность вторжения. Психологическая потребность. Серьезные самоубийства обычно совершают со всеми предосторожностями.

— Что еще вас насторожило?

— То, как все здесь оставлено: телефон, конфеты, тапочки. В этом есть какой-то… как бы сказать? Недостаток преднамеренности.

— Это относится к жене, разумеется, — согласился Кальдерон.

— Впрочем, пока мои рассуждения — всего лишь догадка, — подчеркнул Фалькон.

— А жидкость для прочистки труб? — продолжил Кальдерон. — Зачем пить жидкость для труб?

— В бутылке может оказаться и что-нибудь покрепче, — сказал Фалькон. — А вот зачем… Ну, он мог отмерить себе наказание… Что-то вроде желания очистить себя от всех грехов. Кроме того, способ бесшумный и необратимый. Все зависит от того, что еще он выпил.

— Что ж, инспектор, действительно похоже на умысел. Итак, в этих смертях есть элементы умысла и спонтанности.

— В общем… если бы они лежали рядышком на кровати, взявшись за руки, а к пижаме Веги была приколота записка, я бы с радостью счел это самоубийством. В данных обстоятельствах предпочитаю расследовать случай как убийство, прежде чем принимать окончательное решение.

— Возможно, записка в его руке развеет наши сомнения, — произнес Кальдерон. — Хотя странно переодеваться ко сну, перед тем как… Или это тоже психологическая потребность? Подготовка к самому долгому сну.

— Будем надеяться, что Вега из тех, кто оставляет включенными камеры слежения и заряжает в видеомагнитофон кассеты, — сказал Фалькон, возвращаясь к практическим вопросам. — Мы должны осмотреть кабинет.

Они прошли через холл и спустились по лестнице в коридор. Кабинет Веги был справа, окна выходили на улицу. Кожаное кресло развернуто спинкой к столу, на стене в рамке — постер с изображением корриды, проходившей в этом году во время апрельской ярмарки.

Большой пустой письменный стол светлого дерева с ноутбуком и телефоном. Под столом тумба на колесиках с тремя ящиками. За дверью четыре черных шкафа для документов, а в конце комнаты — записывающее оборудование для камер слежения. Лампочки не горят, вилки вытащены из розеток. Внутри каждого магнитофона — неиспользованная кассета.

— Дело плохо, — констатировал Фалькон.

Все шкафы были заперты. Он подергал ящики под столом. Заперты. Фалькон поднялся в спальню и нашел гардеробную: справа — его рубашки и костюмы, слева — ее платья и множество туфель (некоторые пугающе одинаковые). В ящике высокого комода лежали бумажник, связка ключей и сверху несколько мелких купюр.

Один ключ открыл тумбу под столом. В двух верхних ящиках не нашлось ничего необычного, но, когда Фалькон открыл третий, в глубине, за стопкой бумаги он нащупал твердый предмет. Пистолет.

— Редкая марка. Нечасто доводится видеть девятимиллиметровый «Хеклер и Кох», — сказал Фалькон. — Такой покупаешь, если ждешь неприятностей.

— Будь у вас пистолет, что бы вы предпочли? Выпить литр жидкости для труб или вышибить себе мозги? — спросил Кальдерон.

— Если б пришлось выбирать… — начал Фалькон.

В дверях показался адвокат, в его темно-карих глазах застыл гнев.

— Вы не имеете права!.. — заговорил он.

— Это расследование убийства, сеньор Васкес, — сказал Фалькон. — Сеньора Вега — в постели наверху, ее задушили подушкой. У вас есть предположения, зачем ваш клиент держал это в кабинете? Васкес моргнул при виде пистолета.

— Севилья — один из тех занятных городов, где богатые, уважаемые люди живут буквально рядом с подонками общества: совсем недалеко отсюда находится район Сан-Пабло, славящийся преступниками и наркоманами. Всего-то и нужно миновать один жилой квартал, бумажную фабрику и улицу Тесалоника. Полагаю, он держал его для самообороны.

— Как и камеры слежения, которые не потрудился включить? — уточнил Фалькон.

Васкес посмотрел на безжизненную технику. Его мобильный проиграл первые такты «Кармен». Служители закона с улыбкой переглянулись. Васкес спустился в холл. Кальдерон закрыл дверь, и Фалькон получил возможность убедиться в том, что заподозрил еще утром, пожимая судебному следователю руку: у Кальдерона были новости, непосредственно касавшиеся Хавьера.

— Я хотел, чтобы ты услышал это непосредственно от меня, — заговорил Кальдерон. — А не через фабрику сплетен полицейского управления или суда.

Фалькон кивнул, горло сжало так, что он не мог выдавить ни слова.

— В конце лета мы с Инес поженимся, — сообщил Кальдерон.

Фалькон был уверен, что к этому идет, но все же новость пригвоздила его к полу. Казалось, прошло невыносимо много времени, пока он, шевеля ногами со скоростью водолаза на океанском дне, подошел достаточно близко, чтобы пожать Кальдерону руку.

Он думал по-дружески взять следователя за плечо, но рука не поднялась. Горечь разочарования разлилась во рту привкусом гнилой маслины.

— Поздравляю, Эстебан, — только и сказал он.

— Вчера вечером мы объявили о нашем решении семьям, — рассказывал Кальдерон. — Ты первый из посторонних, кому я это говорю.

— Вы будете очень счастливы вместе, — произнес Фалькон.

— Я знаю. — Они кивнули друг другу и разняли руки. — Вернусь к эксперту, — сказал Кальдерон и вышел из комнаты.

Фалькон подошел к окну, достал мобильный и выбрал из телефонной книги номер своего психоаналитика Алисии Агуадо. Фалькон посещал ее больше года. Палец лег на кнопку звонка, но вспышка гнева помогла удержаться и не нажать ее. Он подождет. Подождет до следующего вечера, до их обычной еженедельной встречи. Они миллион раз обсуждали Инес, бывшую жену Фалькона, и Алисия просто пожурит его за возврат к прошлому.

Инес и Хавьер давно уже уладили свои разногласия. Это было в ту пору, когда ему пришлось чуть ли не заново начинать жизнь после скандала с Франсиско Фальконом, который разразился пятнадцать месяцев назад. Франсиско был всемирно известным художником. Хавьер всегда считал его своим отцом, а он оказался мошенником, убийцей и, как выяснилось, биологическим отцом Хавьера не был. Инес была великодушна: она простила Фалькона еще до того, как они встретились через несколько месяцев после окончания поднятой газетами шумихи. Тогда история его семьи выплыла наружу, и Инес поняла, почему Хавьер при всем желании не мог стать ей полноценным мужем. Но конец их короткому браку положила не скандальная история семьи Фалькон. Инес убивала холодность Хавьера, которую она выразила ужасной рифмованной мантрой: «Tú notienescorazón, JavierFalcón. — У тебя нет сердца, Хавьер Фалькон». Неужто бывшая жена была права? Как бы то ни было, лечение помогло инспектору, в последние несколько месяцев мысли об Инес посещали его все реже, но при упоминании ее имени внутри каждый раз что-то неизменно обрывалось. Ее страшное обвинение все еще крутилось в голове, и, простив его, она стала человеком, в глазах которого ему постоянно хотелось оправдаться.

А теперь еще и это! Инес почти полтора года встречалась с Кальдероном. Они были новой золотой парочкой не только в юридических кругах Севильи, но и в севильском свете. Их свадьба была неотвратима — тем труднее оказалось принять эту новость.

В оконном стекле отразился Васкес, возникший за его плечом. Фалькон вновь переключился в рабочий режим.

— Сеньор Васкес, как вы относитесь к сложившейся ситуации? Что вы почувствовали, обнаружив своего клиента мертвым при таких странных обстоятельствах? — спросил он.

— Я потрясен! Просто уму непостижимо!.. — заторопился с ответом юрист.

— Кстати, где разрешение на пистолет?

— Откуда мне знать? Это его личное дело. Здесь его дом. Я всего лишь адвокат.

— Однако он доверил вам ключи…

— У сеньора Веги нет родных в Севилье. Уезжая на лето, они часто брали с собой родителей Лусии. А в моей конторе постоянно дежурит кто-то из служащих. Вот почему он передал ключи мне.

— А как же соседи-американцы?

— Они здесь едва год, — сказал Васкес. — Вега сдает им этот дом. Муж работает архитектором в его фирме «Вега Конструксьонс». Он не любил впускать посторонних в свою жизнь. Он дал им мой телефон на случай непредвиденных обстоятельств.

— Компания «Вега Конструксьонс» — единственная сфера его деятельности?

— О нет. Скажем так, он занимается недвижимостью. Строит и сдает квартиры и офисы. Строит на заказ промышленные здания. Покупает и продает землю. Владеет множеством агентств недвижимости.

Фалькон присел на край стола, покачивая ногой.



— Такой пистолет, сеньор Васкес, предназначен не для отпугивания грабителей, он остановит человека навсегда. Пуля из девятимиллиметрового «Хеклера» почти наверняка убивает, даже если попадает в плечо.

— Что с того? Допустим, вы богатый человек, который хочет защитить свою семью. Вы пойдете покупать игрушку или серьезное оружие?

— Итак, вы убеждены, что сеньор Вега не участвовал ни в криминале, ни в сделках, граничащих с незаконными?

— Ничего подобного мне не известно.

— И вы не можете назвать причину, по которой кто-то хотел бы его убить?

— Послушайте, инспектор, я занимаюсь юридическими аспектами бизнеса моих клиентов. Меня редко посвящают в детали личной жизни до тех пор, пока это не влияет на бизнес. Я знаю всё о деятельности его компании. Если он занимался чем-то еще, то меня в качестве адвоката не нанимал. Будь у него роман с чужой женой, в чем я сомневаюсь, я бы об этом не узнал.

— А что скажете об обстоятельствах преступления, сеньор Васкес? Сеньора Вега наверху, задушена подушкой. Сеньор Вега в кухне, мертвый, рядом бутыль из-под жидкости для прочистки труб. А их сын Марио ночует у соседей.

Молчание. Взгляд карих глаз уперся в грудь Фалькона.

— Похоже на двойное самоубийство.

— Но, судя по всему, один из них должен был убить другого.

— Вероятно, Рафаэль убил свою жену, а затем себя.

— Вы в последнее время замечали у своего клиента признаки… э-э… неуравновешенности?

— Откуда кому-то знать, что творится в голове другого человека?

— То есть ему не грозил коммерческий или финансовый крах?

— Об этом нужно расспросить бухгалтера Веги. Впрочем, бухгалтер лишь считал деньги. Он вряд ли был в курсе всей финансовой деятельности компании.

— А кто мог быть в курсе дела?

— Рафаэль сам был финансовым директором своей компании.

Фалькон протянул ему блокнот. Васкес записал имя бухгалтера — Франсиско Дорадо — и его адрес.

— Не известно ли вам о каком-нибудь назревающем скандале с участием сеньора Веги или его компании? — спросил Фалькон.

— Постойте! Теперь я вас узнал, — вдруг перебил его сеньор Васкес и впервые улыбнулся, показав неестественно безупречные зубы. — Фалькон. Я сразу и не догадался… Что ж, старший инспектор… Вы до сих пор живы-здоровы, работаете в полиции, а ведь мой клиент не пережил ничего даже отдаленно похожего на ту трагедию, что пережили вы.

— Но я не совершал преступления, сеньор Васкес. Мне не грозило бесчестье или позор.

— Позор, — повторил адвокат. — Вы думаете, в современном мире позор имеет прежнюю силу?

— Все зависит от общества, в котором вы строите свою жизнь. От того, насколько для вас важно его мнение, — сказал Фалькон. — Кстати, завещание сеньора Веги хранится у вас?

— Да.

— Кто, кроме сына, ближайший наследник?

— Как я сказал, у него нет семьи.

— А у жены?

— У нее сестра в Мадриде. Родители живут здесь, в Севилье.

— Нам нужен кто-нибудь, чтобы опознать тела.

В дверях появился Перес.

— Вынули записку из руки сеньора Веги, — сказал он.

Они вернулись на кухню, протиснулись мимо криминалистов, которые толпились в коридоре со своими чемоданчиками и ждали, пока их пустят на место преступления.

Записка уже лежала в пластиковом пакете для улик. Кальдерон подал ее инспектору, подняв брови. Фалькон и Васкес нахмурились, прочитав текст, и не только потому, что двенадцать слов были написаны на английском.

«…растворены в воздухе, которым вы дышите с одиннадцатого сентября и до скончания…»

2

Среда, 24 июля 2002 года


— Вы понимаете, что означает эта фраза? — спросил Кальдерон.

— Совершенно не понимаю, — ответил Васкес.

— Почерк кажется вам обычным?

— Определенно это почерк сеньора Веги… все, что я могу сказать.

— Он ничем не отличается от его обычного почерка?

— Я не эксперт, господа, — замотал головой Васкес. — Мне кажется, когда он это писал, рука его не дрожала, но почерк выглядит скорее тщательным, чем беглым.

— Я бы не назвал это предсмертной запиской, — заявил Фалькон.

— А как бы вы это назвали, инспектор? — спросил Васкес.

— Загадкой. Это требует расследования.

— Интересно, — сказал Кальдерон.

— Правда? — отозвался Васкес. — Принято считать, что работа следователя очень увлекательна. Теперь я вижу: так оно и есть.

— Не думаю, что убийце наша работа представляется такой уж увлекательной. Ему-то совсем ни к чему, чтобы его поступки расследовали, — усмехнулся Фалькон. — Ведь он надеется от нас улизнуть. К чему я об этом говорю? Чуть раньше вы сказали, что случившееся с семьей Вега похоже на самоубийство. Но что, если это все-таки убийство? В таком случае убийца изо всех сил постарался бы навести следствие на пришедшую и вам в голову мысль, подсунув нам внятную предсмертную записку, а не замысловатую фразу, заставившую следственную группу задуматься: «Что все это значит?»

— Если только он не сумасшедший, — сказал Васкес. — Не один из этих серийных убийц, бросающих вызов обществу.

— Ну, какой же это вызов! Обрывок записки, написанной рукой сеньора Веги, отнюдь не выглядит как попытка психа раззадорить следствие. Это слишком двусмысленно. И потом, на месте преступления нет деталей, которые мы ассоциируем с убийцей-психопатом. Например, такие люди придают значение положению тела. Они встраивают в картину элементы своей одержимости. Обозначают свое присутствие, дают понять, что здесь не обошлось без работы изощренного ума. В кадре, смонтированном серийным убийцей, нет случайностей. Бутылка жидкости для труб не остается там, где упала. Всему придается особое значение.

— Что же получается? Супругов Вега убил некто неизвестный в расчете, что полиция станет расследовать дело? Да какой нормальный человек на это пойдет? — спросил Васкес.

— Человек, имевший вескую причину ненавидеть сеньора Вегу и желавший, чтобы все узнали, кем он был на самом деле, — ответил Фалькон. — Возможно, вам известно, что расследование убийства — процедура очень неделикатная. Чтобы найти мотив, мы должны не только провести вскрытие тела жертвы, но и обнажить, вывернуть наизнанку жизнь погибшего. Нам придется вникнуть во все аспекты его деловой, общественной, публичной, частной жизни настолько глубоко, насколько это возможно. Может быть, сам сеньор Вега…

— Но вы ведь не сможете заглянуть человеку в голову, правда, инспектор? — перебил его Васкес.

— …пытается передать нам сообщение. Сжимая записку в кулаке, он, возможно, просит нас расследовать это преступление.

— Простите, что перебиваю, но это очень важно! — горячился Васкес. — За годы работы я убедился: у каждого человека три голоса — публичный, чтобы говорить с миром, частный, который он оставляет для семьи и друзей, и самый сложный из них — голос, звучащий в его голове. Тот, которым он говорит ссамим собой. Успешные люди вроде сеньора Веги — я знаю это точно! — никогда и никому не позволят услышать этот голос: ни родителям, ни жене, ни своему первенцу.

— Дело не в этом, — сказал Фалькон.

— Дело в том, что мы проникаем в суть, — поддержал его Кальдерон. — Изучаем поступки человека, его поведение с другими… с разными людьми и на этом основании составляем психологический портрет жертвы.

— Поверьте моему опыту: действуя таким образом, вы услышите лишь то, что он позволит вам услышать, — возразил Васкес. — Позвольте показать вам кое-что, и вот тогда вы скажете, удалось ли вам постичь внутреннюю суть сеньора Веги. Мы уже можем пройти через кухню?

Позвали Фелипе и Хорхе, чтобы проверить кухню и освободить проход. Фалькон дал Васкесу пару резиновых перчаток. Они прошли к двери, ведущей в комнату-кладовую, три стены которой занимали высящиеся от пола до потолка холодильники из нержавеющей стали. На свободной стене развешан впечатляющий набор ножей, топоров и пил. На белых плитках пола ни пятнышка, чувствуется слабый хвойный запах моющего средства. Посреди комнаты стоял деревянный стол со столешницей толщиной в тридцать сантиметров. Ее выцветшая поверхность была испещрена надрезами и зарубками, в середине выемка, край стола в лохмотьях от постоянного использования. Глядя на этот стол, Фалькон ощутил холодок надвигающегося ужаса.

— А здесь он хранит трупы, верно, сеньор Васкес? — спросил Кальдерон.

— Загляните в холодильники и морозильные камеры, — ответил адвокат. — Там полно трупов.

Кальдерон открыл дверь холодильника. Внутри находилась половина освежеванной коровьей туши — мясо было глубокого темно-красного цвета, почти черное в местах, не покрытых радужной пленкой или слоем сливочно-желтого жира. В холодильниках с другой стороны хранилось несколько бараньих туш и розовый поросенок. Голова поросенка была отрезана и висела на крюке, уши топорщились, глаза прикрыты длинными белыми ресницами, словно он спокойно спал. За остальными дверями оказались куски замороженного мяса, упакованные и уложенные в корзины или просто навалом лежащие в глубине темной заиндевелой камеры.

— Что вы на это скажете? — спросил Васкес.

— Да, Вега не был вегетарианцем, — произнес Кальдерон.

— Он любил сам разделывать мясо, — сказал Фалькон. — Где он его брал?

— На специальных фермах Сьерра-де-Арасена, — ответил Васкес. — Он считал, что севильские мясники не имеют ни малейшего представления о том, как следует обращаться с мясом, как его правильно разделывать и развешивать.

— Значит, он прежде работал мясником? — спросил Фалькон. — Вам известно, где и когда?

— Я знаю только, что мясником был его отец, пока не лишился жизни.

— Лишился жизни? Что это значит? Он был убит или?..

— Этими словами Вега всегда говорил о смерти родителей. «Они лишились жизни». Он никогда не объяснял, а я не просил объяснений.

— Сколько лет было сеньору Веге?

— Пятьдесят восемь.

— То есть родился в сорок четвертом… через пять лет после окончания гражданской войны. Значит, ее они пережили, — задумчиво проговорил Фалькон. — Вы не знаете, когда они погибли?

— А это важно, инспектор? — спросил Васкес.

— Мы выстраиваем картину жизни жертвы. Если бы они, скажем, погибли в автокатастрофе, когда сеньор Вега был ребенком, это могло серьезно повлиять на его психику. Если их убили — совсем другое дело: в таком случае остаются вопросы, на которые нет ответа; в особенности если никто за это не поплатился. У человека может развиться некое стремление не то чтобы найти причину — это почти всегда не в его силах, — но доказать что-то самому себе. Понять, кто он есть в этом мире.

— Вам лучше знать, инспектор, — произнес Васкес не без затаенного намека. — Возможно, ваш личный опыт делает вас столь красноречивым в данном вопросе, но, извините, я не смогу помочь вам такого рода информацией. Наверняка остались записи…

— Сколько лет вы были знакомы? — спросил Кальдерон.

— С восемьдесят третьего года.

— Познакомились здесь… в Севилье?

— Он хотел купить участок земли. Это был его первый проект.

— А чем он занимался до того? — спросил Фалькон. — На доходы мясника много земли не купишь.

— Я не спрашивал. Он — мой первый клиент. Мне было двадцать восемь. Я боялся совершить ложный шаг, задать неуместный вопрос, которые могли бы лишить меня работы.

— Вам, получается, было все равно, кто он и откуда взялся? — спросил Фалькон. — А если б он вас обманул?.. Как вы познакомились?

— Он пришел в мою контору без рекомендаций, прямо с улицы. Вам, инспектор, вероятно, не известна эта особенность бизнеса, но без риска в нашем деле не обойтись. Если боишься рисковать — не заводи частную практику, работай себе на государство.

— Он говорил с акцентом? — спросил Фалькон, игнорируя намек.

— Он говорил как андалузец, но не так, как если бы там родился. Он жил за границей. Я знаю, например, что он говорил на американском английском.

— Вы не спрашивали о его прошлом? — уточнил Фалькон. — Я имею в виду за ужином или за пивом, а не в комнате для допросов.

— Послушайте, инспектор, меня интересовали только деловые проекты этого парня. Я не собирался на нем жениться.

Судебный медик просунул голову в дверь и объявил, что идет наверх осматривать тело сеньоры Веги. Кальдерон пошел с ним.

— Сеньор Вега был женат, когда вы познакомились? — спросил Фалькон.

— Нет, — ответил Васкес. — Бракоразводного процесса не было, хотя он, кажется, представил свидетельство о смерти предыдущей жены. Вам нужно спросить родителей Лусии.

— Когда они поженились?

— Восемь… десять лет назад, примерно так.

— Вас приглашали?

— Я был его testigo.[3]

— Доверенное лицо во всех отношениях, — пробормотал Фалькон.

— Так на какие мысли навело вас хобби моего клиента? — спросил Васкес, желая снова направлять разговор.

— Его родители «лишились жизни». Его отец был мясником, — ответил Фалькон. — Может быть, так Вега пытался сохранить память о нем.

— Не думаю, что он настолько любил отца.

— Так он все-таки позволял себе пускаться с вами в некоторые личные откровения?

— За последние… примерно двадцать лет я подсобрал кое-какие обрывки информации. В частности, узнал, что отец был строг со своим единственным сыном. В качестве наказания заставлял его работать в холодном магазине в одной рубашке. Рафаэль страдал от плечевого артрита и приписывал его тем давним процедурам закаливания.

— Есть еще один вариант объяснения: необычное хобби давало ему ощущение контроля. Не только потому, что он был мастером этого дела, но и потому, что ему удавалось превращать огромные, непригодные к использованию глыбы в небольшие части, детали, удобные в употреблении, — сказал Фалькон. — Это работа строителя. Он берет громоздкие, сложные архитектурные проекты и раскладывает их на группы работ с применением стали, бетона, кирпичей и цемента.

— Полагаю, те несколько человек, что знали про хобби, считали его более… зловещим.

— Идея городского бизнесмена, прорубающегося к хребту мертвого зверя? — произнес Фалькон. — Полагаю, это несколько зверское отношение к работе.

— Многие люди, имевшие дела с сеньором Вегой, думали, что знают его, — сказал Васкес. — Он понимал, как заставить людей работать, и научился очаровывать. У него было чутье на силу человека и его слабости. Он заставлял мужчин чувствовать себя интересными и влиятельными, а женщин — красивыми и загадочными. Просто невероятно, насколько хорошо это срабатывало! Некоторое время назад я понял, что не знал его… совершенно. То есть он доверял мне, но только дела, а не собственные мысли.

— Вы были свидетелем на его свадьбе, это чуть больше, чем деловые отношения.

— Видите ли, в его отношениях с Лусией имелся деловой аспект… а точнее, в отношениях с родителями Лусии.

— У них была земля? — спросил Фалькон.

— Он сделал их очень состоятельными людьми, — кивнув, ответил Васкес.

— И не слишком интересующимися его загадочным прошлым?

— Поверьте, роль шафера на свадьбе не предполагает настолько уж близких отношений… Уверен, вам надо побеседовать с родителями Лусии, — убедительно проговорил Васкес.

— А как он относился к сыну, Марио?

— Сына он любил. Ребенок был очень важен для него.

— Кажется странным, что Вега так поздно завел семью. Ведь ему было уже за пятьдесят, не так ли?

Молчание. Было почти воочию видно, как Васкес тасует свои адвокатские мысли.

— Здесь я вам не помощник, инспектор, — сказал он.

— О чем же вы так серьезно задумались?

— Вспомнил о смерти его первой жены. Перебирал в памяти кое-какие разговоры.

— Вы познакомились, когда ему было почти сорок. У него хватало денег на покупку земли.

— Занимать тоже пришлось.

— Все равно, человек его возраста с такими деньгами, как правило, имеет семью.

— Видите ли, он никогда не говорил о своей жизни, о той ее части, что прошла до нашего с ним знакомства.

— Не считая рассказа о его отце-мяснике.

— Этот факт всплыл лишь потому, что нужно было получить разрешение на строительство комнаты-кладовой, когда он реконструировал дом. Я видел чертежи. Мне нужны были объяснения.

— Когда это было?

— Двенадцать лет назад, — сказал Васкес. — Но он не поведал всей истории своей семьи. Так, эпизоды. Никакого серьезного обсуждения.

Фелипе, старший из двух криминалистов, просунул голову в дверь.

— Инспектор, вы не могли бы сейчас к нам подойти?

Фалькон кивнул. Васкес передал ему визитку, ключи от дома и сказал, что пробудет в Севилье еще как минимум неделю — до отпуска в августе. Направляясь к выходу, он попросил Фалькона открыть дверь в другом конце мясницкой комнаты. Она вела в гараж, где стоял совершенно новый серебристый «ягуар».

— Его доставили только на прошлой неделе, инспектор, — сказал Васкес. — До свидания.

Фалькон присоединился к экспертам, возившимся в кухне. Фелипе наблюдал, как Хорхе исследует ножки кухонной мебели.

— Что у нас есть? — спросил Фалькон.

— Пока ничего, — ответил Фелипе. — Пол недавно вытерли.

— А рабочие поверхности?

— Нет, они все в отпечатках. Только пол, — сказал Фелипе. — Надо думать, с литром жидкости для труб в животе он довольно долго бился в конвульсиях. У вас, инспектор, не было камней в желчном пузыре?

— Бог миловал, — отозвался он, уловив отблеск ужаса в глазах Фелипе. — Разве не говорят, что это лучше всего позволяет мужчинам понять, как больно рожать?

— Я сказал об этом жене, но она напомнила, что оба ребенка весили почти по четыре кило, а желчный камень — примерно девять граммов.

— Среди мучеников редко встретишь сострадание, — сказал Фалькон.

— Во время приступов я как безумный метался по полу в ванной. Там повсюду можно было найти отпечатки.

— Следы пальцев на бутылке есть?

— Один комплект, очень четкий и явный… что тоже странно. Никогда бы не подумал, что сеньор Вега сам покупает себе жидкость для очистки труб. Тут должны быть чьи-нибудь еще отпечатки.

— Туда, видимо, подмешали кое-что покрепче, какой-то яд, или он, помимо этого пойла, принял таблетки. Обычный очиститель подействовал бы не сразу, так ведь?

— Странный способ, если хотите знать мое мнение, — подал голос Хорхе, оторвавшись от изучения кухонной мебели.

— Думаю, слово «странный» относится ко всему, что мы здесь увидели, — сказал Фалькон.

— Да, место преступления выглядит как-то… неправильно, — подтвердил Фелипе.

— Я еще подумал, что оно чудное, — добавил Хорхе.

— То есть ничего определенного? — уточнил Фалькон.

— С этими местами преступления всегда так, — сказал Фелипе. — Важно то, что не обнаружено. Я только взглянул на пол, сразу понял: «Нет, это мне ничего не даст».

— Ты слышал про записку?

— Бред, — сказал Хорхе. — «…растворены в воздухе, которым вы дышите…» О чем это?

— Звучит абстрактно, — сказал Фалькон.

— А эти дела с одиннадцатым сентября? — спросил Хорхе. — Мы далеко от Нью-Йорка.

— Он, наверное, финансировал Аль-Каиду, — ухмыльнулся Фелипе.

— Не шути с этим, — предупредил Хорхе. — В наше время все возможно.

— Я знаю только, что тут все неправильно, — сказал Фелипе. — Не настолько, чтобы не верить в самоубийство, но достаточно, чтобы возникли подозрения.

— А бутылка тоже лежала неправильно? — спросил Фалькон.

— На его месте я бы выпил и швырнул ее об стену, — сказал Хорхе. — Здесь везде должны быть капли.

— А их нет, разве что там, где лежит бутылка, в метре от тела.

— Но капли есть?

— Да, они вытекли из горлышка.

— А между телом и бутылкой?

— Нет, — сказал Фелипе. — Что тоже странно, но не… невозможно.

— Он ведь мог кататься по полу, стирая все следы и капли халатом?

— Да-а, — неуверенно протянул Фелипе.

— Фелипе, выдай какую-нибудь гипотезу. Знаю, ты терпеть этого не можешь, но все-таки предложи что-нибудь.

— Мы здесь имеем дело только с фактами, — сказал Фелипе. — Потому что только факты принимают к рассмотрению в суде. Правильно, инспектор?

— Давай, Фелипе.

— Нет, лучше я скажу, — начал Хорхе, поднимаясь на ноги. — Все мы знаем, чего не хватает на этом месте преступления… — действующего лица. Или лиц. Мы не знаем, что они сделали, не знаем, насколько велика их вина. Одно мы знаем точно: здесь кто-то был.

— Итак, у нас есть призрак, — сказал Фалькон. — Кто-нибудь верит в призраков?

— Вообще-то их без большой радости принимают к рассмотрению в суде, — вздохнул Фелипе.

3

Среда, 24 июля 2002 года


Консуэло Хименес открыла дверь Хавьеру Фалькону и провела его по коридору в угловую гостиную с видом на ухоженный газон. Зелень лужайки казалась свинцовой в солнечном свете, стирающем краски. Вода в голубом бассейне с ожерельем из белой плитки плескалась о стены своего узилища, бросая блестящие блики на садовый домик, крыша и стены которого были увиты пурпурными бугенвиллиями.

Фалькон стоял у раздвижных дверей, сцепив руки за спиной, и чувствовал себя до неловкости официальным. Консуэло, одетая в узкую шелковую кремовую юбку и блузку в тон, присела на диван. Оба были напряжены, но чувствовали себя на удивление уютно в обществе друг друга.

— Вам нравятся бугенвиллии? — спросила она.

— Да, — не задумываясь, ответил Фалькон. — Они дарят мне надежду.

— Мне они начинают казаться какими-то пошлыми.

— Возможно, здесь, в Санта-Кларе, их слишком много, — сказал Фалькон. — А в обрамлении оконных рам они кажутся картиной без сюжета.

— Могу нанять мужчину, чтобы он все время нырял голым в бассейн, и называть это — мой «Повеса» работы Хокни,[4] — сказала она. — Налить вам что-нибудь? Я сделала чаю со льдом.

Фалькон кивнул и посмотрел вслед Консуэло, направившейся в кухню. Подтянутая фигура, стройные ноги — у него прямо кровь вскипела при взгляде на ее соблазнительные формы. Чтобы отвлечься, он осмотрел комнату. На стене висела единственная картина — большой вишневый холст, перечеркнутый по диагонали расширяющейся синей полосой. На столе и на буфете он заметил фотографии детей, групповые и одиночные. Кроме кресла и темно-синего дивана, стоящего перпендикулярно стене, в комнате почти ничего не было. Фалькон снова посмотрел на спокойный сад, думая, что она неспроста упомянула Хокни, чья выставка не так давно проходила в Лос-Анджелесе: этот район, постоянно озаренный солнечным светом, напоминает скорее Калифорнию, чем Андалузию.

Консуэло Хименес протянула Хавьеру чай со льдом и указала на кресло. Сама села на диван, откинувшись на спинку и покачивая ногой; сандалия свисала с пальцев.

— Здесь так тихо. Даже не верится, что мы в Испании, — сказал Фалькон.

Они немного посидели в тишине — ни звуков проезжающих машин, ни звона церковных колоколов, ни свиста и хлопков на улицах.

— Двойные стеклопакеты, — наконец объяснила она. — У меня в ресторанах всегда шумно. Там я проживаю свою испанскую жизнь, так что когда я здесь, это как… жизнь после жизни. При вашей-то работе вы, очевидно, меня понимаете.

— Сейчас предпочитаю быть в гуще событий, — сказал Фалькон. — Я отбыл свой срок в чистилище.

— Уверена, тишина в огромном доме вашего отца… То есть не отца… Простите.

— Я до сих пор думаю о Франсиско Фальконе как об отце. Этой привычке сорок семь лет, я не смог ее побороть.

— Вы изменились, старший инспектор.

— Мне кажется, нам уже пора перейти на «ты»[5] и называть друг друга по имени.

— Ты сменил стиль.

— Постригся. Отказался от костюмов. Отказался от некоторых правил.

— Стал не такой напористый, — отметила она.

— Все такой же! Просто я понял, что людям эта черта не нравится, и стараюсь ее скрывать. Научился удерживать на лице улыбку.

— Мама одной моей подруги с детства учила ее: «Ни минуты без движения, ни секунды без улыбки!» На окружающих это действует, — сказала Консуэло. — Мы живем в такое время: легкая улыбка, легкий разговор. Когда в последний раз ты вел с кем-нибудь серьезную беседу, Хавьер?

— Я только их и веду.

— Сам с собой разговариваешь?

— И еще раз в неделю посещаю психоаналитика.

— Разумеется, после всего, что ты пережил! — посочувствовала она. — Но ведь это не настоящая беседа, правда?

— Тут ты права. Иногда это абсурдное потакание своим слабостям, в остальных случаях — рвотное средство.

Консуэло взяла со стола сигареты, прикурила и откинулась на спинку дивана.

— Я зла на тебя, — сказала она, махнув в его сторону сигаретой. — Ты мне не звонил, а ведь мы собирались вместе поужинать… помнишь?

— Ты переехала.

— То есть ты пытался?

— У меня времени совсем не было, — сказал он, улыбаясь.

— На меня улыбки не действуют. Мне известно, что это значит. Придется тебе освоить пару новых приемов.

— Знаешь, столько всего навалилось!

— Ты лечение имеешь в виду?

— Да, и еще у меня юридические проблемы с Мануэлой. Моей сводной сестрой.

— Она жадная, насколько я помню.

— Ты, я вижу, в курсе всех подробностей скандала.

— Я не знала бы их только в том случае, если б на год впала в кому, — улыбнулась она. — Так чего же хочет Мануэла?

— Денег. Она хотела, чтобы я написал книгу о своей жизни с Франсиско, о его дневниках и о том, как я вел расследование убийства, из-за которого все раскрылось. Или чтобы я поработал с ее дружком-журналистом, который напишет книгу за меня. Я отказался. Она разозлилась. Теперь старается доказать, что я не имею прав на дом Франсиско Фалькона, что я ему не сын… Ты знаешь, как это бывает.

— Ты должен с ней бороться.

— Нелегко это. У нее голова иначе устроена. Она мыслит как Франсиско. Возможно, поэтому он ее никогда не любил, — объяснил Фалькон. — Она интриганка и специалист в области общественных отношений, что в сочетании с ее энергией, амбициями и кошельком — убийственная комбинация.

— Я заплачу за ужин.

— Ты меня обижаешь. Не настолько все плохо. Финансовые трудности — это маячащий на заднем плане жизни довесок к остальным неурядицам.

— Тем более полезна порция развлечений на переднем плане жизни, Хавьер, — сказала она. — Этот твой брат, скотовод Пако, хоть чем-то помогает?

— Отношения у нас ровные. Но помочь мне не в его власти. Мануэла и им тоже вертит: она ведь ветеринар. Одно слово о возможной угрозе коровьего бешенства в стаде — и ему конец.

— Ты на редкость рассудителен.

— Спасибо, — поблагодарил он, решив не упоминать, что это скорее всего сказывается действие лекарств.

— Я продолжаю считать, что тебе необходимо развлечься.

Молчание. Фалькон постукивал по блокноту. Консуэло покорилась неизбежному, выдохнув с дымом наполнившую ее грудь печаль.

— Задавайте вопросы, старший инспектор, — обреченно проговорила она, поманив его к себе.

— Ты можешь все же называть меня Хавьер.

— Что ж, Хавьер, кое-чему ты все же научился.

— Например?

— Как успокоить человека… вернее, как успокоить подозреваемого перед допросом.

— Думаешь, ты подозреваемая? — спросил он.

— Думаю, я — та, кто может оживить развитие отношений следователь — подозреваемый, — сухо произнесла она.

— Откуда ты знаешь, что это было убийство?

— А почему ты здесь, Хавьер?

— Я расследую любую смерть, произошедшую не по естественным причинам.

— Рафаэль умер от сердечного приступа? — Фалькон покачал головой. — Значит, это убийство.

— Или самоубийство по сговору.

— По сговору? — повторила она, вытаскивая очередную сигарету. — Что за сговор?

— Мы нашли сеньору Bегу наверху, она задушена подушкой.

— О, боже! — вскрикнула Консуэло, оглядываясь через плечо. — Марио, бедняжка!

— Сеньор Вега выпил литр жидкости для прочистки труб, разбавленной чем-то или отравленной, либо перед этим он принял таблетки. Придется подождать отчета судебного медика.

— Поверить не могу.

— Значит, ты не думаешь, что Вега был способен на самоубийство?

— Казалось, он так любит жизнь! Его работа, семья… Марио он просто обожал. Только что купил новую машину. Они собирались ехать отдыхать…

— Сеньор Вега был дома, когда ты звонила насчет Марио вчера вечером?

— Я говорила с Лусией. Мне показалось, он дома, но точно я не знаю.

— Куда они собирались поехать? — спросил Фалькон.

— Обычно они ездили в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, но в этот раз решили, что Марио достаточно большой, сняли дом в Ла-Холле возле Сан-Диего. Собирались сводить его в аквапарк и в Диснейленд.

— Во Флориду ехать было бы ближе.

— Для Лусии там слишком сыро, — пояснила она, наконец-то прикурила и покачала головой, глядя в потолок. — Кто может представить, что творится в головах других людей?

— Его адвокат ничего не говорил об этой поездке.

— Адвокат мог не знать. Рафаэль был из тех, кто четко разграничивает сферы своей жизни. Адвокату положено знать все о проблемах бизнеса, он не должен интересоваться семейными делами. Про отдых я узнала от Лусии.

— Значит, он любил держать все под контролем?

— Как большинство успешных бизнесменов.

— Вы познакомились через Рауля?

— Рафаэль очень поддержал меня, когда Рауля убили.

— Он разрешал Марио оставаться у тебя на ночь.

— Мои дети ему тоже нравились.

— Марио часто у вас ночевал?

— Не реже раза в неделю. Чаще всего в выходные, когда я посвободней, — ответила она. — Единственное, чего он не позволял Марио, это залезать в бассейн.

— Удивительно, что у сеньора Веги не было бассейна.

— Был, но Рафаэль его засыпал и заложил дерном. Он их не любил.

— Кто-нибудь еще знал, что Марио ночует у тебя?

— Да все соседи — у мальчишек ведь шумные игры, — усмехнулась Консуэло. — По-моему, Хавьер, копаться в таких мелких деталях ужасно утомительно, а?

— Знаешь, именно повседневные мелочи позволяют узнать, как люди жили на самом деле. Из маленьких деталей складывается общая картина, — сказал он. — Раньше мне действительно это казалось скучноватым, но теперь, как ни странно, я нахожу такую работу увлекательной.

— С тех пор как начал жить заново?

— Что, прости?

— О… я не хотела быть бестактной.

— Я и забыл о твоей вечной иронии… это ведь в твоем духе, не так ли, донья Консуэло?

— Без «доньи» можешь обойтись, Хавьер, — сказала она. — Тебе ирония не к лицу. И прости. Это была мысль, которую не следовало озвучивать.

— Чего только не думают про меня люди! Эта история сделала меня притчей во языцех. Повезло еще, что людям хочется задать сразу так много вопросов и они не знают, с чего начать.

— Я всего лишь хотела подчеркнуть, что прекрасно понимаю твое пристальное отношение к деталям. Когда рушится основа жизни, повседневные мелочи и впрямь приобретают особое значение. Они не дают всему рассыпаться, — задумчиво проговорила Консуэло. — Мне самой пришлось многое перестраивать со времени нашей последней встречи.

— Новая жизнь, новый дом… новый любовник? — спросил он.

— Я это заслужила, — ответила она.

— Спрашивать — моя работа.

— Это личный интерес или просто вопрос в ходе следствия?

— Скажем так: и то и другое.

— У меня нет любовника, и… если ты к этому подводил, я не интересовала Рафаэля.

Фалькон прокрутил ее слова в голове и не уловил никакого подтекста.

— Вернемся к мелочам, — сказал он. — В котором часу ты говорила с сеньорой Вегой?

— Около одиннадцати. Сказала, что уложила Марио и он заснул. Обычный разговор двух матерей, вот и все.

— Он длился не дольше обычного?

Глаза Консуэло наполнились слезами, она поморгала. Губы сжали сигарету. Она выдохнула дым и с трудом сглотнула.

— Такой же, как всегда, — сказала она.

— Она не хотела поговорить с мальчиком или…

Консуэло наклонилась вперед, уперлась локтями в колени и всхлипнула. Фалькон поднялся, подошел к ней и протянул платок. Он погладил ее по спине.

— Мне жаль, — сказал он. — Из мелочей составляется общая картина…

Он взял у нее сигарету и загасил в пепельнице. Консуэло успокоилась. Фалькон вернулся в кресло.

— После смерти Рауля я начинаю нервничать каждый раз, как речь заходит о детях.

— Должно быть, твоим детям было тяжело.

— Однако они удивительно быстро пришли в себя. Похоже, я переживаю их потерю острее, чем они сами. Скорбь выбирает странные пути, — сказала она. — Я стала постоянно жертвовать деньги детям, осиротевшим из-за СПИДа в Африке, детям, которых эксплуатируют в Индии и на Дальнем Востоке, бездомным детям в Мехико и Сан-Пауло, на реабилитацию мальчиков-солдат… Не знаю почему, но остановиться не могу.

— Разве Рауль не оставил какие-то деньги фонду помощи бездомным детям?

— Думаю, он не только деньги оставил. Там было что-то посерьезней.

— Деньгами заглаживал вину… за Артуро? Его сына, которого украли и не нашли…

— Не начинай снова, — попросила она. — Я и так забыть об этом не могу.

— Ладно. Тогда продолжим. У Лусии ведь в Мадриде сестра? Она сможет присмотреть за Марио?

— Да, у нее двое детей, один — ровесник Марио. Я буду по нему скучать, — пожаловалась она. — Это ужасно — потерять отца, но потерять еще и мать — невыносимо, особенно в таком возрасте.

— Ты приспосабливаешься, — сказал Фалькон, чувствуя боль собственных переживаний. — Принимаешь любовь, от кого бы она ни исходила. Инстинкт выживания недооценивают.

Они смотрели друг на друга, каждый думал: каково это — жить без родителей? Затем Консуэло вышла в ванную. Раздался шум воды. Фалькон, чувствуя себя опустошенным, откинулся на спинку кресла. Он должен был найти силы, чтобы работать дальше. Как отыскать способ держаться на расстоянии от переживаний и чувств людей, в жизнь которых он вторгался?

— Так что, по-твоему, произошло ночью в доме Вега? — спросила Консуэло. Она вернулась в комнату, приведя лицо в порядок.

— Похоже, сеньор Вега задушил жену, а после покончил с собой, выпив бутылку жидкости для прочистки труб, — сказал Фалькон. — Позже будет установлена официальная причина смерти. Если все произошло именно так, мы должны найти частицы подушки под ногтями сеньора Веги… те детали, которые всегда дают нам…

— А если не найдете?

— Тогда придется копнуть глубже, — вздохнул Фалькон. — Мы и так… озадачены.

— А новая машина? А то, что он собирался ехать отдыхать?

— Самоубийцы редко афишируют свои намерения. Ведут себя как обычно. Подумай, сколько раз ты слышала, как родственники самоубийцы говорят: «Но он казался таким спокойным и нормальным». Это потому, что человек принимает решение и наконец-то обретает покой. Нет, нас озадачил способ и странная записка.

— Он написал предсмертную записку?

— Не совсем. У него в кулаке был клочок бумаги, на котором по-английски написано: «…растворены в воздухе, которым вы дышите с одиннадцатого сентября и до скончания…» Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Слова ничего не объясняют, верно? — произнесла она. — Почему одиннадцатое сентября?

— Один из криминалистов сказал, что Вега, возможно, финансировал Аль-Каиду, — ответил Фалькон. — Шутка, конечно.

— Хороша шутка… Да разве нас сейчас нельзя заставить поверить во что угодно?

— Тебе хоть когда-нибудь казалось, что сеньор Вега не в себе?

— Рафаэль выглядел абсолютно нормальным, — сказала Консуэло. — Это Лусия была не в себе. Вечные депрессии, приступы маниакально-навязчивых состояний. Ты видел ее гардероб?

— Много туфель.

— Многие одного цвета и фасона, как и платья. Когда ей что-то нравилось, она покупала сразу по три штуки. Сидела на лекарствах.

— Значит, в критический момент Вега, судя по твоему описанию его характера, не стал бы обращаться к кому-то вне семьи, а поговорить с женой не было возможности.

— Работа в ресторане научила меня не судить о чужой жизни по внешним проявлениям. В семьях, даже в самых безумных, есть свои способы общения, некоторые малопривлекательны, но действенны.

— А какой была атмосфера в их доме? Ты же бывала у них, что-то замечала?

— Да, но третья сторона всегда меняет отношения. Люди начинают вести себя как подобает.

— Это наблюдение конкретное или обобщенное?

— Я говорю о конкретной ситуации, но и в общем оно тоже годится, — сказала она. — Ты, я вижу, второй раз пытаешься намекнуть, что у меня могла быть связь с сеньором Вегой.

— Разве? — удивился Фалькон. — Нет, это не намек. Но согласись: если атмосфера в семье гнетущая, муж вполне мог завести любовницу. А это могло бы изменить отношения и ситуацию в семье.

— Не для Рафаэля, — сказала она, качая головой. — Он другой.

— А кто «такой»?

Консуэло вытряхнула из пачки еще одну сигарету и прикурила.

— Твой инспектор Рамирес, например, — сказала она. — Кстати, где он?

— Повез дочку на какое-то медицинское обследование.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Они не знают. Но ты права насчет Рамиреса, он всегда был ходоком… укладывал волосы ради судейских секретарш.

— Возможно, работа научила его распознавать женскую уязвимость, — сказала она. — Вот еще одно определение подобного типа мужчин.

— А сеньор Вега был мясник.

— Вот именно. Ты сам все сказал. Такое хобби не вяжется с любовью: «Хочешь посмотреть мои последние разрезы?»

— Что ты об этом думала?

— Я этим пользовалась. У него всегда было отличное мясо, вкуснее, чем у других мясников. Почти все стейки в моем ресторане нарезаны Рафаэлем.

— А с точки зрения психологии?..

— Это наследственность. Думаю, ничего больше. Будь его отец плотником…

— Ну, мебель сколачивать в свободное время — это понятно. Но разделка туш?..

— Лусию от этого в дрожь бросало, впрочем… она была чрезмерно чувствительна.

— Она была брезглива, помимо всего прочего?

— Брезглива, нервозна, подавлена, страдала бессонницей. Принимала по две таблетки снотворного за ночь. Одну — чтобы уснуть, и вторую — когда просыпалась в три-четыре утра.

— Пуленепробиваемые окна, — сказал Фалькон.

— Она могла спать только в полной тишине. Дом практически герметичен. Стоит зайти внутрь, и ты теряешь представление о внешнем мире. Неудивительно, что она была слегка не в себе. Иногда Лусия открывала дверь, и я невольно ожидала, что меня снесет воздушной волной, как если бы внутри давление было намного выше.

— Веге с ней было не слишком весело, — заметил Фалькон.

— Ты опять о своем, Хавьер. В третий раз. Лусия была человек сложный. С помощью материального и банального она не давала своей жизни развалиться. Даже Марио временами ее утомлял, вот почему она так радовалась, когда он приходил сюда. Но это не значит, что ребенок не был смыслом ее жизни.

— А как сеньор Вега вписывался в семью?

— Не думаю, что они ждали ребенка. Я их тогда нечасто видела, но припоминаю, что это было потрясением, — сказала она. — В любом случае, с появлением ребенка брак меняется. Может статься, Хавьер, однажды ты сам это узнаешь.

— Ты притворяешься, будто не понимаешь, что я делаю, но знаешь: по-другому нельзя. Я должен искать слабые и уязвимые стороны в этой ситуации, — объяснил Фалькон и даже сам себе показался чересчур сентиментальным. — Возможно, мои вопросы ужасны, но в двойном убийстве, замаскированном под самоубийство, хорошего мало.

— Ничего, Хавьер, я выдержу, — сказала Консуэло. — Несмотря на притягательность отношений следователь — подозреваемый, я бы предпочла, чтобы ты исключил меня из их числа с помощью любых ужасных вопросов. У меня хорошая память, и мне не понравилось быть обвиняемой в убийстве Рауля.

— Это только предварительное расследование. Я надеюсь получить проверенные факты, которые подкрепят подозрение о том, как умерли супруги Вега. Так что мы еще встретимся.

— Жду с нетерпением.

— Как ты попала во двор дома?

— Лусия сказала мне код, при помощи которого открываются ворота.

— Кто-нибудь еще его знал?

— Горничная. Возможно, Сергей. Постой… Не уверена, но, кажется, сад Крагмэнов примыкает к саду Веги, и там есть калитка, так что они могли пройти. Насчет Пабло Ортеги — не знаю.

— А этот Сергей? — спросил Фалькон. — Ты сказала, он русский или украинец. Это немного необычно.

— Даже ты должен был заметить, сколько здесь в последнее время приезжих из Восточной Европы, — возразила Консуэло. — Вероятно, это неправильно, но люди предпочитают их марокканцам.

— Что ты знаешь про Маделайн Крагмэн?

— Она по-американски дружелюбна… с ходу.

— То же можно сказать о севильцах.

— Возможно, поэтому каждый год к нам приезжает столько американцев, — отозвалась Консуэло. — Впрочем, я не жалуюсь.

— Она привлекательна.

— Тебя послушать, так дела Рафаэля шли хорошо, как никогда, — сказала она. — Что ж, все считают Маделайн Крагмэн привлекательной, даже ты, Хавьер. Я видела, как ты на нее смотрел.

Фалькон покраснел, как пятнадцатилетний подросток, ухмыльнулся и заерзал. Консуэло горько улыбнулась.

— Мэдди осознает свою власть, — сказала она.

— То есть она — роковая женщина местного масштаба? — спросил Фалькон.

— Я пытаюсь ее потеснить, — улыбнулась Консуэло. — Но у нее преимущество в несколько лет… Шучу! Видишь ли, Мэдди знает, что мужчины тают в ее присутствии. Она изо всех сил старается не обращать внимания. Что остается девушке, если все: от газовщика и торговца рыбой до судебного следователя и старшего инспектора отдела по расследованию убийств, по всей видимости, — в ее присутствии не в состоянии совладать с нижней челюстью?

— А что представляет собой сеньор Крагмэн?

— Он старше. Они давно женаты.

— Ты знаешь, чем они здесь заняты?

— Отдыхают от американской жизни. Он работает на Рафаэля. Разрабатывает или разрабатывал несколько его проектов.

— Они решили отдохнуть после одиннадцатого сентября?

— Крагмэны уже были здесь, когда это случилось. Раньше жили в Коннектикуте, он работал в Нью-Йорке, думаю, они просто устали…

— Дети есть?

— Кажется, нет.

— Они посещали вместе с вами какие-нибудь вечеринки? Общественные мероприятия?

— Да… и Рафаэль тоже.

— Но без Лусии?

— Она почти никогда не выбиралась на люди.

— Ты что-нибудь заметила?

— Уверена, Рафаэль был не прочь переспать с Мэдди, потому что такая мысль бродит при виде нее в голове каждого мужчины, но не думаю, что это произошло.

Наверху раздался громкий рев, жуткий вопль боли. Консуэло выпрямилась и вскочила на ноги. Фалькон выбрался из кресла. Это был Марио — он бежал вниз по лестнице в шортах и рубашонке, руки на отлете от хрупкого тельца, голова запрокинута, глаза закрыты, рот разинут в крике. В памяти Фалькона возникла знаменитая военная фотография вьетнамской деревни, выжженной напалмом, только в центре композиции теперь была не голая вьетнамская девчушка, бегущая по дороге, а мальчик: черная дыра распахнутого рта наполнена ужасом.

4

Среда, 24 июля 2002 года


На фотографии в паспорте Мартин Крагмэн был снят без бороды и выглядел на свой возраст — пятьдесят семь лет. Теперь, с бородой, седой и нестриженой, он казался почти стариком. К Маделайн Крагмэн жизнь отнеслась благосклонней: в тридцать восемь лет она выглядела так же, как на фотографии, сделанной в тридцать один. По виду он годился ей в отцы, и немало мужчин предпочли бы именно такой вариант их отношений.

Марти Крагмэн был высоким и поджарым, чтобы не сказать тощим. Крупный нос с узкой, как лезвие, переносицей. Близко и глубоко посаженные глаза смотрели из-под косматых бровей, которые жена уже не пыталась приводить в порядок. Он был похож на человека, страдающего бессонницей. Пил густой эспрессо из хромированной кофеварки, чашку за чашкой. Одевался Марти неофициально. Рубашка из марлевки в синюю полосу выпущена поверх потертых синих джинсов. На ногах — уличные сандалии. Марти сидел, закинув ногу на ногу, и держался руками за голень, как будто тянул на себя весло. Он превосходно говорил по-испански с легким мексиканским акцентом.

— Молодость провел в Калифорнии, — отвечал он на вопрос Фалькона. — Беркли, инженерное дело; затем несколько лет жил в Нью-Мехико — занимался живописью в Таосе, ездил в Центральную и Северную Америку. Тогда выучил испанский, но он далек от классического.

— В конце шестидесятых? — спросил Фалькон.

— И в семидесятых. Я был хиппи, пока не открыл для себя архитектуру.

— Вы знали сеньора Вегу до того, как приехали сюда?

— Нет. Мы познакомились через агента по недвижимости, который снимал для нас дом.

— У вас была работа?

— В то время нет. Все получилось легко и быстро. Нам повезло познакомиться с Рафаэлем в первые недели. Мы поговорили, он слышал о некоторых моих проектах в Нью-Йорке и предложил на него поработать.

— Марти очень повезло, — сказала Маделайн, как будто в противном случае она бы упорхнула из клетки.

— То есть сюда вы приехали, ничего заранее не планируя?

Маделайн сменила белые льняные брюки на широкую юбку до колен, которая раскинулась по креслу из кремовой кожи. Она то и дело закидывала ногу на ногу, затем меняла их местами, и Фалькон, сидевший как раз напротив, каждый раз смотрел на ее ноги и злился на себя. При каждом движении грудь Маделайн колыхалась под синей шелковой майкой. Голубые жилки пульсировали под белой кожей, словно бы посылая в каждый уголок комнаты гормональные импульсы. Марти всего этого не замечал. Он не смотрел на жену и не реагировал на ее слова. Когда она говорила, взгляд Марти оставался прикован к Фалькону. Тот не знал, куда девать глаза, поскольку вся комната превратилась в зону повышенного сексуального давления. В сплошную эрогенную зону, черт бы побрал все на свете!

— Моя мама умерла и оставила мне деньги, — рассказывала Мэдди. — Мы подумали, что отдохнем и немного поживем в Европе… навестим места, где проводили медовый месяц: Париж, Флоренцию, Прагу. Но мы поехали в Прованс, а потом Марти приспичило увидеть Барселону… посмотреть, наконец, кто такой этот Гауди. Дальше — больше. Мы оказались здесь. Севилья проникает тебе в кровь. Вы родились в Севилье, старший инспектор?

— Не совсем, — сказал он. — Когда все это случилось?

— В марте прошлого года.

— Вы отдыхали от чего-то конкретного?

— Всего лишь от скуки, — ответил Марти.

— Сеньора Крагмэн, смерть вашей матери… была внезапной?

— У нее обнаружили рак, она умерла через десять недель.

— Сочувствую, — сказал Фалькон. — А почему вам наскучило в Америке, сеньор Крагмэн?

— Если хотите, можете звать нас Мэдди и Марти, — вмешалась Маделайн. — Мы предпочитаем свободный стиль.

Ее идеально белые зубы мелькнули в улыбке за огненно-красными губами и тут же скрылись.

Мэдди обхватила пальцами кожаные подлокотники кресла и снова скрестила ноги.

— Мне наскучила работа, — сказал Марти. — Работа, которой я занимался.

— Вовсе нет, — сказала она, их взгляды впервые встретились.

— Она права, — сказал Марти, медленно поворачиваясь к Фалькону. — Зачем бы я стал работать здесь, если работа так уж надоела? Мне наскучила жизнь в Америке. Я просто не думал, что вам интересно. Эта деталь не поможет узнать, что случилось с Вегой.

— Мне все интересно, — отозвался Фалькон. — У большинства убийств есть мотив…

— Убийство? — перебила его Мэдди. — Но офицер у ворот сказал, что это самоубийство.

— Может, и так, — сказал Фалькон. — А может, и не так. Но ведь и самоубийство должно иметь причины, значит, мне интересны мотивы поступков каждого, кто знал… покойных. Поступки могут многое объяснить.

— Что? — спросила Мэдди.

— Состояние психики. Степень счастья и разочарования, злости и радости, любви и ненависти. В общем, сильные эмоции, которые движут событиями и рушат жизни.

— По манере говорить этот парень не похож на копа, — по-английски обратился к жене Марти.

Мэдди смотрела на Фалькона, вглядывалась в его черты. Не иначе как он ей кого-то напоминает, подумал инспектор.

— Что было настолько плохо в Америке? Что заставило вас уехать? — спросил Фалькон.

— Я не сказал, что было плохо, — ответил Марти, напрягая плечи, словно стоял на старте олимпийского финала по гребле — Мне просто наскучила повседневная рутина.

— Скука — один из сильнейших стимулов, — сказал Фалькон. — От чего вы хотели уехать? Что искали?

— Порой американский стиль жизни означает существование в довольно замкнутом мире, — произнес Марти.

— Множество севильцев едва ли покидали Андалузию, не говоря уж про Испанию, — сказал Фалькон. — Не видят необходимости. И не считают, что с их замкнутым миром что-то неладно.

— Возможно, они не задаются этим вопросом.

— А зачем, если они живут в самом прекрасном месте на земле?

— Инспектор, вы когда-нибудь бывали в Америке?

— Нет.

— Почему? — спросил Марти возмущенно.

— Это величайшая страна мира! — заявила Мэдди, оживленная, радостная, ироничная.

— Не стану спорить, — проговорил Фалькон, на ходу обдумывая фразу. — Однако все, что я мог бы там искать, исчезло.

Марти смахнул букашку с подбородка. Он выглядел довольным.

— Что вы имеете в виду? — спросила Мэдди.

— То, что завораживало меня в детстве… все эти черно-белые фильмы сороковых и пятидесятых. Насмотревшись их, я и стал детективом.

— Вы были бы разочарованы. Те улицы, та жизнь, те ценности… мы от них ушли, — подтвердил Марти.

— Инспектор, вы сделали большую ошибку, — сказала Мэдди. — Для Марти Америка — любимая тема. Стоит нам оттуда уехать, и вдруг оказывается, что он больше ни о чем не хочет говорить. Он будит меня среди ночи, потому что должен немедленно поведать последнюю пришедшую ему в голову теорию. Милый, что там было сегодня ночью?

— Страх, — ответил Марти. Его темные глаза сверкали в глубоких глазницах, как тропические птицы, исчезающие в джунглях.

— Страх — вот основа американского общества, — монотонно проговорила Мэдди. — Свежая мысль. Увы, он считает, будто первый все это выдумывает.

— Ну, полагаю, после одиннадцатого сентября мир… — попытался свернуть тему Фалькон.

— Не только теперь, — сказал Марти. — Страх был всегда. Даже первооткрыватели американских земель, сильные и бесстрашные люди…

— Это очень интересно, — был вынужден перебить Фалькон. — И было бы увлекательно с вами побеседовать, но я, к сожалению, должен расследовать двойное убийство.

— Видишь, ему не так уж интересны твои теории, — поддела Мэдди, а Марти жестом попросил ее замолчать. — И кстати, инспектор, он все равно считает ее величайшей страной в мире, несмотря на…

— Когда вы в последний раз говорили с Вегой? — спросил Фалькон.

— Я говорил с ним вчера вечером, около семи, в офисе, — ответил Марти. — Деловая беседа, ничего личного. Он держался собранно, профессионально… как всегда.

— Вам известно о каких-либо финансовых трудностях, которые могли угнетать сеньора Вегу?

— Он все время находился под давлением. Такова природа строительного бизнеса. Много забот: здания, оборудование, материалы, рабочие, бюджет, деньги…

— А вы? — спросил Фалькон, оборачиваясь к Мэдди.

— Я? — рассеянно переспросила она, отвлекаясь от какой-то серьезной мысли.

— Когда вы в последний раз говорили с сеньором Вегой?

— Я не… Не могу сообразить, — сказала она. — Милый, когда это могло быть?

— Ужинали вместе на прошлой неделе, — напомнил он.

— Какими тогда были Веги?

— Рафаэль пришел один, — сказал Марти.

— Как обычно, — добавила Мэдди. — Лусия всегда в последний момент отказывалась. То ребенок, то еще что-нибудь. Она не любила эти наши ужины. Была сторонницей традиций. На ужин в чей-то дом ходят только к родственникам. Она считала, что это неудобно. Ей было не о чем говорить, разве что про Марио, а у меня детей нет, так что…

— Она была неврастеничкой, — сказал Марти.

— Как ладили сеньор Вега с женой?

— Он был очень ей предан, — сказал Марти.

— Означает ли это, что любви там больше не осталось?

— Любви? — спросила она.

Марти, кивая, смотрел на жену. Он словно хотел, чтобы Мэдди продолжала говорить, за них обоих отвечая на вопрос Фалькона.

— Инспектор, вы не считаете, что преданность — составляющая любви?

— Считаю, — сказал Фалькон. — Но вы, похоже, отделяете преданность от любви в целом, как будто это все, что осталось.

— Вам не кажется, инспектор, что такова природа брака… или любви? — спросила она. — Что со временем она разлагается, пыл и страсть изнашиваются, волнующий секс…

— Ради бога! — пробормотал Марти по-английски.

— …сила вашего интереса к тому, что говорит или думает другой, безумное веселье от пустяковых шуток, глубокое, безусловное восхищение красотой, умом, безоглядная вера…

— Да, — сказал Фалькон, внутри у него все сжималось, как бывало иногда на встречах с Алисией Агуадо. — Это правда…

Он вздохнул, быстро строча в блокноте какую-то галиматью, желая поскорее уйти.

— Итак, сеньора Крагмэн, на ваш взгляд, их брак был крепким?

— Я всего лишь заметила, что он был предан жене. Лусия — нездоровая и временами тяжелая в общении женщина, но она мать его ребенка, а это имело для Рафаэля большое значение.

Фалькон почувствовал себя увереннее, когда речь снова зашла о деле.

— Сеньор Вега предпочитал держать все под контролем? — спросил он.

— У него было четкое представление о том, как должны вестись дела, и очень дисциплинированный разум, — сказал Марти. — Я никогда не совал свой нос дальше, чем требовалось для моей работы. Он не пытался вовлечь меня в дела компании за рамками проекта. Он даже просил меня покинуть кабинет, если собирался говорить по телефону по поводу неизвестных мне дел. Для него была очень важна иерархия: как ему докладывают о делах, кто что сделал, порядок подчиненности. У меня нет собственного опыта, но его стиль руководства напоминал армейский, что неплохо для стройплощадки. Работа опасная — люди запросто могут погибнуть.

— И в жизни, — заметила Мэдди.

— Что? — спросил Марти.

— В жизни он тоже любил все контролировать. Садовника, свою семью, свое мясо, — сказала она, хлопнув рукой по колену.

— Тогда странно, что Вега приходил сюда ужинать, — заметил Фалькон. — На мой взгляд, такие люди предпочтут ресторан, если решатся довериться чужим рукам.

— Он понимал, что это американский обычай, — объяснил Марти.

— Ему у нас нравилось, — сказала Мэдди, пожимая плечами. Ничем не стесненная грудь качнулась под шелковой тканью. Она поставила ноги бочком и потирала их одну о другую, словно усмиряла зуд.

«Еще бы!» — подумал Фалькон.

— Человек, предпочитающий все контролировать, мог покончить с собой, если его тщательно выстроенный мир готов был развалиться из-за финансового краха или унизительного скандала. Причиной его поступка могла быть и неудача в личной жизни — тяжелая эмоциональная зависимость. Если одно из этих предположений верно, мы достаточно скоро об этом узнаем. Вам не приходит в голову еще какая-то причина?

— Думаешь, он был из тех, кто способен завести роман? — спросил жену Марти.

— Роман? — повторила Мэдди скорее сама для себя.

— Он бы оставил записку, — сказал Марти. — Есть записка?

— Необычная, — ответил Фалькон и дал им прочитать текст.

— Слишком уж поэтично для такого человека, как Рафаэль, — заметила Мэдди.

— Вас не насторожила ссылка на одиннадцатое сентября? — спросил Фалькон. — Вы, должно быть, говорили с ним об этом событии.

Мэдди закатила глаза.

— Конечно, — сказал Марти. — Мы без конца это обсуждали, но только как одну из новостей. Я действительно не понимаю значения даты в этом контексте.

— Зачем убивать жену? — перебила мужа Мэдди к облегчению Фалькона, который на этом этапе расследования не хотел бы выслушивать теории Марти в отношении одиннадцатого сентября — Я хочу сказать, если ты так страдаешь, убивай себя любым способом, но не оставляй своего ребенка без обоих родителей.

— Возможно, он считал, что Лусия без него не выживет, — сказал Марти.

— Справедливое утверждение.

— Инспектор, а вы всегда ведете расследование таким необычным образом — выискиваете малейшие подробности? — спросил Марти.

— Конечно нет, — отрезал Фалькон. — Однако в данном случае ситуация настолько неоднозначна, что я, по крайней мере пока не получу полный отчет криминалистов и патологоанатома, должен попытаться составить полную картину их жизни, а тут без мелочей не обойтись. Ближайший сеньору Веге человек, его жена, тоже мертва. Приходится полагаться на людей, которые знали их со стороны: на друзей или деловых партнеров.

— Родители Лусии, должно быть, смогут вам помочь, — сказал Марти. — Они почти каждое воскресенье приезжали к супругам Вега обедать.

— Вы их когда-нибудь видели? — продолжил спрашивать Фалькон.

— Я видела однажды, — сказала Мэдди. — Они… не очень образованные люди. Мне кажется, отец Лусии фермер.

— Давно вы женаты?

— Двенадцать лет, — ответила она.

— Как вы познакомились?

Он поймал себя на том, что в последний год задает этот вопрос всем парам, с которыми ему приходится встречаться.

— Мы встретились в Нью-Йорке, — сказал Марти. — Мэдди выставляла подборку своих фотографий в галерее, принадлежавшей моей подруге. Подруга нас познакомила.

— И больше я в свою квартиру не вернулась, — закончила Мэдди.

— Вы и сейчас фотографируете?

— Она снова взялась за это после отъезда из Штатов, — решительно заявил Марти, хотя жена пыталась отнекиваться.

— Что вы снимаете?

— Людей.

— Портреты?

— Никогда.

— Она снимает людей в те моменты, когда они об этом не подозревают, — сказал Марти.

— Это не значит — когда они спят, — пояснила Мэдди. Глаза ее блестели от гнева.

— Когда они не знают, что рядом камера? — спросил Фалькон.

— Более того, — сообщил Марти. — Когда они считают, что находятся в одиночестве.

— Звучит так, как будто я шпионю, — возмутилась она. — Я не…

— Да так оно и есть! — поддразнивая, сказал Марти.

— Нет, ты не прав! — воскликнула она. — Получается, будто мне интересно, чем люди занимаются, а мне интересно другое.

— Так что же это? — спросил Марти и, повернувшись к Фалькону, добавил: — Меня она никогда не снимает.

— Душевные движения. Внутренняя борьба. Эмоции! — выпалила она. — Ненавижу, когда ты вынуждаешь меня такое говорить. Это просто…

— У вас есть фотографии сеньора Веги? — спросил Фалькон.

Они оставили Марти на диване и поднялись наверх. Одна из спален была превращена в фотолабораторию. Пока Мэдди искала нужные кадры, Фалькон пробежал взглядом по книгам на полках и вытащил одну, с именем Маделайн Корен на корешке. На клапане суперобложки была ее фотография — мягкая красота, сияющие глаза, глядящие прямо в камеру. Сияние молодости с годами, конечно, слегка поблекло, но в Мэдди до сих пор сохранилась та неуловимая аура, которую — часто тщетно — ищут продюсеры и кинооператоры: именно она делает актрису звездой. Мэдди будто притягивала к себе и аккумулировала все, что ее окружало: свет, свободную энергию, любое чувство и мысль, если кто-то готов был их отдать. Фалькон открыл книгу, заставив себя оторваться от фотографии. Он чувствовал слабость в коленях.

На первый взгляд казалось, что ее волнует тема одиночества — старики на парковых скамейках, юноша, стоящий на перилах и смотрящий вниз на реку, женщина в махровом халате на крыше в Манхэттене. Постепенно камера приближалась, и проступали другие детали: умиротворенность в лицах стариков, надежда на будущее в глазах юноши, мечтательное выражение женского лица.

