Book: Мирянин



Мирянин

Алла Дымовская

Мирянин

Купить книгу "Мирянин" Дымовская Алла

Весьма ужасен обликом Порок,

Дабы всяк зрящий устрашиться мог;

Но, буде зрим почасту, он не мнится

Уродом страшным – и в друзья годится.

А. Поп. «Опыт о человеке»

Часть первая

БУХИЕ КРЫСЫ

Глава 1

Отель «Савой»

Он шел ко мне со стороны дороги, обегавшей врезанное в скалу одной своей стороной здание приютившей нас гостиницы. Я всегда забывал его длинное, многоступенчатое имя, даже на слух так и кишевшее дефисами и предлогами, помнил только фамилию и официальный титул. Старший инспектор уголовной полиции ди Дуэро. И так или почти так обращался к нему лично. Инспектор ди Дуэро. Но про себя, не вслух, называл его просто и коротко: Фидель – из-за прекрасной, черной, как арабская ночь, окладистой бороды, делавшей его похожим на великого кубинского диктатора.

– Доброго вам утра, Луиш! – издалека еще закричал он, словно опасался, как бы я, завидев его, не дал тут же деру.

– Доброго утра и вам, инспектор, – откликнулся я. Причин скрываться и избегать его общества я не имел решительно, а даже совсем наоборот.

Я подождал, пока Фидель подойдет ближе. Семенящей, наигранно поспешной, даже и заискивающей немного походкой. Изо рта его, нет, вовсе не торчала, а неаккуратно свешивалась дрянная сигаретка без фильтра, крепчайшего табаку и отвратительная на запах. И это всегда невольно заставляло меня опасаться за состояние его прекрасно ухоженной бороды, хотя где-то на подсознательном уровне я по-мальчишески ожидал, не вспыхнет ли от случайной искорки это его природное украшение.

Фидель вроде бы неподдельно был мне рад, а может, и на самом деле не играл. Ведь я был единственным на целом острове лояльным российским гражданином, который понимал его неплохой испанский и более скверный английский, к тому же с готовностью сотрудничал и отзывался на его тяжкие инспекторские проблемы. Вот уже целых два с половиной дня отзывался – с тех пор, как бедный Фидель взялся за это страшное дело, правда не добился пока ничего.

– Что слышно нового? – спросил я. И тоже закурил для компании свое собственное «Мальборо».

– Это я вас как раз хотел спросить, – с укоризной и шутливо ответил мне Фидель. – Гуляете перед обедом?

– После обеда. Вы совсем захлопотались, инспектор. Уже три часа пополудни. – Я даже указал ему пальцем на белоснежные электронные часы возле стойки бара, открытого при гостиничном бассейне.

– Жарко сегодня. Может, выпьете со мной холодного пива? – предложил Фидель. Но я видел, что хотелось ему совсем не пива.

Что ж, сотрудничество так сотрудничество. Собственно, именно поэтому я не сплю сию минуту в шезлонге на пляже или на необъятном балконе в номере, а слоняюсь туда-сюда под въедливым солнцем. Словно предчувствуя его визит. Впрочем, предчувствие тоже было.

– Нового у меня ничего, – сознался я Фиделю.

– У меня тоже, – откликнулся он. – Но я надеюсь в скором времени…

Мы заказали пиво. В «Савое», надо сказать, это было недешево, однако Фидель показал бармену знаком: мол, за его счет. Он уже, видимо, распознал мое положение, хотя я, конечно, сам ему ничего прямо не говорил. А может, так и полагалось, что, имея конкретный интерес, контора угощает, и существовали у полиции для таких случаев некие фонды на непредвиденные расходы. Я был нужен ему, и, думаю, Фидель полагал, что нужен больше, чем он – мне. Разубеждать инспектора я, разумеется, не стал.

– Это первый случай за последние лет пять, наверное, – неожиданно сознался мне Фидель, и я почувствовал, что он говорит правду. – Конечно, у нас приключается порой и похлеще. Но не так и не в таком месте. Тем более с иностранцем.

– Вы уверены, что это именно преднамеренное убийство? – спросил я, больше для порядку. Я и сам знал не хуже инспектора, что сомнений здесь не может быть.

– Уверен. Я же вчера показал вам заключение нашего эксперта, – без малейшего неудовольствия, будто учитель школьнику, напомнил мне Фидель. Для него это было нормально вполне, что гражданское, частное лицо хватается за любую соломинку надежды. – Так что и вам, и вашим друзьям придется задержаться в Фуншале на неопределенное время.

– Вы уже, наверное, догадываетесь, инспектор, что лично для меня это сомнительное неудобство. Если бы не столь ужасная и грустная причина, я б только рад был продлить отдых. Мне некуда спешить. Занятия в университете начнутся не раньше, чем через два месяца. Так что… – Я развел руками, как бы говоря: «К вашим услугам». – Но все же вы не ответили мне или не поняли до конца. Не сомневаюсь, что это убийство. Однако преднамеренное ли?

Фидель посмотрел на меня чуть ли не торжественно. Но его можно было извинить. Для меня произошедшее – гибель, причем трагическая, одного из двух моих лучших и единственных в своем роде друзей. Для инспектора – лишний повод блеснуть способностями перед начальством и случайным зрителем. Я все понимал и мирился с этим без отвращения.

– Его не убили в драке, если вы об этом. Хотя, уж вы меня простите, Луиш, у вас, русских, такая репутация, особенно когда вы много пьете, что сам Господь велел бы мне подобное предположить. К тому же я запросил медицинскую службу. Никто из вашего отеля не обращался с физическими повреждениями. Ваш друг, господин Прянишникофф, столь мощного телосложения, что сами понимаете… – Инспектор сделал неопределенный жест рукой.

Да, я понимал и очень хорошо. Никогда бы Ника, Никита Пряничников не дал бы просто так пристукнуть себя в пьяной драке. Его сопернику «на ринге» пришлось бы куда как несладко.

– Но знаете, самое удивительное, что подобный удар могла бы нанести даже и женщина. Здесь не нужна особенно большая сила. Только точность. А еще – чтобы ваш друг, как бы это лучше сказать, сидел или лежал в покое, не очень подвижно. Височная человеческая кость – предмет хрупкий. Иногда достаточно простого падения. Но он не падал и сам не ударялся, нет. В его легких не было воды. Хотя, даже если бы и была, не в этом дело.

– Вы хотите мне намекнуть, что мой друг безусловно должен был знать того, кто его… – Я не хотел произносить и не произнес страшного слова, но Фидель понял меня и так.

– Я думаю, именно это обстоятельство в один прекрасный миг и прервет наше с вами взаимопонимание, – как о непреложном факте заявил инспектор.

– А теперь очень ошибаетесь вы. Мой друг мертв. И тот, кто это сделал, отныне мне не друг. Кем бы он ни был, – насколько мог, твердо ответил я.

– Рад это слышать. Вы, русские, совсем странные люди. И все же. Если этот человек окажется особенно дорог вам?

Это был уже подвох, и я не стал его игнорировать. Да и глупо бы вышло. Слишком уж очевиден был этот выпад для такого, как я, знатока человеческих тайн, самых темных их сторон. Я неожиданно рассмеялся.

– Так вы догадались? У вас действительно профессионально зоркий глаз. Ее бы я не выдал. Даже если бы никогда больше не взглянул в ее сторону и думал самое плохое. Ну, да все равно. Неужто вы и впрямь подозреваете Наташу? – Настолько забавной показалась мне сама эта мысль, что я затряс головой, будто кающаяся лошадь.

– Конечно, подозреваю! Я всех подозреваю! Моя работа такова! – довольно пылко воскликнул Фидель, но один его тон сказал мне больше, чем его горячечные слова.

И я сам, и Наташа были где-то на заднем плане его расчетов, просто ему полагалось подозревать всех, и это действительно была его работа. Очень нелегкая работа.

– Но мотив?! Где мотив? – в свою очередь воскликнул я и наклонился к Фиделю: – Я, правду сказать, представляю всю механику этого дела всего лишь по книгам и то преимущественно детективным. Но должен же быть мотив?

– Об этом я вас хотел спросить, – напомнил мне Фидель. Пиво он допил и теперь сидел напротив меня просто так.

– Я могу, само собой, пересказать вам и собственную жизнь от зачаточного состояния по сей день, и все известные мне детали существования каждого из нашей подозреваемой компании. И мой рассказ займет неделю. Я в отличие от вас не профессионал и не умею отделять зерна от плевел. Может, лучше выйдет, если вы по ходу следствия будете задавать мне конкретные вопросы, как это и было до сих пор. А я стану отвечать и стану думать сам. В заданном вами направлении.

– Вы правы, Луиш. У вас завидный склад ума. Пока дайте мне определенный ответ только об одном. Ваш покойный друг и ваш недавний знакомый господин, э-э-э… Тал-ды-кин, кажется, были партнерами по совместному бизнесу? Там, в России?

– Да, были, – честно и быстро ответил я. И увидел, будто наяву, как Фидель только что сделал первый, решительный шаг по намеченному им следственному пути. Куда бы это его ни завело, я мысленно благословил инспектора.

Потом я еще немного гулял. В стороне от пляжной зоны отеля, у самой кромки бетонного ограждения, отделявшего океан от дикого берега, где не было спусков к воде и пирсов для ныряльщиков. Скалы внизу, аспидно-серые, будто куски корявого угля, торчали из воды и наводили морок инопланетного пейзажа. Точно так же, как и в том месте у гостиничного пляжа, где два дня назад погиб Ника.

Фидель спросил правильно, и я правильно ответил. Наверное, я тоже выбрал бы из всех возможных предположений простейшее. Если при этом еще учесть, что речь шла о туристе из страны, где только-только завершилась первичная фаза накопления диких капиталов, а смертоносный передел их еще предстоял впереди. И Юрася Талдыкин таким образом попадал в лидеры гонок для следственных ищеек славного португальского острова Мадейра. Хотя, на мой собственный взгляд, Юрася был последним персонажем, которого лично я стал бы подозревать. Но скажи я об этом Фиделю, тот все равно не принял бы мои слова всерьез, а даже, может, вцепился бы в Юрасю еще безжалостней.

Да и как объяснить пусть и экзотическому, но все же европейцу, что убить с намерением человека из-за денег так же непросто, как и ради иных, не столь прозаических целей. От любви или из ненависти, на мой личный взгляд, человек решается на страшные поступки куда чаще и охотней, чем домогаясь чужих материальных ценностей. Если он, конечно, не законченный головорез. А Талдыкин головорезом не был. Тем более ценностей он имел ничуть не меньше, чем покойный Ника, а делить недавним компаньонам пока не приходилось особенно чего. Это в западной экономике бумажка значит подчас поболе человека, а у нас, в России, бумажка без человека пустой звук. И Никина половина в их с Юрасей предприятии без самого Ники, без его и только его личных связей значила почти что пустое место. Недаром Талдыкин второй день пьет, не просыхая в неподдельном горе, отвлекаясь от бутылки только на исполнение старинного грузинского напева «Од-ы-ын! Од-ы-ын! Сав-сэм од-ы-ын!».

Да если бы и было чего делить, так разве надобно сразу саблей махать? Ведь не бандиты и не отморозки, а обычные люди. Чтобы вот так, своими руками отправить на тот свет компаньона. Не нанять платного убивца, не подставить под уголовную статью, а взять и прикончить самому. Обычный человек способен на такое только в чрезвычайно необычных обстоятельствах: от жуткого страха или страшного гнева, от невменяемого опьянения или от стресса на грани помешательства. Но ничего подобного ни с кем из нас не происходило, да и не было причины. А Фиделю что? Раз из бывшей страны Советов и при деньгах, то или переродившийся агент КГБ, или скрытый уголовник. Ну, в этом, положим, сами виноваты. Никто косить под крутизну за рубежами Родины не заставлял, и мусор из избы тоже таскали добровольно. Теперь и расплачиваемся.

Хотя вот и другая сторона все той же медали. Фиделю достаточно было только услыхать, что ваш покорный слуга и рассказчик – без малого профессор первейшего в Европе университета и отдыхает, так сказать, на благотворительные деньги, как тут же и запихнул меня бравый инспектор ди Дуэро в самый дальний и пыльный угол своих коварных расчетов. Еще и в помощники записал. Как же, русский интеллигент! И тут стереотип. Неприспособленный к реалиям капитализма и слегка малахольный болтун за льготный билет своей души в рай.

Но справедливости ради надо сказать, что я и сам желал помочь. Конечно, не собирался я изображать из себя мисс Марпл или мучить публику записками доктора Ватсона, но и стоять в стороне и просто смотреть я тоже не имел намерения.

Скоро, однако, изводить себя жутковатым видом прибрежных циклопических камней мне стало невмоготу. И я счел за лучшее вернуться к нашему маленькому племени подозреваемых изгоев, все еще пребывавшему на отельном пляже. Другие постояльцы, уже давно впитавшие в себя вести и слухи о произошедшем убийстве, держались от нас в стороне. И даже шезлонги ставили вне некой невидимой санитарной зоны, чтобы, упаси бог, не соприкасаться близко. Хотя никакого повального бегства из отеля не наблюдалось, и администрация не высказывала нам пожеланий перебраться на время следствия в иное место на проживание. Совсем даже наоборот. Улыбчивый, черноокий старший менеджер Рамуш охотно разрешил нам оставаться сколь угодно долго, только плати деньги за три люкса и одноместную мою эконом-резиденцию со всеми мыслимыми удобствами. Еще бы, наше присутствие в «Савое» окупалось вполне. Это ведь разве в давних книжках бывало, что на отели, в коих совершено кровавое злодеяние, ложилось проклятие. А в жизни совсем по-другому. Избалованные однообразным кругом существования, весьма обеспеченного и безопасного, пресыщенные покоем престарелые гости «Савоя» – по преимуществу худосочные англичане – восприняли все как бесплатную и щекочущую нервы забаву. На всякий случай только держались подальше от русских дикарей, впрочем, в глубине своих выхолощенных душ уверенные, что им-то, подданным королевы, ничего не грозит. А так даже многие старички и старушки, которым по возрасту и смерти-то бояться стыдно, напротив, продлили свое пребывание, чтобы узнать, чем кончится дело и кого, в конце концов, возьмут за шкирку. Не думаю, что ошибусь уж очень сильно, если предположу, что принимались и ставки. На Юрасю – так и безусловным гандикапом. А я, видимо, шел по самым низким тарифам, потому что старички единственно мне кивали приветливо, а старушки, те даже подмигивали игриво. Было бы забавно, если бы не было так противно.

Наши лежали на полосатых матрасиках шезлонгов, сдвинутых плотно в кружок, словно доперестроечные иваси в жестяных банках. Каждый сам по себе, но и вместе. Кажется, на мой скромный взгляд, только славяне, да и то не всякие, обладают этой удивительной, почти неправдоподобной способностью составлять молчаливое единство в полнейшей звуковой тишине, как детские кубики в коробке. Иностранцам – тем, которых я наблюдал, – для достижения подобного эффекта требуется многочасовое поддержание беседы, а стоит словесному контакту прерваться, так тут же все вразнобой, хоть и были перед тем сто лет знакомы. А наши и молча – все равно один колхоз. И по городу, на экскурсии и в магазины, ходят точно так же: что скромные отдыхающие, что имущие миллионеры. Одним, нерушимым колхозом. Поневоле задаешься вопросом: так ли уж не прав был товарищ Сталин? Зато вот, к примеру, зашел ты в лавчонку, куда одному лишь тебе и нужно, а остальные десять или двадцать стоят и смирно ждут, пока ты купишь аспирин или средство от поноса. И на душе оттого тепло. Да и самому в голову не придет покинуть компанию, если народу потребно разворошить прилавок с часами «Картье», подсчитывая одновременно выгоду от возврата налога по системе такс-фри. Сам-то и коробку к этим часам не имеешь средств приобрести, но все равно участвуешь, даешь советы, а главное, радуешься, непонятно отчего, когда что-то покупается. И гордо при этом смотришь на продавца: мол, вот какой у меня друг! А после непременно на людях, лучше при иностранцах, спросишь у приятеля, который теперь час, и торжествующе украдкой озираешься: все ли обратили внимание? Хоть и не твой это драгоценный будильник, а все равно чертовски приятно.

Сердце у меня екнуло. Вот уже третий день вкруг стояло не семь, а шесть шезлонгов. На трех лежаках по одну сторону – женщины: Олеся, Вика и между ними, как барьерный риф, как водораздел, – она, Наташа. Наталья Васильевна Ливадина. В девичестве Кузнецова. Тонкая, худая, идеально длинная стрела, направленная неизвестно куда и в чье еще одно безответное сердце. И хорошо, что пополам, как в известном анекдоте. В смысле, разрезала собой наше дамское общество. Иначе Олеся бессмысленно терзала бы всех слезами запоздалого раскаяния в своем отношении к покойному, взяв за стартовую площадку глупенькую Вику, а через бесстрастный, не проплываемый рубеж тела Наташи сделать это было никак невозможно.

– Святой наш пришел, – буркнул просто так, для информации окружающих, Юрася, приоткрыв на солнце один пьянючий глаз.

Я терпеть не мог это свое прозвище, особенно в издевательской тональности Юраси, однако, ради общего спокойствия, переварил и проглотил.

С мужской стороны заняты были только два места, третье, сбереженное Тошей Ливадиным для меня, пустовало и без пользы нагревалось сковородкой.



– Леха, ну где тебя носит хромой черт? – с обидой попрекнул меня Тоша. Единственно мужское общество Юраси ему совсем не было по вкусу, он и терпел-то Талдыкина только из дружбы с покойным Никой.

Я присел на свободный матрас рядом, но раздеваться не стал, загорать в поздних солнечных лучах мне расхотелось. К тому же именно на мне лежала сейчас обязанность проинформировать общество о встрече с Фиделем. Конечно, можно было и умолчать. Но… Одно «но». Раз уж взялся помогать ближнему в деле борьбы за торжество правосудия, то и полагаться можно на себя только. Сильно смущали меня сомнения, что Фидель в действительности сможет разобраться в сути происходящего и оттого следствие его зайдет вовсе не в ту сторону – другая в нашем случае специфика, не здешняя. А так – переведут стрелки на первого попавшегося и подходящего под размер статьи, – и им проще и тем, кто сверху наблюдает, выгодней. И хоть Юрася вовсе мне не нравился, и это еще мягко сказано, позволять делать из него жертвенного козла я не собирался.

– Инспектор приходил. По дружбе намекнул, что Юрий Петрович у него на подозрении, – сказал я нарочно прямо, чем и подсадил в мирное птичье гнездышко паука-птицееда. Правда, сыщик из меня аховый, но с чего-то же надо начинать.

Юрася так и взвился всей увесистой тушей над шезлонгом, аж у того ножки подогнулись.

– Чего?! Ах ты ж… – Дальше все было про мать инспектора. Не оттого, что Юрася выпил с утра, а просто он обычно так и изъяснялся. – А ты ему что?

– Я сказал все, как есть. Потому, Юрий Петрович, что врать грешно. – И это я тоже добавил нарочно. – У вас с Никой были совместные дела, и это факт.

– Умник, тоже мне, – куда тише сказал в ответ Юрася.

Меня он сильно задевать не желал, поскольку все еще не понимал вполне, что я за фрукт такой и с чем меня есть в случае чего. И дистанция, мною строго обозначенная, существовала меж нами. К Талдыкину я обращался исключительно по имени-отчеству, как к лицу для меня постороннему, а тот и вовсе не обращался никак, только общими словами или вот такими прозвищами, довольно безобидного характера.

– Значит, Нику все-таки убили? И ты тоже так думаешь? – привстал со своего места Ливадин. Детский вопрос, и так всем понятно, но Антон не желал мириться с очевидным.

– Это еще не все, Тоша, – теперь я обращался исключительно к нему, последнему своему другу. – Инспектор считает, и я с ним согласен, что Никита знал своего убийцу, и очень хорошо. Потому что не оказал никакого сопротивления.

– Ты серьезно? То есть, если перевести с твоего языка на общедоступный, среди нас сейчас дышит та сволочь, что грохнула Нику?! – не крикнул даже, а изрыгнул Антон.

– Именно так, – подтвердил я. И тут началось.

Все кричали наперебой, кроме Наташи, разумеется. Мат Юраси, истерические и не связанные между собой выкрики Олеси, обвинявшей всех и никого. А посреди всего галдежа пробивался интеллигентный, нервный бас Ливадина, призывавшего не впадать в крайность. Отчего в крайность впадали еще больше. Но я уловил в хоре испуганных голосов один, самый здесь неожиданный и неуместный, хотя никто кроме меня этой очевидной несуразности не заметил.

Кричала Вика. Временная, на одну поездку, подружка Юраси. Двадцатилетняя девица с мозгами пятиклассницы. Классически глупая блондинка. Из тех, кого именуют телками, а никакое иное определение им и не подходит. Кричала, в общем, ерунду.

– Я не виновата! Я ни в чем не виновата! Я домой хочу! – и плакала навзрыд.

Поскольку уверения в собственной невиновности как раз именно в этот момент сыпались со всех сторон, то никто на Вику внимания не обратил. Ну, страшно дурехе, и что поделаешь?

Вот чего, скажите мне, бояться девице, пусть и глупенькой, если она знала Нику без году и недели не наберется, и от силы сказано меж ними было предложений десять? Ничегошеньки против Вики я не имел, и пусть ее, что блондинка. Такие Вики лично в мою сторону никогда не смотрели, и оттого вреда я от них не знал ровно никакого. Вообще, по-моему, женщине скорее идет глупость, чем диплом ракетостроителя. Наташа не в счет. Хотя у Наташи как раз никакого диплома и в помине не было.

Конечно, кричали долго. Друг на дружку и крест-накрест. Это ведь в кино только случается, что эдак вот бросишь: мол, меж нами убийца, – так каждый скукожится сам в себе и в молчаливом одиночестве подозревает соседа. А на деле вышло по-иному. Птичий базар поднялся, и без всякого стеснения. Все равно никто на пляже по-русски ни бум-бум. Здесь вам не Турция и не Кипр, а остров в составе автономного архипелага, принадлежащего Португальской республике. Соотечественников наших тут днем с огнем надо искать. И рейсов прямых сюда нет, даже чартерных: и далеко, и роскоши поменее, чем, скажем, на Канарах. Если и летает кто, то навроде нас – за экзотикой или чтобы после знакомых удивлять: «А я там был!» Впрочем, скоро стало совсем горячо. Пьяный, как дым над казацким куренем, Юрасик и истеричная в скорби Олеся схлестнулись не на шутку. Не то, чтобы я не сочувствовал горю давней Никиной подруги и чуть ли не жены, а только не верил я в Олеськино страдание. Ну просто с упорством Станиславского не верил, сколь ни играй.

– Ты с ним последний к бассейну выходил покурить! А вернулся один! Вот зачем ходил, если ты не курящий? Отвечай, гад! – Это она, стало быть, Юрасе.

Ну, ответ Талдыкина, как и все последующие его тирады и реплики, уж пусть меня простят терпеливые слушатели, я стану, где возможно, подвергать цензуре. Иначе в смысловом значении его ненормативной лексики не разобраться мало матерящемуся человеку.

– Курица! Что б ты понимала! Я за жизнь вышел поговорить. Небо, блин, звездочки, воздух без тебя чистый. – И тут Юрася выдал по полной программе: – Ты кто вообще? Жена, сестра, двоюродная бабушка? Тебе кусок давали, так лопай молча. Еще Нику в зад за то целовать должна была, а права качает! Думаешь, от Никиной доли тебе обломится? А… выкуси! Ни хрена тебе не дам! По закону, ты дырка (э-э-э, ну, пусть будет – от бублика)!

– Ну ты, Юрася, полегче! – осадил его Ливадин и кулаки стиснул с угрозой, нешуточные кулаки, между прочим. – Кто чем делиться станет, еще поглядим! У Ники друзья пока живы, и своих в обиду не дадут. А единожды еще заговоришь с дамами в таком тоне, проучу всерьез.

Тут Юрася, конечно, примолк. Ливадин, как купец Калашников, словами зря не кидался, а денег и влияния сам имел немало. Но, уж если что пошло-поехало, так запросто кончиться не могло. Да и не кончилось. Олеся, то ли сдуру, то ли в благодарность за заступничество, ляпнула, не дай бог! Великого ума женщина, хоть и с пресловутым дипломом.

– Как же, звездочки! Тоже мне, лирик выискался, из села Задрищенского! – (И это интеллигенция). – Я-то знаю, чего ты с Никой выходил! На Наташку глаз положил, вот вы и разбирались – чтоб друг дружке не мешать! Да ты его в сердцах-то и прибил!

Вот так. Задним умом мы все крепки. Олеся после уж одумалась, чего сказала. При живом-то чужом муже, Антоне Сергеевиче Ливадине. На любимого человека Нику, уже покойника, на компаньона его, пока в здравии, на жену Антона, тут же присутствующую…

Ну, за Наташу я был спокоен. Она, впрочем, поступила в точности так, как я от нее и ожидал. Книжку, что читала (между прочим, Кафка – она его обожает, особенно «Зaмок»), тихонько отложила, ножки свои, зависть всех моделей, с лежака спустила и в шлепанцы на шпильках острых обула. И пошла себе с пляжа, так никому ни слова и не сказав. Мол, сами разбирайтесь. Я тоже поднялся, покрутил пальцем у виска – в сторону Олеськи, конечно. И поспешил вслед за Наташей. А Ливадин мне только вдогонку поглядел просительно, дескать, помоги и успокой.

– Тебя проводить? – подбежал я к Наташе. Обидно, что на шпильках, хоть они и красивые, все в золотых стразах и с перышком на боку. Только на полголовы выше меня теперь.

– Проводи. До бара. Я в номер не хочу, – немного капризно сказала она.

И мы пошли. До бара. Нам вслед, я видел это, смотрел Юрасик. Ревниво смотрел. Куда это мы пошли? А как увидел, что не в номер, так отвернулся. У шезлонгов теперь было все спокойно. Как в последние мгновения перед вселенским землетрясением.

Но чтобы было понятнее дальнейшее, мне придется отступить несколько в сторону и объяснить хотя бы, кто такой этот Юрасик и откуда он вообще взялся в нашей компании. Не долго, но пару слов все же сказать надо.

Глава 2

Голубчик

Это случилось год назад и как бы само собой. Обычное дело для того круга людей, в коем вращались оба моих близких друга. Дружбу мы делили одну на всех, хоть и в неравной степени, а вот жизненные занятия наши различались и бизнес у каждого был свой. А в бизнесе – известное даже мне обстоятельство – часто случаются всякие слияния и расхождения интересов, к взаимной выгоде одной или обеих сторон. Вот Ника и связался с этим Юрасей. Деталей я не знаю, а только решили они, что вместе им плыть далее выгодней. Автопром сам по себе сфера крупных капиталов, и одному в нем, видимо, несладко.

Договорились Юрася с Никой, кажется, пятьдесят на пятьдесят, и новое совместное дело их пошло. И возможно, принесло бы вскоре ощутимого и жирного порося. Если бы не случилась теперь смерть Ники.

Но тогда, пока все были еще живы и здоровы, произошло одно событие. Не сразу, а как-то постепенно. Мы и не заметили даже поначалу, а после уж неудобно стало возражать. А только Ника Пряничников взял и ввел своего компаньона в наш дружеский круг. Было нас пятеро, а стало шестеро. А главное, никто появлению Юраси особенно не радовался, Тоша Ливадин так меньше всех.

И ведь Ника не специально это сделал. Я уверен про себя, что он даже и не намеревался водить дружбу с компаньоном вне офисных стен. Только тут уж надо было знать Юрасю. Поразительный тип, но и типичный в своей поразительности. То есть, в смысле, мама моя, Августа Романовна, в обморок бы упала прямо на пороге, приведи я такого Юрасю в дом, и дивилась бы после, что люди вроде него вообще есть на свете. А их на самом деле много. Просто раньше они кишели промеж себя где-то в нижних общественных слоях, а если кто из них и достигал высоких горизонтов, то всячески старался мимикрировать и сойти за своего, то есть, как минимум, интеллигента во втором поколении. А в настоящее время все перевернулось, и основательно. Волна перемен, кои принято называть общественными, подняла их из глубин, что аж до самого дна, и вынесла на поверхность. И в таком великом количестве, что не нужно стало уже им обращаться хамелеоном в чужой цвет, а можно было существовать, как есть, и никого не шокировать, потому что вокруг много оказалось им подобных.

Вот и к нам временно прибился один такой, Талдыкин Юрася. Откуда он взялся вообще, я, честно говоря, запамятовал. То ли из Комсомольска-на-Амуре, то ли из захолустного Усть-Каменодрищенска. В общем, из чего-то крепко мещански-провинциального. И не в смысле тихой провинции, навевающей мысли о палисадничках и деревянных домиках с петухами на крышах, где вокруг и природа, и огород с колодцем, и старая церковка, помнящая еще набаты при монгольском нашествии. О нет, то была провинция иная, сталинский новодел, помесь малограмотных энтузиастов с бывшими зеками, искажавшая в себе вести из большого мира до совершенной неузнаваемости. Где символом достатка были магазинная водка на столе и грубый отечественный литой хрусталь в буфетах, клетка в прокопченном бетонном курятнике, жалованая за заслуги от производства, да дрянной кассетный магнитофон, заводимый в праздники непременно так, чтобы стены дрожали. Впрочем, пили там и не в праздники, а часто и просто так, от тоски, которую сами не сознавали, и оттого ссоры и драки никого удивлять не могли. И отношение к женской части населения у мужской половины преобладало чисто утилитарное, чтоб было с кем спать и чтоб было кому на них горбатиться, в смысле приготовить и постирать, а более ничего и не имелось в виду.

И конечно, когда наш Юрася Талдыкин попал, что называется, в большой свет (а как попал, о тех способах вам известно не менее моего), да еще с деньгами попал, и огляделся, и обнаружил многих, на себя похожих, то оно и вышло, как в народной поговорке про свинью, – которую за стол пустили.

Ему, кажется, и в мыслях не являлось, что он, Юрася, – компания для Никиты Пряничникова и его друзей неподходящая. Что кто-то может не хотеть и брезговать даже его обществом. Как же?! Ведь у него и деньги, и за деньги дома, тачки, бабы, и все как у всех, в его понимании, конечно. Юрася полагал, раз Ника его партнер и, стало быть, ближайший человек в бизнесе, значит, тот все свое время делить с ним обязан. Закон стада. И бедному Никите ничего более не оставалось, как позволить Юрасе притащиться следом на хвосте в наш узкий круг. Потому что слов «неудобно» и «стеснительно» и прочих намеков тот не понимал. Не специально делал вид, а не понимал в действительности. Он получался по-своему счастливый человек.

Но самое занятное, непреложное обстоятельство, которое до сих пор не вполне укладывается у меня в голове, это, пожалуй, то, что Юрася был почти женат. Я не оговорился, именно почти. Он давным-давно, еще с малоимущих своих времен, жил с женщиной – в одном доме и единым хозяйством жил, – с которой и наплодил четверых детей. Но оформлять по закону эти отношения даже не собирался. И считал это нормальным совершенно. Гражданская жена его обеспечена была всем с головы до ног, даже машиной «Мерседес» и бриллиантами на черный день, и за каждый кусок платила смиренной покорностью и терпением грубых унижений под горячую руку своего властелина и кормильца, впрочем, по слухам, и не считала это чем-то из ряда вон. В своей провинции ей, видно, пришлось бы выносить все то же самое, только совершенно задаром. Женщину эту Юрася на людях не являл, вел себя человеком холостым, отдыхать ездил исключительно в обществе разнообразных красоток, спровадив обыкновенно свою почти жену с детьми к какому-нибудь противоположному морю.

Я, собственно, ничего личного против Талдыкина не имел. Ну, хам и хам, мало ли я видел неотесанных нуворишей. Вот только никак его нельзя было отучить материться через слово, – его способность предаваться даже без повода феерическому мату меня поражала. Правда, Юрася утверждал, что привычка эта сложилась в нем еще со времен его срочной службы на флоте, где, впрочем, он подвизался, кажется, на сладком месте корабельного кока или его помощника.

Но впоследствии стало проясняться, что Юрася имел много чего ко мне. Я понял вскоре, что был для него, как бы луной с неба для человека, у которого все остальное уже есть. И далеко и ни к чему не нужно, но хочется, а чего хочется, понимается смутно. Чтоб было.

И вот Талдыкин стал потихоньку меня доставать. Как же, на его глазах все время нормальный молодой мужик, уже хорошо за тридцать, и вдруг кандидат наук и почти профессор! И, главное, чего? Загадочной науки филологии и еще более непроизносимой лингвистики. И преподает студентам, обхохочешься что. Латынь. За такие же смешные деньги. Но на этом смех для Юраси заканчивался, и начиналось совсем уж непонятное. Его собственный компаньон вместе со своим не менее, если не более, состоятельным другом этого потешного мужика уважали как равного и даже чему-то в его жизни завидовали. Гордились им. Этого мозги Юраси одолеть никак не могли. И он, тяготясь непонятным ему фактом жизни, постоянно меня провоцировал. Как скверно воспитанный школьник из неблагополучной семьи. Например, шелестя лохматой стопкой денег у меня перед носом, мог вдруг крикнуть:

– Сгоняй, будь другом, до моей тачки, скажи водиле, чтоб из города привез шампусика! – А дело происходило на Антошиной даче, где спиртного всегда навалом, благо Ливадин почти не пил. («Неужто так плохо, Юрий Петрович, что совсем ты ногами инвалид? Так мы сейчас быстренько в „03“, – и за телефонную трубку.)

Или в хорошем ресторане, где отдыхали всей компанией, клал Юрася мне руку на плечо и похлопывал, приговаривая:

– Эх, сегодня наука за мой счет! – и подмигивал, словно приглашал в заговор. («На всю науку, у тебя, Юрий Петрович, денег не хватит, и не от всякого возьмут, а возьмут, так спасибо не скажут, сие есть общественный долг гражданина».)

Всякий раз получал он с моей стороны от ворот поворот, не злобно, но выглядел при этом глупо и смешно и не мог понять, отчего так происходит. А я имел дело в своей профессиональной сфере с каверзной студенческой ордой, острословной и падкой до обидных розыгрышей, и уж Юрасины выходки на этом фоне смотрелись довольно жалко. Друзья мои не вмешивались в наши с ним конфликты, понимали, что с этим петухом в страусовых перьях я справлюсь и сам, и даже, пожалуй, несколько радовались, что Юрасю ставил на место человек, которому нечего было с ним делить. Для самоутверждения Талдыкин всякий раз пытался всучить мне деньги и тем купить, но денег оказывалось недостаточно, от него требовали как бы чего-то иного, а ничего, кроме денег, у Юраси за душой не было, и это приводило его в замешательство. Хотя, на самом деле, я абсолютно не представлял для него ни малейшего интереса, ни в прошлом, ни в настоящем, ни тем более в будущем времени. И поэтому он особенно тщился одержать надо мной верх. В этом Юрася был сродни любителю-альпинисту, штурмующему горную вершину. И опасно, и с собой высоту не унесешь, и денег не прибавится, только расход, но вот же зудит в одном месте.



Кое в чем, однако, Талдыкин смог меня зацепить. Именно по глупости своей, не разобрав, где черт, а где его кочерга. А случилось так из-за моего прозвища. Да и не прозвища даже – просто словечка, означающего как бы атрибут, прилагаемый к человеку близкими его. Так, например, про кого-то родные и друзья-приятели скажут «неряха», или «тормоз», или, наоборот, «шило в заднице», отмечая некое качество человека сообразно частным сторонам его натуры. Вот и ко мне, с не так уж и давних времен, прилепилась эта отметина. «Святой». К религиозному культу слово это совсем не имело отношения. Как и к праведному образу жизни. Напротив, я, ваш покорный слуга, Алексей Львович Равенский, и выпивал по случаю, и курил табак, хоть и умеренно, и женщин не избегал. Хотя последние, отмечу, справедливости ради, не сильно обращали на меня внимание, а если и обращали, то серьезных планов не строили. Отчего так, об этом тоже здесь, но позже.

Святой – для Ники и Антона означало: избегший соблазнов нового времени сего. Не уклонившийся с пути, не преступивший через мечту, не разменявший таланта на злато. Плывущий не в потоке вместе со всеми, а как бы сквозь него, и оттого обретший подлинный смысл жизни. А мне было не лестно, – напротив, раздражало, да ведь я понимал, что протестовать бесполезно. Раз уж прилепилось, теперь не отдерешь. Хотя, если на то пошло, на поводу у себя идти всегда легче и приятней, чем себе же наперекор делать то, что считаешь должным из-за принуждающих извне обстоятельств.

А Юрася великим умом своим порешил, что это прозвище обидное и дано в насмешку, да так его и поминал при мне. И радостно было ему видеть, как я при этом морщусь непритворно.

И вот теперь Юрасю подозревают, пока не более того, в причастности к убийству друга моего Ники Пряничникова, русского бизнесмена средней руки. С сегодняшнего дня и по моей вине. Тут возникает вопрос. А почему только с сегодняшнего? Фидель ведет это расследование уже третьи сутки, и всех нас допросил уже раза два по кругу и вразброс. И значит, не только я, но и Антон, и Наташа, и даже Олеся ничего не сказали ему о компаньоне убитого. Что Юрася промолчал, это понятно. Вика, та, положим, ничего не знала, – случайная подружка на один сезон. Значит, мои друзья, как и я сам до нынешнего дня, полагали фигуру Юраси в этом происшествии второстепенной, могущей лишь увести следствие не в ту совсем сторону. А может, не желали, чтобы чужеземная полиция вторгалась в наши приватные отношения. А это уже было глупо и недальновидно. Потому что от российского консульства подмоги пока вышло чуть. Прислали к нам помощника старшего дворника, средних лет язвенника-неудачника, некоего господина Кичкина, из тех, что вечно всем недовольны и строят из себя персону, а делать дело почитают за излишний труд. Кичкин поначалу попробовал себя на роль переводчика для полиции, но ему надоело очень скоро, и он перевесил эту обязанность на местного агента нашей турфирмы Марианну, как на человека независимого и незаинтересованного. А сам Кичкин еще покрутился немного, вынюхивая, не перепадет ли что ему частным образом. Но Ливадин ничего ему не дал, потому что никакого проку в господине Кичкине не увидел, а Юрася, по новорусской привычке совать всем на всякий случай, выложил было денежки, но, разумно оглядевшись на Тошу, немедленно прибрал их назад. И правильно, такие, как этот Кичкин, только производят лишний шум, весу же не имеют ровно никакого. В общем, господин Кичкин оставил нас в покое, и то спасибо, клятвенно пообещав, что пребудет в курсе расследования, а если что, нам надлежало звонить ему в консульство. Был бы толк.

А рассказал я Фиделю о компаньоне еще и потому, что нелепым и ненужным в данных обстоятельствах показалось мне намерение моих друзей чураться местных сыщиков. Ведь, в самом деле, не с Петровки же требовать оперов на далекую Мадейру. А если замять как-нибудь Никину смерть здесь и сейчас, то потом, в Москве, бессмысленно и копать. И тот, кому надлежит ответить за убийство нашего близкого друга, избежит кары правосудия и последующей за ней тюрьмы. Лично меня это абсолютно не устраивало. И я сказал Фиделю, что знал. А он даже не спросил, в свою очередь, почему я до сих пор скрывал от него сей важный факт. Но и правильно, что не спросил, он, по-своему, неплохой психолог, этот инспектор ди Дуэро. Напротив, Фидель понимал, что настучать на ближнего своего можно только в чрезвычайных обстоятельствах и то, крепко подумав. Тем более информировал я Фиделя скорее вовсе не для того, чтобы непременно указать на Юрасю, а только лишь бы следствие двинулось хоть куда-нибудь с мертвой точки, в которую уперлось. Чтобы пусть любые, самые незначительные действия начали происходить, а там – мало ли что выйдет, по дороге, на свет божий. Как говорится, будет день – будет и пища. И вот добился, что наши впали в крайность и переругались между собой, что само по себе плохо. Но зато и выловилась кое-какая рыбка. Даже две. Во-первых, из-за чего глупышкой Викой овладел вдруг дикий страх (в силу глупости природной обычно происходит наоборот, спасительное это дело)? И во-вторых. Олеська, пусть и соображала в тот момент слабо, обвинение выдвинула нешуточное. Ливадин, конечно, не снизошел до того, чтобы ей отвечать, от Наташи только этого и следовало ожидать. А вот почему Юрася не возразил, не закричал, хоть бы и с матюками, что это не так, что Никина подруга грязно клевещет, что, кроме разговора о звездочках, ничего меж ним и Никитой в тот вечер не было? Значит, было. И так было, что всего талдыкинского гонора не хватило, чтобы на чистом глазу немедленно оправдаться перед Антоном. А только и Ливадин не обратил внимания на молчание Юраси. Значит, слов от него не ждал. И значит – что? А то. Знал об этом разговоре или предполагал, что он был, как, возможно, были до него и многие другие на эту тему беседы.

Наташа тем временем заказывала в баре, что возле бассейна открыт на свежем воздухе, виски с колой. Это себе. Она удивительный человек и единственный, кто пьет эту бурду в любое время суток, днем в тридцатиградусную жару или вечером, даже на самом роскошном ужине. Ничего никогда не пила больше на моей памяти, с тех пор как попробовала этот «коктейль Молотова» в первый раз, – только виски с колой, и сохраняла верность напитку в любых обстоятельствах.

Я тоже взгромоздился рядом на высокий стул. Терпеть их не могу, до того неудобно сидеть. Я бы предпочел устроиться неподалеку за столиком, но Наташа села тут. Ей-то, слава богу, есть, что показать. И фигуру, и ярко-оранжевый замысловатый купальник, – к рыжим волосам очень идет. И бесконечные ноги, – одна закинута на другую, и шпилька качается туда-сюда, вот-вот упадет, но не падает. Очень красиво. Суетливый, смуглый бармен все норовил перегнуться и посмотреть за стойку на эти чудные ноги, и даже сказал что-то на португальском языке, Наташа не поняла, и он потом только улыбался ей.

Мне был заказан лес дремучий. Наташа, как и обычно, даже не спросила, чего я хочу, знала: из ее рук – хоть яду. И потому, как ребенок игрушкой, забавлялась часто, выискивала самые заковыристые из коктейлей и испытывала на мне, покорном слуге ее. И вот сейчас из бокала на полведра торчали оградой соломинки с ананасинами и кусками лимонов и все это в облаке взбитых сливок, а само питье внутри имело купоросно-синий цвет. Я ничего не имел против купороса, только опасался несколько, после недавнего пива, за свой желудок.

– Скверно вышло, – кивнул я в сторону остальной нашей компании, а что имел в виду, и так было понятно.

– Подумаешь, моему Ливадину даже полезно иногда, – равнодушно отозвалась Наташа.

В чем именно заключалась полезность, я не понял. Антон любил ее так, что даже ревновать опасался – вдруг обидится. Впрочем, Наташе видней. Хорошо уже то, что она не расстроилась совсем, и утешать ее не нужно, хотя и жаль. А Наташа вдруг сказала, так обыкновенно, словно отличник в классе отвечал давно затверженный урок:

– А я знаю, о чем они разговаривали. И Вика тоже знает, что не обо мне. Я в уборную выходила, и она за мной. Обратно мы вместе шли.

Ходили они в тот вечер и в то время в уборную или нет, я не помнил, конечно, я не Ниро Вульф. Но что эта Вика всячески подмазывается к Ливадиным, видел, не слепой. Вполне могло быть, в туалет людям ходить иногда надо, особенно красивым женщинам в обществе. И потом, за столом действительно в какой-то момент оставалось мало народу. Потому как Олеська от нечего делать вдруг стала мне объяснять принципы работы графопостроителя последней модели, и мне это, конечно, было очень нужно. А скучный и бессмысленный разговор с целью лишь скоротать время отчего-то всегда запоминаешь лучше, чем непринужденную беседу.

Это я нарочно отвлек себя в сторону, вспоминая, чтобы не выказать тревожный интерес. Потому что Наташа могла сейчас выдать мне то, что прояснило бы несколько небо над нашими головами. Сердце мое застучало, впрочем, от купоросного коктейля тоже, – рому бармен явно не пожалел.

– И что же Вика знает? Чего не знаем мы? – Я даже шутливо спросил, иначе Наташа, в настроениях переменчивая, вполне была способна прекратить этот разговор, если бы вообразила вдруг, будто я ее допрашиваю.

– Тебе скажу. Только больше никому. – И это были не пустые слова. – Пообещай.

Наташа так говорила не оттого, что по-девчоночьи хотела напустить таинственности. Это значило то, что значило. Скажет только мне, по какой-то собственной загадочной причине. И если я, спаси и сохрани, проговорюсь, последствия не заставят себя ждать. Самое меньшее – навсегда разорвет со мной отношения. Я уж видел подобное не раз, нескольким людям с ее стороны дорого стоила словесная невоздержанность. И я потому хорошенько подумал.