— Те ранние снимки поверхностны, — сказала Мэдди. — Идея только зародилась. Мне было всего лишь двадцать два. Я ничего не знала. Взгляните на эти…

Она протянула ему шесть черно-белых фотографий. На первых трех — Рафаэль Вега в белой рубашке и темных брюках, руки в карманах, стоит на тщательно подстриженном газоне. Камера заглядывала ему через плечо и смотрела на профиль. Челюсти Рафаэля стиснуты. Фалькон ждал, что снимок что-то ему подскажет. И не ошибся.

— Он босиком! — вырвалось у него.

— Четырнадцатое января этого года.

— Что он делал?

— Дело не в этом… Не забывайте, я не шпионка и не любительница подсматривать. Посмотрите на эти. Они сделаны у реки. Я часто туда хожу. Могу часами сидеть с мощным объективом на штативе, а люди останавливаются на улице Бетис и на мостиках. Удается поймать много задумчивых взглядов. Люди не просто так приходят к реке… правда?

На трех снимках, которые она ему протянула, были крупные планы. На первом Рафаэль Вега морщился, на втором скрежетал зубами, глаза прищурены, на третьем застыл с приоткрытым ртом.

— Ему больно, — догадался Фалькон.

— Он плакал, — сказала Мэдди. — В уголках глаз — слезинки.

Фалькон вернул фотографии. Они показались ему какими-то назойливыми, и это было Хавьеру не по душе. Он поставил книгу на полку.

— А вы не думаете, что о фотографиях стоило упомянуть раньше?

— Это моя работа, — сказала она. — Мой способ самовыражения. Я бы их вам не показала, если бы Марти меня не вынудил.

— Даже если они имеют отношение к ночным событиям в доме Веги?

— Я ответила на ваши вопросы — как они ладили, был ли у него роман. Я не упомянула про эти снимки, потому что они сделаны не для следствия, люди не должны о них знать.

— А зачем они сделаны?

— Это снимки людей, страдающих в полнейшем уединении, но под открытым небом. Они предпочли не прятаться в домах, а… как бы это сказать… выхаживать из себя свое горе в толпе, среди незнакомцев.

Фалькон вспомнил, сколько часов за последние пятнадцать месяцев провел, бродя по улицам Севильи. Его мысли и тревоги не умещались в ограниченном пространстве, даже в просторном доме на улице Байлен. Он выхаживал их по улицам, высматривал в черных водах Гвадалквивира, вытряхивал в пустые сахарные пакетики, в окурки на полу каждого безымянного бара. Она права. Он не сидел дома, накапливая в душе страхи. Безмолвная компания незнакомых людей дарила утешение.

Мэдди стояла близко. Он чувствовал ее запах, тело под тонкой шелковой тканью, тяжесть давления, прочность преграды. Она замерла рядом, выжидала, осознавая свою силу.

— Нам пора спуститься вниз, — подсказал Фалькон.

— Я хотела показать вам кое-что еще, — не согласилась она и повела его по коридору в другую спальню. Голый плиточный пол, на стенах много фотографий.

Его внимание привлек цветной снимок голубого бассейна в белом плиточном ожерелье, блистающего на зеленой лужайке. Пурпурные бугенвиллии пылают в одном углу, уютный белый шезлонг раскинулся в другом. В шезлонге сидит женщина в черном купальнике и красной шляпе.

— Это Консуэло Хименес, — сказал он.

— Не знала, что вы знакомы.

Фалькон подошел к окну. Через дорогу был виден сад Консуэло.

— За этим ракурсом мне пришлось лезть на крышу, — пояснила она.

Слева, сквозь деревья, он видел ворота и подъездную дорожку Веги.

— Не знаете, в котором часу сеньор Вега вчера вечером вернулся домой?

— Нет, но обычно он редко приезжал раньше полуночи.

— Вы хотели мне что-то показать? — напомнил он, отворачиваясь от окна.

На задней стене за дверью висел снимок в черной рамке размером семьдесят пять на пятьдесят сантиметров. Мужчина, смотрящий вниз с моста. Он смотрел так, как если бы под мост утекала вся его жизнь. Выражение лица мужчины не сразу можно было понять — слишком много чувств читалось на этом лице. Фалькон был потрясен, когда понял, что смотрит на себя — Хавьера Фалькона, которого прежде никогда не видел.

5

Среда, 24 июля 2002 года


Полицейские закончили работу в кухне супругов Вега. Кальдерон уже подписал протокол осмотра трупа; тело в мешке лежало на каталке. Его должны были погрузить в машину «скорой помощи» и доставить в Институт судебной медицины на проспекте Санчеса Писхуана.

Члены следственной группы поднялись наверх, в спальню, и встали вокруг кровати, заложив руки за спину. Они смотрели на сеньору Вегу молча, как будто молились. Подушку убрали с ее лица, упаковали в полиэтиленовый мешок и поставили к стене. Рот Лусии был открыт. Верхняя губа и зубы застыли в горьком оскале, словно она ушла из жизни с чувством обиды. Нижняя челюсть смещена в сторону.

— Ее ударили один раз справа, — объяснил Кальдерон. — Челюсть вывихнута… Возможно, от удара она потеряла сознание. Судебный медик считает, что били скорее ладонью, чем кулаком.

— Время смерти?

— То же, что и у мужа: три — три тридцать утра. Точнее он сказать не может.

— Сеньора Хименес рассказала, что Лусия пила снотворное, две таблетки за ночь: перед сном и проснувшись на рассвете. Должно быть, она как раз проснулась, и пришлось ее оглушить, прежде чем душить. Пока не просматривается что-нибудь общее в этой смерти и смерти сеньора Веги?

— Отвечу не раньше, чем отвезу их в институт, — буркнул судебный медик.

— Мы надеемся найти хоть каплю пота или слюны на верхней стороне подушки, — сказал Фелипе.

— Это подкрепило бы вашу версию о неизвестном убийце, инспектор, — сказал Кальдерон. — Трудно представить, чтобы муж выбил жене челюсть.

— Чужая семья — потемки. Что, если она проснулась, встала с кровати — и тут как раз вошел сеньор Вега, уже решившийся на убийство и самоубийство? Она могла что-то почувствовать, устроить истерику, и ему ничего не оставалось, как… Разве не могло так случиться? — спросил Фалькон. — Я стараюсь смотреть на вещи объективно. А… Призраки здесь есть?

— Призраки?! — не поверил своим ушам Кальдерон.

— Нечто, из-за чего место преступления выглядит «неправильным», не так, как должно выглядеть, — пояснил Фалькон. — У нас у всех возникло такое ощущение, когда мы осматривали тело сеньора Веги на кухне. А здесь как?

Хорхе пожал плечами. Заговорил Фелипе:

— Ее убили. Никто не пытался скрыть этот факт или выдать ее смерть за естественную. Осталось выяснить, кто ее убил. Сеньор Вега? У нас нет ни одного вещественного доказательства, кроме подушки.

— Что говорят соседи? — спросил Кальдерон, отходя в сторону от остальных.

— Их мнения противоречивы, — ответил Фалькон. — Сеньора Хименес знала сеньора Вегу в течение нескольких лет. Она не считает его способным на самоубийство. К тому же она упомянула, что он купил новую машину и собирался в отпуск в Сан-Диего. Однако сеньора Крагмэн показала мне недавние фотографии сеньора Веги. Они свидетельствуют: он явно страдает и, возможно, психически нестабилен. Вот, посмотрите, она дала мне обзорный лист.

Кальдерон, хмурясь, просмотрел кадры.

— Стоит босиком в своем саду в январе, — комментировал Фалькон. — А вот еще одна, он плачет у реки.

— Зачем она такое снимает? — спросил Кальдерон.

— Это ее работа, — сказал Фалькон. — Способ самовыражения.

— Фотографировать страдания, которые люди хотели бы скрыть? — произнес Кальдерон, поднимая брови. — Она со странностями?

— Утверждает, что интересуется скрытыми движениями души, внутренней борьбой, — сказал Фалькон. — Старается уловить и запечатлеть тот голос, о котором говорил сеньор Васкес. Тот, который никому не слышен.

— На что это ей? — недоумевал Кальдерон. — Она же фиксирует лицо, а не голос… Я хочу сказать, какой смысл?

— Голос звучит в голове и не слышен окружающему миру, — сказал Фалькон. — Ей интересно желание страдающего человека быть на улице… среди незнакомых людей. Выхаживать из себя боль.

Они переглянулись, вышли из комнаты и направились в спальню Марио. Кальдерон протянул Фалькону обзорный лист:

— Тебе не кажется, что это чушь?

— Я только повторяю ее слова, — ответил Фалькон, пожав плечами.

— Она таким образом что-то… компенсирует?

— Ну еще бы! У нее на стене висит и моя фотография, — пробурчал Фалькон, все еще кипя от злости. — Увеличенный снимок. Я смотрю на реку с моста Королевы Изабеллы Второй.

— Этакий папарацци эмоций, — поморщившись, сказал Кальдерон.

— Фотографы — странные люди, — задумчиво проговорил Фалькон, который сам занимался фотографией. — Они оперируют совершенными мгновениями настоящей жизни. Определяют для себя идею совершенства, а затем гонятся за ней… как за добычей. Если повезет, находят образ, который усилит идею, сделает ее более живой… но в итоге ловят нечто эфемерное.

— Призраки, внутренняя борьба, эфемерная добыча… — пробормотал Кальдерон. — Все это никуда не годится.

— Дождемся вскрытия. Оно должно дать осязаемый материал для работы. А я тем временем хочу найти Сергея, садовника. Он находился ближе всех к месту преступления и обнаружил тело.

— Еще один призрак, — заметил Кальдерон.

— Мы должны обыскать его комнату и нижнюю часть сада.

Кальдерон кивнул.

— Я, наверное, схожу посмотреть на фотографии сеньоры Крагмэн, пока вы обыскиваете комнаты садовника, — сказал он. — Хочу рассмотреть снимки в нормальном размере.

Фалькон смотрел, как судебный следователь спускается на первый этаж. Кальдерон переговорил с судебным медиком, катая в руках сотовый телефон, словно кусок мыла. Потом быстро сбежал по лестнице. Кальдерон казался странно уверенным в себе и оживленным.

«Такая манера поведения совсем нетипична для него!» — подумал Фалькон и тут же отогнал от себя эту тревожную мысль.

Хавьер отправился на поиски Сергея. Когда, обливаясь потом, он пересек освещенную солнцем лужайку, то заметил горку обугленной бумаги на решетке, стоявшей на мощеной площадке для барбекю. Верхний лист был скомкан, хорошо прогорел и рассыпался, когда Фалькон коснулся его ручкой. Бумаги, лежавшие снизу, огонь пощадил, на них можно было различить слова, написанные от руки.

Фалькон вызвал в сад Фелипе, и тот явился со своим чемоданчиком.

— Не многое из этого мы сможем спасти, — сообщил он, осмотрев полуистлевшую бумагу через специальные очки. — Да и сможем ли вообще?

— Похоже на письма, — сказал Фалькон.

— Получается разобрать только отдельные слова, но почерк округлый, похож на женский. Я их сфотографирую, пока все не рассыпалось.

— Скажи, какие слова ты разбираешь.

Фелипе прочитал несколько слов, подтвердив, что писано по-испански, и сделал несколько снимков цифровой камерой. Обугленный листок раскрошился, стоило ткнуть его ручкой. Разглядел обрывок фразы «en la escuela» — в школе, а больше ничего. В самом низу кучи Фелипе наткнулся на бумагу иного качества. Он выудил из черных хлопьев прозрачные останки.

— Современная фотография. Они очень хорошо горят. Химическое покрытие пузырится, когда бумага под ним сгорает. Вот и все, что остается. Старые фотографии не так легко сжечь. Бумага плотнее, добротнее.

Фелипе вытащил листок с завернутыми черными блестящими краями, но сохранивший в середине изображение. Он перевернул его и увидел черно-белый портрет девочки. Позади стояла женщина, чье присутствие обозначалось только рукой с кольцом, лежащей на плече девочки.

— Ее можно датировать?

— Профессиональные фотографы в Испании пользовались такой бумагой много лет назад. Но это может быть и любительский снимок. Или он сделан за границей, где такую еще используют. Так что… датировать сложно, — сказал Фелипе. — Прическа девочки выглядит немного старомодной.

— Шестидесятые, семидесятые? — спросил Фалькон.

— Вполне вероятно. Она не похожа на деревенского ребенка. И женская рука на плече явно не знала физической работы. Я бы сказал, что это обеспеченные иностранцы. У меня есть двоюродные сестры в Боливии, они примерно так же выглядят. Как бы сказать… немного несовременно.

Они упаковали остатки фотографии, нашли тень и отряхнулись от пепла.

— Старые письма и фотографии сжигают, когда наводят порядок в доме, — предположил Фелипе.

— Или в голове, — сказал Фалькон.

— Может быть, он все-таки покончил с собой, а мы невесть что накручиваем?

— Зачем все это сжигать? — ответил Фалькон вопросом на вопрос. — Болезненные воспоминания. Часть жизни, о которой не должна узнать жена…

— Или часть жизни, о которой не должен узнать сын, — сказал Фелипе. — Даже после смерти отца.

— Возможно, этот материал мог стать опасным, попади он не в те руки.

— В чьи руки?

— Пока не знаю. Но согласись: такие вещи сжигают, если они несут боль, позор или опасность.

— А если это всего-навсего детская фотография его жены? — сказал Фелипе. — Что бы ты на это сказал?

— Родителей сеньоры Веги уже нашли? — спросил Фалькон. — За мальчиком действительно лучше присматривать им, чем сеньоре Хименес.

Фелипе сказал, что поисками занимается Перес. Они прошли к дому садовника. Дверь оказалась не заперта. Две душные комнаты. Вещей практически нет. Матрас наполовину свисает с кровати, как будто садовник что-то под ним хранил и был вынужден спешно вытаскивать. Или просто выносил его наружу и спал на воздухе? Еще в спальне имелся перевернутый вверх дном ящик, служивший прикроватным столиком. В кухне — газовая плитка, работающая от баллона. Холодильника нет, в буфете только концентраты.

— Не очень-то похоже на роскошные хоромы Веги, — протянул Фелипе.

— Лучше жить так, чем в Трес-Миль-Вивьендас,[6] — откликнулся Фалькон. — А вот сбежал он зачем?

— Аллергия на полицию, — авторитетно заявил Фелипе. — У этих ребят начинается приступ астмы при виде цифр ноль-девять-один на стене телефонной будки. А тут труп… К чему болтаться рядом, нарываясь на неприятности? Резонно?

— А может, он что-то или кого-то видел, — сказал Фалькон. — Он мог знать, что сеньор Вега жег свои бумаги. Мог видеть его стоящим босиком в саду. Мог даже видеть, что случилось прошлой ночью.

— Я сниму несколько отпечатков и прогоню через компьютер, — пообещал Фелипе.

Фалькон направился к дому, рубашка липла к спине. Он позвонил Пересу на сотовый.

— Ты где? — спросил Фалькон.

— Сейчас я в больнице, инспектор.

— Я оставил тебя обыскивать гараж и двор вокруг дома.

— Я обыскал.

— Как насчет сгоревших бумаг на решетке?

— Их сожгли. Я это записал.

— Ты поранился?

— Нет.

— Тогда что ты делаешь в больнице?

— Сеньора Хименес прислала горничную сказать, что у нее проблемы с мальчиком, с Марио. Она подумала, что ему лучше видеть знакомые лица, быть с бабушкой и дедушкой.

— Ты говорил об этом судебному следователю Кальдерону?

— Да.

— Почему он не поставил меня в известность?

— Его занимали другие вещи.

— Какие?

— Ну уж этого он мне точно не расскажет, так ведь? — ответил Перес. — Я видел, что он озабочен, вот и все.

— Так объясни наконец, почему ты в больнице? — раздраженно осведомился Фалькон, который так за много лет и не привык к более чем необычной манере Переса выполнять задания и докладывать начальству.

— Я прибыл в квартиру сеньоры и сеньора Кабелло, это родители сеньоры Веги, — начал Перес. — Им обоим за семьдесят. Они меня впускают. Я рассказываю, что произошло, и сеньора Кабелло падает. Я решил, что это шок, но сеньор Кабелло говорит, у нее слабое сердце. Я вызываю «скорую» и оказываю ей первую помощь. Она перестает дышать. Инспектор, мне приходится делать ей искусственное дыхание и массаж сердца. Приезжает «скорая»; на счастье, в машине оказывается дефибриллятор. Теперь она в реанимации, а я сижу здесь с сеньором Кабелло. Я позвонил другой его дочери, она приезжает из Мадрида скорым поездом.

— Ты говорил с сеньорой Хименес?

— У меня нет ее телефона.

— С Кальдероном?

— Его мобильный выключен.

— Со мной?

— Инспектор, но что же мы делаем сейчас?

— Ладно, молодец, — сказал Фалькон.

Фалькон вернулся в прохладу дома и почувствовал себя потерпевшим крушение. Все нетерпеливо толкались вокруг. Оба тела лежали, упакованные в черные мешки, в холле на носилках.

— Чего вы ждете? — спросил Фалькон.

— Нужно, чтобы судебный следователь Кальдерон подписал протокол осмотра трупа женщины, — сказал судебный медик. — Мы не можем его найти.

По пути к дому Крагмэнов Фалькон позвонил сеньоре Хименес, рассказал о родителях Лусии и намечающемся прибытии из Мадрида ее сестры. Марио свалился от усталости, сказала Консуэло, теперь он спит. И пригласила Фалькона зайти — выпить стаканчик.

— У меня еще много дел, — начал отнекиваться он.

— Я буду здесь весь день, — сообщила она. — Не пойду на работу.

Марти Крагмэн открыл дверь, потягиваясь, как будто дремал на диване. Фалькон спросил про Кальдерона. Марти указал наверх и побрел к дивану, босой, в спадающих джинсах. Фалькон пошел на звук голосов — говорили по-английски. Кальдерон говорил довольно свободно, с пылкостью подростка.

— Да, да! — услышал его восклицание Фалькон. — Я это вижу. Ощущение остранения очень явное.

Фалькон вздохнул. Иисус сладчайший, беседы об искусстве! Он постучал. Мэдди распахнула дверь с язвительной усмешкой на лице. Глаза Кальдерона за ее плечом были широко раскрыты, взгляд дикий, зрачки расширены. Это заставило Фалькона на секунду отступить.

— О, старший инспектор! — воскликнула она. — У нас тут такой интересный разговор с сеньором Кальдероном. Не правда ли, сеньор?

Фалькон извинился за вторжение, но судебный следователь должен подписать документы на вывоз второго тела. Кальдерон все никак не мог прийти в себя: на лице его явственно читалось усилие, словно бы ему пришлось склеивать себя по кусочкам.

— Ваш мобильный выключен, — сказал Фалькон.

Мэдди приподняла бровь. Кальдерон осмотрел комнату, проверяя, не оставил ли каких-нибудь улик. Он произнес до неловкости длинную прощальную речь, держа сеньору Крагмэн за руку, которую в конце поцеловал.

Судебный следователь поплелся вниз по лестнице с покорностью школьника, но на полпути остановился.

— Инспектор, а вы не идете?

— У меня вопрос к сеньоре Крагмэн.

Кальдерон дал понять, что подождет.

— Вы должны идти и работать, сеньор следователь, — сказала Мэдди, помахав ему рукой.

На лице Кальдерона отразилось множество эмоций. Надежда, восхищение, разочарование, тоска, ревность, гнев и смирение. Делать было нечего — он поплелся в дом Веги. Спотыкаясь, преодолел остальные ступеньки, ноги плохо его слушались.

— Ваш вопрос, старший инспектор? — напомнила Мэдди. Лицо ее было спокойно, как море в глубоком штиле.

Он попросил еще раз показать снимки сеньора Веги в саду. Она пошла в лабораторию и разложила снимки на столе. Фалькон указал на верхний угол фотографий.

— Дым? — полувопросительно сказал он.

— Он что-то жег, — подтвердила она. — Он довольно часто сжигал там бумаги.

— Насколько часто?

— С начала года… довольно много раз.

— А все ваши снимки…

— Этого года, — договорила она. — Хотя постоянно приходить к реке он стал не раньше марта.

— Вы знали, что его что-то беспокоит, — пробормотал Фалькон. Она уже начинала его раздражать.

— Я вам сказала: это не мое дело. И вы, похоже, сами не уверены, убийство это или самоубийство.

Он молча повернулся и пошел к двери.

— Очень умный и чуткий человек этот ваш коллега сеньор Кальдерон, — проговорила она.

— Он хороший человек, — добавил Фалькон. — И счастливый.

— Это редкость среди мужчин, которым за тридцать, — сказала Мэдди.

— Почему вы так говорите?

— У реки я вижу больше мужчин, чем женщин.

— У женщин есть талант не терять связи с миром, — высказал свое убеждение Фалькон. — Им проще разговаривать.

— Это не секрет, — согласилась Мэдди. — Это наш способ жить и выжить. Мужчины, такие, как Марти, например, выходят из игры, пытаясь найти ответы, которых не существует. Они пытаются усложнять и без того сложные вопросы.

Фалькон кивнул и пошел вниз по лестнице. Она стояла наверху, прислонившись к стене и сложив руки на груди.

— И почему же сеньор Кальдерон так счастлив?

— У него скоро свадьба, — не оборачиваясь, ответил Фалькон.

— Вы ее знаете? — спросила Мэдди. — Она хорошая?

— Да, — ответил Фалькон и повернулся к двери.

— Будьте веселей, — сказала она по-английски. — Hastaluego,[7] старший инспектор.

6

Среда, 24 июля 2002 года


Фалькон прекрасно понял, что она имела в виду. Он в бешенстве шагал обратно к дому Веги и успокоился, только увидев горничную, идущую к улице Канзас-сити. Он догнал ее и спросил, не покупала ли она недавно жидкость для прочистки труб. Нет, никогда. Он спросил, когда она в последний раз мыла пол в кухне. Сеньора Вега панически боялась, что Марио нахватается микробов на грязном полу, и настаивала, чтобы пол мыли трижды в день. Марио уже ушел к Консуэло Хименес, когда она вчера вечером вымыла пол в последний раз. Фалькон как раз подошел к дому Веги и успел увидеть, как отъезжает машина «скорой помощи» с телами супругов. Парадная дверь была открыта. Кальдерон курил в холле. Фелипе и Хорхе кивнули ему, выходя со своими чемоданчиками и сумками для хранения вещественных доказательств. Фалькон вошел и закрыл за ними дверь, выталкивая жару наружу.

— О чем ты ее спрашивал? — начал наступление Кальдерон. Официальный тон как ветром сдуло.

— Я увидел пепел на решетке для барбекю и понял, что Вега жег бумаги. Хотел посмотреть, не запечатлела ли она, как он что-то сжигает, на своих снимках, — сказал Фалькон. — Так оно и оказалось.

— И это все? — спросил Кальдерон тоном одновременно обвиняющим и насмешливым. Фалькон снова разозлился.

— Ты от нее чего-нибудь добился, Эстебан?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты пробыл там не менее получаса, выключив телефон. Я решил, что вы обсуждаете нечто, имеющее большое значение для расследования.

Кальдерон глубоко затянулся сигаретой, со свистом вдохнул дым.

— Она сказала, о чем мы говорили?

— Поднимаясь наверх, я слышал, как вы обсуждали фотографии, — признался Фалькон.

— Они очень хороши, — кивая, серьезно сказал Кальдерон. — Очень талантливая женщина.

— Ты сам назвал ее «папарацци эмоций».

— Это было прежде, чем она рассказала мне о своей работе, — отмахнулся Кальдерон зажатой в пальцах сигаретой. — За фотографиями есть идея, именно она делает их такими, какие они есть.

— Значит, это не попытка перейти с чувствами на «ты»? — спросил Фалькон.

— Очень хорошо, Хавьер. Я это запомню, — сказал Кальдерон. — Что-нибудь еще?

— Поговорим, когда придут отчеты о вскрытии, — сказал Фалькон. — Сегодня вечером я встречу в аэропорту сестру сеньоры Веги и отвезу ее к сеньоре Хименес.

Кальдерон растерянно кивнул, не зная, о ком говорит Фалькон.

— А сейчас побеседую с сеньором Ортегой… Он тоже сосед, — заметил Фалькон, не в силах удержаться от сарказма.

— Я знаю, кто такой сеньор Ортега! — набычился Кальдерон.

Фалькон шагнул к парадной двери. Когда он обернулся, Кальдерон уже затерялся в лабиринте собственных мыслей.

— Я сегодня утром говорил серьезно, Эстебан.

— О чем?

— Я думаю, вы с Инес будете очень счастливы вместе, — сказал Фалькон. — Вы очень друг другу подходите.

— Ты прав, — сказал он. — Подходим. Спасибо.

— Тебе лучше пойти со мной, — сказал Фалькон. — Я запру дверь.

Они вышли из дома и разошлись на подъездной аллее. Фалькон заблокировал ворота с помощью пульта дистанционного управления, который взял в кухне. Увитый плющом вход в дом Ортеги находился слева от дома Веги. Укрывшись в тени плюща, Фалькон наблюдал за Кальдероном. Тот стоял в нерешительности возле машины и, казалось, проверял, нет ли новых сообщений на мобильном. Он направился к дому Крагмэнов, остановился, потоптался на месте, кусая ноготь большого пальца. Фалькон покачал головой, нажал на звонок Ортеги и пробормотал свое имя в домофон. Кальдерон сдался и пошел к машине.

— «Так-то лучше, Эстебан, — сказал Фалькон про себя. — Даже и не думай!»

Запах сточных вод Фалькон почувствовал еще от ворот. Зажужжал домофон, и Фалькон оказался среди такой сильной вони, что его чуть не вырвало. Большие навозные мухи, как тяжелые бомбардировщики, угрожающе носились в воздухе.

Коричневые пятна расползлись по стенам на углу дома. На фасаде зияла большая трещина. В воздухе витал густой, горячий дух разложения. Со стороны дома, выходящей окнами на газон, показался Ортега.

— Я не пользуюсь парадным входом, — сказал Ортега, он сжал руку Фалькона так, что хрустнули кости. — Сами видите, у меня проблема с этой частью дома.

Пабло Ортега очень напоминал свое рукопожатие: он был плотным, непреклонным и ошеломительным. Длинные, густые, абсолютно седые волосы свисали ниже горловины рубашки без воротника. Усы были не менее внушительны, но пожелтели от дыма. Резкие, выразительные морщины, неожиданный слом бровей и — главное — затягивающий, гипнотический взгляд глубоких темно-карих глаз.

— Вы совсем недавно переехали? — спросил Фалькон.

— Девять месяцев назад… а через шесть недель случилась эта дрянь. Две комнаты дома были построены над коллектором, куда сливаются сточные воды из четырех домов вокруг нас. Прежние владельцы надстроили сверху еще две комнаты и за счет дополнительного веса через шесть долбаных недель после того, как я купил у них дом, крышка коллектора треснула, стена просела, и теперь дерьмо из четырех домов сочится из-под пола.

— Ремонт недешево обойдется.

— Мне придется снести эту часть дома, отремонтировать коллектор, укрепить, чтобы он выдерживал дополнительный вес, и построить дом заново, — сказал Ортега. — Мой брат прислал сюда кого-то… подрядчика, кажется. Тот сказал, чтобы я готовился выложить миллионов двадцать или около того. В евро, мать его растак!

— Страховка?

— Я артист. Я не потрудился подписать жизненно важный клочок бумаги, пока не стало слишком поздно.

— Не повезло.

— По этой части я большой специалист, — сказал он. — Как и вы, насколько я знаю. Мы уже встречались.

— Разве?

— Я приходил в дом на улице Байлен. Вам было семнадцать или восемнадцать.

— Почти все актерское сообщество Севильи перебывало в этом доме в то или иное время. Простите, я не помню.

— Грустные дела, — сказал Ортега, положив руку Фалькону на плечо. — Я никогда не верил. Вас пропустили через газетную мясорубку. Я все читал, конечно. Не мог удержаться. Выпьете?

На Пабло Ортеге были синие шорты до колен и черные эспадрильи.[8] При ходьбе он выворачивал носки наружу. Ноги были сильные, с мускулистыми икрами. То-то он и по сей день ни капли не устает даже во время самых длинных спектаклей!

Через кухню они попали в заднюю часть дома. Фалькон сидел в гостиной, пока Ортега наливал пиво и лимонад. В прохладной комнате не пахло ничем, кроме старых сигарных окурков. Она была забита мебелью, картинами, книгами, изделиями из стекла и керамики, коврами. На полу стоял прислоненный к дубовому сундуку пейзаж Франсиско Фалькона. Хавьер посмотрел на него и ничего не почувствовал.

— Харизма, — кивнув на картину, сказал Ортега. Он вернулся с пивом, оливками и каперсами. — Это как силовое поле. Оно невидимо, но способно на время завладеть ощущениями любого. Теперь, когда миру сообщили, что король голый, все стало просто. Искусствоведы, которых так презирал Франсиско, без остановки пишут, как явно четыре «ню» отличались от других его работ. Я за Франсиско. Они ничтожества. Они упиваются его падением, но не понимают, что выдают свое убожество, рассказывая миру о своих ошибках. Харизма. Мы живем в такой обыденной тоске, что любой, кто способен озарить нашу жизнь, воспринимается как бог.

— Франсиско обычно употреблял слово «гений» вместо слова «харизма», — заметил Фалькон.

— Если овладел искусством харизмы, тебе даже не нужно быть гением.

— Он, безусловно, это знал.

— Вот именно! — Ортега, хохоча, упал в кресло.

— Нам пора переходить к делу, — сказал Фалькон.

— Да, я так и знал: что-то происходит. Стоило мне только увидеть этого ублюдка с крысиной мордой, самодовольного и богатого, с его дорогими костюмчиками, — чуть не шипел Ортега. — Я всегда подозрительно относился к людям, которые хорошо одеваются на работу. Они хотят ослепить своим панцирем, а внутри-то пустота, в которой кипят все формы порочной жизни.

Фалькон почесал шею, слушая мелодраматическое выступление Ортеги.

— О ком мы говорим?

— Об этом… cabrón…[9] судебном следователе Кальдероне, — ответствовал Ортега. — Проклятье!

— Ах да, дело вашего сына. Я не…

— Этот cabrón устроил, что Себастьян сел так надолго. Этот cabrón добился максимального срока. Этот человек — просто буква закона и больше ничего. Только меч и никаких весов. Я полагаю, чтобы правосудие было именно правосудием, необходимо и то и другое.

— Мне только сегодня утром рассказали про дело вашего сына.

— Про это писали везде, — недоверчиво проговорил актер. — Сын Пабло Ортеги арестован. Сын Пабло Ортеги осужден. Сын Пабло Ортеги… и так далее. Всегда сын Пабло Ортеги… никогда Себастьян Ортега.

— Я тогда был занят своими мыслями, — сказал Фалькон. — Мне было не до текущих событий.

— Медиамонстр вдоволь поживился, — ворчливо пробормотал Ортега, не вынимая сигары изо рта.

— Вы с сыном видитесь?

— Он ни с кем не видится. Он закрылся от остального мира.

— А его мать?

— Мать от него сбежала… от нас сбежала, когда ему было всего восемь. Рванула в Америку за каким-то придурком с большим членом… а потом умерла.

— Когда это было?

— Четыре года назад. Рак груди. Это очень скверно повлияло на Себастьяна.

— Так он с ней встречался?

— Он проводил с ней каждое лето начиная с шестнадцати лет, — сказал Ортега, потрясая в воздухе сигарой. — Ничего не приняли во внимание, когда этот cabrón

Его запал иссяк, он ерзал в кресле, лицо брезгливо сморщилось.

— Это очень серьезное преступление.

— Я понимаю, — громко сказал Ортега. — Просто суд отказался принять хоть какие-нибудь смягчающие обстоятельства. Например, состояние рассудка Себастьяна. Он был явно не в себе. Как объяснить поведение того, кто похищает мальчика, растлевает его, отпускает, а затем сдается? Когда настала его очередь защищаться в суде, он ничего не сказал, не оспорил ни один пункт заявления мальчика… все признал. Мне это кажется непонятным. Я не специалист, но даже я вижу, что ему нужно лечение, а не тюрьма, насилие и одиночная камера.

— Вы подавали апелляцию?

— Нужно время, — сказал Ортега. — И деньги, разумеется, а это непросто. Мне пришлось переехать…

— Почему?

— Жизнь сделалась невыносимой. Меня не обслуживали в кафе и магазинах. Увидев меня на улице, люди переходили на другую сторону. Я стал изгоем за грехи сына. Это было невыносимо. Пришлось убраться. И вот я здесь… один, в компании с чужим дерьмом и вонью.

— Вы знаете сеньора Вегу? — спросил Фалькон, пользуясь моментом.

— Знаю. Он представился мне примерно через неделю после моего переезда. Чем я весьма восхищен. Он знал, почему я здесь оказался. На улицах толпились фотографы. Он прошел мимо них, поприветствовал меня и предложил услуги своего садовника. Я иногда приглашал его выпить, а когда начались проблемы с коллектором, он высказал свое мнение, прислал рабочего, составившего смету, и ничего с меня не взял.

— О чем вы говорили за выпивкой?

— Ни о чем личном, к моему облегчению. Я сначала решил… Сами знаете, когда люди приходят к тебе и набиваются в друзья… Я решил, он питает жадный интерес к несчастьям моего сына или хочет каким-то образом связать себя со мной… Множество людей не прочь добавить себе весу в обществе. Но Рафаэль, несмотря на внешнее обаяние, был закрытым… все впитывал, но о себе говорить не любил. Другое дело политика! Тут он судил-рядил — не остановишь. Мы, к примеру, обсуждали Америку и одиннадцатое сентября. Это было интересно, потому что он всегда придерживался консервативных убеждений. Когда рухнул Всемирный торговый центр, он утверждал, что американцы на это сами напрашивались.

— Он не любил американцев? — спросил Фалькон.

— Да нет же, нет! Он любил американцев. Был очень дружен с этой соседской семьей. Марти на него работал, и я уверен, что Рафаэль был не прочь трахнуть его жену.

— Вы это серьезно?

— Ну как сказать… Конечно, я иронизирую, но смеюсь и над самим собой: мы все не прочь трахнуть Мэдди Крагмэн. Вы ее видели?

Фалькон кивнул.

— И что скажете?

Однако инспектор предпочел перевести разговор.

— Почему он считал, что американцы сами напросились на трагедию одиннадцатого сентября?

— По словам Рафаэля, они вечно лезли в чужую политику, а в этом случае немудрено нарваться на отпор.

— Значит, ничего конкретного, просто беседа за стаканчиком вина?

— Да. Но прозвучали его обвинения довольно неожиданно, если учесть, что он любил Америку, даже собирался туда летом в отпуск, — заметил Ортега, посасывая кончик своей сигары. — Он тогда сказал еще, что американцы дружески похлопывают вас по плечу только до тех пор, пока вы им полезны. Как только вы перестанете приносить доход или давать информацию, вас отшвырнут, как камень, попавшийся под ногу. Не полагайтесь на их верность: она вытекает напрямую из расчетливости. Таков был общий смысл его речи.

— И как вы к ней отнеслись?

— Поразился его горячности. Похоже, он говорил о своих личных переживаниях. Быть может, в бизнесе столкнулся с коварством американских партнеров. Он не стал вдаваться в детали.

— Вы часто виделись в этом году?

— Встречались два или три раза, в основном по поводу коллектора.

— Вы не замечали, что Вега как-то переменился с прошлого года?

Молчание. Ортега, прищурившись, курил. Потом задал вопрос:

— Рафаэль покончил с собой?

— Именно это мы и пытаемся установить, — сказал Фалькон. — Опрос соседей позволяет сделать вывод, что приблизительно с конца прошлого года Вега изменился. Был чем-то озабочен. Жег бумаги в глубине сада.

— Я ничего не заметил, но мы ведь не поддерживали близких отношений. Ах да, припоминаю один случай… Неделю назад я встретил Вегу в универмаге «Эль Корте Инглес» в Нервийоне. Он что-то выбирал, кажется, кожаный бумажник. Я подошел поздороваться. Вега поднял взгляд от прилавка, и я увидел, что он в ужасе — напуган так, будто перед ним возник призрак давно усопшего родственника. Я отвернулся и быстро ушел, не сказав ни слова. По-моему, тогда я видел его в последний раз.

— Скажите, сеньор Ортега, в доме Веги часто бывали люди? Постоянные или необычные гости? Ночные посетители?

— Послушайте, хоть я и торчу здесь все время, особенно сейчас, когда работой меня не заваливают, но я не смотрю целыми днями через ограду и не подсматриваю сквозь ставни.

— А чем вы занимаетесь?

— Ну, говоря по чести, я неприлично много времени провожу копаясь в собственной голове. Больше, чем следует, и больше, чем хочу я сам.

— Что вы делали прошлой ночью?

— Напился в одиночку. Дурная привычка, я знаю. Заснул прямо здесь и проснулся в пять утра от холода — спасибо кондиционеру.

— Когда я спросил про гостей Веги, я не имел в виду…

— Сеньор инспектор, насколько мне известно, единственные постоянные посетители Веги — это родители Лусии и стерва из дома напротив. Она иногда присматривала за ребенком.

— Стерва?

— Консуэло Хименес. С ней лучше не сталкиваться, Хавьер. Она из тех, кто улыбается только если зажмет твои яйца в тиски.

— У вас были какие-то разногласия?

— Нет-нет. Просто я хорошо знаю этот тип женщин.

— И что же они из себя представляют? — спросил Фалькон, не в силах удержаться от вопроса.

— Это бабы, которые, не будучи лесбиянками, все же терпеть не могут мужчин! Умом они, конечно, понимают, что удовлетворить свои низкие сексуальные потребности могут только с нашей помощью. Это держит их в состоянии постоянного негодования и злобы.

Фалькон прикусил кончик ручки, стараясь сдержать улыбку. Не иначе как великий Пабло Ортега предложил Консуэло свои бесценные услуги и нарвался на отказ.

— Она, видите ли, любит детей! — язвительно продолжал Ортега. — Любит, когда вокруг бегают маленькие мальчики. Чем больше, тем лучше. Но как только у них вырастут волосы…

Ортега сгреб в кулак поседевшие волосы на груди и презрительно откинул голову. Актер он был поистине блестящий — получилась великолепная сценка: он сумел показать одновременно и мужскую глупость, и женскую гордость. Фалькон рассмеялся. Ортега упивался одобрением своего единственного зрителя.

— Мне о женщинах известно все! — Он долил в свой стакан пива «Крускампо» и жестом предложил налить Фалькону. Тот отказался. — Знаете, какой лучший в мире способ завести знакомство с любой из них?

Фалькон покачал головой.

— Собаки! — торжествующе заявил Ортега.

— Так у вас есть собаки?

— Два мопса. Большой кобель по имени Паваротти и маленькая сука с темной мордочкой, Каллас.

— Они поют?

— Нет, они загадили весь сад.

— Где вы их держите?

— Ясное дело, не здесь, где весь пол уставлен моей коллекцией. С них станется задрать лапу возле шедевра, и тогда я… я просто за себя не отвечаю!

— Вашей коллекцией?

— Вы же не думаете, что я постоянно живу в таком бардаке? Пришлось перенести все сюда, когда сломался коллектор. Но сначала давайте я доскажу про собак. Мопсы — вот идеальный способ завязать разговор с одинокой женщиной. Маленькие, до смешного уродливые и забавные. С женщинами и детьми всегда срабатывает. Дети не могут перед ними устоять.

— Именно так вы познакомились с Консуэло Хименес?

— И с Лусией Вегой, — сказал актер, подмигивая.

— Сеньор Ортега, позвольте вас перебить… я не успел сказать вам: сеньора Вега убита.

— Убита?! — Ортега вскочил, пролив пиво на колени.

— Ее задушили подушкой…

— Хотите сказать, он убил ее, а потом себя? А что с мальчиком?

— Он ночевал в доме сеньоры Хименес.

— Боже!.. Какая трагедия! — Ортега подошел к окну, стукнул по раме кулаком и выглянул в сад в поисках утешения.

— Вы начали говорить про сеньору Вегу… У вас ведь не было романа?

— Романа?.. — повторил актер. Теперь до него дошел весь ужас ситуации. — Нет, нет, ни в коем случае! Мы просто познакомились в этом крохотном парке, когда я гулял с собаками. Она совсем не в моем вкусе. А ее привлекала моя известность, только и всего.

— О чем вы говорили?

— Не помню. Кажется, она видела меня в спектакле или… О чем же мы говорили?..

— Когда это было?

— По-моему, в марте.

— Вы подмигнули, произнося ее имя.

— Это просто мое идиотское бахвальство, поверьте!

Ручка Фалькона зависла над страницей блокнота. В памяти всплыли события, происходившие пятнадцать месяцев назад. Он вспомнил фотографии, которые Рауль Хименес развешивал над письменным столом в своей квартире. Знаменитости, обедавшие в его ресторанах, крупные чиновники из городской администрации, полиции и суда… Вот где Фалькон видел раньше лицо Пабло Ортеги!

— Вы были знакомы с Раулем Хименесом?

— Иногда я посещал его рестораны, — с облегчением признался Ортега.

— У него дома висела ваша фотография…

— Не представляю, откуда он ее взял. Рауль Хименес терпеть не мог театр… Разве что… Ну конечно, мой брат Игнасио! Он знал Рауля. Компания моего брата занимается установкой кондиционеров. Когда Игнасио хотел произвести впечатление, он приглашал меня на приемы. Скорее всего, там меня и сфотографировали.

— Значит, вы знали Консуэло Хименес до того, как переехали сюда?

— Только в лицо.

— Сеньора Крагмэн проявила интерес к вашим собакам?

— Боже, Хавьер, за прихотливым полетом вашей мысли порой и не угнаться! Вы иной породы, чем те полицейские, с которыми мне доводилось общаться раньше.

— Мы обычные люди, и я такой же, как все.

— Полицейские, которых я встречал, были куда методичней. Это наблюдение, а не упрек.

— Убийство — самое серьезное из отклонений в человеческой природе. Убийце частенько приходится прибегать к весьма затейливым уловкам. Методичное мышление — плохой помощник в исследовании психологической нестабильности.

— Профессия актера — самая затейливая уловка на свете, — возразил Ортега. — Порой она так замысловата, что мы перестаем понимать, кто мы, черт возьми, такие.

— Вам стоит познакомиться с некоторыми убийцами, которых я отправил за решетку, — сказал Фалькон. — Некоторые отполировали искусство перевоплощения до такой степени, что поистине становились другими людьми.

Ортега даже зажмурился — теперь он был по-настоящему испуган.

— Мне пора идти, — сказал Фалькон.

— Вы спрашивали про собак и сеньору Крагмэн, — выпалил Ортега с отчаянием.

— По-моему, она не любитель собак.

— Вы правы… Будь у меня леопард в бриллиантовом ошейнике…

Через раздвижные двери они вышли в сад. Ортега провел Фалькона через главные ворота. Они стояли на тихой улице, вонь здесь не чувствовалась. Мимо медленно проехала большая черная машина, затем набрала скорость и укатила в сторону проспекта Канзас-сити. Ортега посмотрел ей вслед.

— Вы ведь спрашивали про необычных посетителей Веги? — вдруг сказал он. — Эта машина мне кое-что напомнила. «БМВ» седьмой серии. Именно такая стояла возле его дома шестого января.

— В День королей-волхвов?[10]

— Потому-то я и запомнил дату. А еще из-за национальности пассажиров. Необычные ребята. Один огромный жирный властный брюнет угрожающего вида. Второй тоже массивный и мускулистый, но не такой агрессивный. И волосы у него были светлые. Не знаю, о чем они разговаривали, но я в прошлом году был в Санкт-Петербурге и поэтому узнал язык — они говорили по-русски.


Три сына Консуэло Хименес играли вместе с Марио в бассейне. Через двойные рамы долетали приглушенные вопли и визг, на стекло веером летели брызги. Хавьер потягивал вторую кружку пива. Консуэло держала полупустой бокал tintodeverano. Она курила, постукивая по сигарете ногтем указательного пальца, и покачивала ногой, как всегда, когда бывала расстроена.

— Я смотрю, ты разрешила Марио залезть в воду, — заметил Фалькон.

— Решила, что лучше позволить ему немного забыться в игре, — объяснила она. — Запрет на купание был пунктиком Рафаэля. Не вижу в нем никакого смысла…

— Неужто и я когда-то был таким резвым!

— Наверняка. Сейчас тебе это странно, но вспомни: глаза щиплет от хлорки, ресницы слиплись, сам весь дрожишь от голода и усталости, завернувшись в полотенце. Вот это и есть счастье!

— Ничего, что я напросился к тебе выпить? — спросил Фалькон. — Скоро приедет тетка Марио, мне придется отвезти их обоих в дом родителей. Тогда все переменится. Мне уже вряд ли удастся…

— Ты о чем?

— Вряд ли удастся вот так побыть с тобой.

— В этом расследовании у меня есть серьезное преимущество перед остальными, — улыбнулась Консуэло. — Я имею возможность непосредственно наблюдать за вашей работой, старший инспектор.

— Ты сама приглашала меня выпить.

— Сейчас мы все — часть твоего расследования. Беспомощные под беспощадным надзором. Как у тебя дела с остальными?

— Последний час или около того я провел с Пабло Ортегой.

— Наблюдал, как он играет очередную роль? — поинтересовалась Консуэло. — Никогда бы не вышла замуж за актера. Я предпочитаю моногамию, а в браке с актером постель, пожалуй, покажется слишком многолюдной.

— Мне это как-то не приходило в голову.

— Хочешь сказать, у тебя не было романа ни с одной актрисой до твоей женитьбы на той маленькой правдоискательнице… Как ее звали? Инес. Разумеется… — Консуэло запнулась. — Прости, мне следовало помнить про судебного следователя Кальдерона.

— Я впервые с ним работаю после смерти твоего мужа, — сказал Фалькон. — Сегодня он сказал, что они с Инес скоро поженятся.

— Значит, я бестактна вдвойне, — расстроилась Консуэло. — Но это будет воистину правдолюбивый союз. Суд и прокуратура. Их первенец обречен стать священником.

Фалькон с трудом выдавил смешок.

— Тут уж ничего не поделаешь, Хавьер, — сказала она. — Так что лучше смейся.

— Будьте веселей, — пробормотал Фалькон. — Так мне велела сеньора Крагмэн.

— Она сама не звезда комедии.

— Ты видела ее работы?

— Видела. Тоска смертная, — сказала Консуэло, состроив мину печального клоуна. — Я всем этим бредом сыта по горло.

— Сеньор Кальдерон очень впечатлен ее снимками.

— То есть ее задницей!

— Даже все многочисленные Пабло Ортега сошли с пьедестала своего самомнения, чтобы за ней приударить.

— Я знала, что ты к ней неравнодушен, — заметила Консуэло.

— Я злюсь на Мэдди Крагмэн, — ответил он. — И мне она не нравится.

— Когда мужчина так говорит, это обычно означает, что он очарован.

— Поклонников Мэдди хоть в очередь выстраивай. Я стою в самом ее конце.

Эффектный залп, пущенный кем-то из детей, плеснулся о стекло. Консуэло подошла к бассейну и велела мальчикам успокоиться, однако она еще не успела вернуться в дом, как буйство вспыхнуло с новой силой.

— Как жаль, что они вырастут и станут… нами, — произнесла она, глядя в сторону бассейна.

— Стать такой, как ты, — об этом можно только мечтать! — неожиданно вырвалось у Фалькона. Смущенный своей дерзостью, он забавно вытаращил глаза. — Я имел в виду… То есть ты была…

— Успокойся, Хавьер, — сказала она. — Выпей еще пива.

Фалькон залпом допил «Крускампо», вгрызся в мясистую оливку и положил косточку на поднос.

— Пабло Ортега хоть раз к тебе подкатывался?

— Тебе можно, а ему, значит, нельзя? — поддела она.

— Не подкатывался я! Но я думал… кое о чем — вот и вырвалось.

— Ну да, «кое о чем»… Твою жизнь нужно серьезно налаживать — психоаналитик не поможет. Ладно, это разговор отдельный… Что сказал Пабло Ортега?

— Что он знакомится с женщинами с помощью своих собак.

— Знаешь, он может говорить тебе что хочет, но я всегда полагала, что он скрытый гей или просто не слишком интересуется сексом, — сказала она. — Дети любят Каллас и Паваротти, но со мной он никогда не заигрывал, а я не представляю, что можно не заметить заигрываний Пабло Ортеги.

— Почему ты думаешь, что он гей?

— Объяснить трудно — это чувствуется, когда бываешь в его обществе. Симпатия и никакого сексуального влечения. Не только по отношению ко мне. С Мэдди я тоже его видела. Он не приударяет за женщиной. Он красуется. Напоминает каждой, что все еще силен, но это не имеет отношения к сексу.

— Он назвал тебя стервой, — сказал Фалькон. — Я думал, ты его отшила.

— А я и есть стерва, но его никогда ничем не задевала. Мне казалось, мы отлично ладим. Переехав сюда, он заходил выпить, поиграть с детьми в футбол, поплавать…

— Здесь явно замешан секс. Он сказал, что ты улыбаешься только если зажмешь чьи-то яйца в тиски, — что-то в этом духе.

Консуэло прыснула, но тут же разгневалась:

— Пабло, скорее всего, уверен, что детали вашего мужского разговора до меня никогда не дойдут. Он недооценивает твою способность строить доверительные отношения, Хавьер. Или не верит, что кто-нибудь захочет довериться полицейскому. Видимо, потому и распустил язык.

— Он ведь был знаком с Раулем? — спросил Фалькон. — Я видел его фотографию над столом в вашей прежней квартире, но не среди знаменитостей.

— Брат Пабло их познакомил, — сказала она. — Игнасио работал на Рауля.

— Я бы хотел еще раз взглянуть на те фотографии Рауля, если можно.

— Я позвоню в офис и предупрежу сотрудников, что ты заедешь, — согласилась она.


Фалькон ехал по проспекту Канзас-сити. Он спешил на вокзал, но мысли его были заняты не приезжающей сестрой Лусии Веги, а на удивление быстро возникшей близостью с Консуэло Хименес. С ней ему было уютно. Плевать он хотел на придуманные ею отношения «следователь — подозреваемый»! Его занимало другое: как она сидела на диване в своем прохладном доме, покачивая ногой, как смеялась вместе с детьми, растирая их полотенцами, и вела кормить на кухню. С этими воспоминаниями он въехал на площадь, в самую пасть монстра, называемого мегаполисом, который лежал, задыхаясь от зноя, в своем загоне.

Судя по табло у вокзала Санта-Хуста, было сорок четыре градуса выше нуля. Фалькон поставил машину и, преодолевая сопротивление вязкого воздуха, протолкался к зданию вокзала. Позвонил Пересу. Тот доложил: ему удалось уговорить сеньора Кабелло не дежурить у жены в реанимации. Сейчас Перес вместе с сеньором Кабелло находится в квартире на улице Филиппа Второго в квартале Порвенир; вскоре Переса должна сменить Кристина Феррера, первая женщина-следователь отдела по расследованию убийств.

Фалькон стоял у выхода на платформу, к которой прибывал мадридский поезд, и держал в руках лист бумаги с написанным от руки именем «Кармен Ортис». К нему подошла черноволосая женщина. Блуждающий взгляд больших карих глаз, бледное испуганное лицо. С ней было двое детей. Очевидно, ужасная новость о смерти сестры повергла Кармен в состояние шока: она выглядела и вела себя как безумная.

Пока они ехали обратно в Санта-Клару, Кармен Ортис ни на секунду не закрывала рта. Рассказывала про своего мужа, который поехал по делам в Барселону и не сможет прилететь раньше завтрашнего утра. Дети молча смотрели в окно, словно заключенные из-за решеток тюремного фургона. Фалькон бормотал ободряющие слова.

Консуэло вышла открыть дверь вместе с Марио. Тот вцепился в нее, как шимпанзе. Кармен обрушила на присутствующих бесконечный поток воспоминаний о всевозможных деталях своей поездки. Лишь одна Консуэло понимала, почему Кармен ведет себя так странно. Ведь если допустить хоть секунду молчания, беда навалится со всей силой и станет очевидно горькое, одинокое будущее Марио.

Они пошли к машине. Вся семья села назад. Дети гладили Марио, как будто он был раненым котенком. Консуэло наклонилась и крепко поцеловала его в макушку. Фалькон увидел ее лицо, искаженное гримасой щемящей тоски. Он и сам безмерно сострадал ребенку: тому предстояло погружение в бездну сиротства — привычная жизнь в любви закончилась. Той, что его родила, больше нет. Фалькон повез свой горький груз назад, в пульсирующий город.

Он отвез Кармен и мальчиков в квартиру сеньора Кабелло, донес багаж. Они вошли подобно странникам. Сеньор Кабелло неподвижно сидел в кресле-качалке. При виде внуков его лицо исказилось, губы задрожали. Марио брыкался и боролся, не желая отрываться от тети. Переса уже не было. Фалькон и Феррера вышли. На разгромленную семью нахлынуло тягостное чувство неотвратимой беды.

Полицейские спустились в лифте и молча доехали до центра города, где Фалькон высадил Кристину. Она захлопнула дверь и пошла назад, к перекрестку. Фалькон тронулся и объехал Новую площадь. Он свернул направо, на улицу Мендес Нуньес и притормозил у «Эль Корте Инглес». Когда он выехал с площади Магдалины и приготовился свернуть на улицу Байлен, зазвонил мобильный.

— Не хочу показаться идиоткой в первую же неделю службы, — раздался голос Кристины Ферреры. — Но, по-моему, за вами следят. Синий «сеат-кордоба» через две машины от вас. Я записала номера.

— Передай их в управление и попроси перезвонить мне, — сказал он. — Я проверю.

Уже стемнело, но цвета еще можно было различить. Фалькон заметил «сеат» в зеркало заднего вида. Он проехал мимо магазина плитки перед своим домом, свернул на короткую дорожку и встал между апельсиновыми деревьями. Вышел. Синий «сеат» остановился прямо перед ним. Создавалось впечатление, что внутри машины много людей. Фалькон шагнул по направлению к «сеату»; автомобиль тут же тронулся и неторопливо, без всякий суеты уехал. Фалькон даже успел разглядеть номера, прежде чем он свернул налево за отелем «Лондрес».

Из управления позвонили ему на сотовый. Дежурный сказал, что номера, переданные Кристиной Феррерой, не соответствуют синему «сеату-кордоба». Фалькон велел сообщить номера в дорожную полицию. Если повезет, машину задержат.

Он открыл ворота, загнал машину и запер их. Ему было тяжко. По телу ползли мурашки. Он стоял в патио, оглядывался и прислушивался, словно в доме могли быть грабители. Слышался отдаленный шум машин. Фалькон пошел в кухню. Энкарнасьон, его экономка, оставила в холодильнике немного тушеной рыбы. Фалькон сварил рис, разогрел рыбу и выпил бокал холодного белого вина. Он ел, глядя в странном ожидании на дверь.

После еды он сделал то, чего не позволял себе давно. Взял бутылку виски, стакан со льдом и направился в кабинет. Установил серый шезлонг из мягкой кожи, принесенный из другой комнаты, и улегся в него, пристроив на груди стакан с доброй порцией виски. Фалькона вымотали события прошедшего дня, но он знал: уснуть удастся еще нескоро. К питью виски он подошел методичней, чем к любому из своих расследований. К концу третьего стакана он тщательно обдумал новое детство Марио и трудную жизнь Себастьяна Ортеги с отцом-знаменитостью. Теперь настала очередь Инес. Но Фалькону повезло. Организм не привык к таким дозам алкоголя, и он тихо уснул, прислонившись щекой к мягкой серой коже шезлонга.

7

Четверг, 25 июля 2002 года


За ночь жара не отступила. Когда в половине восьмого утра Фалькон приехал в управление, температура на улице поднялась уже до тридцати шести градусов и воздух был удушающим, как старый режим. Фалькон задохнулся, пройдя всего-то несколько шагов от машины до офиса. Голова с похмелья была тяжелая, перед глазами мелькали странные вспышки света.

Он удивился, увидев, что за одним из столов в общем кабинете уже работает инспектор Рамирес. Когда-то Фалькон получил должность, которую Рамирес считал по праву своей, и с тех пор сомневался, что они смогут стать друзьями. Но в последние четыре месяца, снова приступив к службе, Фалькон начал лучше ладить с заместителем. Дело в том, что, пока он был отстранен от работы (после событий пятнадцатимесячной давности Хавьер надолго впал в глубокую депрессию), Рамирес узурпировал руководящую должность, но очень скоро понял, что терпеть не может руководить и командовать. Да еще нести ответственность за других! Нет, характеру Рамиреса претило подобное напряжение. Он, честно говоря, и сам понимал: нет у него творческой жилки, необходимой для проведения любого расследования. К тому же нрав у него был вспыльчивый. В январе Фалькон начал понемногу работать. К марту его вновь назначили старшим инспектором, и Рамирес первый это приветствовал. Напряжение внутри следственной группы спало. Фалькон и Рамирес даже обращаться друг к другу стали неофициально.

— Боже мой! — удивился Рамирес. — Что с тобой случилось?

— Buenosdias,[11] Хосе Луис. День вчера выдался нелегкий, — сказал Фалькон. — Я опять сдружился с виски. Как там в больнице? — Хавьер со страхом задал этот вопрос: дочь Рамиреса была тяжело больна.

Рамирес смотрел на него из-за своего стола. Хавьер испытал головокружительное чувство, словно заглядывал в две пустые, темные лифтовые шахты, ведущие прямо к боли и невыносимой неизвестности.

— Я не спал, — сказал Рамирес. — Впервые за тридцать лет ходил к утренней литургии и покаялся в грехах. Молился усердней, чем когда-нибудь в жизни, но этим ведь ничего не изменишь, правда? Это моя епитимия. Я должен наблюдать страдания невинного ребенка. — Он вздохнул и положил голову на руки. — Ее оставили еще на четыре дня, чтобы сделать анализы, которые делают только при подозрении на самые страшные болезни — рак лимфы и лейкемию. Врачи понятия не имеют, в чем дело. Хавьер, ей тринадцать лет, тринадцать!

Рамирес прикурил сигарету и затянулся, обхватив рукой грудь, как будто не давал себе рассыпаться. Он говорил про анализы так, будто уже признал, что она серьезно больна. Будто подтвердил для себя страшный диагноз. Он привычно произносил жуткие термины, от которых Фалькона дрожь продирала: химиотерапия, тошнота, выпадение волос, разрушение иммунной системы, риск заражения. В воспаленном воображении Фалькона промелькнули кадры — дети с огромными глазами, безволосые хрупкие черепа, обтянутые кожей.

Сигарета вдруг показалась Рамиресу мерзкой, он раздавил ее и припечатал колечко дыма к колену. Как будто дым был в ответе за здоровье его ребенка. Фалькон принялся утешать коллегу: это всего лишь анализы, надо держаться и верить в лучшее. Предложил Рамиресу свободный график, чтобы тот мог уходить со службы в любое время. Однако Рамирес замотал головой и попросил загрузить его работой. Это единственное, что отвлекает от бесконечных мыслей. Фалькон привел его в кабинет, принял еще две таблетки аспирина и вкратце рассказал о смерти супругов Вега.

Перес и Феррера появились сразу после восьми. Два других члена команды, Баэна и Серрано, обходили дома. Фалькон решил наступать с двух сторон Он проведет обыск дома Веги, а Рамирес тем временем займется его компанией. Поедет в офис и опросит руководителей объектов и бухгалтера, наведается на все стройки. Кроме того, необходимо найти пропавшего садовника Сергея и постараться разжиться информацией о тех русских, которых Пабло Ортега видел возле дома Веги шестого января.

— Где нам искать Сергея? — спросил Перес.

— Для начала можешь узнать, работают ли русские и украинцы на стройплощадках Веги, и поговорить с ними. Они тут все друг друга знают.

— Если верить словам Васкеса, нам потребуется ордер на обыск офиса Веги.

— А мы не получим его, пока не докажем наличие подозрительных обстоятельств. Придется дожидаться результатов вскрытия, — сказал Фалькон. — Кто-то из членов семьи Лусии должен опознать трупы, так что надо ехать к Кабелло. Заодно покажу им обрывок фотографии, который мы нашли в жаровне.

— Пока ордер не получен, мы должны рассчитывать на любезность сеньора Васкеса? — спросил Рамирес.

— Да, ведь он сам предложил мне поговорить с бухгалтером Веги, — ответил Фалькон и обратился к Феррере: — Выяснилось, что это были за номера?

— О каких номерах речь? — поинтересовался Рамирес.

— Вчера вечером кто-то, почти не скрываясь, ехал за мной на синем «сеате-кордоба».

Феррера позвонила в дорожную полицию и доложила:

— Номера сняты с «фольксвагена-гольф», стоявшего в Марбелье. Больше никаких сведений.

Для обыска дома Веги Фалькон выбрал в напарники Ферреру. Кристина Феррера одевалась намеренно скромно, не пользовалась косметикой, не носила украшений, если не считать таковым нательный крест на цепочке. У нее было широкое, плоское лицо, а нос казался островком спокойствия в толчее веснушек. Внимательный и несуетливый взгляд карих глаз. Невысокая, почти хрупкая, она тем не менее производила впечатление человека, исполненного несгибаемой внутренней силы. Рассматривая фотографии кандидатов, Рамирес даже не задержал взгляда на ее лице, но любопытство Фалькона было задето. С чего вдруг бывшая монастырская послушница решила пойти служить в отдел по расследованию убийств? На собеседовании Кристина ответила на этот вопрос не задумываясь: она хочет стоять на стороне Добра и биться со Злом. Рамирес предупредил, что убийства никак не связаны с теологией. Они алогичны по сути — результат сбоев и коротких замыканий в общественном механизме; ничего общего с битвой небесных колесниц.

— Старший инспектор спросил, — объяснил Кристине Рамирес, — по какой причине женщина, которая хотела служить Богу, пошла служить в полицию Кадиса, а теперь мечтает работать в отделе по расследованию убийств.

Кристина сделала вид, что не замечает сарказма в его словах:

— Я наивно полагала когда-то, что делать добро, приносить пользу можно если не служа Богу, то служа людям. Однако десять лет на улицах Кадиса показали мне, в чем истинная причина Зла, и я пришла к вам.

Фалькон хотел сию же минуту объявить, что принимает ее в отдел, но Рамирес продолжал расспрашивать:

— Почему вы отказались от своего призвания?

— Я встретила мужчину, инспектор. Забеременела, мы поженились, и у нас двое детей.

— Именно в таком порядке? — уточнил Рамирес, и Феррера кивнула, не отводя карих глаз от его лица.

К тому же падший ангел! Христова невеста нашла себе более земное призвание. Фалькон утвердился в своем решении. Перевод из полиции Кадиса оказался делом затяжным, зато за несколько дней работы Кристины в отделе Хавьер убедился, что сделал правильный выбор. Даже Рамирес теперь приглашал Ферреру на чашечку кофе. Впрочем, раньше он вряд ли бы был так внимателен к скромнице Кристине — лишь после того, как дочь Рамиреса заболела неизвестной болезнью, тот понял, что ищет скорее духовной пищи, а не плотских радостей, за которыми обычно охотился среди судейских секретарш, кокеток в барах и продавщиц. Фалькон подозревал, он и проститутками порой не брезговал…

Феррера вела машину. Они молча ехали к Санта-Кларе. Фалькону нравилось, что Феррера не страдает столь свойственной андалузцам говорливостью. Он умышленно заставлял себя не сосредоточиваться на предстоящем деле. Если позволить мыслям медленно блуждать по кругу, можно неожиданно выйти к неординарным идеям. Насколько кризис меняет мужчин, — рассуждал он сам с собой. Рамирес пошел в церковь. Фалькона туда никогда не тянуло. В церкви он чувствовал себя обманутым. Фалькон предпочитал идти к реке, как сеньор Вега. Однако стоит признать, ее течение не всегда навевает здравые решения. Река тянет к себе, предлагая самый простой выход из положения, и тогда приходится отступать и бежать домой — утешаться стаканчиком виски.

Они подъехали к дому Веги. Фалькон с помощью пульта открыл въездные ворота. В доме все еще работали кондиционеры. Он показал Феррере места преступления, провел по дому и саду к хибарке Сергея. По пути он рассказал про обе жертвы.

Они вернулись в дом и просмотрели полицейские фотографии. Фалькон поведал, что сообщили соседи о странном умонастроении сеньора Веги, но не сделал никаких выводов о возможном убийстве или самоубийстве. Он хотел, чтобы Феррера взглянула на события с женской точки зрения, обдумала поступки Лусии Веги, представила себя на ее месте и воспроизвела ее действия.

Фалькон прошел в кабинет Веги и сел за стол под постером с корридой. Ноутбук изъяли и увезли в лабораторию. На столе остался только телефон и чуть заметный контур ноутбука. Он просмотрел список номеров в памяти телефона. Номера офиса, прямой телефон Васкеса, а также Крагмэнов и Консуэло. Возле последнего номера фамилия не значилась. Фалькон взял трубку и набрал его.

— Да… здравствуй, Василий, — по-русски произнес мужской голос с заминкой: человек явно ожидал звонка от кого-то другого.

— Ваш номер выпал в нашей грандиозной лотерее! — воскликнул Фалькон. — Рад сообщить, что вы с женой выиграли приз. Просто назовите свое имя и адрес, и я расскажу, где забрать ваш чудесный приз.

— Вы кто? — спросил мужчина. По-испански он говорил с чудовищным акцентом.

— Пожалуйста, сначала скажите ваше имя и адрес.

Трубку прикрыли рукой. На том конце звучали приглушенные голоса.

— Что за приз?

— Имя и…

— Назовите приз, — грубо сказал мужчина.

— Часы для вас и вашей…

— У меня есть часы, — рявкнул он и бросил трубку.

Фалькон пометил в блокноте: спросить Васкеса об этом номере телефона. В ящиках стола не нашлось ничего необычного. «Хеклер» забрали для проверки. Он открыл шкафы ключами, найденными днем раньше. Фалькон перебирал папки со счетами телефонной и страховой компаний, с документами из банка. Папки упирались во что-то, стоящее позади них, — это оказались переплетенный в кожу ежедневник с отрывными листами и записная книжка.

Личный ежедневник. Минимум записей. В графе «время» по большей части просто стояли кресты; все встречи были преимущественно ночными. Фалькон долистал до шестого января, там тоже нашлись отметки. Первая дневная встреча назначена в марте с «доктором А.». В июне были пометки о приемах у доктора А. и одной встрече с доктором Д. В адресном разделе Фалькон нашел фамилии нескольких врачей — Альвареса, Диего и Родригеса. Он пролистал ежедневник и понял, что доктор Р. был последним врачом, который видел Вегу. Фалькон позвонил и уговорился побеседовать с ним в полдень.

Адресов в записной книжке почти не было, только имена и номера телефонов. Имя Рауля Хименеса есть, но вычеркнуто. Фалькон листал страницы, то и дело мелькали знакомые фамилии. Многие он смутно помнил по расследованию убийства Рауля Хименеса: люди из мэрии, общественные деятели. Одно имя заставило его вздрогнуть, возвращая память в то неспокойное время. Эдуардо Карвахаль. Также вычеркнуто. Карвахаль был мертв, как и Рауль Хименес. Фалькон так и не узнал, что связывало этих людей. Зато ему удалось обнаружить, что Хименес заплатил Эдуардо крупную сумму через подставную консалтинговую фирму во время выставки «Экспо-92». К моменту гибели в автокатастрофе на Коста-дель-Соль в 1998 году Карвахаль должен был вот-вот предстать перед судом за связь с кружком педофилов.

Ортега тоже был упомянут в книжке, а последнее имя, которое бросилось в глаза, вынудило Фалькона встать и отправиться бродить по дому: ему нужно было убедиться, что на стенах не висят дорогие картины популярных мастеров. Рамон Сальгадо, один из самых известных торговцев живописью в Севилье. Его имя тоже было вычеркнуто. Возможно, «Вега Конструксьонс» вкладывала деньги в произведения искусства или покупала картины для рабочих кабинетов. Однако мелькало тревожное воспоминание о детской порнографии, найденной на жестком диске Сальгадо после того, как его жестоко убили. В этих кругах все друг друга знали, связанные золотой цепью богатства и влиятельности. Не забыть спросить о Сальгадо у Васкеса.

Русских имен в книжке не нашлось. Фалькон вернул ее в шкаф и перешел к следующему, где хранились пронумерованные коробки, набитые чертежами и фотографиями зданий. В нижнем ящике третьего шкафа лежала коробка без номера, только с надписью: eJusticia.[12] Внутри оказались распечатки скачанных из Интернета статей, в основном на английском языке. Большинство статей помечено текущим годом, и все они так или иначе имели отношение к международной системе правосудия. Там лежали газетные статьи, посвященные Международному уголовному суду, созданному не так давно, вслед за Гаагским трибуналом,[13] воинственному судебному следователю Бальтасару Гарсону,[14] а также сложностям, возникающим при попытке привлечь к ответственности международных военных преступников в рамках бельгийского законодательства.

Раздался звонок в дверь. Фалькон запер шкаф и пошел открывать. В дверях стояла сеньора Крагмэн в черном льняном топе и расклешенной юбке; концы алого шелкового пояса свисали сбоку. Она держала в длинной белой руке пластмассовый термос.

— Я подумала, инспектор, что вам захочется кофе, — сказала Мэдди. — Крепкий, как варят только в Испании. Никаких американских помоев.

— Я думал, Америка совершила кофейную революцию, — пробормотал он, размышляя о другом.

— Америка пыталась, — отозвалась она. — Но ничего нельзя гарантировать.

Фалькон впустил ее и закрыл дверь, отсекая нападение немыслимой жары. Он не желал этого вторжения. Мэдди достала чашки с блюдцами. Хавьер окликнул Ферреру, но та отказалась от кофе. Они прошли в кабинет Веги и сели за стол. Мэдди курила и стряхивала пепел в блюдце. Она не пыталась начать разговор. Ее физическое, а скорее сексуальное присутствие заполнило комнату. Фалькона все еще мутило, и ему нечего было ей сказать. Он пил кофе, собираясь с мыслями.

— Вам нравится коррида? — глядя поверх его головы, спросила Мэдди, как раз когда молчание стало невыносимым.

— Раньше я часто ходил смотреть, — ответил он. — А вот теперь не был уже… год с лишним.

— Марти не любит, — продолжала она. — И я попросила Рафаэля. Мы ходили несколько раз. Я не все поняла, но мне понравилось.

— Многим иностранцам не нравится, — буркнул Фалькон.

— Меня удивило, насколько быстро я притерпелась к жестокости. Когда в шкуру быка вонзилось первое копье пикадора, казалось, такое невозможно принять. Но, знаете, это обостряет зрение. Ты не понимаешь, как размыта наша повседневная, скучная жизнь, пока не попадешь на корриду. Там все четко. Все ясно. Как будто вид крови и предстоящая смерть пробуждают в тебе атавистическую зоркость и свежесть восприятия. Когда на арену выбежал третий бык, сияние крови, бьющей из особенно глубокой раны и стекающей по ноге быка, было не просто терпимо, но и будоражило. Мы должны адаптироваться к насилию и смерти, вам так не кажется, инспектор?

— Я помню что-то вроде ритуального восторга на лицах марокканцев в Танжере, когда в праздник Айд-Эль-Кебир забивали жертвенного барана, — сказал Фалькон.

— Должно быть, коррида — продолжение тех древних ритуалов, — заметила Мэдди. — Она вызывает восторг… но здесь есть и кое-что еще. Например, страсть и, конечно… секс.

— Секс? — удивился он. Вчерашнее виски всколыхнулось в желудке.

— Прекрасные мужчины в облегающих костюмах так грациозно выступают, играют всеми мускулами перед лицом страшной опасности… возможно, смерти. Это вершина сексуальности, вам не кажется?

— Я все это вижу иначе.

— Как же?

— Я хожу на корриду смотреть на быков, — сказал Фалькон — Бык — всегда центральная фигура. Это его трагедия, и чем он отважней, тем трагедия острее. Тореро — статисты, они сообщают представлению накал, демонстрируя силу и отвагу быка, а в конце убивают его, обеспечив нам, зрителям, катарсис.

— Я американка, мне это не очевидно, — отозвалась она.

— Национальность тут ни при чем, — сказал Фалькон. — Некоторые испанские тореро тоже понимают это все иначе. Они уверены, что их задача — подавить быка, даже унизить его и продемонстрировать свою мужскую силу.

— Я это заметила, — сказала Мэдди. — Когда они дразнят быка своими гениталиями…

— Да-а-а, — нервно протянул Фалькон. — Даже на лучших аренах зрелище довольно часто превращается в пародию. В наше время нечасто увидишь греческую трагедию, скорее мыльную оперу.

— И как же нам не растерять отвагу в этом мире?

— Нужно сосредоточиться на важных вещах. Таких, как любовь. Сострадание. Честь… и тому подобное.

— Сейчас эти понятия представляются почти архаическими. Такое… романтическое средневековье, — возразила она.

Молчание. Фалькон услышал: Кристина Феррера вышла из дома и прошла за окном кабинета.

— Вчера вы сказали мне кое-что по-английски, — начал он, желая от нее избавиться.

— Не помню, — призналась Мэдди. — Вас это разозлило?

— Быть веселей. Вы пожелали мне быть веселей.

— Да, но сегодня все иначе, — сказала она. — Я вчера вечером прочла в Интернете вашу историю.

— Вы поэтому пришли сегодня утром?

— Я не собираюсь ворошить грязное белье, что бы вы ни думали о моих фотографиях.

— Честно говоря, я решил, что истории ваших объектов, причины их внутренней борьбы вас не заботят.

— Я не доискиваюсь причин. Это не имеет отношения к моей работе.

— К моей, к сожалению, имеет, причем самое непосредственное. И мне пора вернуться к моей работе, сеньора Крагмэн. Так что, если вы позволите…

В холле позвонили в дверь. Он пошел открывать.

— Простите, инспектор. Дверь захлопнулась, — извинилась Феррера, стоя на пороге.

Мэдди Крагмэн неторопливо проплыла между ними. Феррера прошла в кабинет следом за Фальконом. Он снова сел в кресло.

— Рассказывай, — велел Фалькон, глядя в окно и гадая, что было нужно Мэдди Крагмэн.

— Сеньора Вега страдала маниакальной депрессией, — сказала Феррера.

— К тому же у нее были проблемы со сном.

— Целая батарея лекарств лежит в прикроватной тумбочке ее мужа.

— Вчера она была заперта, и мы не обратили внимания…

— Например, литиум, — продолжала Феррера. — Это психотропное средство. Возможно, он пытался контролировать ее действия и сам давал ей лекарства… когда считал необходимым. Однако в ее шкафу я нашла запасной ключ от его тумбочки и припрятанные восемнадцать таблеток снотворного. Холодильник тоже наводит на мысль о навязчивом неврозе: он набит шоколадом и мороженым под завязку. Такое количество не способен съесть маленький ребенок.

— Что скажешь про их супружеские отношения?

— Вряд ли они занимались сексом, учитывая ее состояние. И потом, он пичкал жену таблетками, — сказала Феррера. — Вероятно, свою порцию секса он получал где-то на стороне… Что не мешало ей покупать бесконечное количество соблазнительнейшего белья. Этакое белье и святого заставит воспламениться!

— А о ребенке она хоть иногда вспоминала?

— Кто знает… Рядом с кроватью стоит фотография — она с сыном сразу после его рождения. Выглядит потрясающе — сияющая, красивая и гордая. Думаю, Лусия часто на нее смотрела. Фотография напоминала о женщине, которой она когда-то была.

— Послеродовая депрессия?

— Не исключено, — согласилась Феррера. — Предпочитала не выходить из дома. Под кроватью штабеля почтовых каталогов.

— Она часто оставляла ребенка на ночь в доме соседки.

— Трудно смириться с тем, что жизнь вот так утекает, — сказала Феррера. Тут ее взгляд упал на чашку со следами помады. — Этой соседки?

— Нет, другой, — ответил Фалькон, качая головой.

— Лусия не похожа на заботливую мать.

— Так что, по-твоему, здесь произошло? — спросил Фалькон.

— В доме так и веет отчаянием. Можно поверить, что Вега решил покончить с собой и был вынужден убить жену, чтобы избавить ее от страданий.

— А зачем сворачивать ей челюсть?

— Чтобы она отключилась.

— Для чего такая жестокость? Наглотавшись всех этих таблеток, она скорее всего и без того была в отключке, — не согласился Фалькон.

— Возможно, он ударил жену, пытаясь пробудить в себе ярость и желание убивать.

— А может быть, она услышала звуки предсмертной агонии мужа и застала убийцу врасплох. И с ней пришлось расправиться, — сказал Фалькон.

— Где блокнот, в котором сеньор Вега написал записку?

— Хороший вопрос. Его не нашли. Но он мог написать и на старом клочке бумаги, завалявшемся в кармане халата.

— Кто купил очиститель для труб?

— Горничная не покупала, — ответил Фалькон.

— Известно, когда его купили?

— Нет. И если он куплен в супермаркете, проследить покупку вряд ли удастся.

— Похоже, в ту ночь сеньора Вега, как обычно, была одна и решила себя побаловать. Она много времени проводила в одиночестве и по части баловства была большой мастер.

— Душевная болезнь обрекает человека на одиночество, — назидательно произнес Фалькон.

— У нее была коробка любимых видеокассет и компакт-дисков. Все про любовь. Один диск еще торчит в проигрывателе. Позвонила соседка, значит, за ребенком присмотрят. Никаких обязательств. Когда муж вернулся домой?

— Говорят, он обычно приезжал довольно поздно… около полуночи.

— Все сходится: в дом, где тебя не ждут, возвращаться не торопятся, — сказала Феррера. — Сеньора Вега, вероятно, услышала звук подъезжающей машины… нет, не за этими окнами. Значит, она услышала, как муж заходит в дом из гаража. Остановила фильм и побежала наверх, оставив тапочки. Потом Вега лег рядом с ней…

— Откуда ты знаешь, что он лег? На снимках подушка не смята.

— Но покрывало и одеяла откинуты… Выходит, он собирался ложиться…

— И что-то его отвлекло.

— Нельзя ли узнать в телефонной компании, не звонил ли кто-то еще после соседки?

— Можешь заняться этим, когда вернемся.

— На фотографиях с места преступления есть еще одна странность: часы на руке мертвеца надеты циферблатом наружу, но, судя по фотографиям сеньора Веги, что я видела в доме, он всегда носил их циферблатом внутрь.

— И что из этого следует?

— Они перевернулись, пока он бился перед смертью или боролся с убийцей, — сказала Феррера. — Или соскочили с руки и были надеты обратно тем, кто не знал, как их носит Вега.

— Зачем кому-то это делать?

— Ну… если они соскользнули во время борьбы с убийцей, который хотел инсценировать самоубийство, то понятно — зачем.

— Какой у них ремешок?

— Не ремешок, металлический браслет, он легко может расстегнуться во время борьбы и так же легко переворачивается, так что…

— Поздравляю, Феррера! Отличные наблюдения, — сказал Фалькон. — Может быть, они и не помогут поймать убийцу, зато указывают на странные обстоятельства на месте преступления. Теперь нам всего лишь остается найти неопровержимое доказательство, которое убедит судебного следователя Кальдерона, что нужно заводить дело. Известно, что сеньор Вега сжигал в саду разные бумаги. О чем это тебе говорит?

— Он избавлялся от документов, готовился к чему-то.

— Это были личные бумаги, письма и фотографии, они его сильно расстраивали.

— Значит, он не хотел, чтобы их нашли. Раньше прятал, а теперь…

— Если бы ты на месте сеньора Веги захотела что-то спрятать, куда бы ты это положила?

— Здесь, в доме: либо в кабинете, либо в мясницкой комнате.

— Кабинет я обыскал, — сказал Фалькон.

Они пошли в комнату за кухней. Феррера включила резкий неоновый свет. Фалькон обошел деревянный разделочный стол, натягивая резиновые перчатки. Они открыли первый холодильник, и Фалькон начал выкладывать куски мяса. Когда все было вынуто, Феррера нырнула в темные морозные недра с фонариком в зубах и с широким ножом — отскребать лед. В дальнем углу второго холодильника нашлось то, что они искали. Пластиковая упаковка, вмороженная в лед. Феррера достала ее. Они вернули мясо на место.

Упаковка оказалась пакетом для замораживания продуктов, перетянутым проволокой. Внутри — аргентинский паспорт, выданный в мае 2000 года в Буэнос-Айресе на имя Эмилио Круса. Лицо Рафаэля Веги на фотографии украшали старомодные очки в тяжелой оправе. Еще в пакете лежал ключ без бирки.

— Что бы это значило? — удивился Фалькон. — Запасной выход в другую жизнь?

— Если у него был запасной выход в жизнь Эмилио Круса, — заметила Феррера, — то неизвестно, не сбежал ли он и в жизнь Рафаэля Веги?

— Проверим удостоверение личности Веги в учреждении, где его выдали, — сказал Фалькон.

8

Четверг, 25 июля 2002 года


В кабинете Консуэло Хименес Фалькон и Феррера просмотрели старые фотографии, принадлежавшие Раулю Хименесу, отбирая те, где были запечатлены Пабло Ортега и Рафаэль Вега или оба они вместе. Потом направились в старый город, в клинику доктора Родригеса, расположенную в районе отеля «Нервийон». По дороге Фалькону позвонил судебный медик; вскрытие закончено, сказал он, и оба тела готовы для опознания. Феррера позвонила Кармен Ортис и попросила подготовиться к поездке в Институт судебной медицины.

Доктор Родригес опаздывал. Фалькон ждал его, читая «Эль Пайс». Он просмотрел фотографии шести марокканцев, утонувших на побережье в Тарифе. Жертвы очередной неудачной попытки пробраться в Европу. Его взгляд задержался на заголовке: «Суд над Слободаном Милошевичем в Международном трибунале в Гааге». Под заголовком шел набранный курсивом текст: с первых чисел июля 2002 года начал свою работу Международный уголовный суд, устав которого Америка подписать отказалась. Американские власти сделали несколько попыток убедить правительства стран, подписавших устав, выступить с заявлениями, что они не станут возбуждать в МУС дел против американских граждан. Приводился список стран, дрогнувших под напором Америки. Дальше прочитать Фалькон не успел: сестра позвала его в кабинет доктора Родригеса.

Доктору было под сорок. Изучая документы Фалькона, он вытирал руки бумажным полотенцем. Они сели. Фалькон рассказал про смерть сеньора Веги. Доктор открыл в компьютере его файл.

— Пятого июля этого года у вас была назначена встреча с сеньором Вегой, — сказал Фалькон. — Насколько я могу судить, больше вы не виделись.

— Вега приходил всего один раз. Он был новым пациентом. Его карту передал мне доктор Альварес.

— В ежедневнике записано, что, прежде чем прийти к вам, он посещал доктора Диего.

— Возможно, сеньор Вега побывал у Диего и решил, что тот ему не подходит.

— Показалось ли вам во время консультации, что сеньор Вега способен на самоубийство? Нет ли намеков на это в записях доктора Альвареса?

— Состояние Веги было нестабильным, но ничего непоправимого я не нашел. Его мучило беспокойство, и он описал ряд случаев, похожих на классические приступы паники. Сам Вега считал, что причина его состояния — в напряженной работе. По данным доктора Альвареса, он страдал от тревожных состояний с начала года, но недостаточно серьезно, чтобы выписывать лекарства.

— Доктор Альварес упоминал, что у жены Веги было прогрессирующее психическое расстройство? Она принимала литиум.

— Не упоминал, так что, полагаю, он об этом не знал, — сказал Родригес. — Это, бесспорно, могло сказаться на состоянии психики сеньора Веги.

— Вам известно, почему сеньор Вега перестал ходить к Альваресу?

— В записях нет ничего конкретного, но я заметил, что доктор Альварес рекомендовал психотерапию. Когда я сам предложил то же, Вега был решительно против. Возможно, у них начались разногласия по этому поводу.

— Итак, допустим: тревожность переросла в нечто более серьезное и он надеялся, что вы найдете другой подход?

— Я собирался воздействовать на состояние тревожности с помощью легких препаратов, а затем, когда он почувствует себя более уверенно, настоять на какой-то разновидности психотерапии.

— Он жаловался на проблемы со сном?

— Вега упомянул, что как-то ходил во сне. Жена проснулась в три часа утра и увидела, как он выходит из комнаты. Когда на следующий день она спросила об этом, он ничего не помнил.

— Значит, он говорил о жене?

— Описывая этот случай, он ссылался на жену, но добавил, что на ее слова трудно полагаться, поскольку она пьет снотворное. Что-то — помимо ее рассказа — убедило Вегу, что его лунатизм не выдумка, но он не захотел сказать, что именно. Не забывайте, это была первая консультация. Я полагал, что еще успею вытянуть из него информацию.

— То есть он не производил впечатления человека, способного наложить на себя руки?

— Определенно нет. Подобные психические нарушения не редкость. Он не был слишком возбужден или противоестественно спокоен — два этих пограничных состояния говорят об опасности. Вега хотел избавиться от тревоги и боялся еще одного приступа паники. Все это хорошие признаки.

— Похоже, он хотел быстрого решения. Без лечения.

— Мужчины неохотно обсуждают свои сокровенные мысли или постыдные поступки даже с врачом, — сказал Родригес. — Гораздо лучше, если проблему может решить таблетка. Увы, не только больные, но и многие врачи считают, что медицина не больше чем охапка лекарств, а психофармакология — ответ на все вопросы.

— Так, по-вашему, сеньор Вега был человеком с проблемами, но не способным на самоубийство?

— Жаль, что я ничего не знал о его жене, — вздохнул Родригес. — Если у человека напряженная работа, дома нет покоя, а возможно, и любви… в такой ситуации встревоженный разум может впасть в отчаяние.


Фалькон сидел, забившись в угол машины, Феррера — за рулем. Неужто интуиция его подвела? Пока не было убедительных доказательств в поддержку версии убийства. Вариант самоубийства с каждой беседой выглядел все реальней.

Рамирес позвонил из офиса компании «Вега Конструксьонс» и сказал, что Сергей был легальным иммигрантом, а у Серрано и Баэны теперь есть его фотография, с которой они ходят по Санта-Кларе и Сан-Пабло.

Кабелло жили в фешенебельном квартале Порвенир в пентхаусе дома, построенного в семидесятые годы, на улице Филиппа Второго, напротив зала для игры в бинго.

— Где только люди находят время и деньги для игры в бинго? — проворчал Фалькон, когда они поднимались в квартиру.

Из какой-то дальней комнаты доносились крики: Кармен билась в истерике. Утром из Барселоны приехал ее муж, сейчас он был рядом с женой, пытаясь ее успокоить. На диване сидели подавленные дети Кармен и Марио между ними. Сеньор Кабелло провел полицейских в гостиную. Феррера опустилась на колени возле детей, и через несколько мгновений они уже возились и хихикали. Сеньор Кабелло пошел к дочери, но вернулся с зятем. Они вышли в кухню.

— Она не хочет видеть тела, — сказал зять.

— Они будут за стеклянной панелью, — пояснил Фалькон. — Покажется, что они спят.

— Я поеду, — спокойно и решительно сказал сеньор Кабелло.

— Как ваша жена? — спросил Фалькон.

— Состояние стабилизировалось, но все еще в реанимации без сознания. Буду признателен, если вы потом отвезете меня в больницу.

Фалькон сел на заднее сиденье к сеньору Кабелло, и Феррера влилась в предобеденный поток машин. Старик держал свои натруженные руки на коленях и не отрываясь смотрел на скрученную на затылке и заколотую шпильками косу Ферреры.

— Когда вы видели Лусию в последний раз? — спросил Фалькон.

— Мы у них обедали в субботу.

— Сеньор Вега был дома?

— Он приехал к обеду. Обкатывал новую машину.

— Как себя чувствовала ваша дочь?

— Думаю, вам уже известно, что она была нездорова. Она болела с рождения Марио, — сказал он. — Видеть ее в таком состоянии всегда было нелегко, но тот обед ничем не выделялся. Все шло как обычно.

— Я задам вопросы, которые могут причинить боль, — предупредил Фалькон. — Вы ближайшие родственники, только с вашей помощью мы сможем начать разбираться в личных отношениях вашей дочери и сеньора Веги.

— Он ее убил? — спросил сеньор Кабелло и впервые посмотрел Фалькону прямо в глаза — взглядом смертельно раненного человека.

— Мы не знаем. Надеемся, вскрытие все прояснит. Думаете, он мог ее убить?

— Этот человек был способен на все, — сказал сеньор Кабелло без надрыва, просто констатируя факт.

Фалькон молча ждал.

— Он был холодный, — продолжил сеньор Кабелло. — Безжалостный. Никого не подпускал слишком близко. Никогда не говорил о своих умерших родителях или о других родственниках. Он не любил мою дочь даже раньше, когда она была здоровой красивой молодой женщиной… когда… когда она…

Сеньор Кабелло зажмурился, вспоминая, на лице застыло выражение скорби.

— Вы заметили перемены в поведении зятя с начала этого года?

— Разве что он стал еще более замкнут, чем обычно, — сказал сеньор Кабелло. — Весь обед, бывало, мог просидеть в молчании.

— Вы спрашивали его, в чем дело?

— Он сказал, что устает на работе, ведет слишком много проектов одновременно. Мы ему не поверили. Моя жена была уверена, что у него есть женщина и с ней что-то не сложилось.

— Почему она так думала?

— Без особой на то причины. Она женщина. Видит то, чего не вижу я. Она не думала, чувствовала это сердцем.

— А вам не приходят в голову факты, подтверждающие, что у него была любовница?

— Он уделял слишком мало времени Лусии. Она ложилась спать раньше, чем Рафаэль возвращался после своих… занятий. А когда просыпалась, случалось, его уже не было, — проговорил сеньор Кабелло. — Вот в чем дело. И он всегда так вел себя с нашей дочерью.

— Соседи сказали, что рождение Марио сделало его счастливым.

— Так и есть. Он очень любил мальчика… а Лусии было трудно справляться с ребенком, когда эта чертова болезнь овладела ее рассудком. Нет, я не хочу сказать, что Рафаэль был совсем плохой. Уж со стороны-то он точно плохим не казался. Умел пустить в ход обаяние. Его истинное нутро мог разглядеть только тот, кто жил с ним рядом.

— А вам доводилось подолгу быть вместе?

— Мы проводили выходные на побережье. Там, казалось бы, он мог и расслабиться, а на деле ему становилось только хуже. Думаю, его тошнило при мысли о семье.

— Вы знаете, что случилось с его родителями?

— Сказал, что они погибли в автокатастрофе, когда ему было девятнадцать.

— Вы знаете больше, чем адвокат.

— Он бы никогда не сказал подобного Карлосу Васкесу.

— Он рассказал ему про отца-мясника, — заметил Фалькон. — И как тот его наказывал.

— Вы видели эту комнату в его доме, — сказал Кабелло. — Веге пришлось дать Карлосу Васкесу объяснение, вот он и рассказал про отца. Мне он никогда не рассказывал, что с ним делал отец. Поймите, он такой человек, не без странностей. Чрезмерно подозрительный, потому что уверен: все люди такие, как он, и доверять им нельзя.

— Вы удивились, когда Лусия решила выйти за него замуж?

— Тогда было трудное время.

Они остановились на светофоре. Между машинами на солнцепеке ходил африканский мальчик с непокрытой головой и продавал газеты. Сеньор Кабелло замолчал, подбирая слова. Светофор переключился.

— Как я сказал, Лусия была хороша собой, — продолжил Кабелло задумчиво, весь во власти воспоминаний. — В женихах недостатка не было… И она вышла за одного мужчину, у его отца была большая ферма в окрестностях Кордовы. Они жили на ферме и были очень счастливы, только Лусия не могла забеременеть. Она пошла к врачу. Ей сказали, что у нее все в порядке и что, возможно, им следует подумать про искусственное оплодотворение. Муж отказался. Для него это был удар — какой мужчина согласится признать, что с ним что-то не так! Сгоряча сорвались слова, которые назад не возьмешь, и брак распался. Лусия вернулась жить к нам. Ей было уже двадцать восемь, ее ровесники — те, что чего-то стоили, давно были женаты.

Я тогда еще владел участками земли в Севилье и ее окрестностях. Участки небольшие, но стратегически важные, без них нельзя было успешно осваивать территорию. Ко мне приходили многие застройщики, а самым настойчивым был тот человек, которого представлял Карлос Васкес. Лусия работала в банке «Бильбао». На апрельской ярмарке у банка всегда был свой павильон, всю неделю в нем проходили танцевальные вечера. Лусия прекрасно танцевала. Она жила ради апрельской ярмарки и ходила на танцы каждый вечер, чтобы ненадолго забыть обо всех проблемах и быть самой собой. Там-то они и познакомились. Рафаэль был важным клиентом банка.

— Он ведь на двадцать лет старше, — сказал Фалькон.

— Лусия упустила своих ровесников. Всех путных мужей разобрали. Те, что остались, ее не привлекали. А тут ею заинтересовался важный человек. Банковское начальство было в восторге. Ее начали замечать. Повысили. Он уже был богат. Нашел свое место в жизни. С ним было надежно. Это очень соблазнительно для того, кто считал, что остался за бортом.

— А вы как отнеслись к его ухаживанию?

— Мы просили ее убедиться, что мужчина в таком возрасте действительно хочет создать семью.

— А вас не удивляло, что он не был женат до этого?

— Но он был женат, инспектор.

— Да, я забыл, сеньор Васкес говорил, что потребовалось свидетельство о смерти его первой жены.

— Вега в свойственной ему манере сказал нам только то, что нас касалось. Та женщина была из Мехико. Не исключено, что она была мексиканка. Больше я ничего не знаю.

— Вы не боялись, что его сдержанность — следствие преступного прошлого?

— Вот теперь, старший инспектор, мне придется рассказать о моем позоре… Я был готов закрыть глаза на скрытность Веги. Я тогда почти бедствовал. У меня была земля, но ни гроша денег. Капитал, не приносивший никакого дохода. Рафаэль Вега все устроил. Он сделал меня своим деловым партнером. Несколько участков моей земли были проданы и принесли отличную прибыль. Мы построили дом, взяв кредит в банке «Бильбао», и сдали квартиры в аренду. Деньги потекли ко мне в карман. Вега сделал меня богатым. Вот так старый фермер, в сущности, простой крестьянин, поселился в пентхаусе в квартале Порвенир.

— Что это дало сеньору Веге, кроме руки вашей дочери?

— Один из участков, который я продал ему, был чем-то вроде ключа, открывшего ему широкие возможности для застройки в Триане. А другой участок очень хотели заполучить его конкуренты. Когда участок перешел в руки Рафаэля, им пришлось продать ему бизнес. Неудивительно, что он был ко мне щедрее, чем любой другой застройщик.

— Значит, он не был обязан жениться на вашей дочери? — уточнил Фалькон. — Он и так предлагал вам шикарную сделку.

— У меня мышление фермера. Эта земля досталась бы только тому, кто женится на моей старшей дочери. Я старомоден, а Рафаэль придерживается традиций. Он знал, как найти ко мне подход. Его знакомство с Лусией не было случайным. Мне стыдно, что деловые интересы оказались важнее, чем мое истинное мнение об этом человеке. Но я не представлял, что он будет с ней так холоден и жесток.

— Он применял насилие?

— Никогда. Если бы он ее ударил, все бы закончилось, — сказал Кабелло. — Он изводил ее, я имею в виду… сложно объяснить… он избегал супружеских обязанностей. Говорил, что виновата она, что не старается быть для него привлекательной.

— Один вопрос… В свидетельстве о смерти его предыдущей жены была указана причина смерти?

— Несчастный случай. Он сказал, что она утонула в бассейне.

— У него были дети от первого брака?

— Рафаэль говорил, что нет. Говорил, что хочет детей… Тем более странно, что он не желал делать все необходимое для их появления.

— Вам известно о каких-то его прежних связях?

— Нет. Лусия тоже ни о чем таком не слышала. Фалькон достал пакет с фрагментом фотографии, которую Вега сжег в жаровне в саду.

— Вам знакомо это лицо?

Кабелло надел очки, покачал головой.

— Мне кажется, она иностранка, — сказал он.

Они приехали на проспект Санчеса Писхуана и остановились на территории больницы. Фалькон нашел судебного медика, который проводил их в комнату для опознания и оставил на несколько минут. Сеньор Кабелло принялся ходить по комнате, переживая из-за того, что предстояло увидеть — мертвая дочь на столе в морге. Судебный медик вернулся и поднял занавески. Сеньор Кабелло пошатнулся, ему пришлось опереться о стекло, чтобы не упасть. Свободной рукой он впился в темя, словно пытаясь выдрать из сознания эту чудовищную картину. Он кивнул и закашлялся — горло перехватил спазм. Фалькон увел его к столу, судебный медик подал документы, и сеньор Кабелло расписался в смерти своей дочери.

Они вышли на улицу в беспощадное пекло, к свету, который немилосердно высасывал цвета из всего вокруг. Деревья казались размытыми, здания сливались с белесым небом, и только пыль выглядела естественно. Сеньор Кабелло весь сжался, костюм на нем обвис, воротник казался непомерно широким для шеи. Фалькон пожал ему руку и усадил в машину. Кристина Феррера подвезла старика к входу в больницу. Фалькон позвонил Кальдерону и уговорился встретиться с ним в семь вечера для обсуждения результатов вскрытия.

Он вернулся в прохладу морга. Сел вместе с судебным медиком в его кабинете; на столе лежали два отчета о вскрытии. Доктор курил «Дукадос», кондиционер втягивал дым и выплевывал его в убийственную жару.

— Начнем с простого, — сказал доктор. — Сеньора Вега задушена с помощью подушки, наложенной на лицо. Возможно, она при этом была без сознания из-за жестокого удара по лицу, в результате которого вывихнута челюсть. Ее ударили ребром ладони по подбородку.

Судебный медик изобразил неумышленно комичный замедленный повтор удара, его челюсть, подбородок и губы сместились в сторону, как в поцелуе.

— Очень наглядно, доктор, — улыбаясь, заметил Фалькон.

— Простите, инспектор, — сказал тот, приходя в себя. — Сами понимаете. Долгие дни в обществе мертвых людей. Жара. Вот-вот начнется отпуск. Семья уже на море. Временами забываю, кто я такой.

— Ничего страшного, доктор, продолжайте. Вы мне помогаете, — сказал Фалькон. — А время смерти? Нам важно знать, умерла она раньше или позже сеньора Веги.

— Здесь я вам вряд ли смогу помочь. Они умерли в течение одного часа. Температура тел была примерно одинаковой. Сеньор Вега был лишь немного теплее. Температура воздуха в кухне и спальне одна и та же, но сеньор Вега лежал в распахнутом халате на плиточном полу, а сеньора Вега в постели с подушкой на лице. Я бы не смог встать перед судьями и уверенно сказать, что она умерла позже своего мужа.

— Ладно, что насчет сеньора Веги?

— Он точно умер от приема внутрь разъедающей жидкости. Причиной смерти стало совокупное воздействие на внутренние органы. У него отказали почки, повреждены печень и легкие… Все превратилось в кашу… Интересен состав того, что он выпил. Кажется, есть такая ходовая марка очистителя труб…

— Точно, «Харпик».

— Да, как правило, эти гели — смесь каустической соды и дезинфицирующего средства. Едкое вещество составляет примерно треть объема. Конечно, этот коктейль совсем не пойдет вам на пользу, но чтобы убить взрослого здорового мужчину, потребуется время. Смерть Веги наступила в течение пятнадцати минут, потому что смесь была существенно усилена соляной кислотой.

— Ее трудно достать?

— В любом хозяйственном магазине вам ее продадут под названием хлористоводородная кислота. Используется, например, для очищения брусчатки от цемента.

— Мы осмотрим гараж, — сказал Фалькон, делая пометку. — Если человек выпил такую адскую смесь, он обречен?

— Непоправимый вред нанесен гортани, пищеводу и заодно легким.

— Как все это могло попасть в легкие?

— Трудно сказать, какие повреждения — результат насилия, а какие причинила разъедающая жидкость. Я бы сказал, что он сам вдавил бутылку в глотку, но это мог проделать и кто-то еще. В таких обстоятельствах часть жидкости неминуемо попадет в легкие. Судя по состоянию носовых пазух, он это вещество отхаркивал. Если рот забит бутылкой, остается выход только через нос.

— Похоже, вы считаете, что он мог сам все это проделать.

— Это, я бы сказал, сомнительно.

— Но возможно?

— Если бы вы собирались покончить с собой таким жутким способом, полагаю, вы бы попытались исключить возможность спасения, постаравшись проглотить как можно больше смеси за первые несколько секунд. Думается, здесь не обошлось бы без некоторой доли нервозности… это заставило бы вас вбить бутылку себе в глотку. Это, конечно, вызвало бы рвоту. Согласитесь, дело хлопотное, разве что кто-нибудь держал бутылку и жертву неподвижно.

— Пол был чистым за исключением нескольких капель возле горлышка бутылки.

— Капли были на груди и на одежде, но совсем не в том количестве, какое бывает обычно, когда человека тошнит и он расплевывает жидкость вокруг себя.

— Итак, по-вашему, его держали? Есть следы на руках, на запястьях, шее, голове?

— На запястьях ничего. Ожоги на руках, на сгибах локтей, но халат соскользнул, и это могло случиться, когда он корчился в агонии на полу. Есть следы на голове и царапины на шее. Я бы предположил, что он сам их себе нанес. Следы смеси на руках. Но с той же вероятностью отметины мог оставить некто, применивший так называемый захват шеи.

— Доктор, вы знаете, чего я добиваюсь, — сказал Фалькон. — Я должен пойти к судебному следователю Кальдерону и убедительно доказать ему, что в комнате с сеньором Вегой был кто-то еще. Тот, кто виноват в его смерти. Если не получится, расследование проводить не станут. Итак, если я не ошибаюсь, вы, как и я, и наши криминалисты, допускаете, что это убийство.

— Но убедительно доказать присутствие постороннего намного сложнее.

— Есть что-нибудь, что может связывать сеньора Вегу со смертью жены?

— Я ничего не нашел. Под ногтями Веги только его собственная кожа с расцарапанного горла.

— Что-нибудь еще?

— Каков психологический портрет жертв?

— Она страдала от душевной болезни, — сказал Фалькон. — Он не казался способным на самоубийство, но некоторые аспекты его психического состояния под вопросом.

Фалькон вкратце пересказал слова доктора Родригеса и описал, как встревожен был Вега с начала года.

— Я понимаю, о чем вы, — кивнул судебный медик. — Здесь можно предполагать все что угодно.

— Вдобавок у жертвы был девятимиллиметровый пистолет, система наблюдения, которой он не пользовался, и пуленепробиваемые окна.

— Он ждал неприятностей.

— Или просто боялся: богатый человек, живущий рядом с районом Сан-Пабло.

— Боялся, а системы наблюдения не включал?

— Снова нервы, — сказал Фалькон. — Может быть, его ненормальная жена страдала паранойей. Она хвасталась окнами перед соседями. Или сам сеньор Вега хотел напугать чужих, но не хотел снимать людей, приходящих в дом.

— Потому что замешан в чем-то криминальном?

— Сосед заметил у него гостей, каких-то русских, с виду не похожих на солистов Большого театра.

— Сейчас много говорят о русской мафии, особенно в Коста-дель-Соль, но я не знал, что они добрались до Севильи, — не поверил судебный медик.

— Скверная смерть, правда, доктор?

— Похоже на месть или наказание — в назидание остальным.

— Да уж, не позавидуешь…

— И вот что еще вы должны знать, инспектор. Ему делали пластическую операцию век и шеи. Ничего особенного, просто убрали мешки под глазами и подобрали кожу на шее, чтобы подтянуть и подчеркнуть линию подбородка.

— Сейчас все делают пластические операции.

— Сейчас — да. В этом и странность. Вегу оперировали довольно давно. Трудно точно сказать когда, но больше десяти лет назад.

9

Четверг, 25 июля 2002 года


По дороге в управление машину вел Фалькон. Феррера читала отчеты о вскрытии. Было время обеда, температура достигла сорока пяти градусов. На улицах не было ни души. Машины гнали жар по сверкающему шоссе. Когда приехали, он попросил Ферреру положить отчеты на стол Рамиреса и предупредил, что группа должна собраться снова в шесть вечера.

Жара отбила у Фалькона аппетит. Дома он съел миску гаспаччо, холодного овощного супа, который Энкарнасьон стряпала каждый день. Не получалось собраться с силами, жара заполнила весь дом. Он принес из машины фотографии Хименеса, чтобы еще раз их просмотреть. Поднялся наверх, разделся, принял душ и ввалился в прохладную спальню. Разум содрогался, высвобождая образы прошедшего дня. Фалькон окунулся в дрему и увидел во сне, как заходит в общественный туалет и для чего-то спускает воду. Хлынул омерзительный поток нечистот и начал переливаться через край. Фалькон оказался в западне, ему пришлось карабкаться на стены кабинки, только чтобы увидеть, что в соседних происходит то же самое. Он почувствовал, как накатила тошнота, и ощутил животную панику. Он проснулся, волосы слиплись от пота, а в голове непонятно почему застрял Пабло Ортега, пока Фалькон не вспомнил о проблемах актера с коллектором.

Было пять тридцать вечера. Стоя под душем, он так яростно намыливал волосы, будто стремился вымыть всю дрянь из головы. Фалькон никак не мог собраться с мыслями. Он проводил еще одно расследование — расследование тягостного сна. Да, прошлое других людей и его собственное трагически переплелись. И тут его сознание выкинуло странный фортель: он ощутил настоятельную потребность навестить в тюрьме Себастьяна, сына Пабло Ортеги. Эта не имеющая отношения к следствию, совершенно отдельная задача отчего-то успокоила Фалькона. Стало даже легче дышать.

Он отнес в кабинет фотографии Хименеса и отобрал снимки Пабло Ортеги. Вот улыбающийся Пабло разговаривает с двумя мужчинами. Одного из них заслоняли люди, расположившиеся на переднем плане, лицо другого было отчетливо видно, но Фалькон его не знал. Он взял снимки с собой, положил на пассажирское сиденье.

Рамирес печатал отчет о беседах с сотрудниками офиса Веги и мероприятиях по розыску Сергея. Фалькон рассказал ему про сделанные ими находки: паспорт на имя Эмилио Круса и ключ. Рамирес записал подробности.

— Напишу по электронной почте в Мадрид, в аргентинское посольство. Посмотрим, что они ответят, — пообещал Рамирес. — И еще направлю запрос в тот отдел муниципалитета, где Рафаэлю Веге выдали документы.

— Мы можем получить ответ до выходных?

— Июль, все в отпусках… Но попытаться можем.

— Есть новости о Сергее?

— Недели две назад его видели в баре на улице Альвар-Нуньес-Калеса-де-Вака с женщиной, не испанкой. Они говорили на одном языке. Женщина бывала там и раньше, бармен думает, что она из района Сан-Пабло. Еще он думает, что она проститутка. Мы получили полное описание, сейчас ее ищут Серрано и Баэна.

Фалькон слушал его, уставившись на фотографию, которую принес из машины. Позвонил Кальдерон и перенес встречу на следующее утро. Тогда Фалькон набрал номер старшего инспектора Альберто Монтеса из отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних и спросил, нельзя ли зайти для неформальной беседы. Когда он уходил, приехала Феррера. Фалькон попросил ее заняться номерами телефонов, с которых и на которые звонили из дома Веги и с мобильного Рафаэля, а затем присоединиться к Серрано и Баэне, искавшим женщину, с которой видели Сергея.

— А что с ключом, который мы нашли в доме Веги?

— Сейчас важнее Сергей. Нам нужен свидетель, — ответил Фалькон. — Займись ключом, если будет время. Начни с банков, вдруг это ключ от банковской ячейки?

По дороге к Монтесу он заглянул в лабораторию к Фелипе и Хорхе. Обсудил с ними результаты вскрытия. Криминалисты выглядели разочарованными: никаких улик найти не удалось. На подушке ни слюны, ни пота не оказалось. Единственная любопытная деталь связана с запиской.

— По словам адвоката, это явно почерк Веги, но нас заинтересовало, почему он назвал его «тщательным». Я рассмотрел записку под микроскопом, — сказал Фелипе. — Она скопирована.

— В каком смысле?

— Эта фраза была им написана раньше, на следующей странице остался след; затем он снова взял блокнот и обвел отпечаток… как будто хотел увидеть, что там написано.

— Но именно он написал это в первый раз? — уточнил Фалькон.

— Я излагаю факты, как они есть, — ответил Фелипе.


Альберто Монтесу было слегка за сорок. Избыточный вес, мешки под глазами и нос, распухший от злоупотребления спиртным. В конце прошедшего года он прошел обследование у психолога по поводу пьянства и как-то справился с проблемой. Теперь его ждала ранняя пенсия, и он, похоже, этого боялся. Монтес пятнадцать лет проработал в отделе по расследованию сексуальных преступлений, совершенных взрослыми в отношении малолетних детей. Накопил энциклопедические познания по именам и ужасающим фактам. Монтес сидел, отвернувшись от стола, смотрел в окно, курил и, вероятно, думал о будущей свободе. Он тянул воду из пластикового стаканчика маленькими глотками, как виски. Когда Фалькон подошел к столу, Монтес повернулся в кресле и снова наполнил стаканчик.

— Камни в почках, инспектор, — пояснил он. — Достают меня каждое лето. Врачи рекомендуют выпивать шесть литров воды в день. Чем могу помочь?

— Эдуардо Карвахаль. Помните его? — спросил Фалькон.

— Его имя выжжено в моем сердце. Этот парень должен был сделать меня знаменитым, — ответил Монтес. — Почему вы им заинтересовались?

— Я расследую смерти Рафаэля и Лусии Вега.

— Рафаэль Вега… строитель? — уточнил Монтес.

— Вы его знаете?

— В его павильон на ярмарке меня не приглашали, но я знаю, кто это, — усмехнулся Монтес. — Его убили?

— Это мы и пытаемся выяснить. Я просматривал его записную книжку и наткнулся на имя Карвахаля. А еще оно мелькало в деле, которое я расследовал в прошлом году, — он дружил с Раулем Хименесом. Тогда у меня не было времени с ним разобраться, и я решил попробовать сейчас, — сказал Фалькон. — Как он собирался сделать вас знаменитым?

— Сказал, что выдаст имена всех, кто когда-либо входил в его педофильский кружок… Пообещал мне самую удачную операцию за всю карьеру. Политики, актеры, юристы, советники, бизнесмены. Посулил золотой ключик, который вскроет высшее общество и покажет, что на самом деле это тухлое вонючее яйцо. И я ему поверил. Я действительно решил, что он выдаст информацию.

— Но он погиб в автокатастрофе раньше, чем раскололся.

— Съехал с трассы, — напомнил Монтес. — Глубокая ночь, в его крови обнаружили алкоголь, а дорога от Ронды до Сан-Педро-де-Алькантара изобилует коварными поворотами… Но мы никогда не узнаем правды.

— Что вы хотите сказать?

— Инспектор, дело это темное. Когда мне сообщили, его уже похоронили, а машина пошла под пресс и превратилась в кубик вот такой величины. — Монтес развел руки, изобразив в воздухе куб размером с компьютерный монитор.

— Но ведь кое-кого осудили?

Монтес поднял вверх четыре пухлых пальца с зажатой в них горящей сигаретой.

— А их нельзя было использовать для получения информации?

— Они знали только друг друга. Состояли в одной ячейке кружка, — сказал Монтес. — Эти люди осторожны. Ничем не отличаются от банды террористов или повстанцев каких-нибудь!

— Как вы вообще на них вышли?

— К своему стыду, вынужден признаться, с помощью ФБР, — вздохнул Монтес. — Мы даже кружок педофилов не можем своими силами расколоть.

— Так кружок был международным?

— Именно. Они догадались прибегнуть к услугам Интернета, — ответил Монтес. — ФБР устроило ловушку. Нашли в Айдахо пару, ведущую сайт с детской порнографией, и забрали сайт себе. Они собирали адреса посетителей — там были голубчики со всего мира! — и сообщали местным властям каждой страны. Приятно знать, что и у нас в Испании множество напуганных педофилов, но не думаю, что мы арестуем хоть одного из тех, кого знал Карвахаль. Уверен, все кончено.

— Почему?

— Карвахаль был ключевой фигурой. Сводником. Он знал их. Они знали его. Но не знали друг друга. Их ничего не связывает.

— Карвахаль пообещал всех сдать, чтобы получить свободу?

— Свободу! Нет, чтобы хоть немного скостить срок. Мы пошли на сделку с его адвокатом. Карвахаль должен был указать связи между разрозненными ячейками, а мы — провести разом несколько рейдов и всех забрать.

— Вы узнали, как он осуществлял… э-э… поставки?

— Мы не слишком многого добились, — сказал Монтес, качая головой. — Тогда все только начиналось. Торговлей людьми занималась русская мафия. Проституция их особенно привлекала, поскольку они могли контролировать поставки. Чтобы влезть в торговлю наркотиками, им приходилось отвоевывать территорию, ведь собственного героина или кокаина у них нет. А с проституцией проще — товара у них полно. Более того, они поняли, что это менее опасно и так же прибыльно. На прошлой неделе здесь была румынская девушка, которую продавали и покупали семь раз. Поверьте, инспектор, мы прошли полный виток и вернулись в эру работорговли.

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее.

— В бывших Советах население огромное. Много людей образованных, квалифицированных: преподавателей, школьных учителей, строителей, государственных служащих, — но мало тех, кто способен прокормиться в постсоветскую эпоху. Они пытаются выжить на пятьдесят — семьдесят евро в месяц. У нас в Европе, особенно в Италии и в Испании, людей не хватает. Я читал отчеты: Испании требуется дополнительно четверть миллиона человек в год только для поддержания экономики страны и уплаты налогов, чтобы государству было из чего платить мне пенсию. Политику спроса и предложения понимают все и незамедлительно используют в своих интересах. Чтобы попасть в Европу, нужна виза. Я слышал, многие украинцы пересекают польскую границу и получают визы в посольствах Варшавы. Португалия выдает визы довольно свободно, испанскую визу в связи с марокканской проблемой получить гораздо сложнее, но можно без труда записаться в языковую школу или что-то в этом роде. Разумеется, понадобится помощь. И вот тут в дело вступает мафия. Они устроят вам поездку. Они добудут вам визу. Они обеспечат транспорт. Они возьмут с вас не меньше тысячи долларов… Вижу, инспектор, вы начинаете соображать, что к чему.

— Пятьдесят человек в автобусе, расходы — всего несколько тысяч, — произнес Фалькон. — Понятно, насколько это выгодно.

— Мафия получает минимум сорок пять тысяч долларов с одного автобуса, — сказал Монтес. — Но это еще не все: когда эти люди прибывают сюда, их достаточно только припугнуть — и можно заставить работать на себя. Прибывших разбирают мафиозные банды. Женщины и дети занимаются проституцией, а мужчины — каторжным трудом. Это происходит повсюду — Лондон, Париж, Берлин, Прага. В прошлом месяце мой друг на выходные уехал из Барселоны. На дороге в Росес стояли в ряд красивые девушки и махали, чтобы он остановился… И это были не туристки, путешествующие автостопом.

— А где работают мужчины?

— На заводах, в мастерских, на стройках, складах, шоферят — любая черная работа. Даже в теплицах до самой Уэльвы. Девушки там тоже работают. Лет пять назад, чтобы найти проститутку, надо было очень этого захотеть… ну, или свернуть случайно не на ту улицу. Районы красных фонарей были изолированы. Теперь, бывает, идешь в собственный гараж и натыкаешься на девицу, которая вышла «поработать». — Монтес прикурил следующую сигарету от окурка и продолжал с печалью в голосе: — Я уже не гожусь в ищейки и борцы за нравственность, стар стал. Этот мир меня подавляет… Вы говорили, есть еще вопрос, инспектор. Торопитесь, пока я не погряз в отчаянии и не выбросился прямо на стоянку.

Фалькон замялся, он видел, что человек измотан, чувствовал его неодолимую усталость и разочарование.

— Шучу, инспектор, — сказал Монтес. — Не беспокойтесь обо мне — я уже близок к финишу. А вот молодых ребят в расцвете карьеры нельзя не пожалеть. Их ждет долгий и трудный путь.

— Я хотел спросить про Себастьяна Ортегу, но это может подождать до следующего раза.

— Не стоит дожидаться следующего раза. Со мной все в порядке, инспектор. Мне просто нужен отпуск, — откликнулся Монтес. — Почему вас интересует Себастьян Ортега?

— Пабло Ортега — сосед Рафаэля Веги. Судебный следователь по этому делу — Эстебан Кальдерон.

— Вот как! Я бы не стал сводить этих двоих в одной комнате.

— Что там, собственно, произошло? Это дело кажется странным.

— Какую версию вы слышали?

— Я слышал, что он похитил мальчика, насиловал его несколько дней, а потом отпустил. И покорно ждал, пока за ним придет полиция.

— Именно это ему пришили в суде: похищение и сексуальное насилие, — поэтому Кальдерон и судебный исполнитель смогли упрятать его на двенадцать лет, — сказал Монтес. — Я не работал по этому делу, но все же… Обратите внимание: Себастьян Ортега не пытался бежать. Ничего не сказал о своем поступке. Так и не дал собственную версию происшедшего. В такой ситуации немудрено, что судейские дали волю воображению. Вопрос номер один: зачем он похитил мальчика? Вопрос номер два: зачем ему нужна была специальная комната для содержания пленника? Вопрос номер три: зачем он связал мальчика? Ответ на все эти вопросы в головах следователей и обвинителей сложился такой: Себастьян Ортега планировал и подготовил все, чтобы иметь возможность изнасиловать мальчика, когда захочется. Вот только… он этого не делал.

— Не делал чего?

— Он его не насиловал… вернее, тому не было никаких доказательств. Мальчик тоже сказал, что Себастьян Ортега ничего такого с ним не делал. Тогда, думаю, судья переговорил со следователями, а те — с родителями мальчика. В итоге записали видео — сам мальчик в суде не выступал, — и в записи заявление жертвы выглядело более убедительным или более неправдоподобным, смотря как подать.

— И какова же была цель похищения?

— Они знали друг друга. Жили в одном районе. Не решусь назвать их друзьями из-за разницы в возрасте, но они приятельствовали. Так что у Себастьяна Ортеги не было нужды похищать мальчика. Он пригласил его к себе в квартиру. Дальше начинаются странности. Себастьян держал мальчика в изолированной комнате, которую подготовил раньше, связал. На первой беседе мальчик сказал, что поведение Ортеги его напугало, но Ортега ребенка не обижал.

— Не понимаю, — сказал Фалькон. — Так что делал Себастьян?

— Читал ему детские книги. Пел песни… он, вероятно, был неплохим гитаристом. Готовил ему еду и разрешал пить сколько угодно кока-колы.

— Зачем же он его связал?

— Мальчик сказал, что должен идти домой, иначе отец рассердится.

— И так продолжалось несколько дней?

— Родители с ума сходили, разыскивая ребенка. Даже звонили Себастьяну, но тот сказал, что, к сожалению, не видел… Маноло его звали, кажется. Потом он просто сдался… Отпустил мальчика, сел на кровать и ждал расплаты.

— И как все это было представлено на суде?

— Очевидно, обвинение расставляло акценты несколько иначе, чем я. У них Себастьян получился более хищным и агрессивным.

— Какой вы делаете вывод?

— Думаю, Себастьян — молодой человек с проблемами, но в тюрьме ему не место. Он ошибся, но эта ошибка не стоит двенадцати лет.

— А что предприняли следователи вашего отдела?

— Подлинная история всем казалась слишком странной. Опытный человек, может, и сумел бы повернуть все так, чтобы вытащить на свет правду. А тогда было лето, в отделе осталось всего два следователя, слишком молодых, не уверенных в себе, что делало их податливыми. К тому же на них оказывал давление интерес прессы к этому делу, ведь Себастьян — сын Пабло Ортеги. Они не хотели показаться дураками. Их, как и Кальдерона, восхищал громкий приговор.

— Что вы думаете о роли Кальдерона в этом деле?

— Меня это не касается… официально, — сказал Монтес. — Но лично я думаю, что тщеславие взяло тогда верх над желанием установить истину. Он высоко взлетел после вашего дела. Интерес прессы был невероятным. Он молод, хорош собой, хорошая семья со всеми нужными связями и… ну…

— Что вы хотели сказать?

— Вспомнил о его женитьбе… Простите.

— То есть все уже знают?

— Мы знали раньше, чем он собрался сделать предложение.

— Так, по-вашему, Кальдерон догадывался о подлинных событиях в доме Себастьяна?

— Я не знаю, что варилось в его голове. Он много раз неофициально беседовал на эту тему со следователями моего отдела. Говорил, что история Себастьяна — абсурдная фантазия, вбитая в голову мальчика недобросовестным манипулятором. Суд не поверит ни одному слову. Он сказал, что мальчику лучше дать более понятный и менее двусмысленный отчет о том, что с ним случилось. Следователи поговорили с родителями, и мальчик сделал все, что ему сказали. Впрочем, это вам уже известно.

— А вы где были все это время?

— В больнице. Грыжу вырезали.

— Непохоже, что правосудие свершилось.

— Честно говоря, я уже упоминал, что Себастьян Ортега не опроверг ни один факт из записи беседы с мальчиком, показанной в суде. Он совсем не защищался. Можно было подать апелляцию, но, насколько мне известно, Себастьян Ортега от этого отказался. Такое впечатление, будто он там, где хочет быть.

— Вам не кажется, что ему нужна помощь психолога?

— Да, но и ее он не примет. Я повторяю: он отказывается разговаривать. Совсем. Сел в одиночную камеру и свел общение к абсолютному минимуму.

Фалькон поднялся, собираясь уходить.

— Скажите, вы узнаете кого-нибудь на этой фотографии? — спросил он и положил на стол Монтеса снимок Ортеги.

— Бог мой, вот он, hijodeputa![15] Это Эдуардо Карвахаль. И, если я не ошибаюсь, говорит он с Пабло Ортегой и с кем-то еще, но лица не видно! — воскликнул Монтес. — Уберите его с глаз моих, инспектор, если не хотите видеть, как плачет взрослый человек.

— Спасибо, — сказал Фалькон, забирая фотографию.

Они обменялись рукопожатием, и он пошел к выходу.

— Кстати, кем по профессии был Эдуардо Карвахаль? — спросил он, взявшись за ручку двери.

— Консультантом по недвижимости, — ответил Монтес. Выражение его лица заметно помрачнело. — Работал на Рауля Хименеса здесь, в Севилье, до конца семидесятых — начала восьмидесятых. Он был из состоятельной семьи, владевшей большим участком земли в Марбелье. Уйдя от Рауля Хименеса, он эту землю застроил и распродал. Завязал знакомства. Знал всех нужных людей. Начал искать участки земли для туристических компаний под строительство отелей. В мэрии все ели с его ладони, так что разрешения на строительство и лицензии получать ничего не стоило. У него были связи в финансовых кругах.

— Значит, вы всерьез поверили великому обещанию Карвахаля?

— Полностью.

Фалькон кивнул, открыл дверь.

— Еще о деле Ортеги, — вдруг произнес Монтес. — Я вовсе не виню своих людей. Это не значит, что я с ними не поговорил о том, как вести себя в следующий раз, но необходима твердость, чтобы перечить такому сиятельному юристу, как судебный следователь Кальдерон.

— Кроме того, это его работа — подготовить дело, которое даст прокурору больше шансов в суде, — сказал Фалькон. — Суду нужно было принимать весьма сложное решение, а следователь Кальдерон — очень компетентный человек.

— Он вам нравится, инспектор! — удивился Монтес. — Никогда бы не подумал.

— Я лишь один раз с ним работал… по делу Рауля Хименеса. Он провел его отлично. Очень меня поддерживал, когда я был не в состоянии вести расследование.

— Успех меняет человека, — сказал Монтес. — Одним предназначено дотянуться до самых его вершин. Другие, вроде меня, достигли своей планки и должны смириться или свихнуться. Кальдерону нет еще и сорока, но он уже добился того, чего некоторым юристам не достичь и к концу карьеры. Очень трудно остановить себя в этом стремлении… к еще большим высотам. Иногда приходится немного подтолкнуть происходящее, чтобы великолепное сияние звезды не поблекло. Амбиции затуманивают рассудок и заставляют совершать ошибки. Падение таких людей бывает быстрым и трагичным. Знаете почему, инспектор?

— Людям нравится видеть их сломленными, — предположил Фалькон.

— Думаю, сейчас множество людей замерло в ожидании, — сказал Монтес.

10

Четверг, 25 июля 2002 года


Спускаясь по лестнице, Фалькон задержался и прихватил дело Себастьяна Ортеги, чтобы ознакомиться с ним дома. В офисе Рамирес все еще набивал отчет крупными настырными указательными пальцами. Кристина Феррера поговорила со служащей телефонной компании и выяснила, что последний звонок в дом Веги был от Консуэло Хименес около одиннадцати вечера. Она допечатала отчет и ушла. Фалькон уселся напротив Рамиреса, который таращился в монитор, словно критик, вставляющий в рецензию изысканно-беспощадные замечания.

— Что новенького по делу Веги?

— Он нанимал русских и украинских рабочих, — откликнулся Рамирес. — Некоторых легально, как Сергея, некоторых — нет.

— Ничего себе! Как вы узнали про нелегальных рабочих?

— Они сегодня не вышли на работу. Тем, кто вышел, велели уйти, и две стройки остались с неукомплектованными бригадами.

— А что в его офисе?

— Васкес не позволил нам рыться там без ордера, но был довольно услужлив, когда дело касалось Сергея.

— Это он сказал про рабочих?

— Рабочие не его забота. Он же не управляющий «Вега Конструксьонс». Просто адвокат, даже не член правления компании. Однако сейчас, после смерти Веги, держится как начальник.

— Вы видели бухгалтера, сеньора Дорадо?

— Золотой мальчик. Да, мы его видели. Он объяснил нам, чем компания занималась, и показал отчетность.

— Он объяснил, как в расчетах учитывают нелегальных рабочих?

— На этом этапе мы не вдаемся в детали. Разговаривали о структуре в целом, выясняли платежеспособность компании, есть ли финансовые бомбы замедленного действия, нет ли какого-нибудь опасного пункта о неустойке по проекту, на который уходит прибыль.

— Опиши структуру компании.

— «Вега Конструксьонс» — холдинг, объединяющий группы отдельных проектов. Каждый проект — компания с собственным правлением, в которое входят представитель «Вега Конструксьонс», кто-то из инвесторов и представители финансовых структур, обеспечивающих поддержку. Думаю, затем, чтобы провал одного проекта не погубил всю компанию, — объяснил Рамирес. — Как бы то ни было, последние три года холдинг приносил приличную прибыль, и не похоже, чтобы имелись проблемы с каким-то из текущих проектов. Никакой катастрофы не ожидалось. Если его смерть и связана с деловыми неприятностями, то, скорее всего, в них замешан кто-то из партнеров.

— Имена партнеров выяснил?

— Еще нет, — сказал Рамирес. — Что было в институте?

— Взгляни на отчеты, когда закончишь. Ничего существенного, чтобы удалось убедить Кальдерона начать расследование по делу об убийстве. Нам предстоит серьезно поработать, чтобы выяснить, не было ли чего-то похожего на мотив у трех ближайших соседей Веги. Им всем были выгодны отношения с ним, и все они, как и следовало ожидать, прошлой ночью мирно спали дома. Поэтому мы должны найти Сергея. Он был ближе всех к месту преступления. Если кто и видел нечто подозрительное, так только он.

— Я еще не рассмотрел как следует этот паспорт, но абсолютно безгрешный человек не держит в холодильнике фальшивых документов, — сказал Рамирес. — Ты уже столкнулся с людьми на машине с крадеными номерами, маячившей у парадной двери, а в «Вега Конструксьонс» ощутимо пахнет русскими. И мы знаем, что в этом деле что-то не так. Мы каждый день выясняем подробности. В конце концов одна из них окажется мотивом.

— Я должен идти, — сказал Фалькон, глядя на часы.

— О да, сегодня вечер психиатра. Может быть, и мне придется к ней походить, — сообщил Рамирес, грустно улыбаясь и постукивая себя по виску. — Поможет привести башку в порядок.

— Новости о дочери есть?

— Не будет, пока не закончатся анализы.

Фалькон поехал домой. Ему нужно было снова принять душ и расслабиться перед встречей с Алисией Агуадо. Войдя в дом, он ощутил ту же тревогу, что и прошлым вечером. Понял, что снова прислушивается.

Фалькон бросил дело Ортеги в кабинете и пошел наверх, принял душ, надел джинсы и черную футболку. Он спустился в кухню и выпил воды. Прошел в кабинет и лег в шезлонг. Он делал дыхательную гимнастику и начал уже успокаиваться, как вдруг замер, заметив над столом, на доске для заметок, нечто чужеродное, чего раньше не замечал. Фалькон медленно поднялся, как будто важно было не выдать себя. Пригнувшись, подошел к столу и увидел на доске фотографию Инес. Она была приколота булавкой с красной пластмассовой головкой. Булавка пронзила Инес горло.


В половине десятого вечера Фалькон сидел в мягком кресле в кабинете Алисии Агуадо. Алисия положила пальцы на его запястье. Она полностью потеряла зрение из-за болезни, начавшейся еще в детстве, и полагалась только на осязание, на свое поразительное умение определять состояние пациента по его пульсу.

— Ты устал, — заметила она.

— Заканчивается второй день нового расследования, — объяснил он. — Две смерти и серьезная эмоциональная встряска.

— Ты снова встревожен.

— Во время сиесты мне опять снился отвратительный сон, — пожаловался Фалькон. — Они всегда приходят днем.

— О снах мы уже беседовали, — сказала она. — Так что тебя тревожит?

— На этот раз гадкий сон был другим. Я проснулся с четкой идеей и с ощущением цели.

Он рассказал о деле Себастьяна Ортеги и то, что было ему известно, прежде чем он увидел сон, и то, что потом узнал от Монтеса.

— Судебные ошибки случаются часто?

— Речь не об ошибке! — защищаясь, ответил Фалькон. — Если улики неубедительны, а вина преступника очевидна, тогда с помощью нюансов и акцентов полиция и обвинение обеспечивают «верный» приговор.

— Но здесь не тот случай, так? — уточнила Агуадо. — Жертву вынудили дать не вполне справедливое описание случившегося.

— Приговор суда не подвергался сомнению. Они хотели обеспечить максимальный срок, но… не хочу вдаваться в детали и переходить на личности, — сказал Фалькон. — Главное, что я и не вспоминал об этом случае, пока не увидел сон, и все же проснулся, четко понимая, что хочу помочь этому юноше, которого со мной ничто не связывает.

— Это хорошо, — сказала Агуадо.

— Я тоже так считаю. Депрессия отвратительна тем, что ты не можешь думать ни о чем, кроме самого себя. Я рад отделаться от самосозерцания.

— Почему ты начал вспоминать о деле Себастьяна Ортеги?

— Здесь несколько интересных завязок. Первое: Пабло Ортега дружил с Франсиско Фальконом. Мы даже встречались раньше, когда мне было восемнадцать, но я его не помню. Как и Франсиско, это личность харизматическая, способная на немыслимые перепады эмоций. Второе: мне удалось поймать Ортегу не то чтобы на лжи, но на явном передергивании фактов. Он страшно зол, раздражен, и где правда, а где актерская игра — кто знает? Возможно, он утаивает что-то сам от себя. Третье: один из соседей Пабло заявил, что считает его либо гомосексуальным, либо асексуальным типом.

— Боже… мы говорим об актере Пабло Ортеге?

— Да, но не бросайся звонить в «Севильский вестник», — ответил Фалькон. — Он не переживет, если это всплывет.

— Можно заметить аналогию с твоей историей, — сказала она.

— Вероятно, я подсознательно отождествил себя с Себастьяном, вот и хочу ему помочь.

— И почему же?

— Потому что хочу помочь самому себе.

— Это хорошо, Хавьер, — обрадовалась Агуадо. — Но давай вернемся к Пабло Ортеге…

— Предположение о его гомосексуальности — чепуха, нет доказательств. Личное мнение свидетеля.

— Меня не это интересует, — сказала она. — Почему Пабло Ортега так злился?

— Он зол на следователя Кальдерона…

— Так это он работал с делом Себастьяна Ортеги?

— Ты меня расколола.

— Помню, ты говорил, когда расследовали убийство Хименеса, что Кальдерон тебе нравится. И что он был одним из немногих, на кого ты смотрел как на возможного друга, приехав сюда из Барселоны.

— Это было до того, как я узнал, что он встречается с Инес.

Пальцы Алисии дрогнули на его пульсе, когда он произнес это имя.

— Ты что-то узнал об Инес?

— Вчера он сказал, что они скоро собираются пожениться, — ответил Фалькон. — Я чуть не позвонил тебе.

— Мы закончили с Инес.

— Я думал, что закончили.

— Ты ожидал, что они поженятся, — напомнила Алисия Агуадо. — И сказал, что принимаешь это.

— Саму идею — да, пожалуй.

— А в реальности все иначе?

— Я удивился тому, какую боль я ощутил, услышав эту новость.

— Ты с ней свыкнешься.

— Поэтому я и не позвонил, — пробормотал Фалькон. — Но сегодня вечером, перед тем как пойти к тебе, я обнаружил ее фотографию на доске для заметок — с булавкой, воткнутой в горло.

Напряженная тишина. Фалькону казалось, он чувствует дрожь Алисии.

— Ты ее приколол? — спросила она.

— Это меня и тревожит, — ответил он. — Я не знаю.

— Считаешь, ты мог сделать это бессознательно?

— Я даже не знаю эту фотографию.

— А другие снимки?

— На прошлой неделе я купил цифровую камеру. До вчерашнего дня на службе было затишье, я ходил по улицам, снимал, осваивался с техникой, а затем сгружал все в компьютер. Одни кадры стирал, другие распечатывал, кое-что выбрасывал. В общем, валял дурака. Так что… трудно сказать наверняка. Может быть, я снял ее, сам того не понимая. Мы живем недалеко друг от друга. Я случайно встречаю ее на улице, как водится в Севилье.

— Как иначе фотография могла попасть на доску?

— Не знаю. Вчера вечером я здорово напился и отключился…

— Не стоит так волноваться из-за этого.

— Ну и как по-твоему, что это значит? — спросил Фалькон. — Мне не нравится мысль, что мое сознание действует отдельно от меня. У меня есть печальный пример — одна из жертв в моем нынешнем деле.

Фалькон рассказал про странную записку Веги, скопированную его же собственной рукой.

— Если проводить аналогии, то происшествие с фотографией показывает, что, прикалывая Инес к доске за горло, ты освобождаешься от ее власти, считаешь, что она в прошлом.

— Это одна из трактовок, — не согласился Фалькон. — Могут быть другие, помрачнее.

— Не зацикливайся на этом. Ты продвигаешься. Не сбавляй скорость.

— Хорошо. Поговорим о чем-нибудь еще. Себастьян Ортега. Что ты как психолог думаешь о его поведении? Почему он сделал то, что сделал?

— Чтобы строить предположения, мне надо знать больше о нем и о деле.

— Моя версия — он пытался воплотить идеал, — сказал Фалькон. — Мечтал, чтобы отец вел себя с ним так, как он пытался вести себя с мальчиком.

— Пока я отказываюсь комментировать ситуацию.

— Я не прошу серьезного профессионального отзыва.

— А я не даю любительских.

— Ладно, тогда что мы обсудим, если не Инес?

— Расскажи мне побольше про следователя Кальдерона.

— Я уж и не знаю, что думаю о нем. Я растерян. Сначала меня привлекали в нем ум и отзывчивость. Затем я узнал про его отношения с Инес. Их я не мог бы с ним обсуждать. Теперь они женятся. Я видел, как его звезда неуклонно восходит, но после слышал от других, что путь ему прокладывает тщеславие…

— Думаю, ты кое-что пропустил.

— Мне так не кажется.

— Кальдерон как-то задел тебя лично?

— Нет, — решительно сказал Фалькон. — Сейчас не стану об этом говорить.

— Даже с психоаналитиком, которого ты посещаешь больше года?

— Нет… пока нет. Я не уверен, — сказал Фалькон. — Это могло быть просто сиюминутное затмение. Не хочется верить, что он замыслил недоброе, — сказал Фалькон. — И уверяю, ко мне это не имеет отношения.

Вскоре прием закончился. Прежде чем проводить Хавьера к выходу, она свернула в кабинет и на ощупь нашла диктофон.

— Я была бы не против поразмышлять о Себастьяне Ортеге, — пояснила она. — Лето, дел у меня немного. Теперь я совсем ослепла и стала бояться открытых пространств. Даже помыслить не могу о возможности лежать на пляже среди сотен людей! Остаюсь в городе, несмотря на жару. Запиши на пленку все, что знаешь, а я послушаю.

Она дала ему диктофон и несколько кассет. Хавьер пожал ее прохладную белую руку. Их отношения никогда не заходили дальше этой формальности. Но в этот раз она притянула его к себе и расцеловала в обе щеки.

— Доброй ночи, Хавьер, — сказала она, спускаясь по лестнице. — И помни, самое важное — ты хороший человек.

Фалькон покинул прохладную приемную и окунулся в плотный уличный зной. Он шел и делал то, что не велела делать Алисия. Сосредоточился на фотографии Инес, приколотой к доске. Забывшись, он перешел дорогу и оказался перед старой табачной фабрикой, потом миновал здание суда, где оставил машину. Пересек проспект Сида и вернулся назад по аллеям Дворца правосудия. Кто-то окликнул его по имени. Звук голоса настиг его, отозвался в груди, словно прикосновение женских рук. Фалькон еще не обернулся, но по стуку каблучков по мостовой понял, что сейчас увидит Инес.

— Поздравляю, — пробормотал он непослушными губами.

Инес казалась озадаченной, когда они обменивались приветственным поцелуем.

— Эстебан вчера мне рассказал, — пояснил Фалькон.

Инес прикрыла рот рукой, глаза встревоженно заморгали.

— Прости, я не подумала, — прошептала она. — Спасибо, Хавьер.

— Я очень рад за тебя, — сказал он. — Ты так поздно идешь с работы?

— Эстебан просил встретиться с ним здесь в половине десятого. Ты его сегодня видел? — спросила она.

— Он перенес нашу встречу на завтра.

— Он обычно выходит с работы в это время. Не знаю, что могло с ним случиться…

— А охранника ты спрашивала?

— Да. Говорит, он уехал в шесть и не возвращался.

— На мобильный пробовала звонить?

— Мобильный выключен. Он теперь все время его отключает. Слишком многие хотят с ним поговорить, — ответила она.

— Может… подбросить тебя куда-нибудь?

Инес оставила охраннику записку, и они сели в машину Фалькона. Проезжая по бульвару Христофора Колумба, решили перекусить в «Эль Каиро».

Уселись в баре, заказали пива и на закуску перцы, фаршированные рыбой. Фалькон спросил о свадьбе. Инес рассеянно отвечала, разглядывая каждого, кто проходил мимо окон. Фалькон пил пиво и бормотал утешительные слова, пока она не повернулась и не вцепилась ему в колено длинными наманикюренными ногтями.