– Обещаю. – Мы оба знали, что с этой секунды я – могила, об услышанном – ни звука.

– Это Ника говорил. Для того и Талдыкина вызвал с собой. Нарочно. Потому что Юрася спросил: «Ну чего тебе вдруг приспичило?»

– Никита дожидался, пока Вики не будет за столом. А тут как раз вы и вышли, – догадался я, меня одолевали поразительные предчувствия.

– Только он не знал, что в дамскую комнату можно и через веранду пройти, по внешней стороне. Мы тем путем и возвращались.

– А с Викой ты, конечно, по дороге не разговаривала. – Я уже домысливал вслух. – Потому как – зачем тебе? И вы обе все слышали.

– Не все, что ты! – чуть не рассердилась было Наташа. – Надо мне подслушивать! Меня чужие секреты не касаются. Так, обрывок разговора.

– Ты меня уж совсем заинтриговала, садистка, – я все еще был на шутливой волне, – смилуйся, не томи!

– Вечно ты паясничаешь. Смотри, слово дал, – еще раз напомнила Наташа. – Ника ему и говорит, сразу так: «Приглядывай за своей подругой в оба!» А Талдыкин: «Это еще почему?» Я даже подумала, Вика какому-то иностранцу глазки строила, с нее станется.

– А дело было не в глазках, – вставил я, иначе подавился бы молчанием, так волновался.

– Ника ему сказал только: «Завтра будут подробности. А пока смотри в оба, повторять не стану!» И заговорил после про какое-то платежное поручение, его Талдыкин не тем числом подписал, что ли. Дальше я не слышала, мы уже мимо прошли.

– А Вика? Она-то что? – осторожно спросил я.

– А ничего. Сделала вид, будто все в порядке. Ну, я тоже сделала вид, – сказала Наташа так, что я понял: разговор на эту тему исчерпан.

Мы еще посидели немного в баре, пока обстановка на шезлонгах не разрядилась совсем. Потом Наташа отправилась ловить остатки заходящего солнца, а я – прогуляться, куда глаза глядят. И сам не заметил, как вышел на Авенида-ду-Мар. Здесь было просторно и малолюдно, и думалось хорошо.

Я чуть не остался при пиковом интересе, спасибо, Наташа выбрала именно меня доверенным лицом. Но теперь получается все по-другому. Если знала Вика, и знал Юрасик, каждый из них в отдельности, разумеется, то некоторая ясность все же определяется. Не стал Юрасик ничего возражать и оправдываться, чтобы лишних вопросов не задавали. Если не о Наташе он говорил с покойным Никой, то о чем? Законно могли бы у него спросить, тот же Ливадин, например. А у Талдыкина, наверное, есть собственные причины не распространяться на эту тему. И вполне вероятно, что пьяный там или трезвый, а Вику он взял на заметку. И отчего случайная его подружка так причитала в голос: не виноватая, дескать, она ни в чем, – тоже для меня более не тайна. Ведь Наташа слышала тоже и могла вполне заявить о своих подозрениях. Но не сказала никому, кроме меня.

Вот только одно обстоятельство меня заинтриговало по-настоящему. Ника сказал, что подробности будут завтра, то есть как бы заранее приготовлял своего компаньона к пренеприятному известию. И самое разумное, что оставалось мне предположить, – Ника подробностей этих не имел, а только должен был их получить. Завтра. Поэтому предупредил Талдыкина и разговор отложил. Итак, оставалось выяснить: что покойный Никита собирался получить и откуда? Легко сказать. Но не так уж трудно сделать. Кроме как из России и, скорее всего, что из Москвы, вестей моему другу ждать не приходилось. Если только Вика не международная мошенница, и он не запрашивал о ней Интерпол, что по многим причинам смехотворное подозрение.

Я повернул обратно в «Савой». Теперь уже не прогулочным шагом, почти бегом. Вот, что называется, охотничий азарт. Теперь понятно, почему полицейские детективы по всему миру ни за что не желают расставаться со своей работой, даже если она не приносит им достаточных средств к существованию. Ради одного подобного ощущения себя гончей, взявшей след, и захватывающего процесса травли своей добычи, уже стоит поступать на эту тягостную в общем-то службу. Но я-то был не детективный сыщик, впрочем, мне это могло бы сейчас помешать. И оттого решил действовать не по правилам, которых не знал, а так, как видел сам. Пока не прибегая к помощи Фиделя. Впрочем, мы и не договаривались, что за каждой мелочью я стану ходить к инспектору, условились лишь о сотрудничестве и помощи, о действиях как бы в параллельных измерениях.

Итак, вернувшись в «Савой», я немедленно направился к стойке портье. Благо на острове многие превосходно говорили по-английски, а уж персонал такого высококлассного отеля и подавно. Меня интересовал один частный вопрос. И я надеялся получить на него ответ. О происшедшем все, до самого последнего уборщика бассейна, были конечно же в курсе, и меня не раз видели в компании инспектора за дружеской беседой.

– Добрый вечер, не могли бы вы уделить мне ровно минуту для разговора? – спросил я решительно и строго молодого парня с тонкими усиками стрелкой, учтиво улыбнувшегося мне из-за сверкающей мрамором стойки.

– Столько, сколько понадобится сеньору, – откликнулся портье, хотя и несколько напряженно на меня посмотрел.

– Дело официальное, но и конфиденциальное одновременно, – предупредил я, намекая на свои отношения с инспектором. Пусть думает, что я по поручению.

Щеголеватый портье заметно расслабился и выразил бессловесно готовность к услуге.

– Не могли бы вы проверить, поступала ли какая-нибудь корреспонденция на имя господина Пряничникова или просто на 325 номер-люкс в день, следующий за убийством.

Портье все так же молча кивнул и углубился в недра компьютера.

– Была срочная почта по «DHL». В три часа после полудня, – вскоре сообщил он.

– И вы передали ее в полицию, – не то спросил, не то констатировал я.

– Нет, конечно, это же частная корреспонденция, и без специального ордера это никоим образом невозможно! Репутация нашего отеля… – гордо начал усатый нянь, но я перебил его:

– То есть почта доставлена адресату? – Значит, письмо могло быть только у Олеси.

– Да, постояльцев в тот момент не оказалось в номере, – (еще бы оказались, мы все были в то время кто в морге, а кто и в полиции), – и дежурный администратор расписался за доставку. Почта пришла из России, время указано. А вечером корреспонденция была передана получателю. Сеньоре Кра-э-в-… – (выговорить фамилию Крапивницкая портье не сумел и нашел другой выход) – сеньоре из 325 люкса.

Хорошенькие дела творятся. Значит, письмо на руках у Олеськи, а она прилюдно вешает собак на Талдыкина, хотя должна бы направить свои подозрения совсем в другую сторону. Ведь она читала письмо. Если читала, вдруг поправился я. В тот вечер, следующий за смертью Ники, мы все были не в своей тарелке. А Олеська закатывала одну истерику за другой и чуть ли не до судорог себя довела. До письма ли ей было, тем более – из Москвы. Мало ли деловой корреспонденции получал Ника! И письмо это, скорее всего, так и валяется в их номере. План, за версту отдававший мальчишеством, созрел немедленно. Проще всего было, конечно, связаться с Фиделем и не морочить себе голову. Но мне не надо было проще. Пусть уж сначала письмо это пройдет через мои, дружественные, руки. И я отправился воровать яблоки через забор. Но это только кодовое название. Я вовсе не собирался, словно Зорро, лазать и скакать по балконам и полагался более на разум, чем на силу, что весьма облегчает жизнь, хотя и, безусловно, снижает уровень героизма.

Я зашел в номер к Олеське как раз точно перед ужином, и расчет оказался верным. Не впустить меня было неудобно, – все же старый приятель зашел с утешением, – а полураздетое состояние заставило Олесю подхватить свои одежки и скрыться за неплотно притворенной дверью ванной комнаты. Времени было в обрез, правда, искать долго мне тоже не пришлось. Ведь никто ничего нарочно и не прятал. Письмо лежало тут же, небрежно брошенное на столик с грудой косметики вперемешку, лицевой стороной вниз, так что ни адреса, ни фамилии видно не было. Обычный желтый пакет, совсем небольшой и плоский, а на нем деревянная, не очень чистая щетка для волос и еще множество всякой дряни, вроде зажигалки и жевательной резинки. Я аккуратно его и спер, оставшись с совестью в ладу. Вряд ли Олеська заметит, а даже если, то подумает на горничную. Выбросила и все. И до того ли ей сейчас?

Я быстро ретировался к себе, извинившись через дверь: мол, совсем забыл, должна звонить мама. И пусть Олеся меня не ждет, я приду сразу в ресторан. Мы уже третий вечер, как питались в гостинице, выходить в город ни у кого не обнаруживалось желания.

Спустившись в свой номер на первый этаж, я запер дверь от случайных визитов и вскрыл конверт. Ого! Это сюрприз, и презанятный! Хорош подарочек для Юрасика. Ах ты, мой голубчик! Я даже пожалел беднягу. Перечитал еще раз и спрятал на всякий случай хитрое письмо в сейф. Конверт, разорвав на полсотни кусков, спустил в унитаз. Авось, не засорится.

Глава 3

Прогулки при неполной луне

На самом деле, скажу вам по секрету, последним человеком, который видел живого Нику в ночь его насильственной кончины, вероятнее всего был именно я. Но секрет здесь таился относительный, только между мной и Фиделем. Ему-то я рассказал все еще в первое наше официальное свидание. И пользы из секрета инспектор извлек мало весьма. Потому что ничего особенного я не видел. Вышло как-то… Как в плохо смонтированной кинокартине. Где есть начало и конец, но явно не хватает главного. Середины.

Выпили мы в тот вечер немало. Не по причине, а совершенно без повода. Это именно случается, когда отдых перевалил за половину и близится уже к естественному завершению. Все лучшие рестораны и увеселительные места посещены, экскурсии предприняты, скудные островные достопримечательности осмотрены. И вот в один прекрасный вечер оказывается – всем лень. Куда-то идти, что-то делать. Тут, кстати, если отель соответствует, вдруг обнаруживается непаханное поле, полное надменных иностранцев, которых есть чем изумлять. Тем более, что в большинстве своем эти иностранцы каждый день попадаются вам на пляже, и за завтраком, и вообще в местах общего дневного пользования. Тогда однажды вечером женщины надевают самые красивые и неудобные вечерние платья, потому что идти не далеко, ну и мужчины не отстают – кто добровольно, а кто и принудительно. И все отправляются себя показать. Надо сказать, наш «Савой» очень даже подходящее для этого место. Хоть контингент тут в основном, мягко сказать, что пожилой, зато весь в золоте, бриллиантах и прочих атрибутах богатой пенсионерской жизни. А вот это-то и есть особенный жупел для нашего русского брата, когда за столом уже сижено долго и норма уже выпита. Как раз в такой момент и начинает хотеться большего, появляется бравада и желание поразить и изумить, пусть чем-то неразумным и пустяковым. Обычно тем, как здорово мы все умеем пить и при этом веселиться. Непонятно только, зачем поражать этим англичан, которые пьют, пожалуй что, похлеще нашего и тоже крепкие напитки. Но вот хочется. И мы в тот вечер принялись поражать. Хорошей водки после шампанского и вин в отеле не нашлось, видимо, спрос не тот. Зато имелось превосходное виски многолетней выдержки.

Разошлись мы, естественным образом, поздно. Юрася даже не разошелся, а был отведен под руки в номер. Олеську тоже почти что несли, графопостроители довели ее до бесчувственного состояния. И может, поэтому, из-за пьяной подруги, Ника вышел к пляжу подышать свежим воздухом.

Как я и говорил вам ранее, отель наш имеет только одну, лицевую сторону. А сзади – монолитная скала, на которую и опирается все его изящно гнущееся вдоль горы здание. И потому, из какого номера ни поглядишь в окна или с балкона, все равно увидишь только океан, бассейн и пляж, ну еще декоративную, под маяк, будку спасателей на пирсе. Правда, после полуночи никто обычно никуда не глядел, старички-иностранцы, как и их старушки, укладывались в кроватки значительно раньше. Зато глядел я. Хотя и не включал свет. Может, поэтому и увидел при неполной луне Нику Пряничникова достаточно ясно и хорошо. С первого этажа это проще, чем если бы вид был сверху.

Вообще-то вышел я на балкон совсем по другой надобности. Чтоб не кружилась от выпивки голова в положении лежа и чтоб проверить одно впечатление. Как я уже упоминал однажды, некоторая особенная деталь нашего приморского пейзажа приводила меня в смущенное душевное состояние. А именно мрачно-черные скалы и их зазубренные обломки, собственно представлявшие собой береговую полосу и делавшие ее непригодной для купания непосредственно с пляжа. При ярком солнце и специфичности небесной облачности на Мадейре выглядели они мало сказать, что жутко. Просто какой-то природный сюрреализм, словно бы нарочно придуманный для скептиков. Небо, будто рассеченное на две части идеальной чертой (иногда она проходила точно посередине, иногда смещалась вправо или влево): с одной стороны чистое и голубое, с другой – мрачное и серое, и все это одновременно. Как рай и чистилище. А внизу обугленные чертовы обломки зубов ада. Неприятно до дрожи. И вот, чтобы снять негатив от впечатления, именно в тот вечер, сам не зная почему, я решил посмотреть на потусторонние камни, ограждающие от нас океан, при лунном освещении, пусть и скромном.

Никаких скал я, естественно, не разглядел, так слились они в единое целое с ночной темной водой, зато на пирсе явственно различил прогуливающийся неспешно человеческий силуэт. Из чистого любопытства только и задержался на нем взглядом. А через короткое время понял, что это Ника. И ничего удивительного. Мы так привыкли друг к другу за много лет, что его или Ливадина, и уж конечно Наташу, я узнал бы только по очертаниям фигуры и свойственным им лично индивидуальным движениям. Ника, чуть сутулый, но широкоплечий и немного коротконогий, двигался всегда так, словно с усилием рассекал воздух вокруг себя. И прикуривал сигарету, даже на ветру, никогда не прикрывая огня рукой. Хоть сто раз прикуривал, а все равно не желал допускать этого естественного человеческого жеста. Вот и тогда не пожелал. Чиркала зажигалка, раз, другой, десятый, до меня даже донеслось явное и знакомое «вот, горгулья!», любимое Никино выражение. А потом фигура уселась на каменный монолит возле пирса и так и осталась в неподвижности. Здесь кадр обрывался. Потому что рассказчик, то есть я, пошел спать.

А наутро, очень рано, Нику нашли. Он лежал на этих самых адовых, мертвых скалах, голых в океанском отливе, тоже мертвый уже давно, как был в вечернем костюме в тонкую полоску, будто манекен из дорогого бутика, забытый или выброшенный при переезде. И это был следующий момент фильма ужасов.

Мои воспоминания дали инспектору только одно. Около часа ночи Никита Пряничников был еще жив. Впрочем, и без моих показаний это выяснилось бы тоже, только несколько позднее. Судмедэкспертиза. Она и подтвердила. Итак, Фиделю оставалось самое малое. Определить, кто из нашей компании бодрствовал после часа ночи. Как оказалось, совершенно никто. Чего и следовало ожидать. Все были пьяны и все, разумеется, спали, словно невинные младенцы. Вот только поутру проснулось на одного меньше. Как логичный вывод из этого обстоятельства – алиби не имелось ни у кого решительно. И тогда Фидель выбрал меня доверенным лицом, чтобы рассмотреть ситуацию изнутри. Правда, и я, со своей стороны, ему немного навязался. Так что сотрудничество наше в действительности можно было обозначить, как добровольное.

И сейчас, на третий день после гибели бедного Ники, я шел на ужин, памятуя, что в моем сейфе лежит бомба не бомба, но нечто близкое к ней. Не хватало лишь запала. А так, динамит уже имелся. И передо мной стоял вопрос, даже два. Искать запал одному или совместно с Фиделем? А после рвануть или не рвануть? Потому что неизвестно было, куда и во что совьется веревочка.

Убить могла даже женщина. Фидель сам так сказал. Теперь представим себе недостающий кадр. Вика убила Нику. Звучит, как каламбур или детская считалочка. Но все же, если представить себе. Какое будет тогда кино? «Богатенький Буратино» Юрасик выступит вместо «Оскара». Но только, чтобы получить приз, Вике совсем не требовалось никого убивать. То, ради чего она приехала на остров, сделать можно было уже тысячу раз. В худшем случае при разоблачении, Викторию Юрьевну Чумаченко ждал бы небольшой скандальчик и пинок с острова под зад. Но за хороший гонорар можно и стерпеть. Если только в письме правда. А если нет, и цель у Вики иная? И ее глупость – великолепно разыгранное притворство. Тогда ждите второго трупа, господин инспектор.

И я решил действовать. Пока что самостоятельно – все равно до утра не видел иного выхода. Ну не вызывать же в ресторан Фиделя, в конце концов? Для начала нужно было узнать любые подробности о семейной жизни Юрасика. Тут я представлял более-менее ясно только два осуществимых варианта. Либо от самого Талдыкина, либо от Олеси. Именно она ближе всех общалась все это время с Викой, и значит, та могла ей проговориться. А если письмо все-таки неудачно разыгранная дезинформация, то проговорилась обязательно. Для подобной миссии много ума не нужно, и тогда Вика есть то, что я о ней и думал до сих пор.

Начал я по наитию, не строя никакого плана. Как сказал бы Ливадин, меня «прикуражило». Тоже любимое выражение – второго моего близкого друга. Уже принесли горячее, когда я, не щадя чувств окружающих, сокрушенно покачав головой, сказал:

– Вот так живешь и не знаешь, когда… – и замолчал на миг. На меня посмотрели, пока еще не понимая, а я тем временем продолжал: – Лесю жалко. Хоть бы какое распоряжение на ее счет. Я бы оставил завещание, правда, завещать мне нечего, кроме пары монографий.

– Может, завещание есть, – тихо сказала Олеся и собралась заплакать. Но и с вызовом посмотрела на Юрасика: мол, выкуси!

– Х… тебе от него! – громко, но без особенного зла, ответил Талдыкин. – С тобой мне, что ли, дело вести? Ты поршень-то от гильзы отличишь? А то – карусельный станок от револьверного? Никитка все бабло свое втюхал, даже квартира в банковском залоге. Я знаю. Дело-то наше ого-го, не хрен собачий… Было…

Похоже, Юрасик изрек кристальной чистоты истину, потому что тут Олеся и заплакала. И все стали ее, конечно, утешать, чтобы не испортить себе ужин окончательно. Даже и Юрасик, из гастрономических соображений или вправду пожалел. Талдыкин хоть и был хамом, но не вовсе бесчеловечным, а по прихоти мог и свалять бескорыстного дурака.

– Уж не реви, будто белуга. Что-нибудь придумаем. А хочешь, иди ко мне работать, в окладе не обижу, – предложил он, и видно было, что от чистого сердца. И то много.

– Работать и у меня можно, – возразил тут же Ливадин. – Дело в наследстве. Родители у Ники давно покойные. Одна Леся ему близкий человек и осталась. И как же он не подумал-то?

Разговор шел пока в нужном русле, но я решил его все же направить повернее:

– Сам ты много думаешь, – попрекнул я Антона. – С тобой случись чего, с чем Наташка останется? Концов не разберешь, да и обманут ее почем зря. На меня не надейся, я в финансовых делах не помощник.

– С Наташей все в порядке будет, не переживай, – заверил меня Ливадин, и без ехидства заверил. Серьезно, словно отчитывался за это доверие. – Меры приняты, и давно. Это у Талдыкина пять ртов по миру пойдут, если лень бумажку в загсе выправить.

Вот отсюда я слушал уже очень внимательно, что же скажет Юрася.

– Много ты понимаешь! Тут все дело в принципе. Сказано и баста, что помру холостым, как Медный Всадник. – (Странное сравнение, но смысл его был ясен.) – Я, между прочим, как порядочный, – (интересно, почему «как»? или Юрасик себя порядочным не считал?), – давно уж написал и у нотариуса заверил. Все – детишкам и их мамаше, безраздельно, в случае моей смерти – поровну на пятерых. И Светка моя тоже написала.

– Она-то зачем? – удивился Ливадин.

– Как зачем? На нее дом записан, две машины, мало ли что! – заявил в ответ Талдыкин.

Ай да Юрасик! Вот тебе и жлоб. Однако детишки – дело святое. Только бы чему путному их выучил. Но слова его о завещании мне не понравились совсем. Не сходилось что-то в известии, присланном из Москвы, и в самом главном не сходилось. Теперь даже хранить письмо показалось мне затеей, полной неподдельного риска, но и не хранить было нельзя. Впрочем, я не боялся.

Дальше уже стало неинтересно. Посидели еще и вскоре решили расходиться. Но, как вышли из ресторана, Антон остановил меня, придержав за локоть.

– Прогуляемся немного? – попросил он и как-то жалко попросил. – Ты, Натуся, иди. Я скоро буду.

И Ливадин даже не повел, а потащил меня за собой все к тому же окаянному пирсу. Лучше бы в бар, слишком нехорошее там было место. Но перечить я не стал. У воды остановились, я закурил сигарету.

– Лешик, как ты думаешь, – Ливадин всегда звал меня так, вместо обычного «Леха», если хотел поговорить о чем-то, что сильно его тревожило, – Леся правду сказала?

– Про завещание? Не знаю. Мне ничего не известно, – сознался я, хотя с Никой был дружен, пожалуй, ближе всех. Но и вправду не знал.

– Да я не об этом, – отмахнулся Ливадин, как от сущей ерунды, хотя еще полчаса назад по-рыцарски отстаивал Олеськины права на наследство. – Как ты думаешь, они оба хотели отнять Наташку? И сговорились между собой?

Я чуть не выругался в сердцах. Ливадин чах над своей женой, как царь Кащей над златом. Ну не до такой же степени! Неужто только это его и волнует? Когда бедный Никита еще не похоронен даже. И я подумал про себя: сказать или не сказать? Но все же умолчал и про Вику, и про документ в моем сейфе. Ничего, пусть помучается, дурак такой, это пойдет на пользу. Каждое слово всегда непременно должно быть произнесено к месту. И к месту я же выразил сомнение:

– Вряд ли, конечно. Со стороны Ники уж точно. А про Талдыкина не скажу, мало ли какие у него в голове тараканы? Он бабник, это и за версту видно.

Постояли мы еще, переминаясь с ноги на ногу, теперь молча. Ливадин вроде успокоился немного. И то, Наташа ему законная жена, а что может предложить ей этот Юрасик, кроме мимолетного романа? Да и в денежном отношении Антошка не в пример богаче его выйдет, если считаться. Собственный бетонный завод с единственным полукомпаньоном из верхов, при нынешнем дефиците стройматериалов – это же золотое дно. Да и во всякие времена. Нефть там, или газ, или альтернативные источники энергии, а жить людям всегда где-то надо. И замены ливадинскому бетону пока нет и не предвидится.

Только как же это я? Выходит, можно подумать черт знает что про Наташу? Да она в сторону Юрасика и не глядела ни разу, то есть глядеть-то глядела, нарочно не отворачивалась. Тем же самым равнодушным взором, каким она смотрит на барменов, на горничных и коридорных уборщиков, на бродячих собак и на витрины магазинов «Сделай сам». Но уж Антошке раз попала шлея под хвост, будет пережевывать, как корова жвачку, и главное, в себе. Мучиться, следить, сомневаться, дрожать на пустом месте: вдруг отнимут его сокровище? Такой он человек.

А Ливадин внезапно заговорил, без предисловий, будто долго решался и только сейчас посмел:

– А я ведь не спал в ту ночь, – и немедленно замолчал, отстраненно глядя в никуда.

От неожиданности я похолодел. Так, что на мгновение утратил всякий дар речи. Но следствие есть следствие, и потому надо было спрашивать.

– И где ты был? То есть, что ты видел, Тоша? – осторожно, чтоб не вспугнуть, произнес я.

– Не что, а кого, – поправил меня Ливадин. – Талдыкинскую девку я видел, Вику эту. Она бежала по коридору, и на ней лица не было. Ты скажи своему инспектору, если нужно. Или на твое усмотрение. Ты, Леха, у него вроде как в помощниках, я знаю. И правильно. Если найдете, так сначала мы сами разберемся. За Никиту.

– Не хватало нам только самосуд затевать в чужой стране, – пробурчал я, лишь бы не молчать. Перевел дух. – Тоша, когда ты ее видел? Куда ты шел? Зачем? Ты толком говори.

– Никуда я не шел. А вышел. Не спалось мне. Может, давление подскочило. Выпили-то сколько. Промаялся я у телевизора, тихо, чтоб Натусю не разбудить. А лучше не стало, куда там. Терпел, терпел, да и взял одну таблетку «адельфана» на одну «коринфара». Смотрю, минералки в баре нет. Закончилась. Запить только разве из-под крана, а что там за вода, бог ее знает. – Ливадин передернул плечами. (Уж с его-то брезгливостью из-под крана не станет ни за что.) – Дай, думаю, схожу к Никитке в другое крыло, за водой. Только вышел в лифтовый холл, как двери лифта раз – и настежь, и Вика эта, как смерть бледная, вон из него пулей, я еле-еле за угол спрятаться успел. Еще пристанет с разговорами. Постоял немного, пока она дверью в номер не хлопнула, да и пошел к себе. Отпустило меня, как будто.

– Значит, до Ники ты не дошел и его не видел? – на всякий случай переспросил я.

– Нет, не дошел, говорю же, отпустило меня. Так зачем было идти? – спокойно, будто ребенку, повторил мне Ливадин.

– Тоша, вспомни, дорогой! Это сверхважно. В котором часу ты встретил Вику? – умоляюще вопросил я.

– И вспоминать нечего. Пока пережидал, на противоположной стене часы висели, такая керамическая тарелка, я все рисунок разглядывал. Рыбки разноцветные в водорослях синих прячутся, а одна как бы из воды выпрыгивает. Так время на тех часах было пятнадцать минут второго. Ночи, конечно.

– А в чем она была, Вика? В смысле, одета? – спросил я. И не от делать нечего спросил. Мужу такой женщины, как Наташа, поневоле приходилось разбираться в дамских тряпках. – В том же платье, что и за столом?

– В каком еще платье? В шортах она была и в майке-боксерке. Знаешь, как на аэробику ходят. Платье переодела, наверное, давно. И на ногах тапки такие резиновые, бесшумные, вроде теннисных.

– Стало быть, ходила на улицу. Иначе, к чему ей резиновые тапки? – вслух подумал я, и Ливадин услышал.

– Не может быть! Да и зачем? С Никитой едва знакомы! – вскричал Тоша.

– Тихо, тихо, – успокоил я его, – незачем, конечно. Но вдруг она видела? Убийцу – не убийцу, но что-то видела определенно. Оттого испугалась… Ты пока никому не говори. Я подумать должен. Главное, что и когда сказать Фиделю, то есть, – оговорился я, – инспектору Дуэро. Здесь с осторожностью надо, как бы невинным людям худого не вышло.

Сюрпризы теперь ожидали меня на каждом шагу, и я действительно призадумался, как и пообещал Антону. С одной стороны, если осторожничать без меры или самоустраниться, так дело о гибели Ники не сдвинется с места или сдвинется, но очень медленно. Как говорится, улита едет, когда-то будет. Не век же нам на Мадейре куковать? А с другой-то стороны, очевидная опасность, как туман, опускалась и на мою голову тоже. Но все же я решил рискнуть. Впрочем, и выбора у меня не было. Письмо теперь становилось главным козырем, и с него-то и следовало начинать. Я отправился назначать свидание. Вике. И уж, конечно, не темной ночью. Я же не дурак. Просто позвонил в номер Юрасика, и она взяла трубку, сам Талдыкин всегда ленился поднимать свой зад к аппарату.

Договорился, что с утра составим друг дружке компанию и поплаваем в бассейне перед завтраком. Вика отозвалась охотно и даже с угодливостью. Я всегда сторонился ее общества и не очень скрывал, что для меня она – человек совсем случайный. И хотя никакого материального или матримониального интереса для Вики я не представлял ни сейчас, ни в будущем времени, она старалась всегда угодничать и передо мной. У некоторых людей это в крови – своего рода снобизм особи, вышедшей из низов. Близкий друг богатого человека, пусть и бедный сам, тоже притягателен, потому что вхож туда, где тебя самого едва терпят. А если еще и с образованием, и будущий профессор университета, то благоговение возрастает вдвойне. Наташи это, само собой, не касается. Чихала она на приоритеты и университеты, как английская королева.

Ночью я спал из рук вон плохо. Отвратительно спал. Какие-то тревожные обрывки мелькали, и все время казалось, что звонит противный квартирный звонок. Вскакиваешь открывать, а звонка никакого и нету. Потом проваливаешься в очередное беспокойное сновидение, и опять – дрынь-дрынь. А когда рассвело, я уж больше ложиться не стал. Вышел на балкон, сидел, курил. И думал.

Когда настало семь часов утра, пасмурного, оттого что солнце пока пребывало на затуманенной половине неба, я спрыгнул с балкона на дорожку. Не подумайте, что исполнил некий акробатический трюк. Высота там метра полтора от силы, и сразу оказываешься на прелестной отельной лужайке, а дальше бассейн, открытое кафе и море-океан. Сюда же выходят зал с тренажерами и веранда с галереей, откуда можно пройти на завтрак. Полминуты ходу. А иначе пришлось бы тащиться через холл, спускаться в лобби, все по темным коридорам. Уж лучше я вспомню мальчишеское, дачное озорство, а ранние иностранцы пусть себе думают, что хотят.

Вика уже ждала у бассейна. Ежилась от утреннего холодка в своем сильно открытом купальнике, но в воду, для пущего комфорта подогретую, лезть не спешила. Наверное, от надуманной учтивости. Мне же совсем не нужно было, чтобы девушка из-за меня мерзла полуголой на свежем ветерке.

Мы нырнули. Один раз проплыли туда-обратно, бассейн у нас хороший, длинный, изгибается под искусственными мостиками, мимо островков с трамплинчиками, и заканчивается возле огромной сидячей купели с джакузи. На мелком месте остановились передохнуть. И я сказал:

– Бедный Ника, так и умер, не узнав. Что ты у нас, оказывается, детективный агент, – и, не дожидаясь ответа, резко поплыл прочь.

Теперь оставалось ждать – или удара по затылку, или готовности противной стороны в лице Вики пойти на переговоры. Я немного все же рисковал – вокруг, как назло, не было ни одной живой души. А что, если Вика и в самом деле наемный убийца, хитрый и осторожный? Сейчас и узнаем. Я не оглядывался по сторонам и не смотрел назад, плыл себе потихоньку, стараясь выглядеть непринужденно, словно кот, намеревающийся красть хозяйскую сметану. А спине, однако, было неприятно и холодно. Как если стоять у пропасти, отвернувшись, и знать, что за тобой ничегошеньки нет, кроме смертельной пустоты. Но напрягался я напрасно, Вика скоро догнала меня. Да я и не спешил.

– Ты знаешь, что я работаю на агентство? – робко, заплыв сбоку, спросила Вика.

– Теперь знаю. «Элит-конфиденс», столичная контора. Письмо пришло Нике, а получил я. – Больше не сказал ничего, поплыл аккуратным брассом дальше.

– И что будешь делать дальше? Расскажешь все Талдыкину? – жалко усмехаясь, поинтересовалась Вика.

Она явно была глупа, какой из нее киллер. Меня отпустило, хотя теперь все стало еще непонятнее.

– Талдыкину – вряд ли, – честно признался я. – А вот инспектору Дуэро наверняка. Тебя предупреждаю, чтобы после не попрекала: почему не предупредил. Сама понимаешь, таить подобную информацию от следствия нехорошо. Тем более, Ника был моим другом… – Я многозначительно замолчал, будто бы продолжая фразу в уме: «А ты, Вика, мне никто».

– Лешенька, то есть, Алексей Львович, замолвите за меня словечко! – Вика обогнала меня и теперь заглядывала в лицо. (Уж я стал и Алексей Львович.) – Я вам все, как на исповеди, расскажу.

Блеснула и слеза, наверное, напугалась девушка не на шутку. И я сжалился.

– Вика, вы неправильно меня поняли. Я вовсе не намеревался выставлять вас в таком свете, будто вы убийца и черт знает кто. Но и вы должны мне все рассказать. Никому больше можете не говорить, но мне – должны, – строго сказал я, как на экзамене нерадивой студентке. – Кто вас нанял и послал сюда. А главное – зачем?

– Это все мадам Талдыкина, – боязливо, но и не слишком уважительно, отозвалась Вика. – Она меня сама отобрала из всех кандидаток. В нашем агентстве, знаете ли, случаются иногда задания, что не очень приятно выполнять. Но служба такая.

Вика сказала о службе, чтобы я, упаси бог, не приравнял ее к обычным, пусть и недешевым проституткам, а увидел бы в ней чуть ли не подругу Джеймса Бонда. Что ж, если это польстит ее тщеславию, мне не жалко. Хотя большой разницы между ней и просто девицей по вызову я не разглядел.

– И что же поручила вам мадам Талдыкина? – в тон Вике спросил я, как бы согласившись с благородным статусом ее работы. Прозвучало по-деловому, точно в офисе договариваются два партнера о лучших условиях продажи кафельной плитки.

– То же, что и все. Познакомиться. Соблазнить. Добыть компромат. С Юрием Петровичем было несложно. У меня уже два цифровых картриджа лежат в чемодане. Половину – хоть на порносайт… Вообще-то он дядька не злой, – с откровенным сожалением призналась Вика. Она и сама бы не отказалась от такого, как Юрасик.

– А вам не показалось странным, милая барышня, что этот, скажем… гм-э-э… заказ вы получили именно от мадам Талдыкиной?

– Чего же странного? Обычное дело. Жены-то чаще всего и обращаются, вы не поверите! Для развода там, или детей отобрать из-за аморального образа жизни. В суде очень даже проходит, – пояснила мне Вика.

– Весьма может быть… Вернее, могло бы быть. Только Юрий Петрович официально не женат, и у вашей мадам Талдыкиной наверняка другая, своя собственная фамилия. Так что разводиться им незачем. А для детишек наш Юрий Петрович ничего и не жалеет, тем более что видит их пару раз в год, с его-то образом жизни.

Именно в этом и была вся проблема. Моему динамиту по-прежнему не хватало запала. А серой пахло все сильнее. Вику послала жена Юраси, а зачем послала? Как можно развестись с тем, кто на тебе даже не женат? Или все-таки киллер? Завещание, наследство. Бред, все равно бред. Зачем для этого ехать на край света? В Москве возможностей у той же Вики куда больше. А подозрений меньше. Непрофессионально как-то.

Нечистота вдруг приоткрывшейся мне тайны ударила по психологическому, внутреннему обонянию смрадом ассенизационного обоза. И в этом дерьме предстояло искать дальше.

– Вика, мне отчего-то кажется, что вы знаете кое-что еще.

Я сказал настолько твердо, чтобы и сомнений не оставалось. Уж я-то, дескать, знаю, и только жду чистосердечного признания. Иначе – инспектор ди Дуэро и все вытекающие последствия. Я вовсе не хотел нарочно запугивать бедняжку, но мое дело было прежде всего.

– Я не знаю, не знаю! Честное вам слово даю, Алексей Львович. Я только видела издалека, – захныкала Вика, сбилась с ритма и хлебнула воды.

Я перестал загребать руками, остановился, помог ей отдышаться. Потом аккуратно отбуксировал к краю бассейна. Мы уцепились для надежности за поручень.

– Так что же вы видели или не видели? – спросил я словно бы равнодушно, а сердце при этом выстукивало уйму ударов в минуту. Если бы оно внезапно вырвалось из моей груди, то взбило бы нежную голубую воду в сливочную пену.

– Мне кажется, я видела убийцу, – страшно скрививши свое кукольно-красивое личико, прошептала Вика, не понарошку испугалась вырвавшимся у нее словам и спрятала от меня глаза.

Глава 4

Once upon a time

Нас давно уж было трое. Как три мушкетера, и на всех – одна Констанция Бонасье. Или королева Анна, или Миледи, ей бы подошел в некоторой своей части каждый персонаж. Это я о Наташе. А к чему говорю? Позвольте уж объяснять наше общее прошлое постепенно и по частям, чтобы излишне не утомлять внимание. Немного здесь, немного там. Потому что без прошлого непонятным увидится и настоящее.

Мы не то чтобы выросли вместе. Хотя и вместе тоже. Но и каждый сам по себе. Жили, да, рядом. В одном доме жили, кроме Наташи. Ее пятиэтажка стояла напротив, но двор был у нас общий. А во дворе – небольшой, с пятачок, стадиончик, игровая площадка с дощатым ограждением и металлической сеткой, натянутой поверху. На зиму заливался каток, и получалось вполне сносное пространство для хоккейных забав. Доморощенные Третьяки и Фетисовы летали тут с дешевенькими клюшками, а вместо настоящей шайбы иногда гоняли черт знает что. На площадку вечерами светили два фонаря, крики разгоряченных атакующих и ругань вратарей не смолкали до поздней ночи. Но никто из обывателей возражений не высказывал, по крайней мере, громко. Пусть уж лучше детвора носится с клюшками, подражая хорошим в общем-то примерам, чем нюхает клей по дворницким и подвалам. Летом, само собой, стадиончик оборачивался футбольным полем, а когда играли и в городки, это – по настроению.

И миновать нашу площадку окрестному подрастающему поколению не было никакой возможности. Она представлялась такой же неотвратимой вехой пути, как для незабвенного Венечки Ерофеева – Курский вокзал. Здесь кипели страсти и сражения, зачинались ссоры и коалиции союзников, любовные симпатии к девчонкам вспыхивали тут же, у дощатой ограды. Иногда над головами витали городские легенды о случайно проходящих мимо тренерах ЦСКА и «Динамо» и о каких-то немедленных приглашениях наших хоккейных головорезов прямо в сборную страны. Врали напропалую и также безоглядно верили в самые фантастические выдумки. Что татарин-дворник дедушка Рустик в войну был турецким шпионом у немцев, перевербованным после советской разведкой, но плохо выучил русский язык и с тех пор вынужденно работает в нашем ЖЭКе. Что баба Катя из третьего этажа, громкая старуха с ярко накрашенными губами, служившая некогда провизором аптеки в Охотном ряду, на самом деле в сорок пятом вместо Егорова водрузила флаг над рейхстагом, только об этом умолчали, потому что женщина.

Я и сам морочил головы приятелям и подружкам, будто мой отец – международный журналист и вечно в разъездах, оттого редко бывает дома. А он давно уж был с нами в разводе, и лишь пару раз в месяц навещал, преимущественно меня. Отец вообще мало когда выезжал из Москвы. Видный работник Госплана, в основном бумажный, он, как номенклатурный служащий, был человеком обеспеченным. В новой его семье уже имелся чужой ребенок, худосочный и болезненный мальчик Ванечка, и родных детей, кроме меня, у отца не предвиделось. Потому и щедрость его ко мне не знала бы предела, если б не мамины возражения. Красивые, дорогие импортные джинсы? Да, пожалуйста, но не более одной пары за раз. Если куртка-«аляска», тогда не нужно дубленку. И так во всем. Я не жаловался, и без того одет был куда лучше многих. А как учила мама, излишества развращают человека. И я не давал себя развращать. В школе ратовал за идеалы, и очень складно, потому что избирался постоянно то в председатели ленинского совета, то в учком, то в совет дружины. Но товарищей, истинных и близких мне, как ни странно, там не приобрел. Друзья мои находились здесь, на этом самом футбольно-хоккейном пятачке, и никаких иных я не желал себе.

Ника Пряничников был на год младше меня, а Тошка Ливадин – тот мой ровесник. Играли мы, уж конечно, в одной команде. Тошка и Ника, как получится, то в нападении, то в защите, оба уже тогда отличались завидными габаритами. А я, как самый вертлявый, пусть и тощенький в сравнении с ними, обычно стоял на воротах. Футбольных или хоккейных, все равно. Но никаких тычков и выкриков «эх, шляпа!» в свой адрес никогда не получал. И вовсе не потому, что был уж таким идеальным вратарем. А просто из-за своей привычки вступаться за справедливость. Тут тоже не обошлось без влияния мамы. Все должно происходить по закону и точка. Если сжулил или провел нечестный прием, – будь любезен, отвечай. И я требовал нарушителей к ответу. Вообще-то в то время я несколько верховодил своими друзьями, если можно так сказать. Конечно, Ника и Тошка были и сами неглупы и с усами. Но и руководство мое скорее получалось тайным, чем явным. Я выступал арбитром в спорах и разрешал их настолько безапелляционно и доказательно, что являлся для своих товарищей последней инстанцией: как Леха скажет, так и будет. Эдаким самодельным Протагором выступал, как мера всех вещей. Теперь и вспомнить смешно.

Семьи Ливадиных и Пряничниковых были попроще моей. Середнячки-интеллигенты, перебивающиеся от получки до аванса. У Ливадиных пели под гитару, сооружая подчас стол для гостей на последние деньги. Отец Тошки, бородатый и громогласный, оголтелый походник и любитель отечественного экстрима на байдарках, собирал приятелей толпами. Потому дом у Ливадиных не отличался даже относительным достатком. Тесные, потрепанные кроссовки на любые времена года и отцовская брезентовая куртка, на рукавах в подпалинах от костров – вот и вся Тошкина одежда. Но мне она казалась верхом романтики и куда лучше моего собственного, заграничного «прикида». А родители Никиты, те были просто очень пожилые люди. Первый их ребенок, тоже сын, погиб лет в двенадцать, несчастливо и глупо, об этом в нашем доме все знали. Выскочил на проезжую часть, и тормоз у новенького вроде велосипеда не сработал. Так что Никита, поздний ребенок, был единственной их отрадой. Сам глава семьи Пряничниковых, кажется, уже к седьмому моему классу, не работал, часто хворал, и оттого пребывал на одной лишь заслуженной пенсии. А какова она у рядового инженера теплоцентрали, надо ли объяснять! Мама Ники, учитель начальных классов, тоже не приносила в семейный бюджет тысяч рублей. Так что жили Пряничниковы, по выражению их соседей, «чистенько, но бедненько». Вообще, в нашем доме контингент жильцов изменялся крайне редко. Старые дома и особнячки в районе Бауманского училища, старая Москва, чуть ли не петровской застройки, старые парки и старые узкие улицы, старые кряжистые деревья и старые люди. В этой атмосфере, редкой для большого города, я и вырос.

С Никой и Тошкой мы учились в разных школах. Они – по соседству, в так называемой школе «дворовой», то есть обыкновенной. А я в испанской, специализированно-языковой, куда меня определила мама, Августа Романовна. И как всегда, прежде чем принять решение, разъяснила мне, первокласснику:

– У тебя, Лешенька, способности к языкам. А способности надо развивать с детства.

И я не спорил. Надо так надо. Мама вообще все и всегда знала лучше. У нее была тогда такая работа – смотреть, чтобы человеческая жизнь происходила правильно. Звучит забавно, но мамина должность именовалась так: заведующая отделом идеологической работы райкома партии. Поэтому и квартиру мы занимали большую, трехкомнатную, маме полагался еще и кабинет. Правда, дом наш был самым обыкновенным. Древняя, кирпичная пятиэтажка, еще досталинских времен, без лифта и мусоропровода, с газовыми колонками на кухнях. Но в нашей квартире мама прожила всю жизнь, и ее родители тоже, какое-то время – и мой отец. И менять ее на что-то иное, пусть и более благоустроенное, мама не желала ни за какие сладкие коврижки.

Друзей моих, Нику и Тошку, мама моя жаловала и охотно принимала в гости. И как всегда, откровенно объясняла мне, почему так. Во-первых, все же дети из интеллигентных семей, хотя Ливадин-старший и сомнителен в плане мировоззрения и будто бы тяготеет в симпатиях к диссидентам, но тогда это даже было модно. Во-вторых, родители их явно не избалованы материальными благами. Не оттого это хорошо, что мне, ее сыну, не придется им завидовать, а оттого, что тряпки, «видики» и карманные деньги не станут тематическим предметом нашего общения. Так все и вышло. Мы гоняли шайбу и мяч, ходили в кино и в гости, в складчину собирали медяки на мороженое, менялись книжками о приключениях. Густава Эмара на Фенимора Купера. Юлиана Семенова на Эриха Ремарка, но это позднее.

Я уже не очень точно помню день и число календаря, когда на нашем горизонте появилась Наташка. Длинноногое, костлявое существо с темно-рыжими волосами, вьющимися колечками и мягкими даже при случайном прикосновении. У нее в ту пору, кажется, были веснушки, но не слишком заметные. И зелено-серые глаза с рыжими же ресницами, умевшие глядеть на тебя удивительно неподвижно. Тогда, на детском ее личике, крупный и широкий рот Наташки смотрелся немного вызывающе и неуместно и как бы подчеркивал скуластую худобу щек. Но она и в те давние времена все равно была красивее всех. При первой нашей с ней встрече Наташке стукнуло целых двенадцать лет. А нам – по четырнадцать и тринадцать соответственно. То есть мы с Тошкой уже принципиально интересовались девчонками, а Ника из солидарности нам подражал, хотя вполне еще мог променять любовный интерес на хорошую модель коллекционной игрушечной машинки.