— У него все хорошо? — спросила она. — В смысле… на работе.

— Не знаю. Мы вместе работаем по делу в Санта-Кларе, но только со вчерашнего дня.

— В Санта-Кларе?

— В конце проспекта Канзас-сити.

— Я знаю, где Санта-Клара, — раздраженно сказала она, но тут же заставила себя подавить раздражение. Инес пристально смотрела на Фалькона большими карими глазами, как всегда, когда чего-то хотела добиться. — Он сказал… он сказал…

— Что, Инес?

— Да так, пустяки. — Инес будто пришла в себя и отпустила его колено. — Он в последнее время кажется несколько… взволнованным.

— Очевидно, потому, что теперь он сделал официальное объявление о свадьбе.

— Что это меняет? — спросила она, ловя каждую модуляцию в речи Фалькона, отчаянно желая понять мужскую психологию.

— Ну, понимаешь… серьезные обязательства… назад дороги нет.

— Обязательства были и раньше.

— Но теперь это официально… заявлено публично. Мужчина может занервничать в такой ситуации. Пойми, он переживает некое ощущение перехода в другую возрастную категорию: конец молодости. Больше не пофлиртуешь. Семья. Взрослая ответственность — все в таком духе.

— Понимаю, — протянула она, не понимая ничего. — Хочешь сказать, у него есть сомнения?

— Вовсе нет! — возразил Фалькон. — Никаких сомнений, просто нервозность перед грядущими переменами. Ему тридцать семь, женат раньше не был. Это всего лишь реакция на предстоящий эмоциональный и… материальный переворот.

— Материальный — в каком смысле? — спросила она, наклоняясь к нему.

— Вы же не будете жить в его квартире, правда? — сказал Фалькон. — Вы найдете дом… начнете семейную жизнь.

— Эстебан говорил с тобой об этом? — спросила она, пристально вглядываясь в его лицо.

— Я последний, с кем…

— Мы часто обсуждали, что купим дом в центре города, — перебила она. — Большой дом в старом городе, как твой… может быть, не такой огромный и безумный, но в том же классическом стиле. Я несколько месяцев искала… в основном в старых районах, здания, требующие ремонта. И угадай, что сказал Эстебан вчера вечером?

— Что он нашел где-то дом? — сказал Фалькон, не в силах избавиться от возникшей в голове мысли, что Инес вышла за него только из-за дома.

— Что он хочет жить в Санта-Кларе.

Фалькон смотрел в ее большие карие глаза и чувствовал, как внутри что-то медленно ломается. Согласные рыбьими костями застряли в горле.

— Вполне понятно! — Он откинулся на спинку стула, почти торжествуя. — Менять жизнь — так уж полностью!

Фалькон допил пиво, заказал еще, набил рот перцем.

— Хавьер, что все это значит?

— Это значит… — сказал он, стремясь навстречу трагическим откровениям и сворачивая в последний момент. — Это и есть часть эмоционального переворота. Когда в твоей жизни все разом меняется… ты тоже меняешься… но не сразу. Я знаю. Я стал экспертом по вопросам перемен.

Инес кивнула, жадно проглотив эти слова, чтобы бережно хранить их в памяти, но вот глаза ее засияли, она слетела со стула и ринулась к двери.

— Эстебан! — закричала она пронзительнее любой торговки рыбой.

Кальдерон остановился, словно ему в грудь всадили нож. Он обернулся. Фалькон почти приготовился увидеть рукоятку, торчащую между ребер. Однако за те мгновения, пока Кальдерон не сумел совладать с выражением лица, Хавьер успел заметить нечто худшее: страх, растерянность, презрение и странную одичалость — будто следователю пришлось много дней подряд блуждать в горах. Затем Кальдерон улыбнулся, лицо его озарилось радостью. Инес кинулась к нему, он — к ней. Они страстно целовались посреди улицы. Пожилая пара в окне одобрительно закивала. Фалькон старался уверить самого себя, что он не видит в этой сцене ни малейшей фальши.

Инес потащила жениха в бар. Кальдерон споткнулся, обнаружив в баре Фалькона, сидящего на высоком барном стуле. Все трое по два раза объяснили друг другу, что произошло, не слушая ни слова. Заказали еще пива. Завязался и угас разговор. Через несколько минут Инес и Кальдерон ушли. Инес вцепилась в руку жениха, Фалькон смотрел на вену, вздувшуюся на ее запястье. Он был ей отчаянно нужен! Его она ни за что не выпустит.

Принесли счет. Фалькон расплатился и поехал домой.

На душе было тяжко, будто внутри перекатывались камни. Несмотря на усталость, он не стремился лечь в постель. Прошел в кабинет, включил компьютер. Просмотрел все снимки, сделанные после выходных. Фалькон смотрел на фотографию Инес на доске, проверяя: вдруг она похожа на другие снимки и он сможет ее вспомнить? Нет, он такого снимка не делал… Нашел виски, налил в стакан и оставил бутылку в кухне.

Он уже выключил было компьютер, когда вспомнил, как Мэдди Крагмэн сказала, что прочла его историю в Интернете. Фалькон ввел ее имя в поисковую систему. Несколько тысяч совпадений по однофамильцам — журналисту «Нью-Йорк таймс» Полу Крагмэну и политическому комментатору Джону Крагмэну. Фалькон набрал в поисковике имя Маделайн Корен. Только триста совпадений, и он быстро нашел упоминания ее снимков. Это были в основном старые статьи и несколько обзоров ее выставок, но во всех имелась фотография сногсшибательно молодой Маделайн Корен. Она выглядела спокойной, неприступной и была одета во все черное. Фалькон уже начал клевать носом от скуки, когда взгляд выхватил отрывок из «Сент-Луис таймс». ФБР расследует убийство: Маделайн Корен, фотограф, помогает ФБР расследовать убийство иранского торговца коврами Резы Сангари. Статья размещалась в разделе местных новостей и была датирована пятнадцатым октября двухтысячного года.


Маделайн Корен участвует в расследовании ФБР

Нью-йоркский фотограф Маделайн Корен помогала ФБР расследовать убийство Резы Сангари, изуродованное тело которого было найдено в его квартире в Нижнем Ист-Сайде. Сотрудники ФБР отказываются сообщить, почему в связи с убийством иранского торговца коврами они сочли необходимым побеседовать с миссис Корен. Однако они заявили, что не выдвигали никаких обвинений против тридцатишестилетней женщины-фотографа, чья последняя выставка «Жизнь мгновений» только что завершилась в художественном музее Сент-Луиса. Джон и Марта Корен, до сих пор живущие в Белльвиле, в графстве Сен-Клер, никак не откомментировали беседу дочери с агентами ФБР. Мэдди Корен в настоящее время живет в Коннектикуте с мужем, архитектором Мартином Крагмэном.


Автора заметки звали Дэн Файнман. Прочитав текст несколько раз, Фалькон начал улавливать в нем едва заметное злорадство. Событие было не такого уровня, чтобы о нем писали в колонке новостей. Он ввел в строку поиска «Жизнь мгновений», нашел обзор с заголовком «Мало смысла. Ноль содержания». Подписана тем же Дэном Файнманом. Недоброжелателем.

Фалькон набрал в поиске имя Резы Сангари. Его убийство широко освещалось на местном и национальном уровне. Постепенно Фалькон узнал всю историю целиком.

Резу Сангари было только тридцать лет. Родился в Тегеране. Мать выросла в семье богатого банкира, отец был владельцем ковровой фабрики. В 1979 году, накануне иранской революции, семья покинула страну. Реза вырос в Швейцарии, но уехал в США изучать историю искусств в Колумбийском университете. Закончив его, он купил складское помещение в Нижнем Ист-Сайде и занялся импортом и торговлей коврами. Второй этаж Реза переделал под квартиру, там и нашли его труп 13 октября 2000 года. Его убили тремя днями раньше, нанесли два удара по голове тупым предметом. Удары не были смертельными, но при падении он стукнулся головой о медную раму кровати и умер. Оружие, которым нанесены первые ранения, найдено не было. Делом заинтересовалось ФБР и отобрало его у нью-йоркских полицейских. Агенты ФБР связались со всеми клиентами и знакомыми Сангари. Оказалось, у Резы не было постоянной любовницы, он встречался со многими женщинами. Следов взлома не обнаружено, ничего не украдено. ФБР не удалось выявить подозреваемых в деле, хотя агенты активно допрашивали женщин, с которыми Сангари встречался. Имена некоторых женщин попали в газеты, поскольку они были знамениты: Хелена Валанкова (модельер), Франсуаза Лакомб (модель) и Маделайн Крагмэн. Последние две дамы были замужем.

11

Пятница, 26 июля 2002 года


Фалькон проснулся и потянулся за ручкой и блокнотом, которые держал возле кровати, чтобы записывать сны. В этот раз он написал:


Она могла узнать о другой женщине и сделать это.

Он мог узнать, что у нее любовник, и сделать это.

Или все это ерунда.


Фалькон позволил мыслям несколько минут походить по этому кругу и записал:


Он мог убить Резу С. и не сказать ей.

Она могла убить Резу С. и не сказать ему.

Либо они соучастники.

Или все это ерунда.


Спал Фалькон плохо. По всей кровати были разложены листы дела Себастьяна Ортеги, в изголовье лежали диктофон и кассеты Алисии Агуадо. Он рано проснулся, слишком нервничал, чтобы снова заснуть, и надиктовывал дело Ортеги по мере прочтения. Прежде чем пойти в душ, Фалькон проверил полоску бумаги, которую приклеил на дверь. Полоска на месте. По крайней мере, он не ходит во сне. Он подставил голову под струю воды, слегка успокоился, зато пришли новые мысли по поводу снимка Инес.

Жара на балконе была удушающей. Даже струйки фонтана казались вялыми. Он проскочил в тени за колоннами на кухню. Съел ломтик ананаса и несколько тостов, обжаренных в оливковом масле. Принял таблетки. Раздумывал о своем пустом одиноком доме. Инес назвала дом «огромным и безумным». Что ж, в чем-то она права: дом служил нелогичным, запутанным отражением странного состояния рассудка Франсиско Фалькона.

И тут его озарило: ему стало ясно то, что давно уже поняли все, кроме него, погруженного в многомесячное самосозерцание. В голове его будто слова зазвучали: зачем тебе жить здесь? Это дом не твой и никогда не станет твоим. Отдай его Мануэле. Иначе она затаскает тебя по судам.

Он почувствовал себя свободным. Начал набирать номер Мануэлы, но вовремя остановился. Лучше действовать через адвоката Исабель Кано. Нет смысла что-либо подносить Мануэле на блюдечке. Она сочтет это слабостью и тогда уж точно оберет его до нитки!

Зазвонил мобильный.

— Встречаемся во Дворце правосудия в девять утра, — деловито и напряженно сообщил Кальдерон. — Хавьер, я бы хотел, чтобы ты пришел один, если не возражаешь.


По пути в управление Фалькон завез кассеты в приемную Алисии Агуадо на улицу Видрио. Прежде чем пройти в свой кабинет, он отнес фотографию Инес в лабораторию вместе с образцом бумаги, на которой печатал свои снимки. Попросил Хорхе проверить, не идентична ли бумага. В кабинете Фалькон прочел отчеты, оставленные на столе. Он собрал все необходимые для встречи документы и положил в одно из отделений портфеля; в другом лежали распечатки материалов, касающихся Маделайн Крагмэн, в девичестве Корен. Туда же он положил и фотографию Ортеги с Карвахалем. Хотел посмотреть на реакцию актера. Позвонил Исабель Кано, но в ее офисе до сих пор никто не появился — трубку не брали.

Рамиресу Фалькон объяснил, что Кальдерон хотел видеть его одного. Он попросил Рамиреса продолжать осмотр служебных помещений Веги, пока остальные члены группы обходят дома, разыскивая Сергея или таинственную женщину, с которой тот разговаривал.


В здании суда дух стоял такой, что глаза на лоб лезли; запах людей, потеющих от страха или надежды, достиг животной силы, и ни один кондиционер в мире не смог бы с ним справиться. Фалькон прошел в кабинет Кальдерона на первом этаже, с окнами на стоянку и автобусную станцию Прадо-де-Сан-Себастьян. В кабинете плавали клубы сигаретного дыма. В пепельнице, стоявшей на столе перед следователем, лежало уже шесть окурков, каждый докурен до фильтра. Фалькон закрыл дверь. Под глазами Кальдерона залегли синие тени. Он все еще сильно смахивал на человека, с трудом возвращающегося к цивилизации после жизни в дикой природе. Фалькон выложил перед ним результаты вскрытия и полицейские отчеты и сел на стул.

Кальдерон читал быстро, привычно усваивая информацию. Прочитав, откинулся на спинку кресла, закурил очередную сигарету и глянул на Фалькона, как будто примеривался. Казалось, он хотел сказать что-то личное, но передумал; видно, время для открытой конфронтации еще не настало.

— И какой из всего этого следует вывод, Хавьер? — спросил следователь. — Результаты вскрытия, по сути, не дают основания считать эти смерти убийством. Судебный медик весьма сдержан в своих заключениях.

— Это его официальная позиция, — сказал Фалькон. — Неофициально, как и все в управлении, он очень сомневается, что это самоубийство, поэтому пока не хочет выдавать тело сеньора Веги для захоронения.

— Так, теперь опросы соседей, осмотр места происшествия. Психическое состояние сеньоры Веги было достаточно серьезным, она принимала литиум, это препарат нешуточный. Ее муж не только странно себя вел, как мы видели на снимках Маделайн Крагмэн, он также обращался к нескольким врачам по поводу своих страхов.

Фалькон чувствовал, что Кальдерону очень хотелось произнести ее имя, ощутить его сладость на губах и языке. Инспектор решил, что распечатки статей из Интернета, лежащие в портфеле, должны там и остаться.

— Место преступления… — начал Фалькон.

— Место преступления ничего нам не дает, — перебил Кальдерон. — Непонятно, самоубийство это или убийство. У вас нет подозреваемых. В отчетах нет ни малейшего намека на мотив. Свидетелей нет. Садовника Сергея до сих пор не нашли.

— Над этим мы работаем. У нас есть его фотография, нам известно, что совсем недавно его видели разговаривающим с женщиной в баре возле дома Веги. Кроме того, мы обходим дома в Санта-Кларе и Сан-Пабло, — сказал Фалькон. — Как раз в поисках мотива мы уделяем особое внимание линии русских и…

— Давай не слишком радоваться по поводу русских, пока мы не знаем, кто они, и не имеем фактов, подтверждающих степень их причастности к делам Веги и к его смерти. Я знаю, что в Марбелье и по всему побережью Коста-дель-Соль вовсю отмываются «русские» деньги. А здесь, в Севилье, у нас пока есть только Пабло Ортега, видевший нескольких русских, приезжавших с дружеским визитом семь месяцев назад.

— В среду вечером за мной ехал синий «сеат» с номерами, украденными в Марбелье, а на стройплощадках Веги трудятся русские и украинские нелегалы, — сказал Фалькон. — Есть достаточно вопросов по месту преступления, состоянию тела, отношению покойного к сыну и потенциально опасному воздействию извне, чтобы оправдать дальнейшее расследование.

— Хорошо, согласен по поводу русских. Попробуем что-нибудь из этого сложить, — сказал Кальдерон. — Но если это все-таки самоубийство… Кстати, что ты имел в виду, говоря об отношении Веги к сыну?

— Видишь ли, даже сеньор Кабелло, не питавший к зятю нежных чувств, признал, что Вега очень любил мальчика, — объяснил Фалькон.

— Вега выпил кислоты, вместо того чтобы застрелиться. Это может означать, что он наказывал себя за неизвестные грехи и защищал сына от зрелища насильственной смерти. Возможно, он убил себя именно потому, что не вынес бы, узнай сын о нем какую-то страшную правду. Будь у тебя сын, Хавьер, что бы ты стал скрывать от него ценой собственной жизни?

— Если б мой сын узнал, что я военный преступник, вряд ли я смог бы смотреть ему в глаза, — решительно заявил Фалькон. — Военный преступник — это чаще всего человек, ставший убийцей по убеждениям. Но история не стоит на месте, рано или поздно военный преступник может осознать, что, играя на политических идеях, чувстве патриотизма и чувстве страха, его из обычного человека превратили в беспощадное чудовище, уверенное в своей правоте. Тогда возможны и раскаяние, и стыд… Не могу представить ничего хуже.

Кальдерон закурил и с заминкой произнес:

— Нам, служителям закона, непозволительно предаваться фантазиям.

— Вернемся к делу, — сказал Фалькон. — В одном из холодильников Веги мы нашли паспорт. Аргентинский, на имя Эмилио Круса. Мы проверяем и его, и документы Рафаэля Веги. — Фалькон вздохнул и продолжил: — Васкес сказал, что родители Веги «лишились жизни», подразумевая, что их смерть не была естественной. Кем они были? Что с ними случилось? Это может быть интересным.

— Да, для уточнения биографии, — сказал Кальдерон.

— И еще кое-что, чего нет в отчете. В кабинете Веги я нашел папку под названием «Правосудие». В ней газетные статьи и материалы из Интернета по международным правовым организациям, в частности, Международному уголовному суду…

— Вот и твои военные преступники, Хавьер!

— …а также статьи о деятельности Бальтасара Гарсона и уголовном законодательстве Бельгии, — закончил Фалькон. — Очень специфический материал для человека, работающего в строительном бизнесе, даже если он интересовался текущими событиями. Сложи это со странной запиской, зажатой в его руке, и аргентинским паспортом — и, возможно, перед тобой возникнет некая таинственная фигура: человек, обладавший важной информацией, которая могла кое-кому повредить.

— И Крагмэны, и Ортега упоминали его антиамериканские настроения, — припомнил Кальдерон.

— Не думаю, что все настолько серьезно. Тот же Ортега говорил и о том, что Вега американцев любил.

— Как мне помнится, правительство Штатов не подписало Римский статут и выступает против деятельности Международного уголовного суда. И это после одиннадцатого сентября, когда весь мир бредит от страха перед терроризмом! А тут еще странная записка Веги…

— Я начал читать что-то на эту тему вчера в «Эль Пайс», но дочитать не успел.

— По официальной версии правительство Америки не хочет, чтобы кого-то из ее граждан судили нечестно, — сказал Кальдерон. — На деле же американцы хотят оставить за собой право решать, что честно, а что нет. И не забывай о том, что происходит на Ближнем Востоке: у американцев рыльце в пушку. Им вовсе ни к чему, чтобы кого-то из членов их правительства отдали под суд за военные преступления. Они самое мощное государство в мире, они насаждают свое влияние, где только могут. Другим странам не нравится их тактика запугивания: «Если вы нас не поддерживаете, останетесь без нашей военной помощи».

После одиннадцатого сентября в мире вообще все смешалось, сменились критерии. Как отличить идейного борца от преступника и кто сможет это сделать?.. Я, предположим, считаю некоего человека борцом за свободу, а ты считаешь его террористом. Но борец преследует законные военные цели, а террорист совершает кровавые бесчинства. Как нам с тобой договориться?

— Жаль, что я не дочитал статью… Но ведь в таком случае особенно важно было бы расследовать, почему Вега проявлял интерес к Международному уголовному суду и прочим судебным системам.

— Не знаю, чего он ждал от Международного суда. Он действует только с первого июля этого года и не может рассматривать преступления, совершенные раньше этой даты. Интерес к бельгийской судебной системе и Бальтасару Гарсону означают просто, что следует держаться подальше от Европы, если боишься, что тебя арестуют или отдадут под суд. Так что, Хавьер, не растекайся мыслью… — сказал Кальдерон. — Давай вернемся к деталям. В доме нашли соляную кислоту?

— Пока нет. У нас не было возможности обыскать весь дом и сад. Моя группа рассредоточена: пытаются найти Сергея и знакомятся с делами Веги.

— Ты знаешь, что я ищу: мотив, подозреваемого, надежного свидетеля, — сказал Кальдерон. — О чем я не хочу слышать, так это о вещах, которых там не было. Если вы не найдете соляную кислоту, это еще ничего не значит. Больше никаких разговоров о… призраках.

— Вот потому-то мы и стараемся не обсуждать свои подозрения в присутствии судебных следователей, — улыбнулся Фалькон.

— Я много болтаю, — сказал Кальдерон. — Знаю, ты сосредоточен на реалиях и фактах, но сейчас у нас есть только нюанс и намек — причастность русской мафии, одержимость Веги международными судами, педофильский кружок Карвахаля…

— Об этом мы еще не говорили.

— Имена в записной книжке. Некоторые вычеркнуты. Мяса нет, Хавьер. Даже скелетов нет, одни фантомы.

— Ну вот, опять.

— Ты знаешь, какое мясо мне нужно, и я не позволю вести полноценное расследование убийства, пока не получу его, — отрезал Кальдерон. — Мы встретимся в начале следующей недели, и, если ты опять не предоставишь мне доказательств, принимаемых в суде, придется искать дальше.

Кальдерон откинулся на спинку кресла, прикурил еще одну сигарету. «С чего это он так много курит? — недоумевал Хавьер. — И о чем так глубоко задумался?»

— Ты хотел встретиться со мной наедине, — сказал он вслух, пытаясь извлечь Кальдерона из его раковины.

— Во-первых, я не хотел, чтобы инспектор Рамирес выбил из меня согласие…

— Сейчас у него поубавилось пылу, — сказал Фалькон. — Его дочь в больнице на обследовании.

— Надеюсь, ничего серьезного, — машинально произнес Кальдерон. Новость прошла мимо, пока его разум искал выход из собственных затруднений. — Не знал, что вы с Инес до сих пор общаетесь.

— Мы не общаемся! — решительно возразил Фалькон и подробнейшим образом объяснил, как они оказались в «Эль Каиро».

— Инес как будто очень нервничала, — заметил Кальдерон.

— Бракосочетание — вообще очень нервический процесс. Смотри, что получилось, когда она в последний раз вышла замуж, — проворчал Фалькон и развел руками, предпочитая выглядеть комично. — По-моему, ее волнуют твои сомнения. Я…

— С чего она взяла, что у меня есть сомнения? — спросил Кальдерон, и Фалькону показались странными зазвучавшие в его голосе пронзительные нотки.

— Ей тоже кажется, что ты нервничаешь.

— И что ты ей на это сказал?

— Что для мужчины естественно нервничать в таких обстоятельствах, — ответил Фалькон. — А нервозность легко принять за колебания. Со мной тоже было что-то подобное.

— Ты… сомневался? — спросил Кальдерон.

— В ней я никогда не сомневался, — ответил Фалькон, по спине тек пот.

— Хавьер, я не о том спросил.

— Мои сомнения были не того рода, что сейчас… посещают тебя.

— Что ты знаешь о моих сомнениях?! Подумать, какой психолог нашелся!

Фалькону очень не понравился тон Кальдерона, но он был почти благодарен за скрытое предупреждение не совать нос в личную жизнь судебного следователя. Отлично, он и пытаться не станет! У него хватает и своих забот.

— Что-то я тебя не пойму, — бесстрастно бросил он в ответ на запальчивые слова Кальдерона.


Фалькон сидел за столом, прокручивая беседу в голове. Он был рад, что не вытащил интернет-материалы по Мэдди Крагмэн. Это могло разъярить Кальдерона. Судебный следователь понимал, что Фалькон видел, как он млел подле Мэдди. Но в их деликатной личной ситуации Фалькон не мог начать разговор об участии Мэдди в расследовании ФБР, пока он до конца не уверен в фактах. Он видел, как две жизни идут к саморазрушению, и сожалел о них, набирая номер своего адвоката Исабель Кано.

Она согласилась встретиться с ним, но не больше чем на десять минут. Он поехал в ее маленький офис на улице Юлия Цезаря и прошел мимо трех студентов-юристов, сидевших в общем кабинете. Исабель встала поприветствовать его, и он увидел, что она босая. Он сел и высказал предложение заключить сделку с Мануэлой.

— Хавьер, ты в своем уме?

— Не всегда, — пошутил он.

— Теперь ты хочешь отдать ей дом, за который мы бились последние полгода! Да ведь ты потеряешь бог знает сколько денег! Около полумиллиона евро. Почему бы заодно не отдать ей и остальное?

— Неплохая идея, — сказал Фалькон.

Она наклонилась к нему через стол. Длинные черные волосы, темно-карие, почти черные глаза — красивая, жестокая и величественная мавританка.

Большинство обвинителей боялись ее как огня, поскольку она была способна без особого напряжения заткнуть им рот в суде.

— Этот психолог до сих пор копается в твоей голове?

— Да.

— Лекарства не меняли?

— Нет.

— Ты еще принимаешь таблетки?

Он кивнул.

— Ну-ну, не знаю, что у тебя там происходит, но явно что-то серьезное, — сказала она.

— Я больше не хочу жить в этом доме. Не хочу жить с Франсиско Фальконом. Мануэла хочет. Она одержима этим местом… но у нее нет денег.

— Значит, он не для нее, Хавьер.

— Просто подумай об этом.

— Я подумала и отказываюсь, сразу же.

— Подумай еще.

— Твои десять минут истекли, — сказала Исабель, надевая туфли. — Проводи меня до машины.

Исабель шагала через офис, а студенты-юристы забрасывали ее вопросами. Она сделала вид, что не слышит. Каблуки простучали по мрамору фойе.

— У меня еще один вопрос, — сказал Фалькон.

— Надеюсь, он дешевле предыдущего, — пробормотала она. — Иначе я стану тебе не по карману.

— Ты знаешь судебного следователя Кальдерона?

— Конечно, знаю, Хавьер! — Исабель резко остановилась, и Фалькон в нее врезался. — Теперь понимаю. У тебя душевное расстройство из-за них с Инес. Давай считать, что этой встречи не было, а когда успокоишься, мы…

— Нет у меня расстройства.

— Тогда к чему вопрос про Кальдерона?

— Скажи, про него много болтают?

— О, еще бы! Языками длиной с твою руку… длиннее твоей ноги… длиннее этой улицы.

— Я имел в виду… о его историях с женщинами.

Фалькон внимательно смотрел на ее лицо и увидел, как свирепость исчезла, уступив место огромной боли: как загарпуненный кит, она показалась и исчезла. Исабель отвернулась и направила ключи на машину, та в ответ моргнула фарами.

— Эстебан всегда был охотником, — сухо произнесла она.

Отворачивая лицо, села в машину и отъехала, оставив Фалькона на мостовой с мыслями о том, что Исабель Кано замужем вот уже более десяти лет и счастлива в браке.

12

Пятница, 26 июля 2002 года


Пока Фалькон добирался до дома Ортеги, позвонил Хорхе и заверил, что бумага, на которой сделана фотография Инес, отличается от образца из начатой пачки по составу и качеству. От этой новости у Хавьера мигом поднялось настроение, пока он не понял, что если с памятью у него все в порядке, значит, кто-то проник в его дом, чтобы прикрепить фотографию над столом. И еще: они знали, как причинить ему боль. Сердце тяжело забухало, пульс отдавался даже в кончиках пальцев, но он попытался успокоить себя мыслью, что после скандала с Франсиско Фальконом про него все всё знают.

Пабло Ортега возвращался после прогулки с собаками. Когда он проходил мимо, Фалькон опустил стекло и попросил уделить ему несколько минут. Ортега мрачно кивнул и придержал для него ворота. Вонь от коллектора окружала дом, как стена. Они зашли за угол и попали в кухню. Собаки шумно лакали воду.

— У меня хорошие новости про коллектор, — сказал Ортега, не сумев изобразить радость по поводу встречи. — Один из подрядчиков брата считает, что сможет все починить, не снося комнаты, и всего за пять миллионов.

— Я рад за вас, — откликнулся Фалькон. Они прошли в гостиную и сели.

— У меня для вас еще одна хорошая новость, — сказал Фалькон, поддерживая оптимистическое начало разговора. — Я хотел бы попробовать разобраться с делом Себастьяна. Думаю, смогу ему помочь.

— Какой смысл в помощи, если Себастьян не желает ее принимать?

— Полагаю, тут я тоже смогу помочь. — Фалькон рискнул еще до уговора с Алисией пообещать содействие Агуадо: — У меня есть знакомый психоаналитик, который изучает материалы дела, она может поговорить с Себастьяном.

— Психоаналитик, — медленно повторил Ортега. — И о чем она будет с ним разговаривать?

— Она попытается выяснить, почему Себастьян хотел попасть в тюрьму.

— Он не хотел! — Ортега вскочил и драматически вскинул крупную руку. — Власти его засадили с помощью этого carbon, судебного следователя Кальдерона!

— Но Себастьян не сказал ни слова в свою защиту. Казалось, он рад наказанию. Почему, как вы думаете?

Ортега упер кулаки в свою обширную талию, набрал побольше воздуха, словно хотел закричать.

— Потому что, — вдруг очень тихо произнес актер, — он виновен… Вот в состоянии его рассудка на тот момент я сомневаюсь. Суд решил, что он вменяем, но я с этим не согласен.

— Это она и выяснит, — заверил Фалькон.

— Да что тут выяснять! — воскликнул Ортега. — У мальчика и без того хрупкая психика. Не хватало только, чтобы он вообще расхотел жить.

— Вам из тюрьмы сообщили, что такое возможно?

— Пока нет.

— Пабло, она очень хороший врач, она не может навредить пациенту, — уговаривал Фалькон. — Пока она поможет ему разобраться в себе, я проверю кое-какие подробности дела…

— Какие?

— Нужно обязательно поговорить с родителями похищенного мальчика, Маноло.

— Вы ничего не добьетесь. В их доме запрещено произносить имя Ортега. У отца был инсульт — он больше не может работать. Они распустили злобные слухи, так что весь район на меня ополчился. Поэтому я здесь, Хавьер… а не там.

— Я должен с ними поговорить, — с нажимом сказал Фалькон. — Именно на основании показаний Маноло суд назначил столь суровое наказание для Себастьяна.

— С чего он станет менять свои показания? — спросил Ортега.

— Вот это я и хочу выяснить: свои или кем-то внушенные.

— Не понимаю.

— Он совсем маленький. В таком возрасте делаешь, что говорят.

— Хавьер, вам что-то известно?

— Я знаю только, что хочу помочь.

— Как мне это не нравится! — не унимался Ортега. — Как бы не было еще хуже.

— Пабло, хуже я не сделаю.

— Опять ворошить прошлое… — сказал Ортега, вспоминая ужас, через который он прошел. Он начал зло, но затем смягчился: — Хавьер, можно я немного подумаю? Пресса только-только успокоилась. Не хочется, чтобы они снова на меня насели. Хорошо?

— Не волнуйтесь, Пабло. Не спешите.

В это время Ортега обратил внимание на фотографию, которую Хавьер положил на стол.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Я запутался в ваших отношениях с Рафаэлем Вегой, — сказал Фалькон, листая свой блокнот. — Вы сказали: «Я его знаю. Он представился мне примерно через неделю после моего переезда». Это значит, что вы знали его до переезда сюда или познакомились с ним, только переехав в Санта-Клару?

Ортега смотрел на фотографию, лежавшую на столе перед Фальконом лицом вниз, как игрок в покер на карту, масть и достоинство которой он не прочь узнать.

— Я знал его раньше, — подтвердил он. — Видимо, нужно было сказать «представился заново». Мы встречались на вечеринке или где-то еще. Не могу вспомнить…

— Один раз, два, три?

— Не могу сказать с уверенностью. Я встречаю столько людей…

— Вы знали покойного мужа Консуэло Хименес? — спросил Фалькон.

— Да, да, Рауля. Должно быть, это он нас познакомил. Они занимались одним делом. Я ходил в ресторан в квартале Порвенир. Вот где это было!

— Я предполагал, что Вегу представил ваш брат.

— Ах, ну да. Теперь вспомнил. Конечно. Фалькон протянул Ортеге фотографию, наблюдая за выражением его лица.

— С кем вы здесь разговариваете? — помедлив, задал вопрос Фалькон.

— Кто его знает, — ответил Ортега. — Тот, кого не видно, мой брат. Узнаю его лысину. А этот парень… не знаю.

— Фотография сделана на приеме Рауля Хименеса.

— Это вряд ли поможет. Я был на десятках приемов, встречал сотни… Могу только сказать, что он не из моих коллег. Должно быть, занимается строительством.

— Рауль делил своих знакомых на знаменитостей и людей, полезных для дела, — заметил Фалькон. — Странно, что вас нет на его фотографиях знаменитостей.

— Рауль Хименес думал, что Лорка — сорт хереса. Он в жизни не был в театре. Он хотел бы считать себя другом Антонио Бандераса и Аны Росы Кинтаны — ну знаете, эта красотка — ведущая канала «Антенна», но это не так. Это все рекламный трюк. Я иногда помогал брату, появляясь на приемах. Я был знаком с Раулем, встречал Рафаэля, но другом не был.

— Спасибо, что разъяснили, — поблагодарил Фалькон. — Простите, что отнял у вас время.

— Не пойму, что вы расследуете, Хавьер. Только что мы говорили о самоубийстве Рафаэля, тут же вы даете понять, что его убили, теперь вас интересует дело Себастьяна. И этот снимок… он был сделан несколько лет назад — с тех пор я сильно прибавил в весе.

— На нем нет даты. Могу только сказать, что он сделан до тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.

— Откуда вы знаете?

— Мужчина, с которым вы разговариваете, умер в том году.

— То есть вы знаете, кто это?

Фалькон кивнул.

— Кажется, меня здесь в чем-то обвиняют! — встал в позу Ортега. — А моя вина, скорее беда, в том, что моя память разлетелась на куски после этого жуткого разбирательства с Себастьяном. В жизни не нуждался в суфлере, а за последний год я несколько раз стоял перед камерой или на сцене и не понимал, какого черта я там делаю. Это… да вам неинтересно. Глупости. Вряд ли это может быть важным для полицейского.

— Ну что вы! Продолжайте.

— Как будто реальность с трудом пробивается через иллюзию, которую я пытаюсь создать.

— Похоже на правду. У вас были трудные времена.

— Такого не было, даже когда меня бросила Глория. Ладно, забудьте.

— Я работаю не только затем, чтобы посадить преступника за решетку. Мы ведь и людям помогаем.

— Как вы можете мне помочь? Вы разбираетесь в снах? — усомнился Ортега, но продолжил: — Мне снится, что я стою в поле, холодный ветер дует в потное лицо. Я невероятно зол, руки болят. Ладони словно обожжены, а пальцы — как будто переломаны. Издалека слышен звук проезжающих машин, и вдруг я понимаю, что руки причиняют мне не физическую боль, а глубокие нравственные страдания. Что это значит, Хавьер?

— Похоже, вы кого-то избили.

Ортега смотрел сквозь него — он глубоко задумался. Фалькон сказал, что пойдет, пожалуй, но Ортега не отозвался. Дойдя до ворот, Фалькон понял, что забыл спросить про Сергея. Он вернулся, но на углу замер. Ортега стоял на газоне, протянув руки к небу; внезапно он упал на колени. Собаки подбежали и принялись его обнюхивать. Пабло погладил их и прижал к себе. Он плакал. Фалькон ушел.


Гараж Веги со сверкающим «ягуаром» был гораздо чище жилища Сергея. Фалькон понял, что рядом с такой машиной он никакой соляной кислоты не найдет. Он пошел в сад, к площадке для барбекю, в надежде отыскать место для садового инвентаря. В этой части сада все было тщательно продумано: ею явно занимался человек, который умел и любил жарить мясо. За площадкой начинались густые, почти тропические заросли. Фалькон обошел домик Сергея и увидел проход сквозь джунгли, скрывавшие кирпичный сарай. Он нахмурился: Перес, осматривавший сад, не указал это в отчете.

Фалькон вернулся, нашел в гараже ключ и побрел обратно сквозь вязкий зной. В сарае было полно мешков с углем и различных приспособлений для барбекю. Сергей хранил инструменты в одном углу вместе с какими-то строительными материалами. На полке сверху стояла краска, какие-то жидкости, в пластиковой бутылке оставалось на донышке немного соляной кислоты. Фалькон сходил к машине за пакетом для улик, положил туда бутылку, подцепив ее ручкой. Пока он этим занимался, в сарае вдруг стало темно.

— Вы сегодня без помощников, инспектор, — раздался голос Мэдди Крагмэн.

Фалькон от неожиданности вздрогнул.

Она стояла в дверном проеме, освещенная сзади. Фалькон видел все изгибы и линии ее тела сквозь прозрачную ткань платья. Он опустил глаза на плетеные сандалии. Она прислонилась к косяку, сложив руки на груди.

— Мне так проще, сеньора Крагмэн, — объяснил Фалькон.

— Я вас так и представляю: одиночкой, который все тщательно обдумывает, мысленно создавая картину преступления.

— Вы за мной следите?

— Мне просто скучно, — ответила она. — В такую жару я не могу пойти фотографировать. На реке все равно никого нет.

— В таком случае не добавите ли несколько штрихов к картине: ваш муж до сих пор работает на «Вега Конструксьонс»?

— Вчера вечером звонили сеньор Васкес и финансисты, просили продолжать руководить проектами. Похоже, они не собираются сворачивать работы… пока. Кофе не хотите, инспектор?

Они вышли на солнце. Мэдди рассмотрела содержимое пакета для улик. Фалькон запер сарай.

— Здесь можно срезать путь, — сказала она, направляясь к дыре в изгороди возле дома Сергея.

Фалькон вернулся, положил пакет в гараж и запер дверь. Он пролез за ней через изгородь, прошел через сад к дому, думая, как завести разговор о Резе Сангари.

Пока Мэдди варила кофе, он присел на диван в прохладной гостиной. Сандалии без каблуков мягко шлепали по мраморному полу. Даже когда Маделайн не было в комнате, все равно каким-то образом ощущалось ее присутствие. Она налила кофе и уселась на другом конце дивана.

— Знаете, что мне кажется, когда я день за днем торчу здесь в одиночестве? — спросила она и сама ответила: — Как будто я в заточении. После смерти Рафаэля — странно, конечно, — моя жизнь стала намного интереснее. Он был единственным нашим гостем. А теперь приходите вы, вчера я виделась с Эстебаном.

— С судебным следователем Кальдероном? — удивился Фалькон.

— Да, — сказала она. — Он приятный человек и очень образованный.

— В какое время вы виделись?

— Утром я столкнулась с ним в городе, а позже мы встретились и провели вместе вечер. Он водил меня в какие-то странные бары в центре, сама бы я в жизни туда не зашла. Знаете, там с потолка свисают окорока, с них капает жир. А посетители! Громилы с лоснящимися, зачесанными назад волосами, которые пыхтят сигарами и поправляют штаны всякий раз, когда мимо проходит женщина.

— В какое время? — настойчиво переспросил Фалькон.

— Вы не в силах перестать вести себя как следователь, да? — ответила она вопросом на вопрос и добавила: — Примерно с шести до десяти.

Мэдди положила ногу на ногу. Подол соскользнул, обнажив колено. Она стряхнула с ноги сандалию.

— У вас была выставка «Жизнь мгновений», — сменил тему Фалькон. — Что за фотографии там были?

— «Жизнь мгновений», «Мгновения жизни», — проворчала она, закатывая глаза. — Идиотское название. Мой агент придумал. Наверху есть каталог, если хотите посмотреть.

Она встала и отряхнула подол платья кончиками пальцев.

— Не стоит, — сказал Фалькон, предпочитая остаться на первом этаже. — Достаточно вашего рассказа.

Маделайн подошла к раздвижным дверям, положила руки на стекло и посмотрела в сад. Солнце вновь обнажило ее фигуру. Все просчитано, поежившись, подумал Фалькон.

— Это были фотографии обычных людей на работе или дома. Маленькие люди в большом городе. Обычная жизнь — остальное легко представить.

— Я читал рецензию, — сказал он. — Автор — некто по имени Дэн Файнман. Похоже, ему не понравилось.

Фалькон смотрел на ее затылок, шею и плечи, пока до нее доходил смысл сказанного. Мэдди замерла, как ночной зверек при появлении хищника. Внезапно она обернулась и, вздохнув, уселась на диван. Прикурила сигарету, откинулась на спинку.

— Дэн Файнман был и остался уродом. Мы учились в одной школе. Он всегда хотел потрахаться, но меня от него трясло. Дорос только до писанины в «Сент-Луис таймс», там-то он мне и отомстил.

— Он написал о вас еще одну статью, — сказал Фалькон. — Вы, может быть, ее не читали.

— У меня была единственная выставка в Сент-Луисе. Первая и последняя.

— Вторая статья не об искусстве. Местные новости.

— Я возвращалась в Сент-Луис только навестить родителей на Рождество и День Благодарения.

— Ваша мать, сколько я помню, умерла?

— Да. Третьего декабря двухтысячного года. Знаете, инспектор, кого вы мне напоминаете?

— Кажется, американцы знают только одного испанца, но я не похож на Антонио Бандераса.

— Комиссара Коломбо, — съязвила она, вовсе так не думая, но желая ему отомстить. — Только привлекательного Коломбо. Задаете множество вопросов, которые, казалось бы, не имеют отношения к делу, а затем бац! — вот он, преступник.

— Работа вымышленных полицейских всегда увлекательней, чем настоящая.

— Марти сразу заметил, что вы не похожи на полицейских, с которыми ему довелось встречаться.

— Полагаю, ему пришлось немало их повидать за несколько месяцев до вашего приезда сюда.

Она подперла подбородок большим пальцем и постучала себя по носу:

— Вы так и не сказали, инспектор, о чем написал Дэн Файнман.

— О том, как вы помогли ФБР в расследовании убийства вашего бывшего любовника Резы Сангари.

— Вы прямолинейный человек, — заметила она.

— Вы искали в Интернете материалы обо мне, — оправдался Фалькон, — я — о вас.

— Ну что ж, тогда вы все знаете. В любом случае это не имеет отношения к тому, что случилось с Рафаэлем Вегой.

— У вас были другие любовники с тех пор, как вы замужем? — спросил он.

Она прищурилась, поджала губы и, сильно затянувшись, докурила сигарету.

— Инспектор, вы всерьез полагаете, что Рафаэль был моим любовником? — спросила она. — Таков ход ваших мыслей? Полицейские мозги пытаются найти шаблонное решение?

Фалькон сидел неподвижно, внимательно глядя ей в лицо, ожидая, что еще чуть-чуть — и она сломается. Вместо этого Мэдди улыбнулась.

— Как же я сразу не догадалась! Какая я глупая! Коломбо — это я вас переоценила. Это все из-за судебного следователя, так ведь? Вы думаете, что я нацелилась на интрижку с Кальдероном. Ну да, я читала… Хавьер Фалькон. Его невеста — ваша бывшая жена. В этом все дело?

Щеки Маделайн Крагмэн порозовели — она рассердилась. Фалькону стало не по себе от свирепого взгляда ее зеленых глаз. Он понял, что эта женщина может не только защищаться, но и нападать.

— Узнав, что причиной вашего отъезда из Америки была не просто скука, как вы мне внушали, я должен внести изменения в «картину», как вы изволили выразиться, преступления.

— И все же, инспектор, вы так суровы со мной из-за Эстебана?

— Вы о нем заговорили, не я, — сказал Фалькон. — Я заинтересовался, поскольку он перенес нашу вчерашнюю встречу. Теперь понятно почему.

— Вы до сих пор любите бывшую жену, инспектор?

— Это не имеет никакого значения.

— Почему вас так интересует Эстебан? — спросила она. — Какое вам дело до его личной жизни, да и до вашей бывшей жены?

— Они собираются пожениться. Я не питаю иллюзий.

— Иллюзий у вас не осталось, а вот надежда на ее возвращение еще теплится, — сказала она.

— Все-то вы про меня знаете! — с иронией повторил Фалькон ее фразу.

— А вам нечем возразить, — и с непонятной грустью добавила: — Любая женщина старше двадцати с первого взгляда поймет, кто такой Эстебан Кальдерон.

— Просветите.

— Дамский угодник в постоянном поиске, — поделилась Маделайн. — Вы этого не видите, потому что вы-то не из таких. Надеюсь, ваша бывшая жена, как и вы, не питает иллюзий.

— А если не так?

— Тогда ей будет казаться, что такого человека можно изменить, — сказала она. — Но в одном могу вас уверить… она знает, какой он на самом деле. Любая женщина это чувствует. Как вы думаете, почему в первый день расследования Эстебан торчал здесь, виляя хвостом?

— Как ваш муж к этому относится? — ответил Фалькон вопросом на вопрос.

— Марти не о чем волноваться. Он мне доверяет.

— А как он воспринял Резу Сангари?

Молчание. Маделайн старательно затушила сигарету в пепельнице.

— Мы чуть не разошлись, — сказала она, пытаясь сдержать непрошеные слезы. — Это был мой первый и последний роман.

— Вы еще встречались с Резой Сангари в то время, когда он был убит?

Она отрицательно покачала головой.

— Вы хотели уйти от мужа к любовнику?

Она кивнула.

— И что произошло?

— Оставьте в покое мою личную жизнь! — раздраженно бросила она.

— Уверен, ФБР вам пришлось рассказать все… Или они проявили уважение к вашей личной жизни?

— Я не хочу об этом говорить.

— Вы узнали про других женщин? — спросил Фалькон, подавляя сочувствие.

— Да, — сказала она. — Они были моложе меня, привлекательней.

— Почему же вы так ясно видите, что за человек Эстебан Кальдерон, и не раскусили Резу Сангари?

— Я была безоглядно, безумно в него влюблена. — Маделайн нервничала и принялась кругами ходить по комнате, рассказывая: — Я бывала в Нью-Йорке дважды в неделю. Работала для пары журналов и пользовалась студией, которая располагалась недалеко от склада Резы. Однажды он пришел в студию с моделью, которую я наняла для съемки. Сразу после этого девушка улетела в Лос-Анджелес. Реза предложил мне поужинать вместе. В этот же вечер мы у него занимались любовью на куче шелковых кумских ковров. Это было так необычно! Он был красив, и я влюбилась в него, как никогда ни в кого…

— Модель, которую вы фотографировали, звали Франсуаза Лакомб?

— Да.

— Вы с ней не сталкивались позже у Резы? И не догадывались?

— Ну, в этом деле он был мастер! Знаете, как с такими мужчинами: пока ты с ним — ты для него единственная в мире. Я и думать не могла о тайных соперницах.

— Но вы о них узнали?

— Да, примерно через полгода. Я так его любила, что иногда не могла дождаться назначенного свидания. Приехала в город в неурочный день. Я не собиралась с ним встречаться, но против воли оказалась перед его магазином. Позвонила, вышла женщина — у нее было такое счастливое лицо! Я не стала заходить. Перешла дорогу и встала в парадном. Меня трясло. Не знаю, знакомо ли вам это ужасное ощущение катастрофы, когда понимаешь, что тебя предали. Казалось, внутри все обрывается. Только через час я перестала дрожать. И тогда я решила подняться и уничтожить его, но пока я переходила дорогу, к его двери подошла еще одна женщина. Я не могла в это поверить! Не помню, как добралась до дома и там рухнула от слабости. Больше мы не виделись, а потом, через неделю, его кто-то убил. Тело обнаружили только через четыре дня.

— Убийцу так и не нашли?

— Следствие было долгим и мучительным. Ну и пресса постаралась — ведь Франсуаза Лакомб только что стала лицом фирмы Эсти Лаудер. У ФБР набралось около десятка подозреваемых, но им не удалось выбрать одного. Затем обнаружилось пристрастие Резы к кокаину. Он держал в квартире около двухсот граммов. Я об этом не знала, но полагаю, для такой интенсивной сексуальной жизни ему необходим был допинг. В ФБР решили, что, скорее всего, он не смог договориться с поставщиками.

— А вы как думаете?

— Я не позволяю себе думать о его смерти, о том, кто его убил и за что, потому что боюсь, что не выдержу боли.

— Вы не подозревали Марти?

— Вы шутите… В те выходные, когда убили Резу, я все еще училась жить без него. Я не могла оставаться одна. Мы с Марти напивались и смотрели старые фильмы. Затем, в среду, позвонили из ФБР, и все изменилось.

— Теперь понятно, почему вы уехали из Америки.

— Да, я попыталась избавиться от всего, чем жила до приезда сюда, — сказала она. — Дэн Файнман был прав. Я, конечно, помню заголовок статьи, он обыгрывал название выставки: «Мало смысла. Ноль содержания».

— В прошлый раз вы сказали, что сеньор Вега приходил к вам ужинать чаще один, — вернул ее к настоящему Фалькон. — Необычно для женатого испанца.

— Вы однообразны и предсказуемы, инспектор, — заметила Маделайн.

— Мои вопросы, сеньора Крагмэн, в данном случае не имеют подтекста. Я интересуюсь, не кажется ли вам, что он был влюблен или увлечен вами, как многие мужчины вокруг.

— Вы явно не в их числе, инспектор. Вероятно, ваши чувства отданы другой, а может, я не в вашем вкусе… Кстати, ваша подруга Консуэло Хименес тоже меня не любит.

— Подруга?

— Или чуть больше чем подруга?

— Как по-вашему, сеньор Вега питал к вам сексуальный интерес? — не дал себя сбить Фалькон, игнорируя ее намеки. — Вы ходили вместе на бой быков.

— Рафаэлю нравилось появляться на людях с красивой женщиной. Вот и все. Ничего не было.

— Не знаете, вы могли стать причиной его беспокойства?

— Считаете, он жег бумаги в саду из-за меня? Вы с ума сошли!

— Похоже, Вега запутался в сложных семейных обстоятельствах. Жена в тяжелой депрессии, но у них сын, которого оба любили. Он не хотел разрушать семью, но тепла в отношениях с женой уже давно не было.

— Правдоподобная теория… Только мне кажется, я была для Рафаэля приятным дополнением к Марти. Вегу больше интересовали разговоры с моим мужем, чем общение со мной. Марти всегда встречал нас после корриды, чтобы вместе перекусить, потом мы ужинали. Они еще долго разговаривали, после того как я ложилась спать.

— О чем?

— Любимая тема — Соединенные Штаты Америки.

— Сеньор Вега жил в Америке?

— Он говорил на американском английском и много рассказывал про Майами, но от вопросов уходил, так что я не уверена. Правда, Марти убежден, что он там жил, но его не интересовали подробности личной жизни Рафаэля. Вот обсудить теорию, идею — это да.

— Они говорили по-испански или по-английски?

— По-испански, пока не переходили к бренди, после — по-английски. Испанский Марти не выносит алкоголя.

— Сеньор Вега когда-нибудь напивался?

— Я спала. Спросите Марти.

— Когда в последний раз сеньор Вега и Марти так проводили вечер?

— Они подолгу засиживались во время ярмарки. Не ложились до рассвета.

Фалькон допил кофе и поднялся.

— Не знаю, стоит ли приглашать вас в гости, если вы намерены только устраивать допросы, — сказала она. — Вот Эстебан меня не допрашивает.

— Не его работа. Это я вынужден копаться в грязи.

— И попутно выясняете кое-что про Эстебана.

— Вам показалось. Его личная жизнь, как вы справедливо заметили, меня не касается.

— Мне показалось, вы свыклись с постоянной болью, правда, инспектор?

— Давайте не будем смешивать работу и жизнь.

— У большинства полицейских никакой жизни нет, — усмехнулась Маделайн. — Разбитые семьи, разлука с детьми, алкоголизм и депрессия.

Фалькон не мог избавиться от мысли, что эта встреча закончилась с разгромным счетом не в его пользу.

— Спасибо, что уделили мне время, — поблагодарил он.

— Нам все-таки стоит встретиться, вдруг мы поладим, если нам не будут мешать ваши полицейские дела. Или вы уже составили обо мне мнение, и я вам не интересна?

— Провожать меня не надо, — сказал Фалькон, направляясь к двери, ведущей в сад. Он понимал, что разозлил Маделайн.

— Коломбо всегда задавал последний вопрос, стоя на пороге, — попыталась она уязвить его напоследок.

— Я не Коломбо, — ответил он, отгораживаясь от нее дверью.

13

Пятница, 26 июля 2002 года


На обратном пути Фалькон прихватил бутылку в остатками соляной кислоты в пакете для улик. В кармане завибрировал мобильный.

— Digame,[16] Хосе Луис, — сказал он.

— Нашли украинскую проститутку в районе Сан-Пабло; скорее всего, она и есть загадочная подруга Сергея, — доложил Рамирес. — По-испански говорит не очень, но среагировала на его фотографию.

— Отвези ее в управление и найди переводчика, — попросил Фалькон. — Не допрашивай, пока я не приеду.

— А я-то собирался пойти пообедать!

— Потерпи.


В управлении Надя Кузьмичева в черной мини-юбке, белом топе с высоким воротом и туфлях без каблуков на босу ногу мерила шагами комнату для допросов. Полицейский Карлос Серрано следил за ней через стеклянную дверь. Надя уже выкурила три его сигареты, и он надеялся, что переводчик курит и скоро приедет со своей пачкой.

Рамирес и Фалькон шли по коридору с русской переводчицей из университета. Серрано открыл им дверь. Все представились. Женщины сели рядом по одну сторону стола, мужчины — по другую. Переводчица закурила. Рамирес посмотрел через плечо, как будто там мог стоять официант.

— Карлос, еще пепельницу, — попросил Рамирес.

Фалькон объяснил цель беседы, просмотрел паспорт Нади, нашел визу, которая действовала еще шесть месяцев. Девушка самую малость расслабилась.

— Она записалась в языковую школу, — объяснил Рамирес.

— Мы здесь не затем, чтобы усложнить вашу жизнь, — обратился Фалькон к девушке. — Нам нужна ваша помощь.

На фотографии в паспорте у нее были темно-каштановые волосы. Сейчас естественный цвет волос можно было увидеть только у корней — красилась она скорее всего сама. У нее были зеленые глаза, бледная кожа в красных шелушащихся пятнах, как будто она много месяцев не видела солнца. Голубые тени плохо скрывали шрам на левом веке, на предплечьях — свежие гематомы. Фалькон улыбнулся, чтобы подбодрить ее. Надя улыбнулась в ответ, рядом с резцом не хватало зуба. Он положил фотографию Сергея на середину стола.

— Где вы жили на Украине? — спросил он. Переводчица повторила вопрос на ухо девушке.

— В Львове, — ответила она, перекатывая сигарету в красных потрескавшихся пальцах.

— Чем вы там занимались?

— Работала на заводе, пока он не закрылся. Потом ничем.

— Сергей тоже из Львова… Вы были знакомы?

— В Львове почти миллион человек, — пыталась отнекиваться она.

— Но вы были знакомы, — утверждающе повторил Фалькон.

Молчание. Еще сигарета, дрожащие губы.

— Вы боитесь, — сказал Фалькон. — Похоже, вас били люди, на которых вы работаете. Возможно, они угрожали вашей семье. Мы не будем вмешиваться, если вы не хотите. Нам просто нужно узнать о Сергее, он работал у человека, убийство которого мы расследуем. Он не подозреваемый. Мы хотим поговорить с ним и узнать, нет ли у него для нас информации. Я хочу, чтобы вы рассказали, откуда знаете Сергея, когда виделись в последний раз и что он вам сообщил. Ни слова не выйдет за пределы этой комнаты. Можете вернуться к себе, когда захотите.

Фалькон не сводил с Нади глаз. Она уже получила несколько страшных уроков и тоже изучала лицо Хавьера. Вдруг он дрогнет, отведет глаза, собьется — значит, лжет, пытается извлечь выгоду. Тогда она не скажет ни слова. Но Надя решилась: посмотрела на часы — дешевая вещица из розовой пластмассы с большим цветком на циферблате — и сказала:

— Я должна вернуться через тридцать восемь минут. Мне понадобится немного денег, чтобы не спрашивали, где я была.

— Сколько?

— Тридцати евро хватит.

Фалькон вытащил двадцатку и десятку и положил на стол.

— Мы с Сергеем друзья. Мы из одной деревни под Львовом. Он работал в техникуме, преподавал механику. Зарабатывал двадцать семь евро в месяц, — продолжила она, глядя на деньги, которые так легко выложил Фалькон. — Я зарабатывала семнадцать евро. Это была не жизнь, а медленная смерть. Однажды Сергей пришел очень радостный. Он услышал от друзей, что через Португалию легко попасть в Европу, а в Европе его месячный оклад можно заработать за день. Мы поехали за визами в посольство в Варшаве и там столкнулись с мафией. Они сделали нам визы, дали транспорт. Платить нужно в долларах, по восемьсот с каждого. Мы уже слышали, что в Лиссабоне бандиты вытаскивают пассажиров из автобусов, избивают, девушек заставляют работать проститутками, мужчин превращают в рабов, пока они не выплатят свой бесконечный долг. И мы решили, что не поедем в Лиссабон. Когда автобус остановился под Мадридом, мы вышли. В туалете я встретила русскую девушку, потом она познакомила меня с испанцем, он сказал, что сможет взять меня на работу в мадридский ресторан. Я спросила, сможет ли он взять и Сергея, а он ответил, что запросто, если тот умеет мыть посуду. Обещал шестьсот евро в месяц. И мы остались.

Надя поежилась, затушила сигарету, Рамирес дал ей еще одну.

— Нас обманули: привели в квартиру, где трое здоровых русских нас сильно избили, меня изнасиловали и заперли в квартире, а Сергея увели. Через три месяца ежедневных унижений появился еще один русский. Он меня раздел, осмотрел, как животное, кивнул и ушел — меня продали. Перевезли в Севилью. Шесть месяцев я жила в аду, потом стало чуть полегче. Мне разрешили выходить и работать в клубе. Я подавала выпивку и… делала, что прикажут. Мне вернули паспорт, но вывихнули палец, — Она подняла руку. — Чтобы помнила… Не стоит их сердить. Мне и так страшно. Бежать? Куда — без денег и в таком виде? Мне пригрозили, что им известен адрес моей семьи, да и Сергею не поздоровится, если я убегу.

Она попросила воды. Серрано принес охлажденную бутылку. После истории Нади переводчица выглядела так, словно она вот-вот потеряет сознание.

— Мне дают немного денег на еду и сигареты. Мне доверяют, но одна ошибка — и меня изобьют и запрут, — сказала она, показывая на свой глаз. — Это за мою последнюю ошибку. Они заметили, как я говорила в баре с Сергеем. Я тогда второй раз его видела. Мы однажды вечером случайно встретились, он сказал, где работает.

— Когда это было?

— Шесть недель назад, — сказала она. — Меня избили и заперли на две недели.

— После этого вы встречались?

— Два раза. Через две недели, после того как меня выпустили, я нашла дом, где он работал. Мы просто поговорили. Он рассказал про работу на стройке — там постоянно гибнут люди, — как он ненавидит Европу и хочет вернуться в Львов.

— Сергей сказал, на кого работал?

— Да, но я не запомнила имя. Это владелец строительства, где работал Сергей.

— А второй раз?

— В среду утром он пришел ко мне и велел собираться… Он сказал, что его хозяин лежит мертвый на полу в кухне и он должен бежать.

— Зачем ему бежать?

— Он не хотел возвращаться на стройку. Сказал, что скоро появится полиция, медлить нельзя.

— У него были деньги?

— Сергей сказал, что денег достаточно.

Она закрыла глаза, попыталась сглотнуть, но не смогла. Выпила воды. Рамирес дал ей еще сигарету.

— Почему вы не ушли с ним? — спросил Фалькон.

— Я не могла. Мне страшно. Он попрощался, и все.

— Можете точно вспомнить его слова, когда он говорил про смерть хозяина?

Она закрыла лицо руками, подумала и произнесла:

— Просто сказал, что он умер.

— Он не говорил «убит»?

— Нет… умер — это точно.

— А с тех пор кто-нибудь спрашивал вас про Сергея?

Она показала синяки на руках:

— Они знали, что Сергей приходил ко мне, били, издевались. Но что я могла сказать?

Надя нервно посмотрела на часы.

— А о чем они спрашивали?

— Они хотели знать, почему Сергей сбежал и что он видел. Я сказала, что он видел только мертвого хозяина на полу. — Она занервничала. — Мне пора.

Фалькон позвал Серрано, но тот уже ушел, оставив за себя Ферреру. Фалькон велел ей отвезти девушку в бар на улице Альвар-Нуньес-Калеса-де-Вака. Рамирес отдал Наде свои сигареты. Она взяла полупустую пачку, деньги, засунула за пояс юбки и исчезла за дверью.

Переводчица рассеянно заполняла бумагу — она была потрясена. Рамирес даже на всякий случай напомнил, что она подписала документ о неразглашении. Женщина молча кивнула и ушла.

— Это наша работа — выслушивать этот ужас и ничего не делать, — подытожил он. — За это нам и платят.

— Пойди посмотри на Альберто Монтеса, — посоветовал Фалькон. — Он сыт по горло такими историями.

— Не знаю, что вы там решили утром с Кальдероном, — сказал Рамирес, — но теперь ясно, что в это преступление определенно замешана русская мафия.

Они вернулись в кабинет. Рамирес бряцал ключами от машины.

— Я сегодня отправлю людей на автобусную станцию, запрошу аэропорт, разошлю фотографии Сергея в порты и отправлю по электронной почте в полицию Лиссабона, — сказал он и ушел обедать.

Фалькон стоял у окна. Рамирес показался внизу и пошел вдоль главного здания управления к своей машине. Фалькон увидел, что в примыкающем здании другой человек стоит у окна и смотрит на ту же скучную сцену — старший инспектор Альберто Монтес. Завибрировал мобильный Фалькона. Исабель Кано хотела поговорить с ним в своем офисе часов в девять вечера. Он сказал, что постарается прийти, и нажал отбой.

Монтес открыл окно и с высокого третьего этажа смотрел вниз на автостоянку. Фалькон снова ответил на звонок. Консуэло Хименес пригласила его вечером поужинать у нее дома в Санта-Кларе. Он, не думая, согласился, потому что неотрывно следил за Монтесом, который уже высунулся из окна, локти — на карнизе. В офисе с кондиционером никто не открывает окон в сорокапятиградусную жару. Тут Монтес обернулся, отпрянул и закрыл окно.

Фалькон пошел домой обедать. История Нади и жара отбили аппетит, но он все же осилил тарелку холодного гаспаччо и сэндвич с чоризо — крепко наперченной сырокопченой колбасой. Он спросил Энкарнасьон, не впускала ли она вчера кого-нибудь в дом. Экономка ответила: нет, не впускала, но утром на час оставила открытой парадную дверь, чтобы получше проветрить. Фалькон поднялся наверх, лег и погрузился в дрему. В голове прокручивались обрывки дневных разговоров. Под конец ему приснилась камера: стены были заляпаны кровавыми отпечатками ладоней. Он потащился в душ, чтобы смыть с себя жуть последнего привидевшегося кошмара. Вода успокаивающе струилась по волосам, лицу, и Фалькон подумал, что пора перестать быть детективом-монахом и окунуться в жизнь.


Пока он ехал в управление, позвонила Алисия Агуадо: она уже прослушала записи по Себастьяну Ортеге, и ей было бы интересно побеседовать с ним, если его отец и начальство тюрьмы не станут возражать.

Фалькон пересказал утренний спор с Пабло Ортегой: тот не желает вмешательства психоаналитика, опасаясь за психическое состояние сына.

— Мне кажется, — сказала Алисия, — он боится ворошить какую-то старую историю. Пабло Ортега уверен, что сын захочет с нами говорить, и тогда они оба окажутся на приеме у психиатра. Возможно, мне стоит и с отцом встретиться.

— Я вечером собираюсь в те края. Попробую с ним договориться, — пообещал Фалькон.

— Если согласится, я свободна завтра утром.


Со стоянки управления Фалькон разглядел, что в кабинетах отдела по расследованию убийств полно народу. Все писали отчеты после долгой недели на жарких улицах. Направляясь к двери, он взглянул на окна кабинета Монтеса и увидел, что тот опять стоит у раскрытого окна. Под белой рубашкой выпирал живот, узел галстука ослаблен. Фалькон помахал Монтесу, но тот не отреагировал.

В шуме, доносившемся из общего кабинета, Хавьер расслышал радостные восклицания — приближались выходные, не за горами август — пора отпусков. Отдел вот-вот потеряет на две недели Переса, Баэну и Серрано, а значит, троим оставшимся добавится беготни. Он ожидал увидеть их в шортах, с холодным пивом, в полной готовности, но они сидели на столах, курили и разговаривали. Фалькон встал в дверях, кивнул и улыбнулся.

— Старший инспектор! — Баэна улыбался, будто обогнал всех на три кружки пива.

Перес и Серрано подняли в приветствии руки. Хавьер собрался было отчитать Переса, но передумал — он снимет с него стружку за небрежный обыск сада Веги после его возвращения из отпуска.

— Ну что, отпуск уже начался? — спросил Фалькон.

— Отчеты готовы, — доложил Перес. — Полдня провели на автобусных станциях и в Санта-Хусте.

Карлос даже ради вас съездил в аэропорт — в качестве прощального подарка.

— Сергея не нашли?

— Парень исчез, как испарился, — ответил Баэна. — Впрочем, я поступил бы так же, если бы за моей задницей охотилась русская мафия.

— Опросили жителей Санта-Клары?

— Кристина обзвонила все частные охранные фирмы, большинство жителей разъехалось, — сказал Перес. — Те, с кем мы говорили, ничего не видели.

— Не удалось выяснить, что за ключ мы нашли в холодильнике Веги?

— Пока нет, — ответила Кристина. — К тому времени, как я отвезла Надю, все банки закрылись.

— Хорошо. Начните с этого в понедельник утром, — приказал Фалькон. — Что нового о документах Рафаэля Веги?

— Пока ничего, но мы с Кристиной сегодня днем чрезвычайно продуктивно побеседовали с золотым мальчиком, бухгалтером «Вега Конструксьонс», — сказал Рамирес. — Он отвечал за установку компьютерных систем и внимательно следил за некоторыми проектами.

— Почему ты называешь его «золотым»? — поинтересовался Фалькон. — Кто он такой, этот бухгалтер Франсиско Дорадо?

— Он считает, что уже должен был стать финансовым директором… но не стал, — объяснил Рамирес. — Рафаэль Вега вовсе не собирался выпускать деньги из рук и уж тем более не рвался сообщить мальчонке всю правду о своих делах.

— То есть Дорадо — обычный счетовод.

— Вот именно, но после смерти Веги он получил свободный доступ ко всем документам. И раньше имел, но слишком боялся попасться. Как я сказал, он знает компьютеры вдоль и поперек, а Васкес недостаточно разбирается в информационных системах, чтобы его контролировать.

— Ну и каков итог вашего разговора с Дорадо? — спросил Фалькон. — Он назвал какие-то фамилии?

Феррера протянула распечатанные фотографии и досье русских:

— Владимир Иванов и Михаил Зеленов. Только что получили из Интерпола.

Хавьер взглянул на снимки, прочел: Владимир Иванов (Влад), татуировка на плече, русый, голубоглазый, под правой скулой шрам. Михаил Зеленов (Михас), брюнет, массивный (132 килограмма), зеленые глаза кажутся щелками на заплывшем лице. Их незаконные дела охватывали весь спектр мафиозной деятельности: проституция, торговля людьми, игорный бизнес, интернет-мошенничество, отмывание денег. Они принадлежали к солнцевской преступной группировке, которая насчитывала более пяти тысяч человек. Область деятельности — Пиренейский полуостров.

— Бухгалтер сообщил еще, что существует два комплекта документов по стройкам, в которых участвуют эти парни, — добавил Рамирес. — Первый составлял Дорадо по цифрам, которые давал Вега. Второй вел сам Вега, эти документы показывают истинное состояние дел.

— Значит, и севильский строительный бизнес запачкан теперь отмывкой грязных денег, — посетовал Фалькон.

— Русские серьезно занялись этим делом: деньги, поставка рабочих, строительных материалов.

«Вега Конструксьонс» предоставляет архитекторов, инженеров и прорабов.

— Кому принадлежат здания и что с этого имел Вега?

— Подробности о владельцах — у Васкеса, — сказал Рамирес. — Все дела и сделки с недвижимостью вел он. До него мы еще не добрались. Я думал, сначала нам нужно поговорить с вами. Пока мы знаем только, что это совместный проект: деньги русские, специалисты испанские…

— Скорее всего, Вега предоставлял прикрытие, которое позволяло этой масштабной афере приносить прибыль, — сказал Фалькон. — Мы должны назначить на завтра встречу с Васкесом. Рамирес и я.

— А я? — спросила Феррера. — Я тоже занималась этой частью расследования.

— Я уверен, ты прекрасно поработала, — похвалил ее Фалькон, — но Васкес должен почувствовать нашу силу. Может быть, у нас даже достаточно оснований, чтобы просить ордер на обыск. Я позвоню судебному следователю Кальдерону.

— А мне что делать? — добивалась Феррера.

— Сегодня мы теряем троих сотрудников, — улыбнулся Фалькон. — Завтра мы все станем солдатами пехоты.

— А на самом деле ходить пешком придется только мне!

— Ты должна продолжить поиски Сергея. Он исчез уже более двух суток назад, но это наш единственный свидетель. Я спрошу судебного следователя Кальдерона, можно ли поместить фотографию Сергея в газеты.

Фалькон отпустил подчиненных, сказав, чтобы шли в бар «Ла Хота», он угостит всех пивом. Они вышли друг за другом. Фалькон остановил Ферреру.

— Вот я о чем подумал: вы с сеньором Кабелло хорошо ладите. Попробуй заглянуть к нему сегодня вечером. Мы с Хосе Луисом завтра утром должны пойти к Васкесу, вооружившись информацией. Я хочу, чтобы ты узнала, какие участки он продал Рафаэлю Веге и что там построили.

Фалькон отвез ее в бар «Ла Хота» и заказал всем пива. Позвонил Кальдерону, тот не брал трубку. Он оставил команду в баре и по пути в контору Исабель Кано заехал в здание суда. Там было тихо. Охранник сказал, что Кальдерон уехал в семь часов, а Инес он не видел. Фалькон набрал номер Пабло Ортеги и спросил, можно ли заглянуть, чтобы показать несколько фотографий.

— Только если управитесь быстро, — раздраженно ответил Ортега.

Офис Исабель Кано был открыт, но безлюден. Фалькон постучал, Исабель крикнула из кабинета, чтобы он заходил. Она сидела за столом, сняв туфли, и курила. Голова откинута назад, волосы рассыпались по черной коже кресла. Она улыбнулась ему уголками губ.

— Слава Господу, выходные, — сказала Исабель. — Ну что, передумал?

— Наоборот, идея прочно засела в моей голове.

— Полицейские, — протянула она и поморщилась, намекая на умственную неполноценность этой породы людей, к которой, увы, принадлежит и ее собеседник.

— Я веду уединенный образ жизни…

— При этом не обязательно быть идиотом, — перебила его Исабель.

— …к чему мне такой огромный дом?

— Пожалуйста, не заставляй меня сдаваться, как только Мануэла начала отступать. Это вредно для моей репутации.

— Можно присесть? — вежливо спросил Фалькон.

Она махнула на стул рукой с зажатой в пальцах сигаретой. Хавьеру нравилась Исабель Кано, но порой она бывала несносной. Самую деликатную тему она могла вывалить на стол и разделать, как рыбу для ужина.

— Исабель, ты прекрасно знаешь, что я пережил, — начал он.

— Вообще-то нет, — ответила она к его удивлению. — Я могу только попытаться представить, что ты пережил.

— Хорошо, пусть так. Дело в том, что я чувствую себя человеком, который все потерял. Людям нужна опора в жизни, чувство приобщенности. У меня осталась только память, на которую нельзя положиться. Но у меня есть брат и сестра. Пако — хороший человек, он всегда поступает правильно. У Мануэлы непростой характер, но она ли в том виновата? Бедняжка нуждалась в любви Франсиско, но он не мог и не хотел дать ей эту любовь.

— Мне ее не жалко, и ты не жалей, — буркнула Исабель.

— Несмотря на все, что я знаю про Мануэлу, про ее жадность, про ее корыстолюбие, — мне нужно, чтобы она оставалась в моей жизни. Мне нужно, чтобы она звала меня своим братишкой. Для твоих адвокатских мозгов это, должно быть, выглядит сентиментально, нелогично и отвратительно… Но не для меня.

Кожаное кресло Исабель поскрипывало. Вздыхал кондиционер. На город опустилась тишина.

— И ты считаешь, что получишь желаемое, отдав ей дом?

— Если договорюсь насчет дома, в котором я больше не хочу жить, то получу хотя бы возможность. Если нет, мне придется остаток жизни терпеть ее ненависть.

— Может быть, ты и думаешь, что она тебе нужна, но она-то точно не считает, что ты ей необходим. Ты ведь, как выяснилось, не чистокровный родственник, полукровка, помеха, — принялась объяснять Исабель. — Когда таким, как Мануэла, что-то отдаешь, они хотят получить еще и еще. Они не способны на любовь. Твой подарок не принесет того, чего ты хочешь, зато вызовет обиду, подпитывая ее ненависть.

Каждая фраза звучала как удар по лицу, словно Исабель пришлось приводить в чувство истерика.

— Возможно, ты права, — сказал Фалькон, потрясенный ее жестокими словами. — Но сердце подсказывает мне: нужно рискнуть и надеяться, что ты ошибаешься.

Исабель, исчерпав все доводы, развела руками и сказала, что набросала для него письмо. Фалькон предложил выпить и поесть в «Эль Каиро», но она отказалась.

— Я бы предложила выпить здесь, но не держу спиртного в офисе, — посетовала Исабель.

— Тогда поехали в бар.

— Я не хочу, чтобы наш разговор обсуждался местными сплетниками.

— А мы разве не закончили?

— Ты упомянул сегодня утром Эстебана Кальдерона. Ты спросил о нем, потому что он женится на Инес?

— Да, он объявил об этом в среду, — ответил Фалькон.

— Ты случайно не забыл, кто занимался твоим разводом с Инес?

— Ты.

— Скажи мне честно, почему тебя волнует эта женитьба?

— Я беспокоюсь… за Инес.

— Думаешь, Инес — маленькая невинная девчушка, которую нужно защищать? — вознегодовала Исабель. — Вот уж нет! За дом, который ты так рвешься отдать Мануэле, мне пришлось драться зубами и когтями, чтобы не дать Инес заявить права на его половину. Тебе не стоит за нее волноваться. Она знает все, что нужно, про Эстебана Кальдерона, будь уверен.

Фалькон кивнул. Вот уже который день женщины открывали ему глаза и учили жизни.

— Утром ты назвала Эстебана охотником. За чем он охотится?

— За «инакостью». Он сам этого не осознает, — сказала Исабель, — но именно это он всегда искал.

— А что это такое — «инакость»?

— Попробую объяснить. — Исабель задумалась и начала: — Женщины всегда вешались на Эстебана. В основном женщины его профессии. У них мышление юристов. Стоит им появиться, Кальдерон уже знает, о чем они думают и чего от них можно ждать. Он играет с ними в надежде, что они не такие, какими кажутся, иные. Затем понимает, что это не так, и разочаровывается. Охота начинается заново. Этот человек обречен на бесконечную погоню. Понятно?


Фалькон выезжал из города, измученного жарой. Сгущались сумерки. В прохладном салоне машины Фалькон автоматически перекладывал руку с переключателя передач на руль. Пока он ехал мимо шеренги олеандров на проспекте Канзас-Сити, фонари отбрасывали на ветровое стекло нарезанные полосами тени. В темноте вспыхивали неоновые обещания. Высокие пальмы поддерживали купол ночного неба. Фалькон не замечал ничего, кроме зеленых и красных сигналов светофоров, почти на автопилоте следуя в Санта-Клару. Он обдумывал слова Исабель об Инес и Кальдероне, которые прозвучали для него откровением. Хавьер и сам пережил тяжелое время, когда начал сомневаться в собственном рассудке, но сейчас столкнулся с новым помешательством, охватившим, казалось бы, безупречно вменяемых людей.

Единственное, что они не обсудили, это тот мимолетный взгляд Исабель, выдавший ее боль при упоминании имени Кальдерона. Что ее мучит? Воспоминание о случившемся или сожаление о том, чего не произошло?..

Ему пришлось ненадолго съехать на обочину проспекта Канзас-Сити, чтобы ответить на звонок Кристины Ферреры, торопившейся отчитаться о разговоре с сеньором Кабелло. Фалькон развернул карту города, отметил участки земли, которые Кабелло продал Веге, и две крупные стройки, развернутые после продажи. Прежде чем отключиться, он попросил ее присматривать за Надей.

Только после этого Фалькон задался вопросом, чего ради он едет ужинать с Консуэло.

14

Пятница, 26 июля 2002 года


Подъехав к дому Ортеги, Фалькон неожиданно вспомнил Монтеса, стоявшего днем у распахнутого окна. Нужно было спросить его про русских. Он позвонил в управление и узнал номер мобильного Монтеса.

Монтес ответил. Судя по доносившимся звукам, он явно был в баре, и Фалькон с первых слов понял, что его собеседник пьян.

— Это Хавьер Фалькон из отдела по расследованию убийств, — начал он. — Мы разговаривали вчера…

— Разве?

— Мы говорили про Эдуардо Карвахаля и Себастьяна Ортегу.

— Я вас не слышу, — повысил голос Монтес. Раздавался рев музыки и громкие разговоры. — Заткнитесь, мать вашу! — заорал Монтес, однако тише не стало. — Momentito.[17] — Шум и сигналы машин.

— Инспектор, вы меня слышите? — чуть ли не кричал Фалькон.

— Кто вы?

Фалькон повторил. Монтес витиевато извинился. Теперь он точно вспомнил.

— Мы еще говорили о русской мафии. Вы рассказывали про торговлю людьми.

— Ах да, людьми…

— У меня вопрос. Двое русских связаны с моим расследованием смерти сеньора Веги, строителя, помните?

Молчание. Фалькон выкрикнул имя Монтеса.

— Я жду вопроса, — откликнулся тот.

— Вам что-нибудь говорят имена Владимир Иванов и Михаил Зеленов?

Из трубки донеслось сосредоточенное сопение.

— Вы меня слышите? — в очередной раз спросил Фалькон.

— Да слышу! Имена мне ничего не говорят, но память не та. Я тут выпил пару пива и сегодня не в лучшей форме.

— Тогда поговорим в понедельник, — сказал Фалькон и отключился.

У Фалькона появилось стойкое ощущение полета по кругу, словно он, как хищная птица, парит в восходящих потоках воздуха, а внизу на земле происходит что-то интересное. Он облокотился о крышу машины, постукивая по лбу мобильным телефоном. Для Монтеса, человека семейного, было необычно напиваться довольно рано вечером в пятницу в людном баре, вероятно, в одиночку. И на имена он как-то странно отреагировал, будто знал, но не хотел этого показать, притворившись более пьяным, чем в начале разговора. Странно!..


Ортега впустил Фалькона в свой вонючий, кишащий мухами двор. Он был не таким колючим, как по телефону, потому что достиг благодушной стадии опьянения. Ортега был в синих шортах и широкой белой рубашке навыпуск. Он предложил Фалькону выпить. Сам потягивал красное вино из пузатого бокала.

— «Торре Муга», — сказал он. — Очень хорошее. Не желаете?

— Только пива, — отказался от вина Фалькон.

— Креветок? — спросил Ортега. — Может, хамон?[18] Купил сегодня в «Эль Корте Инглес».

Ортега вышел в кухню и вернулся нагруженный.

— Извините, что был резок по телефону, — сказал он.

— Мне не следовало досаждать вам с этим в пятницу вечером.

— На выходных я никуда не выхожу из дома, даже в театр, только если работаю, — поделился Ортега, совершенно задобренный великолепием «Торре Муга». — Я очень плохой зритель. Всегда слежу за игрой актеров, а сам спектакль меня не интересует. Предпочитаю книги. Простите, если болтаю чепуху, это второй стакан. Сами видите, стаканы будь здоров. Я должен найти сигару. Вы читали книгу?.. Как же ее… Я вспомню.

Он нашел среди хлама коробку сигар.

— «Кохиба», — предложил он. — Мой друг часто бывает на Кубе.

— Нет, спасибо, — отказался Фалькон.

— Я не раздаю «Кохиба» направо и налево.

— А я не курю.

— Возьмите одну для друга, — настаивал Ортега. — Уверен, даже у копов есть друзья. Только не угощайте этого carbon, судебного следователя Кальдерона.

— Он мне не друг, — заверил Фалькон. Ортега засунул сигару Хавьеру в карман.

— Рад это слышать, — сказал он и отошел. — А, вспомнил! Эта книга называется «Бледное сердце».[19] Автор Хавьер Мариас. Читали?

— Кажется, читал.

— Не знаю, как я мог забыть название. Роман даже рекомендовали на Нобелевскую премию… Это, конечно, из Макбета, — пояснил Ортега. — Когда Макбет убивает короля, он приходит к жене с окровавленными кинжалами, которые должен был подложить в комнаты слуг, но не в силах этого сделать. Леди Макбет в ярости велит ему идти обратно. Он отказывается, ей приходится идти самой. Когда она возвращается, то говорит мужу:


«Руки у меня

Того же цвета, что твои, но, к счастью,

Не столь же бледно сердце».[20]

Ей стыдно оставаться в стороне. Она хочет разделить его вину. Чудный момент. Хавьер, зачем я вам это рассказываю?

— Понятия не имею, Пабло.

Ортега сделал пару глотков вина, оно потекло с губ. Красные капли упали на белую рубашку.

— Ха! — сказал он, глядя на рубашку. — Знаете, что это? Это такой киношный прием. Такое случается только в кино и никогда в реальной жизни. Как… ну, подскажите, их, должно быть, сотни… я сейчас не могу вспомнить.

— В «Охотнике на оленей»,[21] например.

— Не помню…

— Молодые люди женятся, парня отправляют служить во Вьетнам. Они пьют красное вино из двойного кубка, и вино капает на ее подвенечное платье. Это прообраз…

— Да, да, да. Это прообраз чего-то ужасного, — закивал Ортега. — Конфуз на приеме. Отбеливание при стирке. Жуткие, жуткие вещи.

— Можно показать вам фотографии?

— Прежде, вы имеете в виду, чем я утрачу связь с внешним миром?

— Ну… да, — честно сказал Фалькон. Ортега преувеличенно громко захохотал.

— Ты мне нравишься, Хавьер! Очень. Мне не многие нравятся, — признался он и уставился на темный луг и неосвещенный бассейн. — На самом деле… я никого не люблю. Я понял, что люди, с которыми я общался… ничтожества. Как по-твоему, это удел всех знаменитостей?

— Слава притягивает людей определенного типа.

— Льстивых, раболепных, почтительных, лживых лизоблюдов, ты хочешь сказать?

— Франсиско Фалькон их ненавидел. Они напоминали о его мошенничестве. Напоминали, что единственное, чего он желал больше славы, — это истинный талант.

— Мы хотим, чтобы любили нас самих, а не тех, кем мы прикидываемся… Или в моем случае, всех тех, кем я прикидывался, — сказал Ортега, у которого к этому времени прибавилось в голосе драматизма. — А что, если я умру, упаду на пол и все персонажи, которых я изображал, хлынут из меня сбивчивым бормотанием, пока не наступит тишина? Останется лишь оболочка, и ветер унесет ее.

— Вряд ли, — улыбнулся Фалькон. — Вам придется сильно похудеть, чтобы стать оболочкой.

— Просто слои, — не слушая, продолжал Ортега. — Помню, Франсиско сказал: «Пабло, на самом деле лук — ничто. Ты снимаешь последний слой и ничего не находишь».

— Да, Франсиско был большой знаток лука, — сказал Фалькон. — Человеческие существа ненамного сложнее. Стоит их узнать…

— И что находишь? — спросил Ортега, маячивший перед Фальконом в тревожном предвкушении.

— Нас определяет то, что мы скрываем от мира.

— Бог мой, Хавьер, — бормотал Ортега, делая огромный глоток из бокала. — Знаешь, ты все-таки должен попробовать вина. Славное вино.

— Пабло, фотографии, — напомнил Фалькон.

— Ну давай, и забудем.

— Вы сказали, что к Веге в ночь шестого января приезжали двое русских, — Фалькон выложил фотографии. — Это были они?

Ортега взял снимки и принялся искать очки.

— Я сегодня не видел ваших собак, — вдруг вспомнил Фалькон.

— Ой, они свернулись в своем гнезде и спят. Хорошая жизнь… собачья, — сказал Ортега. — Я ведь не показывал тебе свою коллекцию?

— В другой раз.

— А меня определяет не то, что я прячу, а то, что я демонстрирую миру, — Ортега указал на маски, статуэтки, картины, которые стояли на столах и у стен. — Знаешь, как можно смертельно обидеть коллекционера?

— Сказать, что тебе не нравится какая-нибудь картина?

— Нет… что тебе нравится одна конкретная картина, — покачал пальцем у носа Хавьера Ортега. — У меня есть рисунок Пикассо. Ничего особенного, но не узнать невозможно. Я делю людей, которым показываю коллекцию, на две группы. Те, кто тянутся к Пикассо со словами: «А вот эта мне нравится», — и те, кто понимает, что коллекция — одно целое. Вот, Хавьер, я предостерег тебя от конфуза.

— Я не забуду упомянуть, как сильно мне понравился Пикассо.

Ортега схватил очки с таким ревом, будто выиграл Кубок Европы, и водрузил их на нос.

— К Пикассо тянутся те, кого влечет слава. Ничего другого они не видят.

— А были такие, кто воспринял коллекцию как целое и счел…

— Никакой? — закончил Ортега. — Ни у кого не хватило духу сказать это мне в лицо. Но были, я знаю, что они так думали…

— В любом случае замечательно, что у вас хватило смелости выразить в коллекции самого себя. Все хорошее и плохое. Нам всем есть чего стыдиться.

— Хавьер, ты должен ее рассмотреть, — нетерпеливо сказал Пабло. — Коллекцию актера.

Он вгляделся в фотографии и подтвердил, что двое на снимках — те самые русские, что приезжали к Веге в январе. Он отдал снимки Фалькону и снова наполнил бокал. Ортега сосал свою сигару, которую так и не раскурил. Пятна вина на рубашке расползлись от пота.

— Помните, мы утром говорили о Себастьяне? — спросил Фалькон. — Вы уже подумали о моем предложении?

— Да.

— Психолог, о котором я говорил, — женщина, Алисия Агуадо. Она необычный человек.

— Чем?

— Прежде всего, она слепая, — начал Фалькон и рассказал Ортеге про ее странную китайскую методику: она «читает» эмоции по частоте и наполнению пульса. — Я объяснил ей ваше беспокойство по поводу Себастьяна, но она думает, что вам необходимо встретиться. Хотя Алисия понимает, что знаменитости не любят чужаков.

— Приводи, — благосклонно разрешил обаятельный Ортега. — Чем больше людей, тем веселее.

— Может быть, завтра?

— На кофе, — пригласил Пабло. — В одиннадцать. И, может быть, ты отвезешь ее домой и захочешь вернуться, тогда я покажу коллекцию при свете дня.


Консуэло Хименес в синем креповом платье без рукавов, открывавшем ее загорелые руки, и золотистых сандалиях выглядела великолепно. С первого взгляда было понятно, что она ходит в тренажерный зал не только ради светских бесед. Консуэло усадила Хавьера в гостиной с видом на влажный синий слиток освещенного бассейна и вручила бокал холодной манзанильи. Поставила на стол поднос с оливками, маринованными перчиками и каперсами и, сев на стул, скинула сандалии. Лед в ее бокале с «Тинто де Верано»[22] постукивал о стенки бокала.

— Угадай, кто приходил ко мне утром, преисполненный обаяния и лести?

— Пабло Ортега?

— Для талантливого актера его слишком просто описать в двух словах, — сказала она. — Может быть, его слава преувеличена?

— Никогда не видел Ортегу на сцене, — сказал Фалькон. — Ты его впустила?

— Оставила помучиться на солнцепеке. Мне было интересно, что он скажет. Пабло не притащил свой реквизит — Каллас и Паваротти. Значит, он пришел не с ребятами поиграть.

— А где, кстати, дети?

— У сестры. Завтра она везет их к морю, да и для ужина они слишком шумные. Немедленно захотели бы посмотреть твой пистолет.

— А что хотел Пабло Ортега?

— Разумеется, поговорить о смерти Рафаэля и о твоем расследовании.

— Надеюсь, ты не выдала моих секретов.

— Нет. Только туману напустила, — улыбнулась Консуэло, прикуривая сигарету. — Так что Ортега удалился, чувствуя себя еще неуютней, чем вначале.

— Я хочу разобраться в деле его сына, — признался Фалькон.

— А я считаю, что приговоры за насилие над детьми слишком мягкие, — нахмурилась Консуэло. — Если ребенок получил такую травму, он уже никогда не оправится. Лишение невинности мало чем отличается от убийства.

Он пересказал ей слова Монтеса про манипуляции с заявлением мальчика и отказ Себастьяна Ортеги от защиты.

— Что ж, это не укрепляет мою веру в правосудие, — сказала она. — И я разглядела в судебном следователе Кальдероне искру тщеславия, когда он еще работал по делу Рауля.

— А что еще ты в нем разглядела?

— О чем ты?

— Помнишь, мы обсуждали Рамиреса?

— Ты имеешь в виду поиск любовных приключений? — уточнила она. — Ну, Кальдерон пока не женат — вольная птица.

— Да, в отличие от Рамиреса.

— А, понимаю, ты спрашиваешь, почему, объявив о свадьбе с твоей бывшей женой, судебный следователь вьется вокруг Мэдди Крагмэн? Я видела его здесь сегодня днем. Я ведь сижу дома, когда большинство находится на работе или, как судебный следователь Кальдерон, должны быть на службе.

— А Марти был здесь?

Она отрицательно покачала головой и продолжила:

— Я решила, он приходил в связи с расследованием смерти Рафаэля.

— Это было бы нарушением обычного порядка расследования.

— Похоже, он плевать хотел на обычный порядок, — сказала Консуэло. — В любом случае — чего тебе волноваться? Или ты до сих пор неравнодушен к Инес?

— Нет, — твердо произнес Фалькон, как будто убеждая сам себя.

— Лжец. Хавьер, не совершай одну ошибку дважды. Я знаю, от этого трудно уберечься, но тогда боль обязательно вернется… Станет еще хуже.

— Я все время слышу советы женщин с богатым опытом.

— Вот и прислушайся к ним, — сказала она, поднимаясь и надевая сандалии. — Сейчас я тебя буду кормить и не желаю больше обсуждать ни влюбленных идиотов, ни ход твоего расследования.


Консуэло подала хамон на тостах с соусом салмо-рехо, гренки с филе анчоусов, салат из осьминога и жареные красные перцы, фаршированные рисом с шафраном и курицей. Они выпили холодного красного «Баске Риоха». Консуэло ела так, будто голодала целый день, и у Фалькона проснулся аппетит, до этого подавленный летней жарой.

— Доедай перцы, — распорядилась она, прикуривая. — И устроим небольшой перерыв перед основным блюдом.

— Я читал в какой-то статье, что ты умеешь готовить все блюда своих ресторанов, — припомнил Хавьер.

— Блюда все простые, зато хорошо приготовленные, — сказала она. — Удивительно, но есть рестораны, предлагающие меню в роман толщиной, а повара ни одно блюдо правильно приготовить не могут. Никогда не распыляйся… ни в жизни, ни в любви.

— Вот за это и выпьем, — сказал он, и они чокнулись.

— Можно я задам вопрос? — попросила Консуэло. — Не про нынешнее расследование… Я думаю об этом каждый день с тех пор, как стало известно прошлое Рауля.

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить.

— Знаешь?

— Что случилось с Артуро, украденным сыном Рауля? Ведь так? — уточнил Фалькон.

Консуэло обошла вокруг стола, взяла его лицо обеими руками и крепко поцеловала в губы. Будто ток прошел сквозь позвоночник Фалькона.

— Я знала, — сказала она и отпустила его, проведя кончиками пальцев по щекам, так что он кожей почувствовал каждый свой нерв.

Фалькон гадал, как ее действия отразились на его внешности. Он представил себя с вздыбленными волосами и в тлеющей, дымящейся одежде. Во рту остался ее привкус. Он с удивлением ощущал, как внутри его тела что-то происходит, будто завертелись маленькие шестеренки, прокручивая приводные ремни, которые трогали с места большие колеса…

— Хавьер, с тобой все в порядке? — спросила Консуэло — вероятно, вид у него был довольно странный, — вернувшись на свое место. — Я принесу горячее, пока ты сообразишь, как можно узнать, что случилось с Артуро Хименесом.

Он жадно выпил полбокала вина и чуть не подавился. Спокойно. Консуэло вернулась с двумя стейками в три пальца толщиной, поджаренными на гриле. На картофель в сиропе и салат сочилась кровь из мяса. Она вложила ему в руки еще бутылку «Баско Риоха» и штопор. Он машинально вытащил пробку и разлил вино. Больше всего сейчас ему хотелось уложить ее на пол между стульев, узнать, увидеть, ощутить, что там, под синим крепом. Спокойно. Он смотрел, как ее стройная фигурка движется вокруг стола. Глазам было горячо. Система охлаждения отключилась. Она села на место. Фалькон пил. Он был пьян.

— Так как же нам найти Артуро? — спросила Консуэло, не подозревая о смятении на другом конце стола. — Я ни разу не была в Марокко.

— Нужно съездить, — сказал Фалькон — слова сорвались с губ прежде, чем он смог их остановить.

— Что ты делаешь летом?

— У меня отпуск в сентябре.

— Значит, поедем в сентябре, — согласилась Консуэло. — Расходы за счет наследства Рауля Хименеса.

— Стейк потрясающий!

— Нарезан лично Рафаэлем Вегой.

— Бог мой, он знал, что делает!

— Не отвлекайся, соображай, — приказала она.

— Со мной происходит слишком много всего сразу, — пожаловался Хавьер, делая солидный глоток вина. — Думаю, я достиг предела своих возможностей.

— Постарайся сдержаться, — пошутила она. — Я только что выкрасила стены.

Он засмеялся и налил еще вина.

— Мы должны создать благотворительный фонд, — сказал он, — который разыскивает пропавших детей.

— Такой уже, наверное, есть, и не один.

— Руководить пригласим полицейского в отставке. Я даже знаю подходящего. Старший инспектор отдела по расследованию преступлений против несовершеннолетних, он собирается на пенсию.

— Сбавь обороты, Хавьер, — прервала его Консуэло. — Ты слишком много говоришь, очень быстро ешь и пьешь залпом.

— Еще вина? — спросил он. — Нам нужно еще вина.

— Ты будешь пьян и не сможешь…

Их взгляды встретились, и все, о чем слишком сложно говорить, стало ясно без слов. Фалькон выронил из рук нож с вилкой. Консуэло встала. Они поцеловались. Она запустила руки ему под рубашку. Он расстегнул молнию на платье, провел пальцем по ее спине и не обнаружил нижнего белья. Брюки стали ему слишком узки. В его крови кипел адреналин.

Спокойнее, подумал Фалькон, иначе я даже штаны не успею снять!

Она его спасла.

— Не здесь, — шепнула Консуэло. — Не хочу, чтобы эта la puta americana[23] шныряла вокруг с камерой.

Она взяла его за руку и повела наверх.

— Знаешь, я очень давно… — сказал он, глядя на ямочки внизу ее спины.

— И я, — ответила она. — Может быть, стоит включить кондиционер на полную мощность?

15

Суббота, 27 июля 2002 года


Как он и ожидал, в постели Консуэло Хименес была просто восхитительна: требовательна и неутомима.

В один из перекуров Консуэло призналась, что сегодня впервые занимается любовью с тех пор, как у нее было свидание с Басилио Люсеной, — в ту ночь, когда убили ее мужа, Рауля.

— Я проверилась на СПИД, — призналась Консуэло, — когда узнала про неразборчивость Басилио. Мне повезло… — Она вздохнула.

Фалькон повернул голову и столкнулся с взглядом ее темных глаз.

— …результат был отрицательным, — улыбаясь, закончила она.

Они долго разговаривали, и это восхищало Фалькона. Он не помнил, чтобы когда-нибудь лежал в постели с женщиной и беседовал с ней обо всем, что взбредет в голову. Даже когда в его жизни дважды складывались серьезные отношения, постель была местом не для искренности, а для исполнения роли, где он забывал вовремя подать реплику и не вписывался в образ.

Рано утром они проснулись в объятиях друг друга. Консуэло отвела его в душ и намыливала так старательно, что ему пришлось опереться о стеклянные двери. Воспользовавшись этим, она набросилась на него так, что все сооружение содрогнулось. Они одевались, глядя друг на друга.

Фалькон стоял в кухне с кофе и тостом в руках. Он чувствовал себя свежим и хорошо отдохнувшим. Голова была ясная — ни намека на похмелье, хотя рядом со столом стояли три пустые бутылки из-под «Баско Риоха».

Фалькон молча смотрел на Консуэло.

— Я хочу снова тебя увидеть, — сказал он.

— Легко, — отозвалась Консуэло. — Слава богу, с тех пор как изобрели мобильные телефоны, женщинам не приходится целый день изнывать в ожидании около аппарата, теперь-то мы точно знаем: звонил — не звонил.

— Смогу ли я вписаться в твою жизнь? — неуверенно спросил он.

— Твоя гораздо сложнее моей.

— У тебя дети.

— Они уезжают.

— Ты ведь поедешь к ним?

— Позже, в августе.

— Сейчас я не распоряжаюсь своим временем, — сказал Фалькон. — Расследование требует постоянного присутствия.

— Тогда звони, когда образуется хоть небольшая пауза, — усмехнулась Консуэло. — Хотя… и это время ты тратишь, обсуждая Мануэлу со своей адвокатшей, так что ты не сможешь со мной поужинать.

Он улыбнулся. Ему нравились ее чувство юмора и прямота. Он рассказал ей про идею продать дом Мануэле и про совет Исабель Кано.

— Послушай ее совета, — сказала Консуэло. — Единственное, что ты можешь ожидать от Мануэлы, — уважение, и ты заслужишь его, если будешь держаться твердо. Хавьер, ты можешь выслушать меня или отмахнуться, но мое мнение — оцени дом, предложи ей частную сделку без затрат на агента и дай неделю на размышления, прежде чем выставишь его на продажу.

Фалькон кивнул. Он понял, чего не хватало в его жизни: простоты. Он притянул ее к себе, поцеловал, ощущая запах кофе и тоста.

Было девять тридцать утра. Он позвонил на мобильный Рамиресу.

— Ты назначил на утро встречу с Карлосом Васкесом? — спросил Фалькон.

— А что с ордером на обыск — договорился с Кальдероном?

— Я не мог его поймать, — ответил Фалькон. — Вчера вечером его не было в офисе.

— Значит, попробуем уговорить Васкеса, — сказал Рамирес. — Перезвоню, когда договорюсь о встрече. Я только что поместил фотографию Сергея в национальной и международной компьютерной сети.

Фалькон позвонил Алисии Агуадо, чтобы спросить, можно ли чуть позже заехать и отвезти ее в Санта-Клару к Пабло Ортеге. Она сказала, что будет его ждать.

Пока он ехал в город, Рамирес сообщил, что Васкес будет в своей конторе до полудня, фалькон записал адрес. Как только он отключился, раздался звонок от Кристины Ферреры.

— Надя исчезла, — сказала она. — Вчера вечером явились два парня, забрали ее и обратно не привели.

— Такое уже случалось?

— Нет, к пяти-шести утра она всегда возвращалась. Что мне делать? — Кристина ждала распоряжений.

— Если не найдется свидетель, готовый дать подробное описание похитителей, в чем я сомневаюсь, ничего не сделаешь.

Офис Карлоса Васкеса находился в малонаселенной части города на краю Сан-Бернардо. Рамирес ждал у входа. Они поднялись на лифте. Инспектор внимательно разглядывал профиль Фалькона.

— Что изучаем, Хосе Луис?

— Тебя, — ответил он с ухмылкой. — Я расслышал кое-что в твоем голосе еще по телефону. А теперь вижу тебя в той же одежде, что и вчера, так что все подтверждается.

— Что именно? — настаивал Фалькон, все еще надеясь отвертеться.

— Я эксперт, — сказал Рамирес, указывая большим пальцем себе на грудь, почти оскорбленный бесстыдством начальника. — Я даже по телефону понял, что сезон засухи закончился.

— Господи, какой еще засухи?

— Все так… или я не специалист? — рассмеялся Рамирес. — Кто она?

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Теперь Фалькон, пытаясь изобразить безразличие, рассматривал большое красное лицо Рамиреса и аккуратно уложенные, напомаженные пряди черных волос инспектора.

— Это не та ли laamericana? Я слышал о ней от Фелипе и Хорхе. Они сказали, такая попользуется мужиком — один костюм останется.

— Хосе Луис, думаю, нам стоит сосредоточиться на том, что мы скажем Васкесу.

— Да нет, это не она, — задумчиво произнес Рамирес. — Laamericana — последняя любовница судебного следователя Кальдерона.

— От кого ты это слышал? — спросил Фалькон. — Прекрати, он только что объявил о свадьбе.

Рамирес хмыкнул. Лифт остановился. Они вошли в офис Васкеса и первое, что увидели, — большую картину: расплывчатые огни и контуры зданий проступали сквозь туман. Фалькон подумал, что такое творение вполне мог продать Рамон Сальгадо.

— Разговор поведу я, — сказал Фалькон. — Не встревай, только все испортишь, Хосе Луис. Мне известны факты, которых ты не знаешь. Это важно.

— А я знаю то, о чем ты даже не подозреваешь, — буркнул Рамирес.

Фалькон хотел было спросить, что именно, но к ним уже подошел помощник юриста, чтобы проводить в кабинет Васкеса. Васкес читал какой-то документ и попросил их присесть. За ним висела большая карта Севильи, на ней разноцветными квадратиками было помечено расположение строек. Васкес бросил бумаги в лоток для исходящих документов и откинулся на спинку кресла. Фалькон представил Рамиреса: было заметно, что Васкесу он сразу не понравился.

— Я вижу, против меня тяжеловесы из отдела по расследованию убийств, — нахмурившись, проворчал он.

— Кто написал картину, что висит у вас в приемной? — задал неожиданный вопрос Фалькон.

— К чему это вы? — на мгновение растерялся Васкес.

— Он хочет сперва размяться, — сказал, улыбаясь, Рамирес.

— Немецкий художник Кристиан Луц. Я так понял, это абстрактный вид Берлина. Он нарисовал еще Кельн, картина находится в фойе «Вега Конструксьонс».

— Откуда Вега их взял?

— Купил через местного севильского торговца картинами Рамона Сальгадо. Он, как вы, конечно, знаете, убит.

— А как сеньор Вега с ним познакомился? Рамирес со скучающим видом развалился в кресле.

— Не знаю, — ответил Васкес.

— Не через вас?

— Ну что вы… Должен признаться, я не очень увлекаюсь живописью. Это подарок Рафаэля, — сообщил Васкес. — Я люблю машины.

— Какие машины? — взбодрился Рамирес. Фалькон и Васкес с удивлением посмотрели на него. Рамирес пожал плечами и спросил: — Можно закурить? — Васкес кивнул. Рамирес закурил и опять расслабился, закинув руку за голову.

— Это светская беседа или допрос? — поинтересовался Васкес.

— Сеньор Вега вел два проекта с русскими партнерами, — не ответив, приступил к делу Фалькон, — Владимиром Ивановым и Михаилом Зеленовым.

— Они не совсем партнеры, — уточнил Васкес. — Два русских клиента обратились в «Вега Конструксьонс» для обеспечения технической поддержки. Они платили за архитектурные проекты, за работу инженеров-строителей, бригадиров и некоторое оборудование. По завершении строительства «Вега Конструксьонс» занялась бы также проектированием систем кондиционирования, электропроводки, лифтов, прокладки труб… и так далее.

— Это необычно для «Вега Конструксьонс», — заметил Фалькон. — Фирма ведь выполняла только строительные работы, а партнеры обеспечивали финансирование… Впрочем, в последнее время, насколько я знаю, фирма сама финансировала свои проекты… Кому принадлежат земельные участки?

— Русским. Они пришли к Рафаэлю с предложением, — сказал Васкес. — Они оба не из Севильи. У сеньора Зеленова какие-то проекты в Марбелье, а у сеньора Иванова — в Португалии, на побережье Алгарве. Им было проще заключить контракт на работы, чем создавать собственные компании.

— Они партнеры? — спросил Фалькон. — Они друг друга знают?

— Я… не в курсе.

— Значит, вы вели дела с каждым по отдельности?

— Откуда ни возьмись — две необычных сделки с русскими! — язвительно вмешался Рамирес.

— На что вы намекаете? — обратился к нему Васкес.

— Да ни на что! Отвечайте на вопросы, — сказал Рамирес.

— Можете показать на карте, где расположены эти «русские» объекты? — продолжил Фалькон.

Васкес ткнул в два зеленых квадрата среди множества оранжевых.

— И что особенного в этих двух участках? — спросил Фалькон.

Васкес смотрел на карту как школьник, который знает правильный ответ, но чья уверенность поколеблена грубым учителем.

— Даже я это вижу, — сказал Рамирес.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к смерти Рафаэля Веги! — разозлился Васкес.

— Отвечайте на вопросы, — повторил Рамирес, водрузив на стол мощные локти.

— Все строительство вокруг них ведется фирмой «Вега Конструксьонс», — ответил за Васкеса Фалькон.

— И что? — спросил Васкес.

— Мы говорили с сеньором Кабелло. Он заметил, что два участка из тех, которые он передал «Вега Конструксьонс» после свадьбы дочери с Рафаэлем Вегой, являлись стратегическими для застройки целых районов, один из которых принадлежал «Вега Конструксьонс», а второй — конкуренту, который не мог начать строительство без участка сеньора Кабелло. Когда владельцем стал сеньор Вега, конкуренту пришлось уступить район сеньору Веге или… друзьям сеньора Веги. Вот что особенного в этих двух участках, теперь принадлежащих русским.

Наступила тишина, только Рамирес курил, нарочито шумно затягиваясь, наслаждаясь эффектом, произведенным речью шефа.

— Вы прекрасно потрудились, собирая информацию, старший инспектор, — нарушил молчание Васкес. — Но разве это приближает нас к пониманию того, что произошло с сеньором Вегой?

— Русские друзья сеньора Веги — известные мафиози. Мы считаем, что они с помощью этого строительства отмывают деньги, полученные от торговли людьми и проституции. Почему сеньор Вега имел дело с этими людьми, почему заключал такие выгодные для них сделки?

— Вряд ли вы сможете что-то доказать.

— Попробую. У вас хранятся документы по сделкам с недвижимостью? — спросил Фалькон.

— Напрягите память, — посоветовал Рамирес.

— У меня только контракты на строительство, которые хранятся в архиве, а человек, за него отвечающий, в отпуске.

— Значит, сделки по недвижимости заключались напрямую между владельцем участков и русскими? — предположил Фалькон.

— Инспектор, я правда не знаю.

— Но мы могли бы сравнить и уточнить цены на участки по другим сделкам. Полагаю, сеньор Вега не всегда обходился без адвоката, — сказал Фалькон. — У вас есть такая информация, сеньор Васкес?

— Я же сказал: человек, отвечающий за архив…

— Ну что ж… Мы можем поговорить с прежними владельцами участков. Это все равно понадобится для суда, — напомнил Фалькон. — Нам только интересно, почему сеньор Вега связался с русскими и поддерживал их операции по отмыванию денег.

— Вы не имеете достаточных оснований для подобного заявления, — заметил Васкес. — Существует две совместных с русскими стройки. Есть два контракта, два комплекта документов, которые четко отражают финансовое участие обеих сторон.

— Видели мы эти стройки, — сквозь зубы проворчал Рамирес. — Без нелегальных рабочих там заметно не хватает людей.

— Это проблема русских, а не «Вега Конструксьонс».

— В таком случае, — осведомился Рамирес, — может быть, вы расскажете, почему Вега вел два комплекта документации по этим проектам: официальный, для уплаты налогов, и свой личный вариант, реальный?

— Еще можете рискнуть предположить, почему садовник Сергей исчез после того, как нашли тело, — продолжил Фалькон. — И почему русские клиенты наносили сеньору Веге дружеские визиты по ночам, например, в канун Дня королей-волхвов? Не слишком ли близкие отношения для обычных деловых партнеров?

— Ладно, ладно, убедили, — согласился Васкес. — Вы обнаружили связь с русскими. И все. Если хотите узнать об их отношениях, я вам не помощник. Я ничего не знаю. Спросите русских, если сможете их найти.

— Как вы с ними связываетесь?

— Да никак. Я составил контракты. Их вернули мне из «Вега Конструксьонс» с нужными печатями и подписями, — сказал Васкес. — И вы не найдете в штате никого, кто хоть раз с ними говорил.

— Но у них ведь есть адреса, телефоны, банковские реквизиты?

— Трудно ли купить все это представителям московской мафии, какими вы их считаете!

— Мы не считаем, а точно знаем.

— Может быть. И может быть, у них была веская причина убить человека, который обеспечивает их деловые потребности, но я не могу себе ее представить, — произнес Васкес. — И сомневаюсь, что вы когда-нибудь узнаете, была ли причина и они ли его убили. Эти люди старательно держатся в стороне от происходящего. Как я говорил, мы никогда не встречались. Так что, старший инспектор… инспектор… — он кивнул сначала Фалькону, потом Рамиресу, — все теперь в ваших руках. Вы знаете столько же, сколько я. Думаю, на этом наши дела сегодня закончены. А теперь… прошу меня простить.

Спускаясь вниз на лифте, Рамирес звенел мелочью в кармане. Фалькон попросил его взять в помощь Кристину Ферреру и узнать о подробностях сделок по двум участкам, проданным русским.

— Вот вам работа полицейского! — ворчал Рамирес, набирая на мобильном номер Ферреры. — Только решишь, что преступники у тебя в руках, как их уже и след простыл.

— Что такого ты знаешь, о чем я даже не подозреваю? — вспомнив фразу Рамиреса, спросил Фалькон.

— Да ничего особенного, так, ерунда… — промямлил Рамирес, жалея о своей несдержанности.

— Хосе Луис, в лифте мы говорили о судебном следователе Кальдероне. И, судя по твоим словам, тебе известно о нем что-то такое, что касается лично меня.

— Да пустяки… забудь, — сказал Рамирес. Феррера ответила, и Рамирес передал ей распоряжение Фалькона.

— Хосе Луис, скажи мне, — попросил Фалькон. — Я больше не злюсь. Я не брошусь под машину, если ты…

— Ладно, ладно, — согласился Рамирес, когда двери лифта распахнулись на первом этаже. — Но сначала я задам тебе вопрос. Интересно, сможешь ли ты на него ответить?

Они вышли из здания и остановились лицом к лицу посреди душной улицы.

— Когда Инес и судебный следователь Кальдерон начали встречаться? — спросил Рамирес.

16

Суббота, 27 июля 2002 года


Дома, в прохладной спальне, Фалькон снял одежду, которая выдала его секрет Рамиресу. Он стоял под душем, смотрел сквозь запотевшее стекло двери и вспоминал слова Исабель Кано: «Думаешь, Инес — маленькая невинная девчушка?» Она знала. Потом фразу старшего инспектора Монтеса о Кальдероне: «Он вам нравится, инспектор. Никогда бы не подумал». Он знал. Фелипе и Хорхе, Перес, Серрано и Баэна. Все в суде, во Дворце правосудия знали. Вот что бывает, когда ты копаешься в собственных переживаниях и ничего не замечаешь вокруг. Не видишь даже, что кто-то трахает твою жену у тебя под носом. Фалькон потряс головой и вспомнил задачки по арифметике, которыми его мучил полицейский психолог. Когда вы разошлись с женой? Когда вы в последний раз занимались сексом? Если мы разошлись в июле, это, видимо, было в мае. В мае двухтысячного…

Фалькон оделся и вышел из дома. Он хотел выпить кофе перед встречей с Алисией Агуадо. Он купил «Эль Пайс», зашел в кафе и заказал в баре чашку черного кофе. Из офиса «Вега Конструксьонс» позвонила Кристина Феррера: бухгалтер взломал записную книжку Веги и нашел телефон русских — один номер на двоих, в городке Виламора в Альгарве, в Португалии.

Фалькон дал отбой и попытался почитать газету, но со страницы на него смотрела Консуэло. Воспоминания о прошедшей ночи вытеснили мысли об унизительной для него интрижке Инес. Фалькон видел глаза Консуэло, когда он погружался в нее, слышал слова: «Я хочу видеть тебя в себе». Боже! Горло сдавило, он не мог сглотнуть. Заголовки новостей расплывались. Ему пришлось встряхнуться, чтобы вернуться к действительности, к своему кофе, к людям, сидящим вокруг.

Секс много значил для Консуэло, и она была великолепной любовницей. Когда приближался оргазм, она издавала глухой рык самки, а потом удовлетворенно стонала, как спринтер, достигший финиша. Ей нравилось быть сверху, и, когда все заканчивалось, она склонялась над ним, задохнувшаяся, отрешенная, волосы растрепаны, пряди прилипли к лицу, грудь вздрагивала при каждом вздохе. Фалькон раньше считал, что они с Инес подходят друг другу в постели. Но теперь понял, что это не так: было в ней что-то отстраненное, скрытное. Как будто она все время стеснялась, полагая, что не стоит таким образом раскрывать себя.

Неужели именно так работает сознание, когда тебя влечет к другому партнеру? Убеждает тебя, что последний был не так уж хорош? Может быть, Кальдерон уже разглядел, что в Инес вовсе нет той «инакости», о которой говорила Исабель Кано? Инес красива, умна, привлекательна, но он без труда предугадывает ее мысли и поступки…

В кармане завибрировал мобильный, и в этот момент Фалькон вдруг понял, что ему не больно. Его больше не касалась жизнь Инес, не имела для него никакого значения. Плевать он хотел на Инес и Кальдерона и на то, что с ними случится в будущем! Он физически ощущал освобождение, легкость, чувствовал, как рвутся и исчезают путы, со свистом взрезая воздух. Фалькон улыбнулся, оглядел восхитительно равнодушных посетителей кафе и ответил на звонок Алисии Агуадо, которая спросила: где, черт возьми, его носит?


Он пришел не на консультацию, так что они поцеловались вместо обычного приветствия, и Алисия тут же заметила в нем перемену.

— Ты счастливый, — сказала она.

— Я наконец-то кое в чем разобрался в своей жизни.

— Ты занимался сексом.

— Ну, я же не на приеме.

Они поехали в Санта-Клару на встречу с Пабло Ортегой. Никто не ответил, когда Фалькон позвонил у ворот, но он заметил, что деревянная дверь открыта. Они закашлялись от смрада из канализации, о которой Фалькон предупредил. Агуадо держала Фалькона под руку, пока они пробирались в кухню по другую сторону дома. Был уже двенадцатый час, Ортега не показывался.

— Наверное, гуляет с собаками, — предположил Фалькон. — Давай сядем у бассейна и подождем.

— Не знаю, как он может жить в такой вони.

— Внутри она не чувствуется. Та часть дома изолирована.

— Я бы задумалась о самоубийстве, даже если бы пришлось каждый день проходить мимо.

— Пабло Ортегу вообще не назовешь счастливчиком.

Фалькон усадил ее за столик у бассейна и пошел по краю к более глубокой стороне. Он встал на маленький трамплин и посмотрел вниз. Похоже было, что на дне лежит мешок. Он нашел возле бассейна багор. На одном конце была сетка, на другом — крючок.

— Хавьер, что ты делаешь? — спросила Алисия, озадаченная его молчанием.

— На дне бассейна лежит мешок. Похоже на старый пакет для удобрений.

Мешок был тяжелый. Его пришлось подтолкнуть к бортику, протащить по дну до мелкого места, и только там удалось его поднять. Он, должно быть, весил килограммов тридцать. Фалькон развязал бечевку и ахнул, увидев страшное содержимое.

— Что там? — спросила Алисия, в панике вскакивая на ноги.

— Каллас и Паваротти, — сказал Фалькон. — Собаки Ортеги.

— Кто-то утопил его собак?

— Мне кажется, он сделал это сам, — ответил Фалькон.

Фалькон попросил ее посидеть возле бассейна, а сам подошел к двери кухни, которая была лишь прикрыта. Фалькон отворил ее и сморщился, в помещении отвратительно пахло. На столе стояли две пустые бутылки из-под «Торре Муга». Он прошел в гостиную, там была еще одна пустая бутылка и коробка сигар «Кохиба», которые Ортега предлагал ему вчера вечером. Стакана не было. Запах канализации усилился, и он понял, что изоляция, отгораживающая часть дома, сломана. Дверь в коридор была распахнута, дверь в другом конце коридора, ведущая в комнату с поврежденным коллектором, приоткрыта.

В коридоре на полу валялся пустой пузырек из-под нембутала без крышки. Фалькон толкнул дверь. Деревянные доски и пластиковые панели валяются у стены, которая треснула, когда просел грунт. Рабочие вскрыли пол, чтобы оценить повреждения. Уцелевшие плитки пола усеяны осколками бокала Ортеги, в углу валялся окурок его сигары. В дыре, прямо у поверхности сточных вод виднелась бело-желтая ступня правой ноги Пабло Ортеги. Фалькон связался по мобильному с участком. Он попросил немедленно сообщить судебному следователю Кальдерону, поскольку эта смерть могла иметь отношение к делу Веги. Вызвал еще Кристину Ферреру, а Рамиреса велел не беспокоить.

Фалькон отступил из комнаты и пошел по коридору в хозяйскую спальню. На нетронутом мягком бордовом покрывале лежало два письма: одно Хавьеру Фалькону, другое Себастьяну Ортеге. Он не тронул их и вернулся к испуганной Алисии Агуадо, которая так и сидела у бассейна. Фалькон сообщил, что Пабло Ортега, судя по всему, покончил с собой.

— Поверить не могу, — сказал Фалькон. — Я видел его вчера вечером, он намеревался как следует напиться, но был любезен, обаятелен, щедр. Настаивал, чтобы я сегодня посмотрел его коллекцию.

— Он уже вчера решил, — прошептала Алисия, обхватив себя руками, словно мерзла при температуре выше сорока градусов.

— Черт, это я виноват! Разворошил прошлое…

— Никто не виноват в самоубийстве другого, — твердо оборвала его Алисия. — У Пабло была своя жизнь, и никто не мог ее изменить.

— Конечно. Я хотел сказать, что ускорил события, слишком надавил на него.

— Ты с ним говорил не только о Себастьяне?

— Я думал, у него есть информация, которая поможет моему расследованию.

— Он был подозреваемым?

— Нет, но я заметил, что он сильно нервничает. Вопросы, которые я задавал про сына или Рафаэля Вегу, почему-то его тревожили.

— Удовлетвори любопытство профессионального психолога: как он покончил с собой? — спросила Алисия.

— Напился, наглотался снотворного и утопился в канализации.

— Он все тщательно спланировал, правда? Утопил собак…

— Вчера вечером, кстати, я спрашивал про собак, — вспомнил Фалькон. — Пабло сказал, что они спят. Наверное, он их уже убил.

— Есть предсмертная записка?

— Два письма: одно мне, другое сыну. Я их не имею права трогать до приезда дежурного судебного следователя.

— Он знал, что ты первым окажешься здесь утром, — сказала Алисия. — Никаких неприятных сюрпризов никому, кроме профессионала. Ворота и двери предупредительно открыты. Он все продумал, до последней детали — прыжка в коллектор.

— Ты так думаешь?

— Ты, кажется, говорил, что жилая часть дома изолирована.

— Да.

— Значит, он потрудился сломать перегородку, потому что ему было психологически важно утопиться в дерьме… в собственном дерьме, — повторила она. — Уверена, алкоголь и таблетки и так сделали бы свое дело.

— Алкоголь может вызвать рвоту.

— Пусть так. Значит, он и это предусмотрел… но мог же воспользоваться бассейном.

— Говори, говори, Алисия. Ты избавляешь меня от чувства вины, — попросил Фалькон.

— Ты прекрасно знаешь, что еще до того, как ты пришел к Ортеге из-за Рафаэля Веги, его жизнь основательно изменилась, — продолжила она. — Сына посадили после громкого дела по серьезному преступлению. Общество отвернулось от Пабло, ему пришлось переехать. За всеми этими событиями стоит история, которую ты до сих пор не знаешь. Он выбрал место, которое на первый взгляд ему подходило: зеленый уголок, состоятельное общество, все тихо и мирно. Но он все равно чувствовал себя здесь неуютно и тосковал по своей бывшей жизни. А тут еще сломанный коллектор — не пообщаешься. Нам это кажется досадным, связанным с большими тратами неудобством, но в сознании Пабло Ортеги это, возможно, превратилось в некий знак. Затем умер его сосед…

— Он хотел знать, покончил ли сеньор Вега с собой.

— Вероятно, уже обдумывал свой уход, — пояснила Алисия. — Я уже не говорю о том, что сын не хотел его видеть… Затем на сцене появляется Хавьер Фалькон. Он чувствует несправедливость в деле Себастьяна и хочет помочь. Да ты сам знаешь по собственному опыту, что нельзя помочь, ничего не разворошив, как ты выразился. И что выплыло из глубин сознания Пабло Ортеги в ответ на твои вопросы? Мы не знаем. Но что бы это ни было, он не желал вспоминать. Он не хотел жить лицом к лицу с прошлыми проблемами и утопил ужасные воспоминания в собственных испражнениях. Его милые собачки погибли из-за его страха.

Фалькон в ужасе помотал головой.

— Хавьер, ты спрашивал его о сыне, сказал, что давил на него в ходе расследования. В чем ты его подозревал?

— Я пока не хочу об этом говорить. Это поможет тебе быть объективной, — объяснил он свой отказ, — если ты захочешь участвовать в расследовании. Но ты, конечно, не обязана этим заниматься.

— Уже участвую. Я бы хотела узнать текст писем и познакомиться с его коллекцией.

К дому подъехала патрульная машина.

— Сначала мы должны сделать свою работу, — сказал Фалькон. — Но не думаю, что это займет много времени.

За патрульной машиной остановилась «скорая». Через несколько минут появились Фелипе и Хорхе вместе с дежурным судебным следователем Хуаном Ромеро. Они обсудили связь самоубийства Ортеги с делом Веги. Кальдерон позвонил Ромеро, тот передал ему словесный доклад Фалькона. Было решено не объединять эти два дела. Кристина Феррера прибыла как раз вовремя, чтобы услышать решение.

Фалькон показал им место происшествия, мертвых собак у бассейна и провел по дому. Фелипе все сфотографировал, а Хорхе осмотрел собак и сделал соскобы мяса между зубов. Феррера проверила, нет ли сообщений на ответчике, запросила в телефонной компании список входящих и исходящих звонков и занялась поисками мобильного телефона.

Санитар «скорой» пришел к выводу, что к телу Ортеги прикреплен груз, чтобы удерживать его под водой, и придется поднимать его с помощью лебедки и блока, закрепленного на потолке. Отправились за блоком и лебедкой. Вошли Фелипе и Хорхе, разложили по пакетам все улики, прежде чем заняться спальней. Приехал судебный медик. Он сидел возле бассейна и беседовал с Алисией Агуадо, ожидая, пока достанут тело.

Фелипе протянул Фалькону нераспечатанные письма в пакете для улик. Санитары сбивали краску с потолка, пока не нашли железную балку, начали укреплять блок. Фалькон унес письма, чтобы прочесть адресованное ему в гостиной. Феррера не нашла мобильного телефона. Фалькон отправил ее опросить соседей и узнать, что делал Ортега последние двадцать четыре часа, и распечатал письмо.


Инспектору ФАЛЬКОНУ, лично

27 июля 2002


Дорогой Хавьер, думаю, ты уже понял, что я выбрал именно тебя. Сожалею, если это тебя огорчило. Ты профессионал и, как я говорил, нравишься мне, поэтому я хочу, чтобы ты был первым зрителем последней сцены заключительного акта.

Если вдруг есть какие-то сомнения или шустрый грабитель оказался быстрее полицейских и опошлил мою трагедию, я хочу заверить, что сам лишил себя жизни. Это не спонтанное решение. К нему подтолкнули конечно же не последние события, это просто кульминация. Я дошел до конца пути: это тупик и невозможно вернуться назад и сделать все, что я должен был сделать.

Причины, по которым я покончу с собой, одинаковы для всех самоубийц. Я слаб и эгоистичен. Я пренебрегал собственным сыном. Я снедаем тщеславием, и это наложило отпечаток на жизнь моей семьи, на личные отношения. Результат — одиночество. Мой сын в тюрьме. Родные от меня устали. Общество отвергло меня. Работа не ладится. А тщеславию нужны зрители, если ты не знаешь. Жизнь в вакууме стала невыносимой. Мне больше некого играть, а значит, я — никто.

Может показаться абсурдным, что с моей славой и моим достатком я выбрал такой конец. Чувствую, что вот-вот пущусь в долгие и бессвязные пояснения, но это был бы просто голос «Торре Муга». Прости, Хавьер, за доставленные неудобства. Отдай, пожалуйста, письмо моему сыну Себастьяну. Надеюсь, ты сможешь ему помочь там, где я с таким треском провалился.

Con un abrazo.[24]

Пабло Ортега.

P.S. Я так и не показал тебе свою коллекцию. Прошу, полюбуйся ею, когда будет время.

P.P.S. Сообщи, пожалуйста, моему брату Игнасио. Его телефон есть в записной книжке, она лежит на кухонном столе.


Фалькон перечитывал письмо, когда услышал звук электрической лебедки. Он встал в дверях и смотрел, как поднимали грязное распухшее тело Ортеги. Санитар в маске оттянул труп от дыры в полу и опустил на бетон. Большой плоский камень был примотан к груди, второй — засунут в синие шорты. Фалькон позвал судебного медика, попросил Фелипе сделать еще несколько снимков и пошел к Алисии Агуадо, чтобы прочитать ей письмо.

— Не думаю, что Пабло был так пьян, как хочет показать, — сказала Алисия, внимательно выслушав Фалькона.

— В комнате три пустые бутылки из-под вина.

— Я думаю, напился он после того, как написал оба письма, — заметила она. — Ортега отрицает, что самоубийство как-то связано с «последними событиями», — это важно. Он признался, что виноват, но так и не объяснил, в чем именно. Видимо, считает, что в расследовании все раскроется, и не может этого вынести.

— Единственные «события», о которых я знаю, — это смерть Рафаэля Веги и мое желание помочь его сыну.

Кристина Феррера вернулась, поговорив с соседями, которых смогла застать, выяснила, что вчера утром Ортега выгуливал собак, дважды уезжал на машине, в одиннадцать и в пять часов дня, оба раза часа на полтора.

— Как ты думаешь, зачем гулять с собаками, если собираешься их убить? — спросил Фалькон у Ферреры.

— Похоже, привычка, — ответила она. — Сосед в то же время гулял со своей собакой. Даже приговоренного к смерти кормят и выводят на прогулку.

— Их убийство — проявление эгоизма и тщеславия, которые он сам признал. Собаки были частью его самого, только он был способен их любить, — объяснила Алисия Агуадо. — Хавьер, вчера утром вы с ним виделись, прежде чем он уехал. О чем вы тогда говорили? — перешла она на «вы» в присутствии его подчиненных.

— Меня интересовали его отношения с Рафаэлем Вегой, как он с ним познакомился, кто их представил друг другу, может быть, Рауль Хименес, знал ли он еще кого-нибудь из их окружения. Когда я показал ему фотографию, на которой он беседует на приеме у Рафаэля Веги с какими-то людьми, Ортега занервничал. И еще я говорил о деле его сына. Потом ушел, но… А… Еще Пабло рассказал сон, который часто видел, вот потом я ушел, но забыл кое о чем спросить, вернулся и увидел его на коленях в саду — он плакал.

Алисия Агуадо спросила, что именно снилось Ортеге, и Фалькон рассказал: Пабло часто видел себя в поле с израненными руками.

— Я читала отчет о вашей первой встрече, — сказала Феррера. — Он представлялся мне совсем другим.

— Да, в нем было больше актерства. Большая часть разговора — это спектакль, — согласился Фалькон. — Вчера он выглядел более серьезным. Да и я иначе с ним разговаривал.

— Хавьер, в чем вы себя вините? — спросила Агуадо.

— Не хочу пока об этом говорить, мне самому не все ясно, — сказал он. — Нужно подумать.

Хорхе позвал Фалькона обсудить место преступления. Они были убеждены, что это самоубийство. Повсюду отпечатки пальцев только Ортеги. Хуан Ромеро спросил мнение судебного медика.

— Время смерти — приблизительно три часа ночи. Причина — утопление. Единственный след у него на лбу, вероятно, получен, когда он упал в пролом. Предварительный осмотр показал, что он покончил с собой.

Дежурный судебный следователь Ромеро подписал документ на вывоз трупа. Фалькон сказал, что сообщит ближайшему родственнику, как просил покойный. Санитары вынесли тело и трупы собак. Хорхе и Фелипе уехали. Фалькон попросил Ферреру в понедельник заняться звонками Ортеги и отпустил. Он пошел на кухню, нашел записную книжку и позвонил на мобильный Игнасио Ортеге, телефон был выключен. Тогда он сказал Ромеро, что не стоит сообщать журналистам о смерти Ортеги, пока не известят брата.

Машины двинулись к проспекту Канзас-сити. Один патрульный остался присматривать за домом, потому что слухи о смерти Ортеги могли привлечь любопытствующих. Фалькон предложил Алисии Агуадо отвезти ее домой, но ей не терпелось ознакомиться с описью коллекции, упомянутой Ортегой в письме.

Коллекция, которую Ортега перенес в гостиную, когда прорвало канализацию, была расставлена в углу комнаты: маленькие предметы — на столах, фигурки побольше — на полу, а картины прислонены к стенам. К антикварному столику в гостиной был приклеен список всех предметов с датами покупки и ценами. Фалькон просмотрел восемнадцать пунктов списка и дошел до картины Франсиско Фалькона, которую видел во время первого визита.

— Интересно, — сказал он. — Ортега купил картину Франсиско Фалькона пятнадцатого мая две тысячи первого, то есть уже после скандала. И приобрел он ее за четверть миллиона песет.

— Зачем их продавали?

— У Франсиско был долг около двух миллионов, — объяснил Фалькон. — Кстати, его картины — выгодное вложение денег, сейчас они снова растут в цене. После разоблачения коллекционеры старались избавиться от его полотен. Но теперь постмодернистская толпа снова пытается ответить на вопрос: «Что есть подлинное искусство?» Эти охотники за дурной славой взвинтили цены.

— Значит, он знал Франсиско Фалькона, но купил только одну картину после его разоблачения, — заметила Агуадо. — Это кое о чем говорит.

Он рассказал ей про Пикассо, как Ортега использовал его рисунок для проверки знакомых, которым показывал коллекцию.

— Прочитай весь список, — попросила она. — Я остановлю, если понадобятся подробности.

— Две африканские резные фигурки мальчиков с копьями из черного дерева, Берег Слоновой Кости. Одна маска, Заир, — начал он.

— Хавьер, опиши маску, — прервала Алисия. — Актеры — эксперты по части масок.

— Шестьдесят сантиметров в длину, двадцать в ширину. Рыжие волосы, узкие глаза, длинный нос. В рот вместо зубов вделаны кусочки кости и осколки зеркала. Жутковатая штука, но прекрасно сделана. Куплена в Нью-Йорке в шестьдесят шестом за девятьсот пятьдесят долларов.

— Похоже на маску шамана. Продолжай.

— Дальше: четыре мейсенских фигурки, все мужские.

— Ненавижу статуэтки! — воскликнула Алисия.

— Зеркало в полный рост с позолоченной рамой в стиле рококо. Париж. Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Девять тысяч франков.

— Чтобы смотреть на себя в золотой оправе, — заметила она.

— Бутылка римского стекла, сияющая всеми цветами радуги. Набор из десяти серебряных монет, тоже римских. Один позолоченный стул — в стиле Людовика Пятнадцатаго, Лондон, тысяча девятьсот восемьдесят второй год. Заплачено девять тысяч фунтов.

— Достаточно дорогой, чтобы стать его троном, — прокомментировала Алисия.

— Лошадь, бронзовая, Рим; голова быка, Греция; глиняный черепок с бегущим мальчиком, Греция; скульптура Мануэля Риверы, называется «Anatomia en el Espejo».

— Анатомия в зеркале? Что это? — переспросила она.

— Металлические детали на дереве. Отражение в зеркале. Сложно описать, — сказал Фалькон. — Здесь еще картина Жозефа Зобеля под названием «Засохший сад» и эротическая индийская миниатюра.

— Что изображено?

— Мужчина с гигантским пенисом занимается любовью с женщиной, — ответил Фалькон. — Вот и все.

— Да, непростой человек был актер Пабло Ортега — маски, зеркала, скульптура, — сказала Алисия. — Не известно, как именно располагалась коллекция?

Фалькон поискал в ящиках антикварного стола и нашел стопку фотографий коллекции, у каждой на обороте стояла дата. Пабло Ортега на всех снимках сидел на позолоченном стуле. Фалькон нашел самый поздний снимок, на котором были все экспонаты, кроме индийской миниатюры и Зобеля. Потом он понял, что Зобель висел так, чтобы Ортега мог его видеть, а индийская миниатюра была приобретена совсем недавно, поэтому ее нет на снимке. Он описал расположение Алисии Агуадо.

— Похоже, — попыталась понять Алисия, — предметы с одной стороны представляют красоту, благородство и великолепие: кентавр Пикассо, голова быка, скачущая лошадь, бегущий мальчик. Я упрощаю, потому что тут есть накладки. Кентавры — тоже чудовища. От чего убегает мальчик? Монеты и красивая, но пустая римская бутылка. И картина, отраженная в роскошном зеркале. Не понимаю…

— А с другой стороны?

— Чудовище Франсиско Фалькон. Ортега провел жизнь в притворстве. Красивые фигурки, застывшие в фарфоре — актер и его роли. И вывод: «Внутри меня та же пустота». Зеркало — отражение его нарциссизма.

— А фигурки мальчиков из черного дерева? — спросил Фалькон.

— Не знаю. Хранят секреты или охраняют?

— А почему он всегда смотрит на «Засохший сад»?

— Возможно, это его представление о смерти: мертвый, но прекрасный сад, — сказала она. — Знаешь, Хавьер, ничего из этого ты в суде использовать не сможешь.

— Я и не собирался. — Он рассмеялся от нелепости предположения. — Я просто надеюсь понять, что за человек был Ортега. Пабло сказал, что все рассказал о себе в коллекции. Каково твое общее впечатление?

— Очень мужская коллекция. Единственная женская фигура — на индийской эротической картинке. Даже животные — мужского пола: кони, быки, кентавры. Что случилось с его женой, матерью Себастьяна?

— Она умерла от рака, но вот что интересно, сначала она сбежала… Я цитирую Пабло: «Сначала она рванула в Америку за каким-то придурком с большим членом».

— Боже! — воскликнула Алисия в притворном ужасе. — Так вот в чем проблема! А не была ли самой главной ролью в его жизни роль самого себя, сильного, влиятельного, сексуально полноценного мужчины, когда на самом деле… он таким не был?

— Может, пора поговорить с его сыном? — спросил Фалькон.

17

Суббота, 27 июля 2002 года


По дороге в тюрьму, которая находилась в Алькале под Севильей, Фалькон позвонил ее директору, которого хорошо знал, и объяснил ситуацию. Директор был дома, но сказал, что позвонит кому надо. Фалькон с Алисией Агуадо могут повидать заключенного сразу же, как приедут. Единственное условие — обязательное присутствие тюремного психолога и санитара на тот случай, если Себастьяну Ортеге потребуется укол успокоительного.

Тюрьма на выжженном участке земли по дороге в Антекерру была похожа на мираж в потоках горячего воздуха, восходящих от земли. Они миновали ворота в ограде с колючей проволокой наверху, подъехали к стенам тюрьмы и там остановились.

После немилосердной уличной жары проверка сотрудниками службы безопасности в холодных казенных коридорах показалась облегчением. В той части, где держали заключенных, гораздо сильнее ощущался жуткий запах людей, сидящих в камерах. В воздухе будто пульсировала тоска живых существ, стремящихся спрессовать время, выдыхающих крепкий коктейль концентрированного отчаяния. Фалькона и Алисию отвели в комнату, где единственное окно под потолком было зарешечено снаружи. В комнате стоял стол и четыре стула. Они расселись. Через десять минут вошел и представился дежурный тюремный психолог.

Психолог знал Себастьяна Ортегу и считал его неопасным. Он сказал, что заключенный не все время молчит, просто говорит редко и разве что самое необходимое. Санитар должен был вот-вот прийти, тогда они будут готовы к любым последствиям, включая насилие, хотя психолог не думает, что до этого дойдет.

Двое охранников привели Себастьяна Ортегу и усадили за стол. До этой встречи Фалькон не видел фотографий Себастьяна и не ожидал, что он так красив. В нем не было ничего от отца. Стройный, метр восемьдесят пять, светлые волосы, глаза табачного цвета. Он двигался плавно и грациозно и сел, положив руки с длинными пальцами перед собой на стол. Тюремный психолог представил присутствующих. Себастьян Ортега ни на секунду не отводил глаз от Алисии Агуадо, и когда психолог умолк, он слегка подался вперед.

— Простите, — обратился он к ней высоким, почти девичьим голосом. — Вы слепы?

— Да, — ответила она.

— Против такой болезни я бы не возражал, — сказал он.

— Почему?

— Мы слишком доверяем своим глазам, — ответил он, — а потом нас поджидают чудовищные разочарования.

Тюремный психолог объяснил, что Фалькон приехал сообщить кое-какие новости. Ортега не ответил, но кивнул и откинулся на спинку стула, не убирая со стола постоянно двигающихся рук: пальцами одной руки Себастьян нервно поглаживал пальцы другой.

— Себастьян, мне очень жаль, но твой отец умер сегодня в три часа утра, — сказал Фалькон. — Покончил с собой.

Реакции не было. Прошло больше минуты, красивое лицо оставалось неподвижным.

— Ты слышал, что сказал инспектор? — задал вопрос тюремный психолог.

Короткий кивок, у Себастьяна чуть дрогнули веки. Сотрудники тюремного ведомства переглянулись.

— У тебя есть вопросы к инспектору? — спросил психолог.

Себастьян вздохнул и отрицательно покачал головой.

— Он написал тебе письмо, — сказал Фалькон, выкладывая конверт на стол.

Рука Себастьяна, прекратив неосознанные движения, метнулась, чтобы сбросить письмо на пол. Когда оно скользнуло на плитки пола, тело Себастьяна напряглось, на руках вздулись вены. Он схватился за край стола, как будто пытался не упасть навзничь. Мышцы закаменели, лицо исказилось, как от страшной боли: глаза зажмурены, зубы оскалены. Он отбросил стул и упал на колени. Алисия Агуадо протянула к нему руки, ощупывая воздух перед собой. Тело Себастьяна содрогнулось, он упал на пол.

Только теперь мужчины в комнате опомнились. Отодвинули стол и стулья, встали вокруг Себастьяна: он лежал в позе эмбриона, обхватив себя руками, голова запрокинута. Юноша давился беззвучными рыданиями, как будто в его груди застряли осколки стекла. Санитар присел, открыл сумку и достал шприц. Охранники стояли рядом. Алисия на ощупь обошла вокруг стола и нашла бьющееся на полу тело Себастьяна.