Наташка, как и большинство девчонок до нее, однажды возникла возле той же дощатой ограды дворовой площадки. Да и как было ее миновать – все дороги в нашем квартале вели в Рим! Происходила девочка, как выяснилось впоследствии, из «офицерских домов». Так называли у нас несколько хрущевских пятиэтажек с противоположной стороны стадиончика, нарочно построенных для военнослужащих двух близких к нам училищ и одного солдатского гарнизона. Что-то вроде обыкновенных общежитий. Там текучесть населения была порой стремительна, не то что в моем капитально застойном доме. Наташкин отец носил новомодное в те времена звание прапорщика и надзирал за курсантами бронетанковой академии в моменты строевой и внеучебной подготовки. То есть был своего рода дядькой-воспитателем. А значит, не полноценным офицером. Потому Кузнецовым досталась только крошечная однокомнатная квартирка, и та на первом этаже. Настолько низком, что при желании можно было даже заглянуть в окна, если как следует подпрыгнуть. Что мы проделывали часто, пытаясь вызвать Наташку на двор погулять. Родом Наташка, по ее уверению и согласно метрике, была из города Челябинска, но из-за военного образа жизни родителей сменила великое множество мест обитания, некоторые и сама помнила с трудом. В Хабаровске и Калининграде, и чуть ли не на Кушке довелось служить прапорщику, а до этого старшине Кузнецову. И вот повезло, добился направления в столицу после тяжелого ранения в Афганистане. Он очень заметно хромал на правую ногу и потому ходил с палочкой. Это выглядело не то, чтобы необычно, а даже нелепо – военный в форме и с кавалеристскими усами, и вдруг в руке какая-то старушечья подпорка. Ребята иногда хихикали за его спиной.

Наташку я отметил сразу, и, как оказалось впоследствии, Тошка обратил на нее внимание тоже, лишь только увидел. Я помню синее в желтый цветочек платье, короткое и прямое, из дешевого нейлона. Помню лето, и что было около трех часов дня, и очень жарко. Учебный год уже закончился, а лагерно-пионерский сезон еще не начался. Площадка жила своим собственным ритмом и правилами. Желающих сразиться в футбольной баталии было великое множество, и потому играли по очереди. Мы как раз ждали своей – «на победителя», считали время на часах (два тайма по пятнадцать минут), притоптывали от нетерпения. В такую минуту никогда не до девчонок. Но на сей раз вышло нам исключение.

Наташка еще никого во дворе не знала. Она вообще нашла площадку впервые. И стояла, прислоняясь всем телом к забору, заглядывала через проволоку, таращилась на игру неподвижными внимательными глазищами. Ей совсем было наплевать, что она ни с единой душой тут не знакома, не смущалась и под косыми взглядами других девчонок, всегда нарядно одетых для посещения дворовых игрищ. Ведь наша площадка для них служила своего рода выходом в свет. А тут голые ноги, не слишком чистые на коленках, довольно топорные и разношенные босоножки неопределенного цвета, дешевенькое платье, годное разве для выноса мусора. Девчонки презрительно морщили носы.

А мне понравилось все. И сразу. Вот взяло и понравилось. И платье невозможной, безвкусной расцветки, и голые коленки, и даже уродливые, видавшие виды развалюхи-босоножки. И весь ее, какой-то безыскусственный деревенский вид. А главное – глаза и волосы, и не знаю, что еще. Антошка, наверное, увидал то же. Потому что подошли мы вместе. Забыв про игру и про все на свете. И хором сказали, не сговариваясь:

– Привет! – и в первый в жизни раз посмотрели друг на друга с ревностью.

А Наташке тогда было всего двенадцать лет, и она закончила пятый класс. Но из-за высокого роста мы решили, что она старше.

– Ты откуда? – Это спросил Тошка.

Она ничего не сказала, просто ткнула пальчиком в один из «офицерских домов». А я хотел услышать ее голос и потому тут же нашел форму вопроса, на которую нельзя было откликнуться только жестом:

– А как тебя зовут? – и для вежливости прибавил: – Меня – Лешей, а это – Антон.

– Ташка, – ответила она, но даже не улыбнулась, а как бы спросила одними глазами: «И что дальше?» И опять замолчала.

– Ничего, – вдруг сказал я вслух. Действительно, а что дальше?

И тут она захихикала, лед был сломан. Мы еще о чем-то говорили наперебой, кажется, поведали ей, где живем и в каких школах учимся, а после Ника громко и нетерпеливо окликнул нас, чтоб перестали женихаться. Пора было выходить на поле.

Мы стали дружить. Вчетвером. Ника сперва воротил нос, зачем нам еще девчонка. Но через год и он, повзрослев, перестал выдвигать возражения и тоже включился в Наташкину свиту. Так у нее образовалось в окружении уже три верных рыцаря, вечно суетящихся и мешавших друг другу. Со стороны все это, конечно, сильно напоминало собачью свадьбу, но мы были подростки и еще не умели правильно строить отношения. Что наша дружба тогда уцелела и, напротив, даже сделалась более нерушимой, чем прежде, достойно немалого удивления. А может, дело было не в нас, а в Наташкиной врожденной природной мудрости, и сохранением нашего единства мы были обязаны именно ей. У нас развился своего рода благородный конкурс на право угодить и услужить, не всегда, однако, бескорыстный с судейской Наташкиной стороны. Мы вообще в то время напоминали фирму «Заря», добросовестно работавшую на одного-единственного клиента.

Мама Наташку не одобряла. И на сей раз уже не объяснила мне почему. Только поджимала губы и голос делала подчеркнуто сухим, когда с моими друзьями заходила в гости и Наташка. А мне не пришло в голову тогда выяснить с мамой отношения. Я наивно и чистосердечно предполагал то, что вычитал в книжках: все дело в ревности между женщинами. Хотя повода явно не было. Наташка не очень предпочитала мою особу остальным, иногда казалось даже, что она побаивается меня. И это было почему-то лестно. С Никой она держалась запросто, иногда и помыкала, но по-дружески. А с Тошкой случалось ей выглядеть капризной и непостоянной мучительницей. Так что к десятому классу, к его окончанию, стало ясно, что среди нас кончилось равноправие, и сложилась пара. Ташка и Тошка. Так мы и стали их называть.

Что я почувствовал, когда это понял? Что выбор сделан и что не в мою пользу? Мне и сейчас довольно легко припомнить и представить мои настроения и мысли. Я не ощутил обиды и не возгорелся ревнивым мщением. И вот отчего. Будучи своего рода арбитром-демагогом для своих друзей и не без помощи маминого воспитания, конечно, я как-то изначально ставил себя изнутри выше любых своих сверстников. Отличник в школе, – а, кроме испанского языка, я с репетитором довольно хорошо усвоил и английский, – комсомолец-общественник, без особых усилий достигающий вершин в ученических комитетах и бюро, начитанный и натасканный «как нужно», я многое позволял во мнении о себе самом. Сначала дело, в данном случае – учеба и прямая дорожка в университет, а девушки потом. Когда между Ташкой и Тошкой обнаружился роман, тогда еще чистый и юношеский, я тоже посмотрел на него сверху вниз. Так, наверное, взирал бы император на отношения между своим порученцем-адьютантом и придворной фрейлиной. Оставляя за собой возможность всегда вмешаться и обратить симпатии в личную пользу. И я по глупости думал в то время, что еще успею, что не к лицу мне суетиться, даже покровительствовал с долей снисходительного высокомерия. Мол, мне Наташка тоже нравится очень, но в жизни сперва надо стремиться, а после уж устраивать сердечные дела. И я стремился, и мама меня убеждала в правильности моего пути. А на самом деле я всего лишь зализывал рану. Цель, однако, видел ясно. Сперва факультет филологии, потом карьера ученого-языковеда, профессорский статус с течением лет, загранкомандировки и симпозиумы, и главное – все это политически нейтрально, и лингвистика всегда нравилась мне. Я уже знал работы Шлейермахера и Гумбольдта и увлекался теориями Леви-Стросса. Успех при настойчивости и регулярных занятиях представлялся мне гарантированным в будущем. Но чтобы быть откровенным до конца, сообщу о себе еще одну вещь. Которую тогда полагал даже за достоинство. Мне не хотелось суетиться там, где требовались чрезмерные усилия, на мой взгляд, не соответствовавшие награде. А при Наташке надо было суетиться и еще как. Отваживать случайных ухажеров, потакать капризам, иногда взбалмошным, иногда откровенно материальным. И всегда пребывать в готовности куда-то идти, сопровождать или спешить по поручению. А Наташка, как любая красивая девушка, требовала себе жертв. Вот Тошка, тот вертелся. Мальчишкой еще подрабатывал грузчиком в нашем продуктовом магазине и на почте, когда и пренебрегая учебой, копил рубли, а на них покупал косметику у спекулянтов возле «Лейпцига» и «Ядрана», какие-то кофточки и колготки, на большее не хватало, и все добытое складывал к Наташкиным ногам. Правда, и мы с Никой, скорее из сострадания и товарищеского долга, участвовали в этом процессе, как могли, в основном небогатыми карманными деньгами. И о будущем Антон размышлял теперь исключительно в прикладном смысле, чтобы удержать свою любимую и дать ей все, что получится и даже через «не могу». Одно время Тошка подумывал пойти в автослесари, но родители удержали от опрометчивого шага. Тогда, получив аттестат, Ливадин и подал документы в строительный институт, еле-еле прошел, набрав баллов в обрез, но все же поступил. А ведь мечтал совсем об иных далях и просторах, и в воображении своем видел себя геологом и скитальцем по сибирским чащам и алтайским горам. Но отказался – уже ради другой мечты и цели, и отказался с сожалением, как я понимаю теперь. Когда Наташка оканчивала школу, его, разумеется, «загребли» на военную службу. Конечно, в армии побывали мы все. Но Антону повезло меньше. Я кантовался в полковом политотделе на агитационной работе под Гродно. Ника, как призер юношеских соревнований по вольной борьбе, выступал за Ленинградский военный округ, он вообще имел право не служить, как единственный кормилец престарелых родителей. А Ливадина упекли в общевойсковую часть в районе Салехарда. Оттуда он вернулся сумрачный и худющий, при его-то росте в метр девяносто выглядел, как скелет древнего атланта. Два зуба были потеряны в неравной стычке с местными «дедами» еще в первый год, глаза его, всегда мягко-орехового цвета, теперь глядели по-волчьи. В оставшихся зубах он то и дело мял «Беломор» и не расставался с любимым армейским ремнем, где под звездой была залита свинчатка. Какая-то мнительная подозрительность вдруг пробудилась в нем. И сразу, как вернулся, (а пришел Антон раньше меня), кинулся искать Наташку. Писем от нее не было уже давно. А на дворе стоял восемьдесят восьмой год, и все только еще начинало переворачиваться с ног на голову.

Наташка уже перестала быть той Наташкой, какую мы все знали. Школу она окончила с грехом пополам, хотя с ее-то способностями могла бы заработать и медаль. Но учебу она всегда мало во что ставила, и лично мне это казалось странным. Как же пробиваться в жизни без надежного диплома? Святая простота был я тогда. А Наташа пробиваться и не собиралась, по крайней мере, в том направлении, какое я имел в виду. Никуда дальше за образованием она не пошла, даже в плохонькое училище или техникум не подала документы. А устроилась в кооператив – из тех, что только нарождались и были полуразрешены законом. Шили там из наидешевейшего, крашеного простыночного ситца разнообразные рубахи с пластмассовыми заклепками и все сплошь в иностранных надписях, проклеенных кустарным способом. Что разлетались «на ура» среди прибывших в столицу недотеп-провинциалов из молодежи. Оттого торговля шла преимущественно на вокзалах и около крупных универмагов с самодельных лотков.

Наташа сначала что-то шила, получала за труд даже неплохие деньги. Но позже владелец кооператива, пробивной и заполошный армянин Тигран Леванович, приблизил ее к своей особе и усадил за учет продукции. А дальше – как водится. Подарки, рестораны и красивые обещания. Тут и перестали Тоше приходить письма. Наташа уже ездила по Москве на стареньких «Жигулях», которые Тигран Леванович купил для нее с рук, одевалась исключительно у спекулянтов, даже отца пристроила сторожем на склад. И все так же смотрела на мир равнодушными и спокойными ко всему глазами. Будто и сама не понимала, зачем родилась на свет.

Приезд Тошки положил этой «красивой» жизни решительный конец. Пущен был в ход и ремень со звездой. Как оказалось, напрасно. Тигран Леванович о прошлом Наташки ничего не знал, ни о каких женихах на военной службе не имел понятия, он даже ни на чем не настаивал, а только соблазнял и предлагал, а уж ее дело оставалось – соглашаться или нет. Но Салехард был далеко, Тошкино будущее темно во облацех, а что думала она сама о смысле собственной жизни – и до сих пор представляет для меня великую загадку. Однако Наташку вернули. Ливадин ее не то чтобы простил, ни о каком прощении между ними речи не шло, но усиленно делал вид, будто ничего и не произошло. И снова стал вертеться. Из института – на стройку сторожем и разнорабочим, а по летнему времени подряжался Тошка на халтуру ремонтником чужих квартир и дач и неплохо зарабатывал на зиму, руки у Ливадина всегда-то были что чистое золото. Жить им с Наташей тогда не имелось возможности ни у ее родителей, ни у Тошкиных, приходилось снимать квартиру в Бибирево за сто пятьдесят рублей. И эта квартира будто сделалась нашим клубом. Как у настоящих британских денди. Мы собирались к Ливадиным в каждый свободный вечер. Здесь, в Бибирево, отпраздновали и тихую их свадьбу, на которую пришли только Наташины родители. Антон из-за своей «необдуманной» женитьбы был для своей семьи отрезанный ломоть.

Наташа в те годы, как и в прочие другие, принимала нас охотно. Никакого хозяйства у Ливадиных почти и не было, жили они словно на бивуаке, но Наташа скучала и радовалась нашему с Никой приходу. Антон, наученный историей с Тиграном Левановичем, в нежной, но категоричной форме запретил ей искать работу. Тошке все мерещились коварные соблазнители, даже на самой невинной государственной службе, вроде регистратуры местной поликлиники. Тогда Наташа от нечего делать стала читать, и, надо сказать, процесс ее самообразования пошел весьма успешно. Она записалась на курсы художественной фотографии, обнаружила в этом деле нешуточный талант – Наташу даже приглашали стажером в небогатую профсоюзную газету, – но Антон снова наложил свое вето. В редакции ведь как? Все больше мужчины, модники и лоботрясы, да еще командировки, от одной мысли о которых у Ливадина волосы вставали дыбом. И Наташа осталась дома, не возражала. Это тоже представлялось для меня не совсем понятным. Ведь в ее власти было принять любое решение и выбрать любой путь, ничего бы Ливадин поделать с ней не смог, если б Наташа захотела. Но вот, не захотела. А поступила теперь уже на курсы английского языка, но так и не заговорила, хотя и я, в том числе, пытался ей помочь. Не хватало какой-то природной предрасположенности. Из-за которой один после первого же урока трещит, как попугай, а другой и за год зубрежки не свяжет между собой подлежащее и причастие в нужном падеже. Но, чем бы ни заниматься… как говаривал тогда Антон.

Нас осталось двое холостяков, я и Ника. Мы выбрали разные жизненные направления, однако удаленность наших стремлений только еще больше скрепила старую дружбу. Я полагаю теперь, что именно Ливадины, Ташка и Тошка, как катализатор в химической реакции, спаяли меня и Нику в один сплав. Даже институтские интересы и знакомства не смогли нас разлить водой. А были они диаметрально противоположны. Для меня дорожка так и осталась прямой: без пяти минут дипломированный лингвист-филолог, моим коньком сделался неожиданно латинский язык. Хотя в новых политических реалиях в ней, в дороге, оставался малый смысл, но я решил: «Не замечать вокруг себя и стремиться». Вперед к профессорской короне. Да и не хотел я ново-русских хлопот. Кто-то может посчитать, что все это от лени и слабости характера, и многие так считали, кроме моей мамы, конечно. Зря. Именно сила воли, почти магическая, нужна, чтобы неуклонно следовать за самим собой в ситуациях, когда само это следование выглядит безнадежным и ненужным. Я отверг помощь даже родного отца, неплохо устроившегося и при нынешнем режиме, и по-прежнему держался прямого пути, потому что так хотел. Попробуйте сами и, может быть, поймете, какую каторгу я имею в виду. Это, что касается меня.

А Ника, изначально не слишком уверенный в своих желаниях, некоторое время метался. То он хотел сделаться авиадиспетчером и поступил в институт гражданской авиации, то вдруг бросил это занятие на втором курсе и после демобилизации перевелся в МАИ, желая теперь строить самолеты. А кончилось все профессией автомобильного конструктора. Что, вообще-то, меня не удивило, если вспомнить его изрядную коллекцию машинок – оставшуюся еще от детства святыню. Но вот чего Ника никогда не желал себе (я точно знаю), так это путь-дорожку бизнесмена и деляги, прежде всего считающего рубли. Да не устоял Никита Пряничников перед соблазнами демократической вседозволенности, надел на себя хомут и стал тянуть купеческую лямку. И все равно остался для меня любимым и лучшим на все времена другом, даже и после своей гибели.

А к чему я это поведал своим слушателям? А все к тому же. Что вот теперь, когда я рассказывал, отвлекаясь во времени на наши нехитрые истории, передо мной маячило все еще испуганное лицо девушки Вики. Которая сейчас чистосердечно созналась мне, что видела убийцу моего дорогого Ники. И мне смертельно необходимо было вытрясти из нее все, что ей, Виктории Чумаченко, известно об этом деле.

Глава 5

Туман все тает, а ясности все нет

Возле бассейна уже сновали первые ласточки-постояльцы, да и нам пора было двигать на завтрак, особенно если мы желали сохранить нашу «встречу на Эльбе» втайне. Значит, времени у меня оставалось в обрез, и откладывать допрос Вики мне не хотелось. Ведь стоит только человеку, тем более испуганному не на шутку, разговориться, так он выложит даже то, о чем желал бы умолчать непременно, а упустишь момент, потом не вытянешь и клещами даже слова. И я, действуя более по наитию, за неимением опыта в подобных делах, не старался скрыть волнения, по-заговорщицки зашептал прямо в ушко девушке:

– И кто это был? – Меня качнуло по инерции в воде, и я непроизвольно приблизился вплотную к Вике.

Она приняла игру в таинственность, взяла меня мокрой лапкой за плечо – издалека, наверное, казалось, будто в бассейне воркуют два влюбленных голубка.

– Я не знаю кто, – тоже шепотом сказала Вика. – Я слышала сначала, как ваш друг вышел из номера. Люкс-то его рядом, и громко хлопнула дверь. Я выглянула совсем чуть-чуть – Никита шагал по коридору. Я хотела пойти за ним, как-то объясниться, может, он бы пожалел меня и не выдал. Но передумала.

– Значит, за Никой следом ты не вышла? – спросил я все так же тихо, как сообщник, уже фамильярно. Шептаться на «вы» с моей стороны повредило бы тактике. Я как бы взял вожжи и преимущество в свои руки.

– Сразу нет, не вышла. Я все раздумывала: надо или не надо. Он же был выпивший. И я выглянула на балкон, не проследить, нет, а так. Юрий Петрович все равно спал беспробудно, да еще очень храпел. – Вика будто бы оправдывалась передо мной.

– И ты с балкона видела убийство и убийцу тоже? – предположил я за Вику. Сейчас настал для нас обоих решительных момент, и развязку надо было поторопить.

– Да нет же! Никакого убийства я не видела, я вам этого не говорила. Там, на скалах, прямо у воды, сидели двое. Один был ваш друг, а кто второй, я не знаю. Я смотрела сверху. Две головы – его и чужая, в кепке или бейсболке, не разобрать в темноте. И два огонька от сигарет. Сидели они близко, будто страшными тайнами делились по секрету. И я опять подумала, что про меня. И уж тогда решила: выйду непременно! – Вика отчаянно тряхнула мокрыми волосами, словно переживала ту ночь заново. Полетели брызги.

– И ты пошла, – не спросил, а как очевидное, утвердительно заявил я. Значит, Тошка Ливадин ничего не перепутал, и это именно Вика, как испуганная ведьма с шабаша, пронеслась мимо него в ту ночь.

– Я пошла. Не быстро, потому что еще думала по дороге, что же мне делать, когда приду. Решила, что лучше мне потихоньку послушать, о чем они говорят, и в агентстве так учили. Я и обувь надела специальную, на толстой бесшумной резине. И сунула диктофон в карман.

Я так сжал поручень, что если бы толстенная железяка была хоть чуточку менее прочной, обязательно треснула бы под моей рукой. Я судорожно сглотнул, настолько резки и непривычны оказались испытываемые мной ощущения, и даже будто почувствовал, как адреналин хлынул потоком в мою кровь.

– И что же вы услышали, Вика? – спросил я, невольно снова перейдя на «вы» и немедленно отстранившись от нее. Если она и играла со мной, то, стало быть, я имел дело с первоклассной актрисой и шантажисткой.

– Ничего я не услышала, в том-то и дело. – И тут Вика заплакала так неожиданно, что любой бы на моем месте растерялся. – Я опоздала. Ваш друг уже лежал лицом вниз, в воде, между камней, я и проверять не стала. Понятно, что мертвый. А второго, что сидел с ним, вообще не было. Я побежала оттуда поскорее – вдруг убийца еще где-то рядом! Так ужасно перепугалась. Да прямо на лужайке споткнулась, хорошо, что кругом трава. И знаете что? – словно припомнив неожиданное обстоятельство, Вика перешла на шепот: – Там, на пустом лежаке, валялась действительно какая-то кепка. Кажется, красного цвета.

– Ну, это еще ни о чем не говорит. Мало ли забывают вещей на пляже, – мягко успокоил я девушку. – Все же не нож и не пистолет. А кепка предмет не страшный и не смертельный.

– Да я знаю! Но тогда мне померещилось, будто убийца оставил мне знак. И я побежала, через какие-то кусты, поцарапалась, хотела закричать, но не смогла. Вы не сердитесь на меня?

– За что? – с ласковым недоумением спросил я Вику.

– За то, что убили вашего друга, а я не подняла тревогу в ту же ночь. Но вы поймите, я боялась очень. И сейчас боюсь. Сама не знаю, кого больше: того, кто убил, или вашего инспектора. Я теперь – первая подозреваемая. Ведь так?

– Не так. И успокойтесь. Никто, и я в том числе, не стал бы вас винить. А Нике вы все равно не помогли бы. Эксперты сказали, он умер почти мгновенно.

– Я совсем невезучая. Такое задание простое и денежное, и вот же, вляпалась! – сокрушенно тряхнула головой Вика. Опять полетели брызги. – И диктофон казенный потеряла с перепугу. По дороге, когда убегала через кусты. Наутро пришлось искать, еле-еле нашла. Такая растеряха. В нем и батарейки сели.

– Он что же, всю ночь работал? – Я описал бы вам собственные чувства в этот момент, если бы они вообще могли быть переданы человеческими словами.

– Не всю, конечно. Часа четыре. Я его заранее включила, как учили. А едва увидела мертвеца, тут уж мне не до диктофонов стало. – Вика посмотрела на меня, как на диковинку. – Да не переживайте, у меня этих батареек три упаковки… Вы такой чувствительный и добрый.

И чуть ли не заигрывать со мной стала. Я, видимо, был для нее единственной надеждой на справедливость. А диктофон – это зацепка, как говорят в подобных случаях. Но тут начиналась компетенция инспектора Дуэро, и заниматься самодеятельностью дальше в одиночку было для меня уже опасно. Значит, пришло время повидаться с Фиделем.

Я выбрался из бассейна первым и подал Вике полотенце. Пусть успокоится и знает, что я ей друг. Теперь главное – доверие.

Бедняга Фидель, надо же, кругом ему морочили голову! Половина из подозреваемых не спит в ночь убийства, а бродит по отелю, теряет диктофоны, шпионит друг за дружкой, ползает по кустам и караулит лифты. Другая – лежит мертвецки пьяная и в свидетели не годится. Я уже не доверял и пьяным. Детективные агентства, интриги, деньги, завещания – все перепуталось. А впрочем, на что я рассчитывал, когда влезал в эту бучу? За каждым всегда идет по пятам его собственный скелет в шкафу, и никто не исключение. Но иногда именно в самой мутной воде ловится жирная рыба.

Такова уж природа гомо сапиенс – жить под лакировкой. И на низшем, физиологическом уровне: сверху чаще всего красивая оболочка или, по крайней мере, не устрашающая глаз, а под ней чего только не скрыто! Разъятое на детали тело выглядит отвратительно, даже врачи не сразу привыкают. И во всем остальном то же самое. Снаружи – благопристойность, внутри – подлинное и малопривлекательное «Я». Каждый знает в себе моральный закон и каждый точно так же считает, что соблюдать его обязан кто-то другой. В сущности, только три вещи могут удержать людей в рамках дозволенного: дружба, любовь и сильная воля. Но вот последняя всегда обоюдоострое оружие и самое страшное. Она может служить долгу, а может обратиться и против него. По одной собственной прихоти. И наиболее выдающийся пример в этом случае полного поражения «должно» перед «хочу» – библейский Люцифер, князь тьмы. Когда волеизъявление в единую секунду обратилось в гордыню и мир раскололся надвое. Святым жить в нем проще, ибо святые опираются на Господа и его истину. А отринутый от божественных благ надеется только на себя. Это своего рода падение и возвышение одновременно, когда индивид становится вдруг больше себя самого. И свободная воля здесь передается как бы в личное пользование, потому что уже не совпадает с благой и высшей волей. Но это касается только тех, чья внутренняя сила возникших желаний превышает нормальный уровень и может преодолеть инерцию и страхи общечеловеческого бытия. Все остальные просто плывут по течению обстоятельств. То есть совершают абсолютно мотивированные поступки. Бьют – беги, дают – бери. Убивают из корысти, предают от страха, воруют из нужды, развратничают от пресыщения. Посылка, а за ней логическое следствие. Если бы все было не так, то и дедукция с большей частью криминалистики оказались предметами вовсе бесполезными. Самая безнадежная вещь на свете – ничем не мотивированное извне преступление. Поэтому, я думаю, так плохо поддаются расследованию дела, связанные с маниакальными правонарушениями. Потому что здесь дедукции нужно отталкиваться от темного и изначального у человека внутри, а не от того, что побудило его снаружи.

Итак, после завтрака я определил себе позвонить Фиделю. Но до этого предпринял на удачу еще кое-какие шаги. Как говаривал Ульянов-Ленин, давайте ввяжемся, а там посмотрим. Если не знаешь, что делать дальше, делай хоть что-нибудь, создавай искусственно причину, а уж следствие к ней непременно сыщется. Созрела у меня в голове и затейливая идея. И за столом, когда уже пили чай с джемом и булочками, я сказал, ни к кому конкретно не обращаясь, а к общему сведению:

– Сегодня встречаюсь с инспектором, – обыденно так сказал, как о повседневной вещи, – надо потолковать с глазу на глаз. – И нарочно украдкой посмотрел на Вику, чтобы успокоить: ее интересы я строго намерен охранять.

– Доносить пойдешь! – первой откликнулась Крапивницкая и уронила хлебный нож.

– Леся, как не стыдно, – упрекнул ее Ливадин, но очень уж вяло у него получилось.

– Мог бы и нам сказать, небось святости бы не поубавилось, – съехидничал Юрася.

– Мог бы, – ответил я и посмотрел. На Юрасика сурово, на Тошку грустно. – Однако тогда бы вышло, что слушать меня станет не только друг, но и…

Слово «враг» я произнести не успел, за столом разгорелись страсти. В основном по мою душу. Но я стерпел. А когда круги на воде улеглись, сказал:

– Хотите – верьте, хотите – нет, и вообще, как хотите. А у меня есть совершенно достоверные сведения о том, что убийца Ники сидит среди нас точно так же тихо и мирно, как он сидел рядом с Никой, прежде чем проломил ему череп. И я знаю про него еще одну подробность, которую и хочу передать инспектору.

Все смотрели теперь исключительно на меня, как совет присяжных на председательствующего судью, и ждали. Я выдержал паузу еще чуть-чуть, больше от озорства:

– Этот человек, как и наш покойный Ника, курил в ту ночь сигарету. Они оба курили рядом. Вот и считайте. – Я умышленно выдал факт, который Вика пропустила мимо внимания, а я отметил и запомнил из ее слов. Она видела сверху два огонька.

Девушка Вика робко улыбнулась мне. Еще бы, она теперь получается как бы косвенный и тайный пособник следствию, к тому же некурящий и в любом случае вне подозрений. И Юрасик, ее подопечный, тоже был доволен. Талдыкин принципиально никогда не прикасался к никотиновой отраве и выбывал из числа подозреваемых. Хотя, если вспомнить, в каком состоянии мы транспортировали Юрасю до кровати в тот злосчастный вечер, то и без отсутствия вредной привычки с Талдыкиным все было ясно. Чтобы пробоваться на роль коварного злодея, надо хотя бы как минимум самостоятельно стоять на ногах. Но, как я уже сказал, я не доверял даже пьяным, да и Фидель, пожалуй, тоже.

А над столом повисло то, что лирики называют безмолвием космоса. Олеська, нервно забегав глазками, смотрела по очереди то на Ливадина, то на Наташу. Антон тягостным взором сверлил Крапивницкую. Наташа уставилась на меня. Круг курильщиков и подозреваемых.

– Ребята, не забывайте, я – один из вас, – нарушил я тишину и поднял со скатерти свою полупустую пачку «Мальборо».

Но меня принимать всерьез отказались. Только Наташа, потому что была обращена ко мне взглядом, вдруг замотала головой, будто отгоняла привидение.

– Ты это, Алексей Львович, ты скажи инспектору про меня, – вдруг радостно и льстиво хохотнул Юрася. (Вот и для него я стал, наконец, Алексеем Львовичем.)

Но я решил призвать Талдыкина к порядку, чтоб не расслаблялся. Уж очень противно он дрожал за собственную шкуру. А бедный Ника мертв.

– Я скажу. Но имей в виду: сигареты могли быть только маскировкой. Если убийца дальновиден и хитер.

– Не курящий я, – скатился тут же в жалобную тональность Юрасик. – У меня аллергия на табак, задыхаться начинаю. Могу и у врача подтвердить, если понадобится.

– А курить и не обязательно было! – зашипела на него Олеська. – Можно сигарету зажечь и так сидеть! Или у тебя на зажигалки тоже аллергия?

– Ишь, с больной головы на здоровую! Сама маху дала, а сама… – Юрасик торжествующе оглядел присутствующих, будто вдруг открыл Америку. – Она своего мужика и грохнула! Стал бы Никитка у водички романтику с парнями разводить, чай, он не пидор. С бабой он сидел, вот что!

– Я в номере спала! – завизжала Олеська, и хорошо, что Талдыкин далеко был от нее за столом. Вцепилась бы в морду, не иначе. – Я много выпила!

– Ага, нахрюкалась, как свинья! А то – «много выпила»! – заржал Юрасик в ответ. – Это я спал, бревно бревном. А вот он, он… – тут Юрасик толстым, коротким пальцем указал на Ливадина, – он ни в одном глазу мух не гонял. Как стеклышко был, хоть и стрескал полбутылки.

– У меня давление подскочило, – пока еще спокойно ответил Тоша. – И вообще, излишества не по моей части… Мне с Никой не было что делить, – немного подумав, добавил Ливадин, то ли в оправдание, то ли чтобы просто отстали от него с глупостями.

– Как же, не было! – опять злоядно хохотнул Юрасик. И уже успел посмотреть на Наташу, и уже чуть было не произнес ее имя вслух. Но внезапно затормозил, ему в голову пришло одно симпатичное соображение, и оно отразилось на пухлом от пьянства лице Юраси. Ведь Наташа тоже, выпив, бралась за сигареты, а свое виски с колой редко когда пила сверх меры, точнее, никогда. В ту ночь тоже.

Видимо, такое соображение пришло на ум не одному Юрасе. Мимо меня просвистело нечто тяжелое (оказалось после, что гранитная пепельница) и упал стул.

– Ах ты гад! Не смей трогать!.. Не смей даже произносить! – загудел Тошка.

И вот по полу уже катались два тяжелых мужских тела, сопели и мутузили друг дружку кулаками. Юрасик отбивался, имея на своей стороне преимущество толщины, Антон лупил его сверху, впрочем, от злости то и дело промахивался. А сбоку от наружной галереи уже бежали дюжие молодцы гостиничной «секьюрити».

– Сука! Злыдень писюкатый! – поросенком визжал Юрася, опасаясь под горячей кулачной расправой выражаться более крепко и оскорбительно.

Но скоро его мучения прекратились. Аккуратно и даже нежно ребятки в темных одинаковых костюмчиках разняли драчунов, блокировали им руки за спиной. Ни я, ни наши женщины даже не успели вмешаться.

– Все в порядке. В порядке, – успокоительно обратился я к охранникам по-испански. – Небольшое недоразумение в русских традициях. Стороны больше претензий друг к другу не имеют, – я указал на наших драчунов, после огляделся вокруг, – имущество отеля не пострадало. А окружающим и дирекции приносим извинения.

Охранники ослабили хватку, но смотрели все еще холодно и недоверчиво. Я тут же, продолжая улыбаться, на русском языке повелел, как можно строже:

– Немедленно сделайте вид, что помирились, устыдились и извиняетесь. Иначе вы будете ночевать в полицейской каталажке, а мы, соответственно, на улице. Потому что из отеля нас как пить дать выселят.

Моя короткая речь произвела впечатление. Посыпались дружелюбные «о’кей!» и «ол райт!». Юрасик украдкой полез в карман и втихую сунул охранникам пару сотен евро. Инцидент был исчерпан. Старушонки за соседним столом, крашеные блудливые мумии, кажется, даже пожалели, что представление окончилось так скоро.

С Фиделем я сговорился о свидании в полдень. Не на пляже отеля, конечно, но и не в полицейском управлении. Мы оба не имели в виду придавать нашим встречам официальный характер. Время рандеву назначил Фидель и место выбрал символическое – возле старинного военного форта, впрочем, и сейчас служившего одновременно музеем и частью своей казармой для малочисленного островного гарнизона. На Авенида Арриаджа я отправился пешком. За полчаса вполне можно было дойти, не торопясь и с запасом, даже и по нещадной жаре. Само собой, такси от отеля доставило бы меня за какие-то минуты, но стоило чертовски дорого, содрали бы не меньше десятки. А деньги на собственные расходы у меня подошли к концу, да и изначально их было в моем кармане не много. У Антошки я, разумеется, мог взять в любую секунду и без проблем сколько угодно, только никогда бы себе не позволил. Довольно и того, что друзья, как обычно в последние годы, полностью приняли на себя расходы по моей туристической поездке и заплатили за сомнительное удовольствие от моего общества хорошую цену. И отель, и переезды, и экскурсии, и рестораны, и даже счета в баре – все это ложилось на плечи Ники и Антона. И не в долг, мне подобные суммы взять было неоткуда. Никита не придавал своему спонсорству вообще никакого значения, будто так и разумелось от начала творения. Ливадин же, тот делал вид или действительно считал, что я оказываю ему услугу, соглашаясь принимать материальную помощь и не обижаться при этом на дающего. Для посторонних все это выглядело непонятным, но никто из нас и не желал объясняться по такому поводу.

Так что я пошел, как было уже сказано, пешком. Вдоль сияющего океана вверх по набережной дороге, потом поднялся к форту. Уютное местечко облюбовали себе военные. Кругом деревья и тень, что-то вроде карманного скверика с удобными скамеечками вдоль чистеньких дорожек. А праздного народу тут ходит не слишком много, хоть это и центр города. Столпотворение начинается дальше, особенно плотным оно делается у собора, естественно, католического, и потом перетекает к разношерстным магазинам и магазинчикам, оттуда уже к этническому, шумному рынку – мекке здешних туристов. А форт находится как бы у подножья городской кипучей жизни, хотя и выглядит со стороны вместе с яркими флагами и старинными декоративными пушками, будто пряничный домик из сказки.

На одну из скамеечек гарнизонного сквера присел и я. Это не возбранялось, форт был открыт свободному доступу в дневные, экскурсионные часы, правда, зеваки были тут редки. Фидель запаздывал. Через десять минут я пожалел, что не прикупил в дорогу бутылки с водой или хотя бы сладкой колы, но отойти к ближайшему торговому павильону не рискнул – вдруг по закону подлости, неизменному в подобных случаях, упущу инспектора.

В общем, Фидель запоздал на добрых полчаса, но обижаться с моей стороны было бы неразумно. Я только праздный турист, а инспектор все же человек занятой. Фидель и подлетел к моей скамейке, как паровоз на полном ходу. И также пыхтел, хотя телосложения был скорее щуплого и костистого, чем обильного плотью. Плюхнулся бесцеремонно рядом и немедленно прилепил к своей губе вечную дрянную сигаретку. Я дал ему прикурить.

– Сантименты в другой раз, Луиш, – сразу предупредил Фидель, он и в самом деле спешил, – вы меня вызвали, значит, вам есть что сказать. Вы довольно благоразумны, чтобы не играть в «а ну-ка, угадай!» и пудрить мои несчастные мозги таинственностью. Как набожная сеньора, заставшая в погребе привидение за кражей ее лучшего варенья.

– Вам, как потомку древних лузитан, поспешность не к лицу, – в шутку попрекнул я Фиделя. Так сразу перейти к моему делу я все же не смог, потому что мне нужно было полное внимание инспектора. – Если бы да Гама торопился подобным образом, то ему вряд ли хватило терпения обогнуть мыс Доброй Надежды, и вам достался бы кукиш, а не богатства Индии.

– Мне достанется много чего от начальства, если я не предстану пред его очи ровно через сорок минут. Ваше консульство вдруг очухалось или сдурело от жары и выдвинуло протест. Якобы мы намеренно удерживаем российских граждан. Конечно, с нашей стороны все законно, но и дьявольски неприятно, потому что меня теперь возьмут как козла за бороду и вытрясут мою несчастную душу.

– Тем более, инспектор, вам прямая выгода от нашей встречи. По крайней мере, предстанете перед начальством не с пустыми руками. Но и консульство пригодится, – многозначительно сказал я. В голове у меня явно прорисовывалась одна великолепная мыслишка. – Только нужна будет ваша помощь.

– Вы забавный человек, Луиш, и с вами приятно иметь дело. Но все же не забывайтесь, это мне нужна от вас помощь, а не наоборот. Пока что я инспектор уголовной полиции. – Фидель еще чуть-чуть и засмеялся бы, но не стал, побоялся, наверное, обидеть меня. – Знаете, по правде говоря, случается иногда профану обставить мастера. Именно оттого, что он по неведению своему существует вне правил игры и наудачу сдает, какие попало, карты.

– Вы так говорите, инспектор, будто сами служите не в полиции, а крупье в подпольном казино, – в шутку попрекнул я Фиделя.

– Это одно и то же по сути. Если я стану следовать за преступником, как карающий меч Господень, для свершения возмездия, то настигну пустоту. Чтобы уловить в свои сети того, кто, безусловно, желает ускользнуть, надо именно играть, и иногда рискованно. Это партия в покер на высокие ставки, и горе тому, кто вовремя не распознает блеф.

– Убедили, – в свою очередь рассмеялся я, сравнение показалось мне занятным и не лишенным смыслового изящества. – И вот вам новые карты для вашей игры. Надеюсь, они пополнят вашу полупустую колоду и окажутся козырными.

– Лишь бы не краплеными, – вздохнул Фидель. – Выкладывайте, Луиш, что там у вас. Я и вправду имею мало свободного времени.

Я рассказал Фиделю. А что рассказал, изложу здесь по порядку. Прежде всего, я поведал о свидетельнице Вике. Как и обещал прежде, эту юную частную сыщицу я представил инспектору в наилучшем свете, чуть ли не коллегой. Фиделя тоже немедленно заинтересовала подробность с сигаретами. Потом я перешел к диктофону. Вот тут уж глаза у инспектора возгорелись, как две дьявольские плошки при виде жирного грешника.

– И что на пленке? Вы сами слушали? – перебил он, не дожидаясь окончания рассказа.

– Нет. Что там, не знаю, и сеньорита не знает тоже. В диктофоне сели батарейки, и видно, она не удосужилась их до сих пор сменить. Но сеньориту можно извинить. Ее профиль – рогатые мужья и неверные жены, и наоборот. А в этой области информация лежит себе и каши не просит, как говорят у нас, в России. И ждет покупателя.

– Я понимаю, сеньорита очень молода и очень напугана. Вы успокойте ее и сообщите, что благодарим за помощь, хоть и запоздавшую. Но допросить ее все равно придется. И сделает это профессионал, вдруг удастся извлечь из ее памяти подробности, о которых она забыла давным-давно или не обратила внимания. И еще, – Фидель сосредоточенно нахмурился, – мы не знаем, что на пленке, и есть ли на ней вообще что-нибудь. Но любая утечка информации может стоить сеньорите Виктории жизни. Чтобы не поднимать лишнего шума, сегодня вечером я сам заеду в «Савой» и заберу пленку. А сеньорите передайте, ей желательно в течение дня находиться исключительно на людях.

– Вы боитесь, что на сеньориту Викторию может начаться охота? Точнее, на ее диктофон?

– Я опасаюсь, что охота может начаться даже на вас, Луиш. Кстати, удовлетворите мое любопытство. Откуда вы узнали, что эта сеньорита – частный детектив? Он открылась вам сама? Тогда вы пользуетесь исключительным доверием, наемные агенты обычно никогда не разглашают род своих занятий.

– Не ставьте меня столь уж высоко, инспектор. Я далеко не рыцарь Баярд, чтобы «без страха и упрека» пленять сердца юных дам. Я прочел об этом в письме, – безразличным тоном ответил я Фиделю.

Инспектор взвился всем своим сухощавым седалищем на добрых полметра над скамейкой. Аж сигарета отлетела от его губ и застряла в непроходимой чаще бороды. Немедленно запахло паленым волосом. Я наконец-то дождался этого озорного казуса, но отчего-то веселиться мне не захотелось.

– В каком письме, Луиш? Не молчите, ради бога, подобные шутки могут плачевно завершиться, я был тому свидетелем не раз!

– Не кипятитесь и не нагревайте зря воздух вокруг нас. Я и так все расскажу.

И я поведал о желтом конверте, документе в моем сейфе и о подслушанном диалоге на веранде между покойным Никой и Юрасиком. И заодно попросил для Вики снисхождения, мне было стыдно, что пришлось сдать ее с потрохами, но я сделал и сказал все, что сумел, лишь бы обелить девушку перед инспектором. Впрочем, никаких подозрений, по крайней мере, дополнительных, Фидель в ее адрес не высказал. Он и впрямь был отличной ищейкой и мог на расстоянии отличить пустышку.

– Вы совершили глупость, Луиш. Тем, что не сообщили мне про конверт, и тем, что оставили улику у себя. Надеюсь, у вас хватило ума более никому не говорить о ваших открытиях?

– Ума-то хватило. Но конверт видел не только я. Послание валялось в номере покойного дня три. Мало ли кто еще мог его заметить! – не без тревоги в голосе ответил я Фиделю.

– Тогда тоже ждите до вечера, пока я не заберу письмо, и не ходите в одиночку… И парой не ходите тоже… Лучше держитесь рядом с сеньоритой Викторией, – давал мне наставления инспектор, уже собираясь уходить.

– Не волнуйтесь так, конверт с адресом я разорвал и выбросил, я ж не совсем без головы. В сейфе только письмо, спрятанное между моими бумагами. Но вы забыли, что у меня есть просьба.

– Так выкладывайте поскорее! – Фидель уже поднялся со скамейки.

– Добейтесь через консульство запроса. Пусть добудут вам все возможные сведения о сеньорите Виктории и даме, которая ее наняла. Или еще лучше – о самом Талдыкине. Через российское МВД или другим способом, я не знаю, в каком порядке это делается, да и неважно. Все, что смогут раскопать.

– Зачем? – не понял меня инспектор. – Здесь, по-моему, полная ясность.

– А по-моему, нет. Это долго объяснять, но между этими персонажами возможна и иная, неочевидная связь. Видите ли, следить за господином Талдыкиным его гражданской жене не было никакого явного и практического смысла. Тут надо знать наши российские реалии. Возможно, девушку кто-то подставляет и непонятно зачем. А может, подставляют самого господина Талдыкина, и тоже непонятно почему.

– Хорошо, я сделаю, как вы просите. Наверное, вы правы, в этом деле я более ваш помощник, чем вы – мой. Но за быстроту результата не отвечаю. А частное агентство вообще дохлый номер. Если только, в самом деле, надавить на ваше консульство. Я попробую.