— Осторожно, не трогайте его, — предупредил один из охранников.

Но она дотронулась до затылка Себастьяна, гладила его, шепотом звала по имени. Конвульсии стихли. Он чуть расслабился. До сих пор он рыдал без слез, но теперь слезы хлынули из глаз. Он пытался закрыть лицо руками, но казалось, у него на это не хватало сил. Охранники отошли, теперь они были не озабочены, а слегка смущены. Санитар убрал шприц в сумку. Психолог оценил ситуацию и решил не мешать.

Через десять минут сотрясающих тело рыданий Себастьян перекатился на колени и уткнулся лицом в руки, безвольно лежащие на полу. Его спина вздрагивала. Психолог решил, что его нужно отвести в камеру и все же дать успокоительное. Охранники пытались поднять Себастьяна, но казалось, ноги его не держали. В таком состоянии с ним ничего нельзя было поделать, они положили его на пол и пошли за каталкой. Фалькон поднял письмо и протянул психологу. Охранник вернулся с каталкой из тюремного госпиталя, и юношу увезли.

Психолог решил, что письмо стоит прочесть, вдруг его содержание еще больше расстроит Себастьяна. Фалькон увидел, что на странице всего несколько слов.


Дорогой Себастьян, Я сожалею сильнее, чем смогу когда-либо выразить. Пожалуйста, прости меня.

Твой любящий отец,

Пабло.


Фалькон с Алисией покинули блеклый тюремный пейзаж, чтобы вернуться в сокрушительную городскую жару. Алисия Агуадо отвернулась к окну, безжизненная местность мелькала перед ее невидящими глазами. Фалькона мучили вопросы, но он их не задавал. После такого проявления эмоций все казалось банальным.

— Вот уже много лет, — заговорила Алисия, — я поражаюсь ужасающей силе разума. Будто отдельное существо живет у нас в голове и, если мы позволим, может полностью уничтожить личность, мы никогда уже не станем прежними… И все же, оно — это мы и есть, это часть нас самих. Мы даже не представляем, что носим на плечах.

Фалькон ничего не сказал, да ей и не нужен был ответ.

— Сейчас мы наблюдали нечто подобное, — сказала она, махнув рукой в сторону тюрьмы, — но представить себе не можем, что произошло в голове этого человека. Что было у них с отцом. Казалось, известие о смерти отца попало ему в самое сердце, вспороло его и выпустило все эти невероятно мощные, безудержные, противоречивые эмоции. Возможно, он почти не жил, просто автоматически существовал. Он заточил себя в тюрьму, в одиночную камеру. Общение с людьми сведено почти к нулю. Себастьян, казалось бы, сознательно прекратил жить по-человечески, но разум все равно продолжал жить своей жизнью.

— Почему ты считаешь, что он был рад там оказаться, как говорил твой друг?

— Полагаю, он в какой-то момент испугался того, что может сделать его неконтролируемый разум.

— Думаешь, ты сможешь с ним поговорить?

— Я была рядом в кризисный для Себастьяна момент: он узнал, что его отец покончил с собой. Думаю, между нами возникла некая связь. Если тюремное начальство разрешит, уверена, я смогу ему помочь.

— Я хорошо знаком с директором тюрьмы, — сказал Фалькон. — Скажу ему, что твоя работа может оказаться ценной для расследования смерти Веги.

— А ты считаешь, что смерть Пабло и Веги как-то связаны? — спросила она.

— Да, но пока не уверен, как именно.


Фалькон завез домой Алисию Агуадо и снова попытался соединиться с Игнасио Ортегой, но его мобильный был все еще выключен. Позвонила Консуэло и спросила, не хочет ли он вместе с ней пообедать в таверне «Каса Рикардо», на полпути от ее ресторана до дома Фалькона. Он решил поставить машину в гараж и пройтись, остановился на аллее апельсиновых деревьев и пошел открывать ворота. Стоило достать ключи, как с другой стороны улицы его окликнула какая-то женщина. Мэдди Крагмэн только что вышла из магазинчика, торгующего расписанной вручную плиткой. Она перешла дорогу. Маделайн выглядела удивленной, но Фалькон не поверил, что встреча случайна.

— Значит, здесь вы и живете, — сказала Мэдди, поскольку они стояли между двух рядов апельсиновых деревьев, ведущих прямо к воротам. — Знаменитый дом.

— Печально знаменитый, — пробормотал Фалькон.

— Мой самый любимый магазин в Севилье, — сказала она, указывая на противоположную сторону улицы. — Кажется, я весь их склад вывезу с собой обратно в Нью-Йорк.

— Вы уезжаете?

— Не прямо сейчас. Но в конце концов мы ведь все возвращаемся к истокам.

Фалькон продумывал возможность пожелать ей удачных покупок и скрыться в доме, но такому прощанию мешало воспитание.

— Не хотите осмотреть печально известный дом изнутри? — спросил он. — Я мог бы предложить вам выпить.

— Это так мило с вашей стороны, инспектор, — прощебетала Мэдди. — Я долго ходила по магазинам. У меня уже нет сил.

Они вошли во двор. Он усадил ее в патио перед струящимся фонтаном и пошел за бутылкой «Ла Гиты» и оливками. Когда вернулся, она стояла у дверей и через стекло рассматривала виды Севильи, написанные Франсиско Фальконом.

— Это?..

— Его подлинные работы, — сказал Хавьер, протягивая ей бокал белого вина. — Здесь ему не приходилось мошенничать. Хотя он мог и лучше. Просто подсознательно себя недооценивал. Не пытайся он бороться, рисовал бы цыганок с голой грудью и глазастых детей, писающих в фонтаны.

— А где ваши работы?

— У меня их нет.

— Я читала, что вы фотограф.

— Меня интересовали фотографии как воспоминание, а не как искусство, — возразил он. — У меня нет таланта. А вы? Что такое для вас фотография? В чем видите смысл съемки встревоженных и страдающих людей?

— А раньше я вам какую чушь рассказывала?

— Не помню… кажется, что-то про пойманное мгновение, — сказал Фалькон, на самом деле он помнил, что это его собственная чушь.

Они вернулись к столу. Фалькон прислонился к колонне, Мэдди села, положила ногу на ногу и пригубила херес.

— Я сопереживаю, — начала она, и Фалькон понял, что не услышит ничего, что имело бы для него значение. — Видя таких людей, я вспоминаю себя в темнице собственных страданий и боль, которую причинила Марти. Это эмоциональный отклик. Я начала наблюдать и удивилась тому, сколько людей испытывали подобные чувства. На каждом снимке один человек, но если собрать все фотографии в одной комнате, — это производит впечатление! Они выражение подлинного человеческого состояния. Черт, как бы я ни старалась, это всегда напоминает светский треп. Вам не кажется? Слова имеют свойство все упрощать.

Фалькон кивнул, она его уже утомила. Он не понимал, что нашел в ней Кальдерон кроме голубых жилок под белой кожей, холодной как мрамор. Она жила, как будто программу выполняла. Фалькон подавил зевок.

— Вы меня не слушаете, — пожаловалась Мэдди.

Фалькон опомнился и увидел, что она стоит рядом, так близко, что он разглядел коричневые точки на зеленой радужке глаза. Она облизнула губы, придав им естественный блеск. Мэдди не сомневалась в силе своей сексуальности, мерцающей под шелком просторной блузки. Она повернула голову, слегка запрокинула, давая понять, что он может поцеловать ее, а глаза говорили, что будь у него желание, это могло бы обернуться безумием на мраморных плитах патио. Фалькон отвернулся. Она вызывала у него даже что-то вроде отвращения.

— Я слушал вполуха, — пробормотал он и попытался оправдаться: — Но мне есть о чем подумать, и я договорился кое с кем пообедать, так что мне в самом деле нужно идти.

— Мне тоже пора, — сказала она. — Я должна возвращаться.

Руки Мэдди дрожали от злости, когда она брала сумку с раскрашенной вручную плиткой. Фалькон подумал, что она могла бы запустить их ему в голову, одну за другой. Было в Мэдди что-то разрушительное. Она как избалованный ребенок, который ломает вещи, чтобы они не достались другим.

Путь к парадной двери был озвучен яростным стуком каблучков по мрамору. Мэдди шла впереди, и Фалькон не видел, как она, униженная, с трудом меняла выражение лица, изображая на нем презрение. Он открыл дверь, Маделайн пожала ему руку и двинулась в сторону отеля «Колон».

«Каса Рикардо» находилась на проспекте Эрнана Кортеса. Такую таверну можно найти только в Севилье, где постоянно сталкиваются религия и мирская жизнь. Каждый сантиметр стен в баре и в маленьком зале за ним был увешан фотографиями в рамках: Непорочная Дева, шествия верующих и прочая атрибутика SemanaSanta.[25] Из динамиков раздавались духовные песнопения Святой недели, а люди, облокотившись на стойку, пили пиво под хамон и оливки.

Консуэло ждала его за столиком в зале с маленькой бутылкой холодного хереса. Они поцеловались в губы, как будто уже давно были любовниками.

— Выглядишь как-то напряженно, — заметила она.

Фалькон попытался придумать что-то в ответ, кроме правды. Говорить о Пабло он не мог.

— Это все расследование. Мы продолжаем получать информацию о Рафаэле Веге, он кажется более чем загадочным человеком.

— Мы все знали, что он скрытный, — сказала Консуэло. — Как-то я видела, что он уехал из дома на «мерседесе», он на нем ездил до покупки «ягуара». Через час я стояла в городе у светофора, а мимо тротуара проехал старый, пыльный «ситроен» или «пежо», и на месте водителя сидел Рафаэль. Будь это кто-нибудь другой, я бы постучала в окно и поздоровалась, но с Рафаэлем — не знаю… К Рафаэлю, например, нельзя было явиться без приглашения.

— Ты когда-нибудь его спрашивала об этом случае?

— Он никогда не отвечал на прямые вопросы, в любом случае — что такого, если он был в другой машине? Я решила, что это рабочий автомобиль для разъездов по стройкам.

— Возможно, ты права, и это пустяки. Наступает момент, когда каждая мелочь кажется значительной.

Они заказали на закуску моллюсков, потом — миску овощного супа, жаренные на гриле красные перчики, нашпигованные чесноком, и в качестве основного блюда — рыбу сибас. Консуэло наполнила бокалы. Фалькон успокоился.

— У меня просто произошла… стычка с Мэдди Крагмэн.

— Неужто эта laputaamericana вломилась к тебе домой в выходной день? — спросила Консуэло.

— Подкараулила меня на улице, — объяснил он. — Третий раз. Дважды она заявлялась, когда я был в доме Веги… предлагала кофе, хотела поговорить.

— Joder![26] Хавьер, на тебя идет охота.

— В ней есть что-то вампирское, разве что кровью она не питается.

— Бог мой, ты подпустил ее так близко?

— Думаю, она питается тем, чего сама не имеет, — сказал Фалькон. — В ее словах полно вычурных слов и фраз — «сострадание», «эмоциональный отклик», «темница собственных страданий», но она не понимает их значения. И когда видит, что люди страдают по-настоящему, она их фотографирует, пытаясь присвоить чувство. Когда я жил в Танжере, марокканцы верили, что фотографы крадут их души. Вот что делает Мэдди Крагмэн. Мне кажется, она предвещает беду.

— Ты так говоришь, будто она главная подозреваемая.

— Может быть. И я отправлю ее в «темницу собственных страданий».

Консуэло притянула его к себе и крепко поцеловала в губы.

— Это за что?

— Тебе ни к чему все знать.

— Я старший инспектор, у меня в крови — задавать вопросы.

Принесли заказ. Консуэло долила в бокалы хереса. Прежде чем начать есть, он, привстав, поманил ее к себе через стол, так что они оказались щека к щеке.

— Не могу здесь слишком громко это говорить, — сказал Фалькон, его губы легко касались ее уха. — Но у меня есть еще одна причина выглядеть напряженным. Просто… я в тебя влюбляюсь.

Она поцеловала его в щеку и взяла за руку.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, когда я пришел и увидел, что ты меня ждешь, я был как никогда счастлив знать, что этот пустой стул — мой.

— А ты ничего, — улыбнулась Консуэло. — Можешь остаться.

Он сел, поднял за нее бокал и выпил.

— Прости, я забыла, — сказала она, роясь в сумочке. — Кто-то с твоей работы…

— С работы?

— Я решила, что он из управления. Он просил передать тебе вот это.

Она протянула конверт.

— Никто не знает, что я здесь, — сказал Фалькон. — Кроме тебя. Повтори, что он сказал.

— Он сказал: «Насколько я понял, вы ждете старшего инспектора Фалькона. Будьте добры передать ему это». И дал мне конверт.

— Он был испанец?

— Севилец.

Фалькон повертел в руках тонкий конверт. Он поднял его вверх и на свет увидел, что внутри только один листок. Он знал, что это скорее всего очередная угроза и конверт нельзя открывать при Консуэло. Кивнул и положил его в карман.


Фалькон поехал домой на такси и прошел прямо в кабинет, где хранил резиновые перчатки. Открыл конверт с помощью ножа для бумаг и вытряхнул фотографию, завернутую в листок бумаги.

Голое тело Нади Кузьмичевой казалось очень белым в свете вспышки. Она сидела с завязанными глазами, привязанная к стулу, руки заломлены назад. На грязной стене за ее спиной — единственный отпечаток руки ржавого цвета и надпись черным: «Еl precio de la carne es barato» — «Мясо стоит дешево».

18

Суббота, 27 июля 2002 года


Солнце все так же ярко светило сквозь щели деревянных ставней. Фалькон лежал в кровати. Мысль о Наде, ничего не видящей и такой уязвимой, жгла душу. Сначала он почувствовал ужас, но усилием воли справился с ним и стал сосредоточенно обдумывать смысл послания. Эти угрозы, каждая страшнее предыдущей, все ближе подбираются к его личной жизни. А теперь еще впутали Консуэло — какова их цель? Его преследовали на машине, фотографию Инес прикололи к доске над столом — все это должно было выбить его из колеи, заставить бояться. Они вели себя нагло, предупреждали: мы можем тебя преследовать, и нам плевать, что ты нас видишь; мы можем войти в твой дом, мы все о тебе знаем. Угроза расправы с Надей и использование Консуэло для передачи послания — преследователи увеличили нажим на него. Но для чего? Он понял, что не уснет, побрел в душ и позволил воде вымыть из головы остатки вина, выпитого за обедом. Каждая угроза демонстрировала только наглость. Пока больше ни за кем не следили. Его пытались отвлечь… но от чего?

Фалькон задумался о русских и Рафаэле. Фраза Васкеса — «он обеспечивает их деловые потребности» — засела у него в голове. Естественный ход рассуждений: если человек вел темные дела с русскими мафиози, а потом найден мертвым, его, скорее всего, убили из-за каких-то разногласий. Хотя в данном случае такой вывод казался нелогичным. Русские получали огромную выгоду от сделок с Вегой. Зачем его убивать?

У Фалькона не было причин не верить, что Васкес не участвовал в сделках и никоим образом не общался с русскими. Это вполне соответствовало стилю управления Веги. Судя по тому, что Пабло Ортега видел русских в Санта-Кларе, приезжали они только домой к Веге. Телефонный номер, внесенный в память аппарата в кабинете, подтверждал, что к деятельности фирмы они отношения не имели. Это объясняет, почему была отключена система наблюдения. Ни Вега, ни гости не хотели, чтобы визит был записан на пленку.

Фалькон оделся и спустился в кабинет, где положил конверт и фотографию Нади в пакет для улик. Он уселся в кресло, испытывая злость и разочарование. Бесполезно направлять силы на расследование похищения Нади. Скорее всего русские пытались отвлечь его от пристального внимания к делу Веги, потому что хотели скрыть преступление более страшное, чем еще не доказанное убийство руководителя строительной фирмы.

Он вспомнил, что не дозвонился Игнасио Ортеге и попытался еще раз. Мобильный Ортеги был все еще выключен. Фалькон нашел в книжке Пабло другие телефоны, но ни один не отвечал. Он взял блокнот и просмотрел список дел, которые планировал на утро, пока не отвлекся на самоубийство Ортеги. Беседа с Марти Крагмэном.

Марти Крагмэн находился в офисе «Вега Конструксьонс» на проспекте Република-де-Аргентина. Он доделывал какие-то чертежи на более мощном, чем у него дома, компьютере. Марти сказал, что с радостью побеседует с Фальконом, как только тот приедет. Он договорится с консьержем, чтобы старшего инспектора пропустили. Положив трубку, Фалькон наметил темы для разговора с Марти Крагмэном: одиннадцатое сентября, русские, жена.


Вход в «Вега Конструксьонс» находился между двумя крупными агентствами недвижимости, которые разместили в витринах рекламу проектов Веги. Консьерж показал Фалькону, где расположен кабинет Марти Крагмэна.

Марти сидел, положив на стол ноги в красных баскетбольных туфлях. Увидев Фалькона, он встал, и они обменялись рукопожатием.

— Мэдди сказала, вы вчера обсуждали Резу Сангари, — начал Марти.

— Верно, — сказал Фалькон, понимая, что Марти так легко согласился встретиться с ним в субботу вечером, потому что был зол.

— Она сказала, вы намекали, что у нее мог быть роман с Рафаэлем.

— Такие вопросы приходится задавать, — ответил Фалькон. — Я только хотел узнать, могла ли она повлиять на психическое состояние сеньора Веги.

— Нелепый вопрос, и я возмущен, что вы его задали, — кипятился Марти. — Вы не представляете, что мы пережили из-за Резы Сангари.

— Я могу только предполагать, — сказал Фалькон. — Я ничего о вас не знаю. Моя задача — выяснять факты, а вы по понятным причинам умалчиваете о некоторых печальных событиях вашей жизни.

— Вы удовлетворены? — спросил Крагмэн, слегка расслабившись.

— Пока что да.

Марти кивнул на кресло по другую сторону стола.

— Ваша жена сказала, что вы были в довольно дружеских отношениях с сеньором Вегой, — сказал Фалькон.

— В интеллектуальном плане — да, — подтвердил Марти. — Вы ведь понимаете. Скучно говорить с человеком, который во всем с тобой соглашается.

— А по ее словам, вы удивлялись, что ваши мнения так часто сходятся.

— Но не всегда. Никогда не думал, что хоть где-то найду человека, считающего, что Франко был прав насчет коммунистов: их надо собрать в одном месте и перестрелять. Я тоже так думаю.

— О чем еще вы думали одинаково?

— Совпадали наши взгляды на Американскую империю.

— Не знал, что такая есть.

— Она называется «мир», — сказал Марти. — Мы не тратим время на дорогую, трудоемкую фактическую колонизацию. Мы просто… проводим глобализацию.

— В записке сеньора Веги говорилось про одиннадцатое сентября, — прервал Фалькон Марти, пока тот не удалился от интересующей старшего инспектора темы. — Пабло Ортега сказал, что, по мнению сеньора Веги, Америка заслуживала того, что произошло одиннадцатого сентября.

— По этому поводу у нас были жестокие разногласия, — сказал Марти. — Для меня это больная тема, одна из немногих. Двое моих друзей работали у Кантора Фицджеральда — вы знаете, конечно, что офис его компании располагался на сто пятом этаже одной из башен Всемирного торгового центра, — и я, как многие американцы, не понимаю, почему они или три тысячи других людей должны были погибнуть.

— Как вы думаете, почему он так считал?

— Американская империя не похожа на другие. Мы считаем причиной нашего могущества не только управление ресурсами, необходимыми в нужный исторический момент для поражения единственного соперника, но и нашу правоту. Мы разрушили целую идеологию не атомной бомбой, а неумолимостью цифр. Мы вынудили Советский Союз играть по нашим правилам и обанкротили. И это самое важное свойство нашей империи — мы можем вторгаться куда угодно, не находясь там физически. Мы можем навязывать условия, являясь при этом воинами добра. Капитализм контролирует людей, создавая у них иллюзию свободы и выбора, но вынуждая придерживаться правильных принципов. Сопротивление грозит гибелью. Никаких гестапо, пыточных камер… Система совершенна. Мы зовем ее «Империей Света».

Фалькон начал было говорить, прерывая оду Америке, но Марти поднял руку:

— Paciencia,[27] инспектор, я сейчас закончу. Это основные составляющие Американской империи, и, как вы поняли, я сейчас использовал то, что Рафаэль считал великим талантом американцев — искусство преподносить информацию. Правда, факт, реальность — пластилин в руках великого манипулятора. Например, как мы можем наступать, если не вторгаемся в страну? Взгляните, как в истории мы выступали Защитниками Добра против Сил Зла. Мы спасли Европу от нацистов, Ирак от Саддама.

Рафаэль считал это гордыней, которая в сочетании с христианским фундаментализмом и открытой поддержкой Израиля нынешней администрацией стала невыносимой для исламских смертников. Он считал, что это Священная война, которую ждали обе стороны. Мы возвращаемся во времена крестоносцев, только арена теперь больше и оружие разрушительней.

Рафаэль считал, что двести пятьдесят миллионов человек очнутся от уютной дремы, только если грянет гром. По его мнению, когда террористы ударили по символу американской империи, для нас страшнее всего было уяснить, что Аль-Каида знала нас лучше, чем мы сами. Террористы поняли, что движет нашим обществом — потребность в ярких зрелищах и жажда влияния. Рафаэль думал, что перерыв между первым и вторым самолетом специально рассчитан: за это время должны были собраться репортеры со всего мира.

— Странно, что вы не подрались, — заметил Фалькон.

— Я изложил общий смысл его отношения к событиям одиннадцатого сентября, — продолжил Марти. — Я часто даже выбегал из комнаты, но Рафаэль уговаривал меня вернуться. Его удивлял мой гнев. Он не подозревал, сколько гнева накопилось в Америке.

— Вы можете, исходя из отношения сеньора Веги к тем событиям, объяснить текст записки, найденной в его руке?

— Я пытался, но не вижу связи.

— По словам вашей жены, вы уверены, что он жил в Америке и она ему нравилась, — сказал Фалькон. — И тем не менее Вега придерживался взглядов, которые не понравятся множеству американцев.

— Инспектор, его взгляды не слишком отличаются от тех, которых втайне придерживается большинство европейцев. Потому-то мои соотечественники считают европейцев вероломными завистниками.

— Завистниками? — недоверчиво переспросил Фалькон.

— Да, по этому поводу у Рафаэля тоже было свое мнение. Он как-то сказал, что европейцы не завидуют американской жизни — это общество слишком агрессивно, чтобы вызывать у них зависть. К тому же зависть не вызывает ненависти. На самом деле, сказал он, европейцы боятся американцев. А страх и есть причина ненависти.

— Чего боятся европейцы, как вы думаете?

— Что с нашей экономической мощью и политической силой в нашей власти свести на нет все их усилия: Киотские соглашения, торговые потоки, Международный уголовный суд…

— И все же сеньор Вега был сторонником Америки.

— Если человек такой убежденный антикоммунист, у него нет выбора, — объяснил Марти. — Он, безусловно, не одобрял Аль-Каиду. Просто считал, что… все идет своим ходом. Задиры в песочнице в конце концов всегда получают по носу, и, как правило, откуда совсем не ждут. И он считал, что, почуя кровь, остальные тоже ринутся в драку. С его точки зрения, современные события — это начало заката Американской империи.

— Удивлен, что вы были готовы мириться с его высказываниями, — сказал Фалькон. — Ваша жена без конца напоминает, что вы считаете Америку величайшей страной в мире.

— Инспектор, мне не хотелось его убить, если вы на это намекаете, — заявил Марти, глядя исподлобья. — Чтобы убедиться в этом, вам всего лишь нужно вспомнить историю. Рафаэль сказал, что Америка падет, как все другие империи. Иначе быть не может. Но не потому, что проглядит или недооценит своего врага либо с избыточной мощью и огромными затратами нападет не на того противника. Это будет постепенное ослабление с последующим экономическим спадом. Но, на мой взгляд, он ошибался, потому что доллар — единственное, о чем Америка заботится всегда. Никто не допустит, чтобы он оказался под угрозой.

— Эти споры затягивались надолго. Ваша жена говорила, иногда до рассвета.

— Бутылка бренди пустела, Рафаэль изжевывал сигару, а его идеи становились все более дикими, — сказал Марти. — Он считал, что Американская империя падет не при нашей жизни, а в конце столетия и случится одно из двух: либо китайцы возьмут верх и установят в мире даже более хищную, чем американская, форму капитализма, или образуется религиозная империя самых многочисленных народов на земле (в отличие от наших вымирающих наций, состоящих из пенсионеров), и она будет исламской.

— Господи! — ужаснулся Фалькон.

— Вы хотели сказать, Аллах велик, инспектор, — поправил его Марти.

— По фотографиям вашей жены видно, что сеньор Вега находился в каком-то кризисе с конца прошлого года. Это подтвердил его врач. Характер ваших бесед как-то изменился?

— Я заметил только, что он стал больше пить, — ответил Марти. — Иногда засыпал на несколько минут. Помню, однажды я хотел укрыть его одеялом, подошел, а Рафаэль открыл глаза, и я увидел, что он очень напуган. Он спросонья умолял меня не вести на пытку, пока не вспомнил, кто я и где мы находимся.

— Сеньор Ортега упоминал, что Рафаэля страшно разочаровало американское понимание преданности, — сказал Фалькон. — Они ваши друзья, пока от вас есть польза, так он считал. Не знаете, почему у него сложилось такое мнение?

— Полагаю, дело в бизнесе. Он никогда не говорил о деталях. Очень высоко ценил доброе имя. Он, по-видимому, придерживался строгих принципов, которые по нынешним меркам кажутся довольно старомодными. Его ужасал более практичный американский подход: честь хороша, пока не начинаешь терять деньги, тогда можно и с принципами расстаться.

— Тут что-то более личное. Рафаэль не был бы таким успешным, не придерживаясь в денежных вопросах, скажем, свободных нравственных принципов. Он женился из деловых соображений.

Согласно своим принципам, дав слово, он не бросил бы жену из-за ее душевной болезни, но они были достаточно свободными, чтобы жениться и тут же наложить руки на имущество.

— Тогда сами попробуйте объяснить, — предложил Марти.

Фалькон пролистал свои заметки.

— Пабло Ортега процитировал его слова: «Как только вы перестанете приносить доход или давать информацию, вас отшвырнут, как камень, попавшийся под ногу».

— Звучит странно, словно о каком-то промышленном шпионаже. Деньги. Информация. Если Вега этим занимался, не представляю, на какое доброе имя он мог рассчитывать в этом мире.

— А может быть, дело в политике? — спросил Фалькон. — Вы ведь в основном говорили о политике.

— Не могу представить, чтобы здесь, в Севилье, он погиб из-за политики.

— Вы что-нибудь знаете о русских инвесторах Веги?

— Знаю, что они есть, и это все. Я архитектор. Я делаю чертежи, занимаюсь практическими вопросами, но с инвесторами не встречаюсь. Это происходит на более высоком уровне.

— Эти русские — известные мафиози, они совершенно точно отмывали деньги на строительстве сеньора Веги.

— Не исключено. Такова природа строительной промышленности. Но я об этом ничего не знаю. Мое дело — творчество.

— Можете представить причину, по которой русские захотели бы убить сеньора Вегу?

— Он их обманывал? Обычно мафия за это убивает. Это будет трудно доказать.

— Нам угрожали, — сказал Фалькон. — Вам никто не угрожал?

— Пока нет.

Даже если Марти Крагмэн нервничал, Фалькону он этого не показал: ног со стола не снял, держался по-прежнему раскованно.

— Сеньор Крагмэн, почему вы уехали из Америки? — спросил Фалькон, переходя к третьей намеченной теме разговора.

— Об этом вы уже спрашивали.

— Теперь, когда мы знаем историю с Резой Сангари, ответ будет иным.

— Тогда он вам уже известен.

— Я хочу услышать его от вас.

— Мы решили, что для сохранения наших отношений лучше уехать подальше от мест, где случилась та история. Мы оба любим Европу. Думали, что простая жизнь нас сблизит.

— Ну, какая же это простая жизнь? Большой город, работа, дом в Санта-Кларе.

— Мы пытались начать с маленького домика в Провансе. Не получилось.

— А здесь все получилось?

— Это очень личный вопрос, инспектор, — сказал Марти. — Но если вам нужно знать, все хорошо.

— Вы почти на двадцать лет старше жены. Это когда-нибудь вызывало проблемы?

Марти поерзал в кресле, впервые за всю беседу он забеспокоился.

— Мужчины реагируют на Мэдди. Предсказуемо и скучно. У нас с Мэдди первый контакт был на этом уровне, — постучал он себя по лбу. — Я удивил ее и продолжаю удивлять. Можете назвать эту модель как угодно: отец— дочь или учитель— ученица. Я просто знаю, что она действует и будет действовать дальше, потому что, в отличие от остальных, я способен думать о чем-то, кроме ее прелестей.

— Значит, история с Резой Сангари была… неожиданной? — спросил Фалькон, чувствуя, как в комнате нарастает напряжение.

Марти Крагмэн откинулся на спинку кресла, сцепив на тощем животе длинные артистичные пальцы. Он уставился на Фалькона черными, глубоко посаженными глазами и кивнул.

— Сеньор Крагмэн, вы ревнивый человек?

Молчание.

— Вас нервирует, когда жена разговаривает с другими мужчинами, смеется, увлекается ими?

Нет ответа.

— Не удивило ли вас нечто в самом себе, когда вы узнали про измену жены?

Марти нахмурился, задумался и спросил:

— Что вы имеете в виду под словом «нечто»?

— Что вы, интеллектуал, прирожденный политик, мыслящий человек, можете быть… необузданным?

— Все, что случилось между Мэдди и Сангари, французы называют un coup de foudre, удар молнии, которая что-то поджигает и сгорает сама. Все это уже стало дымом, золой и пеплом к тому времени, когда его убили. Такова природа страсти, инспектор. Горит ярко, сгорает быстро — секс, и ничего больше. Но сексуальное напряжение не вечно: пламя страсти угаснет, и ты выживешь, если повезет.

— Все так, если там был просто секс, — сказал Фалькон. — А если это было нечто большее…

— Инспектор, чего вы добиваетесь? — спросил Марти. — Вы лезете в душу, мне больно. Меня тревожат воспоминания, которые я бы предпочел не ворошить. Зачем вам это нужно?

— Сеньор Вега водил вашу жену на бой быков, — сказал Фалькон, намереваясь все же достичь цели. — Как вы к этому относились?

— Если два разумных человека желают смотреть на такое безобразное зрелище, как истязание бессловесной твари, это их дело, и я им не нужен.

— Ваша жена сказала, что удивилась тому, как быстро привыкла к виду крови и насилия, — продолжал Фалькон. — Она даже видела в этом нечто сексуальное.

Марти недоверчиво покачал головой.

— Сеньор Крагмэн, вы можете сказать, что ваш брак довольно свободный? Я имею в виду, вы не видите необходимости преподносить себя в обществе как семейную пару? Вы не против, если ваша жена проводит время с сеньором Вегой или с другими мужчинами. В Коннектикуте она была самостоятельна. У нее была работа и свобода…

— Что за «другие мужчины»? — Марти развел руки в стороны, предлагая поделиться информацией.

— Например, судебный следователь Кальдерон, — сказал Фалькон.

Марти прищурился.

Пока до Крагмэна доходило услышанное, Фалькон понял, что это было для него новостью.

— У Мэдди больше сил и стремления иные, чем у меня. Она может часами сидеть у реки и фотографировать. Это ее мир. Она любит улицы и бары Севильи. У меня нет на это времени. Мэдди нравится оживление и постоянное внимание публики. Я не способен это обеспечить. Рафаэль с удовольствием был ее экскурсоводом, судебный следователь, уверен, тоже. Я не хочу запрещать ей развлекаться. Попытка была бы губительной.

Слова прозвучали как заготовленное заранее заявление правительства, сделанное под давлением.

19

Воскресенье, 28 июля 2002 года


Утром Фалькона разбудил звонок Игнасио Ортеги. С ним наконец-то удалось связаться поздно вечером, и теперь он приехал в Севилью. Игнасио хотел побывать в доме брата. Встречу назначили в полдень.

Фалькон и Консуэло позавтракали яичницей по-деревенски. Она до сих пор была потрясена известием о смерти Пабло Ортеги. По местному радио описали в подробностях его самоубийство, затем перешли к лесному пожару, который начался прошлой ночью, а теперь вышел из-под контроля возле городка Альмонастер-ла-Реаль в Сьерра-де-Арасена. Консуэло выключила радио, и без того воскресенье началось не слишком удачно.

В полдень Фалькон пересек улицу, вошел в сад Пабло Ортеги и открыл дом. Он включил кондиционер, запер дверь в комнату, где умер актер, и затолкал под нее мокрое полотенце, стараясь приглушить ужасный запах. Поискал в холодильнике пиво.

Приехал Игнасио и постучал в раздвижную дверь. Они обменялись рукопожатием. Игнасио выглядел чуть моложе брата. Фалькон отметил, что Игнасио не совершил распространенной ошибки, пытаясь скрыть лысину, зачесывая все еще темные волосы с одной стороны на другую, хотя возможно, эта мысль приходила ему в голову. Он был более худым и подтянутым, чем брат, но взгляд стороннего наблюдателя вряд ли выделил его из толпы. Фалькон понял, почему Игнасио просил брата присутствовать вместе с ним на деловых приемах, — ему позарез было нужно одолжить немного шарма.

Ортега извинился за испорченное воскресенье, но он чувствовал, что должен увидеть место, где умер брат. Фалькон сказал, что будет занят на следующий день, упомянул про опознание тела и место, где оно пройдет. Договорились о времени. Фалькон предложил выпить, они открыли литровую бутылку «Крускампо» из холодильника. От пива Игнасио расклеился — вытирал слезы, уставясь в пол.

— Вы были близки? — спросил старший инспектор.

— Пабло был моим единственным братом, — сказал Игнасио. — Но мы не часто виделись. Он был известным человеком, ездил по миру, а я продавал и устанавливал кондиционеры. Наши пути не часто пересекались.

— Должно быть, вы стали чаще встречаться после суда над Себастьяном. Пабло был меньше занят, и с домом возникли проблемы.

— Верно, — ответил Ортега, доставая пачку «Дукадос» и прикуривая сигарету. — У него настали трудные времена, и я старался помочь, чем мог. На днях направил сюда человека. Не могу поверить… Так странно, что его нет.

— Вчера я был в тюрьме у Себастьяна, — сказал Фалькон.

Игнасио поднял глаза, наполненные слезами, как будто ожидая продолжения.

— У них были сложные отношения. У отца с сыном, — пояснил он.

— А причина?

— Наш с ним отец… он был очень сложным человеком.

— В каком смысле?

— У него была трудная жизнь, — попытался объяснить Игнасио. — Мы точно не знаем, что с ним случилось, а он никогда ни о чем не рассказывал. Мама сказала только, что во время гражданской войны их деревня оказалась на пути националистов, и марокканцы творили с людьми жуткие вещи. Худшее, что они сделали для нас с Пабло, это позволили ему выжить.

— Пабло был старшим?

— Наши родители поженились в тот год, когда закончилась война, год спустя родился Пабло.

— А вы?

— Я — в сорок четвертом, — ответил Игнасио.

— Трудные времена.

— Мы жили в нищете, но так жили все. Так что это не объясняет, почему отец обходился с нами так жестоко. Пабло всегда доставалось больше всех. Он говорил, что именно годы общения с отцом сделали из него актера. Счастливым наше детство не назовешь. Пабло говорил, что именно поэтому не хотел заводить детей.

— Но у него есть сын, — заметил Фалькон. — А у вас?

— У меня двое детей… уже взрослые, — ответил Игнасио.

— Они живут в Севилье?

— Дочь вышла замуж и живет в Калифорнии. Сын… все еще здесь.

— Он работает с вами?

— Нет. — Игнасио поджал губы, отвергая такую возможность.

— Чем он занимается? — спросил Фалькон больше из вежливости, чем из любопытства.

— Он что-то покупает и продает… Не знаю, что именно.

— Хотите сказать, что нечасто видитесь?

— У него своя жизнь, свои друзья. Думаю, мой образ жизни вызывает у него протест… Он против респектабельности или… не знаю.

— А что вы можете сказать об отношениях Пабло и Себастьяна? На них повлиял тот факт, что Пабло не хотел иметь детей?

— Почему вы спрашиваете? — спросил Игнасио, косясь из-за своего стакана с пивом. — Что-то не так? Есть какие-то сомнения насчет того, что здесь случилось?

— Не что, а почему случилось, — сказал Фалькон. — Нас интересует, что подтолкнуло вашего брата к самоубийству. Это может иметь значение для другого дела.

— Что вы имеете в виду?

— Расследование смерти его соседа.

— А, да, читал заметку в «Севильском вестнике».

— Вы были знакомы с Вегой?

— Я… я знал его, — ответил Игнасио не сразу, запинаясь, словно не испытывал большого желания признаваться. — В статье высказывались какие-то сомнения по поводу случившегося… Но я не понимаю, как смерть Пабло может быть связана с этим делом.

— Пабло тоже его знал, и познакомили их вы.

— Да, вы правы, Пабло иногда ходил со мной на приемы в те годы, когда я только начинал свое дело, — объяснил Ортега. — А почему вы думаете, что самоубийство Пабло связано со смертью Рафаэля и Лусии Веги?

— Я пока смотрю на это больше как на странное совпадение, — сказал Фалькон. — Три человека умерли за несколько дней в небольшом районе. Это странно. Может быть, одна смерть приблизила другую? Что давило на Пабло, подталкивая его к концу?

— Не знаю, а что касается Рафаэля и его жены — могу вас уверить, что Пабло был совершенно не способен на насилие, он не мог убить и цыпленка. Одно из зверств нашего папаши — он заставлял Пабло это делать.

— Постарайтесь хотя бы предположить, что могло вызвать роковое решение вашего брата?

— А что, он не оставил письма? — поинтересовался Игнасио.

— Даже два. Так вышло, что мы с ним договорились встретиться вчера утром. Он хотел, чтобы его тело первым обнаружил профессионал. Так что одно письмо предназначалось мне, а второе — короткое — Себастьяну.

— А мне ничего? — спросил озадаченный Игнасио. — Что он написал Себастьяну?

— Что сожалеет и просит прощения, — ответил Фалькон. — Не знаете, о чем это он?

Игнасио закашлялся, подавляя чуть было не вырвавшиеся рыдания. Он прижал стакан с пивом ко лбу, как будто пытался вдавить его в голову. Потом взял себя в руки, опустил голову, придумывая правдоподобный ответ.

— Вероятно, он жалел, что не смог дать сыну достаточно любви, — объяснил Игнасио. — Сложности в отношениях с сыновьями — наследство нашего отца. Я ведь тоже своего упустил. Пабло говорил, что это как проклятье, — передается из поколения в поколение.

— У него была теория на этот счет?

— Да. Он за свою жизнь начитался книг и пьес, так что у него водились всякие заумные мысли. Он говорил, что у мужчин сохранилось атавистическое стремление — сохранять ауру некой загадочности, которую не способны до конца постичь их сыновья; это единственный способ удержать власть в племени и семье. Проявление любви ослабляет эту позицию, так что отцы инстинктивно агрессивны.

— Интересно, — сказал Фалькон. — Но это уводит нас от темы. Хотя для моей работы не всегда важно, почему человек покончил жизнь самоубийством, однако в этом случае я хочу понять.

— Я тоже, — подтвердил Игнасио. — Всегда чувствуешь вину, когда такое происходит.

— Поэтому мне приходится задавать личные вопросы, — продолжил Фалькон. — Что вы знаете об отношениях Пабло с женой, матерью Себастьяна? Он, кстати, не был раньше женат?

— Нет. Глория была его единственной женой.

— Когда они поженились?

— В семьдесят пятом.

— Пабло было уже тридцать пять.

— Да, он долго не решался, — вздохнул Игнасио. — Но вы знаете, театр, кино, актрисы — это образ жизни.

— Значит, до Глории у него было много подружек?

Игнасио потер прорастающую щетину — Фалькон отчетливо расслышал шуршание, — бросил взгляд на старшего инспектора и моментально отвел глаза. Это длилось долю секунды, но беспокойство Фалькона усилилось: брат актера приехал сюда не Пабло оплакивать и не помогать Фалькону, а выяснить, как много тот знает. Фалькону не давала покоя мысль, что Пабло не оставил брату даже записки.

— Было несколько, — наконец ответил Игнасио. — Я уже говорил, что наши пути не часто пересекались. Я был простым электриком, а он известным актером.

— Как Глория убедила его завести ребенка?

— Никак. Просто забеременела.

— Вы знаете, почему она бросила Пабло?

— Она была маленькой шлюхой, — сказал Игнасио, злобно скривив тонкие губы. — Трахалась направо и налево и сбежала из страны за тем, кто трахал ее как она хотела.

— Это ваши собственные наблюдения?

— Мои, моей жены, брата. Любой, кто встречал Глорию, видел, кто она такая. Моя жена заметила это с первого дня. Этой женщине не следовало выходить замуж, и она это доказала, когда бросила Пабло… и Себастьяна.

— Пабло сам растил сына?

— Он часто уезжал, так что почти все время Себастьян жил в нашей семье.

— Ваши дети одного с ним возраста?

— Я рано женился, так что они на восемь и десять лет старше, — ответил Игнасио.

— Значит, после ухода Глории большую часть времени вы были Себастьяну вместо отца.

Игнасио кивнул, отхлебнул пива и прикурил еще одну сигарету.

— Это было двадцать лет назад. Что происходило в то время в личной жизни Пабло? — спросил Фалькон.

— Я видел его фотографии с женщинами в журнале «Ола!», но ни с одной из них он не встречался. После побега Глории он приходил к нам всегда один, — сказал Игнасио. — Инспектор, к чему так много вопросов о женщинах?

— Неудачный роман может довести до самоубийства или, например, вероятность публичного позора.

— Или финансовый крах, или вот такой конец великой карьеры. — Игнасио показал на комнату с лопнувшей канализацией. — А может, когда все это накопилось в человеке, которого вот-вот ждет пенсия, возможно, болезнь и, безусловно, смерть.

— Вас удивило, что он покончил с собой?

— Да. Пабло за последнее время многое пережил: суд над сыном, переезд, проблемы с этим домом, закат карьеры, — но он со всем этим справлялся. Пабло был человеком с гибкой психикой. Он не вынес бы отцовских побоев, не будь у него запаса прочности. Не могу представить, что могло его толкнуть на столь решительный шаг.

— Сложный вопрос, — сказал Фалькон. — А не было ли у вас повода сомневаться в сексуальной ориентации брата?

— Нет, не было, — отрезал Игнасио. — Не забывайте, он был публичной фигурой, за ним охотились журналисты. Они были бы счастливы поведать миру, что Пабло Ортега maricón.[28]

— Но если что-то вроде этого должно было вот-вот раскрыться, по-вашему, он смог бы это вынести? Или это могло стать последней каплей с учетом остальных проблем?

— Вы так и не сказали, как он это сделал, — ушел от ответа Игнасио.

Фалькон выложил ему ужасные подробности. Тело Игнасио вздрагивало от избытка эмоций, черты лица исказило непритворное горе. Он спрятал лицо в ладони, не замечая, что сигарета жжет ему пальцы.

— Пабло когда-нибудь показывал вам свою коллекцию? — спросил Фалькон, пытаясь хоть немного отвлечь его от страданий.

— Да, но я не особенно интересовался этой ерундой.

— Вот это вы когда-нибудь видели? — спросил Фалькон, вытаскивая индийскую эротическую миниатюру из-за пейзажа Франсиско Фалькона.

— Ого! — с долей восхищения воскликнул Игнасио. — Я бы не отказался, но нет… Вам это ничего не доказывает?

— Но это единственная картина с изображением женщины, — возразил Фалькон, думая, что пошел по ложному пути.

— А на той картине, — вглядевшись, сказал Игнасио, — стоит ваше имя — Фалькон.

Инспектор понял, что Игнасио вспомнил его историю. Вот черт, это может загубить весь допрос!

— Да-да, точно, Пабло мне рассказывал про это дело, — продолжал Игнасио. — Он лично знал Франсиско Фалькона… Художник оказался голубым. А вы, старший инспектор, если я правильно понял, его сын.

— Он не был моим отцом.

— Ну, ясно. Вы ведь поэтому думаете, что Пабло голубой? Потому что ваш отец был таким. Вы думаете, что они…

— Он не был мне отцом, — повторил Фалькон, — и я так совсем не думаю. Это только гипотеза.

— Чушь. Потом вы скажете, что Рафаэль тоже был из этих, и у них были «отношения», и он не смог пережить…

— Вы удивлены, что Пабло не оставил вам записки? — спросил Фалькон, пытаясь взять ситуацию в свои руки и в то же время желая уколоть Игнасио.

— Да…

— Когда вы разговаривали в последний раз?

— Незадолго до того, как я уехал в отпуск, — ответил Игнасио. — Я хотел узнать, не начал ли он ремонт, у меня был на примете человек, который мог бы починить коллектор за меньшие деньги.

— Когда мы отдали Себастьяну письмо отца, он сбросил его со стола, как будто не хотел даже дотрагиваться. У него была истерика, и его пришлось увезти в камеру на каталке, — поделился Фалькон. — Вы сказали, что были ему как отец, можете объяснить такую реакцию? Похоже, он презирает Пабло и все же потрясен его смертью.

— Не могу прибавить ничего к тому, что уже сказал. Себастьян был очень сложным мальчиком, вот и все. Когда мать его бросила, лучше не стало. Наверное, плохо, что отцу приходилось так часто уезжать. Я не готов объяснять подобные вещи.

— Вы навещали его в тюрьме?

— Пабло сказал, что сын никого не хочет видеть. Я попросил жену сходить к нему в надежде, что она сможет с ним поговорить, но и от встречи с ней он тоже отказался.

— А до того, как он попал в тюрьму? Вы с ним виделись?

— Да. Он иногда приходил обедать, когда учился в Академии художеств… пока не бросил.

— Вы знаете почему?

— Явной причины не было. Просто ему стало неинтересно. Жаль, что так случилось. Пабло говорил, он стал бы неплохим художником.

— Когда умерла Глория?

— Году в девяносто пятом — девяносто шестом.

— Тогда же Себастьян бросил учебу? Ему было около двадцати.

— Действительно. Я и забыл. Он каждый год с ней виделся с шестнадцати лет. Каждое лето ездил в Америку.

— Себастьян ведь похож на нее больше, чем на Пабло?

Игнасио пожал плечами — резкое движение, словно ему досаждала муха — и спросил:

— Инспектор, а Пабло не упомянул меня в письме?

— Он попросил сообщить вам о смерти, — сказал Фалькон. — Пабло мог отправить вам письмо по почте. Если так, нам было бы очень интересно ознакомиться с его содержанием.

Игнасио, все время сидевший на краешке стула, уселся поглубже.

— Думаю, он еще мог сообщить что-нибудь своему адвокату, — добавил Фалькон. — Не знаете, у какого адвоката он хранил завещание?

При этом вопросе Игнасио вновь сдвинулся на край стула.

— У нас один адвокат, Ране Коста, — сказал он, думая о чем-то другом. — Он оформлял сделку на этот дом, уверен: завещание у него.

— Он не в отпуске?

— Ране не уедет в отпуск до августа, — ответил Игнасио, встал, поставил стакан на стол и затушил сигарету. — Не возражаете, если я пройду по дому, посмотрю?

— Комната, где он умер, все еще официально считается местом преступления, туда вам лучше не ходить, — предупредил Фалькон.

Игнасио вышел. Фалькон подождал и пошел за ним. Игнасио находился в спальне. Через приоткрытую дверь Фалькон увидел, что тот спешно обыскивает комнату: залез под кровать, поднял матрас. Ортега внимательно оглядел комнату — губы сжаты, взгляд пронзительный. Обшарил одежду в шкафу, проверил карманы. Фалькон вернулся и сел на свое место.

Вскоре они вышли из дома. Фалькон запер дверь и смотрел, как серебристый «мерседес» Игнасио исчезает в жарком воздухе. Он вернулся к Консуэло, та открыла дверь, держа в руке воскресный выпуск газеты «Эль Мундо». Они прошли в гостиную и дружно рухнули на диван.

— Как Игнасио все воспринял? — спросила она.

— Ты знаешь Игнасио Ортегу? — ответил Фалькон вопросом на вопрос.

— Мы встречались на приемах Рауля. Я больше общалась с его женой, чем с ним самим. Он малоинтересный человечек: из низов, без намека на культуру. Учитывая интеллектуальные способности и талант Пабло, трудно поверить, что они братья.

— Ты что-нибудь знаешь о его сыне?

— Знаю, что его зовут Сальвадор и он сидит на героине. Живет где-то в Севилье.

— Это больше, чем сообщил мне Игнасио.

— Я узнала из разговора с его женой.

— Какие у него отношения с женой?

— Игнасио не назовешь современным человеком. Он из поколения самцов. Жена делает, что ей говорят, — ответила Консуэло. — Она его боится. Если он подходил, когда мы разговаривали, она замолкала.

— Вообще-то сегодня воскресенье, — вспомнил Фалькон, отмахиваясь от тревог и забот. — Давай попробуем остаток дня про все это не вспоминать.

— Рада, что ты вернулся, — сказала она, — а то я было собралась впасть в воскресную депрессию. Ты не дал мне почитать про Россию. Вернее, не так. Я включила новости и постаралась перестать думать о России, но вдруг поняла, что смотрю на лесной пожар, — это не помогло. Этот звук! Хавьер, я раньше никогда не слышала, как звучит пожар. Как будто зверь продирается через чащу.

— Пожар в Сьерра-де-Арасена?

— Да. Он погубил уже два с половиной гектара леса, и ветер все еще раздувает огонь. Пожарные сказали, это поджог. Непонятно, как можно специально устроить пожар. Что творится с людьми! — посетовала Консуэло.

— Расскажи, что ты вычитала про Россию. Мне интересно.

— В журнале в основном статистика.

— Статистика-то и есть самое ужасное в новостях, — сказал Фалькон. — Думаю, редакторы действуют по поговорке: «Нет сюжета — дай читателям статистику». Они знают, что остальное мы додумаем сами.

— Ну, слушай, — произнесла она, глядя в газету. — Число внебрачных детей удвоилось в период с тысяча девятьсот семидесятого по девяносто пятый. Значит, к девяносто седьмому году двадцать процентов детей рождались вне брака. Большинство — у матерей-одиночек, которые не могли одновременно зарабатывать на жизнь и растить детей, поэтому они их бросали. В декабре двухтысячного Православная церковь подсчитала, что в России два с половиной миллиона беспризорных детей.

— Ну конечно, ты одержима детьми, — заметил Фалькон. — От трех своих до всех российских.

— Единственная приятная новость: уровень рождаемости в России почти самый низкий в мире. Почти. И вот тогда я поняла, почему эту статью напечатали в испанской газете: потому что единственная страна, где уровень рождаемости ниже, чем в России…

— … это Испания, — закончил за нее Фалькон.

— Вот поэтому ты как раз вовремя, — улыбнулась Консуэло. — Ты прервал мои воскресные размышления о том, что весь мир катится в пропасть.

— Могу предложить выход из этого всемирного кризиса.

— Докладывай.

— Манзанилья. Купание. Паэлья. И долгая сиеста — до самого понедельника.


Он проснулся среди ночи, встревоженный ярким сном. Он шел по тропинке в чаще леса. Навстречу ему шли двое детей, мальчик и девочка, лет двенадцати. Фалькон знал, что они брат и сестра. Между ними — птица-тотем в страшной маске. Когда они поравнялись, птица произнесла: «Мне нужны эти две жизни». На лицах детей читался невыносимый страх, а Фалькон знал, что не в силах помочь. Ему казалось, что его разбудил сон, пока он не понял, что внизу работает телевизор: кто-то говорил по-английски. Консуэло спала рядом.

Отсвет телевизора мерцал в темноте, когда Фалькон вошел в гостиную и выключил его с помощью пульта. Пульт был теплый, и он заметил, что дверь, ведущая к бассейну, приоткрыта на полметра.

Он включил свет. По лестнице спустилась полусонная Консуэло.

— Что такое?

— Телевизор был включен, — сказал Фалькон. — Мы оставили дверь открытой?

Вдруг глаза Консуэло широко раскрылись. Она протянула руку и вскрикнула, как будто увидела что-то страшное.

Он посмотрел, куда она показывала. На кофейном столике стояла фотография детей. Кто-то перечеркнул ее большим красным крестом.

20

Понедельник, 29 июля 2002 года


Пока Фалькон ехал в управление, в новостях сказали, что пожар вблизи Альмонастер-ла-Реаль еще не потушен. Ветер дул со скоростью тринадцать метров в секунду и не облегчал работу пожарных.

Фалькон направился к кабинету своего непосредственного начальника, комиссара Элвиры. Секретарь доложила, и Фалькон увидел Элвиру за столом. Он был маленьким, аккуратным человеком с узкими усиками и черными волосами, которые зачесывал на косой пробор, проведенный с той же лазерной точностью, что и у премьер-министра. Он был совершенно иной породы, чем его предшественник, комиссар Андрее Лобо. Тому явно был гораздо ближе первобытный хаос, породивший человека. Элвира был из тех, кто раскладывает карандаши по одной линии.

Фалькон доложил о проделанной за выходные работе и высказал просьбу об охране детей Консуэло Хименес, которые находятся с ее сестрой на побережье возле Марбельи.

— Вы провели эту ночь у сеньоры Хименес? — спросил Элвира.

Фалькон замялся, хотя в управлении не было запретных тем.

— Это не первая угроза с начала расследования по делу Веги, — сказал Фалькон, уклонившись от темы. — В субботу я договорился с ней пообедать, при встрече она сказала, что кто-то из управления передал для меня конверт. Внутри была эта фотография.

Элвира притянул к себе пакет для улик и рассмотрел привязанную к стулу Надю.

— Эта украинка пропала после того, как ответила на наши вопросы, — объяснил Фалькон.

— Что еще?

— В первый день расследования машина с крадеными номерами в открытую преследовала меня до дома. На второй день я нашел фотографию бывшей жены, приколотую к доске над столом в моем доме, булавка была воткнута в горло.

— Похоже, русские все про вас знают, инспектор, — заметил Элвира. — Вы что-нибудь предприняли?

— Пока нет. Думаю, цель угроз — оказать давление лично на меня, — сказал Фалькон. — Если бы угрозы касались только моей бывшей жены, я бы волновался за нее, но они использовали и Надю, и детей Консуэло Хименес, так что пытаются запугать именно меня, чтобы я оставил дело Веги.

— А у вас не возникает желания переключиться на другое дело?

— Если вы хотите знать, возьму ли я на себя ответственность оставить всю свою маленькую группу заниматься только делом Веги, то да, возьму.

— Просто из любопытства: скажите, вы исключили сеньору Хименес из числа подозреваемых?

— У нас вообще нет подозреваемых, свидетелей и мотива.

— И еще… по Пабло Ортеге. Насколько я понял, вы возили к нему психолога, намереваясь попытаться помочь его сыну. Затем она поехала с вами в тюрьму. Есть ли связь между этим делом и смертью супругов Вега?

Молчание. Фалькон ерзал на стуле.

— Старший инспектор?

— Я не знаю.

— Но вы считаете… что все же есть?

— Этим еще нужно заниматься, — сказал Фалькон. — Мне нужно время.

— Мы не сомневаемся в ваших способностях и поддерживаем ваши стремления, — заявил Элвира. — Покуда вы не делаете ничего, дискредитирующего группу. Я свяжусь с полицией в Малаге и договорюсь, чтобы за сестрой и детьми сеньоры Хименес присмотрели.


Фалькон спускался в свой кабинет, в голове засело одно из замечаний Элвиры: «Русские все про вас знают». Откуда?

— Ты нашла мобильный телефон Пабло Ортеги? — спросил Фалькон Кристину Ферреру по пути в кабинет.

— Да. Как раз проверяю номера, — сказала она. — Похоже, городским телефоном он пользовался только отвечая на звонки. Звонить предпочитал по мобильному.

— Я хочу знать, с кем он говорил в последние часы перед смертью, — сказал Фалькон.

— А как же ключ из холодильника? — спросил из-за своего стола Рамирес.

— Ключом она может заняться потом, — распорядился Фалькон. — Что с документами Веги?

— На это нужно время. Не хватает людей, все в отпусках. Пока проверили компьютерные данные, теперь занимаются списками, которые велись вручную.

— Аргентинцы тоже? — спросил Фалькон, набирая номер Карлоса Васкеса.

— Да, — ответил Рамирес, входя в кабинет Фалькона. — Запрос переслали в Буэнос-Айрес.

Фалькон показал ему фотографию Нади Кузьмичевой. Рамирес стукнул кулаком в стену.

— Кто-то вручил конверт со снимком Консуэло Хименес в баре. Попросили отдать мне. — Фалькон поднял палец, прося помолчать. — У меня вопрос по служебным машинам «Вега Конструксьонс», — сказал он в трубку.

— Их уже давно нет, — ответил Васкес. — Рафаэль распорядился — никаких служебных машин. Все пользовались своими, расходы возмещали.

— Но, может быть, есть грузовые машины, которые служащие могли использовать для работы?

— Нет. Раньше в «Вега Конструксьонс» было много машин и оборудования, но в итоге их стало слишком накладно содержать. Так что несколько лет назад Рафаэль оставил только самое необходимое оборудование, избавился от всех машин и все, что нужно, брал в аренду. Прорабы, архитекторы — все ездили на своих машинах.

— А у самого сеньора Веги была старая машина для разъездов по стройкам?

— Я о такой не знаю.

Фалькон закончил разговор.

— Консуэло Хименес, — с ухмылкой протянул Рамирес.

— Хосе Луис, не начинай, — буркнул Фалькон, пытаясь дозвониться до офиса «Вега Конструк-сьонс».

— Зачем Кристина занимается Пабло Ортегой, если мы знаем, что произошло? — спросил Рамирес.

— Считай это интуицией, — ответил Фалькон. — Скажи-ка лучше, кто из управления мог бы рассказать о подробностях моей жизни русским?

Он попросил к телефону администратора здания, тот подтвердил, что на стоянке держали только личные машины сотрудников, а у сеньора Веги была одна машина, раньше «мерседес», а теперь — «ягуар». Фалькон дал отбой, рассказал Рамиресу об угрозах, поступивших за время расследования, и повторил слова Элвиры: «Русские все про вас знают».

— Почему ты думаешь, что это обязательно кто-то из управления? За тобой следили с первого дня. Кто угодно мог перехватывать твои мобильные звонки. Твоя история известна каждому в Севилье.

Фалькон с Рамиресом принялись обзванивать севильские стоянки и спрашивать, нет ли среди клиентов Рафаэля Веги или Эмилио Круса. Полчаса спустя на стоянке отеля «Пласа де Армас» на улице Маркес-де-Парадас подтвердили, что за Рафаэлем Вегой закреплено место на год и платил он наличными.

На стоянку они поехали вместе. Рамирес переключил радиоприемник с новостей и потока интервью с местными жителями о лесном пожаре в окрестностях Альмонастер-ла-Реаль. Салон заполнил печальный голос Алехандро Санса.

— Хосе Луис, есть что-нибудь новое о здоровье дочки? — спросил Фалькон.

— Анализы займут больше времени, чем думали врачи, — ответил Рамирес и сменил тему: — Автостоянка — отличный способ спешно слинять из города.

— И никто не заметит, — подхватил Фалькон. — Пока не попадешься на светофоре в Эль-Торнео.

— Как ты узнал про машину?

— Консуэло как-то видела его в городе, — сказал Фалькон. — Ты знаешь адвоката Ранса Косту?

— Он не входит в число адвокатов по уголовным делам.

— Попробуй назначить встречу с ним на сегодня до обеда, — попросил Фалькон. — Это адвокат Пабло Ортеги.

Рамирес набрал номер. Офис Ранса Косты находился на другом берегу реки, в Триане. Коста сказал, что этим утром сможет выделить им пять-десять минут в любой момент.

Они остановились на улице Маркес-де-Парадас, прихватили пакеты для улик и резиновые перчатки и пошли по съезду в подземный гараж. Сторож отвел их к машине — это был старый синий дизель «пежо-202». Задние номера почти нельзя было разглядеть под слоем пыли.

— По бездорожью на ней катался, — заметил Рамирес, натягивая перчатки. — Фелипе ведь сможет сделать анализ?

— У вас есть от нее ключи? — спросил Фалькон сторожа, тот покачал головой, жуя зубочистку.

— Хотите сесть в машину? — спросил он.

— Нет, — язвительно сказал Рамирес. — Старший инспектор хочет вскрыть твой череп и посмотреть, что там за стук внутри.

— Не обращайте внимания, он не кусается, — улыбнулся Фалькон. — Если резко не дергаться.

Сторож, ничуть не впечатленный, отвернулся от Рамиреса и свистнул. Появились два паренька, одетые только в шорты и кроссовки. Один вытащил отвертку, а другой извлек из кармана моток проволоки. Парень с отверткой просунул ее в щель и отжал дверь, парень с проволокой подцепил замок. На все ушло две секунды.

— Уважаю ловкость рук, — сказал Рамирес, разминая кисти в перчатках. — Никаких отмычек!

— Сеньор Вега когда-нибудь просил вас помыть машину?

Сторож, покровитель юных дарований, в качестве ответа ловко перекинул зубочистку из одного уголка губ в другой.

Салон машины был покрыт тонким слоем пыли, даже заднее и пассажирское сиденья, а значит, Вега на этой машине всегда ездил один.

В ящичке лежали документы, в пепельнице — два ключа, сцепленных кольцом без бирки, и карточка на одноместный номер второразрядной гостиницы в деревеньке Фуэнтехеридос в районе Арасены.

Они заперли машину, велели сторожу ее не трогать, сказали, что пришлют за ней фургон. Рамирес смел в пакет для улик немного пыли с бампера. Пока ехали назад, позвонила Кристина Феррера и сказала, что в пятницу вечером, перед смертью, Пабло Ортега сделал четыре звонка. Первые два по полчаса каждый — подрядчику и кому-то по имени Марсиано Руис. Третий звонок — Игнасио Ортеге — двенадцать минут. Последнему он звонил Рансу Косте и говорил две минуты.

Рамирес позвонил подрядчику, тот сказал, что Ортега отменил встречу. Фалькон знал директора театра Марсиано Руиса и связался с ним сам, пока они поднимались в кабинет Ранса Косты. Ортега оставил сообщение на директорском автоответчике.

— Так какая связь существует между самоубийством Пабло Ортеги и смертью Веги? — спросил Рамирес.

— Теоретически они только знали друг друга и были ближайшими соседями.

— Но ты нутром чуешь что-то еще?

Их провели в кабинет Ранса Косты. Он был огромным, как медведь, и сильно потел даже при включенном на полную мощность кондиционере.

— Пабло Ортега звонил вам в пятницу вечером, — сказал Фалькон. — О чем вы говорили?

— Он поблагодарил меня за исправленное завещание и за копию, которую я отправил ему в то утро.

— Когда он попросил исправить завещание?

— Утром во вторник, — ответил Ране Коста. — Теперь я понимаю, почему он так спешил.

— Вы сегодня говорили с Игнасио Ортегой?

— Сегодня — нет, он звонил вчера вечером. Хотел знать, не писал ли мне его брат. Я сказал, что мы общались только лично или по телефону.

— Он спрашивал о содержании завещания?

— Я начал говорить ему, что брат поменял завещание, но он, похоже, все уже знал. Кажется, это его не волновало.

— Изменения были в его пользу?

— Нет, — сказал Ране Коста, перенеся вес тела на другую ягодицу, когда посягнули на конфиденциальность дел клиента.

— Следующий вопрос вы знаете, — предупредил Рамирес.

— Недвижимость в завещании заменили на новый дом в Санта-Кларе, а Игнасио теперь ничего не наследует.

— А кто наследник?

— В основном Себастьян, теперь он получает все за исключением двух денежных сумм, отписанных детям Игнасио.

— Что вы знаете про сына Игнасио, Сальвадора? — спросил Фалькон. — Кроме того, что он сидит на героине и живет в Севилье.

— Ему тридцать четыре года. Последний его адрес, который был у меня, в рабочем районе Сан-Пабло. Мне дважды приходилось защищать его от обвинений в торговле наркотиками. От первого он открутился, а по второму я скостил срок, Сальвадор отсидел четыре года. Два года назад он вышел и с тех пор не появлялся.

— Игнасио и Сальвадор общались?

— Нет, но Пабло и Сальвадор поддерживали связь.

— Последний вопрос, и мы оставим вас в покое, — сказал Фалькон. — Игнасио — небедный человек. Почему он интересовался завещанием?

— Он всегда хотел стул в стиле Людовика Пятнадцатого из коллекции Пабло.

Фалькон крякнул, вспомнив мнимое равнодушие Игнасио к коллекции.

— Почему Пабло изменил содержание завещания? Братья поссорились? — спросил Рамирес.

— Я только составляю документы, — начал отвечать Ране Коста, — и никогда не вмешиваюсь…

Он не договорил. Два служителя закона уже вышли из кабинета.


Пока спускались от Ранса Косты, Фалькон позвонил Игнасио и напомнил про опознание тела. Потом соединился со старшим инспектором Монтесом и сказал, что хотел бы заглянуть попозже и поговорить про русских, которых упоминал в пятницу вечером. Монтес ответил, что заглядывать можно в любое время, он никуда не собирается.

Фалькон отвез Рамиреса обратно в управление. Он хотел, чтобы Фелипе сделал анализ образцов пыли, пока Рамирес займется гостиницей в Фуэнтехеридос. После чего Фалькон поехал в Институт судебной медицины.

Игнасио Ортега и Фалькон стояли в комнате со стеклом, закрытым занавесом. Они молча ждали, пока судебный медик готовил документы, а тело поднимали из морга.

— Когда, говорите, вы в последний раз беседовали с Пабло? — спросил Фалькон.

— Вечером перед моим отъездом.

— Компания мобильной связи сообщила, что вечером, незадолго до его смерти, вы двенадцать минут разговаривали по телефону. Можете это объяснить, сеньор Ортега?

Игнасио молча смотрел на задернутый занавес.

— Коста сказал, что Пабло перед смертью изменил завещание. Вам известно как?

Игнасио кивнул.

— О чем вы говорили, когда он звонил в пятницу вечером?

Игнасио не пошевелился.

— Меня удивило, что вас больше волновало, не оставил ли вам брат письма и что он написал Себастьяну, чем факт его самоубийства, — сказал Фалькон, думая, что этого человека нужно разозлить.

На сей раз Игнасио обернулся, его глаза сердито сверкнули.

— У вас нет права так со мной разговаривать, — повысил он голос. — Я не ваш подозреваемый. Меня ни в чем не обвиняют. Мой брат покончил с собой. Я переживаю это, как умею, а как — не ваше дело. Мне не меньше вашего интересно, почему он это сделал, но вы не вправе совать нос в дела моей семьи, пока не докажете, что я как-то виновен в смерти брата, хотя был в это время на море.

— Вы солгали о времени последнего разговора с братом, — напомнил Фалькон. — Следователи не любят, когда им лгут. Мы становимся подозрительными и думаем, что вам есть что скрывать.

— Мне нечего скрывать. Моя совесть чиста. Все, что произошло между мной и Пабло, — семейные дела, и вас они не касаются.

— Вы знаете, мы подумываем пересмотреть дело Себастьяна, а также оказать ему психологическую помощь…

— Делайте что хотите, инспектор. Судебный медик сообщил, что тело готово.

Игнасио повернулся к стеклу, занавес открылся. Игнасио подтвердил личность брата, подписал бумаги и ушел, не удостоив Фалькона ни словом, ни взглядом.

Фалькон ехал в управление, напряженно обдумывая, почему его так беспокоит Игнасио Ортега.

Понятно: он не убивал брата, но что-то в этом человеке заставляло Фалькона думать, что он каким-то образом в ответе за его смерть. Как расколоть этот твердый орешек? И как узнать, что за тайны унесли с собой мертвые? Полицейским работалось бы куда легче, если бы сознание можно было вывести на экран. Программное обеспечение нашей жизни. Как бы это выглядело? Факт, искаженный эмоцией. Реальность, преображенная заблуждением. Истина, перекрашенная запирательством. Правда, понадобилась бы хорошая программа, чтобы все это распутать.

Зазвонил мобильный.

— Diga,[29] — сказал он.

— Ты уже возвращаешься? — спросил Рамирес.

— Да, я на площади Кубы.

— Приезжай, инспектор Монтес только что прыгнул с третьего этажа и приземлился головой на стоянку.

Фалькон помчался по проспекту Аргентины. Шины взвизгнули на горячем асфальте, когда он свернул к управлению. Толпа собралась под окном, из которого на прошлой неделе Монтес смотрел на улицу и думал… думал: пора?

Маячок «скорой» почти незаметно мигал в жестком слепящем свете, заливавшем место происшествия. Из темных окон первого этажа выглядывали женщины, прижимая руки к губам. Мужчины на втором этаже сжимали головы руками, будто стараясь выдавить чудовищное зрелище. Фалькон пробился сквозь толпу как раз вовремя, чтобы увидеть, как врачи официально расступились вокруг неподвижного тела. Казалось, голова и плечи Монтеса погружены в кроваво-красный асфальт, размягченный жарой. Но, глядя на тело, Фалькон представлял, как оно будет выглядеть на столе в морге: раздробленные кости, каша из осколков, сломанные шейные позвонки, разорванный спинной мозг, расплющенный череп, обширное кровоизлияние в мозг.