И, дав нужное обещание, Фидель стремительно покинул мое общество.

Глава 6

Как тигра полосат…

…случился весь этот день. Сначала признания во время водных процедур, потом драка за приемом пищи, после попытка Фиделя запугать меня ввиду притаившихся опасностей. Когда же я возвратился обратно в «Савой», обеденный час подходил к концу. Меня это беспокоило мало, в условиях томящей жары я не испытывал особой потребности в дневной трапезе, но вот Тоша и Олеська, а более всех Талдыкин, непременно испытывали и обычно отправлялись даже не в кафе – в ресторан. И там задумчиво и неспешно поглощали плотную и тяжелую, многокалорийную еду. Часто к ним присоединялась и Наташа – поклевать легкого салатика. Вика же – никогда, ей хватало стакана сока или фруктового коктейля, поданного прямо к шезлонгам, – видно, берегла фигуру.

Заглянув для начала в ресторан, я, однако, не обнаружил там ни одной живой души, нашей или иностранной, наверное, с обедом сегодня закруглились раньше обычного. Но мне необходимо было отыскать хотя бы Вику и передать ей тоже наставления инспектора. Да и еще кое за чем. Пришлось спуститься к бассейну, а бедные мои ноженьки и без того гудели от длительного похода туда-обратно.

И у бассейна, как ни удивительно, мною была обнаружена лишь пустота. Наши лежаки с полосатыми матрасиками дежурно стояли в кружок, на них (вместо таблички «занято») лежали книжки, игральные карты и мокрый купальник для просушки. Но люди отсутствовали совсем, Вика в том числе. И ничего необычного. Еще до убийства Никиты случалось всем разбредаться, кому куда, после обеда. Полежать и подрыхнуть в номере, переварить съеденное или принять душ, или просто полениться под кондиционером. Только Вику нужно найти, ничего тут не поделаешь. И я решил подняться к Талдыкину. Если спросит меня: что, собственно, надо? А, пожалуйста. Сам же умолял давеча, чтоб замолвил я словечко перед Фиделем. Так я и пришел сказать, пусть произрастает далее спокойно – Фидель о нем и думать пока забыл. И тихонечко можно подать знак, чтоб Вика вышла после ко мне.

Определив себе последовательность действий, я поднялся в третий этаж. Кругом стояла мягкая, какая-то ковровая тишина, спали люди в своих номерах или убрели на пляж, даже коридорных и горничных было не видать, да и пусть бы их – в тихий-то час. Я не слышал собственных шагов, так скрадывало звуки плотное, ворсистое покрытие, и не дошел я всего-то две двери, как поспешно юркнул в проем аварийного выхода. Зачем я это сделал? Скорее, где-то на уровне подсознания сработал инстинкт охотника в засаде, если учесть, что я находился на тропе войны. И я спрятался, просто из баловства или, как еще говорят, «вспомнил детство», хотя ничто на свете не мешало мне следовать по коридору и далее. Игра в индейцев, честное слово! Зато увлекательно. Я притаился было за стеклянной, полупрозрачной дверью, ведущей на пожарную лестницу, чтоб переждать вдруг возникшие посторонние шумы. Но долго никто не проходил мимо, и я не выдержал, высунул кончик носа. Как настоящий разведчик в дозоре. По животу пробежали приятные мурашки, я представил себе амазонскую сельву с лианами и змеями и в ней аборигенов с луками, которых нужно выследить и упредить. В общем, я выглянул краем глаза и сразу же отпрянул назад. Так резко, что стукнулся затылком о крашеную стену. На этом баловство мое кончилось, как и приятные мурашки по телу. Меня бросило в жар, я почувствовал, как вспыхнули щеки, а руки мои, напротив, заледенели. Там! Там…

Там, в открытых дверях талдыкинского номера, стоял сам Юрасик, а рядом с ним (я ничегошеньки теперь не понимал)… рядом с ним стояла Наташа. Они говорили очень тихо, не спорили, не ругались, а именно говорили. Юрасик бубнил что-то свое в четверть голоса, слов было не разобрать, а только слитный фоновый гул, как от полета шмеля. Изредка до меня долетали на крыльях коридорной тишины отдельные звуки четкой Наташиной речи. «Да», «нет», «глупости». Вот все, что я смог уловить и понять.

Я все еще стоял в жарком поту, когда Наташа прошла очень быстрым и крупным шагом мимо моей потаенной, приоткрытой чуть стеклянной дверцы, но я не выбежал вслед за ней. Так и остался на запасной лестнице. В голове у меня царил полный бедлам, и я пока ничего не мог привести в порядок, чтобы осмыслить увиденное.

Понемногу меня отпустило. И вопросы немедленно закружились каруселью в несчастном моем мозгу. Зачем приходила? И почему к Юрасику? И почему шептались? И не просто шептались, а чуть ли не как старые друзья или как старые любовники, давно все порешившие меж собой. Но, с обратной стороны, всплывали и утешительные ответы. Ведь была же драка, и спровоцировал ее Юрасик. И никто другой, как Тошка, эту драку начал. И Наташа, как умная женщина, зашла по-хорошему уладить конфликт на будущие времена. И видно, ей удалось, раз Юрасик, как ручной зверек, вышел ее провожать и гудел мирно на прощание. Вообще, с чего я взял, будто в номере они оставались наедине? Может, присутствовала и Вика, и никакой тайны нет и в помине, а мне только показалось. Из-за чувств моих к Наташе и из-за каверз нынешнего утра. Но тут последние мои доводы потерпели крушение. Потому что теперь по тому же коридору и к той же двери неспешно и уныло плелась Вика, в купальнике и в зеленом парео, повязанном вокруг шеи, так, чтобы получилось нечто вроде легкого платья. Интересно, она-то откуда взялась? Впрочем, не важно откуда, а только в номере ее не было. Я вышел навстречу девушке.

Вика ойкнула и отпрянула от меня в испуге, прижала руками свое импровизированное платьишко к телу, будто хотела защититься от нечестивых взоров маньяка-насильника. Но тут узнала, что ее преследую именно я, и извинилась.

– Ничего, бывает. Я вовсе не думал вас пугать. А просто сторожил, когда вы пройдете, – немного солгал я, но не рассказывать же ей о Наташе. Об этом вообще нельзя никому рассказывать. Пока нет ясности, по крайней мере.

– Вы к нам? – неловко спросила Вика, сделав неопределенный жест в сторону люкса.

– Я к вам, в смысле – к тебе, – пояснил я, подразумевая, что вовсе не намерен заходить.

И поманил девушку за собой на пожарную лестницу. Я устал до чертиков и потому как можно короче и доступнее передал Вике инструкции инспектора Дуэро.

– А я в настольный теннис хотела поиграть, – разочарованно пожаловалась Вика. – Ладно, теперь буду до вечера сидеть в номере.

– И напрасно. Я поиграю с вами. Тем более инспектор велел нам держаться друг друга.

– Правда? А вы умеете? Я, между прочим, играю хорошо, – похвасталась Вика (господи, хоть что-то она может делать хорошо!).

– Нормально и я играю. Может, не ас, но нормально. Тем более получите удовольствие от победы. – Не думаю, что Вике в ее игрушечном мире часто доводилось одерживать достойные победы над мужчинами, так что предложение было соблазнительным.

– Ну тогда мы можем встретиться в холле через час, – предложила девушка, и я счел место и время приемлемыми для себя.

Но прежде чем попрощаться, я сказал еще нечто, ради чего, собственно говоря, и шел:

– Вика, знаете что? После игры давайте послушаем ваш диктофон, все равно инспектор его отберет. У вас, вы говорили, остались нужные батарейки.

– Давайте, – охотно откликнулась Вика. – Я потихоньку его захвачу с собой, тем более что Юрий Петрович наверняка проспит до ужина, как сурок.

Здравая идея, хорошо хоть, что Вика понимает: ни к чему Талдыкину видеть всякие там диктофоны даже и теперь. Еще раз обменявшись заверениями о встрече через час, мы расстались.

Я отправился к себе передохнуть. Но это только сказано о физической, материальной части моего существа. Тело растянулось и расслабилось сначала в ванной, потом на широченной кровати, слишком большой для моей одинокой фигуры. А вот душевная, ирреальная моя составляющая, тревожно носилась или витала там, где вовсе нет никакого пространства, и не могла найти себе места и покоя. И все из-за Наташи. Я никак не мог угомониться мыслями. Она и Юрасик не шли у меня из головы. Я чувствовал, что начинаю уподобляться Тошке Ливадину с его законспирированной ревностью по любым мелочам, но ведь Тошка-то имел на это право! А я никаких прав не имел. Формально я состоял при Наташе заботливым другом, иногда на посылках, иногда для душевных бесед на неопределенные темы скуки ради, и еще очень редко служил могилой для откровений. Но ревность, как и любовь, существовали во мне помимо моей хваленой сильной воли. Как существует в теле подагра или насморк, хочешь – не хочешь, но есть. Вопрос только, как относиться к их присутствию, замечать или игнорировать. Я вовсе не склонен был, однако, считать себя ни «тварью дрожащей», ни, тем более, «право имеющей». Потому что там, где речь заходила о правах, воля непременно утрачивала свою чистоту и вступала в отношения и зависимость от внешнего к ней мира. Поэтому ранее только я сам и определил себе постороннее положение в своей любви к Наташе, не желая добиваться зеленого винограда и ленясь усилий. А теперь многое изменилось. И из-за смерти Ники в том числе. Я пока не собирался составлять явную конкуренцию Тошке, чтобы в честном соперничестве умереть или победить. Просто выпустил свое чувство из клетки, где умышленно его держал взаперти все это время, и далее был намерен полагаться исключительно на случай. В эти короткие мгновения у пожарного выхода я понял вдруг, чего хочу. Не знал только еще, как именно я хочу этого. Станет ли мне больно или плохо, а может, и наоборот, хорошо, это не имело никакого значения. Что-то вроде движения ради движения, когда оставаться на месте уже нет желания и повода. Никина смерть навела меня невольно на размышление, что для человека, причем абсолютно любого, все может окончиться разом и по непонятной причине, и дело тут не столько во внезапной смерти, сколько в нереализованных возможностях, отложенных на потом. Когда никакого завтра уже не будет. А я именно что по собственной прихоти жил этим завтрашним днем и был очень глупым святым, полагавшим свое бегство из «сегодня» за личное благо. Если я хочу любить Наташу, то и буду. В конце концов, чувство внутри меня касается только меня одного. И я открыл клетку. И, разумеется, вместе с ослепительной любовью, наружу выбралась дурманящая ревность. Зачем Наташа ходила к Юрасику? Внезапно в моей памяти всплыл эпизод с Тиграном Левановичем, хотя это было уж совсем ни при чем. Самое простое: Наташа ходила к Талдыкину объясняться, – что наверняка удовлетворило бы постороннего слушателя моего рассказа, – это самое логичное предположение я все же не принимал до конца. Потому что я в отличие от вас, только начавших вникать в мою историю, слишком хорошо знал Наталью Васильевну Ливадину, в девичестве Кузнецову. Но и об этом чуть позднее, в своем месте.

Полоса покоя, как и время, отпущенное на отдых, подошли к концу. Нужно было выбираться в холл, а оттуда – уже к столикам для пинг-понга, мирно, в тенечке, расположенным в дневное время прямо на лужайке у воды. Место открытое, но и в стороне от основных путей, что пролегают между пляжем, извилистым бассейном и пунктами удовлетворения желудочных потребностей. Мы видели всех и все видели нас, но никто не мешал друг другу, и никому ни до кого не было любопытного дела.

Играли мы битых два часа, пока солнце не стало потихоньку клониться вниз, к горизонту. Соседние игроки с иных столов давно разошлись восвояси. У меня в голове сделалось уже некоторое раздражение от бесконечного стука целлулоидного мяча, повторявшегося как метроном. Цок-цок, цок-цок, одуреть можно. Глаза, кажется, начинали косить. А Вике было хоть бы хны, еще и очки считала, а я думал лишь о том, сколько еще можно и скоро ли все закончится. Но уж зато Вика все время находилась у меня на глазах, да и вокруг полно присутствовало нежившихся на солнышке и праздношатавшихся отдыхающих, инспектор мог бы возрадоваться – инструкции его выполнялись со старанием.

Наконец и юная моя партнерша выдохлась тоже. Или ей надоело. Так или иначе, около семи часов по вечернему времени она подняла ракетку вверх, вроде как сложила оружие. Впрочем, очков она выиграла преизрядно, вынужден отдать должное. И с балкона уже маяковал Талдыкин, призывно махая руками, видимо, скучно ему стало одному в номере. Но Юрасику придется обождать, не зря я все же гонял с противным цоканьем этот дурацкий мячик.

– Вика, не забывайте, у нас осталось дело, – напомнил я девушке.

Агент из нее и впрямь был непутевый – Вика тут же схватилась за оттопыренный карманчик голубеньких шортиков-шаровар.

– Не здесь, что вы. Вон и ваш Юрий Петрович сверху глазеет, – указал я девушке на грозящую опасность. – Кстати, помашите ему в ответ или подайте на пальцах знак, что будете непременно скоро.

Вика последовала моему совету. Умильно подняла ладошку, как бы испрашивая «еще пять минут, и все». Юрасик кивнул снисходительно, потерял к нам интерес и вообще скрылся долой с балкона. Чего и требовалось добиться.

– Прогуляемся во-он туда. – Я указал на боковую сторону отеля, упиравшуюся в скалу, где было густо зелено от кустов и деревьев и где заканчивалась полоса цивилизованного пляжа.

Вика согласилась со мной, и мы пошли, не торопясь, словно прогуливались и случайно забрели. Однако нежелательных свидетелей нашей прогулки я не очень опасался, в воздух уже проникали сумеречные туманы, темнело на острове относительно быстро. Фигуры людей, и океанские воды, и прибрежные черные скалы начинали расплываться, зелень утрачивала свой цвет, превращаясь в серую, безликую, колышущуюся массу. Но солнечного света еще было достаточно, чтобы двум заговорщикам без помех включить диктофон, а уж на слух ныряющее в морскую пучину красноглазое солнце вообще повлиять не могло. Тем более я не относился к тому роду людей, кому недостаток зрения служит помехой для восприятия звуков. Мне не нужны были очки, чтобы слышать лучше.

В номер я вернулся около половины восьмого, перед ужином следовало еще взять в сейфе секретное письмо, так, на всякий случай, оставлять документ я не имел в виду. Я не боялся, просто не нужно было. Но тут же и передумал, в силу кое-каких практических соображений. Да и что стоит инспектору пройти двадцать метров по коридору? Однако следовало поторапливаться в ресторан – Фидель в своей непредсказуемости мог нагрянуть туда с минуты на минуту. И надо сказать, его ожидало много любопытного.

Наши давно сидели в ресторане, а я все прохаживался в лобби отеля, ожидая своего инспектора, и чем дольше, тем с все более с тревожным нетерпением. И был у меня повод. Несколько раз ко мне из ресторана выходил Юрасик и озирался по сторонам. И столько же раз, сколько появлялся, Талдыкин задавал мне один и тот же вопрос, на который я не в состоянии был дать ответ, но который беспокоил меня достаточно сильно. «Где Вика?»

Я только и смог сказать, что расстались мы возле бокового входа, ведущего мимо тренажерного зала и турецкой бани, и что Вика определенно направлялась к себе, да и куда еще ей было идти? Я не почувствовал нужды провожать ее по переполненному в тот час отелю. И к чему лишние слухи? Но сами понимаете, какие мною овладевали мысли. Я даже не знал, долго ли мне ожидать прибытия инспектора, и сильно рисковал остаться без ужина вообще, хотя еда теперь представлялась мне делом десятым. Я не паниковал и не впадал в нирвану дурных предчувствий, однако желал Фиделю появиться как можно скорее.

Как заблудившаяся птица над открытым морем кружил я по холлу «Савоя», уже и Тошка выходил меня звать, но я не шел. И вот, когда в сердцах был почти готов плюнуть и послать нерадивого инспектора подальше к чертям, а заодно и Талдыкина с его Викой, увидел на входе знакомую бороду взлохмаченного скотчтерьера. Наконец прибыл инспектор. И я на секунду задумался, как мне поступить в свое оправдание, оттого что главная свидетельница пребывает неизвестно где, и ничего лучше не придумал. А только потащил Фиделя за собой в ресторан и показал на наш стол.

– Вот, полюбуйтесь, – мы подходили все ближе, – все в сборе, а сеньориты Виктории нет. Только я не виноват. Я полдня ее пас на травке и потом проводил обратно до отеля.

– До отеля или до номера? – немедленно спросил Фидель.

Он, по всему видать, то ли озлился вдруг, то ли испугался, но ничто не помешало инспектору автоматически выполнять свои обязанности.

– До отеля, – признался я. Признался виновато. Но я же не профессиональный телохранитель, да и мало ли куда могла неожиданно запропасть эта недалекая умом девица? Пусть бы Фидель сам и ходил за ней по пятам и изнывал на жаре, гоняя туда-сюда пластмассовый мячик.

– Не драматизируйте ситуацию прежде ее разъяснения, – велел мне Фидель и вполне миролюбиво, да и какие у него могли быть ко мне претензии, в самом деле. – Возможно, ничего ужасно выдающегося и не произошло. – У инспектора все же присутствовала странноватая манера выражаться, оттого, скорее, что испанский не был его родным языком.

Тоша Ливадин хоть и удивился несколько, но пригласил Фиделя к столу. Инспектор отказался столь решительно, что недалеко было и до обиды. Но уж с его точки зрения сейчас это не имело значения.

– Где ваша подруга… ваша девушка, с которой вы прибыли? – сразу обратился он к Талдыкину, как если бы напал из-за угла. Я перевел.

– Так, блин… скажи ему, что сам ищу, – растерянно посмотрел на меня Юрасик. – Как вы играть пошли, так она не возвращалась, – добавил он с угодливой торопливостью. Я перевел обратно.

– Мне нужно осмотреть ваш номер, без промедления, – велел ему Фидель и взглянул на меня, мол, не тормози, объясни, в чем дело.

Втроем мы поднялись наверх, никого более Фидель с собой не приглашал, кроме того, приказал оставаться на своих местах за трапезой.

Мы вошли в талдыкинский люкс гуськом и в полном молчании. Жестом Фидель приказал Юрасику сесть в кресло, а меня позвал за собой. Очень быстро и как давно заученную процедуру произвел он смотр Викиным чемоданам, сумкам, сумочкам и пакетам. Обнаружена была миниатюрная видеокамера, крошечный фотоаппарат и несколько картриджей, их тут же Фидель изъял для следственных целей. Я уже понял, что именно разыскивал инспектор, но пока, из самого настоящего страха получить первоклассный нагоняй, молчал. Все равно выплывет наружу, как ни крути, но уж лучше подать скверную новость по-хорошему или хотя бы постараться сделать так.

– Диктофона нет. Нигде! – сокрушенно вынес свой вердикт инспектор.

– Конечно нет. Он был у сеньориты Виктории с собой. А поскольку в номер она не заходила… – Вот я и прикинулся простодушным дурачком. А что еще оставалось. Прошляпил, теперь держись, Леха!

– То есть как? То есть зачем? – побагровел смуглым лицом Фидель.

– Послушать хотели… – растерялся я по-настоящему.

– Черти да поберут живьем таких помощников! Кто вас просил, Луиш? Вам только драить полы в общественных казармах!.. – И еще много чего было сказано Фиделем в том же роде.

– Послушайте, послушайте! – Я попытался прервать его гневную тираду. – Да послушайте вы, наконец! На этом дурацком диктофоне ничего не было, только шумы пустой пленки, мы даже не стали прокручивать до конца! Да! И как видите, я жив и здоров, и никто на меня не покушается! При чем тут диктофон?

– Вы слушали? И там ничего не было? – Инспектор бросил ругаться и снова приступил к своим обязанностям.

– Говорю вам, ничего – значит, ничего. И повторяю: до конца мы не прокручивали. Потому что – нечего, пустота. И потом, вас, инспектор, все равно интересует время сразу после убийства. Так вот, не было слышно никого. Может, под утро и пришел какой-нибудь газонокосильщик, но это уже мало кого волнует.

– Вы дилетант, Луиш. Сразу после убийства или не сразу, решать не вам. Преступник мог оставить улику, обронить любую ерунду, по которой, однако, его можно опознать, и вернуться за ней. Вам это в голову не приходило, доморощенный вы Видок?

– Не приходило, – сознался я отрешенно. – Но ведь в реальной жизни, а не в кино, никто ничего не забывает на месте преступления, ведь так, инспектор?

– Еще как забывают. И забывают, и роняют, и даже оставляют нарочно, чтобы сбить со следа. Луиш, подумайте сами, если бы на диктофоне ничего не было, то с чего бы ему пропадать вместе с его владелицей? Пораскиньте мозгами, беспечный вы дуралей!

– Но, право, инспектор, со мной же все в порядке! – попробовал защищаться я.

– Полоумный кретин, да поймите вы, наконец! Вы в порядке потому, что диктофон находился все это время отдельно от вас, и отдельно от вас отправился в путешествие! Господи, Луиш, я лишился разума в тот день, когда связался с вами!

Инспектор еще кипятился, но все тише и тише, видимо, я все же пока был нужен ему. А промахи у кого не бывают? Я же хотел, как лучше, и Фидель это понимал. Диктофон так и так, все равно бы сперли при первом удобном случае. Вот только Вика. Где она? Этот вопрос волновал не одного меня.

– Остается узнать, где сеньорита Виктория. Возможно, она прольет свет и на все остальное, – произнес Фидель уже спокойно.

Все же западные сыщики решительно отличаются от наших. От простого русского мента я давно бы уже получил по зубам за самоуправство, приведшее к потере важной улики, и ладно, если бы этим ограничилось. А здесь, попыхтел, попыхтел, вспомнил черта и деву Марию, и вот – снова спокоен, как танк после технической профилактики.

– Вот что, Луиш. Мы должны пойти и посмотреть, что к чему. Где вы оставили сеньориту, в каких именно кустах вы предавались утехам с диктофоном, с какой стороны подошли, с какой уходили. А этому господину скажите, – тут Фидель указал на сиротливо притулившегося в кресле Талдыкина, – пусть спускается обратно в ресторан и там сидит. И все остальные тоже пусть сидят до нашего возвращения.

На лужайках было уже совсем темно, а в углу пляжа, где топорщились пресловутые кусты, даже и фонарей не наблюдалось. Хоть выкалывай глаза, разницы не заметишь. Правда, Фидель живо раздобыл у отельной охраны достаточно мощный фонарик, и в листве мы шарили с относительным удобством.

Что мы ищем, в самом деле? Неужто, вор, неведомо каким образом похитивший у Вики интересные для него пленки, будет настолько глуп, что удалится с ними в те же самые зеленые чащи, что и мы? Я сказал Фиделю, что хватит валять дурака. А в ответ услышал призывную фразу, по содержанию близкую к сакраментальному: «пилите, Шура, пилите», – в смысле ищите, Луиш, и будьте хорошим мальчиком, раз уж опростоволосились. Ясное дело, ничегошеньки мы не нашли. Пришлось вылезать из кустов и глупейшим образом смотреть друг на друга, как двум коверным клоунам, у которых номер не удался. Шапито уехало.

Но неугомонный Фидель не сдался, а спустился от кустов к дальнему окончанию пляжа. Туда, где охранительный бордюр с торца переходил в сплошной камень. Я не спешил немедленно лезть за инспектором, опасаясь переломать ноги на скалах. Однако Фидель позвал меня:

– Луиш, Луиш, посмотрите! Видите? – Инспектор светил фонариком прямо перед собой, а у его ног стелилась какая-то блескучая, гладкая змея. Она колыхалась с противным шуршанием и сворачивалась кольцами. Неприятное, я вам скажу, зрелище.

Скоро Фидель возвратился из похода с добычей. В руках у него, помимо фонаря, были какие-то неровные обломки и все та же блескучая змейка.

– Вот он, ваш диктофон. Точнее то, что от него осталось, – изрек он торжествующе.

Действительно, осколки пластмассы и то, что я принял за змею, оказались бренными останками этого детища современной инженерной мысли. И не змея вовсе, а обрывки пленки колыхались на ветру, перепутанные и мокрые от океанских брызг.

– Пленка оторвана. Больше половины. Но то, что есть, несложно восстановить, – сказал как бы сам для себя Фидель. – А вы уверяли, ничего на ней не было.

– А где тогда сеньорита Виктория? – Ладно, пленка, но исчезновение Вики сейчас занимало меня больше всего.

– Не знаю. Следов борьбы вроде не видно. Впрочем, до утра сложно сказать что-нибудь определенное. – Фидель еще раз посветил на скалы фонариком.

– Может, ее похитили? – предположил я глупейшим образом.

– Да. И кто-то из ваших друзей держит ее в номере под кроватью. Хотя вы правы, я полагаю, стоит обыскать отель, особенно подвальные помещения, – в раздумьях сказал инспектор.

Мы вернулись вскоре в ресторан, где Фидель и оставил меня, строго-настрого повелев приглядывать, чтобы никто не отлучался из-за стола. И мы сидели, больше молча. Юрасик пил, Тошка держал жену за руку, Олеська робко придвинулась к моему стулу и курила сигареты одну за другой. Часа через полтора вернулся инспектор. Обыск ничего не дал, сообщил он через меня.

– Расходитесь пока, – разрешил Фидель всем присутствующим. Задержал только одного вашего покорного слугу. – Да, Луиш, я еще должен кое-что забрать и у вас. Надеюсь, это что-то вы не таскали по отелю туда-сюда?

– Слава богу, нет. Вам стоит пройти в мой номер, – пригласил я Фиделя.

У себя я немедленно направился к сейфовому ящику – стальной бандуре с кодом, установленной в недрах платяного шкафа.

– Вот, пожалуйста… – я вытянул на свет свои бумаги, документы и авиабилеты, – где-то здесь… Сейчас… Что за черт!

Я перерыл небольшую пачку своих бумаг еще раз. Но никакого письма обнаружить не смог. Это был какой-то театр абсурда, невозможный от начала до конца.

– Никакого письма нет! – воскликнул я, в ужасе глядя на инспектора.

– Дева Мария и все ее ангелы! Да что же это творится такое на нашем мирном острове! Будто его посетил сам Сатана! – заругался Фидель и тут же от нервов закурил очередную сигарету. – Я вызову бригаду криминалистов, а вы, главное, ничего больше не трогайте! – инспектор потянулся к телефонной трубке.

Глава 7

На свете нет невинных слов

Теперь уже мы сидели в управлении. Фидель забрал меня с самого утра, едва позволив наскоро откушать мой скромный завтрак. Да и ночка выпала на мою долю превеселая. Добрую половину ее в номере копошились угрюмые дядьки, пачкали мои документы и бумаги растворами, натирали вонючей гадостью крышку сейфа и иные поверхности, снимали отпечатки пальцев с меня лично, а потом в обязательном порядке и с каждого из нашей отдыхающей братии. Талдыкин воздыхал особенно горько.

– Эх, пошлют запрос. А там дело. Угон автотранспортного средства в бухом виде, «железо» всмятку, меня тогда – в кутузку, эх, блин… трояк условно, – жаловался мне Юрасик, потому что больше некому было.

– Не преувеличивай собственную гангстерскую значимость, Юрий Петрович. Вряд ли в Интерполе с благоговением хранятся данные о твоих юношеских похождениях, – шутливо успокоил я Талдыкина. – Зато отпечатки с тебя снимают не впервой, тут уж я снимаю перед тобой шляпу, прости за каламбур.

Правда, вот только что Фидель сообщил мне – толку от отпечатков не вышло совсем. Я, две сменные горничные, а больше никто не засветился. Сверх того, ни одной нарочно протертой поверхности тоже не обнаружилось.

– Значит, вор работал в перчатках? А у кого из наших вдруг перчатки, ведь не в Сибирь же ехали? – озадачил я инспектора.

– Ну при чем здесь перчатки? Луиш, вы определенно насмотрелись детективной киноерунды! Достаточно носового платка, бумажной салфетки или полотенца из вашей же собственной ванной комнаты!

– Но код? Как же код? Среди моих друзей и знакомых вряд ли кто-то на досуге развлекается вскрытием сейфовых замков? – напомнил я инспектору очевидный факт.

– Вы иногда как ребенок, хотя и умнейший человек, Луиш! Какой код на вашем замке?

– Мой день рождения! – горделиво сообщил я Фиделю.

– И у девяноста девяти процентов гостей любого отеля тоже! А не свой, так жены, или мамочки, или малолетнего сынишки. А у оставшегося последнего процента – и вовсе дурость, вроде «ноль, один, два, три». И никакой нужды прибегать к более сложным средствам у вашего вора не было. Перебрал пару цифр, да, скорее всего, и ничего не перебирал, у похитителя и свой код наверняка мало чем отличался по принципу подбора. Просто вспомнил, когда именно дарил вам подарок на день вашего святого. И возможностей потенциальный вор имел довольно. Весь день, что вы гоняли шарики на лужайке. Да и балкон ваш на первом этаже и – спорю на целую сотню – никогда не заперт. Но сейчас это совсем второстепенно. Вот, прочтите.

Фидель выложил передо мной неаккуратную ксерокопию какого-то документа.

– Здесь на португальском. А в скобках от руки – русский оригинал, – пояснил он. – Это дословное изложение того, что было на остатках вашей «пустой» пленки.

Я не счел нужным терять время и отвечать инспектору на ехидство, а просто стал читать. Всего-то несколько фраз, в вопросительной форме, на которые не могло существовать ответа. Потому что лицо, к которому обращались, было уже мертво.

«Ника, Ника, разве ты не сволочь?! (дальше примечание: невнятные всхлипы и глухие удары). Всегда тебе было на меня наплевать, что ты молчишь?! (явный истерический плач). Ну и валяйся себе! Дохлый! Дохлый! (пауза секунд в тридцать, опять всхлипы). Нет уж, так я не уйду, и не надейся, слышишь?! (шуршание, видимо, рылись в карманах, после шаги удалявшегося человека). Сто, двести, триста… (слабые всхлипы). Ненавижу, гадина! Что же делать теперь, а-ах?!»

– Голос на записи женский, хотя местами слабо прослушиваемый и неразборчивый. Но техникам в управлении пришлось не слишком потрудиться. Эта задача не из сложных. Где-то почистили, где-то усилили. И процедура опознания не составит труда. Хотя я могу сказать вам, Луиш, и без опознания.

– И я вам могу, – усмехнувшись, ответил я инспектору. – Это сеньорита Крапивницкая, подруга моего покойного Ники. Потому что больше некому. Я единственно по этой бумаге сужу, но думаю, что прав без оговорок.

– А я и аплодировать вам не стану. Уверен был, вы сразу поймете. И что скажете?

– Что пьяный человек вдруг необыкновенным образом протрезвел, и под утро, когда ему полагалось спать ангельским, хмельным сном, отправился к месту убийства, озаренный божественным откровением свыше. Или все это время он только притворялся.

– Н-да. Вот что скажу вам я, Луиш. Как только я услыхал от вашей честной компании, будто никто из них, ни единая душа ничего не видела и не слышала в ночь убийства, я тут же определенно понял, что эти люди мне лгут. Кроме вас, конечно. Вы, Луиш, единственный, кто сознался сразу. И потому вы здесь, и мне нужна ваша помощь.

– Как выяснилось, помощник я сомнительный, – пришлось мне напомнить Фиделю о собственных промахах. – Но за одного битого двух небитых дают, как у нас говорят.

– И правильно говорят. Интересно, а что вы подумали, когда прочли документ до конца?

– Что, видимо, сеньориту Крапивницкую необходимо допросить, и немедленно. И может быть, даже допросить сурово. Я имею в виду только словесную форму.

– Я надеюсь. Уж не думаете ли вы, что у нас тут выбивают показания при помощи резиновых дубинок? – искренне рассмеялся Фидель. – Но с допросом надо погодить.

Я недоуменно поднял брови, думая, что ослышался. Однако Фидель мне тут же все и разъяснил. С той точки зрения, которая мне просто не пришла в голову:

– Я уже говорил вам, вы милый человек, Луиш. Но в нашем деле, что бы вы там себе ни навоображали, всего лишь желторотый птенчик. Или, скорее, невылупившееся яйцо! Элементарным задайтесь вопросом. Отчего судьба милостиво подарила нам именно этот кусочек пленки? А оттого, что это была никакая не судьба! А…

– Довольно, я все понял. Не такая уж я личинка, инспектор. Нам подкинули этот фрагмент нарочно… Ага! Стойте, стойте! Попробую сам… – Я не дал Фиделю перебить себя. – Чтоб навести на другой след, а значит, потерять время в ложном направлении. Как у Бернарда Шоу: кто шляпку спер, тот и тетку пришил! – торжествующе закончил я.

– Это верно, Луиш, хотя я не знаю, как получилось у Бернарда Шоу, не читал. Но все же главное вы упустили. – Вид у инспектора был сейчас куда более торжествующий, он собирался хорошенько утереть нос моей скороспелой самоуверенности. – Почему, повторяю, нам достался только фрагмент пленки? Ведь проще было подкинуть всю кассету. Зачем разделять ее на части, терять время и рисковать, что тебя застукают с уликой в руках? А потому, милый мой Луиш, что на пропавшей части этой пленки было что-то еще. Нечто, представляющее великую опасность для похитителя диктофона. И боюсь, что утраченное нам не вернуть уже никогда.

Я сидел слегка пришибленный. Можно даже сказать – несколько поверженный в прах перед инспектором. Здесь было ни убавить, ни прибавить. И мне оставалось только молчать и слушать. Что я и сделал со смирением.

– Так вот, мне необходима ваша помощь. Что именно руководило крайне неприглядным поступком этой сеньориты с непроизносимой фамилией, сейчас не важно. Тем более, из документа явственно следует, что гибель близкого друга, который ее содержал, для сеньориты была крайне убыточна, и даже являла собой род финансовой катастрофы. Но вы, Луиш, непременно и как бы под огромным секретом расскажите обо всем вашим друзьям. Одним словом, проявите хитрость, если, конечно, сумеете, а дальше я стану пристально наблюдать.

Я согласился не раздумывая. Затея Фиделя отвечала и моим намерениям, я до конца собирался участвовать в этом деле. Ника был моим лучшим другом, и у меня не имелось иного выхода, как не отступать и не сдаваться.

Поступок нашей Олеськи, к слову сказать, меня нисколечко не удивил. У Никиной подруги вообще мозг был аппаратом быстрого реагирования. Никаких таких возгласов «помогите!» или «мамочка, какой ужас!». Нет, все четко и ясно. Олеся вычленила самый главный трагический момент, касавшийся лично ее, и ни о каких других вещах волноваться более не стала. Что человек, вместе с которым она прожила лет пять, наверное, а знакома была вдвое дольше, мертвый и неупокоенный, оставлен ею на скалах, что случилось преступление, что элементарное человеческое сострадание не пустой звук… Как всегда, это прошло мимо нашей Олеси Крапивницкой. Я до сих пор изумляюсь и не верю тому факту, однако, очевидному, что Ника просуществовал возле этой женщины такое долгое время. Все же попытаюсь объяснить – почему.

Олеська, она из породы клещей. Есть такая разновидность слабого пола, хорошо еще, что довольно редкая. Клещ это не совсем то же самое, что Диана-охотница – за богатством или за славой потенциального мужа. Женщина-клещ как правило редко бывает хороша собой, а уж красавиц среди них и вовсе не попадается. Не урод, серединка на половинку. Всегда образованна и умна в глубинном смысле этого слова. Имеет непременно малодоходную и высокомудрую работу, потому что она, бедняжечка, блещет интеллектом, но не умеет пробиваться в жизни локтями. Однако же главное отличительное свойство всякого клеща – полное нежелание существовать в одиночку. Этим они и отличаются от охотниц. Наши современные Дианы всегда имеют надежного коня, стрелы с железными наконечниками и несгибаемый лук, звенящий тетивой. Промах их не смутит, в случае неудачи они галопом несутся дальше и всегда имеют про запас кусок от прежней добычи. И всякая охотница рано или поздно понимает, что совершенно спокойно может кормить себя промыслом и не связывать при этом свою свободу. Клещ, напротив, нуждается в вечном доноре, из которого можно сосать питательный сок и на котором, прилепившись в уютном уголке, можно ехать по жизни. Отцепи такого клеща, и он, если в рекордный срок не сыщет новое, незанятое тело, непременно подохнет. И если прекрасная Диана поражает в самое сердце женскими своими прелестями и уловками, то клещ действует иначе. Тут бедного мужчину не спасет даже отсутствие пылкой любви и страсти, напротив, еще более заставит позабыть элементарную осторожность. Казалось бы, чего бояться такой обыкновенной, такой свойской девчонки? Не с кем выпить? Можно поехать к ней. Проголодался на занятиях? А вот у меня есть пирожок. Завис компьютер? Ерунда, могу наладить за пару минут. (А ты думал, я круглая дура и со мной поговорить нельзя на серьезные темы?) Завтра не в чем выйти на ответственную встречу? Да я сейчас же заеду и постираю тебе рубашки, а после поглажу, конечно. Кстати, звонила твоя мама и просила передать… А через некоторое время уже и вещички милого, услужливого клеща стоят в вашей квартире, и бог знает, как они туда проникли, а на вашей шее висят обязательства, в основном, конечно, материальные. В возрастающей прогрессии. При этом задним умом вы знаете точно – ваш домашний клещ не испытывает к вам особенной любви-привязанности, ему все равно кого сосать. Но процедура его хирургического выдворения болезненна чрезвычайно, да и нет времени, работа, командировки, деловые встречи. И бытие определяет сознание. А ваша мама говорит, какая хорошая девушка, и готовится умереть спокойно, передав вас в надежные руки. И вопли, разборки, скандалы совсем сейчас не к месту, и попросту некогда отковырять клеща, а потом это становится и вовсе невозможно. И ты понимаешь, что опоздал и обречен. На самое худшее – на жизнь без любви с обеих сторон. Так и передвигаешься по свету и возишь на своем хребте своего персонального кровопийцу. Пока не погибнешь сам.

Я совсем не любил Олесю Крапивницкую. А она была ко мне равнодушна. Ее порода вообще не способна испытывать яркую неприязнь, потому что каждый мужчина – ее возможная среда обитания. Так зачем портить отношения? Но вот именно я и именно сейчас намеревался их хорошенько испортить. И поступить совсем не как святой, а подгадить нашей Олеське за то, что она так гнусно обошлась с моим другом. Это вовсе не должна была быть месть, но я сочетал приятное с полезным. И начал я с другой совершенно женщины, удивительной и прекрасной. Я рассказал все Наташе. Как только вернулся от инспектора, так сразу рассказал.

Наташа сидела на пирсе, собираясь соскользнуть в воду. Она любила эдак, не в прыжке, а словно рыбка, нырнуть в свою родную стихию. По гороскопу она была Водолей. Но я задержал Наташу, будто бы, со стороны казалось, подошел к ней поболтать. И выложил, слово в слово, все, что прочел недавно в полицейском отчете.

– Такие вот дела. Инспектор сказал, Леся вне подозрений. Но не собирался делать из этого тайну. И я решил, пусть уж лучше узнают от меня. Как думаешь? – спросил я Наташу.

Она не смотрела на меня все то время, пока я говорил. Не потому, что не хотела. А было неудобно. Она сидела, а я стоял. Прямо в брюках и рубашке, и даже в туфлях – как ходил в управление, так и явился на пляж. Брюки мои, светло-голубые, с ровными стрелочками, были единственной летней одеждой «на выход», и пачкать о мокрые камни пирса их не рекомендовалось. Так что я искал правды в ногах.

– Ты хочешь, чтобы я передала остальным? – спросила Наташа, подняв ко мне лицо, но тут же заслонилась ладошкой. Уж очень сильно било солнце, а она не взяла к воде очки.

По одному только вызову в ее голосе я прочувствовал: она ни за что не собирается разглашать мою новость дальше. А я и не желал перекладывать обязанность на ее плечи. И чтобы не быть неверно понятым, сказал, даже резко:

– Что ты! Ни в коем случае! Ты вообще держись в стороне от этой истории. Не могу рассказать тебе все, но послушай моего совета.

– А я и держусь, – покорно согласилась Наташа. И вздохнула: – Нику жалко.

И не пояснила, в каком именно смысле. Видимо, жалко было со всех сторон. И меня пожалела тоже, сочувственно дернув снизу за брюки. У Наташи иногда случалось такое: она вдруг начинала всех жалеть. Без разбора. Однажды это кончилось привнесением в их с Тошкой дом черного котенка с помойки, оказавшегося впоследствии зловреднейшей, царапучей кошкой со скандальным характером. Ливадин, подыгрывая в своей безоглядной любви, на котенка согласился, и в тот же вечер остался без любимых мокасин, куда котенок и отгрузил свой первый подарок новым хозяевам.

Иногда мне казалось, будто Наташа становилась почти прозрачной для моего внутреннего зрения, как если бы я мог сказать о ней все наперед: что она произнесет, что сделает, от чего откажется и с чем согласится. И я думаю, это и в самом деле так. Я не читал ее, словно открытую книгу, а видел всю целиком, сразу, в том едином, которое нельзя разделить и о котором действительно понимаешь все и всегда.

– Что мне делать? – спросил я вроде бы у самого себя, а на самом деле у Наташи.

– А ты посоветуйся с Тошкой, – тут же откликнулась она. И снова впала в жалостливое настроение: – Знаешь, а Вика так и не вернулась. Ужасно, правда? Был человек, а взял и пропал. И никому нет дела… Юрася опять в стельку, – сообщила она на всякий случай.

– Вику ищут, – заверил я Наташу, как можно уверенней. – Мадейра не очень большой остров. Я думаю, скоро найдут. А к Тошке я сейчас пойду. Только ты не говори пока никому.

– Уж можешь не сомневаться. Лесю тоже жалко, – опять вздохнула Наташа (интересно, ее-то с какой стати?), – чего только со страху не наговоришь.

Вот это верно. Только от великого страха и можно так поступить. От страха за себя. Но я не стал объяснять это Наташе. Скоро ее настроение пройдет, и она сама увидит вещи в их действительном неприглядном свете.

Тошку я затащил к бару. Что, вообще-то, сделать с непьющим человеком достаточно сложно. Но тут уж сыграло роль любопытство. Все наши – те, что остались, знали: я ходил утром к инспектору. Олеську мы покинули в одиночестве на ее полосатом матрасике. Условно, конечно. Хотя налитое джином, беспробудное тело Юрасика, по соседству обгоравшее в злющих солнечных лучах, вряд ли можно посчитать за полноценную компанию. Я именно добивался определенного эффекта. Пусть шепчутся за спиной, пусть Олеська нервничает, пусть ее расплатой станет остракизм за ненаказуемое, но позорное преступление.

Ливадин, послушав меня даже не до конца, взорвался глухим басом. И без того мнительный, он теперь убеждал меня, как это ни смешно, что всегда не доверял Никиной подружке, но его никто не желал принимать всерьез. И вот, пожалуйста, – все вышло, как он и предсказывал.

– Ты погоди. Никто же не спорит о твоей прозорливости. Да я не к этому и рассказал, – перебил я Тошку. – Надо, чтобы мы знали. Вот только Юрасику не говори.

– Это еще почему? – переспросил Антон, хотя ему было явно все равно, что будет, а что не будет знать Талдыкин.

– Подумай сам. Вика пропала. Как бы там ни было, но она его подружка. И Талдыкин в том числе под подозрением. А мы ему про пленку. Они с Олеськой и так что ни день, то норовят друг дружке глаза повыцарапать. А что теперь меж ними выйдет, разве можно предсказать?

– Ладно уж, Юрасик пусть отдыхает. А с Лесей я поговорю, – сказал, как отрезал, Ливадин. – Сам. Раз не тайна, должна получить свое. Я ее презираю и отныне знать не хочу.

– И какать в одном поле не сядешь, – попробовал я пошутить. Антона я угадывал слишком хорошо и предвидел: может перегнуть палку. – Вернемся в Москву, тогда хоть с трибуны провозглашай отлучение, а пока не затевай крестового похода. Убийца Никиты еще не найден. И кто знает, что ему на руку. Мы все втянуты в водоворот и в одиночку никому не выплыть. Сказать – скажи, если решил. Только кулаками не маши прежде времени, драка еще не начиналась.

– Как думаешь, эта девка, Вика, это она? В смысле, нашего Нику… – понизив голос до шепота, спросил вдруг Ливадин. – Тюкнула его по темечку, а теперь пропала невесть куда.

– Тоша, ну подумай ты головой. Зачем ей было убивать малознакомого человека? – Я, само собой, никому и не думал сообщать о Викиной принадлежности к сыскному агентству, и Ливадин, конечно, о том не знал.

– А может, она киллер, засланный с Большой земли? Сделала дело и теперь гуляет смело. Может даже, уже в Москве, а? – Тошка как раз и выразил те гложущие сомнения, что недавно одолевали меня самого.