В толпе стояли члены группы Монтеса. Они плакали. Из управления вышел комиссар Элвира и произнес тщательно подготовленную речь, чтобы заставить толпу разойтись. Он заметил Фалькона и дал указание сделать фотографии, убрать тело и через час предоставить ему предварительный устный доклад. Прибыли дежурный судебный следователь и судебный медик.

Люди стали расходиться, Феррера выбрала троих для свидетельских показаний. Фалькон велел Рамиресу опечатать кабинет Монтеса. Фелипе сделал необходимые снимки. Санитары по указанию дежурного судебного следователя унесли тело. Появились уборщики и смыли кровь, которая уже начала сворачиваться на солнце.

Пока Фалькон поднимался в кабинет за чистым блокнотом, его не покидало странное ощущение, что все одно к одному: Вега, Ортега, теперь Монтес. Каждая смерть явно не связана с другой, но каким-то образом предвещает следующую. А трое из отдела в отпуске.

Он нашел Ферреру, сообщил ей данные о Сальвадоре Ортеге и попросил поговорить с кем-нибудь из отдела по борьбе с наркотиками. Фалькон хотел узнать нынешний адрес сына Игнасио. Еще он поручил ей проверить все почтовые отделения в Севилье и выяснить, не оплачивал ли Рафаэль Вега или аргентинец по имени Эмилио Крус ящик для получения корреспонденции.

— Это важнее ключа Рафаэля Веги?

— А что, есть новости?

— В банке «Бильбао» у него сейфа не было, пока это все.

— Ключом займись попозже, — сказал он.

Фалькон взял блокнот и медленно стал подниматься по лестнице на третий этаж. Возле кабинета Монтеса стоял Рамирес с ключом-отмычкой. Сотрудники отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних в ожидании выстроились в ряд в коридоре. Со стоянки, обливаясь потом, пришел Фелипе с камерой.

Рамирес открыл дверь. Фелипе сделал снимки и удалился. Фалькон закрыл окно. Все смотрели по сторонам, потели, пока кондиционер набирал обороты. На столе Монтеса лежал лист бумаги, исписанный его почерком, и запечатанный конверт, адресованный жене. Фалькон и Рамирес обошли стол, чтобы прочесть предсмертную записку:


Возможно, вам покажется странным, что я расстаюсь с жизнью перед самой пенсией. Следовало еще немного потерпеть тяжесть моей работы, но я не смог. Это никак не связано с мужчинами и женщинами, с которыми мне выпала честь работать.

Я пришел в полицию, веря, что смогу принести пользу. Я гордился важностью работы полицейского для общества. Но со временем понял, что не в силах бороться с захлестывающими мою страну и всю Европу пороком и коррупцией.

Я пил, надеясь, что это притупит ощущение бессилия. Не помогло. Все большая тяжесть давила мне на плечи, пока временами не стало казаться, что я не в силах встать со стула. Я чувствовал, что загнан в ловушку, и не мог ни с кем об этом поговорить.

Друзья мои, прошу об одном, защитите мою семью и простите меня за этот страшный шаг.


Фалькон прочел письмо сотрудникам отдела, сгрудившимся у двери. Женщины плакали. Фалькон спросил, не сможет ли кто-нибудь, знающий сеньору Монтес, пойти с Рамиресом, чтобы отдать письмо и сообщить о смерти мужа. Вперед вышел заместитель Монтеса, они с Рамиресом удалились.

В кабинете не нашли ничего, что представляло бы интерес, и Фалькон не выяснил ничего нового во время опроса членов группы. Все были потрясены и отвечали односложно. К тому моменту, как он закончил, вернулся Рамирес, оставивший инспектора группы у сеньоры Монтес. Они опечатали комнату и спустились в общий кабинет, где Кристина Феррера говорила по телефону. Фалькон попросил ее поискать заодно почтовый ящик на имя Альберто Монтеса. Она кивнула и записала имя.

Рамирес с Фальконом стояли у окна, глядя на стоянку, которая была уже сухой и чистой.

— Думаешь, Монтес продался? — спросил Рамирес.

— Я обратил внимание на фразы: «бессилен против коррупции», «все большая тяжесть», «загнан в ловушку» и в конце письма — «защитите мою семью». Не «помогите» или «присмотрите», а «защитите». Почему? Может, он и не хотел, но письмо выглядит как признание вины.

Рамирес кивал и смотрел на стоянку, представляя себе склоненного, подкупленного, мучающегося Монтеса, человека, выброшенного из жизни.

— Ты не из письма понял, что он продался, — вдруг сказал Рамирес. — Тебе что-то известно?

— Сам не знаю.

— Только не заводи волынку со своей интуицией.

— Я думаю, Монтес решил, что я что-то знаю, — сказал Фалькон.

— Если Альберто брал взятки, тогда, похоже, он и был источником информации для русских.

— Монтес решил, что я на него давлю, а это было не так. Я просто спрашивал о русских, вдруг он о них слышал. И больше ничего.

— Остальное он додумал сам, — сделал вывод Рамирес.

— Да, ситуация… Я как археолог, который нашел несколько необычных черепков, и ему нужно воссоздать по ним цивилизацию.

— Покажи мне черепки, — попросил Рамирес. — Я хорошо умею склеивать вещи.

— Я запутался и плохо представляю, что именно показывать, — сказал Фалькон. — Кое-что относящееся к старому делу Рауля Хименеса. Некоторые имена из записной книжки Рафаэля Веги. Участие русской мафии в двух проектах «Вега Конструксьонс». Угрозы. Время смерти Ортеги. Время сегодняшнего самоубийства. Это даже черепками-то нельзя назвать. А если и можно, то они, скорее всего, не от одного горшка, а разрозненные осколки.

— Давай все-таки попробуем их сложить. Что касается Веги, — предложил Рамирес. — Он заботится о безопасности: пистолет — я проверил, он не зарегистрирован, — пуленепробиваемые окна, система наблюдения, пусть даже он ей не пользовался, парадная дверь…

— Парадная дверь, которую обычно запирали на ночь на все замки, но мы нашли ее просто прикрытой в то утро, когда он умер.

— Равно как и черный ход в саду, а значит…

— Возможно, Вега ночью впустил в дом кого-то знакомого.

— Все ближайшие соседи были с ним в дружеских отношениях, но никто из них не звонил предупредить, что зайдет.

— От Пабло Ортеги нам известно, что русские приезжали к нему домой, — сказал Фалькон. — Но, как заметил Васкес, Вега «обеспечивал их деловые потребности», так что неясен мотив, по которому они хотели бы его убрать. Марти Крагмэн предположил, что Вега обманывал русских.

— У него есть доказательства?

— Нет, только гипотеза, — ответил Фалькон. — Нужно сравнить два комплекта документов по русским проектам, о которых говорил тебе бухгалтер Дорадо.

— Русские, а мы, конечно, уверены, что это они, достаточно напуганы, чтобы угрожать вам с Консуэло Хименес, — сказал Рамирес.

— Тебе не кажется, что все это слишком сложно, если их волнует всего лишь отмывание денег?

— А что, кроме денег, может заставить мафию дергаться?

— А может, в жизни Веги было кое-что похуже и оно может выплыть наружу, если тщательно расследовать убийство?

— Я сегодня утром внимательно рассмотрел его аргентинский паспорт на имя Эмилио Круса, — заметил Рамирес. — Там есть действующая марокканская виза. Даже пять марокканских виз. Четыре закрыты, он ими не воспользовался. Пятая действительна до ноября две тысячи второго. Это значит, через пять часов он добрался бы до Танжера на машине и пароме. По воздуху еще быстрее. Он находился в состоянии постоянной готовности покинуть Испанию.

— Хочешь сказать, Вега был тайным агентом? — спросил Фалькон.

— Вот только интересно чьим: террористов, правительства или преступников?

— Стиль управления, — вспомнил Фалькон, — при котором никто не знает, чем занимаются другие. Крагмэн говорил о четкой иерархии, жесткой дисциплине на стройплощадках. Он сказал, что сам не служил, но все это напоминало ему армию.

— Может быть, готовило его правительство, а он использовал свои знания для преступлений и терроризма.

— Единственное, что навело нас на мысли о терроризме, — это упоминание одиннадцатого сентября в записке, которую он держал в руке, — сказал Фалькон. — Не знаю, нужно ли придавать такое значение записке, скопированной с оттиска его собственного почерка и написанной по-английски. Марти Крагмэн без конца обсуждал с ним одиннадцатое сентября и никакого смысла не увидел.

В дверь постучала Кристина Феррера.

— Есть почтовый ящик на имя Эмилио Круса в отделении Сан-Бернардо, — сообщила она. — Но не слишком радуйтесь. Он пуст, и с прошлого года никакой корреспонденции не поступало.

— Какого рода корреспонденцию он получал? — спросил Фалькон.

— Сотрудник вспомнил, что каждый месяц приходило письмо с американскими марками.

— Что-нибудь выяснила по Альберто Монтесу?

— Пока ничего, — ответила она, закрывая дверь.

Двое мужчин снова повернулись к окну.

— Что он написал в письме жене? — обратился к Рамиресу Фалькон.

— «Мне жаль… прости… я не смог…» — обычная чушь.

— А что-нибудь о защите?

— В конце Монтес написал: «Не волнуйся, тебя не оставят». Мы не становимся параноиками?

— А его помощник, этот инспектор? Он как-нибудь объясняет поступок Монтеса?

— Нет. Его это потрясло.

— Как и всю группу, — отметил Фалькон. — Если Монтес и брал взятки, то действовал один.

— И если он брал взятки, то должен был где-то держать деньги. А еще он должен был сообщить жене, где они. А она должна пойти и снять их или перевести куда-то.

— Я сейчас иду с докладом к комиссару Элвире, — сказал Фалькон. — Выясни, кто был адвокатом Монтеса.


Прежде чем Фалькон начал доклад, Элвира снял копию письма и внимательно прочитал его с карандашом в руке, словно это было домашним заданием. Фалькон придерживался фактов и не делал никаких предположений.

— Хочу попросить вас, инспектор, рискнуть высказать свое мнение, — сказал Элвира, когда Фалькон закончил. — Это первое самоубийство в нашем управлении. Пресса заинтересуется. Из «Севильского вестника» уже звонили.

— До прошлой недели я знал Монтеса только в лицо, — начал Фалькон. — Я пришел к нему спросить об Эдуардо Карвахале. Его имя значилось в записной книжке Рафаэля Веги, а я знал его по расследованию дела Рауля Хименеса в прошлом году.

— Мне знакомо это имя, — сказал Элвира. — Я работал в Малаге, когда он «погиб» в так называемой автокатастрофе. Он был главным свидетелем обвинения по делу о педофильском кружке. Тогда все надежно прикрыли, как вы, возможно, знаете. Машину уничтожили, прежде чем ее смогли осмотреть, и по поводу ран на его голове были некоторые сомнения.

— Монтес сказал, что Карвахаль собирался сделать его знаменитым. Он обещал ему сообщить имена, но погиб, и в итоге осудили только четверых членов педофильского кружка.

— Я скажу вам кое-что, но это не должно выйти за пределы моего кабинета. Местные власти дали понять, что автокатастрофа Карвахаля не та новость, которую стоит освещать в прессе.

— Сами понимаете, упоминание имени Карвахаля вызвало у старшего инспектора Монтеса кое-какие неприятные воспоминания, — кивнув головой, продолжил Фалькон. — Он объяснил, что Карвахаль был поставщиком детей, а получал он их от русской мафии. Существует связь между Рафаэлем Вегой и двумя русскими, которые вложили деньги в два проекта под прикрытием «Вега Конструксьонс». Затем Интерпол сообщил нам, что эти русские — известные мафиози. Я позвонил Монтесу в пятницу вечером, чтобы проверить имена. Он был пьян. Я перезвонил сегодня утром, и он сказал, что рад поговорить об этом. А затем выбросился из окна своего кабинета.

— По результатам проверки психического состояния Монтеса, проведенной в прошлом году, у него были проблемы с алкоголем с девяносто восьмого… в этом году разбился на машине Эдуардо Карвахаль, — сказал Элвира. — Последние восемь месяцев он еще и болел.

— Да, он говорил о грыже и камнях в почках.

— Да еще печень… Иногда ему бывало очень плохо. Что вы поняли из письма коллегам?

— С вашего позволения, я хотел сказать еще кое-что про Монтеса с Карвахалем. Это имеет отношение к письму. Монтес рассказал мне о связи с русскими. Он посвятил меня в тонкости торговли людьми. Если он брал взятки и боялся, что это раскроется — если я не ошибаюсь, мы сейчас именно об этом говорим, — зачем бы он стал давать мне информацию? Я прочел письмо и понял, что он больше не мог держать все в себе. Нужно было хоть как-нибудь высказаться. Возможно, когда он писал о «коррупции», он имел в виду самого себя. «Тяжесть» — это его вина. Он «в ловушке» и «не может ни с кем поговорить» потому, что предал то, во что верил. И последняя фраза — «защитите мою семью» подразумевает, что им что-то угрожает. Думаю, старший инспектор Монтес был хорошим человеком, который сделал или его заставили сделать очень плохой выбор, и он об этом страшно сожалел.

— Я спросил ваше мнение, вы его высказали, — подытожил Элвира. — Использовать его нельзя, разумеется. Теперь мне нужны доказательства.

— Постараюсь их добыть. В первую очередь нам необходимо пристально следить за передвижениями сеньоры Монтес в ближайшие несколько дней.

21

Понедельник, 29 июля 2002 года


После этого Фалькон решил поговорить с Элвирой об участии Алисии Агуадо в деле Себастьяна Ортеги. Фалькон понимал, что аргументы в ее пользу неубедительны и директор тюрьмы предпочтет привлечь к работе собственных психологов, поэтому он попросил Элвиру побеседовать с директором от своего имени, ссылаясь на взаимопонимание Алисии Агуадо с заключенным и веру в ее способность выведать нужную информацию. Элвира все это время внимательно смотрел на Фалькона, как будто не верил ни одному слову. Потом молча кивнул. Фалькон пожаловался, что людей в отделе не хватает, поэтому для слежки за сеньорой Монтес нужно привлечь кого-то еще. Элвира ответил, что у него на этот счет свои соображения.

Общий кабинет отдела по расследованию убийств пустовал. У окна стоял Рамирес.

— Где Кристина? — спросил Фалькон.

— Она в отделе по борьбе с наркотиками, там нашелся парень, который знает, как найти Сальвадора Ортегу.

— Что нового о почтовых ящиках?

— Ничего. Только на Эмилио Круса. Ни Веги, ни Монтеса, — ответил Рамирес. — Я проверил банки, в «Банесто» забронирован сейф на имя Эмилио Круса.

— Хорошо, — одобрил Фалькон. — Нашли адвоката Монтеса?

— Я с ним говорил. Он три года не общался с Альберто Монтесом. В последний раз они вносили изменения в завещание, — доложил Рамирес и поднял руку. — Теперь ты должен рассказать про Сальвадора Ортегу. Я знаю, кто он, скажи только, почему ты хочешь с ним поговорить?

— Потому что он общался с Пабло и может знать, что произошло между братьями, — ответил Фалькон.

— Это поможет нам найти убийцу Веги?

— Вспомни способ, каким убили Вегу.

— Отвратительно, похоже на месть… Хотели, чтобы он помучился. Мафиози все такие. Делают так в назидание всем, кто не прочь их обмануть.

— Правильно, поэтому нам нужно найти мотив. Пока, на мой взгляд, получается, что Вега был важен для их планов, — сказал Фалькон. — У кого был мотив? Имей в виду, все они друг друга знали: Рауль Хименес, Рамон Сальгадо, Эдуардо Карвахаль, Рафаэль Вега, Игнасио и Пабло Ортеги.

— Думаешь, это связано с педофилией? — спросил Рамирес. — Откуда ты знаешь, что Ортега был знаком с Карвахалем?

— Они были вместе на фотографии приема в кабинете у Рауля Хименеса, — сказал Фалькон. — И все те же имена были у Веги… — Фалькон оборвал фразу. — У меня появилась идея. Нужно проверить. Скажи-ка, что за изменения внес Монтес в завещание?

— Добавил имущество в список недвижимости, — сказал Рамирес. — Маленькую усадьбу стоимостью меньше трех миллионов песет.

— Ты, конечно, насторожился.

— Не особенно, это же не вилла в Марбелье за двести миллионов.

— Адвокат сказал, где находится усадьба?

— Не мог вспомнить. Он собирался посмотреть копию завещания и перезвонить.

— Закладной на нее не было?

— Он не знает. Сделка заключалась без него.

— Когда получишь адрес, проверь сделку и узнай, не обсуждал ли он покупку в отделе.

Зазвонил телефон. Рамирес взял трубку, наклонился над столом и несколько минут что-то торопливо записывал. Он бросил трубку с видом триумфатора.

— Есть результат проверки паспорта Рафаэля Веги, — торжествующе произнес он. — Настоящий Рафаэль Вега погиб в тысяча девятьсот восемьдесят третьем в возрасте тридцати девяти лет во время кораблекрушения в порту Ла-Коруна.

— Как нашему Веге удалось провернуть аферу с документами?

— Настоящий Рафаэль Вега умер как раз в тот момент, когда начали переносить сведения в компьютер. Так получилось, что по компьютерным данным Вега был жив, свидетельство о смерти пришло позднее и существовало только в рукописном виде.

— Они одного возраста.

— Настоящий Рафаэль подходил по возрасту, примерно — по внешности и не имел родственников. Он вырос в приюте и пошел в торговый флот. Никогда не был женат.

— Значит, наш Рафаэль Вега точно связан с миром секретности, — сделал вывод Фалькон. — Хосе Луис, нам наконец-то повезло, но…

— Да знаю, — сказал Рамирес, — он не тот, за кого себя выдает… но кто он, черт возьми?

— У него были связи с Америкой. Крагмэн уверен, что Вега там жил, а мы теперь знаем, что он получал оттуда письма, — продолжил Фалькон. — Возможна также связь с Мексикой.

— Мексиканская жена может быть очередной фальшивкой, — сказал Рамирес. — Мужчине в таком возрасте лучше быть женатым для большей достоверности.

— Теперь мне кажется, что он из Центральной или Южной Америки.

— Не думаю. Будь ты аргентинцем, стал ли бы ты пользоваться фальшивым паспортом своей страны?

— Своей, скорее всего, не стал бы, но в моем распоряжении весь остальной континент, — заметил Фалькон. — Пожалуй, нам стоит повидать судебного следователя Кальдерона. Мы договаривались на начало недели. Думаю, дело сдвинулось с мертвой точки.

Он соединился с секретаршей Кальдерона. У судебного следователя как раз заканчивалось совещание. Она поговорит с ним и узнает, есть ли у него время до обеда, потому что после уже все расписано. Фалькон повесил трубку, откинулся на спинку стула и задал вопрос:

— Ты можешь предположить, кем на самом деле был наш Рафаэль Вега?

— Тайный агент, разведчик, работающий на правительство или террористическую организацию. Наркоторговец… — начал перечислять Рамирес.

— А если торговец оружием? — спросил Фалькон. — Где легче всего достать оружие? Тогда понятно, почему он сотрудничал с русскими.

— Верно, — подхватил Рамирес. — А деньги идут от строительства. Земля куплена русскими напрямую у владельца. Никакой финансовой связи с Вегой.

— Приемлемо, но тогда возникают новые вопросы. Но это все — наши фантазии. Давай лучше подумаем, кто поставщик и зачем убивать Вегу.

Перезвонила секретарша Кальдерона и сообщила, что он сможет принять их через полчаса. Они поехали в здание суда и прошли в кабинет Кальдерона. Судебный следователь сидел, отвернувшись от стола, смотрел сквозь щели ставней и курил. Услышал, как они вошли, предложил им сесть.

— Есть новости? — спросил он, не оборачиваясь.

— Есть сложности, — сказал Фалькон и поведал ему о тайной жизни Рафаэля Веги.

Во время речи Фалькона Кальдерон повернулся в кресле. Если в последний раз судебный следователь выглядел так, словно долго плутал в горах и только что вернулся домой, теперь он казался чуть живым, измученным, как человек, которому пришлось съесть своих товарищей, чтобы выжить. Он осунулся, тени под глазами стали фиолетовыми, а лоб покрылся морщинами. Казалось, он похудел. Воротник рубашки был ему явно великоват. Когда Фалькон закончил, Кальдерон кивнул. Он казался задумчивым, но рассеянным. Новая информация никак не сказалась на его поведении.

— Итак, теперь у вас больше сведений о прошлом Веги, — сказал он, — но вы так и не предоставили мне ни стоящих результатов по этому делу, ни свидетелей, ни мотива. Что конкретно вы хотите?

— Ордер на обыск сейфа в банке «Банесто», — вмешался Рамирес, переглядываясь с Фальконом.

— Чей это сейф? — спросил Кальдерон.

— Веги, разумеется, — ответил Рамирес, озадаченный непонятливостью судебного следователя. — Но на имя Эмилио Круса.

— Я этим займусь, — пообещал Кальдерон. — Что еще?

— У нас есть версии. Но нам нужно время, — и Фалькон рассказал о своих догадках: русская мафия, оружие, имена людей из записной книжки Веги и с фотографий Рауля Хименеса, которые, как оказалось, все были знакомы.

— Это всё догадки, — сказал Кальдерон. — А доказательства? Вега почти двадцать лет успешно управлял строительной компанией в Севилье. Он создал ее практически с нуля. Ну есть у него в работе некоторые нарушения…

— Вы забываете, что у этого человека прекрасно подделанные испанский и аргентинский паспорта, открытая марокканская виза, чтобы иметь возможность быстро скрыться, — перебил его Рамирес. — Не думаю, что это характеризует его как законопослушного гражданина, солидного человека, у которого всех грехов — небольшие нарушения.

Кальдерон метнул в него такой взгляд, что Фалькону показалось, что он услышал свист как от пули.

— Я понимаю, — сдержался судебный следователь, — человек явно не без прошлого. От чего-то он сбежал и начал другую жизнь. Возможно, прошлое каким-то образом его настигло, но это не помогает вам решить, в каком направлении двигаться. Вы говорите о поставках оружия, торговле наркотиками и людьми, терроризме, но вы не дали мне версию, которая указала бы направление расследования. У вас одни теории. Земельные дела русских выглядят странно — согласен. Их связь с Вегой как минимум опасна. Вы можете посмотреть цену продажи в документах, но это вам ничего не даст, все указывают низкую стоимость земли, чтобы уйти от налогов. Должна быть логическая цепочка, чтобы судья Декано понял, стоит ли тратить казенные деньги на эти… идеи.

— Вы не видите связи между смертью сеньора Веги и самоубийством его соседа? — спросил Рамирес.

— Вы мне ее не показали, только назвали имена из записной книжки да рассказали про фотографии, — ответил Кальдерон, подавляя зевок. — Судебный следователь Ромеро тоже не видит никакой связи. Две смерти выглядят совпадением, разве что в одном случае нет сомнений в том, что это самоубийство, а в другом есть некоторая неуверенность. И неуверенность эта у нас в голове, а не в предъявленных вами доказательствах.

— А записка с упоминанием известного теракта? — упорствовал Рамирес.

— Эта деталь так же уместна в суде, как его папки по процессам военных преступников, или старая машина в его гараже, или тот факт, что он выдавал себя за кого-то другого. Все это информация, но, подобно анонимным угрозам, она ни с чем не связана, — сказал Кальдерон. Он обернулся к Фалькону: — А вы почему молчите, инспектор?

— Мы зря тратим время, — устало ответил Фалькон, будто апатия Кальдерона просочилась ему в кровь. — Мы можем найти еще больше потрясающих деталей, но они тоже не объяснят мотива и не прибавят свидетелей. В отделе не хватает людей — трое в отпуске, в управлении серьезное происшествие…

— Я слышал, — сказал Кальдерон, он смотрел в стол, руки зажаты между коленями.

— Наши шансы найти единственного свидетеля, Сергея, тают с каждым днем. Так нам продолжать или закрыть оба дела? Две смерти — два самоубийства.

— Ты злишься. Понимаю, что вы хорошо поработали и нашли интересную информацию, — прибавил живости голосу Кальдерон, уловив интонацию Фалькона и пытаясь говорить увлеченно. — На данный момент, по-моему, с учетом состояния психики жертвы, которое подтверждается свидетельством врача и фотографиями Мэдди Крагмэн, и принимая во внимание ваши новые сведения, я еще больше склонен считать, что Вега убил жену, а потом себя. Если можете с этим согласиться, я вынесу вердикт о самоубийстве. Если вы все еще намерены продолжать расследование, я дам вам сорок восемь часов.

— И в каком направлении работать? — спросил Рамирес.

— В каком хотите, — ответил Кальдерон. — У вас есть шанс поговорить с русскими лично?

— Они в Португалии, — сказал Фалькон. — Возможно, приедут взглянуть на свои вложения.

— С кем они свяжутся в таком случае?

— Вероятно, с Карлосом Васкесом.

— Этому есть что скрывать, — пробормотал Рамирес.

— А если выяснить, кто такой Вега на самом деле? — предложил Фалькон.

— Как? — спросил Кальдерон, садясь вполоборота к окну.

— Американский след, — объяснил Фалькон. — Скажем, он жил там двадцать лет назад, от чего-то сбежал, изменил свою жизнь. Я просто вспомнил слова из отчета о вскрытии про давнюю пластическую операцию. Возможно, у него была судимость или на него имеются сведения в ФБР.

— У вас есть связи с ФБР? — спросил Кальдерон.

— Конечно.

— Значит, вы согласны на предложенные сорок восемь часов?


Когда Фалькон спускался от Кальдерона, позвонил Элвира. Он поговорил со своим начальником, комиссаром Лобо, и они решили, что Фалькон должен направить силы на расследование самоубийства Монтеса. Фалькон спросил Элвиру, может ли тот обеспечить надежного и готового к сотрудничеству человека в ФБР, который помог бы установить личность Рафаэля Веги, и напомнил о начальнике тюрьмы.

Фалькон позвонил Карлосу Васкесу и после нескольких минут ожидания услышал, что его нет. Контора адвоката находилась недалеко от здания суда, поэтому Фалькон с Рамиресом решили нанести внеплановый визит.

— Что случилось с Кальдероном? — спросил Рамирес, когда они сели в машину. — Пока он в таком состоянии, ордера нам не видать.

— Думаю, он мог встретить достойного противника.

— Американка затрахала его до одурения?

— Все может быть немного серьезней.

— Даже так? — недоверчиво протянул Рамирес. — Я-то думал, судебному следователю Кальдерону это известно.

— Что «это»?

— Нельзя нарушать правило номер один, — сказал Рамирес. — И нарушать аккурат перед свадьбой.

— Какое правило?

— Не увлекайся, — вздохнул Рамирес. — Так можно всю жизнь пустить коту под хвост.

— Что ж, он уже увлечен, и все, что нам остается, только…

— … сидеть и наблюдать, — закончил Рамирес, хлопая в ладоши, как будто готовился смотреть любимый сериал.

— Монтес сказал, что множество людей не прочь увидеть, как оступится судебный следователь Кальдерон.

— Кто, например? — воскликнул Рамирес, изображая на лице невинность и прикладывая руку к груди. — Я?

Они поднялись на лифте, Рамирес смотрел, как загораются цифры этажей. Плечи его были подняты, мышцы напряжены.

— На этот раз, Хавьер, я командую — ты слушаешься, — приказал он.

Они выскочили из лифта и пронеслись мимо секретарши в приемной. Та вытянула вперед палец с лиловым ногтем, пытаясь их остановить.

То же они проделали с секретаршей Васкеса. Она пошла за ними в кабинет шефа. Васкес пил воду из пластикового стаканчика, глядя в окно.

— Когда расследуется убийство, — вместо приветствия сказал Рамирес голосом, полным сдержанной ярости, — со старшим инспектором говорить не отказываются, если не хотят навлечь на свою голову всевозможное дерьмо.

Васкес выглядел достаточно уверенным, чтобы бросить вызов Рамиресу, но даже он видел, что инспектор готов на все, включая насилие. Он махнул секретарше, чтобы та вышла.

— Что вам нужно?

— Первый вопрос, — сказал Рамирес. — Смотрите в глаза и отвечайте, что вам известно про Эмилио Круса.

Васкес казался озадаченным. Имя ему ни о чем не говорило. Они присели.

— Каковы распоряжения сеньора Веги относительно управления компанией на случай его смерти? — спросил Фалькон.

— Как вам известно, все проекты вел сеньор Вега, представитель компании, а также инвестор в правлении. В случае его смерти проектами руководят оставшийся представитель компании при условии, что все финансовые и юридические вопросы решаются временным правлением холдинга, куда вхожу я, сеньор Дорадо и главный архитектор, сеньор Нивз.

— Сколько продлится такое положение дел?

— Пока не найдется подходящий директор компании.

— Кто должен искать такого человека?

— Временное правление.

— К кому должны обращаться клиенты?

— К временному правлению.

— Кому позвонят в первую очередь?

— Мне.

— И когда вам звонили русские? — спросил Рамирес.

— Они не звонили.

— Послушайте, сеньор Васкес, после смерти сеньора Веги прошла почти неделя, — задушевно произнес Рамирес. — В русских проектах куча денег без присмотра. И вы хотите, чтобы мы поверили…

— Они под присмотром.

— И кто этим занимается?

— Сеньор Крагмэн, архитектор.

— То есть не член правления, — заметил Фалькон. — Хороший выбор.

— От кого получает указания сеньор Крагмэн? — вновь взял инициативу в свои руки Рамирес.

— От меня не получал, поскольку нет известий от клиента. Он просто продолжает работать над проектом.

— А кто после смерти сеньора Веги велел нелегальным рабочим не появляться на стройплощадке? — спросил Рамирес.

— Каким нелегальным рабочим?

— Мы владеем различными методами получения ответов, — со скрытой угрозой сказал Рамирес. — Или будем разговаривать как нормальные законопослушные люди?

— Сеньор Васкес, вы чего-то боитесь? — спросил Фалькон.

— Боюсь? — переспросил Васкес, руки сжаты, суставы побелели, особенно вокруг золотого перстня-печатки на среднем пальце. — Чего мне бояться?

— Вам приказали не беседовать с нами, угрожая вашей семье?

— Нет.

— Значит, мы идем в мэрию и представляем отчет по этим двум проектам, — сказал Рамирес. — Нелегальных рабочих будет достаточно.

— Там нет нелегальных рабочих.

— Такое ощущение, что вы хорошо знакомы с этими проектами.

— Да, — подтвердил Васкес. — На прошлой неделе вы сказали про нелегальных рабочих. Я провел расследование. Никаких нелегальных рабочих там нет.

— А два комплекта документов на каждый проект, которые мы видели на прошлой неделе в офисе «Вега Конструксьонс»?

— Там только один комплект документов.

— Сеньор Дорадо говорит другое, — напомнил Рамирес.

— Мне он такого не говорил, — отрезал Васкес.

— Русские не дремали.


По пути в управление они заехали в «Вега Конструксьонс» и спросили сеньора Дорадо про второй комплект документов. Он не помнил, что находил в компьютерной базе подобную документацию. Даже когда Рамирес пригрозил ордером, улыбка Дорадо осталась приклеенной на его лице. Он был не против обыска.

Фалькон и Рамирес молча шли по коридорам конторы. Продолжать следствие в этом направлении было бесполезно.

— Здесь мы прокололись, — сказал Фалькон. — Мы слишком доверяли этим людям.

— Дорадо собирался нам помочь. Я знаю. Я там был. Видел распечатки. Он объяснил мне, что к чему. Черт, надо было взять копию.

— Он не показался мне испуганным, — поделился Фалькон. — Васкес напуган, а Дорадо выглядел радостным.

— Эти русские знают, что делают, — отметил Рамирес. — Васкес считает, что за все отвечает, так что его возьмут за яйца и сожмут покрепче. А компьютерные знания золотого мальчика им нужны, так что его просто пощекотали.

Фалькон потряс головой, пытаясь избавиться от образов, созданных буйным воображением Рамиреса, и сказал, что поедет, пообщается с Крагмэном, а Рамиреса попросил вернуться в управление и поторопить Элвиру связаться с ФБР.


Крагмэн стоял у окна в кабинете и смотрел в бинокль. Фалькон постучал. Крагмэн кивнул, чтобы он входил. Американец выглядел странно возбужденным, ясные, по-детски распахнутые глаза сияли.

— Вы до сих пор ведете русские проекты, — сказал Фалькон.

— Верно.

— Владельцы с вами случайно не связывались?

— Разумеется, связывались. У них здесь инвестиций на двадцать миллионов евро, такие деньги не оставляют крутиться без присмотра.

— Интересно, — сказал Фалькон. — Вам известно о каких-нибудь финансовых нарушениях?

— Это — бизнес. Я — архитектор.

— Вы знали о нелегальных рабочих на стройках?

— Да. На стройках есть нелегальные рабочие.

— Вы готовы официально подтвердить?

— Не сходите с ума, старший инспектор. Я пытаюсь помочь.

— Когда вы говорили с русскими?

— Вчера.

— Что обсуждали?

— Они попросили продолжать работу, но рекомендовали не общаться с полицией. Я объяснил, что этого не избежать. Тогда они посоветовали не говорить о проектах.

— На каком языке вы разговаривали?

— На английском. По-испански они не говорят.

— Сеньор Крагмэн, вы знаете, с кем имеете дело?

— Лично нет, но я работал в Нью-Йорке и сталкивался с русской мафией. Они люди могущественные и, за некоторым исключением, довольно разумные, пока ваши мнения совпадают. Можно попытаться на них поработать, если, по-вашему, это послужит великой цели. Но в итоге вас ждет убийца сеньора Веги или причина, по которой он покончил с собой. И я сомневаюсь, что они смогут вам помочь, так как уверен: последнее, что им было нужно, это смерть сеньора Веги.

Фалькон кивнул. Крагмэн откинулся на спинку кресла.

— Что вы рассматривали в бинокль?

— Просто присматривал кое за чем, — очень серьезно сказал он, затем рассмеялся. — Шучу. Только сегодня купил. Смотрю на все, что вижу.

Фалькон поднялся, собираясь уходить. Его озадачил пылкий взгляд Крагмэна.

— Вы видели мою жену в последнее время? — спросил Марти, когда Фалькон протянул руку.

— В субботу я встретил ее на улице.

— Где это было?

— У магазина плитки на улице Байлен, возле моего дома.

— Знаете, инспектор, она вами в самом деле очарована.

— Только в силу своих странноватых профессиональных интересов, — сказал Фалькон, припоминая фотографии. — Мне ее вторжения в личную жизнь не нравятся.

— Это вы о ваших снимках на мосту? — спросил Крагмэн. — Или о чем-то другом?

— Мне и снимков достаточно, — ответил Фалькон, — чтобы почувствовать, будто она пытается что-то у меня отобрать.

— Что ж, это у Мэдди специфика такая, — прошептал Крагмэн. — Ваш друг, судебный следователь, поймет это попозже.

Крагмэн отвернулся к окну и поднес к глазам бинокль.

22

Понедельник, 29 июля 2002 года


В управлении Рамирес сидел в общем кабинете и курил. Он сказал, что Кристина Феррера везет Сальвадора Ортегу, которого нашли в наркопритоне в Сан-Пабло, а в кабинете Фалькона терпеливо ждет Вирхилио Гусман, редактор криминальной хроники «Севильского вестника». Это было странно: Вирхилио Гусман больше не писал статей.

Гусман был на несколько лет младше Фалькона, но в жизни и в работе хлебнул погуще, чем старший инспектор. До переезда в Севилью он работал в Бильбао и Мадриде, освещая деятельность баскской террористической организации ЕТА. Честолюбие и упорство стоили ему семьи. Постоянное напряжение обеспечило высокое давление и аритмию, а разлука с шестилетним сыном, как считал сам Гусман, вызвала рак толстой кишки, от которого он успешно излечился, лишившись кишечника. Ему пришлось оставить страшную работу, чтобы жить в страхе перед собственным организмом.

Жена бросила Гусмана до того, как нашли рак, он был слишком жестким человеком. Теперь он изменился, стал мягче. Не слишком, только душой и телом, журналистская хватка ничуть не ослабела. Он обладал жизненно важным для журналиста инструментом: безошибочным чутьем на неладное. И он знал, что первое самоубийство старшего офицера управления означает, что где-то что-то прогнило. Гусман был вежлив. Он спросил, можно ли использовать диктофон, включил его и сел, держа блокнот наготове.

Фалькон молчал. Он внимательно рассматривал Гусмана: это человек, которому безусловно можно доверять, и не только из-за репутации. А еще он подумал, усмехнувшись собственной наивности, что на обоснование дела по убийству Веги осталось сорок восемь часов. Гусман с его богатым опытом мог бы поделиться имеющейся у него информацией, которая, возможно, помогла бы сформулировать новые версии и направления работы. Все это, конечно, в обмен на информацию по делу Монтеса, но с другой стороны, обличение и пресечение коррупции — их общее дело.

— Итак, инспектор, насколько я понимаю, вы ведете расследование смерти вашего коллеги, старшего инспектора Альберто Монтеса?

Фалькон все еще размышлял. Гусман, мигая, рассматривал потолок.

— Простите, инспектор, — сказал он наконец, переводя взгляд на Фалькона, — но это самый легкий вопрос, что я смог придумать.

Фалькон потянулся и выключил диктофон:

— Вы ведь понимаете: пока этот прибор работает, я могу изложить вам только факты по делу.

— Это для начала, — доверительно склонился над столом Гусман. — А затем моя задача — извлечь остальное. У меня такая работа.

— Факты вы уже знаете, — сказал Фалькон. — Интересное происшествие: полицейский разбился насмерть. Почему — вот это уже история жизни.

— А с чего вы взяли, что мне нужна история его жизни, а не, скажем, история «о коррупции, проникшей в сердце местной власти»?

— Возможно, в конце концов именно это вы и услышите, но начать придется с жизни человека. Вы должны понять, что за размышления заставили совершить такой жуткий поступок уважаемого офицера, никогда не проявлявшего склонности к самоубийству.

— Странно, — удивился Гусман. — Обычно журналисты, по крайней мере журналисты с моей репутацией, работают с фактами. Мы сообщаем факты, отталкиваемся от фактов, создаем серьезный факт из собранных маленьких фактов.

— Тогда включайте диктофон, я изложу достовернейшие факты о смерти офицера, которым восхищались коллеги и начальство.

Гусман положил блокнот и ручку на стол и откинулся на спинку стула, оценивающе глядя на Фалькона. Он чувствовал, что если найдет верные слова, он не только хорошо выполнит свою работу, но и, возможно, приобретет друга. В Севилье, чужом городе, даже окруженный восхищением и, как он считал, уважением коллег-журналистов, он чувствовал себя одиноким. Друг бы ему не помешал.

— Я всегда работал один, — сказал он вслух, отвечая своим мыслям. — Приходилось, потому что работа с другими, непредсказуемость их реакции в угрожающих ситуациях слишком опасна. Я всегда предпочитал отвечать только за свои мысли и действия, а не за смерть напарника. Я слишком много времени провел среди жестоких людей, чтобы быть беспечным.

— Когда умирает человек — это всегда трагедия. Оставшиеся в живых чувствуют себя оскорбленными или преданными, другие тоскуют, переживая потерю.

— Если помните, инспектор, я работал над статьей о том, как правительство направило Эскадроны смерти гражданской гвардии уничтожить террористические ячейки ЕТА. Я понимаю трагедию измены ценностям как в крупных, так и в малых масштабах. Последствия ощущались повсюду.

— Предположения — из числа занятий, которым предаются полицейские, чтобы нащупать направление для расследования, но в суде они не принимаются во внимание, — сказал Фалькон.

— Я говорил о своей вере в факты, — возразил Гусман. — Но вам, похоже, больше нравятся размышления.

— Информация — это палка о двух концах, — заметил Фалькон, впервые улыбнувшись.

— Согласен, — кивнул журналист.

— Если обнаружите свежие факты, расскажите мне прежде, чем это появится в вашей газете.

— Я расскажу. Но услуга за услугу.

— Ну что ж, у меня факты такие: я не был знаком с Монтесом, пока не пришел к нему на прошлой неделе. Я тогда расследовал и расследую сейчас смерть Рафаэля Веги.

— Подозрительное самоубийство в Санта-Кларе, — сказал Гусман, взяв блокнот и нацелив ручку на Фалькона. — Сосед Пабло Ортеги. Кризис в оазисе — кстати, это не заголовок.

— В записной книжке Веги я нашел два имени, которые меня заинтересовали, одно из них — Эдуардо Карвахаль, — попытался продолжить Фалькон.

— Лидер педофильского кружка, погибший в автокатастрофе. Я помню все, что воняет. Ваше расследование вскроет и эту выгребную яму?

Фалькон поднял руку, он уже боялся, что заключил сделку с дьяволом:

— Имя я знал по предыдущему расследованию и пошел к Монтесу спросить про Карвахаля. Он был следователем в деле о педофильском кружке.

— Да. Я понял. Очень интересно, — вновь перебил Гусман, ужасая Фалькона ненасытностью ума.

Фалькон, стараясь не торопиться, подробно пересказал разговор с Монтесом о том, как Карвахаль закупал детей у русской мафии, о торговле людьми и влиянии ее на сферу сексуальных услуг. Рассказал о двух стройках, принадлежащих Иванову и Зеленову и управляемых фирмой «Вега Конструксьонс». Как он говорил об этих русских с Монтесом, а тот был слишком пьян, чтобы вспомнить, слышал ли он когда-нибудь их имена.

— Я должен был еще раз поговорить с ним сегодня утром, — сказал Фалькон, — но не успел.

— Как по-вашему, он был куплен? — спросил Гусман.

— У меня нет доказательств, разве что момент, который он выбрал для самоубийства, и его предсмертная записка, по-моему, в ней скверный подтекст, — ответил Фалькон, протягивая ему письмо. — Только вам.

Гусман читал письмо, качая головой из стороны в сторону, словно его фактолюбивые мозги не желали соглашаться с творческой трактовкой текста Фальконом. Он вернул письмо.

— А второе имя, которое привлекло ваше внимание в записной книжке Веги? — спросил Гусман.

— Покойный Рамон Сальгадо, — сказал Фалькон. — Это может совершенно ничего не значить: Сальгадо поставлял картины для конторы Веги. Но в прошлом году, когда Сальгадо убили, мы нашли в его компьютере жуткую детскую порнографию.

— Да, тут еще много непонятного, — в очередной раз встрял Гусман. — Вы как-то объясняете…

Фалькон снова прервал его жестом руки и поведал о тайной жизни Рафаэля Веги.

— Мы надеемся, что он есть в базе данных ФБР и они помогут нам установить его личность, — сказал Фалькон.

— То есть вы думаете, что прошлое в конце концов его настигло? — уточнил Гусман. — Это отдельная версия, ничего общего не имеющая с педофильским кружком Карвахаля?

— Ситуация усложнялась с каждым новым открытием из тайной жизни Веги, — ответил Фалькон. — Первая версия появилась, когда мне в глаза бросились имена в записной книжке. После разговора с Монтесом, когда обнаружилась связь между Вегой и русскими, я начал думать, что, возможно, Вега заменил Карвахаля в качестве поставщика детей. Но у меня нет доказательств того, что Вега интересовался педофилией. Только его знакомство с педофилами и на редкость выгодные для русских земельные сделки.

— Из-за чего вы не верите в самоубийство Веги? — спросил Гусман.

— Способ, чистота на месте происшествия и то, что хотя записка была, она не похожа на предсмертную. Во-первых, она на английском. Во-вторых, там только обрывок фразы. А позже мы установили, что он скопировал оттиск собственноручно написанного текста, как будто пытался узнать, что же он написал.

— Что в ней?

— «… растворены в воздухе, которым вы дышите с одиннадцатого сентября и до скончания…»

— С одиннадцатого сентября?

— Да, он часто обсуждал с соседом эти события.

— В рассказе о его тайной жизни вы упомянули, что некоторые факты заставили вас думать, что он, возможно, из Центральной или Латинской Америки. И вот что я вам скажу: почти все забыли после прошлогодних событий в Нью-Йорке, что есть два одиннадцатых сентября. По-вашему, инспектор, откуда я родом?

— У вас мадридский акцент.

— Я почти всю жизнь прожил в Мадриде, — подтвердил он, — так что все забыли, что на самом деле я чилиец. Первая дата, которую сейчас никто уже не помнит, — одиннадцатое сентября семьдесят третьего года. День, когда бомбили дворец Ла-Монеда, убили Сальвадора Альенде, а власть захватил генерал Аугусто Пиночет.

Фалькон, крепко сжав ручки кресла, неотрывно смотрел в глаза Гусмана, понимая, догадываясь, что он прав.

— Мне было пятнадцать, — продолжал Гусман, на секунду он стал похож на утопающего, у которого перед глазами проносилась вся жизнь, — и это был последний день, когда я видел своих родителей. Потом я слышал, что в последний раз их видели на стадионе, если вы понимаете, что это значит.

Фалькон кивнул. Он слышал об ужасах на стадионе Сантьяго.

— Неделю спустя меня забрали из Сантьяго и отвезли к тете в Мадрид. Много позже я узнал, что произошло на стадионе, — сказал Гусман. — Так что когда я слышу про одиннадцатое сентября, то никогда не думаю о башнях-близнецах в Нью-Йорке. Я думаю о том дне, когда кучка террористов, оплаченных США, при поддержке ЦРУ убила в моей стране демократию.

— Погодите секунду, — прервал его Фалькон. Он вышел в соседнюю комнату. Рамирес сгорбился над клавиатурой.

— Элвира договорился с ФБР?

— Да. Я как раз вставлял в письмо фотографию Веги, — ответил Рамирес.

— Можешь добавить, что, по нашему мнению, он был гражданином Чили.

Фалькон вернулся в кабинет, извинился перед Гусманом, который стоял около окна, заложив руки за спину.

— Я старею, инспектор, — произнес он, не оборачиваясь. — Забываю, что произошло вчера. Я смотрю фильмы, сюжет которых не могу пересказать. Читаю книги писателей, имена которых тут же вылетают из головы. А те дни в Сантьяго до моего отъезда навсегда отпечатались в памяти. Не знаю почему. Может, оттого, что моя карьера заканчивается, да и жизнь катится к концу. Знаете, именно из-за одиннадцатого сентября я стал тем журналистом, какого вы знали.

— Вы все такой же, — сказал Фалькон. — Хотя я удивился, увидев вас. Не знал, что вы еще пишете статьи. Думал, работаете редактором.

— Когда сообщили про Монтеса, я мог прислать сюда кого-нибудь, — признался Гусман. — Но потом услышал, что проводить расследование будете вы, и вдруг решил, что пора познакомиться с Хавьером Фальконом.

— Вы помогли мне в расследовании, так что я очень рад вашему решению.

— Странная какая-то эта фраза в записке Веги. Почти как стихи. В ней есть чувство. Похоже на угрозу с того света, — будто думая вслух, сказал Гусман. — А почему вы так уверены, что я прав насчет даты?

— Помимо связи с Южной Америкой, — сказал Фалькон, — это подтверждается разговорами, которые Вега вел со своим американским соседом Марти Крагмэном, кое о чем он обмолвился Пабло Ортеге. С их точки зрения, Рафаэль Вега — человек очень правых взглядов, антикоммунист, сторонник капиталистического образа жизни, более того — американского, что касается предпринимательского духа нации. Однако Вега относился неодобрительно к политике американского правительства в отношении других стран, осуждал их дружелюбие, только пока ты полезен… что-то в этом роде. А еще я нашел в его кабинете папки с материалами по международным судам и работе Бальтасара Гарсона. Человек он был скрытный, но мне все же удалось выяснить, что у него было непростое прошлое, любопытные связи. Короче говоря, он, на мой взгляд, был человеком крайне политизированным и разочаровавшимся в том, во что много лет верил. И вот он умер, сжимая в руке записку с принципиально важной для него датой.

— И что, вы считаете, хотел Вега сказать этой запиской?

— Это конечно же не самоубийство, и Вега хотел, чтобы его смерть расследовали как убийство, а его тайны раскрыли и сообщили миру.

— И где теперь ваша теория про Карвахаля, русских и Монтеса?

— Это вы о чем?

— Вы, кажется, думали, что Монтеса спровоцировало ненамеренное давление с вашей стороны, упоминание Карвахаля и русских, Зеленова с Ивановым. Этого было достаточно, чтобы подтолкнуть его к краю. Или он связал эти имена с расследованием дела Веги и как раз это убедило его, что вы о чем-то догадались?

— Подождем ответа из ФБР. Если у Веги было уголовное прошлое, это может означать, что он имеет отношение к самоубийству Монтеса.

— Если он чилиец, то, скорее всего, недовольный сторонник Пиночета, — сказал Гусман. — Таких было немало среди членов Партии свободы — экстремистской правой организации, которая стремилась дестабилизировать правление Альенде с того момента, как он победил на выборах. Многие ее члены творили гнусные дела, до и во время переворота: похищения и политические убийства за границей в рамках операции «Кондор», убийства и пытки на родине, взрыв автомобиля в Вашингтоне, — и они считали, что их обделили вниманием и они заслуживают большего. Они остановили разгул коммунизма на задворках Америки и считали, что их нужно за это достойно наградить. Но вы сказали, Вега собирал материалы о системе правосудия и Гарсоне. Похоже, он собирался исповедаться.

— Скорее, выступить свидетелем по громкому делу, — возразил Фалькон. — Похоже, в конце прошлого года с ним что-то случилось. Что-то личное, что изменило жизнь и его самого. Он страдал от приступов паники…

— Может быть, у него была мания преследования? Люди часто считают себя более значительными, чем они есть на самом деле, — сказал Гусман. — Генерал Мануэль Контрерас, бывший глава тайной полиции, сейчас в тюрьме, Пиночет его красиво сдал. Что-нибудь произошло? Нет. Администрация Клинтона в девяносто девятом опубликовала документы по перевороту в Чили — нет. Еще больше материалов обнародовано непосредственно ЦРУ в двухтысячном. И что? Мы увидели правосудие в действии? Преступники наказаны? Нет. Ничего не произошло. Так уж устроен мир.

— Но что могло произойти? Кто должен ответить?

— Есть несколько человек из ЦРУ, которые должны до сих пор просыпаться в холодном поту, и есть мой старый друг, князь Тьмы — сам доктор К..[30] Он был государственным секретарем и советником Никсона по вопросам национальной безопасности. В Чили ничего не происходило без его ведома. Если кто и должен отвечать, так это он.

— Ну, если бы вам удалось его обвинить, вы вошли бы в историю, — сказал Фалькон. — А если Вега собирался это сделать, должно быть, нашлось много желающих его убить?

— По моему опыту, если в ЦРУ решили, что он опасен для их имиджа в глазах общественности, они бы сделали все, чтобы его смерть была похожа на самоубийство, — поделился Гусман. — Его американские соседи, они что из себя представляют?

— Он архитектор, работает на Вегу, она фотограф. Именно ее фотографии помогли нам узнать о душевном кризисе Веги. Такая у нее специализация — запечатлевать моменты наивысшего проявления отрицательных чувств.

— Да, неплохое прикрытие, если нужна о ком-то информация.

— У них подлинные биографии, проверено, — подтвердил Фалькон. — Они даже были подозреваемыми в США, в деле о расследовании убийства любовника жены. Обвинений не предъявлено.

— Даже безупречное прикрытие — настоящая биография — часто дурно пахнет, — сказал Гусман. — У всех нас есть что-то уродливое в укромных уголках.

Фалькон поднялся и принялся ходить по комнате. За час все так усложнилось. А у него не было времени, ему постоянно не хватало времени.

— Если это какая-то разведывательная операция, — предположил он, — и Крагмэнов вынудили работать, значит, должен существовать сговор между ЦРУ и ФБР. А мы запросили в ФБР информацию по Рафаэлю Веге.

— А ничего другого вам не остается, — сказал Гусман. — И потом, совершенных организаций не существует. Полагаю, о запросе узнают немногие. ФБР занято борьбой с терроризмом. А Рафаэль Вега — так, инцидент местного масштаба. Возможно, это вообще неофициальное дело.

Фалькон подошел к телефону и начал набирать номер.

— Поговорю еще раз с Марти Крагмэном, — сообщил он Гусману. — Попробую подобраться к нему с другой стороны.

— Но вы пока ни в чем не уверены.

— Понимаю, но времени нет. Начинать нужно сейчас.

Крагмэна не оказалось ни дома, ни в офисе, а мобильный был выключен. Фалькон швырнул трубку.

— У Крагмэна есть слабость, — сказал Фалькон. — Его жена — красивая женщина гораздо моложе него.

— А он ревнив?

— Это его слабое место, — ответил Фалькон. — Способ к нему подобраться.

— Все это не будет стоит и гроша, если вы не получите подтверждение личности Веги из ФБР, — предупредил Гусман. — Так что до тех пор ничего не предпринимайте. А пока, если думаете, что это может помочь, я выложу текст его записки на файл Сообщества чилийских эмигрантов здесь и в Англии, посмотрим, что они на это скажут. А если вы получите положительный ответ, если он был чилийцем, военным или из тайной полиции, у меня есть люди, которые помогут восстановить его биографию. Я также напишу статью о Монтесе, о первом самоубийстве старшего офицера управления. Это будет нечто вроде некролога с указанием его крупных дел и особым упором на скандал с Карвахалем. Я подчеркну, что вы тщательно изучаете карьеру Монтеса.

— И что нам это даст?

— Увидите. Это расшевелит людей. Все встревожатся, особенно те, кто закрыл глаза на «аварию» Карвахаля, — уверил Гусман. — Если комиссар Лобо не вызовет вас на ковер сразу же в то утро, когда «Севильский вестник» попадет на улицы, я угощу вас обедом.

— Но я прошу — только факты, — сказал Фалькон, заметно волнуясь.

— В этом вся тонкость. Все, что я напишу о Монтесе, уже давно известно общественности. Никаких догадок. Именно способ подачи материала напугает людей до смерти.

23

Понедельник, 29 июля 2002 года


Было больше трех часов дня. Фалькон хотел есть. Рамирес ушел обедать, сказав, что Кристина Феррера и Сальвадор Ортега ждут в четвертой комнате для допросов, а Элвира позвонил сообщить, что договорился с директором тюрьмы насчет Алисии Агуадо: она может провести полное психологическое освидетельствование Себастьяна Ортеги.

— Судебному следователю Кальдерону я тоже звонил, — сказал он. — Думал, стоит напомнить ему про ордер на обыск сейфа. Но он уехал, найти его невозможно, когда вернется, неизвестно, и с ордером он ни хрена не сделал. Buenprovecho.[31]

Спускаясь в кабинет для допросов, Фалькон позвонил директору тюрьмы, чтобы договориться о времени. Секретарь директора сказала, что можно начать сегодня и лучшее время — между шестью и девятью вечера. Он позвонил Алисии Агуадо, глядя через стеклянную панель двери на лицо Сальвадора Ортеги, договорились на половину седьмого, и Фалькон перезвонил в тюрьму подтвердить встречу в семь часов. День обещал быть долгим. Вышла Кристина Феррера и сказала, что пока агент отдела по борьбе с наркотиками разыскивал Сальвадора Ортегу, она опросила людей вокруг дома, где была квартира Нади. Никто ничего не видел. Даже те, кто видел, как ее увозили, теперь не могли ничего вспомнить. Фалькон пошел к кофейному автомату за тремя стаканами кофе.

Сальвадор Ортега курил, разглядывая свои желтые пальцы. Он бросал взгляды на Кристину Ферреру, которая сидела рядом. Волосы Сальвадора были всклокочены, редкая бородка и усы портили его довольно приятную внешность. Футболка вылиняла, можно было различить только намек на цвет и надпись «Один миллион убитых». На нем были длинные шорты, голени покрыты болячками.

Сальвадор непрерывно курил, пока они пили кофе.

— Когда ты в последний раз говорил с отцом? — спросил Фалькон.

— Я не разговариваю с отцом. Он не разговаривает со мной.

— Ты читал последние газеты?

— Новости в моих обстоятельствах не имеют значения.

— Ты был в хороших отношениях с твоим дядей Пабло?

— Да… Он был очень забавным, когда я был маленьким, — сказал Сальвадор. — Это помогало.

— В чем?

Сальвадор глубоко затягивался и выпускал дым в потолок.

— Дядя Пабло был веселым, — сказал он, не отвечая на вопрос. — Я общался с ним только в детстве.

— Ты еще жил дома, когда он привозил Себастьяна, пока сам ездил на гастроли и на съемки? Сколько тебе тогда было лет?

Губы Сальвадора беззвучно задвигались. Казалось, он резал ими воздух на маленькие ломтики. Феррера похлопала его по плечу:

— Сальвадор, не бойся, это не допрос. Я сказала тебе по дороге сюда: последствий не будет. Ты не подозреваемый. Мы просто хотим поговорить и выяснить, нельзя ли помочь твоему двоюродному брату.

— Мне было шестнадцать, — наконец ответил он. — И брату моему никто не поможет.

— Ты знаешь, что случилось с Себастьяном?

Рука Сальвадора с сигаретой дрожала. Он кивнул и шумно выдохнул, будто вместе с воздухом хотел избавиться от воспоминаний.

— Ты употребляешь героин? — переменил тему Фалькон, чтобы на время отвлечь Сальвадора.

— Да.

— Как давно?

— С пятнадцати лет.

— А до этого?

— Я курил гашиш лет примерно с десяти, пока он не перестал на меня действовать. Тогда я перешел на героин.

— Как он действует?

— Уносит меня от себя самого… туда, где мой разум и тело чувствуют себя как дома.

— И где это?

Сальвадор поморгал и метнул взгляд на Фалькона, не готовый к подобным вопросам.

— Там, где свобода, — сказал он. — То есть нигде.

— Ты уже кололся героином, когда Себастьян впервые приехал к вам пожить?

— Да, я помню…

— Что ты помнишь о Себастьяне?

— Он был милым ребенком.

— И все? — спросил Фалькон. — Ты с ним не говорил и не играл? Ведь мать его бросила, отец уехал. Он должен был относиться к тебе как к старшему брату.

— Когда тебе шестнадцать и ты колешься героином, много времени уходит на добычу денег, — сказал Сальвадор. — Я был слишком занят воровством сумочек у туристов и попытками скрыться от полиции.

— Почему ты так рано начал курить гашиш?

— Все его курили. Тогда его можно было купить в баре вместе с кока-колой.

— Все равно, десять лет — это слишком рано.

— Вероятно, я был несчастлив, — неуверенно улыбнулся Сальвадор.

— Из-за домашних неприятностей?

— Мой отец был очень строгим, — сказал Сальвадор. — Он нас бил.

— Что значит «нас»? Тебя и твою сестру?

— Не сестру… Она его не интересовала.

— Не интересовала? — переспросил Фалькон. Сальвадор раздавил сигарету и зажал руки коленями.

— Слушайте, — обиделся он. — Я не люблю… оскорблений.

— Я просто хотел точнее понять, о чем ты говоришь, вот и все, — объяснил Фалькон.

— Она могла делать что угодно — я это имел в виду.

— Тогда кто такие «мы», когда ты говоришь, что он «вас» бил?

— Мои друзья, — ответил Сальвадор, дернув плечом.

— А что говорили родители твоих друзей, когда твой отец бил их детей?

— Он всегда обещал, что не расскажет, как плохо они себя вели, так что родителям не сообщали.

Фалькон посмотрел на Ферреру, та подняла брови и перевела взгляд на Сальвадора. На лбу его выступил пот, хотя кондиционер интенсивно работал.

— Когда была последняя доза? — спросил Фалькон.

— Я в порядке, — ответил он.

— У меня для тебя печальные новости.

— Я уже в печали, — сказал Сальвадор. — Вы не сможете опечалить меня еще больше.

— Твой дядя Пабло умер в субботу утром. Покончил с собой.

Кристина Феррера прикурила и протянула Сальвадору сигарету. Он согнулся и уперся лбом в край стола. Его спина тряслась. Минуту спустя он выпрямился. По лицу текли слезы. Он их вытер. Увидел сигарету, затянулся, проглотив дым.

— Я спрошу тебя еще раз: ты был в хороших отношениях со своим дядей Пабло?

На этот раз Сальвадор кивнул.

— Ты часто с ним виделся?

— Несколько раз в месяц. У нас была сделка. Он дает мне деньги на героин, если я себя контролирую. Он не хотел, чтобы я воровал и снова попал в тюрьму.

— Сколько это продолжалось?

— Последние три года, с тех пор, как я вышел, и перед тем, как меня упекли.

— Тебя ведь посадили за торговлю наркотиками?

— Да, но я не торговал. Я просто попался, имея при себе слишком много героина. Поэтому получил только четыре года.

— Пабло в тебе разочаровался?

— Он единственный раз на меня разозлился, когда я украл что-то из его коллекции, — сказал Сальвадор. — Это был обыкновенный рисунок, какие-то пятна на бумаге. Я продал его за двадцать тысяч песет — цена дозы. Пабло сказал, он стоил три сотни долларов.

— Так говоришь, Пабло разозлился?

— Он был в ярости. Но, знаете, он меня даже не ударил, хотя по меркам моего отца был вправе содрать с меня кожу заживо.

— И после этого вы заключили сделку?

— Как только он остыл и получил назад рисунок.

— Как часто ты в то время видел Себастьяна?

— Довольно часто, когда Себастьян начал учиться в Академии художеств. Потом мы какое-то время не виделись, пока я не узнал, что Пабло купил ему квартирку на улице Иисуса Всесильного. Я ходил туда, чтобы убраться с улицы и уколоться. Когда Пабло узнал, он внес еще один пункт в наше соглашение. Мне пришлось пообещать не встречаться с Себастьяном, пока я не завяжу. Пабло сказал, у Себастьяна и так с психикой не в порядке и он не хотел бы добавлять к проблеме наркотики.

— Ты выполнил обещание?

— Да Себастьян никогда не интересовался наркотиками. У него были свои способы отгораживаться от мира.

— Какие, например?

— Он называл это «бегством к невинности и красоте». У него в квартире была комната, куда не доходили свет и звуки. Я обычно там кололся. Он нарисовал на потолке точки светящейся краской. Ты словно был окутан бархатистой ночью. Он лежал там, слушал свою музыку и записи стихов, которые сам начитывал.

— Когда он обустроил эту комнату?

— Как только Пабло купил квартиру… пять или шесть лет назад.

— Почему Пабло купил ему эту квартиру?

— Вместе им жилось непросто. Они воевали… словесно. Потом переставали разговаривать друг с другом.

— Пабло когда-нибудь бил Себастьяна?

— Ни разу не слышал.

— А твой отец?

Молчание.

— Я имею в виду, когда он жил в вашей семье, — сказал Фалькон.

Казалось, Сальвадор стал задыхаться. Феррера встала сзади и успокаивала его, положив руки на плечи.

— Ты хотел бы помочь Себастьяну? — спросил Фалькон.

Сальвадор кивнул.

— Здесь нечего стыдиться, — сказал Фалькон. — Все, что ты скажешь, будет использовано только в помощь Себастьяну.

— Есть, чего стыдиться, — чуть не выкрикнул он неожиданно зло, ударив себя в грудь.

— Мы здесь не затем, чтобы тебя осуждать. Это не суд моралистов, — сказала Феррера. — Всякое случается с нами в юности, и мы никак не можем…

— С тобой-то что случилось? — повысил голос Сальвадор, отстраняясь от ее рук. — Какого хрена с тобой хоть раз случилось? Ты долбаная полицейская баба. Ничего никогда с тобой не случалось. Ты знать не знаешь, что происходит в этой жизни. Ты из благополучного мира. Я это чую, как запах твоего мыла. Ты покидаешь благополучный мир и только мимоходом касаешься поверхности среды, в которой мы живем. Ловишь людей за их мелкие грешки. Ты понятия не имеешь, каково оно — с той стороны.

Феррера отошла от него. Сначала Фалькон подумал, что она потрясена, обижена, но она просто подчеркивала свое присутствие. Она что-то говорила Сальвадору своим молчанием, и он не мог поднять на нее глаз. Атмосфера в комнате для допросов не накалилась бы так, разденься она догола.

— Из-за моей работы и моего вида ты решил, что со мной никогда ничего не случалось?

— Ну давай, — издевательским голосом начал Сальвадор, подначивая ее, — расскажи, что с тобой стряслось, крошка полицейский!

Феррера молчала некоторое время, взвешивая ответ в уме.

— Я не обязана с тобой делиться, — заговорила она. — И мне не хотелось бы посвящать в это своего начальника. Но тебе я расскажу, потому что ты должен знать, какие постыдные вещи случаются с другими, даже с крошками полицейскими, и что они способны об этом говорить, и люди их не осудят. Сальвадор, ты меня слушаешь?

Их взгляды встретились, и он кивнул.

— Прежде чем прийти в полицию, я была послушницей. Это старший инспектор про меня знает. Еще он знает, что я встретила мужчину и забеременела. Я оставила монастырь и вышла замуж. Но есть еще кое-что, чего он не знает, чего я очень стыжусь, и мне будет дорого стоить рассказать об этом при нем.

Сальвадор не отвечал. Звенящее молчание повисло в комнате. Феррера набрала в грудь воздуха. Фалькон сомневался, что хочет это услышать, но было слишком поздно — она приняла решение.

— Я родом из Кадиса. Это портовый город, населенный грубыми людьми. Жила с матерью. Даже она не знала, что я познакомилась с мужчиной. Я собиралась рассказать монахиням, что произошло в моей жизни, и решила, что сначала пойду к любимому мужчине и поговорю с ним. Я все еще была девственницей, верила в святость брака и считала, что должна прийти к нему нетронутой. Когда в ту ночь я шла к своему возлюбленному, на меня напали двое мужчин и изнасиловали. Все произошло очень быстро. Я не сопротивлялась. Я была унизительно слабой и маленькой в их руках. За десять минут они сделали, что хотели. Я добрела назад, в квартиру матери. Она уже спала. Я приняла душ и легла в постель, дрожащая и раздавленная. Проснулась в надежде, что это был дурной сон, но все тело болело, и стыд переполнял меня. Через неделю, когда зажили синяки, я легла в постель с возлюбленным. На следующий день сообщила монахиням, что ухожу. Я до сих пор не уверена, кто отец моего первенца.

Феррера нащупала стул и рухнула на него, так что он покачнулся. Она выглядела обессиленной.

Сальвадор отвел взгляд от ее глаз и уставился на сигарету в своей руке — рука дрожала.

— Причина, по которой я больше не вижусь с отцом, в том, что я его ненавижу, — тихо начал он. — Я ненавижу его такой лютой ненавистью, что боюсь, что при встрече убью его. Я ненавижу его потому, что он предал меня, разрушил самое святое, что есть у людей — доверие между ребенком и родителем. Он бил меня, чтобы я боялся. Чтобы я даже думать не мог рассказать кому-нибудь, что он со мной делал. Он бил меня, потому что знал, что слухи о побоях разойдутся по соседям и все дети тоже будут его бояться. И когда дети приходили в дом, он был с ними таким добрым, что они позволяли делать все, что он хотел, но не смели болтать. Собственный отец издевался надо мной, пока мне не исполнилось двенадцать. Тогда все прекратилось. Я думал, что смогу с этим справиться. Я думал, что смогу забыть свое детство, очиститься от него и начать другую жизнь. Наверное, это было возможно. Но потом дядя Пабло привел в дом Себастьяна. И это мой позор. Поэтому я такой. Потому что не сказал ни слова, когда отец делал с Себастьяном то же самое. Я должен был защитить его. Я должен был, как вы говорили, стать ему старшим братом. Но я им не был. Я был трусом. И я видел, как его погубили.

Они будто очнулись через несколько минут: гудела одна из лампочек, жужжал магнитофон.

— Когда ты в последний раз видел дядю Пабло? — спросил Фалькон.

— В пятницу утром, всего полчаса. Он дал мне денег. Мы поговорили. Он спросил, не знаю ли я, почему Себастьян держал у себя мальчика. Я знал, к чему он подводит, чего хочет от меня. Но я не мог сказать ему то, что рассказал сейчас вам. Я не мог признаться в своем малодушии отцу Себастьяна, моему дяде, который так мне помог. Думаю, он уже сам догадался или все время знал, но не мог поверить в такое о своем брате. Он ждал от меня подтверждения. Я должен был найти силы и сказать ему, но не смог. В конце разговора он обнял меня и поцеловал в макушку. Он не делал так с тех пор, как я был маленьким мальчиком. Я расплакался, уткнувшись в его рубашку. Мы дошли до двери квартиры, он погладил меня по лицу и сказал: «Не суди отца слишком строго. Ему трудно жилось. Когда мы были детьми, его били за нас обоих. Он был стойким маленьким паршивцем. Все терпел молча».

— А ты знаешь, почему Себастьян сделал то, что сделал? — спросил Фалькон.

— Нет. Я перед этим некоторое время его не видел. Соглашение, помните? Когда тебе верят, стараешься не разрушать доверие.

— Тебя удивило преступление Себастьяна?

— Я не мог поверить. Не понимал, что могло произойти в его голове за те годы, что мы не виделись. Это противоречило всему, что я о нем знал.

— Еще два вопроса, — сказал Фалькон, выключая магнитофон. — И все на этом. Я просил психолога поговорить с Себастьяном, постараться понять, сможем ли мы достучаться до него. Если бы я мог прокрутить запись твоего рассказа, это могло бы помочь. Она будет единственной, кто это услышит, и, возможно, захочет поговорить с тобой или каким-то образом привлечь тебя к помощи Себастьяну.

— Без проблем, — ответил Сальвадор.

— Следующий вопрос посложнее, — продолжил Фалькон. — Твой отец совершал очень скверные поступки…

— Нет, — отрезал Сальвадор, лицо его окаменело. — Вы не можете меня заставить.