Но я-то уже понимал про Вику – все совсем не так, хотя и не разрешил ее загадку. Но пора было знать и честь. В конце концов, я который день с утра до вечера кручусь как тягловый осел у ворота сельской водокачки, когда другие прохлаждаются. В частности, делаю за Фиделя его работу. Я и впрямь слишком взял на себя грехи нашего маленького мирка. Как святой, который денно и нощно молится за всех. То есть скорблю за погибшего Нику, отказывая себе в курортных удовольствиях. Я вообще-то не против, если бы моя деятельная аскеза могла хоть чем-то помочь. Но сидеть в начищенной городской одежде возле морского пляжа просто так было одним шутовством, и я решил отправиться и переодеться для купания.

Волны, очень короткие и жесткие, темные от скал океанские воды, били в мое тело, предоставляя к услугам как бы бесплатный массаж. Плыть против их хода не являло мне особого удовольствия, оттого что вода то и дело вторгалась в рот и в уши, и я стал загребать вдоль. Глядеть от уровня чуть вздымающейся воды на берег, который получался несколько выше, было захватывающим впечатлением. Снизу отель вырастал громадой, а кустарник и тонкие деревца лужаек казались настоящим лесом, антрацитовые камни-утесы одним своим видом могли устрашить любого мореплавателя, такими они сделались вдруг могучими и опасными. Если отрешиться от сознания, что всякую минуту из башенки за тобой бдят зоркие глаза пляжных спасателей, то можно было даже представить себя терпящим бедствие моряком, пытающимся из последних сил догрести до жизнерадостного, обитаемого и равнодушного к тебе берега. Так я развлекался с четверть часа, иногда переставал плыть и ложился вдоль волны на спину, отдохнуть и покачаться. И хоть на некоторое время избежать раздумий. Ничто другое так не успокаивает мысли и нервы, как вечно набегающая, укутанная пеной и остро пахнущая йодом морская вода.

Но внезапно все искусственно созданное мною очарование было разрушено. Я услыхал окрик и в нем свое имя и, прервав вынужденно свое маленькое приключение, обратился на звук. По пирсу бежал не кто иной, как Фидель собственной персоной, размахивал обеими руками, словно указывал посадку самолету, и даже я определенно видел издалека сизый дымок над его губой. Делать нечего, пришлось вылезать.

– Ну же, Луиш! Нашли время! – обрушился с попреками инспектор, как если бы я действительно состоял у него на службе. – Одевайтесь скорее! И будите срочно вашего Тал-да… Тад-лак… того сеньора, у которого пропала девушка!

– Погодите, инспектор. Позвольте хоть полотенце, – прервал я испанскую скороговорку взмыленного, словно загнанная кляча, Фиделя. – Мне бы, конечно, надо переодеться…

– Вас будто станут ждать до второго Мессии! – непонятно возразил Фидель и ухватил от меня махровое полотнище. – Где ваши штаны?

Я понял, что обречен на прогулку в мокрых и тесных плавках, хорошо еще день был в разгаре, и можно было определенно рассчитывать, что жара решит хотя бы первую мою проблему.

– У меня не штаны, а шорты, и очень короткие, – предупредил я Фиделя о возможном легкомыслии своего внешнего вида.

– Не имеет решительного значения, – успокоил меня инспектор. – Будите указанного сеньора и поехали, я объясню в дороге ее цель.

Легко сказать! Конечно, я стал пихать Юрасика что было мочи, конечно, подоспели на помощь наши, конечно, собралась толпа. Небольшая такая, из любопытствующих постояльцев побойчее, в основном ветхого женского пола. Я ничего никому не мог объяснить, потому что и сам не знал, в чем дело, а Фидель от комментариев воздерживался.

Юрасик мычал и дрыгал ногой, норовя даже спросонья лягнуть меня в живот. Пока Тошка не стянул его за пояс от широких, длиной по колено плавок прямо на пляжный настил. Юрасик плюхнулся толстой задницей, замычал еще невразумительней, однако приоткрыл глаза.

– Надо его полить водой и потом дать попить, – сказала это Олеська. Она стояла сразу за широкой спиной Ливадина, кроткая и убитая, как невинный ангел, видимо, Тошка успел-таки с ней крепко поговорить. Но предложение ее было единственно здравым.

Талдыкина откачали уже через десять минут. Я лил на него минеральную водичку из пластиковой бутылки сверху, а Тошка насильственным образом поил томатным соком, разведенным перечным соусом. Пока Талдыкин не начал соображать.

– Вы чо… блин, – как всегда оказались его первые слова. А дальше без перевода. Хотя именно эту последнюю часть талдыкинской речи иностранные старушки прослушали с особенным удовольствием.

Я коротко и не вдаваясь в подробности, которых пока не знал и сам, велел Юрасику собираться и следовать за мной и Фиделем.

– На кичу, что ли? – несколько испуганно и просительно обратился ко мне Талдыкин.

– Вряд ли, – честно ответил я и увлек Юрасика за собой и инспектором.

В машине, четырехместном «Рено», вовсю надрывался кондиционер, и я удрученно понял, что моя мечта о сухих трусах пока остается неосуществленной. Я то и дело ерзал на переднем сиденье рядом с Фиделем, пытаясь пристроиться поудобней, а Юрася, быстро поняв, что везут его не в тюрьму, немедленно развалился сзади и захрапел.

Ехали мы совсем недолго и недалеко, в сторону, противоположную центру, а скоро я понял, что очутились мы опять же рядом с нашим «Савоем», только на диком отрезке муниципального пляжа. За это время Фидель ничего даже не успел толком рассказать, кроме общих фраз, да и был он возбужден иным – городские таксисты не давали дороги, а сигнал среди бела дня инспектор, видимо, включать не захотел. Приходилось жестикулировать и ругаться в приоткрытое окно.

На берегу почти не было людей, только несколько вооруженных полицейских вдоль желтой ленты, какой обычно отделяют место преступления. И вот эта яично-желтая черта тут же открыла мне с очевидной ясностью то, чего не понял еще плетущийся в полусне Юрасик. Я уже знал, что именно увижу на скалах, потому что совсем не так давно уже видел точь-в-точь подобное зрелище, и догадался, отчего Фидель привез только нас двоих.

Она на самом деле была внешне очень красивой девушкой, и ее за одно это и выбирали мужчины типа нашего Юрасика. И потому, что я знал ее раньше, именно красивой, я содрогнулся от жуткого контраста сравнения. Суточное пребывание в воде никакого утопленника не сделает краше, пусть при жизни он был подобен даже ангелу небесному. То, что некогда являло собой загорелую блондинку с нежной, персиковой кожей, теперь с сине-сизым лицом, опутанным вылинявшими волосами, и с мутными, как плевок, расплывшимися глазными яблоками, лежало передо мной. Кое-где виднелось и зеленоватое мясо, наверное, постарались рыбы. Тело, все, как неудачная деревянная копия живого человека, было даже не мертвое, а только вступившее в разложение сырье для природы, оттого что утратило уже величие и холодное достоинство смерти.

За моей спиной, брызгая мне на голые ноги, с шумом блевал Юрасик, тихонько подвывал «и-и-и-и!», а еще бормотал что-то невнятное. Бедняга. Впрочем, тем скорее протрезвеет. Пьяный, он был здесь так же неуместен, как осыпающийся сажей трубочист в родильном покое. Я отошел в сторону, чтобы не запачкаться об него окончательно.

– Луиш, необходимо подписать протокол опознания, – напомнил мне инспектор.

– Да. Да, конечно. Я подтверждаю. Это Виктория Юрьевна Чумаченко. Прибыла с нами из Москвы. Возраст мне неизвестен. Около двадцати лет. – И это было все о ней.

Глава 8

«Бедные» люди

Прежде чем перейти к дальнейшему повествованию, уже с двумя покойниками на руках, я теперь, именно в этом трагичном месте, сделаю небольшой перерыв для следующего лирического отступления. Потому что, если рассказывать по порядку, можно окончательно утопить моих слушателей в хаосе грядущих затем сплошной чередой кошмарных событий. И еще потому, что каждое мое слово имеет непосредственное отношение к делу. Иначе сложно окажется разобраться во всей этой истории и судить о роли, которую я по собственной воле возложил на себя.

А начать я желал бы с повести о нашей с Никой Пряничниковым дружбе, что стала совсем иной по смыслу и образу после свадьбы Ташки и Тошки Ливадиных. Это было в пору Никиных метаний из одного института в другой, поисков им какого-то, лишь ему подходящего дела, и как всегда, Никита, занятый более внешним, обманчивым видом вещей, не знал, что начинать ему следовало с самого себя. Тогда и сложились у нас особенные отношения, которые мне легче всего обозначить прямой «прихожанин – проповедник». Учитель и послушный ему ученик здесь не подошло бы, потому что не отразило бы целиком картину наших дружеских общений. Ника будущую специальность, одну или другую, всегда избирал себе технического свойства, желая иметь дело с мертвыми предметами, а не с текущими процессами живых организмов, как, скажем, юристы, биохимики или врачи любого профиля. Это и роднило отчасти нас еще больше. Почему так? А оттого, что и я предпочитал для своих занятий уже омертвевшие части человеческого бытия, останки языковой истории, своеобразные памятники культуры, давно покинутые большинством людей за их кажущейся ненадобностью. Латынь, в основном используемая схоластами, и древнегреческий, эпохи упадка эллинистического мира, – вот что занимало меня тогда и что составляет род моей профессиональной деятельности ныне. Но все же мой мир лежал в плоскости более высокой, чем у Ники, и оттуда видно вокруг было лучше.

Однако это совсем не значит, что я и Ника находились в подобии изоляции или получались замкнуты друг на друга. Жизнь кипела, и мы варились в ней. В том самом студенческом котле, чье очарование доступно человеку лишь единственный раз, пока силы его молодости еще превышают некий пограничный порог разумности. Где говорят зачастую больше, чем делают, но и слово приравнено к поступку и неотличимо от него. Где восхищаться или критиковать Орлова, Дудинцева и Довлатова – все равно что состоять на равной ноге в соавторстве, сочувствовать Сахарову – все равно что страдать вместе с ученым в его нижегородской ссылке, сожалеть о крахе афганской кампании – все равно что лично погибать где-то под Кандагаром. И таким образом, все, что ты воображаешь и произносишь вслух, непременно делается частью реальности. И определяет дальнейшую судьбу.

Ника, несколько неуверенный тогда в окружающем мире, нуждался во мне. Это чаще всего и случается с людьми естественно-технической направленности. Здесь его институтские приятели и сокурсники ничем не могли помочь. Потому что сами могли предложить только одну жизненную доктрину – собирать камни в кучу. Изобретать, чтобы быстрее ездило и выше летало, экономичней расходовало, служило дольше, а стоило дешевле. И парни эти, как и сам Никита, все в подобном роде делать умели, а чего не умели, тому учились с прилежанием. Почти каждый из них мог сладить практически любую железяку, спаять схему и начертить совершенный курсовой проект. И даже, в зависимости от склонности, предсказать с точностью во времени техногенную катастрофу или, напротив, полное торжество инженерного прогресса. Они мечтали о думающих самостоятельно автомобилях и самолетах, о воздушных сверхскоростных безопасных трассах, о магнитных дорогах и транспорте без колес на водородном топливе. Они не знали только одного, хотя и пытались задаваться нелегким вопросом. Зачем, собственно, все это вообще нужно? И их железный мир молчал и не давал ответа, потому что был мертвым и служебным, вспомогательным орудием неизвестно для чего. Но очень трудно с энтузиазмом стремиться вперед, не понимая, где этот «перед» находится и не окажется ли в один чудный момент задом.

Потому в окружении Никиты меня жаловали, хотя и атаковали насмешками и порой грубыми колкостями, как жужжащие слепни сонную лошадь. Я не обижался. Мне было с ними интересно. Ведь ни для кого не секрет, что любое филологическое отделение, и не только в столичном университете, – это огромное кладбище девичьих надежд среди единичных памятников мужской стойкости. Я и был таким памятником. Из-за громадной конкуренции в спросе на мою особу (почти двадцать пять к одному) я имел то великое преимущество, что беспрепятственно мог заводить любое произвольное количество романов, и не вызывать ненависти, ревности и долгих обид. Да и какие могут быть обиды, когда: попользовался сам – передай другому. Такой получался справедливый принцип на нашем филологическом факультете. Если на всех не хватает, надо делиться по справедливости. А через некоторое время я даже перешел в разряд задушевных подружек, когда пошел на второй круг. Со мной было просто. Ирочка, Танечка, Любочка – могли рассчитывать на мое приятное общество, поход в театр или на студенческую вечеринку, иногда и все вместе, а там уже, после, кому очень надо, зазывали меня и в гости, в смысле остаться на ночь. Это устраивало меня и устраивало моих многочисленных подружек, а главное, не ограничивало ничьей свободы.

Но вот друзей и собеседников я искал на стороне. Как раз Ника и предоставлял мне подобное мужское общение, хотя на первый взгляд казалось, что не на равных. Я, в сущности, выходил единственный гуманитарий на всю их орду технических дикарей. И споры случались меж нами горячи. И я старался не ударить в грязь лицом. Не потому что мне так уж нужна была победа. Нет вовсе. Мне нужен был мой лучший друг Ника. Каждый мой выигрыш, как и каждое попадание спорящего со мной впросак, добавляли мне возможности влиять на моего друга. Я завоевывал это право в нелегкой борьбе, и Ника меня слушал.

А потом, будто в одночасье, все переменилось. И никто из нас не был в этом виноват. А просто в обществе вдруг возникла новая цель. Которую доселе никто из нас, и Тошка в том числе, никогда не имел в виду. Частная собственность. Понятие, казавшееся диким и не из нашего мира, оно до поры совершенно не интересовало нас, потому что отсутствовало. Кооперативы, артели, смягчение экономического режима в период перестройки и даже сразу после переворота – все это еще лежало от настоящего частного капитала весьма далеко. Но внезапно, в неопределенное, хотя и единое мгновенье стало можно то, чего до сего момента абсолютно и решительно было нельзя. И прахом пошли прежние ценности и достоинства. Хороший диплом и комсомольская характеристика, и кто лучше других поет под гитару, и кому повезло попасть на концерт Шевчука или «Кино», и даже – о чудо! – удалось выпить со своим кумиром, и поездки в бар «Сайгон» из Москвы в Ленинград, обратные путешествию Радищева, и кто больше знает на спор рассказов про Максима и Федора, и вообще все «митьки» вместе взятые безусловные кумиры. И водка, которая не бывает лишней, но никогда и никому ее не жаль, и сигареты, которые запросто можно стрельнуть у первого встречного. И долги, которые требовать с суровостью, особенно от друзей, выходило настоящее «западло». И девушки, которых охмурить можно было одним красноречием и обещанием сводить в кино. И «разговоры у бутылки» на дачах и на кухнях потихоньку от родителей или в комнатках общежитий, где сами деньги не могли упоминаться по определению этого понятия. Все вдруг исчезло.

Тогда я и ощутил себя последним могиканином того образа жизни, что канул в безвозвратное прошлое. А я остался.

Самое смешное, что, например, Тошу Ливадина я еще как понимал. Для него частный капитал и собственная, Тошкина, способность к его приобретению служили лишь средством. При помощи которого верным образом можно удержать Наташу. Не подумайте, конечно, что корысть так уж определяла ее натуру. Но, как и всякая очень красивая женщина, Наташа нуждалась во многом из того, что дурнушкам совсем ни к чему. А Тоша дальновидно полагал – лучше уж даст ей сам, чем дождется часа, когда это даст кто-то другой. Тем более что соблазнов стало вокруг полно. И старания Ливадина очень логично привели его к бетонному заводу. Они могли бы привести и дальше, но на слишком крупный бизнес требовалось слишком много времени, а на это Антон пойти не захотел. Свою задачу он выполнил, и Наташе сложно было придумать, при ее довольно здравых потребностях, чего ей еще пожелать.

С моим бедным Никой вышло по-иному. То есть гораздо хуже. Он кинулся в омут частного предпринимательства по личному вдохновению. Не знаю, чего он искал, свободы или лавров победителя, но нашел, во всяком случае, не то, что желал себе. Петлю. В полном смысле слова. Обычную петлю на шею. Я надолго запомнил разговор, который однажды случился меж нами в самом начале его карьеры промышленника-бизнесмена, в точке принятия решения, – разговор, определивший многое и для меня в том числе. Тогда была осень девяносто третьего года, и мы с Никой сидели за накрытым на скорую руку столом в его квартире, еще старой, всего на этаж выше, чем наша с мамой, только по диагонали напротив. А по телевизору соловьем разливался и призывал москвичей на баррикады какой-то толстомордый дядька с испуганными, бегающими глазками вора-висельника, и из его слов совсем уж было непонятно, что следует защищать. Его личную задницу от народных депутатов, вдруг схватившихся за оружие, или, наоборот, оказать дядьке милость и повесить на первой осине, лишь бы не мучился, а господам из Верховного Совета досталось бы только горькое разочарование, что не они успели первыми. Собственно говоря, ни я, ни тем более Никита никуда спешить не собирались. Все это дурость, ведь, в конце концов, спеши не спеши, а волк слопает зайца, и охотник с фоторужьем одно и сможет, что запечатлеть полноту картины. Потому мы пили пиво с сушеной красноперой рыбой и говорили о своем, изредка поглядывая на экран, чтобы все же быть в курсе событий. Хотя лично я в душе сочувствовал генералу Руцкому. Мне нравились его пышные усы и прямая, как устав кордегардии, способность излагать нехитрые мысли.

– Липовые мы с тобой демократы, Леха, – вдруг ни к селу, ни к близлежащему городу сказал Никита. – А помнишь? В застойные-то времена мечтали – вот бы хоть чуть-чуть свободы и все, больше ничего не нужно. А теперь нам и зад поднять лень.

– Какая же это демократия, мой милый? – немедленно возник я, тем более что пил пятую бутылку и во хмелю желал спора. – Это драка зажравшихся монахов на развалинах часовни, после смерти отца-игумена, за церковную десятину. Свобода – когда человек, как личность, делает то, что должен, а не то, что хочет. И за исполнение этого долга перед самим собой его никто не возьмет за шкирку и не предаст анафеме.

– Ну, не скажи. Я вот тоже, к примеру, – Ника прервался на миг, чтобы отгрызть от очередной рыбешки колючий хвост, – я, к примеру, наконец делаю именно то, что хочу.

– А чего ты хочешь? – спросил я тогда очень язвительно. – То ты хотел строить самолеты, то летать на них… Потом решил, что лучше ездить по земле, – стал делать автомобили. А теперь, я так понимаю, ты желаешь ползать.

– Ни черта ты не понимаешь! – обозлился Ника, и впервые за много лет он заговорил со мной в подобном тоне. – Я, к твоему сведению, большое дело затеял. И не всякому оно по плечу, да! Чтоб все окончательно не рухнуло, чтоб спасти то, что еще можно спасти! Ведь ничего же вдруг не стало. Ни материалов, ни деталей для сборки. И мы, да, пусть, молодые ребята, взяли это на себя. Мне вообще сейчас полагается сидеть у себя в КБ за чертежной доской, далеко, в Набережных Челнах. А я в Москве, да! А почему? А потому что все стрелки сюда сходятся. Открыл вот торговый дом – чтоб достать, пробить, обеспечить. Я хочу, чтоб сам себе хозяин и чтоб лучше было. В той же автомобильной промышленности.

– Ты хочешь, пока добро без глазу, нажиться на остром дефиците, а себя обманываешь, чтоб стыд глаза не выжег, – резко ответил я. Так, что и сам пожалел.

– Это только пока, – не обиделся Ника, а вроде бы оправдываться начал. – Надо создать базу. А потом! Потом… Я, может, такие авто стану строить, что все ахнут. Полработы дураку не показывают, ты уж извини. А то давай ко мне? Ну кому сейчас нужна твоя латынь?

– Мне нужна. Это, между прочим, тоже своего рода свобода. А на грош пятаков искать я не буду, и теперь ты меня извини, – возразил я с горечью. – Что у тебя вырастет из твоего предприятия, я наперед не скажу. Но знай. Кто сеет лебеду и крапиву, у того не взойдет вдруг сытная рожь.

– Это ты мне оттого говоришь, что трусишь! И сознаться боишься! – Ника не закричал, но произносил слова так, как только Архимед мог восклицать о своей «эврике». – Потому что твоя дорога ведет в тупик, а свернуть духу не хватает. Ты всегда опасался выходить за рамки. А их уж нет давно. И ты нагой в чистом поле! Потому что в гордыне погибать не страшно, а страшно дело делать. Ты всегда не терпел лишние хлопоты и бегал от жизни в кусты, и голову мне морочил своей свободой. А это элементарная трусость! Слышишь, трусость!

Я обиделся на него очень и даже, кажется, тогда долго не хотел пить мировую. Ника уговаривал, просил прощения за грубости. Но я не пил, пока Никита не пригрозил мне, что вот сейчас поедет оборонять Останкино и сложит там беспременно свою голову, если я его не обниму. А спустя полчаса мы уже дружно уплетали под водочку горячий, густой гуляш, который подала нам мама Ники, к тому периоду времени уже овдовевшая, но еще бодрая старушка, и перепалка наша окончательно канула в прошлое. Но я ничего не забыл.

А сейчас, когда Ники моего уже нет среди живых, я думаю – он был прав. Я не то чтобы трусил, но все это время действительно отсиживался в кустах. И главное, намереваюсь определенно поступать так и впредь. Может, в моем прошлом бытии я существовал серой цаплей на болоте, и привычка к обитанию в тихой заводи навечно укоренилась во мне. Я не желал выходить в большой мир, потому что этот мир не нравился мне совсем, и от одной мысли, что придется приспосабливаться и приноравливаться к нему, я покрывался мелкой нервной сыпью. А Ника вышел и не побоялся драться за себя. Вопрос только: выиграл-то он что?

Автомобили он строить так и не стал, и никогда не будет теперь. Бизнес его расширился и окреп, Ника занял в нем строго отведенную нишу и оборонял свое владение правдами и неправдами, кусаясь, как крокодил. Он выпускал детали машин, одни и те же детали для двигателей, и никогда машину целиком. Ему давали заказы, он исполнял. Качественно и в срок. А потом получал еще заказы на те же самые детали, и так без конца. А после, вместе с Юрасиком, он собирался производить их больше и лучше, уже для новых заказчиков. Но все равно это были те же самые детали. И никогда автомобиль целиком.

И Ника знал, что попал в ловушку, и знал, что ловушка эта захлопнулась за ним. Он думал до некоторого срока, будто стремится вперед, а на самом деле ходил по нескончаемому кругу, подобно стрелке часов, всегда показывающей разные цифры, а в сущности одно и то же время. Тогда, однажды, он первым и произнес, адресуясь ко мне: «Леха! А ты ведь у нас Святой!» А я вовсе не хотел быть святым, да и не был им, но промолчал, пусть так, если Нике от этого легче. Я еще мечтал помочь своему другу, хотя надежды оставалось мало.

А когда в его доме появилась Олеся, он и вовсе махнул на все рукой и стал жить, как живется. Как все, похожие на него, бедные «богатые люди». Отбывал для летнего отдыха на дальние моря, а зимой устремлялся к лыжным курортам, с регулярностью перелетной птицы. Менял иномарку в положенный срок, чтобы не устарела модель. Дважды переезжал из одной квартиры в другую, более роскошную, соответственно изменившемуся благосостоянию, так что само понятие «дом» стало для Ники условным. Галстук его подходил к портфелю, а костюм – к дизайну визитных карточек. А в душе у Ники была пустота, и еще – Наташа. Я это тоже знал.

Откуда? Он сам признался мне однажды. Нечаянно и в то же время нарочно. Словно не мог уже нести страшную тайну в себе. Кончено, он тогда сильно выпил и проследил, чтобы и я был пьян не меньше его. Как будто слова, произнесенные в алкогольных парах, могли отчасти утратить свое значение и тем самым извинить откровение. Он выпалил мне как-то сразу, без предисловий, словно бутылка на столе между нами снимала все ограничения, не обращая внимания на сновавших взад и вперед официантов, а дело было в шикарном ресторане на Малой Бронной. И Ника выглядел здесь уместно, а я – нет.

– Везет Тошке, – сказал он и объяснил: – Ему есть ради кого жить. Если бы и у меня была Наташа… – Ника посмотрел мне в лицо, но тут же отвел взгляд и выпил.

– У тебя есть Олеся, – на всякий случай ответил я. Хотя, конечно, какие могут быть сравнения, я и сам понимал.

– Какие могут быть сравнения, – слово в слово повторил мои мысли Ника. Жить ради Олеськи он явно не хотел, и я его не винил за это.

– Знаешь, есть ведь и другие женщины. Если бы ты набрался решимости! Ну обеспечь ее как-то, в конце концов. Или выдай замуж с приданым. А сам найди кого-нибудь, – посоветовал я для порядку, но сам не ждал пользы от своего совета.

– А мне не надо кого-нибудь! Кого-то другого! Мне надо… – Ника не договорил. Но не оттого, что не решился выдать мне тайну, которую я сейчас и без того узнал. А просто испугался вслух произнести.

– А где же ты раньше был? – задал я чисто риторический вопрос.

– Там же, где и ты! – осадил меня Ника. – Дурак я был, а теперь поздно. И Тошка – мой лучший друг. Мой и твой.

Это тоже было верно. Но все же в его рассуждениях присутствовала одна маленькая лазейка. Очевидная и для меня. Как-то не получалось рассматривать Наташу как безусловную и неприкосновенную собственность Тошки. Мы хорошо еще помнили время, когда дружили вчетвером, и когда Наташа была еще ничья. И ладно бы она сама сделала выбор, по большой любви или по иным соображениям. Так ведь не было того. Она, Наташа, всегда существовала для нас как приз, который можно выиграть в состязаниях, приз, отчасти равнодушный к победителю, а может, ей нравились все три претендента, и ей не хотелось избирать самой. Почему-то я склонялся мыслями к последнему варианту и, как говорил уже, считал и считаю, что знаю Наташу слишком хорошо. А Тошка победил только потому, что я самоустранился с судейского поля, а Ника наш был тогда сравнительно еще слишком мал, чтобы предвидеть последствия, слишком метался по жизни, чтобы определиться в своих чувствах. А когда определился, увидел – место занято, но, как и я, видимо, усомнился в справедливости распределения. С другой стороны, Тоша действительно был лучшим нашим другом, и предавать его выходило подлостью у последнего предела. И конечно, каждый из нас выбрал дружбу, то есть опять добровольно отказался от соперничества, только это носило уже оттенок снисходительного позволения, как будто мы вверяли другу Наташу во временное пользование и приносили жертву с нашей стороны. Тошка об этом ничего не знал, он даже ни на миг не сомневался в своем праве, и если бы мы с Никой дерзнули покуситься на самое святое в его жизни, то в момент сделались бы его лютыми врагами. Поэтому всю снисходительность нам с Никой пришлось оставить при себе. Но вот было же это ощущение несправедливости в нас обоих, и видно, Ливадин тоже его почувствовал. Иначе ни за что бы не задал мне вопрос. Правда ли, как я думаю, Никита хотел отнять его жену и даже предпринимал какие-то загадочные шаги вместе с Юрасиком?

Все это были пересуды на уровне измышлений и слухов, а Ливадин наверняка вспоминал свой армейский поход и происшествие с Тиграном Левановичем. Но и я видел то, что видел. Наташу и Талдыкина у дверей его номера. Из которого Наташа выходила и в котором они с Юрасей были только вдвоем, уж не знаю сколько времени. Конечно, не думаю, что они предавались предосудительным занятиям – ведь в любую минуту могла вернуться Вика. Но какой-то разговор меж ними был. И я сейчас только понял – сверхглупостью с моей стороны вышло бы предположить, будто Наташа явилась ради примирения и тем более с согласия мужа. Да Ливадин скорее своими руками удавил, как Отелло, обожаемую им жену, чем поручил бы ей заискивать перед хамом. И незачем было ему. Неужто бы наш Тошка побоялся набить морду Талдыкину еще раз? И плевать бы он хотел на происки со стороны отельной администрации.

Все выглядело слишком запутанным. Пересказывая вам, моим слушателям, прошлое и размышляя о настоящем, я как-то упустил из виду главное. Загадку Вики. И не важно сейчас было, кто и почему ее убил, и убил ли вообще. А только девушка оказалась мертва и не могла ничего больше мне рассказать и приподнять завесу над тайной. А что тайна во всем этом присутствовала несомненно, я ощущал на уровне внутренней интуиции. Но поделать ничего не мог, следующее слово теперь оставалось исключительно за Фиделем.

Однако кое-что я решил предпринять. Что касалось лично меня и не выходило из моей головы. Я набрался храбрости расспросить Наташу. Вот так, напрямую и, если нужно, выложив ей правду о своем невольном соглядатайстве под чужими дверями. Как раз сейчас я видел подходящее для этого время, пока все были в ошарашенном состоянии из-за смерти Вики.

Мы с Юрасиком вернулись в отель, где нам, конечно, сразу пришлось отвечать на массу вопросов, на кои не было ответов. Особенно старалась в сочувствии Олеся, даже заплакала у Юрасика на плече. Но думаю, скорее не о Вике, а о самой себе, слишком велик в ней был стыд пойманного вора. Тогда, в общем переполохе, я и улучил момент. Когда Ливадин, из мужской солидарности, повел Юрасика выпить в бар, – как бы Тоша ни презирал его, он уважал чужие горести. Олеся поплелась за ними, набирать очки и утишить собственные несчастья. Наташа и я остались одни под солнцем.

Я с долгожданным облегчением снял совсем мокрые с заду шорты (наконец-то возникла возможность просушиться) и присел на соседний матрас. Наташа перевернулась на живот, и обратила ко мне лицо, видимо, почувствовала – я хочу с ней говорить.

– Принести тебе что-нибудь из бара попить? – спросил я для начала.

Наташа отрицательно помотала головой. Она ждала. Но, похоже, совсем не того, что я намеревался ей сейчас сказать, потому что между моим вопросом и ее ответом прошло довольно много времени, и ей зачем-то пришлось надеть очки, видимо, от растерянности.

– Знаешь, я тебя видел. Нечаянно. Ты не подумай, я просто ждал Вику. – Я заметил недоуменное выражение ее лица и пояснил: – Когда вы с Талдыкиным беседовали возле его номера. Зачем тебе понадобился этот игнорамус?

Вот именно в этом месте и повисла пресловутая пауза, и срочно потребовались очки.

– Вовсе он не понадобился. Мы тоже случайно встретились в коридоре, – ответила мне Наташа. Ответила очень осторожно (право слово, я ожидал сухой отповеди, мол, не лезь не в свое дело, чертов проныра). Но тут же спохватилась с объяснением: – Я выходила от Олеси, ее, бедняжку, как-то все позабыли.

Молодец, сообразила, похвалил я про себя. Неизвестно, где именно я прятался, и потому она не сказала: «Я шла к Олесе». А так – номер Юрасика и покойного Ники соседние по коридору – было складно. И до самого последнего слова – абсолютной ложью. Я никогда не жаловался на слух и прекрасно помнил: открылась только одна дверь, и вышли из нее двое. Не жаловался я никогда и на отсутствие настойчивости, потому спросил:

– А что Талдыкин от тебя хотел, раз караулил в коридоре? – Если уж я не получил от ворот поворот при первом неуместном любопытстве, то мог рассчитывать и на удовлетворение второго. И не ошибся.

– С чего ты взял, будто Юрасик меня караулил? Хотя, может, и караулил, – вдруг согласилась Наташа, иначе слишком много получалось подозрительных случайностей.

– Он приставал к тебе? – спросил я несколько грозно. Что же, самое логичное объяснение моему любопытству.

– Приставал? Нет, он был трезвый, – усмехнулась Наташа (как будто Юрасику, в принципе не пропускавшему мимо ни одной симпатичной юбки, нужно было непременно напиваться, чтобы сыграть роль коридорного ловеласа). – Он спросил, не будет ли лучше, если Леся переедет в другое место, на другой этаж, например. Все же этот номер связан с воспоминаниями.

– А ты ему ответила: «Глупости!» – Я нарочно захотел дать понять, что не только смотрел, но и слушал. Наташа лгала мне, и самым бессовестным образом. Я был обескуражен, я не мог понять почему. Искал для нее оправданий и впервые не находил.

– Ты все знаешь сам. – Она снова усмехнулась и снова не послала меня подальше.

Или мне показалось, или в ее лице промелькнуло нечто похожее на тихий ужас. Впрочем, я не мог судить определенно. Ее удивительные, зеленые глаза, всегда прозрачные для меня, были сейчас скрыты за непроницаемо черными стеклами солнечных очков. Мне оставалось лишь наблюдать игру бегающих разноцветных лучиков на крошечных стразах потрясающей оправы от «Шанель». Что же, и то удовольствие. Как говорят, красота принадлежит всякому, кто на нее смотрит и кто бы за это ни платил.

Но было еще одно. И это обстоятельство не понравилось мне совершенно. Я повторяю еще раз, как всякий человек, претендующий на сильную и свободную волю, я обладал неплохим интуитивным восприятием вещей и фактов. И теперь ясно видел, нет, не глазами, а тем, что называется внутренним зрением: Наташа испугалась не разоблачения. Не факта предания гласности ее беседы с Юрасиком, которого просто не могло быть с моей стороны.

Она испугалась меня.

Не как свидетеля или случайного проходимца мимо. Не как старого друга, пред которым может быть зазорно, пред которым боязно утратить уважение при неблаговидном подозрении. Не как соавтора инспектора ди Дуэро и возможного обличителя, коего придется умолять поступиться совестью ради любви. О нет, ничего похожего!

Наташа испугалась меня. Именно меня, как Алексея Львовича Равенского, конкретного человека самого по себе, который при ней ни разу и мухи не обидел. И мне от этого стало тревожно и плохо. Но тут же я успокоил сам себя.

Это только показалось. Но никак не могло быть на самом деле. Ведь я же не видел Наташиных глаз. А моя хваленная интуиция – не более как обман растревоженных чувств.

Глава 9

Привидение, маленькое и опасное

Призрак бродил по нашему отелю. Неосязаемый и неуловимый, но он был и постоянно присутствовал в воздухе. Аккумулированный воображением убийца, пока без лица и без имени, поэтому особенно тревожный. Гибель Никиты положила начало его существованию, а смерть Вики придала реальность биографии. Мы все словно вступили в иной психологический этап.

Когда нас было шестеро и мы пребывали еще в тягчайшем недоумении от трагически-насильственной смерти Никиты Пряничникова, котел страстей и подозрений только забулькал и закипел, но каждому казалось, что самое страшное уже позади. Мы ждали окончания следствия и появления без защитной маскировки перед нами того, кто осмелился покуситься и понять руку, и даже выносили заранее приговор. Это ощущалось, как иногда в кинотеатре, когда кино уже кончилось, и пошли титры, и можно узнать полный список действующих лиц, но ничего нового больше не произойдет, и история отошла во вчерашний день. Мы с уверенностью разрезали наши жизни на «до» и «после» убийства Ники, и никто не заносился в своем воображении дальше того момента, когда виновного поймают.

Но вдруг оказалось, что перед нами была сыграна только первая часть, что мы отнюдь не за пределами, а внутри представления, которое еще дается неведомым злодеем, и под угрозой неожиданно любой из нас.

Первой забеспокоилась администрация «Савоя». Ситуация перестала казаться им захватывающей, а перешла в разряд опасных и нежелательных. Нас попросили. Понадобилось все влияние управления полиции и личное вмешательство Фиделя, чтобы уговорить отель не отбирать у нас крышу над головой. Кажется, еще Юрасик дал немалую сумму на лапу кому положено. У Фиделя же имелся и корыстный интерес. Он честно сознался мне, что совсем не годится нам разбредаться по острову кто куда, а много лучше оставаться всем на прежнем месте. Он видел в этом выгоды для следствия, и мне даже не хотелось спрашивать какие.

Одно поведал мне инспектор с абсолютно достоверной точностью на следующий день, после того как Вика была обнаружена мертвой. Хотя девушку, вероятно, и не убили. Однозначно он должен сказать только: она, несомненно, утонула. Но характер повреждений не давал возможности понять: ее оглушили и после столкнули в воду или же она ударилась о камни уже в океане. Следов борьбы или насилия на теле не нашли, обычный утопленник. Но и списать все на несчастный случай у Фиделя не имелось оснований. Мешал треклятый диктофон. Точнее, его останки, обнаруженные на берегу.

На всех нас смерть Вики подействовала, можно сказать, радикальным образом. Тогда и возник призрак. Он незримо витал всякий раз, когда мы собирались вместе, на пляже или за столом, или растерянной кучкой, давно переставшей быть могучей, сходились у кого-нибудь в номере. От призрака веяло безвоздушной пустотой, настолько черной, что даже понятие холода не было к нему применимо. Теперь стало вдруг очевидно, что грешник находится среди нас, но ни у кого духу не хватало показать на другого пальцем. Это была очень странная и ни на что не похожая ситуация. Я не мог предположить такого исхода, отчего-то не описанного в тех немногих детективных романах, с которыми я имел честь познакомиться. Хотя Фидель и сказал мне в утешение, что подобная реакция как раз нормальна.

Мы не принялись чураться друг дружки, сурово заглядывать в лица или шушукаться за спинами. Наоборот, мы превратились в одно нелепое целое и бестолково слонялись вместе повсюду, как выводок гусят, потерявших матушку-гусыню. И крайне любезны и внимательны стали мы между собой. Даже Юрасик обратился в подобие воспитанного человека. И ясно было, по крайней мере, для меня, что все это реверансы вокруг неведомого призрака. Что напуганные люди заискивающе вежливы друг с другом оттого, что до полусмерти боятся этого призрака, в любое мгновение могущего оказаться их соседом или милой соседкой. Будто бы каждый наперегонки зарабатывал себе очки, чтобы в следующий раз призрак забрал не его. А что привидение смерти может вернуться, после мертвой Вики ни у кого не оставалось сомнений. Молния ударила дважды в одно и то же дерево, и перестала быть случайной игрой природы, а сделалась частью неведомого и от этого еще более ужасного плана.

Нас всех опять потянуло из отеля на прогулки. Днем мы катались на фуникулере в гору и оттуда спускались вниз на тобоггане – любопытном средстве передвижения, представляющим собой плетеные сани, управляемые сзади двумя лихими парнями в красочных соломенных канотье. Сани эти неслись с огромной скоростью вниз с горы по лакированному до блеска асфальту, по узким улочкам пригорода до самой стоянки такси. За пятнадцатиминутный захватывающий дух аттракцион взимали недорого – по десятке с носа, и уж поверьте, приключение стоило таких денег. Но вряд ли кто-то забавлялся им больше одного раза.

Мы же только на следующий после Викиной смерти день сделали восемь заходов. Спускались и вновь поднимались на гору в фуникулере, и опять прыгали в плетеные сани, и дальше стремительно неслись вниз. Владельцы саней уже к третьему разу посмотрели на нас, как на чокнутых, а на пятый сделали скидку. Видно, из жалости к внезапно рехнувшимся туристам.

Но я, кажется, понимал, в чем было дело. Когда все мы внезапно осознали доступный факт – возможность гибели любого из нас от неизвестной причины, страх, породивший призрак, обратился в свою противоположность. Нам захотелось острых ощущений – из тех, что понятны и объяснимы и происходят на глазах, а не под покровом ночи. Мы словно дразнили призрака: «А ну-ка, догони!» – и в то же время прятались от него за искусственными, придуманными ужасами. Потому что ничего более жуткого, чем это народившееся привидение, вообще не могло быть на свете.

А бедное следствие, которое брело по колдобинам с грехом пополам, то и дело оказываясь в тупике, по признанию Фиделя, из обычного полицейского разбирательства превратилось вообще неизвестно во что. Даже та слабенькая паутинка, которую удалось наплести нам с инспектором, разлетелась в клочья, как избушка аризонского фермера под напором торнадо. Фидель метался, пытаясь ухватиться за обломки. И диктофон, и письмо, сгинувшее из моего сейфа, и две не связанные между собой, бессмысленно оборванные человеческие жизни, все ощущалось теперь балаганным представлением из «Комнаты страха», где пьяный техник перепутал манекены и всучил Красной Шапочке нож Джека Потрошителя, а Кащею Бессмертному – корзинку с пирожками. Инспектор же, бедняга, выслушав мой рассказ о катании с горок на саночках, вообще психанул и не в шутку заорал:

– Чтоб мне никогда не узреть всех святых и покойных родителей! Я засажу вас поголовно в камеру! Без разбора! И пусть дальше это дело идет без меня! К черту! – и нервно закурил.

Что же, его можно было понять. Один убиенный и один утопленник, и главное – иностранцы. А значит, бесполезно приступать к обычному в таких случаях опросу незаинтересованных близких и знакомых на предмет «не был, не состоял, не участвовал». Просьба о помощи в Москву через консульство была послана, но когда придет ответ и придет ли вообще, никто не может сказать. На всякий случай Фидель допросил всех нас еще раз по кругу. А я вторично облазил с ним пресловутые кусты, изображая в деталях, кто и где стоял и что держал в руках и до какого именно места я проводил Вику. Инспектор мог вполне допросить нас и в третий, и в четвертый раз, если ему нечем было себя занять, но я с уверенностью сказал бы наперед – толку вышло бы одно моральное удовлетворение.

Ситуация, как всегда, сама взяла бразды правления в свои руки, а, скорее всего, наш призрак пробудился к жизни. И Фидель был здесь совершенно ни при чем. На другой день, после очередных дурашливых гонок на санях (а мы перепрыгнули через цифру «десять», и тобогганщики встречали нас, как родных), сначала гуськом наша неприкаянная группка отправилась на обед, а после легким клином полетела в номер осиротевшего Юрасика. Даже Тошка не отставал от коллектива, напротив, как бы утешался нашими совместными скитаниями. Больше всех старалась Олеся, в основном суетилась вокруг Талдыкина, хлопотала над ним, как над подкинутым младенцем, ведь у нее самой уже не оставалось законных прав на жалость к себе, Тошка не преминул оповестить всю округу об ее проступке.

И теперь в талдыкинском люксе мы сидели, кто на полу, кто в легких, летних креслах. А сам Юрасик возлежал на диване, подле него на страже, с бутылкой в руке, приютилась Крапивницкая и наливала по первому требованию. Юрасику такое ее внимание было очень лестно, и он, как мне показалось, нарочно тяжко вздыхал.

Мы все говорили между собой ни о чем, что и понятно в присутствии призрака, только Наташа рассматривала глянцевый автомобильный журнал. Я подумал еще: ей-то не придется особенно опасаться нашего призрака – если и поднимется что у привидения при виде нее, так уж точно не рука. Но напряжение сказывалось, и вскоре по номеру начались пустопорожние передвижения. Я тоже вышел на балкон, постоять и подышать, кондиционированный воздух был мне неприятен.

Вскоре ко мне подошла Наташа и предупредила: все решили спуститься на пляж. Я хмуро ответил ей, что не возражаю, мне безразлично, где коротать время. Мы постояли еще чуть-чуть, как вдруг из-за неплотно прикрытой двери донеслись крики и возбужденный шум. Я тут же бросился обратно в номер. Посреди комнаты стоял и вопил в голос Юрасик, а в правой руке он сжимал бумажный лист, в коем я немедленно опознал пропавшее письмо.

– Ой-ой-ей! Блин!.. Подставили! – забывая даже перехватить воздуху, верещал Талдыкин. А увидев в комнате меня, кинулся навстречу: – Под подушкой было! – На полу и впрямь валялась шелковая подушечка, соскользнувшая с дивана.

Я выхватил из его пухлых пальцев документ, а самого Юрасика легко оттолкнул кулаком в грудь. Давая тем самым понять, чтобы сел и перестал вопить. Талдыкин плюхнулся бестолковой тушей обратно на диван и запричитал, простирая короткие ручонки к потолку:

– Враги подкинули! Уморить хотят! Граждане, вступитесь! – Так забавно у него выходило, ну прямо беспризорник-карманник обращался с мольбами к педагогу Макаренко.

– Успокойся, Юрий Петрович! – строго приказал я. Так уж вышло, что во всех происходящих несчастьях я получался второй распоряжающейся инстанцией после инспектора. – И без твоих стенаний ясно, что бумагу подкинули.

– Да что там такое? – спросил Тошка, заглядывая мне через плечо и пытаясь прочитать лист. Ему это удалось, и он только ахнул.

А я сообщил, обращаясь преимущественно к Наташе, как к своему сообщнику:

– Вика служила по найму в сыскном агентстве. Это, видимо, и хотел поведать покойный Никита нашему Юрию Петровичу. Помнишь секретный разговор?

Наташа согласно кивнула мне в ответ.

Талдыкин спохватился, до него дошло:

– Откуда вы знаете? – и заметно посерел лицом.

Пришлось сообщить Юрасику, а заодно и всем недоумевающим присутствующим, что его разговор с Никитой не прошел без свидетелей.

– Я не убивал! Не убивал никого! Ох, блин… – Юрасик зашелся в матерной тираде и захрюкал, засопел настоящими слезами.

– Конечно, не убивал! – Я протянул Талдыкину бутылку для успокоения. – Эх ты, овца! Сейчас гораздо более интересно, как сей документ попал к тебе под диванную подушку.

Я, разумеется, ни словом не обмолвился о прежней пропаже письма из моего собственного сейфа, иначе пришлось бы сознаться в краже из Олеськиного номера, да и не получал я пока инструкций по этому поводу от Фиделя. Возможно, в интересах следствия, чтобы факт взлома был пока сокрыт от всех. А самодеятельности с меня довольно.

– Ребята, вы погодите пока на пляж! – предупредил я на всякий случай. – Инспектор очень заинтересуется этой бумагой, уж поверьте. Так что, лучше всем нам… Ну, вы понимаете.

Фидель явился, не прошло и часу. Еще бы, документ, о существовании которого знали лишь мы двое, пропавший при самых подозрительных обстоятельствах, вдруг, чудесным образом, нашелся. При обстоятельствах еще более подозрительных.

Дальше началась обычная канитель. Я такую уже видел пару раз за время моего общения с Фиделем и даже попривык. Кто где сидел, лежал или стоял? Кто подходил к Юрасику и дивану? Ах, значит, все подходили! У кого карманы в штанах? Все в штанах и у всех карманы. Потом нас выгнали в холл и далее пытать стали по очереди. Когда очередь дошла до последнего меня, инспектор уже брызгал мылом и гневом, как взбесившийся от скипидара конь. Я решил немного разорить Юрасика и щедро налил инспектору отличнейшего виски. Фидель выхлебал залпом с полстакана, потом закашлялся, замахал перед разинутым ртом ладонями, будто сбивая пламя. Я сунул ему банку с кока-колой, только что из холодильника.

– Уф! Спасибо вам, Луиш. Вы спасли мне жизнь, – оценил мою помощь инспектор.

– Не за что. Любопытно получается, инспектор, вы не находите? Послание попало в руки тому, кому и было изначально предназначено. Но я уверен, сеньор Талдыкин ничего не крал.

– Наперед не могу утверждать, – законно засомневался Фидель. – Но, скорее всего, вы правы. Если у вора хватило хитрости забраться в ваш сейф, то ему просто должно было хватить мудрости не держать столь важную улику под подушкой.

– Значит, определенно, кроме нас с вами еще некто знал о существовании письма. А значит, и о том, кто такая сеньорита Виктория.

– Замечательная догадка, Луиш, – несколько издевательски заметил инспектор. – Вам поставили бы высший балл на полицейском курсе для второгодников! Осталась самая малость – найти вора. А стало быть, и того, кто тетку пришил. Кажется, так рассуждал ваш приятель Шоу?

– Можно же снять с бумаги отпечатки пальцев? – предложил на всякий случай я, потому что более ничего другого не пришло мне в голову, а выглядеть перед Фиделем совершеннейшим болваном я не хотел.

– Это просто гениально! После того как все подозреваемые раз сто по очереди обнюхали письмо со всех сторон. Вам, Луиш, нужно было немедленно изъять улику и запретить прикасаться к ней! – рявкнул на меня инспектор как на провинившегося подчиненного.

Нет, право слово, еще немного, и я потребую себе погоны рядового, а лучше полицейского капрала. Чтобы Фидель смог распекать меня с еще большим основанием. Он и так уже взял за привычку обращаться со мной, будто я один из его служащих на побегушках, которых шеф постоянно раскатывает в блин за бестолковость и неумение читать начальственные мысли. Что же, я возомнил себя премудрым сыщиком и напросился к Фиделю в компанию, теперь и мой черед вкусить не только от роз, но и от шипов детективной профессии.

– Вы заберете письмо с собой? – спросил я Фиделя, чтобы уйти прочь от неприятной темы.

– Разумеется. И приложу к делу, – отрезал инспектор учительским тоном. – Только какая теперь от него польза? Вы, однако, молодец, что не дали подозреваемым разбежаться. Еще немного опыта в нашем деле, и вам цены не будет, Луиш.

Фидель похвалил меня и несколько свысока похлопал по плечу. Он, кажется, совершенно утратил ощущение разницы между мной и подчиненными ему сотрудниками. Я задумался, не заикнуться ли мне о значке? Или хотя бы о мандате внештатного работника?

– Теперь слушайте внимательно и смотрите в оба. Докладывать станете по телефону дважды в день, и чуть что – вызывайте меня немедленно. Мои ребята еще раз прошерстят отель на предмет случайных свидетелей, и надо опросить горничных этажа. Если понадобится помощь, – Фидель жестом подозвал какого-то низкорослого крепыша, – он будет поблизости и вообще присмотрит. Это Салазар. Имя легкое, достаточно припомнить нашего покойного диктатора!

Я пожал Салазару руку, а он в ответ посмотрел на меня, как на законченного придурка. Сразу видно было, что Салазару поручение шефа не показалось манной небесной. Подумаешь, обойдемся! Моя самоуверенность опять подняла голову.

Проделка призрака все же достигла своей гнусной цели. Наши опять перегрызлись между собой, до собачьей драки. Когда я в компании угрюмого Салазара вышел от инспектора, в холле стояла столбом виртуозная брань. Причем ругалась даже Наташа. На нее одновременно наступали Талдыкин и Олеська: почему не сказала и почему подслушивала не своих ушей дело. В защиту жены разражался громами и молниями Ливадин, да и сама Наташа не лезла за словом в карман. Так что Юрасик краснел и более предпочитал огрызаться на Антона.

– Все! Брейк! Я сказал, по углам! – прикрикнул я сурово. Тем более за моей спиной с увесистой солидностью маячил Салазар. – Построились и пошли на пляж. А вам, инспектор, спасибо за содействие.

– Я младший инспектор! – ворчливо на хорошем испанском поправил меня Салазар, хмыкнул и пошел прочь, всем своим видом как бы говоря «ну-ну…». Меня он явно не собирался принимать всерьез и тем более почитать за равного себе.

И тут, когда снова привычным гуськом мы все засеменили по коридору, я вдруг подумал, что упустил одну несуразность и никому она не бросилась в глаза. Я придержал за резинку от спортивных штанов Талдыкина, делая ему знак, чтобы отстал и шел дальше рядом со мной.

– Послушай, Юрий Петрович! Твоя невиновность, само собой, превыше всего. И я лично на твоем месте себя бы позабыл со страху, – польстил я для дела Юрасе. – Но ты, случаем, ничего не пропустил? Или недопонял?

– Чего я, блин, пропустил или недопонял? – вздрогнул бедный Талдыкин.

– Дело не в твоей невиновности, в которой я не сомневаюсь. А в том, на кой ляд вообще к тебе приставили детективного агента, ну? Соображаешь?

– Соображаю, – как бычок перед забором, подобрался Юрасик. – Спасибо тебе, братан. Вот о чем помыслить надо прежде всего. Верно я говорю?

– Верно говоришь. И красиво. Так и изъясняйся впредь, – похвалил я Талдыкина. – Ты послушай. Нельзя ли как-нибудь выяснить прямо отсюда, с острова, зачем тебя взяли под колпак? Понимаешь, можно запросить и через консульство, но это долго. Если у тебя есть нужные связи…

– Спрашиваешь! Да у меня такие связи! И по столице, и вообще… Бухарин отдохнет!

– Почему Бухарин? Какой Бухарин? – несколько ошалел я. – В смысле – Николай Иванович, лидер правых уклонистов?

– В смысле – Аверьян Григорьевич, что по делам несовершеннолетних меня вел. А никакого Николая Ивановича я не знаю.

– Ну ладно, поедем дальше, – вздохнул я над безграмотностью Талдыкина. – Так вот, напряги свои связи и узнай. Кому вдруг понадобилось засылать к тебе тайного агента?

– Будет сделано, Лексей Львович, – отрапортовал мне Юрасик и вскинул руку в шутливом военном приветствии. – И как я сам не сварил башкой? Сейчас же пойду и звякну кому надо.

Юрасик отошел, на ходу тиская кнопки мобильного телефона. А я побрел на пляж. Здесь меня дожидалось уже целое судилище. Я понял это еще на расстоянии. И первым, конечно, выступил Тошка.

– Ты почему не сказал, что свистнул письмо из Никиного номера? Прибрал потихоньку и молчок, а еще друг называется! – возмутился Ливадин, он, видно, сильно был обижен.

– Значит, так нужно было в тот момент, – возразил я. Фидель, вот балда, все же сдал меня с потрохами. Но может, так нужно было ему. – Я много чего еще не сказал, имей в виду, – предупредил я Тошку.

И он понял, о чем я. О его ночном походе и о подглядывании у лифтового холла.

– Это моя собственность, а ты поступил как вор! – Ну, только Олеськи не хватало.

– Письмо пришло на имя Никиты, когда он уже умер. Ты же не имеешь к этому отношения. И документ изъяли для следствия, между прочим, с согласия инспектора, – немного приврал я. Впрочем, Фидель и в самом деле одобрил мой дальновидный поступок. – А если бы я оставил конверт в номере, то, кто знает? На месте Вики могла бы быть и ты, – с некоторой долей мстительности припугнул я Крапивницкую.

Олеська мигом заткнулась. Видимо, представила себя на месте утонувшей Вики. А я, раз уж зашел средь нас разговор на повышенных тонах, нарочно напомнил:

– Но вот что я хочу сказать. Сейчас самый подходящий момент сознаться настоящему вору, похитившему это злополучное письмо из моего сейфа. – Я обвел спокойным, уверенным взглядом Тошку, Олесю и даже Наташу. Эффекта было ноль. – Обещаю, что не скажу инспектору. Только если признание последует немедленно. Иначе пусть похититель пеняет на себя.

Все трое молчали, немного растерянно, но с неприступно невинным видом.

– Как угодно, я предупредил, – холодно бросил я и сел демонстративно на матрас.

– С чего это ты решил, что можешь нас стращать угрозами? – вдруг басом выкрикнул над моей головой Ливадин. Он стал рядом, уперев руки в бока. – Ты кем себя вообразил, чертов ты монах, отцом Брауном? По какому праву?

– Пожалуйста, с удовольствием поменяюсь с тобой местами, – очень тихим голосом ответил я Антону. – Я же не виноват, если единственный не желаю сидеть, сложа руки, а намерен эксплуатировать свое серое вещество, чтобы найти убийцу моего друга и девушки Вики. И вовсе никого я не стращал. Только надоело мне! И остров этот, и детективные игры… Никиту все равно не вернешь, как и Вику. Пусть хоть вор признается, а мы решим дальше, что делать. Я уже и убийцу судить не хочу – его совесть, ему с ней и жить.

– А почему ты решил, что убийца был один и тот же? – спросил меня Тошка, уже присмиревший, громким шепотом. – Может, это Вика сначала… ну ты понимаешь. А потом убрали ее. Вообще кто-то не из наших.

– Может быть, может быть, – согласился я равнодушно. – Юная красотка убила едва знакомого ей человека, а потом обокрала мой номер, а потом, уже с того света, подбросила письмо Юрасику, против которого вообще не имела ничего плохого, только одну благодарность. Но если ты прав, то тебе, Тоша, и карты в руки.

– В каком смысле? – искренне не понял меня Ливадин.

– В прямом. Я человек в мирских делах не практичный и не сведущий, монах, по-твоему. В вашем бизнесе и ударном капиталистическом производстве ничего не понимающий. А если взять за отправную точку твою версию убийства Никиты, то и выходит. Здесь замешаны исключительно денежные дела и промышленные интересы.

– И что? – спросил меня Антон каким-то хриплым, не своим голосом.

– А то. Что тебе проще всего выяснить, не было ли у Никиты в последнее время, как это говорится у вас, «заморочек», кажется? Он ли кому получился должен или, наоборот, ему задолжали. Или Ника дорогу кому-то перешел в неположенном месте? Прости, наш общий друг Тоша, но это выяснить сможешь только ты. Потому что Юрасику я не доверяю, он был Никин компаньон, и если прошляпил у себя под носом, то грош ему самому цена.

– Да, конечно. Я постараюсь, – очень быстро ответил мне Ливадин. И совершенно без энтузиазма. Словно хотел как можно скорее свернуть с неудобной темы.

Мне это показалось странным. Не так вел себя Тошка. Не так, как я ожидал. Может, он знал нечто. Такое, что заставляло его держаться подальше от этого темного дела. Что же, его я понимал. У него дом, Наташа, полное благоустройство в жизни. Надо ли рисковать? Но и еще я уловил краем глаза – Наташа все время нашей с ее мужем беседы пребывала в нешуточном напряжении. Вокруг нее просто-таки гудели киловольты. Как будто она опасалась: Ливадин может сболтнуть что-то очень неприятное и тайное и вроде как страховала мужа. А я пожалел впервые, что никогда не интересовался деловой стороной жизни моих друзей, кроме самых общих мест, и как бы мне пригодилось это знание теперь.

– Не было у Ники никаких «заморочек», – вдруг вмешалась Олеся. – Я лично ничего не знаю. И даже слыхом не слыхивала.

Уж тут можно было доверять на все сто. Если о проблемах Ники не подозревала его суматошная подруга, очень возможно, что проблем и не существовало в помине. Тут нужно знать нашу Олесю. Да она под кожу влезет, всю душу вынет, обнюхает и наизнанку вывернет из одного только любопытства. И я вполне допускаю, что Крапивницкая была в курсе большинства дел покойного Ники. И уж если бы ему всерьез что-то угрожало, мимо Олеськи бы не прошло. Это ведь было своего рода и ее страховкой на будущее.

Тем же вечером я сделал первый дежурный звонок Фиделю. Для начала передал ему донос Салазара, и впрямь смахивавшего в общении на диктатора, о том, что пристрастное знакомство с горничными этажа результатов не дало. Хитер все же оказался младший инспектор, так уверенно переложивший на меня обязанность докладывать о собственных неудачах. Но Фиделю явно было не до того, он даже не дал мне закончить отчет.

– Послушайте, Луиш, – перебил меня с другого конца провода инспектор Дуэро, – вы, может быть, в курсе дела. Я буквально пару часов назад узнал. Ваш сеньор, тот, что потерял сеньориту (Фидель явно избегал произносить трудную для него фамилию Юраси), заказал в салоне-представительстве «Булгари», что на соборной площади, очень дорогую вещь. Определенно предназначенную для дамы.

– Что же, наш сеньор, я думаю, иногда может быть необдуманно щедрым. Только вряд ли эта вещь, чем бы она ни оказалась, ему пригодится в настоящее время. Я имею в виду, после смерти сеньориты, – печально отозвался я. Ай да Юрасик, все же удивительный тип!

– Вы меня совсем не поняли, Луиш. Я говорю, это была очень дорогая вещь. Дорогая баснословно. Вряд ли это для покойной сеньориты. Тем более, владельцы заверили моего сотрудника, что заказ остался в силе. Они вообще бы ничего не сказали, если бы дело не касалось убийства, тем более двойного. Конфиденциальность и инкогнито клиента.

– И о какой сумме идет речь? – спросил я на всякий случай. Надо же понимать – то, что для европейца баснословная дороговизна, для русского – карманные расходы на девочек.

– О полумиллионе евро! – выдохнул в трубку Фидель, сам благоговея от одного только произнесения подобного вслух. – Заказ срочный. Еще с наценкой за исполнение.

Глава 10

Корабельные трюмы дают течь

На соборную площадь я решил отправиться самолично, и сделал это на следующий же день. В тихий, послеобеденный час. Город уже пребывал в полувымершем состоянии – и из-за жары, и из-за некоторой склонности к лени местных обитателей.

Когда я наконец добрался до центра, все пешим ходом, на мне не было сухой нитки, так я взмок от усилий. А вид следовало принять благообразный и достойный, этого требовала цель моей экспедиции. И я зашел в собор, передохнуть в прохладе и собраться с мыслями.

Изрядное по размеру каменное здание в псевдороманском стиле было совершенно пусто. Ни одного человека: ни нищего, ни калеки, ни хотя бы скромного служки, занятого приборкой. Даже плоские, как крошечные блюдца, поминальные свечечки прохлаждались без применения. А еще страна ревностных католиков! То ли дело, родная Русь. Хоть в дождь, хоть в зной, непременно на паперти старички и старушки, инвалиды и просто пьяницы – собиратели милосердной христианской дани. И строгие, высохшие, словно чучело вороны, женщины в черных платьях, в платочках до бровей, с поджатыми губами и колющим взглядом, все время моют, чистят, снимают восковой нагар, неодобрительно гугнят себе под нос. А то и пробежит по церковному двору попик, путаясь в рясе, наскоро перекрестит этих мрачных теток, и поспешает дальше, по приходским хлопотам. В общем, в любое время жизнь бьет ключом.

Я сел на скользкую деревянную скамью в самом переднем ряду. И стал разглядывать цветные, нравоучительного свойства, витражи на полукруглых окнах. Большинство из них представляло собой сценки из жизни святого семейства. И только на одном, крайнем правом от меня, был изображен старец на золотистом троне и с тиарой на голове, может, какой из особенно почитаемых здесь римских пап.

Вчерашнее сообщение Фиделя, надо признаться, внесло некоторое смятение в мою душу. Не в том было дело, что наш непредсказуемый в благоглупостях Талдыкин сделал заказ в ювелирном бутике. И пусть бы себе. Но полмиллиона евро – это уже слишком. Цифра-то и выбила меня из колеи. Такая была огромная. Я помню, кажется, присвистнул в трубку, а Фидель сказал, что и сам заболел столбняком, когда услышал. Что Юрасик – оболтус не бедный, я, само собой, и до сей поры знал. Но что он способен выкинуть годовой бюджет нашего факультета на ветер дамского каприза, вот чего я ожидать никак не мог. Есть предел всякой щедрости, даже и для новорусского парвеню. А во вторую очередь, когда инспектор дал отбой, я спросил себя. Что же это должна быть за женщина, раз не жалко такому, как Юрасик, потратить на нее такие деньги. Чего уж греха таить, для нашего Талдыкина нормой поведения являлась именно аренда за вознаграждение хорошеньких девиц для временного развлечения. Но как раз поэтому, оттого что Юрасику в его богатой практике приходилось поступать подобным образом частенько, он не мог не знать цену на товар. Нет и не было у него женщин, которые тянули хотя бы на десятую часть этой невероятной суммы, если он, конечно, не собирался соблазнять королеву английскую.

И когда я подумал об этом, для меня настала очередь третья. Да, у Талдыкина не было такой женщины, но среди нас она была. Единственная, за кого и полмиллиона не жалко. И я расхохотался про себя. Неужто этот дурачок хотел купить себе Наташу? Наверное, в глубокой тайне заказал свой сыр в капкан, чтобы поразить и заманить. Только это ведь смешно. Моя Наташа и Юрасик. Похотливый и самонадеянный дурак, если кого и жалеть в этой истории, так одного Талдыкина. Я так и видел его дальнейшую судьбу – как он грядет домой с дорогой побрякушкой в руках, которую теперь с толком и не перепродашь, и, делать нечего, вручает вконец обалдевшей гражданской своей жене. Я тогда же позвонил Фиделю и под впечатлением от своих открытий рассказал ему все, как на духу, о смехотворных поползновениях Юрасика. Инспектор, правда, потешаться вместе со мной не стал, но сказал: вполне возможно, тем более, что если бы у него, у инспектора, денег куры не клевали, как у покойного персидского шаха, то для названной сеньоры и он бы не пожалел хоть миллион, хоть два. Вот только загвоздка – у сеньоры есть муж, и тоже человек весьма серьезный, насколько он, Фидель, понял из моих описаний. Так что вся эта история с дорогими заказами от «Булгари» совсем не нравится ему в этом свете. Как бы чего не вышло.

Тогда я и решил отправиться в самостоятельную разведку. Во-первых, мне было обидно. Если уж Фидель взялся рассматривать меня, как вспомогательную и подчиненную ему рабочую тягловую единицу, мог бы и держать меня в курсе. Его люди ведут масштабное расследование, можно сказать, землю носом роют по всему Фуншалу и окрестностям, а я узнаю в последнюю очередь. А во-вторых, очень мне вдруг захотелось хоть краем глаза посмотреть, пусть и на картинке, чем же этот пузатый Казанова намеревался прельстить мою единственную и неповторимую любовь. Все равно в отеле с утра было все спокойно и катаклизмов не предвиделось, и я отправился в путь по Авенида-ду-Мар, ведомый вперед неподдельным любопытством.

А в том, что вскоре я увижу и узнаю все, что мне не терпится, я ни секунды не сомневался. И вот, сидя на церковной скамье, я додумывал детали своего поведения. В соборе было прохладно и благостно, я чуть даже не задремал, но из спокойствия меня вывел занудный бубнеж рядом в углу. У проема, позади моей скамьи, ведшего в галерею правого нефа, невесть откуда взявшийся, стоял на коленях пред статуей, наверняка девы Марии, унылого вида португалец. Он то стенал, то вздыхал, нимало не стесняясь моего присутствия, ломал в руке соломенную шляпу и воздевал черные, как угольки, томные очи к потолку. Прямо эпизод из малобюджетного бразильского сериала. Выглядело забавно, но с мыслей этот окаянный попрошайка высших милостей меня сбил совершенно.

Однако и мне было уже довольно расслабляться в божьем доме, все же не заведение спа-терапии, а обитель Господня, и я вышел на жару. Будто рыбу выбросили на берег, судя по ощущениям. И я тут же покрылся испариной.

Спустя минут пять я входил в сияющие самоварным златом двери ювелирного магазина. Оделся я по случаю визита в самое красивое свое, дневное одеяние, оно же и единственное: голубые брюки со стрелочками и белую рубашку, – описывать не стану по второму разу. Ремень – кожаный, светло-коричневый, подарок Ливадиных к Рождеству, с клеймом дома «Армани» – добавлял мне солидности, да и туфли были ничего – летние, плетеные, специально приобретенные по случаю отдыха. В общем, я вполне мог сойти за богатого туриста, тем более что иностранцы в отличие от моих соотечественников обычно не таскают на себе килограммы золота. Только старенькие часы «Сейко», еще отцовский подарок к окончанию института, пришлось оставить в номере. Как-то не вязались они с обликом прохлаждающегося денежного мешка.

В салоне было пусто, как до этого в церкви. Не считая сонного продавца, клевавшего носом у выставочных витрин, я не обнаружил в бутике ни единого человека. Видно, предметы, коими торговал на острове «Булгари», не входили в список вещей первой необходимости, да и второй тоже. Однако при виде меня служитель этого храма ювелирных искусств живо вскочил на ноги и изобразил на лице искреннее усердие.

Я тут же обратился к нему на испанском. Но, к своему изумлению, ответного понимания не нашел. Надо же, он оказался первым встреченным мною португальцем, не знавшим соседнего и самого близкого его стране языка. Что ж, перешел на английский, и общение меж нами покатилось тут же, как по маслу. Меня усадили возле стола в потрясающе удобное кресло и предложили на выбор чаю, кофе или прохладительного. Узнав, что я из России, услужливый менеджер, представившийся мне, как Габриэль, с заговорщицким видом намекнул, что выпить можно и чего покрепче. Я тут же согласился – ничто на свете так не сближает людей, как совместное распитие алкогольных напитков.

Габриэль угостил меня превосходной мадерой. Десять лет выдержки, не меньше, я уже научился разбираться в таких вещах на острове, где без мадеры вообще нельзя ни шагу ступить. И не в наперстки разлил, как это принято на цивилизованном западе, а в хорошие, добротные хрустальные стаканы. По всему было видно, Габриэль уже имел некий опыт общения с моими соотечественниками. Мы выпили за визит и за знакомство, и я перешел к делу.

– Мой друг заказал у вас одну вещицу… – Тут я, увидев замешательство на лице Габриэля, залихватски ему подмигнул: – Бросьте, это не секрет. Что знают двое, знает и свинья. Такая русская поговорка. В смысле, знает полиция, ну и мы, соответственно, в курсе.

– Да, конфиденциальность в наши дни соблюсти нелегко, – вздохнул Габриэль и посмотрел на меня выжидающе: а что же дальше?

– Вот и я говорю. А еще друг называется, – посетовал я. – Ну и мы не хуже. Тоже можем заказать, еще почище чего-нибудь.

Габриэль бессловесно закивал в ответ, моя тирада явно пришлась ему по вкусу. Менеджеру казалось, он прекрасно понимает логику этих дурных русских, на что я рассчитывал. Раз есть у одного, другому подавай вдвое, а за ним прибежит третий и потребует вчетверо. Лишь бы утереть соседу нос, известное дело.

– Вы желаете себе или для дамы? – поинтересовался у меня Габриэль.

– Естественно, для дамы, – сообщил я без тени сомнения. – Только не первое попавшееся. И чтоб не хуже, чем у моего друга!

– Это само собой, – торопливо откликнулся менеджер, будто вполне представлял ход моих мыслей. – Для начала покажу вам образцы, скажем, в той же ценовой категории. Вы, разумеется, имеете полное право предлагать собственные фантазии, любой заказ наша уважаемая фирма исполнит на высшем уровне.

Габриэль выложил передо мной увесистый каталог разномастных изделий и принялся объяснять, что к чему. Я, как человек, представлявший отчасти и изящную словесность, был всегда восприимчив к прекрасному и вечному. К тому же слыл знатоком, не обделенным художественным вкусом. Но тут я очень скоро запутался и погрустнел. Габриэль, не давая, как следует разглядеть шедевры ювелирного искусства и насладиться их видом, так и сыпал каратами, огранками и пробами, и иными, мало понятными мне вещами. Почему один камень выходит дороже, чем точно такой же по размеру, но с уклонением в цвете, и отчего бразильские бриллианты ценятся ниже южноафриканских. Все это, может, и было безумно интересно для новичка, но лежало в плоскости, далекой от тех целей, которые я преследовал в бутике.

Я решил поменять тактику и напустил на себя скучающий вид. Габриэль перестал журчать у меня над ухом, а посмотрел вопросительно.

– Послушайте, так мы далеко не уедем. Вы мне, что называется, пальцем укажите. На ту вещь, которую заказал мой друг. Можно без пояснений. Только картинку. А уж от меня будет зависеть – не ударить в грязь лицом, – величаво приказал я сбившемуся с привычной ноги менеджеру.

Габриэль захлопал глазами в растерянности, но, смекнув, что с самолюбивым и тупым профаном дела вести легче несравненно, тут же и открыл каталог на предпоследней его странице.

Это действительно было великолепно. Я не великий знаток женских драгоценностей, но objet d’art отличить могу. Даже на фотографии. Изумрудное, с мелкой бриллиантовой россыпью колье в виде змейки с неспешно извивающимся тельцем, нежным, но не слишком тонким, ярко-желтого золота, вылепленного солнцем. Камни были крупными, очень зелеными, видно и по фотографии, преимущественно овального рисунка, в верхней части ожерелье утончалось к застежке, а в нижней напротив ложилось массивной змеиной головой. У меня захватило дух. Если я и сомневался хотя бы несколько, для кого именно Юрасик собрался раскошелиться на полмиллиона, то теперь всякие сомнения отпали. Драгоценность предназначалась Наташе, и ей одной. Никакой другой женщине на свете не могли бы соответствовать эти великолепные, струящиеся изумруды. Они подходили друг другу так же непреложно, как вздыбленная на эмблеме лошадь – мощному «Феррари», а церковный благовест – колокольне. Все же Юрасик – псих ненормальный, что само по себе редкость в его родовой среде! – подумалось мне с некоторым раздражением. Впрочем, Наташа могла лишить практического рассудка не только надутого деньгами балбеса, но и ответственного отца семейства. Если бы она только знала, вместе со мной посмеялась. Но наверняка у нее еще будет шанс. Насколько я понял, Юрасик скоро получит эту изумрудную феерию на руки, и его будет ждать крайнее разочарование.

Мне, однако, предстояло выяснить и кое-что еще. К тому же неудобно было молчать. Вежливость требовала от меня делать вид, будто я и далее собираюсь обременить дорогостоящим заказом славный дом «Булгари». Я обратился к Габриэлю:

– И сколько времени займет, скажем, изготовить подобный шедевр?

Габриэлю польстило слово «шедевр», и он рассыпался в обещаниях, что такая работа может быть исполнена в рекордные сроки, скажем, недели за две – за соответствующее вознаграждение. Только, к несчастью, не такая в точности, потому что одинаковые камни достать неимоверно сложно, и ожерелье выйдет ничуть не более дешевым, но просто другим. К тому же, возможно, моей даме совсем не пойдет изумруд, женщины в этом смысле капризны. Некоторые предпочитают исключительно бриллианты, притом цветные, а некоторые только темные сапфиры. У него случилась в клиентках одна привередливая американка, которая ничего не желала знать другого, как только крупные рубины и непременно четырехугольной огранки.

– Моей даме подойдут обязательно изумруды. У нее зеленые глаза, – успокоил я Габриэля. – Подойдут – не то слово!

– Можно даже подумать, что у сеньоров одна и та же дама, – пошутил менеджер, как бы намекая на сходство вкусов у меня и у моего предполагаемого друга. – У его дамы тоже зеленые глаза и очень красивые.

– Это он вам наплел? Не верьте ему, мой друг здорово склонен приукрашивать реальность. – Не знаю, какими глазами располагала его сожительница с четырьмя детьми, но им по-всякому было далеко до Наташиных. А выдавать Наташу за свою даму – это мне показалось недопустимой наглостью со стороны Юрасика.

– Я сам видел, – обиделся вдруг Габриэль. – Очень красивые глаза и очень зеленые. Но может быть, глазам вашей дамы они и в подметки не годятся, – наспех примирительно согласился он, видимо, вспомнив, что клиент всегда прав.

– Кого это вы видели? – спросил я, смеясь. Неужто Юрасик принес с собой Наташину фотографию?

– Как кого? Видел и даму, и глаза! – гордо признался менеджер Габриэль. И вдруг точно спохватился: – Сеньор решил, что драгоценный шедевр готовился сюрпризом? О, нет! Это не так!

– Что вы имеете в виду? – спросил я не своим голосом, еще отказываясь понимать.

– То, что дама сама и выбирала вариант. Боюсь, вашему другу это оказалось бы не по плечу. Но он был великолепно щедр и очень в нее влюблен. У меня на подобные вещи нюх, – горделиво сообщил мне Габриэль. – И уж поверьте, ЭТА дама стоила каждого потраченного на нее евро! Ваш друг – молодожен? Им чаще свойственна расточительность.

– Нет, не молодожен. – Я и сам не понимал, как мне удавалось говорить. – И эта дама не его жена! Она… Это не важно.

Я не очень вежливо вскочил со своего места, спотыкаясь о собственные ноги, бросился к выходу. Не прощаясь и не обращая внимания ни на что больше. Габриэль смотрел мне вслед, разинув рот, но не остановил никаким вопросом. Видно, понял, что случилось нечто страшное и он случайно выболтал какую-то ужасную тайну.

Очнулся я только на местном этническом рынке. Сколько я блуждал здесь меж торговых рядов, было непонятно, я не имел при себе часов. Ближе к вечеру жизнь повсюду снова била ключом, меня то и дело толкали, задевали локтями, зазывали посмотреть всяческую белиберду. Я сновал в толпе алчных туристов туда-сюда, глазел по сторонам и ничего не видел. Тьма висела передо мной. Я шел мимо прилавков с пряностями, с пахучими гроздьями острейшего перца, развешанными на веревках для украшения, мимо свежей рыбы, благоухающей тиной и морем, мимо плодовых богатств здешних садов, мимо бочек и разнообразных бутылок все с той же мадерой, мимо самодельных плетеных кресел и циновок, мимо, мимо и снова по тому же кругу. Я выудил из нагрудного кармана десять евро, завалившиеся между пачкой сигарет и пластиковым ключом от номера и, сам не отдавая себе отчета, купил одну красную перечную вязку. Опустил ее себе на шею, поверх воротничка рубашки, и так пошел дальше. Наверное, на подсознательном уровне мне захотелось как-то поучаствовать в протекавшей вокруг меня бурлящей, рыночной жизни, чтобы показать: я не выкинут из реальности абсолютно и навсегда. Я еще человек. Грубая веревка своим резким запахом вскоре привела меня в чувство, и за то ей было спасибо. Я вдруг понял, что хочу сделать и что сделаю сейчас же и непременно. В том же кармане у меня оставалось немного мелочи, и у ближайшего таксофона я заплатил за разговор. Долго ждать не пришлось, Фидель снял трубку и спросил, какого черта. Услышав знакомый голос, я еще более воспрянул духом.

– Это я, Луиш. Есть срочное дело. По телефону не могу, у меня деньги кончились. Так что лучше вам приехать ко мне, я буду ждать у рыночных ворот.

– Делать мне нечего, как разъезжать с вами по всему городу! – заорал на меня инспектор, и это только придало мне малую толику бодрости. – Берите такси и в управление.

– Говорю вам, тупой вы человек! У меня денег ни сантима, ни пенса, ни цента! – заорал я на Фиделя в ответ. – А пешком я буду час шагать.

– Не валяйте дурака! Берите машину, а счет я запишу в накладные расходы! – успел крикнуть инспектор, и телефонная связь, не пожелавшая работать бесплатно, оборвалась.

С перечной связкой на шее я сел в первое, подвернувшееся мне такси, вызвав у водителя только улыбку. Но когда назвал адрес, веселье будто ветром сдуло с его лица, и он включил полный газ. Мы понеслись. Мой Фидель, надо воздать ему должное, не поставил меня в неудобную ситуацию, а ждал на улице и тут же сунул в окошко шоферу мятого вида бумаженцию, видимо, квитанцию к оплате.

– Чего это вы вырядились арлекином? – раздраженно прикрикнул на меня Фидель, брови его удивленно взлетели вверх при виде моей персоны. Перечная связка привела его в изрядное недоумение. (Наверное, я имел очень шутовской облик, но мне лично было не до шуток.)

– Пусть висит! – с вызовом ответил я и дернулся подбородком вверх, как от боксерского удара. – Мне надо поведать вам невероятную вещь. А ваш сотрудник – болван.

– Какой сотрудник? Салазар что-то натворил?

– При чем тут Салазар? А впрочем, может, и он, я не знаю, кто тот недалекий дилетант, расследовавший обстоятельства с заказом в «Булгари». Вы и представить себе не можете! Ожерелье выбирала Наташа, моя Наташа! – Я задыхался, хватался рукой за вервие с перцами, висящее на шее, мне хотелось рыдать. – Надо же что-то делать?! Это форменный шантаж, как вы не понимаете! Этот урод… Он заставил ее!

– Успокойтесь. Да успокойтесь же, Луиш, – растерянно и торопливо твердил мне Фидель, не желая сцены на улице, возле полицейской святая святых, – пойдемте со мной.

Фидель потащил меня в здание, а там усадил в какой-то каморке и, поставив передо мной банку теплого и на вид отвратительного пива, велел ждать, совсем недолго, и ушел.

Не знаю, сколько я просидел, но пиво, оказавшееся на вкус вовсе не таким уж противным, выпил, и мне стремительно захотелось в уборную. Я отправился на поиски – дверь в моей каморке не заперли, все же я не рецидивист-преступник. В коридорах сновали люди, и я остановил первого встречного вопросом. Мне указали на нужную дверь, но было видно, что вид мой у этого первого встречного вызвал мало сказать что тревожное недоумение.

– Бог мой, Луиш, я же велел вам сидеть на месте! Что вы ходите и пугаете людей! – налетел на меня инспектор, когда я возвращался, справив нужду. – Пойдемте теперь со мной, я кое-что очень хочу с вами обсудить.

Мы с инспектором вскоре оказались на свежем воздухе, и он повел меня в жилую часть города, населенную местными обитателями острова, где я еще ни разу не был. Уже темнело, и народу все прибывало, так что на узких улочках, вовсе не предназначенных для туристов, то и дело возникала самая настоящая толчея. Здесь было живописно и не очень чисто, звучала громкая речь, у ворот обшарпанных домов пестро разодетые мужчины играли в шары при свете ярких фонарей, а из дверей за ними подглядывали любопытные женщины и иногда что-то сурово выкрикивали. Фидель увлек меня в полуподвальный кабачок с деревянной вывеской, изображавшей то ли Колумба, то ли да Гаму, то ли не известного мне мореплавателя. Для украшения в заведении висели поролоновые спасательные круги и сильно уменьшенные в масштабах копии корабельных штурвалов, с балок спускались очень пыльные, все в мертвых мотыльках, электрические лампы в сетчатых абажурах. Тут было темно и душно и очень много людей, однако с первого взгляда мне стало понятно: этот жалкий кабачок вполне мирное заведение. Инспектор подтолкнул меня к массивному, грубому столу из дерева в темном углу за кассой-стойкой бармена, сел сам, кому-то помахал рукой, с кем-то поздоровался, тут же к нам подбежал щуплый мальчишка, судя по карандашу за ухом, местный официант. Фидель что-то коротко бросил ему по-португальски и растопырил два пальца. Видимо, это должно было означать – все, как обычно, только в двух экземплярах.

– Инспектор, я нисколько не шучу. У меня с собой ни одного евро денег. Так что придется поверить мне в долг, – на всякий случай напомнил я Фиделю.

– На память не жалуюсь, – усмехнулся в ответ инспектор. – В конце концов, может старший инспектор полиции угостить хоть раз в жизни русского профессора? Считайте это вознаграждением за вашу помощь, если хотите. Ну, а не хватит моих капиталов, пустим в продажу вашу перечную связку. Как, подходит вам мое предложение?

– Подходит, – немедленно согласился я, уж очень вдруг захотелось выпить, тем более Фидель угощал от доброго сердца.

Нам принесли уже успевшую мне осточертеть мадеру. Которую, кроме нас, как я установил, оглядевшись по сторонам, никто более не пил. Но ничего не поделаешь, раз турист, будь любезен вкушать этот слащавый портвейн, и деваться некуда.

– Мои сотрудники ни при чем, Луиш, – осторожно начал разговор на опасную тему инспектор. – Мы проверяли банковские операции по всем счетам подозреваемых, совершенно законно, согласно разрешению. И так вышли на сеньора. Представитель торгового дома только подтвердил информацию.

– А надо было расспросить продавца! – упрекнул я инспектора.

– Вы настолько любите эту женщину? Согласен, глупый вопрос. И так понятно. Но с чего вы решили, Луиш, что это непременно шантаж?

– А что же еще, по-вашему? – Я решительно отказывался допускать в свои мысли другую, куда более страшную версию. – Вы видели ее, и вы видели Талдыкина. И вы спрашиваете!

– Я всех видел. И вообще много чего такого, что вам и не снилось. Но впервые слышу о форме шантажа, где жертву заставляют принять в подарок драгоценностей на пятьсот тысяч новых евро! – возразил мне Фидель.

– А я вам говорю, что вы тоже законченный болван, инспектор! – Мадера ударила мне в голову. Тем более, как я вдруг заметил, этот напиток я закусывал, машинально отрывая кусочки перца от своего нашейного украшения. – Это нарочный трюк, чтобы подсластить пилюлю!

– И чего вы от меня хотите? – весело спросил у меня Фидель.

Тон его мне не понравился нисколько, и я выкрикнул грубо:

– Арестуйте его немедленно! Этого Талдыкина надо держать под замком, он угроза для нее, разве вы не понимаете?

– Нет, не понимаю. Угрожают дамам обычно пистолетом, реже – холодным оружием. Иногда дубинкой, а чаще – простой оплеухой. Но об угрозе изумрудным колье я что-то не припомню. Оно не подходит даже для удушения. – Фидель перевел дух, отхлебнул из стакана и продолжил проповедь: – Не кажется вам, Луиш, что возможная жертва – ваш сеньор, а не коварная дама вашего сердца? Ведь все могло быть наоборот?

– Да как вы смеете?! Да зачем Наташе это понадобилось бы? Ее супруг никогда ни в чем бы ей не отказал! Хоть в изумрудах, хоть в полете на Луну. Из кожи вон вылез бы, но не ответил бы «нет»! – запальчиво возразил я на нахальное предположение инспектора.

– Зачем понадобилось? А вы спросите у нее самой, а, Луиш? Может, вам она даст ответ? – И Фидель посмотрел на меня чуть ли не с жалостью во взгляде. – Вы пейте. Пейте! А завтра спросите, на трезвую голову.

И мы стали пить. Сколько по времени и по количеству, я не знаю. Помню только, что Фидель доставил меня в «Савой», когда было уже светло. Кто-то барабанил в дверь, кажется, даже заходил в комнату и тряс меня почем зря, но я не могу сказать точно. Около полудня я очнулся с разрывной головной болью, в мозгу у меня звучал танец маленьких лебедей, исполняемый на барабане. Отвратительное дело. Зная по опыту, что моему горю никакие шипучие и прочие таблетки не помогут, я дополз снулой ящерицей до холодильника и тут же, стоя на коленях перед дверцей, состряпал себе опохмелительный коктейль. То есть по очереди опрокинул в рот три крохотные бутылочки с водкой и бурбоном, а после запил апельсиновым соком. Через каких-то двадцать минут я был готов уже принять душ и даже, возможно, выйти в люди. Злость моя против Юрасика вдруг улетучилась, как и суровые подозрения в нечеловеческом коварстве. Может, дело было гораздо проще, не зря же Фидель не проявил явного интереса. Может, колье предназначалось вовсе не Наташе, а она лишь помогала его выбирать? Инспектор был прав в одном. Я должен расспросить саму Наташу, и пусть мне достанет смелости это совершить.

Спустя еще час, свежий и помытый, хотя и пьяный слегка – на вчерашние дрожжи, я вышел в коридор. Путь мой лежал в сторону пляжа, где, как я узрел с балкона, и отдыхали наши. Однако целиком проделать его мне не удалось из-за каверзной слабости в ногах, пришлось сделать остановку у лобби-бара и опустить в себя еще порцию бурбона с содовой.

Тут-то я и увидел Юрасика. Он сломя голову пронесся мимо по направлению к лифту, белый, как выкрашенный свинцовыми белилами забор, на ходу пряча судорожно в карман мобильный телефон. Это был первый случай, когда я, совершенно пьяный, встретил совершенно трезвого Талдыкина. Я окликнул его по имени.

– Лексей Львович! Леха! – Юрасик налетел на меня как танкер на скалу. Глаза его смотрели безумно, он вдруг прикрыл рот толстенькой ладошкой, будто захлебнулся словами: – Господи помилуй! – И понесся мимо меня дальше.

– Юрий Петрович! Погоди! Постой! Ты куда же?.. – окликнул я Талдыкина в спину.

Но он не обернулся и не прекратил бежать. Только хватался за голову прямо на ходу, и эхом долетало до меня, как он поминал имя Божье всуе: «Господи, помилуй!»

Часть вторая

ИЗ АДА БОГ ВИДЕН ЛУЧШЕ

Глава 1

Самая красивая

Если бы кто-нибудь спросил меня, отчего в тот роковой день и в тот вечер мое горе непременно потребовало от меня утопиться в вине, я вряд ли смог объяснить вразумительно свои переживания. Но теперь я уже в состоянии немного описать собственные настроения и причины, пробудившие их к жизни. Думаю даже, что многие дамы и девицы склонны будут мне не поверить, как это свойственно одним женщинам, когда речь в их присутствии идет о других. В данном моем случае – о Наташе. И резонно возразить: подумаешь, зеленые глаза и отличная фигура, ну и что? Разве этого достаточно, чтобы собирать мужские сердца в штабеля? Кругом пруд пруди сногсшибательных красоток, при этом и хитрых умом, которым и не снились изумрудные ожерелья, поднесенные им в полупоклоне, без всяких усилий с их женской стороны. Сколько потребуется изощренных интриг, опять возразят мне дамы, чтобы заставить среднестатистического мужчину надеть тебе на пальчик хотя бы ключи от сравнительно недорогого автомобиля! Не говоря уже о колечке с далеко идущими намерениями. Но в ответ и в свое оправдание могу сказать только, что я не соврал ни в одном слове, ни в едином утверждении относительно Наташи. Я не знаю, что чувствовали внутри себя ее законный муж, или Юрасик, или бедный Ника, я способен привести лишь свой собственный пример. А для меня Наташа была самая красивая. И точка.

Опять же, заметьте, дамы и господа. Я не обманул вас и тогда, когда чистосердечно сознался. Как бы я ни обожал, тайно или явно, Наташу, я никогда ни пошевелил и пальцем, чтобы добиться своей любви. И я имею в виду не только материальную сторону. Тут, возможно, все дело в моем характере, в направлении, что воспринял мой эгоизм. В отличие от Ливадина, которому кроме Наташи ничего больше не было нужно, а все остальное только прилагалось к ней, мне требовалось много чего еще. И в первую очередь – относительный душевный покой. И мои книги, и мои изыскания в области латинской грамматики, первейшей в тривиуме наук. Я вздрагивал всегда при мысли, что вдруг, в один прекрасный день, мне придется покинуть мою тихую обитель и сделаться охотником за житейской дичью, этаким добытчиком благ, и банковских счетов, и показного уважения окружающих. Тем более, как явил нам с очевидностью пример того же Тошки Ливадина, нисколько обилие денег ему не помогло, все равно ведь Наташу то и дело норовили увести у него из-под носа. При этом личности весьма одиозные.