По пути в Сан-Пабло Фалькон сидел сзади вместе с Сальвадором и договаривался, каким образом с ним связаться, если Алисии понадобится помощь. Он также упомянул, что Пабло оставил ему кое-что по завещанию, и велел позвонить адвокату.

Они высадили Сальвадора на окраине района. Феррера расцеловала его в обе щеки. Фалькон пересел вперед. Они проводили его взглядом: развязавшийся шнурок разбитых кроссовок хлестал по тонким икрам.

— Тебе необязательно было это делать, — заметил Фалькон, пока Феррера разворачивала машину.

— Целовать Сальвадора? — спросила она. — Это меньшее, чего он заслуживает.

— Я имел в виду, не нужно было рассказывать о себе, чтобы заставить его говорить, — сказал Фалькон. — Становиться монахиней, следовать этому призванию, это, в моем представлении, процесс покаяния и очищения перед Господом. Работа в полиции — тоже призвание, но здесь нет Господа, перед которым нужно каяться.

— Старший инспектор мне кажется недосягаемым, как Господь Бог, — улыбаясь, ответила она. — Но мой рассказ — только репетиция перед настоящим испытанием. Я еще должна поделиться с мужем.

24

Понедельник, 29 июля 2002 года


Фалькон проснулся после сиесты и прихлопнул кнопку будильника. Он лежал в затемненной комнате, задыхаясь, будто только что вынырнул со дна глубокого озера, когда легкие уже готовы были разорваться. Что-то изменилось в его сознании. То, что прежде было смутной неприязнью к Игнасио Ортеге, теперь приобрело форму и превратилось в непреклонное решение — посадить растлителя детей в тюрьму на самый долгий срок. Он наслаждался гневом, точно как Феррера, когда, став полицейским, она впервые шла по улицам Кадиса в надежде найти двух ублюдков, надругавшихся над ней.

Фалькон принял душ, вспоминая Игнасио Ортегу: его заученное вранье во время первой встречи, непринужденное сообщение полуправды. Фалькон думал, не с зависти ли все началось — «Я был простым электриком, а он — знаменитым актером». Два человека с одинаково жестоким детством, один стал актером, спасался, играя роли, а другой, безвестный и переполненный ненавистью, осквернял детскую невинность. Быть может, это некий вид психологической компенсации?

Одеваясь, Фалькон вспомнил вопрос, возникший у него в разговоре с Рамиресом, про имена в записной книжке Веги. Там был только один Ортега, без имени. Он поехал в управление, принес из комнаты для хранения улик записную книжку. Память не подвела, инициалов нет, а номер мобильного телефона принадлежит Игнасио Ортеге. И еще одно. Фалькон позвонил Карлосу Васкесу:

— Кого привлекала фирма «Вега Конструксьонс» для установки в зданиях систем кондиционирования?

— Объявлялся тендер, — сказал Васкес. — В городе четыре или пять компаний, конкурирующих друг с другом.

— Какая-нибудь из компаний выигрывала больше тендеров, чем другие?

— Я бы сказал, процентов семьдесят работы выполняла севильская «Айр Акондисионадо Сентрал». Ею управляет человек по имени Игнасио Ортега, который назначает слишком высокую цену, только если не может справиться с работой.

Фалькон позвонил в «Вега Конструксьонс» и спросил Марти Крагмэна, того еще не было. Крагмэн ответил по мобильному. Судя по звуку, он ехал по оживленной трассе. Сигнал был слабый.

— Инспектор, я не должен с вами говорить, не забыли? — радостно сказал он. — Я пока не общался с нашими неприветливыми восточными друзьями.

— Всего один вопрос по русским проектам: кого вы наняли по итогам тендера на установку кондиционеров?

— Я не нанимал, — ответил Крагмэн. — Рафаэль велел привлечь компанию «Айр Акондисионадо Сентрал» — ААС.

— Вы не рассматривали предложения конкурентов?

— Он сказал, что уже утвердил эту.

— Что вы об этом думаете?

— Обычно это означает, что мы чем-то обязаны фирме. Возможно, они сделали какую-то другую работу очень дешево.

— Вы знаете Игнасио Ортегу из ААС?

— Конечно, я с ним встречался. Он много работал на компанию. Надежный человек, — сказал Крагмэн. — Он имеет отношение к Пабло?

— Они братья.

— Непохоже.

— Что вы можете сказать об отношениях Игнасио и сеньора Веги?

— Ничего.

— Они были близкими знакомыми?

— Инспектор, я сказал вам… — начал Крагмэн, сигнал стал пропадать, и Фалькон не расслышал конец фразы.

— Можем мы поговорить об этом с глазу на глаз? — прокричал он в трубку, больше думая о том, что предполагал о Крагмэне Гусман.

— Это ничего не изменит, — тоже повысил голос Крагмэн. — В любом случае я сейчас занят.

— Где вы? Я приеду. Выпьем пива перед ужином.

— Инспектор, теперь вы меня любите. Чем я это заслужил?

— Я просто хочу поговорить! — продолжал кричать Фалькон.

— Я же сказал, русские со мной пока не связывались.

— Речь не о русских.

— Тогда о чем же?

— Скорее об американцах.

— Начинаю тосковать по временам холодной войны, — сказал Крагмэн. — Интересно получилось: русские в качестве бандитов стали силой куда более действенной, чем когда-либо были в качестве коммунистов.

Сигнал пропал. Фалькон перезвонил: абонент не доступен. Рамирес просунул голову в кабинет. Фалькон пригласил его войти и вкратце рассказал про Игнасио Ортегу и Сальвадора. Рамирес сидел и слушал, открыв рот. Прежде чем он смог задать вопрос, Фалькон успел пересказать беседу с Гусманом, Рамирес полуприкрыл глаза.

— Твою мать! — ругнулся он через некоторое время. — Ты говорил об этом с Крагмэном?

— У меня только что сорвался звонок на его мобильный. Я обязательно должен встретиться с ним, если собираюсь обсуждать деятельность ЦРУ.

— Я в это не верю, — заявил Рамирес. — Думаю, Вирхилио Гусман живет в выдуманном мире теорий заговоров. Мы в Севилье, а не в Бильбао. Он сдвинулся на слежке за террористами ЕТА и гражданской гвардией.

— Брось, Хосе Луис, он профессионал.

— Как и Альберто Монтес. По-моему, — сказал Рамирес, покрутив пальцем у виска, — парень не в себе.

— Это вывод, основанный на наблюдениях, или просто интуиция подсказывает? — спросил Фалькон. — А как же теория Гусмана по поводу клочка бумаги в руке Веги? Тоже чушь?

— Нет, это похоже на правду. Мне нравится. Нас это не спасает, но мне нравится, — ответил Рамирес.

— Может, и не спасает, но помогает сузить круг поисков для ФБР. От них пока ничего?

Рамирес отрицательно покачал головой.

— Я хочу найти Крагмэна, — сказал Фалькон.

— Похоже, ты начинаешь склоняться к мысли, что Вегу убил он.

— Я стараюсь размышлять непредвзято. У него была возможность при условии, что Вега впустил бы его в дом в такую рань. А теперь у нас есть вероятный мотив, даже если ты считаешь его вымыслом Гусмана, — объяснил Фалькон. — Кроме того, я волнуюсь за Крагмэна. Когда я зашел к нему после нашей беседы с Дорадо, он выглядел как-то странно. Выглядывал в окно, разглядывал что-то в бинокль.

— Видимо, пытался разглядеть, не трахает ли его жена судебного следователя Кальдерона. Как раз поэтому мы сидим без ордера на обыск.

— Так ты все же считаешь, что Вега вел некую «деятельность»? — спросил Рамиреса Фалькон. — И что мы можем найти в банковском сейфе что-то важное для подтверждения этой версии? Ты не думаешь, что Крагмэн…

— Я бы ни за каким чертом не использовал Крагмэна, не говоря уже о «деятельности», — сказал Рамирес. — Он непредсказуем. Но если ты дашь мне номер его мобильного, я попрошу ребят в телефонном центре им заняться; если ответит, мы его проследим.

— Расследование по Монтесу движется?

— Мы еще ждем, что Элвира выделит нам еще пару рук. И ног, — усмехнулся Рамирес.

— Адвокат сказал, где находится участок земли, который он внес в список имущества в завещании Монтеса?

— Да, я свяжусь с мэрией Арасены, чтобы проверить, шло ли строительство на том участке.

— Это ведь в горах, так?

Зазвонил телефон, ответил Рамирес, послушал, сказал, что Фалькон выехал, и положил трубку.

— Алисия Агуадо, — сообщил он.

— Я хочу, чтобы ты проверил, где именно был Игнасио Ортега в ночь убийства Рафаэля Веги.

— Я думал, он был на побережье.

— Надо знать, а не думать. Я связывался с ним по мобильному. Мы его как следует еще не проверяли.

Фалькон поехал на улицу Видрио, застрял на светофоре, нервничая, барабанил пальцами по рулевому колесу. Он испытывал чувство, что все действия и события предопределены, и ощущал обреченность. За окном автомобиля безжалостная жара наваливалась на измученный город.

По пути в тюрьму он включил Алисии Агуадо запись беседы с Сальвадором Ортегой. Они уже были на стоянке, когда пленка закончилась.

— Я хотел спросить, даст ли Сальвадор показания против отца, — объяснил Фалькон. — Я не успел задать вопрос, а он уже отказался.

— Такие, как Игнасио Ортега, сохраняют огромную власть над своими жертвами, и жертвы не перестают бояться растлителя, — сказала Агуадо, когда они вышли из машины.

Они пошли к тюрьме. Алисия держала Фалькона за руку.

— Я говорила с моим другом, который работает в тюрьме, — продолжала она. — Он обследует проблемных заключенных. Правда, его не было, когда Себастьян попросился в одиночную камеру, но он слышал об этом случае. Себастьян вел себя разумно, дружелюбно, был спокоен. Понимаю, это ни о чем не говорит. Друг сказал кое-что любопытное: все считали, что Себастьян не только был счастлив оказаться в одиночке, он почувствовал там облегчение.

— Потому что отделен от сокамерников?

— Он не уверен. Просто сказал, что Себастьян чувствовал облегчение, — ответила она. — И, кстати, я бы хотела разговаривать с ним наедине. Но если есть комната, откуда можно наблюдать, неплохо, чтобы ты увидел сеанс.

Директор тюрьмы встретил их и приготовил все для беседы в одной из «безопасных» камер, куда помещают заключенных, если считается, что они могут нанести себе вред. Там установлена система видеонаблюдения и возможна аудиозапись. В камеру принесли два стула и поставили их рядом, развернув так, чтобы это напоминало кресла в приемной Алисии Агуадо. Она села лицом к двери. Привели Себастьяна, он сел лицом к стене. Дверь заперли, Фалькон уселся снаружи, наблюдая за происходящим.

Алисия Агуадо начала с объяснения своей методики. Себастьян смотрел на ее профиль, ловя каждое слово с жадностью влюбленного. Он обнажил запястье, Алисия нащупала пульс двумя пальцами. Себастьян провел по ее ногтям кончиком пальца.

— Я рад, что ты вернулась, — сказал он. — Но не очень понимаю, что ты здесь делаешь.

— Ничего необычного в том, что заключенные, переживающие болезненные известия, получают психологическую помощь.

— Не думаю, что давал им повод для беспокойства. Я был расстроен, это правда. Но теперь спокоен.

— Реакция была очень сильной, а тебя содержат в одиночном заключении. Руководство озабочено последствиями потрясения, реакциями на него и возможным воздействием на психику.

— Как ты ослепла? — спросил он. — Не думаю, что ты всегда была слепой, ведь так?

— Нет. У меня болезнь, она называется пигментная дегенерация сетчатки.

— Я знал девушку в Академии художеств, с ней было то же самое. Она рисовала, рисовала, рисовала, как помешанная… чтобы узнать, запомнить все оттенки, потому что после ей придется привыкать к одноцветной палитре. Мне нравится идея перемешать все цвета в юности, чтобы позже перейти к суровой простоте.

— Ты до сих пор интересуешься искусством?

— Не как занятием. Мне нравится смотреть.

— Я слышала, ты талантливый человек.

— От кого?

— От твоего дяди, — сказала она и нахмурилась, перебирая пальцами на запястье.

— Мой дядя ничего не смыслит в искусстве. Нулевое эстетическое чутье. Считай он мои работы хорошими, я бы забеспокоился. Он из тех, кто ставит бетонных львов на столбы ворот. У него на стенах развешаны жутко намалеванные пейзажи. Он любит тратить деньги на очень дорогие акустические системы, но не имеет музыкального вкуса. Он считает, что Хулио Иглесиаса следует причислить к лику святых, а Пласидо Доминго не помешает выучить пару приличных песен. У него такой тонкий слух, что улавливает малейший дефект звучания колонок, но не различает ни единой ноты, — сказал Себастьян, ни на минуту не спускавший глаз с лица Алисии. — Доктор Агуадо, я хотел бы знать твое имя.

— Алисия, — сказала она.

— Алисия, каково это — быть все время в темноте? — спросил он. — У меня была комната, где я мог укрыться от света и шума, я часто лежал на кровати в маске для сна. Изнутри она была бархатной. Маска прикрывала мне глаза, теплая и мягкая, как кошка. Но как это, когда нет выбора, когда ты не можешь выйти на свет? Думаю, мне бы понравилось.

— Почему? Это очень осложняет жизнь.

— Нет, нет, Алисия, я не согласен. Наоборот — упрощает. Наше сознание завалено огромным количеством образов, мыслей, идей, и слов, и вкусов, и ощущений. Подумай, сколько освобождается времени, если исчезает одно из главных чувств. Можно сосредоточиться на звуке. Прикосновения станут восхитительны, потому что мозг не будет докучать пальцам, подсказывая, чего им ожидать. Вкус превратится в острое переживание. Единственным намеком останется запах. Я тебе завидую: ты заново открываешь жизнь во всем ее великолепии.

— Как ты можешь такое говорить после того, что сделал с собой?

— А что я сделал?

— Ты отгородился от мира. Решил, что ничего не хочешь от жизни при всем ее великолепии.

— Они действительно беспокоятся за меня после смерти отца?

— Я за тебя беспокоюсь.

— Да, я понял, — сказал Себастьян.

— Тебя очень расстроила смерть отца, но ты не прочитал его письма.

— Вполне обычно испытывать одновременно два противоположных чувства. Я любил его и ненавидел.

— Почему ты его любил?

— Потому что он в этом нуждался. Многие люди его обожали, но почти никто не любил. Отец не мог без обожания, которое по ошибке принимал за любовь. Когда обожателей не было, он чувствовал себя нелюбимым. Так что я любил его, потому что ему была нужна любовь.

— А за что ненавидел?

— Потому что меня он любить не мог. Он меня обнимал и целовал, а потом отставлял в сторону, словно куклу, и отправлялся на поиски того, что считал истинной любовью. Отец поступал так, потому что это проще. Поэтому он завел собак, Каллас и Паваротти. Ему нравилось давать и получать любовь необременительно.

— Мы говорили с твоим двоюродным братом Сальвадором.

— Сальвадор, — протянул Себастьян. — Спаситель, которого нельзя спасти.

— Или спаситель, который не мог спасти?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты когда-нибудь думаешь о матери?

— Каждый день.

— И что ты о ней думаешь?

— Насколько ее не поняли.

— А про материнскую любовь?

— Думаю, да, но, вспоминая, всегда обнаруживаю, что следующая мысль — о том, как ее не поняли. Сыну трудно забыть, как его мать называют шлюхой. Она не была шлюхой. Она любила отца и восхищалась им. Он никогда не отвечал взаимностью и отправлялся завоевывать славу в Испании и по всему миру. И она нашла других людей для любви.

— Она ведь тебя бросила?

— Да, мне было тогда только восемь лет. Но позже я узнал, что она не могла остаться с отцом и не могла взять меня с собой, потому что он бы не согласился. У нее жизнь менялась. Ее друг был кинорежиссером. Этого я от родных не слышал. От них я слышал, что мама была шлюхой.

— Как ты ужился с новой семьей после ее ухода?

— С новой семьей?

— С тетей и дядей. Ты проводил у них много времени.

— С отцом я проводил больше времени, чем с ними.

— Но как тебе у них жилось?

В кармане Фалькона завибрировал мобильный. Он вышел в коридор, чтобы поговорить с Рамиресом.

— Объявилось ФБР с идеальным совпадением по Веге, — поведал он. — Рост, возраст, цвет глаз, группа крови — все совпадает. И он гражданин Чили. На фотографии у него больше волос и окладистая борода. Снимок сделан в тысяча девятьсот восьмидесятом, когда ему было тридцать шесть. Бывший чилийский военный, сотрудник тайной полиции, в последний раз его видели в сентябре восемьдесят второго, когда он сбежал от программы защиты свидетелей.

— Почему его защищали?

— Сказано, что он свидетельствовал в деле о контрабанде наркотиков, это все.

— Они сообщили имя?

— Его настоящее имя, которое он носил до программы защиты свидетелей, — Мигель Веласко.

— Отправь эти подробности Вирхилио Гусману в «Севильский вестник». Он сказал, что знает людей, которые могут сообщить биографию любого чилийского военного или сотрудника тайной полиции, — сказал Фалькон. — Что слышно о Крагмэне?

— Пока ничего, — ответил Рамирес. — Да, тебя разыскивает Элвира.

Фалькон не успел вернуться к наблюдению, как позвонил Элвира. Он сказал, что после беседы с комиссаром Лобо решено не использовать для наблюдения за передвижениями сеньоры Монтес никого из сотрудников управления. Из Мадрида пришлют специального агента, и докладывать о результатах он будет напрямую Элвире. Фалькон почувствовал облегчение.

Алисия Агуадо не смогла снова перевести разговор на Игнасио, пока Фалькон беседовал по телефону. Они говорили о смерти матери Себастьяна, как это на него подействовало и совсем не повлияло на отца. В результате Себастьян покинул дом, переехав в купленную отцом квартиру неподалеку.

— В этот период ты все еще виделся с дядей? — спросила Агуадо.

— Вот с кем бы я никогда не стал говорить о матери. Он ее не любил и был рад услышать о ее смерти.

— Ты невысокого мнения о дяде.

— Мы с ним чувствуем по-разному.

— Каким отцом был твой дядя?

— Спросите Сальвадора.

— Он заменял тебе отца.

— Я его боялся. Он был сторонником дисциплины и полного подчинения любого ребенка, попавшегося ему на пути. Вы никогда бы не поверили, что он мог так злиться. У него на шее сбоку набухали вены, на лбу вздувалась шишка. Тогда мы знали, что нужно прятаться.

— Ты говорил с отцом про дядину жестокость?

— Да. Отец сказал, что это последствия тяжелого детства.

— А с тобой дядя бывал жесток?

— Нет.

На этом Алисия Агуадо завершила сеанс. Себастьян неохотно ее отпустил. Фалькон позвал охранника и забрал кассету с записью сеанса. Когда они молча вернулись к машине, Алисия сказала, что поспит на обратном пути. Она не просыпалась до самого дома. Они поднялись по лестнице. Алисия еле держалась на ногах.

— Разговор тебя вымотал, — сказал Фалькон.

— Иногда так бывает. Психолог находится в большем напряжении, чем пациент.

— Вначале казалось, что тебя что-то смущает.

— Да, он не реагировал там, где я ожидала эмоциональных всплесков. Кажется, Себастьян ухитрился отделить разум от тела. Я даже подумала, что он под действием таблеток. Дальше будет лучше. Уверена, я смогу его разговорить. Я ему нравлюсь достаточно, чтобы он этого захотел.

Фалькон отдал ей кассету и вернулся в машину. Он почти тронулся, когда раздался звонок от Инес. Она была взволнована:

— Я знаю, что не должна тебе звонить, но я слышала, что ты сегодня видел Эстебана.

— Мы встречались утром по делу Рафаэля Веги.

— Как тебе показалось, с ним все в порядке? — спросила она. — Знаю, тебе это неинтересно, но…

— Он выглядел усталым и казался рассеянным.

— Вы говорили еще о чем-нибудь, кроме дела?

— Нет, я был с инспектором Рамиресом, — ответил Фалькон. — Что-то не так?

— В последний раз я видела его в субботу рано утром. В свою квартиру он не возвращался. Мобильный выключил.

— Я знаю, что утром в субботу он звонил судебному следователю Ромеро в дом Пабло Ортеги, — сказал Фалькон.

— Что он сказал? — перебила Инес. — Где он был?

— Я не знаю.

— В воскресенье мы должны были обедать с моими родителями, но он все отменил. Слишком много работы.

— Ты знаешь, как это бывает, если утро понедельника оказывается загруженным.

— Секретарь сказала, что после обеда он на работу не вернулся. — сообщила она.

— Это не так уж странно.

— Для него странно.

— Инес, не знаю, что сказать. Уверен, с ним все в порядке.

— Наверное, ничего страшного, — сказала Инес. — Ты прав.

Она повесила трубку. Фалькон вернулся на улицу Байлен, принял душ и переоделся. Консуэло пригласила его на ужин. Он выехал, когда уже стемнело, в дороге слушал новости. Ветер в Сьерра-Леоне стих, и пожар вокруг Альмонастер-ла-Реаль удалось локализовать. Выгорело три тысячи гектаров, уничтожено три отдельно стоящих дома. Подозревают поджог. Арестовали пастуха. На завтра назначено начало расследования.

Фалькон остановился возле дома Консуэло. В доме Крагмэнов было темно. Пока он шел к парадной двери, зазвонил мобильный. Это был Рамирес:

— Не знаю, имеет ли это к нам отношение, но мне только что звонили из управления. Они знают, что мы ищем сеньора Крагмэна. Позвонила женщина из жилого дома на улице Табладилла. Войдя в здание, она заметила в фойе высокого иностранца. Он очень нервничал и смотрел на часы. Он пошел за ней наверх и остановился на третьем этаже, а она поднялась выше. Он стоял возле квартиры, которая, как ей известно, пуста, потому что хозяйка уехала в отпуск. Через двадцать минут женщина услышала выстрел из квартиры этажом ниже, как раз из той, около двери которой остановился иностранец. Туда выслали патрульную машину.

— Мы знаем имя владелицы квартиры?

— Секунду…

Фалькон потел, стоя на улице.

— Думаю, нас это непосредственно касается, — наконец произнес Рамирес. — Квартира принадлежит Росарио Кальдерон.

25

Понедельник, 29 июля 2002 года


Фалькон объяснил ситуацию Консуэло. Она выслушала, как слушают диагноз, — понимая, но не принимая. Он спросил, нет ли новостей от сестры и детей. Оказалось, новости есть: сегодня утром появился полицейский, чтобы за ними присматривать. Фалькон поцеловал ее и вернулся в машину. Консуэло закрыла дверь прежде, чем он отъехал.

Позвонили из управления: еще три машины высланы на происшествие в жилом доме на улице Табладилла, перекресток с Дель-Карденал-Илундиан.

— Позаботьтесь, чтобы от места происшествия отогнали машины и препятствовали собираться толпе, — приказал Фалькон. — Поставьте людей на все выходы, включая выход из подземного гаража, если он там есть. Никого из гражданских в здание не пускать. Отправьте двоих полицейских на крышу и двоих поставьте на лестнице — пролетом выше и ниже. Эвакуируйте всех из квартир сверху, снизу и напротив. Других жильцов попросите не выходить. И направьте человека с биноклем в квартиру в доме напротив, откуда хорошо видно место происшествия.

Сотрудники управления приняли его приказы к сведению и сообщили, что квартира принадлежит сестре судебного следователя Кальдерона, которая сейчас проводит отпуск на Ибице.

Фалькон стремительно вел машину по проспекту Канзас-Сити. Ему нужно было попасть на противоположный конец города. Машин на улицах оставалось совсем немного, и через двадцать минут он проехал через полицейское оцепление и остановился на улице Табладилла, напротив правительственного здания, метрах в пятидесяти от места происшествия. На улице не было никого, кроме полицейских, державшихся ближе к магазинам, расположенным в первых этажах соседних строений. Один из полицейских доложил Фалькону, что нигде не заметно ни малейшего движения; его напарник, добавил он, находится в жилом доме напротив, в четыреста третьей квартире, окна которой выходят на улицу Табладилла.

Ночь была душной. У Фалькона взмок затылок, пока он переходил улицу к серому дому с каменной облицовкой и желтыми балконами и поднимался на лифте на четвертый этаж. Дверь квартиры под номером 403 открыл молодой парень в шортах, которого происходящее совершенно не интересовало. По телевизору шел фильм. Парень плюхнулся обратно на диван — к своей подружке и бутылочке пива.

Патрульный стоял на балконе, глядя в бинокль на дом напротив: с балконов свисали вьющиеся растения, большинство окон закрывали ставни. Обнаружить место происшествия было несложно: единственная квартира, где горел свет. Жалюзи подняты, шторы не задернуты. Большое окно и раздвижные двери, ведущие на балкон, находились на расстоянии полутора метров друг от друга. Фалькон взял у патрульного бинокль и совсем близко увидел Кальдерона и Мэдди Крагмэн на диване. Кальдерон сидел неподвижно, сжав колени и крепко обхватив себя руками. Мэдди Крагмэн почти лежала в нелепо развязной позе. Оба одеты так, словно собрались пойти поужинать. Судя по направлению их взглядов, Марти Крагмэн стоял к ним лицом у стены, разделяющей окно и балкон. На секунду он появился в поле зрения — без пиджака, мятая рубашка на спине намокла от пота, в левой руке — пистолет.

Фильм по телевизору закончился, пошла реклама. Парень встал с дивана и подошел к балконной двери.

— Что там происходит?

— Обыкновенная семейная ссора, но она переросла в довольно… неприятный конфликт, — пояснил Фалькон.

— Мы слышали выстрел, я сначала подумал, это в фильме стреляют.

— В котором часу это было?

— Вскоре после десяти.

Сейчас было без двадцати одиннадцать. Фалькон осмотрел в бинокль стены и обнаружил след от пули над головой Мэдди Крагмэн. Очевидно, она поначалу восприняла мужа не слишком всерьез, а он напомнил, что это не игра и пистолет настоящий. Фалькон позвонил с докладом комиссару Элвире.

— Каково было психическое состояние Крагмэна во время ваших бесед? — осведомился комиссар.

— Крагмэн — интеллектуал с признаками одержимости, склонен к яростным выпадам, но управляемый. Прислушивается к чужому мнению. Обычно цивилизованный и утонченный, но в последние несколько дней стал беспокойней. Возможно, из-за связи Кальдерона с его женой. Очевидно, причиной данной ситуации могла стать неконтролируемая вспышка ревности, — ответил Фалькон. — Мы неплохо ладим, чувствуем взаимное уважение. Я бы хотел пойти туда и уговорить его успокоиться.

— Хорошо. Сначала позвоните ему по городскому телефону, предупредите, что постучите в дверь. Никаких неожиданностей. Сюда едет Гарсия из отдела по борьбе с терроризмом и везет с собой снайпера. Подождите, пока они не прибудут.

— Крагмэн не террорист.

— Теперь я это знаю. Но я говорил с Гарсией, когда информация была неполной. В любом случае он разбирается в подобных ситуациях.

Гарсия вышел на связь через несколько минут. Фалькон отправил за ним патрульного. Гарсия появился на балконе вместе со снайпером, который остался удовлетворен углом обзора и ушел в комнату собирать винтовку.

— Пойдете туда? — спросил Гарсия.

— Да. Я знаком со стрелком.

— Вас там будет трое, а он один. Ему придется за вами следить, и у меня здесь будет больше возможностей.

— Думаю, я смогу его отговорить. Крагмэн не сумасшедший и не наркоман.

— Это хорошо, но если он сорвется, у снайпера будет мало шансов произвести выстрел, не подвергнув при этом опасности жизни заложников.

— Что вы предлагаете?

— Было бы лучше штурмовать квартиру.

— Не думаю, что до этого дойдет.

Они договорились о том, как Фалькону станут подавать сигналы тревоги, и он позвонил в квартиру. Мэдди успела схватить трубку, прежде чем Марти смог ее остановить. Фалькон попросил позвать к телефону мужа.

— Это тебя, — сказала она с иронией и протянула трубку Марти. — Инспектор Фалькон.

— Я до сих пор не поговорил с русскими, — посмеиваясь, заявил Крагмэн Фалькону. — Занят был.

— Марти, я здесь, возле дома, — сообщил Фалькон, выходя из квартиры и спускаясь по лестнице.

— Так я и знал, что выстрел привлечет внимание! Все должно было пройти без огласки, но Мэдди умеет упрямиться. Мне просто пришлось показать ей, что я не шучу. Ну ладно, инспектор, чем могу быть полезен?

Фалькон перешел через улицу и начал подниматься по ступеням в квартиру сестры Кальдерона.

— Я хочу войти и поговорить с вами. Я стою прямо у дверей квартиры. Впустите меня?

— Полагаю, с вами там какой-нибудь спецназ?

— Нет, я один.

— На улице очень тихо.

— Ее расчистили для общей безопасности, только и всего, — сказал Фалькон. — Марти, мы не хотим, чтобы кто-нибудь пострадал.

— Люди уже пострадали, — отрезал тот.

— Я понимаю…

— Нет, не понимаете. Я не о душевных переживаниях говорю. Люди на самом деле пострадали… физически. — В голосе Марти теперь слышались нотки гнева. — Мы сами решим этот вопрос. Нам не нужны посредники.

— Я здесь не как посредник.

— Тогда вы, должно быть, пришли посмотреть, как рушатся человеческие жизни.

— Нет, я, конечно, пришел не за этим, — сказал Фалькон. — Я просто пришел вас выслушать.

— Недаром я говорил Мэдди, что у нас в Америке копов вроде вас не делают, — усмехнулся Марти. — Нашим нравятся другие — с квадратной головой и узенькими лбами. Они не различают цветов или оттенков, только черное или белое.

— Полицейским приходится вмешиваться в жизнь людей исключительно в кризисные моменты, — объяснил Фалькон. — Иногда они вынуждены что-то упрощать, заставлять себя не видеть оттенков. Я пытаюсь этого не делать, вот и все. Сейчас я позвоню в дверь и хочу, чтобы вы меня впустили.

— Ладно, инспектор, можете войти. Мне нужен беспристрастный слушатель. Но предупреждаю заранее: здесь вы только подвергнете себя опасности. На итог не повлияете. Он уже предрешен. Судьба продиктовала его некоторое время назад.

— Я понимаю, — сказал Фалькон и сразу нажал на звонок, не давая Крагмэну времени передумать.

Дверь открыл Кальдерон. Он сильно вспотел от страха, его била дрожь. У него были ввалившиеся, умоляющие глаза уличного попрошайки. За ним со свирепым лицом стояла Мэдди Крагмэн, а позади нее — Марти с пистолетом, приставленным к затылку Кальдерона.

— Входите, старший инспектор. Закройте дверь, поверните защелку на два оборота и накиньте цепочку.

Крагмэн был спокоен. Он заставил парочку лечь на пол в холле, заложив руки за голову. Когда Фалькон закончил возиться с замками, Крагмэн обшарил его, попросил задрать брюки до колен, а потом разрешил Кальдерону и Мэдди встать и пройти в гостиную. Маделайн двигалась довольно лениво, как будто все это ее не касалось. Так, скучная семейная встреча, на которой она вынуждена присутствовать.

— Я сяду здесь, — сказал Фалькон, выбирая кресло подле раздвижных дверей, чтобы Гарсия хорошо его видел.

— Почему бы вам не присоединиться к нам в первом ряду? — спросила Мэдди, садясь рядом с Кальдероном на диван.

— Так в самый раз, — перебил ее Марти.

— Марти, как вы попали в квартиру? — спросил Фалькон.

— Любовники собирались выбраться поужинать…

— Мы не любовники! — раздраженно бросила Мэдди.

— …а я поджидал их снаружи.

— Он считает, что мы любовники! — с возмущением произнесла Мэдди, пытаясь внушить Фалькону абсурдность самой этой мысли.

— Тогда кто вы, черт побери? — спросил по-английски Марти. — Какого черта делаете в этой квартире, в этой одежде, собираясь на чертов ужин, если вы не любовники?

— Марти, ваша жена ответит на все вопросы, — сказал Фалькон. — Но люди нервничают, когда у них перед носом размахивают пистолетом. Начинают злиться, защищаться…

— Или, мать их так, молчат как рыбы! — откликнулся Марти, качнув стволом в сторону Кальдерона.

— Вы обвиняете его в том, что он любовник вашей жены. Вероятно, он считает, что в такой ситуации лучше помалкивать.

— Я чую его страх.

— Пистолет заряжен.

— Если делаешь то, что делает он, нужно быть к этому готовым.

— Не знаю, Марти, с чего ты так взвился, — вмешалась Мэдди. — С того самого дня, как Эстебан появился в нашем доме, ты знал, что, как и все остальные мужчины, он хотел затащить меня в постель. И ты знал, что мне это не нужно. Он не в моем вкусе.

— Мэдди, я знаю тебя. Знаю ход твоих мыслей, не забывай об этом. Сейчас игра на публику ни к чему. Эти двое не смогут тебе помочь… даже если поверят твоим словам.

— Марти, да что с тобой случилось? — спросила Мэдди, и на ее лице читалась поистине глубокая озабоченность. — Ведь раньше ты таким не был!

— Не был, пока не встретил тебя, — ответил он, яростно сверкая глазами.

— Теперь вы видите, в чем моя беда, — сказала Мэдди, оборачиваясь к Фалькону. — Как можно с этим жить? А я живу так все время, и мне нужен какой-то отдых. Это слишком давит. Вот я и встречалась с Эстебаном. Он обаятельный. Он мне льстит…

— Льстит тебе! — воскликнул Марти. — Лесть! Хочешь сказать, что поступаешь так ради лести? Ты, черт возьми, в своем уме?

— Марти, сохраняйте спокойствие, — попросил Фалькон.

— Этой сучке понадобилось немного лести! — кипел Марти. — Она швыряет в окно почти двенадцать лет брака ради капли лести. Разве я не умею льстить? Лесть — плевое дело. Дорогая, Мэн Рей, один из величайших фотохудожников двадцатого века, — щенок рядом с тобой. Сойдет? Твое имя будут произносить с придыханием. Ты довольна?

— Марти, — осторожно заговорил Фалькон, и Крагмэн стремительно обернулся к нему. — Вы заслуживаете ответов, и вы их получите, но это дела житейские. Здесь не стоит махать пистолетом. Отдайте его мне и давайте…

— Там, откуда я родом, всегда стоит махать пистолетом. Нас так воспитали. Это у нас в крови.

— Марти, прекрати, — протянула Мэдди с невероятно скучающим видом.

— Вы не понимаете, инспектор, в чем дело, — сказал Марти, перехватывая пистолет поудобней. — Вы не знаете, что я сделал ради нее.

— Что, Марти? Что? — воскликнула Мэдди. — Что ты сделал ради меня?

Марти замялся. Казалось, он и сам не в силах осмыслить логики своих поступков. Часть сознания понимала, зачем он здесь, — внутри прибойной волной бурлила уверенность. Но была и другая часть, которой происходящее казалось полнейшей загадкой. Обычная история. Он хотел на свободу, но не мог уйти. Он не хотел быть с ней, но не мог противиться притяжению.

— Я здесь из-за того, что сделал ради тебя, — сказал он. — Мы навечно связаны этим поступком.

— Марти, что вы ради нее сделали? — спросил Фалькон.

— Это долгая история.

— Время у нас есть.

— Берегитесь, — сказала Мэдди. — Вы не представляете, какой он болтун. Дайте ему волю — и получите доклад президента конгрессу о положении в стране, только в десять раз длиннее.

— Пусть говорит, — с трудом процедил Кальдерон сквозь судорожно сжатые, побелевшие губы.

Тишина. Марти моргал, пот стекал ему на глаза. Секунды растягивались в минуты.

— Мы жили в Коннектикуте, — начал он, словно это было далекое прошлое. — Я работал в Манхэттене, работал как проклятый — домой попадал только на выходные, и мне порой казалось, будто я вернулся из поездки. Однажды утром я потерял сознание в офисе и ударился головой о стол. Меня отправили домой. Считалось, что Мэдди проводит большую часть времени дома, лишь иногда выезжая в город, но, когда я приехал, ее не было. Я лег спать, а когда проснулся, стал думать: как же получилось, что моя жизнь превратилась в такую жопу? Я решил, что настало время перемен. Я сделаю перерыв в работе. Мы уедем, поживем в Европе. Я стоял в спальне у окна, преисполненный планов на будущее, и увидел, как она возвращалась домой. Я никогда прежде не видел, чтобы она так ходила. Она скорее порхала… скакала, как девчонка. И я понял, что смотрю на очень счастливого человека. Я спустился ей навстречу, стоял в холле и смотрел, как она входит. Смотрел на ее лицо и увидел, как оно… погасло. Счастье и радость исчезли без следа. Женщина, что стояла передо мной, не смогла бы бежать вприпрыжку… Она улыбнулась мне добросердечно и равнодушно — так улыбаются душевнобольному родственнику. И тут я понял, что кто-то другой делает ее счастливой. Но я сделал вид, что ничего не заметил, просто рассказал про свой обморок. С того дня я начал наблюдать за ней. Ничто так не освежает зрение и не обостряет слух, как подозрения. Стал перепоручать работу подчиненным. Находил время, когда только мог. Следил за ней и узнал о Резе Сангари.

Марти вытер лоб запястьем руки, в которой держал пистолет. Ему и сейчас, видимо, было нелегко произносить это имя. Он облизал губы.

— Знаете, я оказался хорошим шпионом, — продолжал он. — Не настолько опытным, чтобы женщина, с которой я живу, не догадалась о слежке, но достаточно хорошим, чтобы прижать Резу Сангари. Довольно быстро я узнал про других женщин, с которыми он встречался. Он их всех принимал по расписанию. В эти дни — Франсуаза, в те — Мэдди, Хелена — в другие, а в промежутках еще многие. Ну а дальше было уже легко.

— Что было легко? — быстро спросила Мэдди. Теперь она перестала прикидываться скучающей.

— Вызвать тебя в город в день, который был не твоим. Мы обедали, помнишь? И я знал, что днем ты не сможешь устоять. Это был вторник, очередь Хелены. Я был там, когда она появилась в дверях. Ты восприняла это как пощечину. Ты стояла в подъезде дома, расположенного прямо напротив магазина Сангари. Я мог предложить тебе сигарету, и ты бы меня не увидела. Ты глаз от двери не отводила. Я был там, когда ты перешла улицу, чтобы выцарапать ему глаза, и напоролась на следующую. Я не знал, как ее зовут. Она была не из постоянных…

— Ты там был? — прошептала Мэдди.

— Я возвращался из города на том же, что и ты, поезде, видел, как ты вползла в дом. Я был с тобой всю дорогу.

— Ты больной урод, Марти Крагмэн, — прошипела она.

— Ты взяла реванш. Понимаете, инспектор, я продолжал за ней следить. Это вошло в привычку. Я вскоре понял, что делаю точно то же, что и она в своих фотографиях: подлавливал ее, когда она этого не осознавала. Подслушивал, когда она считала, что находится одна. Как она плакала! Никогда не слышал, чтобы кто-то так плакал. Она рыдала в ванной, уткнувшись лицом в пол, икала и кашляла, будто давилась рвотой, выплевывая собственные легкие. Кто-нибудь хоть раз по вам так убивался, инспектор?

Фалькон помотал головой.

— Вы хоть раз видели, как любимый вами человек так плачет о ком-то другом? Рыдает до бесчувствия, до судорог?

Фалькон снова помотал головой.

— К нему она не вернулась, — сказал Марти. — Гордость этой женщины беспредельна. Гордость оборачивалась яростью, тогда она поднималась в мансарду и кричала. Кричала, пока не срывала голос.

— Вы не пытались с ней об этом поговорить? — спросил Фалькон.

— Нет. Говорить она бы не стала. Зато стала писать. Вообще-то Мэдди писать терпеть не может. Она никогда в жизни не вела дневник. Ее дневник — фотографии. Но спустя несколько недель после краха своей любви она начала писать. И как по-вашему, инспектор, почему она стала писать?

Фалькон молча пожал плечами.

— Потому что знала, что я наблюдаю. Знала, что я горю желанием прочесть. И я прочел. Я должен был это сделать. Должен был знать. Я вкладывал деньги в ее боль и хотел получить прибыль. Она запирала блокноты, но я до них добрался. Я знаю, инспектор, что вы интересуетесь психологией. Жаль, что этих документов больше нет. Сомневаюсь, что вам доводилось читать что-нибудь столь же ужасающее, как писанина Мэдди Крагмэн. Инспектор, она не просто желала ему смерти. Она хотела, чтобы он умер от долгих изощренных пыток. Знаете, я уверен, секс и пытки как-то связаны в человеческом сознании. Мэдди так считала, правда, дорогая?

— Не знаю, о чем ты, Марти, — холодно отозвалась она. — Это твой путь, и ты идешь по нему в одиночку.

— Ты не помнишь? А «язык любовника, словно током обжигающий сосок»? Или «его пенис, как хлыст, бьющийся во влагалище»? Это все ты написала.

— Марти, что вы предприняли? — спросил Фалькон.

— То, чего она от меня хотела. Я запланировал все на субботний вечер. Была осень, темнело рано, и по выходным та часть города, где жил Реза Сангари, становилась почти безлюдной. Я пошел к нему. Представился. Реза впустил меня, и я выслушал его извинения. Голос у него был мягкий, убаюкивающий, как у палача, который ничего не хочет выяснять, просто желает причинить тебе боль.

Я стоял среди дорогах шелковых ковров, на которых он трахал мою жену, и, слушая его равнодушно-вежливую речь, чувствовал, как сердце переполняет ярость. Оказалось на удивление легко забить его до смерти. Вы слышите, инспектор? Это говорю я, Марти Крагмэн, утонченный интеллектуал, эстет, считающий отвратительной саму идею боя быков. Мне было удивительно просто забить человека до смерти. Я узнал еще кое-что: в тот момент насилие текло по моим венам — я никогда не ощущал подобной силы.

Домой вернулся, когда совсем стемнело. Пещерный человек со своей дубинкой. Она вышла меня встречать в фартуке — готовила особый ужин. Очередной ужин в молчании, при свечах. Однако после ужина она сняла одежду и попросила трахнуть ее. В моих венах текла новая кровь, и я подчинился. И этот раз, инспектор, стоило запомнить. Я наконец-то понял, чем пронять Мэдди Крагмэн.

— Не льсти себе, Марти, — презрительно процедила она.

— Как бы то ни было, безумие в доме стихло. Мы снова начали жить как люди. Несколько дней спустя в новостях сообщили про убийство Резы Сангари, и она осталась абсолютно невозмутимой. Мы курили траву. Восхитительная еда, дорогое вино и много очень жесткого секса.

ФБР объявилось в один из дней на следующей неделе. Они хотели поговорить с Мэдди наедине. Я вышел. Затем они захотели побеседовать со мной. Она спросила, не может ли сначала переговорить с мужем. Мы плавно, словно сговорившись заранее, вошли в свои роли. Она вышла в кухню и впервые честно рассказала мне о своих отношениях с Сангари. Я сыграл безупречно. Я вел себя так, словно ошеломлен известием, а на самом-то деле меня ошеломило великолепие нашей игры. Полицейские ушли, но то и дело возвращались. У меня не было алиби. У меня был мотив. В субботу меня видели уезжающим в город, хотя я почти уверен, что никто не видел, как я возвращался. Они пришли ко мне на работу. На меня давили все сильнее.

— Вы с Мэдди говорили про Резу Сангари только в тот день, когда к вам впервые пришли агенты ФБР? — спросил Фалькон.

— И больше не говорили о нем никогда, — ответил Марти. — Расследование убийства внезапно прекратилось. Они узнали, что Сангари был по уши в долгах из-за пристрастия к кокаину. Все свели к убийству из-за наркотиков. Мы приехали в Европу. Моя кровь успокоилась.

Мэдди Крагмэн недоверчиво хмыкала.

— Это все твои выдумки, Марти, — сказала она. — Чистая фантазия.

— А теперь она делает то же самое с нашим другом, судебным следователем, — снова заговорил Марти, ткнув пистолетом в сторону Кальдерона. — Она хочет, чтобы я вас убил, сеньор Кальдерон. Знаете почему?

Голова Кальдерона качнулась, как тяжелый цветок на слабом стебле шеи.

— Потому что ненавидит вас. Ненавидит то, что вы олицетворяете: блудливого, хищного самца, который разбрасывает свое семя, где только может. Теперь я ее знаю, как не знал никого в жизни. Вот насколько далеко все заходит, если убиваешь за кого-то. Точно вам говорю, сеньор Кальдерон, она заходится в сексуальном экстазе, представляя вас мертвым. Вот вы лежите, открытые глаза ничего уже не видят, а в вашем каменном сердце — дыра. Тогда она почувствует себя восхитительно.

— Заткнись, Марти! — рявкнула она. — Заткнись, мать твою!

— Я обнаружил этот неожиданно приятный побочный эффект. Он действовал какое-то время. Связывал нас воедино. Оживил нашу… сексуальную жизнь. — Он говорил полувопросительно, будто его озадачило, как мало это сейчас значит.

— Связывал, но до каких пор? — выпалила Мэдди, задыхаясь от гнева.

— До каких пор? — не понял Марти.

— До тех пор, пока ты снова не начал думать, ублюдок чертов! Пока не скрылся внутри своей долбаной головы. Я любила Резу Сангари. Он спал с другими женщинами. Я перестала с ним встречаться. Потом ты убил его. А так ли это, Марти? Может быть, ты и это надумал? Я не подстрекала тебя к убийству. Если ты его убил, то сделал это по своей воле. И когда он умер, мне нужен был ты, и ты был рядом, и поэтому мы сблизились. Весь этот твой бред про Эстебана, не знаю, с чего ты…

— В этой истории отсутствует целое звено, — перебил ее Фалькон. — Большой провал между расследованием смерти Сангари и вашим появлением в Севилье по соседству с Рафаэлем Вегой.

Все трое посмотрели на Марти. Он переложил пистолет в правую руку, вытер пальцы о брюки, снова взял в левую.

— Марти, что произошло? — спросил Фалькон. — Копы, расследующие убийства, обычно не снимают с крючка людей, у которых нет алиби, но есть возможность и серьезный мотив. Агенты ФБР в этом смысле от полицейских ничем не отличаются. Проработав много лет, мы чуем убийц инстинктивно и давим на них, пока не расколются. Почему вы не рассказали, как выпутались?

Марти дернул плечами. Какая разница?

— Я познакомился кое с кем в поезде. — Он говорил нехотя, поглядывая на Мэдди. Та села прямо и задумчиво нахмурилась. — В пригородных поездах люди редко разговаривают и не спрашивают обычно, как ты относишься к своей стране, но этот парень почему-то хотел узнать все знаменитые теории Марти Крагмэна. Он хотел знать, насколько хороший я американец. Хотел знать, как сильны мои страхи, как ненасытна жадность. Думаю, благодаря страхам я и прошел испытание, не зная, что меня испытывают. Я сказал, что хочу, чтобы Америка оставалась самой могущественной страной в мире, поскольку я ведь тоже нахожусь в этой лодке и боюсь, как бы она не затонула. Через несколько дней мы встретились снова и пошли гулять в парк Брайант за Нью-йоркской публичной библиотекой. Было дико холодно. В парке есть хорошее место, где можно пообедать — «Брайант Гриль». Там этот человек признался, что понимает мои опасения и мог бы помочь от них избавиться.

— Как его звали? — спросил Фалькон Крагмэна, глядя при этом на Мэдди.

— Фоули Макнамара, — без запинки ответил Марти.

Мэдди заморгала, приоткрыв рот.

— Мы стали постоянно встречаться в «Брайант Гриль». Он рассказал мне, как важно контролировать любые ситуации, способные подорвать могущество страны. Объяснил, что цель оправдывает средства и что средства непременно должны быть жестокими и безжалостными, дабы напомнить тем, кто мнит себя сильными, с кем они имеют дело. Он сказал, что это важная часть работы агентства: поддерживать образ, сохранять верность высоким идеалам.

— Агентство? — недоверчиво переспросила Мэдди. — Марти, какое агентство?

— Слово «агентство» всплыло, когда я спросил, работает ли он на ЦРУ, а он ответил, что нет.

— Черт побери, Марти!.. — сказала Мэдди. — Нет, ты все-таки напрочь свихнулся. Агентство! Господи боже мой!

— Он сказал, что работает консультантом и поставляет информацию определенным ведомствам. Сказал, что действует только в сфере бизнеса и политики и никогда в военной. Ему понравилась моя биография: я никогда не работал на правительство, у меня документально подтвержденная карьера архитектора, я уже почти в совершенстве владею испанским. Они всего лишь хотели, чтобы я поехал в Севилью, связался с агентством недвижимости и поселился рядом с Рафаэлем Вегой.

— Во-первых, Марти, мы не планировали ехать в Севилью. Если помнишь, мы сняли домик в Провансе. Там мы собирались провести год, пытаясь начать эту чертову жизнь с чистого листа, если ты еще не забыл.

— Но мы поехали в Барселону повидать моего старого приятеля Гауди и оказались в Севилье, Мэдди, — сказал он. — Все, что от меня требовалось, — постоянно сообщать о настроениях Веги, о чем он думает, какие планы строит. Когда я согласился на это, они обещали изменить направление расследования по делу Резы Сангари. Поэтому нас выпустили из страны и даже не стали требовать от меня признания вины.

— Бред! — воскликнула Мэдди, пряча лицо в ладонях. — Я просто ушам своим не верю!

— Вы знали, за кем шпионили? — спросил Фалькон.

— Узнал только после того, как в жизни Рафаэля Веги начали происходить некоторые события. Считалось, что чем меньше я знаю, тем убедительней смогу себя вести.

— Кто был вашим связным в Севилье?

— Он называл себя «Цыган». Я встречался с ним у реки, между мостами.

— Он сообщил вам, кем был Рафаэль Вега на самом деле?

— Инспектор, только не говорите, что верите в эту чушь! — вмешалась разгневанная Мэдди. — Неужели вы не видите, вся его болтовня доказывает, что мы имеем дело с ненормальным.

— Я сам добыл всю информацию, — сказал Марти, не обращая на нее внимания. — Многие месяцы мне не было известно о Веге ничего. Мы говорили о чем угодно, но о себе он не рассказывал никогда. Вега был абсолютно непроницаем до конца прошлого года, когда впервые по-настоящему напился в моем присутствии и начал говорить про свою «другую жизнь». Картину этой жизни приходилось складывать по частям из кусочков, которые я выуживал из наших многочасовых дискуссий. Я узнал, что прежде он был женат на женщине, которая умерла несколько лет назад в Картахене, в Колумбии. У них была дочь, затем она вышла замуж и родила детей. Вега поддерживал связь с дочерью, но в конце прошлого года ему сообщили, что она, ее муж и дети погибли: в их машину врезался грузовик. Невероятный удар, и, конечно, кроме меня, ему было не с кем поделиться своим горем.

— Он верил, что авария была случайной? — спросил Фалькон.

— Кто знает? Он был в состоянии, близком к настоящей паранойе, — ответил Марти. — Вега не был способен понять: то ли до него добрались враги, то ли это кара господня.

— Так он рассказал, чем занимался в своей «другой жизни»? — поинтересовался Фалькон. — Почему ему пришлось разлучиться с женой и дочерью?

— Не то чтобы рассказал… — ответил Марти. — Говорил, что начал видеть лица из прошлого.

Мэдди вытянула руки, словно желая защититься от наплывающего на присутствующих болезненного бреда.

— Во сне? — спросил Фалькон.

— Думаю, сначала во сне, а затем сны стали сливаться с реальностью, и это его пугало. Покуда это были лица из снов, его озадачивало, почему они всплыли в сознании. Начав видеть наяву людей с этими лицами, Вега решил, что сходит с ума. Таким с врачами не поделишься. Но он обратился к доктору, ссылаясь на беспокойство, тревогу, нервное напряжение. Но лица продолжали преследовать его в парках, в магазинах, кафе, и он так и не мог понять, кто это такие… Выяснилось, что Вега раньше был военным, — продолжал Марти. — С помощью самых простых приемов дедукции я сделал вывод, что он участвовал в чилийском военном перевороте семьдесят третьего года, и высказал свое мнение: во время революции Пиночета происходило много страшных событий. Возможно, сказал я, он видит лица людей, пострадавших от нового режима. Говорил и знал, что попал в точку. Он долго обдумывал это про себя, что-то бормоча. Я расслышал слова: «Они были из тех, кто не просил за своих матерей». Я решил, что ему видятся люди, которых он пытал.

— Вы поэтому его убили, Марти? — спросил Фалькон.

— Инспектор, я понимаю, что вам нужно расставить все по местам, — сказал Марти. — Если хотите, пришейте убийство мне. Но поверьте, это был другой человек. И он собирался сам сделать всю работу.

— Наверняка человек из агентства, — предположила Мэдди с сарказмом.

— Они не желали смерти Веги, — откликнулся Марти, не обращая внимания на ее тон. — Они узнали еще не все, что хотели.

— Но что они хотели узнать? — спросил Фалькон.

— Они не конкретизировали. Однако были уверены, что у Веги есть нечто, способное навредить им или их интересам.

— Думаешь, кто-нибудь поверит в этот бред? — высоким визгливым голосом спросила Мэдди. — Мой муж — тайный агент ЦРУ! Ты жалок, Марти Крагмэн. Ты, мать твою, жалок сейчас и всегда был жалок.

— А теперь, джентльмены, пора, — спокойно произнес Марти. — Занавес.

Пуля вошла в ее тело справа от левой груди. Марти присел, скользя спиной по стене, и сунул дуло себе в рот. Фалькон бросился на него, пытаясь выбить пистолет, но все было рассчитано. Марти спустил курок — стена позади него расцвела красными брызгами.

26

Вторник, 30 июля 2002 года


Не так уж много нужно сил, чтобы откинуть хлопковую простыню, но Фалькон и их не мог найти. Неудачи минувшей ночи так ослабили его, что он искренне радовался, что успел написать отчет. Комиссар Элвира настоял на отправке отчета по факсу, после того как Фалькон сделал устный доклад, пока вез домой Кальдерона. Теперь инспектору казалось, что вместо пальцев у него вялые щупальца вареного кальмара.

В голове мелькали кадры ночных событий. Крупным планом — свет, угасающий в глазах Марти. Кальдерон, съежившись на диване, парализованный ужасом, смотрит, как на шелковом топе Мэдди Крагмэн расплывается пятно крови. Молоденький патрульный блюет в закрывающие лицо ладони при виде кровавого побоища. Гарсия, протиснувшийся мимо них в комнату, качает головой над несчастными. Они втроем спускаются по лестнице, Кальдерон держится за перила. Полицейский снайпер, оставшийся не у дел, сидит в машине перед Гарсией со своим чемоданчиком на коленях. Обратная дорога. Кальдерон односложно отчитывается перед Инес по мобильному. Инес в остроносых туфлях с ремешком, на высоких каблуках, стоит в свете фар на дороге возле дома. Кальдерон — руки безвольно повисли, каждая весит по тридцать килограммов. Инес заключает его в объятия. Их лица, когда он отъезжал: ее — влюбленное, с дрожащими губами, в глазах блестят слезы; и его — безжизненное; только брошенный искоса взгляд говорит: «Ты меня видел, Хавьер Фалькон, теперь уезжай, убирайся и оставь меня в покое».

Семь часов сонной анестезии легло между ним и последними событиями, отдалив их, сделав похожими на журналистский отчет об убийстве, совершенном в пятидесятых. Сейчас, проснувшись, Фалькон чувствовал себя иным, чем был вчера: будто хирург по ошибке удалил то, что никогда его не беспокоило, и теперь жизнь изменится.

Фалькон припомнил разговор с Консуэло. Он позвонил ей, лежа в постели, за несколько секунд перед тем как отключиться. Последние фразы:

— Марти Крагмэн был явно невменяем, — сказала она.

— Разве?

Фалькон ехал в управление с гадким, тошнотворным ощущением в животе, как будто запил чашкой кофе тяжкое похмелье. Он крепко сжимал руль. Войдя в пустой общий кабинет, Фалькон увидел, что Рамирес стоит у окна, наклонившись вперед и опираясь на подоконник.

— Я слышал о вчерашнем несчастье, — сказал Рамирес. — Ты себя нормально чувствуешь?

Фалькон кивнул: более-менее.

— Элвира уже звонил, просил тебя зайти, как только появишься.

Комиссар стоял у окна, сцепив руки за спиной, и смотрел через улицу Бласа Инфанте на парк Лос-Принсипес. Его предшественник, комиссар Лобо, делал то же самое: обозревал владения, словно бы черпая в этом иллюзию власти.

— Присаживайтесь, старший инспектор, — сказал Элвира. Каким-то неуловимо-ловким движением он сумел переместиться за стол и теперь поглаживал усы большим и указательным пальцами. — Я читал отчеты, ваш и Кальдерона, который поступил утром. Я уже связался с американским консулом, и он запросил копии. Они должны сегодня днем дать ответ по поводу вздора этого безумца про его связь с ЦРУ. Консульство настаивает, что эта версия не может считаться хоть сколько-нибудь правдивой.

— То есть вы, сеньор, не допускаете даже такой возможности?

— Мне признания этого типа кажутся бредом сумасшедшего, — отрезал Элвира. — Но, с другой стороны, когда я услышал, что правительство направило гражданскую гвардию уничтожать ячейки баскской террористической организации, я тоже не поверил… не мог поверить. Так что официально я выскажусь скептически, хотя про себя буду считать все это совершенно нереальным.

— Крагмэн, конечно, был не в себе, — проговорил Фалькон. — В этом нет сомнений. Но вы не можете совсем от него отмахнуться. ФБР, как известно, с такой легкостью от подозреваемых не отвязывается, а сказанное им про Резу Сангари совпадает с тем, что выяснил я сам. У Марти не было причин врать про убийство. Разве что это было причудливой фантазией больного сознания, при помощи которой он надеялся вернуть охладевшую к нему жену. Все, что он наговорил про агентство… Как знать? Уверен, его жена не поверила ни единому слову. Интересно посмотреть, что накопает Вирхилио Гусман по личности Мигеля Веласко.

— При чем тут Гусман?

— Он чилиец. У него есть знакомые эмигранты, которые могут помочь раздобыть подобную информацию, — объяснил Фалькон. — Одно мне известно про лица из снов, которые, по словам Марти, преследовали Вегу: Пабло Ортега однажды заметил страшно напуганного Вегу в «Эль Корте Инглес», и, я полагаю, тот лицезрел одно из своих видений.

— Вы должны быть осторожны с Вирхилио Гусманом, — сказал Элвира. — Некоторые говорят, что он тоже слегка тронулся. Ему повсюду мерещатся заговоры.

— Он разъяснил эту дату, одиннадцатое сентября, в предсмертной записке, а это помогло установить личность Рафаэля Веги.

— Я думал, он приходил по поводу самоубийства Монтеса.

— Да. В записной книжке Веги нашлось имя Эдуардо Карвахаля, и это стало первой причиной моего визита к Монтесу, — сказал Фалькон. — Монтес упомянул о роли русской мафии в торговле людьми, а затем я узнал о связи Веги с русскими. Я спросил Монтеса про этих русских, и вскоре он покончил с собой.

— И это вы обсуждали с Гусманом?

— Мне пришлось об этом упомянуть, но мы договорились, что он не напишет ничего, пока не появятся факты — доказуемые факты. Сейчас ничто не связывает Монтеса с русскими.

— Вы заставляете меня нервничать, старший инспектор. Самоубийство Монтеса — наше внутреннее дело. Если в группе существует коррупция, мы должны быть чрезвычайно осторожны с этой информацией.

— Журналиста отправили беседовать со мной как с офицером, ведущим расследование. Мне не сказали, что можно, а что нельзя с ним обсуждать. Я считаю, что с человеком, имеющим такую репутацию, как Вирхилио Гусман, лучше всего придерживаться политики открытости. Вы видели сегодняшний «Севильский вестник»?

— Да. Прочел пространный рассказ о карьере старшего инспектора Монтеса.

Фалькон кивнул, подождал, но комиссар не сказал больше ни слова.

— Думаю, вам стоит обыскать дом Крагмэнов, пока снова не объявились американцы, — сказал наконец Элвира. — Ордер я уже получил.

Фалькон пошел к двери. Элвира обращался к его затылку:

— Если Вирхилио Гусман заговорит с вами о событиях прошлой ночи, я бы просил вас очень аккуратно касаться причин вашего присутствия в квартире сестры Кальдерона. Я не хочу скандала по поводу интрижки судебного следователя с подозреваемой.

— Кальдерон это признал?

— Я запросил отдельный отчет по этому вопросу. Похоже, он был ею одержим, — сказал Элвира и добавил, не поднимая взгляд от документов: — Удивлен, что вы не упомянули в своем отчете о его отваге, проявленной в конце инцидента.

— Его отваге? — переспросил недоумевающий Фалькон.

— «Когда Крагмэн поднял руку, чтобы выстрелить, — начал Элвира зачитывать отчет Кальдерона, — я бросился к нему, надеясь отвлечь от цели. Пуля попала в грудь сеньоры Крагмэн. Старший инспектор Фалькон не мог помешать сеньору Крагмэну сунуть в рот ствол и застрелиться».

— Я обыщу дом Крагмэнов, — только и сказал Фалькон, выходя из кабинета.

— Гарсия тоже этого не видел, — пробормотал себе под нос Элвира, когда дверь закрылась.

Вернувшись в свой отдел, Фалькон отправил Кристину Ферреру в лабораторию за ключами от дома Крагмэнов, которые Хорхе и Фелипе забрали с места преступления на улице Табладилла. Рамирес все еще сутулился над столом.

— ЦРУ? — с недоверием произнес он. Фалькон развел руками:

— Или не ЦРУ, а какой-то непонятный консультант, связанный с ЦРУ, — сказал он.

— Вымысел, — отрезал Рамирес.

— Скажем так: теория заговора Гусмана верна. Если бы ты был членом американского правительства, отвечающего за неприглядные события в Южной Америке в семидесятых, и боялся, что у Рафаэля Веги есть нечто, доказывающее личное участие в заварушке высших чинов правительства… что бы ты сделал?

— Убил бы не задумываясь.

— Это потому, что ты безжалостный ублюдок, Хосе Луис, — заметил Фалькон. — Но ты бы не стал использовать ЦРУ, так? У тебя бы не было на это полномочий. Но должен существовать бывший сотрудник ЦРУ со связями, влиянием и «долгами». Понимаешь, что я хочу сказать про «психа» Крагмэна?.. Нельзя просто проигнорировать его слова, считая Марти сумасшедшим.

— Можно, — сказал Рамирес. — Он слишком неуравновешен для такой работы.

— Но он наш единственный источник информации! — возразил Фалькон. — И что ты скажешь на его последнее заявление, о том, что агентство не хотело смерти Веги, потому что еще не нашло желаемое?

— Хочешь сказать, он выполнял важное секретное задание, но добытые им сведения не были столь опасными, чтобы тянуть за собой убийство Веги? — спросил Рамирес. — Возможно, то, что они искали, заперто в банковском сейфе, на обыск которого мы до сих пор не получили ордер.

— Ты начинаешь верить, Хосе Луис. Напомни об этом судебному следователю Кальдерону, если он сегодня придет на службу.

В приемной зазвонил телефон. Рамирес пошел отвечать, а Фалькон думал о Крагмэне. «Они» — если только не были чистым вымыслом Марти — не могли надеяться, что Марти найдет документы или видеопленку. Это было бы слишком. Им нужны были отчеты о ходе мыслей Веги. Например, готов ли он пойти к Бальтасару Гарсону или обратиться к бельгийской системе правосудия, в Международный уголовный суд и предложить свои услуги в качестве свидетеля?

— Звонят из мэрии Арасены, — перебил его размышления Рамирес. Он стоял, прислоняясь к дверному косяку. — Они передали утвержденный в отделе гражданского строительства проект восстановления разрушенной хибары Монтеса. Работы обошлись в двадцать миллионов песет. Дом целиком перестроен и полностью модернизирован.

Фалькон сообщил новости комиссару Элвире, который отреагировал так, будто давно этого ожидал. Элвира велел заняться обыском дома Крагмэнов. Вернулась Феррера с ключами. Фалькон, Феррера и Рамирес поехали в Санта-Клару.

На первом этаже тихого, пустого дома они все трое натянули резиновые перчатки.

— Я пойду наверх, — сообщил Фалькон. — Присоединяйтесь, когда закончите здесь.

— Что мы ищем? — спросила Феррера.

— Записочку от доктора Киссинджера: «Молодцы. Так держать», — съязвил Рамирес. — Тут уж все станет ясно.

Фалькон поднялся на второй этаж. Дверь в выставочную комнату Мэдди Крагмэн была открыта. Все фотографии сняты со стен, и только один экспонат оставался на тумбе в центре комнаты. Это был коллаж: в центре — увеличенная фотография Веги, стоящего босиком в саду, накрытая листом плексигласа. Прозрачный пластик прижимал призрачные, похожие на остовы осенних листьев, отпечатки человеческих рук. Казалось, все они тянулись к одиноко стоящей фигуре, как будто скованной историей своей жизни, как муха в янтаре. К коллажу была прикреплена карточка, отпечатанная на испанском: «Las Manos Desaparecidas» — «Невидимые руки».

Фалькон прошел в кабинет Мэдди. Феррера потратит целый день, перебирая все снимки, слайды и негативы, просматривая каждый. На стене развешаны снимки в рамках, висевшие раньше в другой комнате. Фалькон прошелся по ним в поисках своей фотографии. Нашел пустую рамку. Он проверил машинку для уничтожения бумаг и угадал свое изображение, нарезанное лентами.

Одну из спален Марти Крагмэн превратил в кабинет. Там стояли письменный стол, ноутбук и чертежная доска. По углам высились рулоны чертежей. Фалькон осмотрел ящики стола. Нашел школьную тетрадь, в ней обнаружилось собрание странных мыслей Крагмэна, записанных от руки.


Скука — враг человечности. Поэтому мы идем убивать.

Палач учится мучить свои жертвы, беря уроки у собственного разума, мучимого насилием властей.

Чувство вины делает нас людьми, но в обществе потребления разум разрушает в нас все человеческое. Только публичное признание вины способно возродить в нас человечность.


Фалькон пролистал страницы до последней записи. Она гласила:


Я знаю, что ты делаешь. Я посажу тебя на цепь, лишу воды и пищи, посмотрю, как ты ослабеешь и надломишься, высохнешь и растрескаешься, и буду перекатывать на языке изысканное вино, пока ты умираешь.


Вот в чем проблема с Крагмэном! Он как ненадежный свидетель, получивший слово. Чистота его интеллекта всегда отравлена микробом эмоций.

В дверях показался Рамирес.

— Ты видел экспонат? — спросил Фалькон. — «Невидимые руки».

— Я пришел задать личный вопрос, — сказал Рамирес. — Какого дьявола мы ищем?

— Тот экспонат… Как по-твоему, сеньора Крагмэн дала художественную трактовку происходящего с Вегой, или она знала больше? — спросил Фалькон. — В этой тетради мысли Крагмэна — он пишет о сознании палача.

— Это намеки, а не улики, — возразил Рамирес. — Использовать их нельзя.

— Мы здесь потому, что Элвира прикрывает свою спину. Он настроен скептически, но хочет убедиться в отсутствии явной связи между Крагмэном и… Как мы его назовем? Таинственным американцем, — сказал Фалькон. — Значит, мы должны просмотреть все снимки сеньоры Крагмэн и…

— Но она всегда фотографировала незнакомых людей.

— Значит, в кадр мог попасть и тот, кто беседовал с ее мужем у реки.

— А если мы найдем снимок?

— Ты снова вернулся к неверию, Хосе Луис, — сказал Фалькон. — Если бы пятнадцать лет назад я намекнул тебе, что русская мафия будет контролировать семьдесят процентов проституции в Европе, ты бы рассмеялся мне в лицо. Но сейчас возможно все что угодно. Люди начали отождествлять самолеты с бомбами. На улицах любого европейского города можно легко купить новый паспорт, потратив на это несколько тысяч евро, — его изготовят за сутки. АК-47 можно заполучить за пару минут. В каждой стране мира есть ячейки Аль-Каиды. Почему бы ЦРУ не провернуть скромную операцию в Севилье, когда вся Европа превратилась в котел, бурлящий безвластием и разложением?

— Напоминай мне время от времени, чтобы я не забывал трястись от страха, Хавьер, — сказал Рамирес. — А теперь представь: мы найдем фотографию Крагмэна с загадочным американцем. Разыщем его. А он станет все отрицать, ссылаясь на то, что Крагмэн был сумасшедшим, застрелил жену, а следом себя. И с чем мы остаемся?

— Шесть человек умерли меньше чем за неделю. Пятеро из них жили в соседних домах. Даже не будь я полицейским, я бы счел это странным, — сказал Фалькон. — Мы стали свидетелями какого-то коллективного психоза, когда каждая смерть или самоубийство оказывали психическое давление на следующую жертву, или… мы просто не можем увидеть связь, потому что нам не хватает информации.

В кармане Фалькона завибрировал мобильный. Элвира приказал вернуться в управление. Американское консульство направляло туда своего человека. Фалькон оставил Ферреру и Рамиреса продолжать поиски и поехал на улицу Бласа Инфанте.

Из американского консульства прибыл офицер по имени Марк Флауэрс. Лет пятидесяти, моложавый, загорелый и с черными, по всей видимости крашеными, волосами. Говорил на безупречном кастильском испанском и был неплохо подготовлен к выполнению своей задачи.

— Я прочел два отчета: старшего инспектора Фалькона и судебного следователя Кал