Но почему же, не раз пробовал я разобраться, для всех нас свет клином сошелся на Наташе. Что в ней было особенного, ни в ком не повторимого, такого, чего не найти больше нигде на свете? И в последнюю очередь я назвал бы Наташу ангелом. Но и демоном она не была. Яркие, красивые, тем более высокие рыжие женщины всегда привлекают к себе, сообщили бы мне знатоки. Спасибо, знаю и без вас. Наташа тоже привлекала вовсю. Но если бы этим дело и ограничивалось! К ней прилипали мужчины, это верно, но с трудом могли отлипнуть прочь. Я думаю и даже уверен, что это так, – в их несчастном случае в роли мушиного клея выступало полнейшее ее равнодушие. Его ни подделать, ни разыграть было нельзя. Самая главная черта характера моей Наташи – абсолютное спокойствие там, где у обычных людей кипят нечеловеческие страсти. Я не раз сомневался, любила ли она безоглядно в своей жизни хоть кого-нибудь. Мужчину, женщину или ребенка. И в то же время, за редким исключением, она ко всем относилась хорошо. Даже жалела и печалилась на расстоянии. Наташу нельзя было назвать и расчетливой, как многих холодных сердцем людей, да и не присутствовало в ней холода. Скорее, она была совершенной вещью в себе, не нуждавшейся так уж сильно для самовыражения во внешнем мире. Оттого, как я уже говорил раньше, Наташа и не ввязывалась в хлопоты с дипломами и институтами, профессиональными карьерами и прославлением своего имени хотя бы и в светских кругах. Я понимал ее и думал, что мы с ней похожи. И как чудесно мы прожили бы вместе, если бы вдруг на меня упало сказочное богатство по завещанию от неизвестного дядюшки, а она унаследовала бы необитаемый остров, или наоборот. Я все понимал о ней и был уверен в этом до недавнего времени. Повторю: не знаю, что искали с Наташей другие мужчины. А мне больше всего легло на сердце именно ее спокойствие, с которым она проживала срок своей жизни. И я сам себе, в своих мечтах, связанных с Наташей, казался Пигмалионом, который раздумал оживлять сотворенную им статую, а так и оставил ее неживой и прекрасной вещью, без права на самовыражение. Прекрасное и должно быть безмолвным. Не в смысле немым, а именно безмолвным. Не отвечать на вопросы тех, кто им восхищается, а заставлять задавать новые. Само же прекрасное пребывает неизменным. Оно – как гарантия грядущего рая земным существам. И даже такой, как Юрасик, это понимал и к нему стремился.

Но до сей поры я считал, что совершенное оттого и считается совершенным, что слишком разборчиво и не открывается первому встречному. Поэтому информация, которую я услышал от Габриэля, и вызвала у меня легкий психический шок. Моя статуя заговорила и притом вовсе не с богом или героем, а с толстым и потешным фавном из свиты жестокого насмешника Момуса. Юрасик был столь смешон и ничтожен, что я даже не нашел в себе силы возненавидеть его или проклясть. Но я не отважился обвинить во всем и ее, Наташу. В одном Фидель казался мне правым – в этом нечистом деле надо разобраться.

В момент, когда я пил свой бурбон в баре отеля и мимо меня подобно борову в галопе проскакал Юрасик, я и окликнул его именно с намерением попытать счастья. Авось, ходя вокруг да около этого малоумного и хвастливого человечка, я выужу из него часть правды. Но, как вы уже знаете, моим надеждам не суждено было сбыться. В любое другое время и сам Талдыкин и телефон, падающий у него из рук, привлекли бы мое пристальное внимание, но не в тот момент, когда на первом плане для меня стояла Наташа. И я решил, Талдыкин подождет. В самом деле, сложно было предположить, что Юрасик собирался утопиться в ванне или натворить еще какую маловразумительную глупость. Максимум, на что он казался мне способным, так это напиться вдрызг в стрессовой ситуации. И я оставил Талдыкина в покое, пусть себе. Если бы я знал тогда, как сильно я ошибался. Но и представить себе масштаб несчастья, обрушившегося на Юрасика, я тоже не был способен, потому что его вообще сложно вообразить.

Когда бурбон в моем стакане подошел к концу, я счел, что способен двигаться дальше помаленьку-потихоньку. Мне сейчас совсем не рекомендовалось пребывание на солнце, но и откладывать выяснение дел с Наташей не было больше сил. Что же, решил я, пристроюсь как-нибудь в тень под пляжным зонтом и стану ждать подходящего момента.

У шезлонгов меня встретили сочувственно и с оттенком недоуменного любопытства. Я не знал про себя, насколько был хорош, но видимо, сильно, потому что Тошка сокрушенно зацокал языком и спросил, не может ли он мне чем-то помочь. Наташа и Олеся наперегонки стали мне предлагать водички, крепкого кофе, прикурить сигарету или помочь искупаться в океане.

– Да оставьте вы мужика в покое! – досадливо умерил их пыл Ливадин. – Видно, тяжела служба в полиции, а? Скажи им, Леха. С чего это вы с инспектором так набрались? Только не удивляйся, твой приятель-детектив заходил ко мне и просил за тобой приглядеть.

– Значит, это ты пинал меня в бока с утра пораньше? – расхохотался я Тошке в лицо. Видимо, последний бурбон все же вышел для меня лишним.

– Ничего себе, пораньше! Дело к полудню шло. Так с чего это вы с инспектором напились, будто гадаринские свиньи, ты не ответил? – настойчиво прицепился ко мне Ливадин.

Ну и что я мог сказать ему, моему другу? Правду? Исключено. Это и с глазу на глаз было невозможно, а уж в присутствии Олеськи и подавно. Но я все же не слишком погрешил против истины, когда ответил:

– Инспекторское дело дрянь, потому как зашло в тупик. А значит, и наши дела, в том числе. Сидеть нам на Мадейре, не пересидеть! – Я снова по-дурацки расхохотался. – «Выпьем с горя! Где же кружка? Сердцу станет веселей». Может быть…

– Я уже прикидывал, не вызвать ли мне из Москвы зануду Анохина. Это мой адвокат. Но раздумал, – сообщил мне Тошка. – Еще решат, что на воре шапка горит, да и прицепятся.

– Тебе-то адвокат для какой надобности? Будто ты здесь при чем… – отмахнулся я от Антона. Но тут же вспомнил любопытный факт и спросил: – А что такое с Юрасиком?

– А что такое с Юрасиком? – в три голоса ответило мне эхо.

– Не знаю, думал, вам виднее. Только он промчался мимо меня, как возбужденный носорог в погоне за туристом, и при этом стенал на манер ветхозаветного Иова.

– Ему позвонили на трубку, и Юрасик отошел. Чтоб мы не подслушали, – ехидно заметила Олеська. (Тоже замечание в ее духе, в глаза чуть ли не мед льет, а за глаза дерьма поддает.)

– Наверное, у Талдыкина что-то дома стряслось. Может, ребенок заболел, – предположил Ливадин. – Вот он и кинулся в номер, звонить и отдавать распоряжения. Он, кажется, души не чает в своих детях.

И все трое принялись обсуждать искренность отцовских чувств Юрасика. А я, к стыду своему, заснул. Вот так сразу, даже не крепился, не уговаривал себя не сдаваться, а задрых, будто ленивый кот на заборе, в один миг, столь тяжко меня разморило.

Проснулся я, когда солнце уже клонилось к западному горизонту. Кто-то заботливо прикрыл меня махровым полотенцем от возможных ожогов и на голову натянул бейсбольную кепку. Кругом на матрасах было совершенно пусто, видимо, все наши давным-давно ушли с пляжа, меня же решили не будить. А может, не смогли растолкать. Но и за то спасибо, я выспался на славу и вроде бы совсем протрезвел. Одно было плохо – я, кажется, проспал царство небесное, то есть не достиг цели и не разговорил Наташу. Впрочем, я мог еще поправить дело. Правда, открывшаяся мне в «Булгари», или видимость этой правды, жгла меня огнем, и я знал, что все равно сейчас отправлюсь искать Наташу и постараюсь выманить ее на простор для интимной беседы.

Я поднялся на третий этаж. План мой не заключал в себе особенной хитрости. Просто постучать в дверь и спросить, не желает ли кто из Ливадиных немного со мной погулять. Болящему с похмелья человеку отказать вообще трудно, а тем более людям сердобольным и старым друзьям. Конечно, Тошка перед ужином никуда идти не захочет, а Наташа, вообще от природы очень подвижная и легкая на подъем, может, и согласится.

На этаже, однако, меня застала, что называется, «картина Репина маслом». Или как сказали бы в древнем Риме, ситуация avibus adversis, с дурными предзнаменованиями. От лифтового холла, который в нашем отеле делит этаж ровно надвое, как известно, я должен был бы свернуть направо, чтобы попасть в крыло к Ливадиным. Но некоторый шум и отрывистые фразы на русском языке заставили меня заглянуть в левый коридор. Так и есть. И Тошка, и Наташа, и даже Олеська небольшой кучкой сгруппировались возле двери номера Талдыкина. Они не ругались, вовсе нет. Кажется, только желали попасть внутрь и призывали Юрасика открыть. Причем призывы эти, как мне померещилось, носили скорее мягко-просительный характер, чем требовательно-угрожающий.

– Что у вас тут стряслось? – спросил я довольно легкомысленным тоном, как это и позволительно любой человеческой особи с великого перепою.

– Ожил, молодец! – поприветствовал меня Тошка и тут же, проигнорировав мой вопрос, стукнул кулаком по дверной филенке: – Юрий Петрович! Не дури! Открой!

– А пошли вы!.. – донесся из-за двери отчаянный выкрик, против обыкновения содержащий только одно матерное слово.

– Юрий Петрович! Ну хочешь, посидим вдвоем, как мужик с мужиком, а? Я тебе виски хорошее принес и шоколад на закуску? – Ливадин врал напропалую, в руках у него не было ни бутылки, ни еды, но, видно, обстоятельства дела представлялись критичными.

– Не выходит! И все тут! – пояснила мне Олеська и в испуге развела руками.

Как бы я ни относился к Крапивницкой, но в данный момент ей посочувствовал. И без того на Олеськину голову свалилось немало, а тут еще неизвестная неприятность. С Юрасиком, коего она добровольно вызвалась опекать.

– А что все же случилось? – спросил я Крапивницкую, раз уж она выразила готовность общаться. – Вы поссорились?

– Что ты! Я по-соседски хотела зайти. Ты же сам сказал, что Юрасик сам не свой. И вот, зашла! А он меня за шиворот и выставил вон! И давай орать. Что всех поубивает, если к нему еще сунутся. И запер дверь на ключ. А я испугалась, – поведала мне Олеся и собралась пустить слезу.

– Леся к нам прибежала. И рассказала. И мы поняли, что с Юрием Петровичем случилась беда, – коротко, глядя в сторону, пояснила мне Наташа. – Вот уже полчаса стучим, уговариваем. Сначала он молчал, теперь хоть матерится, и то слава богу! Но все равно никого не хочет видеть и не открывает. Мы уже просились и все вместе, и поодиночке.

– Так уж и никого? – вдруг спросил я, не совладав с собой. Ну и пусть. Она была виновата первая, когда почувствовала и отвела глаза, и стала смотреть мимо меня. А значит, ее смущение передо мной позволило мне стать ее судьей. – Даже тебя? Это странно.

Слова мои прозвучали не вызывающе, куда там! А намного хуже. Угроза и обвинение во всех грехах, мое страдание от того, что я знаю, тихий вопль палача – вот как это было.

– Даже меня, – ответила она. И согласилась. (Я бы прибил ее тотчас, если бы мог поднять на нее руку.)

– Мне надо поговорить с тобой! – потребовал я. – Сейчас же!

– Хорошо, – опять согласилась она. Но никто из нас не тронулся с места.

Мы все еще стояли перед дверью, и Тошка продолжал колотить в нее редкими равномерными ударами, чтобы не злить чересчур Юрасика. И Крапивницкая металась взглядом туда-сюда, не зная, прислушиваться ли к нам с Наташей из любопытства, или помогать увещевать Талдыкина.

– Не хочешь со мной, давай на троих сообразим! – предлагал через дверь Тошка. Он, кажется, напрочь позабыл про свою органическую несовместимость с Талдыкиным, сейчас главное для Антона была – мужская солидарность в несчастье. – Вот и Леха, то есть, Алексей Львович пришел. Ему тоже с похмелья плохо. Может, откроешь?

Ливадин выразительно просигналил мне обоими глазами, мол, не молчи, подтверди мысль.

– В самом деле, Юрий Петрович. Я с похмелья и все такое. Мне стоять тяжело. Ты впусти, – обратился я к запертой двери, в надежде на сострадание ко мне Талдыкина, как коллеги-выпивохи. Хотя при одной мысли, что мне придется пить спиртное, я чуть не сблевал на ковер.

– Лексей Львович! – вдруг раздался из-за двери вполне человеческий голос, даже без матюков (очень жалобный голос, я бы сказал). – И ты здесь? Мне очень нужно с тобой поговорить, только сейчас я не могу!

– Хорошо, поговорим, когда сможешь, Юрий Петрович! Только, чур! В ванной не топиться, в розетку пальцы не совать, вены не резать. Обещаешь? – Я наугад перечислил пришедшие мне в голову способы суицида, так, на всякий случай. Хотя именно граждане, подобные жизнелюбу Юрасику, никогда не станут творить над собой насилия, но чем черт не шутит. Тем более, я не знал, что же все-таки стряслось.

– Будь спокоен! – как-то зловеще прозвучало с той стороны. – А сейчас скажи всем, чтоб проваливали отсюда, или я не ручаюсь…!

Мы и провалили, несолоно хлебавши. По пути в номер к Ливадиным обсуждали на все лады, какая такая жуткая беда могла разразиться над нашим Талдыкиным, ничего не надумали, но всем было тревожно. Мы и сами не заметили, как стали говорить «наш Талдыкин» или «наш Юрасик», это вдруг сделалось естественным. И я подумал, что вовсе не шутят мудрые люди, когда говорят – общие несчастья сближают даже противоположности. В обычных обстоятельствах мы отдохнули бы на Мадейре и после расстались бы без сожалений, как случайные люди. И все, наверное, пошли бы своей дорогой. Мы в одну сторону, Юрасик – в другую, а девушка Вика – в третью. И может, изредка Никита сообщал бы нам: «А помните Талдыкина? Так вот он…» И мы бы слушали и припоминали, но без большого интереса.

Теперь все было иначе. И само возвращение в Москву казалось нам столь далеким и призрачным, что никто не жил уже родными столичными категориями, не строил планы и не сетовал на промедление. Наш путь пересекли два трупа, и оба лежали неотмщенные, и в их незримом присутствии невозможно было говорить о мирских делах. Мы словно переселились незаметно в иную жизнь, в параллельный мир, который был отделен от нашего не только тысячами километров, но и миллионами лет. И прежний круг существования стал нам отныне недоступен, как вчерашний день. Настоящий наш мир состоял теперь из пяти человек и одного проводника в царство мертвых, инспектора Харона ди Дуэро, но ни у кого из нас не имелось медной или золотой монеты, чтобы умилостивить его и заплатить за перевоз. И мы поневоле сплотились в одно общество, а когда столь разные люди вынужденно становятся чем-то единым, то противоречия рано или поздно разнесут их союз в клочья, и тогда жди еще одной, настоящей беды. А может, даже и не одной.

В люксе у Ливадиных я выпил ледяной воды из холодильника, и сказал: душно, пойду гулять. Наташа вызвалась меня сопровождать. Тогда и Крапивницкой не осталось ничего другого, как уйти к себе, а Тошка немедленно углубился в спортивные новости по Интернету. И даже намекнул аккуратно, что нам с Наташей не обязательно возвращаться скоро.

– А за Талдыкина не надо переживать, – сказал Ливадин нам в спины, – к ужину выйдет, вот помяните мое слово. Голод, он и волка из лесу выманит. – Он то ли пытался успокоить нас, то ли самого себя, то ли нашу коллективную, бессознательную совесть.

Мы вышли с центрального входа на тенистую крутую улицу, петлей сползавшую к океанской набережной. И остановились на тротуаре рядом с швейцаром, не зная, повернуть направо или налево. До этого мы с Наташей не сказали друг другу ни слова, вообще не издали ни звука, а шли рядом, как пионеры на прогулке, только горна и барабана не хватало. Руки – вдоль туловища, ноги – в маршевом ритме, голова, как деревянная, зрит только вперед.

– Давай пойдем в ту сторону, – указал я направо от себя. Молчать мне было нельзя, чем больше я безмолвствовал, тем больше во мне поднимался, как ржавая накипь, какой-то лютый гнев, разбавленный обидой. А ссоры я не хотел.

Мы свернули направо, как я и предлагал, но через десяток шагов остановились. Точнее, остановился я. Наташа не предпринимала никаких самостоятельных действий и все еще молча и покорно шагала рядом. И я не выдержал. Прекратил наше бессмысленное движение, затормозил под каким-то развесистым платаном, прямо у дороги.

– Ну, довольно. Невозможно так-то, – вдруг понес я жалобную околесицу. – Издевательство над человеком разумным – вот как это называется.

– Леша, ты о чем? – спросила она (и впрямь, речь моя была темна и в стороне от смысла).

– Прости, сорвалось. Это я от беспомощности, – пришлось сознаться мне, но тут же остаточный мой гнев взял свое: – Какого черта!!! Ты и Юрасик!! И это ожерелье дурацкое! Ты же не продажная девка. И вдруг такое… – Здесь голос мой совсем упал, и я испугался ее ответа.

– При чем здесь девка, тем более продажная? Не стану даже спрашивать, оттуда ты узнал. Наплевать. Ты что, бесишься из-за того, что я беру подарки от Талдыкина? – как ни в чем не бывало спросила Наташа.

Меня захлестнуло настолько через край, что я от боли и возмущения, вызванного ее спокойным и от этого особенно бесстыдным признанием, растерял все слова до единого. И опять между нами глумливой аурой повисло молчание

– У тебя есть муж, – нашелся я наконец, что сказать. И тут же сообразил, что произнес совершеннейшую ахинею.

– А если бы это ты, Леша, дарил мне «дурацкое ожерелье», тебя бы сильно волновал мой Ливадин? – и (вы не можете даже представить себе!) она усмехнулась. – Вот и выходит: плевать тебе, Лешенька, продажная я или бесценная, а главное. – Не ты покупаешь!

– Наташа, одумайся, что ты говоришь! – Вот тут меня прорвало. Из-за того, что меня поставили на одну доску с Юрасей, равно как и оскорбили в самом святом и тайном чувстве. И чувство мое тут же перестало быть тайным, когда вынужденно вдруг стало спасать мою честь: – Я всю мою жизнь! Я не смел! Даже думать! И ради тебя и ради Антона! И ты одна виновата, что я думать начал, вопреки себе! Когда увидел тебя с Юрасиком! Теперь ты все равно что плюнула мне в лицо, а я мечтал всегда, что я скажу, а ты поймешь!

Она посмотрела на меня тем взглядом, что однажды я уже ощущал на себе. Это опять был непонятный мне страх и опять соотнесенный со мной лично. И все, что ни говорила и что бы ни делала сейчас Наташа, она как бы изживала и пересиливала эту загадочную боязнь.

– Я понимаю, Лешенька, ты только не волнуйся так. Ты и сам живешь неизвестно в каких небесах, и другим жить не даешь на земле. Тебе-то какая разница, Талдыкин или мой Антон? Ты, как большой ребенок, гладишь соседскую собаку, а свою завести не решаешься. Так не все ли равно, кто у собаки хозяин? Или ты желаешь устроить мое счастье за чужой счет? Не выйдет, и не надейся. Потому что по твоим правилам счастье невозможно.

– Ты хочешь сказать, что я все проморгал и все упустил. Я, конечно, имею в виду, что «все» – это ты, Наташа. Так я знаю. Тоже мне, обратная сторона Луны! – И здесь мне неожиданно пришла в голову мысль, что мне пытаются сказать больше, чем я рассчитывал, и я почти сошел с ума от радости: – Ты думаешь, я еще могу все исправить? Что для меня есть надежда?

– И мой муж, а твой друг, сейчас тебя не волнует? Ты страшный человек, Лешенька! Я это всегда знала, да, – очень тихо сказала мне Наташа.

– Глупости! Я вовсе не страшный. – От ее обвинения, совсем для меня неожиданного, стало вдруг нехорошо. – И Тошка очень даже меня волнует. Я не собираюсь подкупать или соблазнять тебя, как вор, за его спиной. Я имел в виду свободное соперничество, и ты это знаешь.

– Ого-го, как знаю. Ты не Юрасик, ты руки пачкать не станешь. Твои методы, они еще кошмарней выйдут. Как в средневековой пытошной ради креста.

– Хорошо, – от греха подальше согласился я. Перепалка наша вдруг зашла не в ту сторону, и меня ни с того ни с сего Наташа объявила чуть ли не инквизитором. – Я Гудвин, великий и ужасный. Приятный комплимент, оттого что я не ничтожество в твоих глазах. Но скажи мне, если даже плюнуть на общеупотребительную мораль, кой черт тебя дернул связаться с Юрасиком?

– Ты извини, Лешенька, я не хотела тебя оскорблять, – попыталась со мной замириться Наташа, видно, поняла, что перегнула палку. – Ты весь больше меня там, куда люди не осмеливаются обычно ступать. Я это имела в виду. А Талдыкин – просто дурень, и я просто пользуюсь. Почему нет?

На меня словно упал целый сноп радужного света и будто прирастил мне шесть крыл серафима, так прекрасно было, что она поняла. Неужели поняла? Все мои усилия освободиться, все попытки стать единым со своей волей, почти люциферовы попытки, ничего не имеющие общего с тем, что люди называют святостью.

– Что значит – просто пользуешься? – спросил я, потому что о главном говорить не было сил. Если поняла, то слова не нужны, а если нет, то они бесполезны.

– То и значит. Раз уж Юрасику хочется дарить, пусть совершит в своей жизни хоть один значительный поступок.

– Ты ничего ему не обещала? Но все равно, даже если так. Если ты согласилась принять его подарок, значит, и на все остальное тоже согласилась, – заупрямился я.

– Именно, что принять подарок, а не плату за все «остальное». А подарки – дело добровольное. И, стало быть, бескорыстное.

– И Талдыкин с тобой согласен? Он, ручаюсь, уж точно не бессребреник. А? – лукаво подзадорил я Наташу. Но и успокоился. С нее станется. Взять игрушку в полмиллиона и отправить дарителя в сад.

– Это его проблема. Я же говорю, Юрасик – просто дурень и тешит себя.

– А ты не боишься, что возникнет скандал? – Я представил на секундочку, что может случиться, если благая весть дойдет до Тошки.

– А что может случиться? – в тон моим мыслям спросила Наташа. И сама же ответила: – Накостыляет ему Ливадин по первое число. Но это вряд ли произойдет, Юрасик все же не настолько глуп, чтобы жаловаться. Скорее всего, прибежит еще раз, но с другим подарком.

– И после всего этого – я же страшный человек! – Мне совсем стало весело. – Но ты права в одном. Зарвавшегося дурака нужно учить. И не переживай, я ничего не скажу Тошке.

– За это я переживаю меньше всего, Лешенька. Кто меня действительно беспокоит, так это скорее ты. Знаешь, иногда мне кажется, что с тобой я блуждаю наяву в лабиринтах, в которых ты властелин, и им нет конца и нельзя выбраться без волшебного слова. И никак не добраться до Замка и не добиться, чтобы к тебе вышел его хозяин (опять этот Кафка, будь он проклят, гениальный австрийский графоман, внушающий ей опасные мысли!).

– Обо мне не беспокойся. А лучше скажи, должен ли я верить в свои надежды? – Для меня этот вопрос был главным, после всего, что я услышал.

– Не сходи с ума, Алексей Львович! – Она опять посмотрела в сторону. А потом взяла меня под руку. – Пойдем-ка обратно. А то Ливадин рискует остаться без ужина.

И я пошел, и крылья, как возникли вдруг из ничего, так и остались за моей спиной. Потому что Наташа не сказала «нет».

Глава 2

Назови черта – запахнет серой

Ни на какой такой ужин Юрасик не пришел. За стол нас село четверо, и можно сказать даже, что уныние овладело нами. Невелика была птица наш Талдыкин в смысле приятной компании. Но вот ведь, не доставало нам его глуповатых, босяцких шуточек, дурных манер, вечного пьянства и грубоватых выходок с официантами. В общем, не хватало всего того базарного шума, который порождал вокруг себя Юрася, где бы ни появлялся. И странно, казалось бы, за ужином сидели как бы все свои. Давно знакомые, близкие люди, даже и Олеся. У нее тоже была средь нас собственная роль, право на давнее амплуа отрицательного персонажа, который все молча осуждают и порицают, но без которого пьеса просто не пойдет. В каждой компании старых друзей есть подобный ей козел отпущения, но все равно – это свой козел, так сказать, родной, и именно он придает законченную замкнутость тесному, приятельскому мирку. Как собственный юродивый богатому монастырю.

У Талдыкина тоже сложилась в последнее время его, и только его, личная роль. Роль человека немного постороннего, при котором все же стыдно выставлять чувства напоказ и необходимо держаться на уровне. А теперь, без Юрасика, особенно страшно меж нас четверых, чересчур «своих», сказывалось отсутствие Никиты. И пустоту эту можно было почтить только глубоким молчанием. Так часто случается и на похоронах, когда близкие родственники приходят с кладбища, и закончились поминки, и в доме нет никого чужих, и опускаются руки, потому что только теперь, после всех хлопот, становится ясно – одного не хватает и навсегда.

В этот вечер и вышли у нас такие вот семейные посиделки над покойником. Мы не говорили о полицейских делах, забыт оказался и Юрасик с его странным затворничеством. Обсуждали только какие-то почти унесенные из памяти происшествия из другого, прежнего времени, словно листали альбом с фотографиями, старинный и пыльный, лишь бы чем себя занять. Ливадин все время поминал Никиту, какие-то деловые казусы из его карьеры, что протекали на Тошкиных глазах, и я слушал внимательно, хотя никогда не интересовался этой стороной жизни моего Ники.

И разошлись мы на удивление рано, хотя как раз по вечерам старались держаться вместе, чтобы не тяготила нас темнота. Олеся сказала только, что постучит еще раз к Юрасику, а Тошка ответил: нет, не надо, захочет, выйдет сам, – но она стояла на своем, вдруг несчастный случай. И Ливадин не выдержал, психанул. И черт бы с ним, с этим Талдыкиным! Хоть бы и несчастный случай, всем будет проще и легче.

– Да что ты, Тоша? Хватит нам уж смертей, – заметил я Ливадину.

А он только огрызнулся сквозь зубы, пусть, мол, все делают, что хотят, и если угодно, ради бога, расцелуются с этим Юрасиком, а с него довольно, он не мальчик.

Я ушел к себе на первый этаж. Такая стояла в моем номере тишина и прохлада, и еще мягкая темнота, как в монашеской келье, что не стал я нарушать это очарование едва ли не средневековой тайны, разделся и лег в кровать, так ни разу и не включив свет. Я уснул.

Меня разбудил стук (вы не поверите!) в балконную дверь. Не стук даже, а отвратительный скрежет металла по стеклу, как визг бормашины и несмазанной амбарной двери вместе взятые. Сон с меня словно рукой сняло, еще бы – при таких-то бесчеловечных для психики звуках! Как был в трусах, я доковылял на нетвердых ногах к двери и только увидел в неверном отраженном свете убывающей на закат луны плотный размазанный силуэт. Бред, конечно, но мне померещилось, что призрак Никиты вдруг ожил и явился по мою душу, требуя свое. И чтобы отогнать его безвозвратно, я наскоро перекрестился, зажмурил глаза, а после отпер замок, даже не спросив, кто, собственно, ломится ко мне посреди ночи. Хотя время, кажется, было не очень позднее, немногим больше полуночи.

– Это я, – ответил мне на незаданный вопрос хриплый, сдавленный голос, опознать который я вот так сразу не смог.

– Ладно, заходи. – Я приоткрыл призраку дверь. Что ж, поиграем в таинственность.

Когда гость уже оказался в комнате, я только тогда сообразил – передо мной Юрасик собственной персоной. Наверное, созрел для откровений. Я ничего не имел против помощи ближнему своему, даже такому отсталому парню, как Талдыкин, только время не показалось мне подходящим. А ему, Юрасику, видимо, наоборот. Почему-то именно ночная половина суток заставляет человека плевать на удобства других и часами выливать на них свои душевные помои. Но прогнать Талдыкина у меня, честно говоря, не хватило сил. Да и любопытство сыграло здесь не последнюю роль.

– Погоди, включу свет, – сказал я Юрасику, машинально шаря по стене в поисках регулятора освещения.

Меня тут же ухватила за плечо цепкая ручища, и в ухе зашипел просительно голос:

– Не надо, а то увидят, – и в голосе этом без затей прозвучал натуральный испуг.

– Не надо так не надо, – миролюбиво согласился я. – Только что же нам в темноте сидеть? Хочешь, я задерну плотные шторы и дверь приоткрою в ванную комнату. Пусть оттуда свет идет.

При слове «ванная комната» рука Талдыкина вцепилась в меня, как кузнечные клещи, а сам он чуть ли не захлебнулся страхом:

– Зачем ванная? Не надо никаких ванн. Ой-ой!

Это было странно совсем. Но я не стал пытать человека в расстроенных чувствах. А только усадил Юрасика на свою кровать, сам же сел рядом на стуле.

– Может, выпить хочешь, Юрий Петрович? – на всякий случай предложил я. – Но учти, ничего особенного у меня нет. Из мини-бара – мини-бутылочки.

– Я сейчас не пью, – ответил Талдыкин. И надо ли объяснять, какой неожиданностью явился для меня подобный его ответ.

– Не пьешь – и хорошо. Молодец. А я выпью, пожалуй. – Раз уж меня подняли с кровати на неизвестно сколько времени, чего же сидеть просто так. Тем более по опыту я знал: чужие излияния куда легче воспринимать в компании с бутылкой. И я взял пива в жестяной банке.

Юрасик сидел молча в полной темноте, будто прислушивался, как я открываю холодильник, потом откупориваю банку, как делаю глоток и еще один. И когда мне все уже надоело до зеленых чертей, и я решил: сейчас же решительно отправлю Талдыкина спать, – он заговорил, без предисловий и не очень понятно о чем:

– Мне, Алексей Львович, знаешь ли, позвонили. Вот сегодня днем, – и замолчал опять.

– Позвонили, это хорошо. А по поводу? – Я зевнул и еще хлебнул из банки.

– Как же? Помнишь, ты просил? Узнать, зачем мне привесили хвост, – ответил Юрасик с некоторой обидой, словно он маленький ребенок.

А я вправду позабыл. Из-за Наташи, из-за этого проклятого ожерелья, из-за давешней выходки самого Талдыкина. Но зато многое мне в единый момент стало вдруг ясно. Солнце, как говорится, вышло из затмения. Очевидно, сведения, полученные Юрасиком из его крутых источников, в сравненье с коими отдыхал Бухарин, и привели его в совершеннейшее расстройство.

– Так ты не тяни, выкладывай, раз пришел, – заговорил я строго. В подобных ситуациях иначе нельзя, если не хочешь затянуть игры до бесконечности.

– Помнишь, Лексей Львович, как звали бедную девочку? – ни к селу ни к городу выпалил Талдыкин и закашлялся, так ему сдавило горло.

– Какую еще бедную девочку? – спросонья я тупо соображал. Вдобавок и пиво, конечно.

– Какую? Да Вику же! – занервничал Юрасик. Я это понял по тому, как заходила под ним ходуном отчаянно моя кровать.

– Как звали? Полностью: Виктория Юрьевна Чумаченко, – сказал я довольно равнодушно, хотя и напрягся изнутри. Сейчас как выяснится, что ее наследственная фамилия Чикатило или еще какая убийственная подробность!

– Вот именно. Юрьевна! Фамилию-то я, козел старый, и позабыл давно, – прошептал скорбно Талдыкин. А мне внезапно померещилось, что наш доморощенный бонвиван и «мэн крутой» Юрасик вот-вот заплачет.

– Ну и что? – не понял я. Нарочно спокойно так спросил, чтобы не вышло неудобно.

– Юрьевна! То-то и оно! Понимаешь, Лексей Львович? Она – моя дочь!

Я ждал убийственной подробности? Я ее получил, причем сполна.

– Как – дочь?! Откуда – дочь?! – Вот и все мои слова, какие смог найти.

И Талдыкин рассказал мне банальнейшую и на редкость грязную историю, которую у меня не хватит духа изложить его словесным способом, так что я попробую своим.

Много, то есть почти двадцать, лет тому назад Юрася Талдыкин играл в любовь сразу с двумя подругами. У себя то ли в Комсомольске-на-Амуре, то ли в Караганде, не важно. Девушек звали Светка и Танька. Одна натуральная блондинка, другая крашенная пергидролем шатенка. Поиграли, поиграли – и в ревность с выдиранием волос, и в печки-лавочки, и много во что еще – а потом Юрася ушел служить на флот. Ничего подругам не обещая, даже писать. Что, впрочем, неудивительно: ему, безграмотному балбесу, рукописные тексты давались с трудом. А когда вернулся матрос второй статьи Талдыкин в свой то ли Каменодрищенск, то ли в Караганду, из двух подружек осталась только одна. Светка. А куда канула, будто в воду, Танька, было неизвестно, да он и не выяснял. Ходили слухи о скандальной ссоре с родителями, о расправе над Танькой отца, и вроде даже выгнали ее из дому за грехи. Но случилось это происшествие давно, еще в первый флотский год Юраси, и потому рассказ о Таньке потускнел со временем, и ничего кроме вялого любопытства у Юрасика не вызвал. А Светка, встретившая его с флотской службы, терпеливая и упорная бабенка, так и осталась подле Талдыкина. Теперь уже с четырьмя его детьми, и не Светка вовсе, а Светлана Ларионовна. Конечно, много ей досталось, в смысле выкрутасов Юрасика, но и Талдыкин честно компенсировал гражданской жене ее неопределенный статус и собственные загулы по бесконечным любовницам. Так что, по выражению Талдыкина, был он кругом молодец и ни в чем не виноватый перед своей Светланой Ларионовной. Но вся загвоздка как раз и была в том, что сама Светлана Ларионовна так не считала. И видно, давно уж собиралась поквитаться с блудным отцом семейства. А способы и возможности имелись к ее услугам отнюдь не провинциальные, а наилучшие столичные, и денег на их осуществление хватало.

Как понял сам Талдыкин из слов своих компетентных доносчиков, Светлана Ларионовна знала, где искать и кого. И как только созрел сей план в женской головке?! Ведь тоже мать! Юрасик разве лишь диву давался. В общем, спустя сколько-то времени, нашла она пропавшую некогда Таньку, точнее, ее остывший след. Как и все беженки из дому, другого лучшего варианта девушка не придумала, чем податься лимитчицей в Москву. Завод «Серп и Молот» принял Таньку в свои объятия. Сначала уборщицей в заводоуправлении, потом подавальщицей в столовой. С маленьким ребенком куда еще деваться. Через десять лет мытарств по общежитиям всеми неправдами получила Танька и комнату в рабочей коммуналке, а еще через пять померла от астмы. Комната осталась за дочкой, Викой. Девицей без определенной профессии, но симпатичной. И тут все сложилось для Светланы Ларионовны весьма даже удачно. Дочка эта уже второй год как подрабатывала в сыскном агентстве «Элит-конфиденс» на предосудительных ролях, когда требовалось соблазнить или уличить клиента. Тогда Светлана Ларионовна, не очень долго раздумывая, и решилась на исключительный способ мести. Явилась в агентство и наняла девушку для задания. Видно, ей лучше других было известно, от кого случился ребенок у ее бывшей, а ныне покойной подруги.

– Ты мне скажи, Лексей Львович, как… блин, такое может быть? Я же Светке и то и се, ничего не жалел. Хочешь, шубу, а хочешь две. «Мерседес» новый купил, лишь бы радовалась. За четверых-то деток я благодарен, не думай!

– Я и не думаю. А вот тебе не мешало бы. Как ты полагаешь, Юрий Петрович, любит она тебя? Или, скажем так, раньше любила? – задал я Юрасику простой вопрос. А что еще я мог разъяснить несчастному человеку? Сам был в шоке от услышанного.

– Любила? Спрашиваешь! – Талдыкин впервые ответил не хвастливо, а с сиротской горечью. – Это теперь у меня бабла навалом, а случалось, и жрать было нечего. Так все равно, тянула, как могла, лишь бы со мной.

– Вот тебе и ответ, Петрович. – Я впервые панибратски назвал Юрасика по отчеству. Мы все еще сидели с ним в полной темноте, как заговорщики в ночь переворота. – Она любила, а ты ей – деньги и машины. Ты в душу ей плюнул, пойми, глупый человек. Она терпела, а ты изгалялся. А когда терпение кончилось, твоя Светлана Ларионовна и поняла, что игра без правил. Раз можно тебе, значит и ей тоже. Это месть, причем страшная. Думаешь, зачем она эту Вику бедную наняла? Чтоб потом фотографии с доказательствами тебе в лицо сунуть и затем на это лицо посмотреть. Пусть бы ты и прибил ее после, все равно, дело для нее того стоило.

– Это верно ты говоришь, Лексей Львович. Она и с Танькой, как кошка с собакой, бывало, сцеплялась, хоть и дружили они. И все из-за меня. Только как же можно, ведь это же мой ребенок?!

– А так. Кого ты больше всего на свете любишь, а, Юрий Петрович? Так, чтоб больше выпивки и блондинок? Детишек своих ты любишь. А Светлана твоя Ларионовна только нянька при них и ничего сверх того. Усекаешь?

– Усекаю. Это она, чтоб больнее было. Чтоб по самому дорогому. Я понимаю. Вот же бабы… гадюки эдакие… – И Юрасик тихо заматерился. Потом вдруг прервался на полуслове, и мат его перешел в плач: – А ведь девочка моя, она мертвая теперь. Убивать за что же было? Доченька единственная!

Мне вдруг сделалось до жути дико и страшно. Я ничего не мог сказать, да и произнести боялся хоть слово. Талдыкин еще не понимал весь ужас своего положения. А было оно хуже, чем у мифического фиванского страдальца Эдипа. Сейчас его мучило сознание предательства бабского и еще гибели той, кого он даже не успел при жизни обрести как дочь. Он горевал по смерти своего ребенка, как любой нормальный отец, а Талдыкин был еще и отцом очень любящим, этого у него не отнять. Такой феномен. И в жене своей, пусть и невенчанной, видел лишь убивицу дитяти, злобную и мстительную мачеху, и это сейчас исключительно занимало его мысли. Скорее всего, именно по причине того, что Вика была мертва и, может, даже убита, Талдыкин не мог сосредоточиться ни на чем ином. Он вспоминал, какая она красивая и какая взрослая, словно Вика не лежала в гробу, а могла вот-вот войти к нему, и какая-то неуместная гордость слышалась в его жалобах. Если бы обстоятельства дела ограничивались только смертью его предполагаемой дочери, горе Талдыкина выглядело бы красивым и благообразным. Но я помнил еще и то, что сам Юрий Петрович, похоже, на время позабыл. И это-то придавало его слезам страшный, порочный оттенок, когда хочется вырвать себе глаза и больше уже не сметь смотреть на белый свет. Он совершенно упустил из виду, что его дочь была его же любовницей. Что он платил еще и за свою распущенность, и за свои грехи. Meis impensis, всегда за совершенные тобой грехи ты платишь сам, «за собственный счет», как говорили некогда латиняне и были в том мудры.

– Послушай, Петрович, а не может ли иметь место путаница? – Мне вдруг пришла в голову идея, чтобы спасти Юрасика от окончательной беды. Все равно ведь поправить ничего нельзя, и я старался, как некогда слепой Тиресий. – Откуда ты знаешь, что Вика – твоя дочь? Надо же экспертизу провести, все проверить и узнать точно. Мало ли откуда ребенок у этой Таньки?

– Экспертизу, говоришь? Можно и экспертизу. Чтоб меня совсем доконать, – ужасным голосом произнес Талдыкин, каким могут вещать только с того света. – Чтоб никакой надежды не осталось, одна моя жизнь пропащая.

И тут я понял наконец, что с выводами поторопился. Ничего Талдыкин не позабыл и не упустил из виду. Наверное, бедняга, маялся этим целый день, оттого и сидел взаперти. Просто в нем самое мерзостное и гадкое, что он прекрасно сознавал, уже перегорело и успело остыть. Он давно проклял себя, и для него теперь существовала в памяти Вика только как его умершая дочь, а не как злосчастная любовница в его неописуемом, невольном преступлении. А я подумал, хорошо, что она умерла. Останься Вика сейчас жива, кошмар ситуации стал бы неразрешим. Как бы Талдыкин смотрел в ее голубые, красивые, круглые глаза, какие бы сыскал слова, чтобы все объяснить? Да и нет в мире подобных слов. Только ослепить себя и бежать за тридевять земель. И никакая не нужна экспертиза, я свалял дурака, когда предложил. Пока есть надежда, хоть крошечная, на призрачное оправдание, Юрий Петрович сможет как-то быть, не наложив на себя руки. А иначе – ему точно конец.

– Послушай меня, Петрович. Только послушай хорошенько, – осторожно начал я. – С Викой стряслась беда. И даже если она – твоя дочь, сейчас только это имеет значение. А все остальное – нет. Ты выбрось из головы. Что меж вами случилось, уже не исправить. Да и останься Вика в живых – все равно исправить было бы нельзя. А разница в том, что твой грех теперь записан где-то в аду, там и отвечай. И никто из живущих счет тебе предъявить не может. – Я был намерен теперь произнести очень опасные слова. Но я желал поступить по своей воле, а не согласно мелочному страху, что презирал в себе. – Вику убили, и вряд ли это дело рук Светланы Ларионовны. Ей-то как раз выгодней вышло б наоборот. Чтоб ты видел перед собой живой свой мерзкий грех и мучился. Вот ты и думай, кто покусился на твоего ребенка и зачем.

– Я уж думал, Лексей Львович, – очень быстро ответил мне Талдыкин и забился столь сильной дрожью, что я ощутил это даже сквозь темноту. – Я к тебе за тем и пришел. Если кто и поможет, так только ты один.

Я почувствовал, как к горлу моему подкатила тошнота. Не из-за пива, вовсе нет. Если он пришел просить меня замолвить словечко перед инспектором, то бесполезно. Фидель и так делает, что может. И вряд ли информация о Вике – для него, католика, неудобоваримая, как блевотина, – окажется полезной. Хотя, кто знает? А если Юрий Петрович пришел ко мне искать правды, лично ко мне пришел, то – это не по адресу. Никакой правды я искать не буду, я еще не сошел с ума. И Талдыкину не позволю.

– Я, видишь ли, все думал. Кому это надо, чтоб Вику мою сжить со свету. И тоже, понимаешь, сообразил. Светка здесь ни при чем. А кто при чем, я знаю. Ты послушай, что мне еще рассказали. Не пожалеешь.

Я напрягся и ждал беды. Было во мне такое ощущение, что какое-нибудь лихо сейчас разбудит он обязательно. И я не ошибся, как оказалось в дальнейшем.

– Ты вот не знаешь, хоть и сыщик. И твой инспектор не знает и не догадывается. – Талдыкин вдруг заговорил одновременно испуганно и зло: – А только моя Светка ходила в это агентство долбанное не одна.

– А с кем? – удивился я, но и что-то во мне расслабилось.

– Угадай с трех раз, – мрачно, как алкаш перед пустой бутылкой, усмехнулся Юрасик. – С Крапивницкой нашей, скромницей Олесей ходила. Они приятельствуют меж собой, а ты не знал?

Откуда? Вот так номер. Но ход мыслей Талдыкина внезапно стал мне более понятен, и, честно говоря, от этой ясности меня затошнило еще сильней.

– Наверное, совет они держали промеж себя. Как меня с головой в дерьме искупать. Моя Светка одна ни в жизнь бы не додумалась. А та – интеллигентная стерва, вот и надоумила.

– Постой, постой, Петрович. Допустим, ходили они в агентство вместе. И что? Может, Олеся за компанию увязалась, она липучая, как бумага для мух. Откуда ей было знать, что твоя супружеская половина замышляет? И не такой Олеська человек, чтобы смотреть изо дня в день, как ты… – тут я запнулся, ну не поворачивался у меня язык произнести вслух, – в общем, следить за тобой и Викой и ничем себя не выдать.

– Зеленый ты, как молодая трава, а еще почти профессор. Не обижайся, Лексей Львович, – упрекнул меня Талдыкин, и скорбно как-то у него вышло. – Не знала она, как же! А письмо мне кто подкинул? Может, ты? А зачем, спроси?

– Я спрошу. Зачем Олесе Крапивницкой нужно было затевать против тебя крестовый поход? Жили вы промеж себя тихо да мирно. Вон, оказывается, чуть ли не семьями дружили.

– А Никитку-то убили! – вдруг торжественно, словно выкладывая на кон козырную карту, перебил меня Талдыкин. – Убили. А убийцу не нашли. Тут-то я и сложил кубики в картинку. И вышел у меня сюжет.

– Какой сюжет? – Что бы ни рассказал мне сейчас Юрасик, я уж знал: это будет самой беспомощной ерундой.

– Подставить меня решили. Обе бабы. И сговорились друг с дружкой. Компаньона моего грохнули. Ты же, Лексей Львович, и выдал служебную тайну – Никитку и женщина могла порешить. А потом на меня навели. И письмом, и вообще. А если про Вику менты здешние бы вызнали, сказали – я аморальный тип и дочь родную утопил за грех свой. Кругом виноват был бы Юрий Петрович Талдыкин, бедная головушка. А после поделили бы они капиталы, и привет.

– Ну, хорошо. Пусть из-за денег, пусть из мести. Только ты сам же и возразил: зачем твою Вику со свету сживать было? Какой смысл? – Для меня вообще не имелось смысла во всех безумных измышлениях Юрасика, где ни единое слово не являлось правдой. Но надо было что-то ему сказать и образумить от дальнейших поступков.

– Я уж думал об этом. И тоже понял. Конечно, не стала бы Светка смертоубийство затевать. Случайно это вышло. Вспомни пленку от диктофона. Как ты Тошке пересказал, да еще просил мне не доносить, а утаить. Чувствовал, небось, Лексей Львович, что, коли я узнаю, так Олеське первой не поздоровится. И правильно предчувствовал. Только Тошка Ливадин про твой запрет позабыл или не послушался. И если бы не юлила Олеська передо мной, удавил бы еще раньше к чертям.

– Что значит, раньше? Ты не дури, Петрович! Ты даже мысли эти из головы гони! Да и что, пленка? Сказано, кусок только остался. Сплоховала Олеська, не спорю, низкая душонка. Но чтобы убить, да еще дважды, шалишь! Здесь совсем иная человеческая закваска требуется, – попытался я вразумить Талдыкина. Слов нет, наплел он три короба, даже и красиво. Только забыл о главном. Для поступка необходима личность, ему соответствующая, и уж никак не Олеся Крапивницкая.

– Много ты понимаешь про ее душу! А может, кусок тот нарочно оставили, чтоб след от себя отвести? Может, два раза она приходила к покойнику, тогда как? Когда убивала, и когда про деньги вспомнила.

– Ты хочешь сказать, Петрович, что на обеих частях записи был один и тот же человек? – Такая удачная мысль даже не приходила мне в голову. Ай да Талдыкин! Складно получается. – То есть, хитрость, выходит, нарочно придуманная. Сам себя подставляешь, и тем самым от себя же подозрения отводишь. Ведь даже инспектор первым делом рассуждать начал, почему именно наша Олеська невиновна. Она же кибернетик, хоть и посредственный. Программа, а в ней вирус. Программу эту изнутри пожирающий. Этакий троянский конь.

– Сварил наконец, Лексей Львович. Я быстрей тебя догадался. И письмо ей подкинуть было пара пустяков. То-то она подушки вокруг меня поправляла. Чуть ли не пыль сдувала. И сейф твой тоже она бомбанула.

– Постой-ка, – вдруг пришла мне на ум некоторая несуразица, – а откуда ей вообще было знать про письмо? Конверт валялся в номере у Никиты просто так, на виду. Его даже не вскрывали. И унес я тайно. – Но тут и я вспомнил одну сомнительную подробность и выложил ее Талдыкину: – Правда, пока я промышлял грабежом, дверь в ванную не совсем закрытая была.

– Ага! Олеська-то и подглядела. Ты представь только, хватать тебя с поличным не стала, выждала. А почему? Чтобы самой чистенькой остаться. Ничего не знаю, ни о чем не ведаю! А чего в конверте за послание было, она после вызнала. Когда тебя обокрала. И все шито-крыто.

– Н-да. Нехорошая ситуация. Завтра пойдем-ка мы с тобой, Петрович, вместе к инспектору, ты ему свои догадки и выложишь. И про Вику расскажи, уж как сможешь. Лучше ты сам, чем какой-нибудь доброжелатель, поверь мне, – от души посоветовал я Юрасику. – Ты первый из нас догадался, тебе и лавры.

– Погоди пока с инспектором и лярвами твоими, – отмахнулся Талдыкин, и снова голос его дрогнул от испуга: – Я ведь чего к тебе пришел? Да уж не нос утирать, мол, гляди, какой я умный!

– А чего ты пришел? – Я вдруг перестал понимать что-либо. Вроде мы с Юрасиком все сообщили друг другу.

– Не знаю я, как сказать даже… – Талдыкин замолчал и стал дышать тяжело, засопел и тут неожиданно встал. Я не увидел это, но понял по возникшему движению. – Пойдем со мной, Лексей Львович. Я лучше покажу. А ты сам после решай, что делать.

– Что покажешь? – Я все еще ничегошеньки не понимал, да и не хотелось мне идти куда-то с Талдыкиным посреди ночи.

– Пойдем, – настойчиво произнес Юрасик.

И я почувствовал в темноте, как он на ощупь взял меня за плечо.

– Пойдем, говорю. Без тебя никак нельзя. Только ты помни. Я не хотел. Получилось вдруг, будто помрачение на меня нашло. – Так плохо Талдыкин это сказал, что у меня совсем пропало желание идти с ним вместе.

Я решил все же не спорить, а встал вслед за Юрасиком и двинулся было к входной двери. Но Талдыкин неожиданно преградил мне путь.

– Не сюда. Обратно через балкон. Тут по отелю шастает и днем и ночью этот, как его? Ну, твой помощничек.

– Салазар? – перепросил я. Перспектива балконного похода меня не то чтобы смущала, но вызвала нехорошие ассоциации.

– Он самый. А нам свидетели ни к чему. Пойдем мимо бассейна, а оттуда на запасную лестницу. Только учти, Алексей Львович, нужно совсем тихо.

Делать было нечего, и я полез вслед за Талдыкиным через балкон. Не знаю, что и где я должен был увидеть, но предчувствие беды, посетившее меня, стало еще неотвратимей и сильней.

Глава 3

Вселенские глупости на бедную голову

Пока длилось наше путешествие через балконы и темные лестницы, было мне время подумать. Заодно образовалось и свободное место для еще одного отступления и разъяснения общих наших житейских обстоятельств. Вроде того, когда футбольный игрок до конца решающего, последнего матча вдруг выбывает в связи с заменой или по причине физической травмы, о нем на прощание дают краткую информацию. Как сражался за команду и сколько раз, и удачно ли прошел для него сезон, и каковы его перспективы на будущий год.

Так и с Олесей Крапивницкой. Отчество запамятовал по ненадобности, уж не обессудьте. Не о характере этой женщины – или девицы, как угодно, – пойдет речь. О характере как раз, по-моему, все предельно ясно сказано. Моральные принципы постоянно уступают в нелегкой борьбе с корыстными вожделениями. Так что Олеся, кажется, и сама привыкла, что человек она для порядочных людей крайне неприятный. И для большинства непорядочных тоже. Но и те и другие ее терпят. Одни из брезгливой жалости, другие – чтобы на ее фоне самим казаться верхом совершенства. К тому же ее искусное лизоблюдство в нужных местах и с нужными людьми всегда приносило Олесе полезный и приторный плод. Но подозрение Юраси, будто Олеся Крапивницкая способна на поступок, далеко выходящий за рамки свойственных ей мелких каверз и убогих пакостей, не представлялось мне реально возможным. И я попытаюсь оправдаться, почему.

Как бы убежденно Юрасик ни обвинял ее в покушении на бедную Вику, концы тут с концам не сходились. Смерть Вики при его версии имела смысл только в том единственном случае, если следовала за смертью иной. Тогда получалось – именно Крапивницкая собственными руками убила своего сожителя и кормильца, а моего друга Никиту Пряничникова. А это было совершеннейшим бредом. Тот же Фидель и возразил бы мне, что любой человек способен на многое, и на убийство в том числе. Ни в коем случае не стану спорить. Способен-то любой, да не каждый может реализовать эту способность по своему хотению. Здесь, в самом деле, нормальному человеческому существу нужно либо сгорать от жажды лютой мести, либо защищать собственную жизнь и не иметь другого выхода. А подобные нашей Олесе Крапивницкой личности вообще не очень умеют испытывать жгучие чувства, они им не выгодны, и оттого кровь их холодна, о защите речь вообще не идет, никто Крапивницкой не угрожал физической расправой, разве Тошка выказал словесное презрение.

О Никите покойном в этой связи скажу только лишь следующее. С Олеськой он познакомился еще студентом последних курсов последнего же своего, автомобильного, вуза в смешанной компании без конкретного порта приписки, на одной из посиделок, когда друг твоего друга приводит приятелей, а те, в свою очередь, приглашают в гости на свежую водку к дальним знакомым. И вот вы, всей толпой, заваливаетесь в дом к незнакомым людям, в стадии подпития, которая исключает комплекс застенчивого приличия, а сами хозяева гудят уже вторые сутки, и им тоже все равно, кто пришел. А наутро следует разрывная головная боль, судорожные поиски хоть каких сигарет, и в карманах ни копейки на метро. В такие минуты несчастному существу мужского пола требуется словесное сочувствие и участие действием. Именно в тот подходящий момент Нике и подвернулась под руку Крапивницкая. Ее соболезнования и реальная материальная помощь пришлись кстати, и Ника, как человек чести, обменялся на прощание телефонами, без всяких обязательств, разумеется. Они, кажется, перезванивались, когда Никите нечего было делать или требовался совет: что лучше подарить знакомой девушке – шоколадку или цветы. И однажды Ника, просто по дороге, будто прихватил на всякий случай пальто, привел Олесю и в наш старинный и дружеский кружок. Олесю мы встретили не сказать, что холодно, а никак. Даже ее вкрадчивое подхалимство не вызвало в нас протеста. Наташа тогда сказала, может, бедняжке не с кем общаться, и пусть ее. Нужно пожалеть, такая серая мышка. А внешность у Крапивницкой была невыдающаяся. Русые волосы, неопределенно зелено-карие глаза, коротенькая стрижка, что именуется «сэкономь шампунь – скопи на джинсы», тонкие губы и мордочка ласки в засаде у курятника. В общем, Наташа стала приглашать Олесю отдельно, хотя и не сдружилась с ней. Олеся ей, так сказать, за участие периферийно служила. То вызовется помыть посуду за гостями, то купит хлеба по пути, то вычешет царапучую кошку. Прогонять Крапивницкую от этого стало совсем невозможно. А вскоре после недолгой конструкторской карьеры из Набережных Челнов в столицу вернулся окончательно Ника. Теперь уже бизнесменом с протекцией. А Крапивницкая как раз сидела почти без работы, ее счетно-вычислительный центр при отраслевом НИИ, кажется, легкой промышленности, а может, мясо-молочной, прикрыли за отсутствием средств. И Олеся перебивалась случайными заказами, программистом она была посредственным. Я уже объяснял, Олеся совершенно не годилась для самостоятельной карьеры, все ее попытки в этой области претерпели судьбу «Титаника», то есть блистательно утонули в несостоятельности. Потому что в любой сфере деятельности, и, как мне кажется, особенно в коммерческой, мало обладать плаксиво-угодливым характером и лебезить перед начальством, а нужны энергичные действия и прибыльные предложения или хотя бы надежные связи и номенклатурная родословная. Единственно, Олеся Крапивницкая сгодилась бы даже не в секретари, а в секретарши – для улучшения настроения шефа и повышения его самооценки, а заодно для кофеварения. Но здесь Крапивницкую подводила внешность, конкуренцию с юными и длинноногими она выдержать не могла. Занятия достойные и малоприбыльные, зато дающие моральное удовлетворение, как то: подвижничество школьных учителей, мытарства в безденежной, но чистой науке, охрана и учет музейных ценностей, – ее не привлекали. И Олеся на какое-то время пристроилась на шее у Ливадиных. Приживалкой, не приживалкой, а как бы бедной родственницей при их доме. Ливадин тогда уже начал свое бетонное предприятие, подторговывал и стройматериалами, в общем, удержался на плаву и даже стал загребать вперед. Только Тошкины денежки шли на пользу одной его жене, а Крапивницкую он отказался взять даже на скромную должность в свою новую контору, отговорившись, что на стройках, а уж тем более на бетонных заводах женщинам не место. Крапивницкая принимала словно в подарок у Наташи старые наряды и перешивала их во что придется на свой рост, перехватывала порой вроде взаймы, но без возврата. Впрочем, суммы эти были для Ливадиных малосущественными, значения такой мелочи в этой семье не придавали. Тошка в ту пору даже поощрял присутствие Крапивницкой возле его жены, полагая его полезным для Наташи. Вроде как нанимал компаньонку, чтобы Наташа не скучала. Но уж конечно, такое положение дел не устраивало саму Крапивницкую. И вот, когда вновь появился на горизонте Никита, она начала свое тихое дело. Сначала поплакалась и упросила пристроить на работу. С Никой не много и нужно было, он слыл благодарным и добрым в частной жизни и в действительности таким был. Может, и ответственность ощущал за старую приятельницу. В общем, работу он нашел Крапивницкой не пыльную и бумажную. Не сказать, чтобы Олеся справлялась хорошо, но и не плохо. Ее не за что было бы уволить, но и без ее присутствия в фирме вполне можно было бы обойтись. А дальше все вышло, как в плохонькой и дешевой мелодраме, где не слишком красивая, но тихая и порядочная девушка вызывает любовь к себе у состоятельного хозяина, на которого работает. Внешне все выглядело именно так. А на деле Крапивницкая чуть ли не силой втерлась туда, где ее не очень ждали, но Никите уже неудобно было заворачивать ей салазки. Не так-то просто дать от ворот поворот старой подруге, которой вроде чем-то обязан (такую она создала видимость), тем более если она уже обосновалась в твоем доме. К тому же Олеся добровольно оставляла за Никой определенную долю мужской свободы и времяпрепровождения, ее интересовали более деньги, шедшие в ее пользу. И Никита будто даже от нее откупался. Но терпел, ибо все еще видел в ней дружеское участие. Тем более, что Наташа по-прежнему была для него далека и недоступна, как лунный свет.

Вот и вся на этом нехитрая Олеськина жизнь. Чтобы вы поняли – такие, как Крапивницкая, не убивают ни с того ни с сего. Они не способны даже на борьбу за самостоятельное существование, как мокрицы под трухлявыми колодами. Не их метод и не их уровень прочности. А тут сложнейшая цепь запутанных убийств, с труднообъяснимыми мотивациями. Да Крапивницкой не по ее хилым душевным силенкам было бы взять письмо из моего сейфа, пусть бы он стоял настежь открытым! Она бы просто ходила за мной по пятам и ныла бы: «отдай!» да «покажи!», или еще чего в том же духе.

Это только Юрасику и ему подобным людям, которые привыкли за долгое время так сильно никому не доверять, что стали упускать очевидное, могла прийти идея свалить все безумия, происходившие с нами, на Олесю Крапивницкую. Для меня, повторяю, все его версии выглядели абсурдными, хотя с определенной точки зрения мне лично не бесполезными. Но об этом я сейчас не расскажу. В своем месте и в свое время. Иначе не интересно.

Тем временем по «черной» лестнице, то бишь служебной, мы достигли третьего этажа. И чем далее вперед мы продвигались, тем медленнее и тягостней Юрася переставлял свои упитанные, короткие ножки. Загребал о пол кроссовками, сопел угрюмо и, как мне казалось в полумраке, косился на меня опасливо. Однако вскоре мы вышли в коридор. Не то чтобы сразу, а сначала Юрасик выглянул из дверей, с минуту крутил башкой по сторонам. Потом шепотом вскрикнул: «Давай!» – и побежал к своему номеру. То есть это я так подумал, что к своему. Рванул за ним следом и уже начал тормозить к нужной двери, как вдруг понял, что пыхтящий локомотивчик под названием Талдыкин следует мимо без остановки. Стало быть, мы спешили не к нему? Тогда куда же, спрашивается? И это тоже через какую-то секунду сделалось ясным. Пунктом назначения оказался следующий люкс, где теперь в одиночестве проживала ничейная вдова Крапивницкая. Зачем бы нам к Олеське? Успел подумать я и с этой мыслью зацепился нечаянно за боковое крепление коридорного ковра. А меньше чем через миг растянулся вдоль на пузе, во весь рост, как килька на бутерброде. Тут же Юрасик на меня зашипел зверски, в полном смысле этого слова:

– Ты что, нарочно шумишь?! Твою ж… – Дальше можно без комментариев.

– Сам не ори. Не видишь, упал я, – в ответ зашикал я на Юрасика.

– Так вставай. Еще, не дай бог, засекут, тогда полный… – более миролюбиво прошептал Талдыкин и даже протянул мне руку, помогая подняться.

Я уже ни о чем не стал спрашивать, пусть ведет меня, куда хочет. Как-то вдруг весь наш поход показался мне с забавной стороны, и тайна, что напустил Юрасик, приятно щекотала мои нервы. Да и что это могла быть за тайна? Я следовал примитивной натуре своего напарника по ночному приключению и разгадку предполагал простейшую. На Талдыкина внезапно накатил стих правдоискателя, и теперь мы, двое взрослых и где-то даже солидных мужчин, крадемся в комнату мирно спящей девицы под покровом ночи, чтобы напугать ее внезапным появлением и произвести допрос. Видимо, начитавшись шпионских комиксов, Юрасик полагал, что от стресса, вызванного нашим незваным вторжением, перепуганная Олеся тут же признается во всех грехах. Я не стал его разочаровывать, если бедняге так легче, пусть себе забавляется. Мое же дело, как я себе его представлял, было – не допустить, чтобы Талдыкин перегнул палку, то есть не нанес Олесе оскорбления действием, ну и, по возможности, не матерился через меру. Я лишь предупредил Талдыкина об одном, прежде чем постучал в дверь к Крапивницкой:

– Не проговорись только, кто такая на самом деле Вика. Если она не знает, то и узнавать ей незачем. Да и никому не надо.

– Не беспокойся, – зловеще отозвался Талдыкин мертвецки-холодным тоном. – И не стучи, балда, там открыто… Заходи, только тихо. И свет не вздумай включать!

Мы на цыпочках вошли в крошечный коридорчик и остановились у платяного шкафа. И тут Юрасик меня удивил, он вдруг заговорил со мной обычным, полным голосом, разве немного тише, чем всегда. Я сначала даже не понял, что он мне сказал, так удивился. Это выглядело со стороны, словно мы с ним вошли в совсем пустой номер, без обитателей, которых можно разбудить, или опасаться, что они тебя услышат. Наверное, подобным образом между собой общаются ночные воры, когда знают: в квартире никого нет и в излишней осторожности не предвидится нужды. Вот и Талдыкин вел себя так, словно Олеся не являлась больше временной хозяйкой этого жилого гостиничного помещения, и ее вообще здесь не присутствовало. Я инстинктивно сделал несколько поспешных шагов вперед, на достаточное расстояние, чтобы оглядеть и гостиную, и спальню через распахнутую дверь. Олеси действительно не было. Окна, не зашторенные почти никак, пропускали снаружи слабый свет от береговых фонарей, и я очень ясно видел пустую, не разобранную кровать, и вообще, в комнатах не было признака человеческого бытия. Не хватало как бы ощущения живого существа, чье даже невидимое глазу местонахождение выдается мелкими движениями, намеком на дыхание, или украдким взглядом тебе в спину, или еще каким-то магнетизмом биологического, родственного тела. Этот же номер сообщал о себе, как о совершенно свободном от присутствия человека пространстве, безлюдном и равнодушном, в котором некого искать и ждать. Вот тебе раз! И я невольно и негромко окликнул эту бесчувственную пустоту:

– Олеся? Ты здесь? Не бойся, это я, Леша. И Юрий Петрович со мной. – Игры в конспирацию вдруг показались мне сущей нелепицей, а пустоту и тишину, делавшиеся чем дальше, тем страшней, нужно было остановить.

– Не зови, не стоит, – одернул меня Юрасик. Он тоже вошел следом за мной в гостиную комнату. – Олеська, она здесь. А ты сядь и не кричи пока. Еще успеешь наораться.

Я сел в кресло, а Юрасик опустился рядом на диван. И не развалился, как имел обыкновение это делать всегда, а подпер ладонями щеки, наклонился вперед, и локти его уперлись в коленки. Поза мыслителя в квадрате, подумал я про себя. Но это была последняя шутливая и игривая интонация в моей голове.

– Я тебе все покажу. Сам. Только погоди маленько. Дай с духом собраться. И еще вот что, Лексей Львович, ты помни мои слова. Все время помни. Я не хотел, жизнью детей моих, что остались, клянусь: я не хотел. А когда в себя пришел, поздно было. А ты дальше поступай со мной, как решишь. Я хоть и за помощью к тебе шел, но все ж понимаю: в таком деле нельзя против совести. Так что… в случае чего… я не в обиде. Ты это тоже помни.

Я не могу, а скорее не хочу покривить душой и сказать, что с этой минуты, как Юрасик заговорил, я перестал вообще что-либо соображать. Как раз наоборот, соображение мое включилось мощно, как аварийный прожектор. И вывод у меня получался только один. Вляпался я в какую-то поганую дрянь или, как говаривала моя бабушка-украинка, в настоящую «халэпу». Именно тошнотворное предчувствие беды, все никак не желавшее покидать меня, теперь сигнализировало вовсю. О том, что меня предупреждают, и нечего надеяться на лучшее, а надо готовиться к худшему, ожидающему еще впереди.

– Юрий Петрович, тебе, само собой, видней, когда и чего показывать. Но нельзя ли поскорее? Не то чтобы я куда спешил, напротив, целиком в твоем распоряжении. Но и ты пойми, меня сию минуту кондрашка хватит от твоей таинственной трагичности. Давай к делу.

– Чего там, к делу! Дело, оно уж сделано, – безнадежно сказал Юрасик и поднялся с дивана: – Пошли со мной. Только сразу не кричи. Впрочем, ты мужик крепкий.

Я прошел за Талдыкиным, как цыпленок в поводу у курицы, и мы остановились у порога ванной комнаты. Юрасик первым шагнул внутрь и нащупал выключатель. Потом втащил меня и закрыл за нами дверь, наверное, не желал, чтобы свет сочился наружу. От электрической вспышки я на секунду зажмурился и потому, когда открыл глаза, не сразу сообразил, что вижу перед собой.

Это была ванна, полная воды. Обычная гостиничная ванна, широкая и с джакузи, какие принято устанавливать в дорогих люксах. Только электроника не работала, и на поверхности не пробегали бурлящие пузыри, и пена, мыльная и душистая, давно осела, расплылась мутными маслянистыми кругами по поверхности остывшей водяной глади. Ровной, ничем не нарушаемой. Не слишком прозрачной, но вполне позволявшей видеть все. Эта ровная вода выглядела теперь как стеклянный саркофаг, присыпанный пылью веков, в нее можно было заглянуть и обнаружить погребенное тело, как бы залитое таким же расплавленным стеклом и от этого неподвижное. Потому тело и не производило впечатления плавающего, а скорее замурованного, что равновесие между ним и водой уже устоялось. И можно было пересчитать каждый волосок – прическа расплылась, распалась, будто расчесанная неведомым препаратором. Красивая смерть, как реклама загробного мира. Я только спустя изрядно времени понял, что заключенное в водном коконе тело – абсолютно голое, и, возможно, мне, мужчине, пялиться на него неприлично даже на мертвое. Но никакого стыда не ощутил. Ведь и вправду было красиво, и, кроме того, это уже было не тело, а его отражение, картина, какие висят в музеях и галереях, с одним лишь эстетическим смыслом, без всякой физической функциональности. Я даже не сразу осознал весь ужас того, на что смотрел. Именно потому, что в этой плавучей и пластичной смерти не было ничего пугающего. Даже распахнутые настежь глаза не вызывали во мне панического страха, поскольку смотрели отвлеченно в небеса, и впервые взгляд их был торжественен и уверен.

Я знал, что передо мной утопленница, и я знал, что это Олеся. Но вовсе не собирался кричать, как предполагал обо мне Юрасик. Я просто стоял и смотрел. И если бы Талдыкин не обратился ко мне первый со словами, так бы и продолжал созерцание, потому что я определенно ощущал – то, на что я обращаю сейчас свой взгляд, редко дается увидеть и раз в жизни. И что спешка здесь кощунственна и неуважительна к явлению природы, которое случается очень часто и с каждым в свой срок, но лишь иногда бывает столь прекрасным.

– Я не хотел, – сказал все то же самое Талдыкин. Его, видно, заклинило на одной-единственной мысли: – Я не хотел.

– А зря. Может, это самое чудесное, что было в ее жизни. Стать украшением вселенной хотя бы и напоследок, – еще витая в облаках созерцания, вымолвил я.

– Ты что, Лексей Львович? Тебе плохо? – в ужасе глядя на меня, прошептал Талдыкин.

Он, конечно, ничего не понял и не мог понять, а объяснять было бесполезным делом. Эстетика смерти, одно это понятие могло бы свести его с ума, и без того недалекого. Талдыкин ждал от меня слов или поступка, не знаю. Я ничего не хотел говорить, хотя знал – очень скоро придется. В моей душе совершенно не появлялось даже оттенка жалости к мертвой девушке, и не было страха или отвращения к человеку, ее погубившему, хотя он стоял совсем рядом, за моей спиной. Единственно, чего я действительно желал, это уйти отсюда и лечь спать, потому что водная и красивая Олеськина смерть, она, может быть, именно своим совершенным воплощением, не вызывала у меня ничего, кроме равнодушия к большим страстям, которые теперь требовалось проявлять. Я ощутил усталость от одной мысли, что сейчас придется спрашивать Талдыкина, а потом… А действительно, что потом? Тут я очнулся.

– Как это произошло? – задал я наконец вопрос, которого Юрася давно ждал. И заодно плотно прикрыл дверь ванной. Лишний свет, действительно, ни к чему.

– Случайно, – тупо и без малейшего энтузиазма, эхом отозвался Юрасик. Словно пожалел сейчас о моем присутствии с ним рядом.

Но видно, тут же одумался. Не зря же звал, не зря тащил меня среди ночи к утопленнице, значит, надеялся на что-то. И Юрася рассказал, уж как умел:

– Понимаешь, Лексей Львович, очень хреново мне было… как про Вику я узнал. Так хреново, что думал: сейчас кинусь с балкона. Чтоб костьми вдребезги. А потом раздумал – третий этаж, не убьюсь. Да и ты не велел, помнишь? Тогда, из-за двери. Потом хотел напиться через силу, но такая чума в душе была, что понял я – бесполезно и это. Сидел себе, сидел. Уже стемнело. Не знаю, о чем я думал. Наверное, ни о чем. Странно, правда? Наворотил в своей жизни, будьте нате, а голова пуста. Разве так бывает?

– И очень часто бывает, Юрий Петрович, – ответил я. Тем временем, пока говорил Юрасик, и он и я, оба присели на противоположные края ванны, так что между нами как бы лежало тело Олеси. Я оказался в ногах, а он в головах, и мы получались вместе, словно у раскопанной могилы. – Человек думает, прежде чем что-то сделать. Или когда попал в обстоятельства, из которых надо выбираться. А когда мимо тебя все произошло и твоя история рассказана до конца, тут думать нечего. Над бедой, что уже стряслась, вообще умирает любая мысль. Остается только горе, а ему твои мозги ни к чему, оно ест сердце и пытает душу.

– Хорошо ты сказал, Алексей Львович. Так оно и было. Пока она не постучалась. – Юрасик кивком указал на плывущее в никуда тело Крапивницкой. Странно как-то получилось. Будто он еще обвинял мертвую и дожидался ответа в оправдание. Это слово, «она», прозвучало, как если бы Олеся могла его услышать и отнести на свой счет, возразить или обидеться.

– Это случилось после ужина? – спросил я, избегая в свою очередь называть тело, уже не имевшее принадлежности, по имени.

– Не знаю, я не следил за часами, – отмахнулся Юрасик (а я уже знал, Олеся не послушалась доброго совета и после вечернего застолья отправилась досаждать Талдыкину сочувствием, вот и доигралась). – Она стала стучать, а я открывать не хотел, вообще видеть не хотел никого, а ее особенно. Ведь я уже знал, как они с моей Светкой ходили к детективам. Но потом передумал, вышел и открыл.

– Зачем? – спросил я. Не то чтобы было важно, но я не понимал.

– В глаза хотел посмотреть. Есть ли у человека совесть? – ответил Юрасик, и его передернуло. – Я посмотрел, а она – на меня, испуганно так. И тут же давай присюсюкивать, не надо ли мне чего. Я сказал только, что не надо. Даже не послал подальше, просто дверь закрыл. А когда она уже ушла, я внезапно и понял.

– Чего ты понял, Петрович, безумный ты человек? – спросил я с сожалением, хотя знал наперед, что мне ответят.

– То и понял, что тебе рассказал. Угробила она мою доченьку ни за что. И Никитку, компаньона моего. Ну, за Никитку пусть перед Богом теперь ответ держит, а за дочку я решил тогда же и поквитаться.

– И ты пошел в номер к Крапивницкой, чтобы ее убить? – Я задал вопрос, как будто принял на себя полицейскую роль, даже Олесю назвал по фамилии, не хватало только термина «потерпевшая». Впрочем, это вышло невольно.

– Да что ты! И в мыслях не было. Думал, отлуплю сучку по первое число, рожу набок сворочу. А после за шиворот и в полицию, пусть судят по законам военного времени, – живописал мне свои несбывшиеся планы Юрасик. – Я вошел сразу, она, дура, номер никогда изнутри не запирала. Вошел, а ее нет нигде. Я растерялся поначалу, а потом слышу – в ванной поет. «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам». Тут меня до самых печенок проняло. Стою я, в общем, под дверью и слушаю. И сам себя забываю. А когда она спела: «Почему я веселый такой?» – тут мне и настал конец. Одно в голове только и вертится. Эта тварь песенки распевает, а Вика моя в морге лежит! Рванул я дверь и как влечу, чуть в ванну не сверзился! Она как заорет: «Не надо, не надо!» И я понял: все! Во всем созналась и теперь просит пощады.

– Может, Олеся тебя по другой причине испугалась? Может, решила, ты ее насиловать пришел? – попытался я вразумить Талдыкина. – Не то чтобы испугалась действительно, а так, вопила для порядку, чтоб цену набить?

– Не знаю теперь, может быть. А тогда я о другом думал. Для меня ее крик, будто чистосердечное признание получился. И я подошел. Взял ее за волосы и сунул под воду.

Вот как, оказывается, было. И вот кто неведомый парикмахер-препаратор, расчесавший ей волосы внутри стеклянной воды. Творец этой красоты.

Однако Талдыкин продолжал свою исповедь:

– Я уверен был, что это правосудие. Если Вику мою так, пусть и она. Короче, держал я, пока не утопил. Она даже брыкалась не особенно, только смотрела на меня во все глаза.

Параллель хода его мыслей была мне понятна. Месть с отчаяния, чтобы убийца умер так, как сам убил. Только смерть вышла разная. Несчастная – у его дочери. Безобразное, изломанное тело, выкинутое на берег. Скорее, гибель от бездушной природной стихии, у которой свои понятия о зловещей красоте бытия – через хаос и несоизмеримую мощь. И смерть рукотворная, где есть совершенство законченности, как в геометрической фигуре, начерченной искусственно, с линейкой и циркулем, что не под силу природе из-за громадности ее масштабов по отношению к человеку. Но Талдыкину эти тонкости были не нужны, и я не стал ничего произносить вслух.

– Я, как понял, что конец, так будто очнулся. Выключил свет и тихо пошел к себе. И тут уж стал думать. Идти сдаваться сразу или погодить. Не очень мне хотелось тогда в тюрьму. Было бы из-за кого… Я ведь уверенность еще чувствовал, что поступил по справедливости! – отчаянно воскликнул Талдыкин. Видно, сейчас думать так он перестал.

– И ты пошел ко мне? Чтобы я сделал за тебя выбор? – спросил я без обиняков, называя вещи своими именами.

– Выходит, что так, Алексей Львович. Я же сказал тебе: как решишь, так и будет, – покорно согласился Талдыкин.

– Хорошо. Раз пришел, значит, ты, Юрий Петрович, передал свою судьбу в мои руки. – Я тоже знал теперь, что делать. И действовать начал без промедления. – Ты ее только за волосы держал? Самого тела не касался?

– Нет. Я как ухватил ее всей пятерней, так и не выпускал до конца, – уныло повторил свою прежнюю версию Юрасик.

– Тогда слушай меня. Сейчас тихо встаем. Ну-ка… – Я снял с себя футболку и тщательно оттер бортик ванны, потом пол, где остались влажные следы от нашей обуви. Талдыкин следил за моими действиями с несказанным удивлением. – Свет оставь. И выключатель не вздумай трогать.

– Может, его тоже протереть? – уже начиная догадываться, спросил услужливый Юрасик.

– Не надо. Пусть выглядит, как несчастный случай. Выпила, уснула, утонула. Дальше полиция сама додумает. – Я захлопнул дверь в ванную. – Теперь пошли отсюда.

– Может, ко мне? Выпьем по чуть-чуть? – предложил Талдыкин, видно, он еще имел много чего сказать.

– К тебе – непременно. И выпьем, и посидим, и даже пошумим слегка, – наставительно произнес я.

– Спасибо тебе, Алексей Львович, – вдруг всплакнул по-бабьи Юрасик. – А зачем ты меня спасаешь? Неужто, и вправду Святой?

Глава 4

Божий день

Зачем я это сделал? Будто сам себе я не задал этот вопрос? Первым делом и задал, когда под утро вернулся в свой номер. А так – всю ночь напролет искусно плел кружева для алиби бестолкового Юрасика. Назвать его убийцей у меня язык не поворачивался. Конечно, и состояние глубокого аффекта, и почти полная невменяемость после удара судьбы, но это же не оправдание. Но чем более я думал, тем вернее приходил к выводу, что помощь моя Талдыкину и явная неспособность ощутить его убийцей тесно связаны между собой.

Когда мы сидели с Юрасей у края той чертовой ванны, я, видно, на мгновение, которого сам не осознал, вообразил себе. Что вот иду я с разоблачением к Фиделю и шокирующей правдой сбиваю его с ног, вот он отдает приказ примкнуть штыки и забирает Юрасика, вот следствие, ясное с первой до последней минуты, как божий день, а вот и мощные аккорды финальной части – суд и приговор, которые просто не могут быть беспристрастными. Все выглядело в моем воображении так неестественно и ненужно, что я отверг самое разумное свое действие в данных обстоятельствах и кинулся на помощь Талдыкину. Я только позднее нарисовал себе вдобавок и картину, как стали бы допрашивать Юрасика и узнали про Вику (а эта тайна – из тех, что и под угрозой смерти нельзя выносить на свет), и как всплыла бы история с ожерельем, и как трепали бы всуе Наташино имя и опороченное имя четырех детей Талдыкина, чья мать решилась на моральное изуверство над их отцом. Даже несколько было жаль и Тошку, хотя ему-то как раз не привыкать сидеть на пороховой бочке возле своей жены и ждать в любую секунду неприятностей.

И я помог, взял на себя то, что Талдыкину было не снести в одиночку. Всю ночь мы пили, нарочно даже громко галдели, пару раз отсылали ночной заказ на кухню. Я на ходу придумывал, что придется врать Фиделю, и старался репетировать с Юрасиком, лишь бы он не сбился с ответов. Потому что Фидель спросит обязательно, был бы дурак, если б не спросил, а чего это вдруг сеньор Талдыкин как раз в день смерти сеньориты Крапивницкой пребывал в сильно расстроенных чувствах? И нет ли тут какой связи? Поэтому Юрасе я дал указание отвечать коротко, в подробности не вдаваться. Да, известие из дому получил: баба, стерва, заслала агента подглядывать, потому что сама рога наставляет, так чтоб было чем защищаться, если поймают за руку… Вот Талдыкин и расстроился – его жена, мать его детей, и вдруг рога! Как раз Фидель должен поверить безоговорочно, на таких доморощенных мачо, вроде Талдыкина, гуляющих налево и направо, измена жены действует особенно сильно. Про свою утонувшую соседку Юрасику полагалось ничего не знать и не ведать, поскольку ночь напролет пил он с единственным холостым и сочувствующим ему другом, вашим покорным слугой, и только баб ему не хватало поблизости. На всякий случай я велел Юрасику спать до обеда и настрого приказал не открывать на самый сильный стук. Я очень опасался, что с утра да с похмелья он выдаст себя перед инспектором, и потому хотел, чтобы первая волна, самая важная в расследовании, прошла мимо Талдыкина. Мне, само собой, разоблачение Юрасика ничем не грозило, разве только Фидель стал бы относиться ко мне с недоверием. Но он и без того считал меня несколько мягкотелым и малахольным, а посему излишнее донкихотство с моей стороны не выглядело бы пороком в его глазах. Но зато некоторые планы, которые я строил на будущее, могли рухнуть без инспектора.

Я встал к завтраку и первым делом набрал номер Ливадиных. «Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало». Ничего необычного, кто первый просыпался, тот и будил остальных. Я сообщил в трубку Тошке, чтобы не трогал Юрасика, у бедняги горе, сам бухал с потерпевшим до рассвета – я в меру, он в стельку, – так пусть отсыпается. А я лично сейчас собираюсь занырнуть в бассейн, и пусть поднимают Олеську, два раза ей звонил и хоть бы хны. Конечно, было жестоко отправлять бедного Тошку в качестве первооткрывателя трупа, но ничего не поделаешь. Я, между прочим, нагляделся на мертвецов уже достаточно. И на благообразных, и на безобразных, и не понимаю решительно, почему должен щадить чужие чувства, когда никто не считается с моими. Тем более Тошка – железный мужик, а не дамочка на сносях, переживет как-нибудь. Я утешил себя еще и тем, что действую в чужих интересах, и ради Юрасика будет лучше, если тело Крапивницкой найдет некто третий, а не мы, лица заинтересованные.

Я отправился купаться, не скажу, что со спокойным сердцем (до спокойствия мне было далеко, как до академической зарплаты), но не слишком изможденный тягостными мыслями. Это были как бы последние спокойные минуты перед предстоящей свистопляской, и я намеревался провести их с максимальным толком для себя. И то, не успел я вылезти из воды и как следует обтереться (видно, мне на роду было написано щеголять по Мадейре в мокрых плавках), как увидал Наташу, несущуюся ко мне, будто марафонец с известием к афинянам. Наташа задыхалась, но не от бега (с ее-то ногами пара этажей – не расстояние), а скорее от ужасного впечатления, кое одолело ее и не отпускало. Я понял, что завтрака не будет, и неожиданно именно об этом пожалел сейчас более всего. Невольный, подсознательный эгоизм. И ничего не поделаешь, голодной куме все хлеб на уме, хоть перетопите в отеле постояльцев через одного! Но очень быстро я собрался и принял непринужденный, хотя и слегка встревоженный вид.

Si fractus illabatur orbis,

Inpavidum ferient ruinae!

Пусть рушится распавшийся мир, его обломки поразят бесстрашного!

– Леша! Ой, Леша! Пойдем скорее! – на бегу крикнула мне Наташа и, не останавливаясь, заспешила мимо. – Я в медпункт, а ты поднимайся к нам, прямо сейчас же!

– А что случилось? – уже в спину Наташе закричал я. Как же, в медпункт, очень это поможет. Но мне не полагалось знать.

– Олеся утопилась! – Тут Наташа замедлила свой бег и, обернувшись, со скорбным отвращением сморщила свое прекрасное личико. – Такой кошмар, я думала, с ума сойду, когда ее нашла. Бр‑р‑р!

Этого и следовало ожидать. А я умственный урод и тугодумный увалень. Как же я не сообразил. Конечно, Ливадин, не сумев дозвониться до покойницы (туда было звонить, что в колокол), отправил к соседке собственную жену. Иногда Тошка отличался щепетильностью старорусского уездного дворянина, и ему, видно, не захотелось стучаться в комнату к девушке, возможно только полуодетой со сна. Бедная моя Наташа, я совсем не хотел ее пугать. Но что вышло, то вышло. Я покорно поплелся из бассейна, всем своим видом выражая неверие в происшедшее и на всякий случай некоторую скорбь.

– Что за шум, а драки нет? Какая глупость, с чего вы взяли, будто Олеська утопилась? – Я впорхнул в ливадинский номер с легкомысленным настроением на лице. – Если кто-то поскользнулся в ванной комнате, то пара гипсовых бинтов на ногу – и дело с концом.

– Дурень вялый! Какие бинты? Говорю тебе, Олеся утопилась! Совсем! Наверное, еще с вечера, она вся синяя в джакузи лежит, в своем люксе, можешь пойти полюбоваться, если охота! – запричитал басовито на меня Ливадин, как бы негодуя на мое настроение. – Я полицию вызвал, не знаю уж, кого. Вот сижу, жду.

– Постой-ка. А зачем тогда Наташа бежала в гостиничный медпункт? – исполнил я номер на непонимание. – Тут коронер нужен, а не врач.

– Это я ей велел. На всякий случай. Да и потом, пусть Натуле моей дадут успокоительного. Это она Олесю нашла, бедняжка.

– Может, пойдем посмотрим еще раз? Может, чего напутали? – нарочно отказывался я верить до конца, но и старался не переиграть роль.

– Нечего смотреть. Я там был и больше не пойду. И тебе не советую. Олеська в ванне совсем голая, – пояснил мне Ливадин, нахмурившись. – Наверное, до прихода доктора или полицейского туда лучше не входить.

– Может, Юрасика пойти разбудить? – на всякий случай предложил я.

– А что толку? – отмахнулся Тошка. – Да и будил уже. Спит, как каторжная колода. И пусть спит, меньше будет пыли.

Тут в дверь постучали. Не скромно и предупреждающе, как обычно сообщают о себе девушки горничного звания. Нет, это явно был решительный удар крепкого кулака, не просто извещающий хозяев о прибытии, а приказывающий им быстренько поднимать свою задницу и спешить открывать без промедления. Что Ливадин, не мешкая, исполнил. Через порог в номер ввалился помощник Салазар собственной персоной.

– Опять вы?! – то ли спросил, то ли возмутился Салазар в мой адрес.

– Опять я, – пришлось даже виновато развести руками.

Салазар явно и недовольно поморщился. В его глазах я был, в лучшем случае, если не слизняк гражданский, то кольчатый червь, раздражающий своим присутствием. Помощник Салазар, крепкий и коренастый детина, души не чаял в своем шефе, инспекторе ди Дуэро. А шеф возьми и приставь его, чуть ли не в подчинение, к самозванцу и иностранцу, ничтожеству, вообразившему себя сыщиком. Салазар и сам знал, что его место в полиции определено вперед и надолго – место бультерьера и силовика при отсутствии самостоятельного соображения, место безупречного исполнителя чужих приказов, очень важное место, но и очень узко обозначенное. А тут является заграничный профессор и только что не в обнимку ходит везде с его шефом, во все сует нос, да еще изволь его опекать, потому что он теперь новый любимчик у инспектора Дуэро. Несправедливость, гложущая сердце, и я даже сочувствовал Салазару.

Я наскоро поведал помощнику о случившемся со слов Тошки, не более того. Нарочно даже переспрашивал Ливадина и потом переводил.

– Кто первым обнаружил тело? – высокомерно поинтересовался Салазар, пытаясь выглядеть значительным больше, чем на самом деле. Ему явно впервые выпал шанс разматывать дело с самого начала, и он старательно вспоминал инструкции, чтобы после не влетело от шефа.

Я сказал, что Наташа, только ее сейчас нет, ушла в медпункт. А еще труп вроде видел Тошка, то есть сеньор Ливадин.

– Очень хорошо, – кивнул помощник Салазар. – Вы сейчас пойдете со мной. А вы, – тут он обратился ко мне строгим до неприличия тоном, – вы останетесь здесь. Дождетесь сеньору и отправите ко мне, на место происшествия. А сами из этого номера ни шагу.

Я даже рассмеялся про себя. Салазар до чертиков боялся, что я могу перехватить его заслуги, и потому не желал брать меня с собой в люкс Олеси. У него не то чтобы не мелькнуло даже тени подозрения в мою сторону, напротив, он явно ставил меня на одну доску с собой, то есть записал в сослуживцы-конкуренты и теперь, по его мнению, бессовестно пользовался властью, чтобы оттереть меня от дел.

– А может, я свидетель, – на всякий случай я решил не сдаваться без боя. – И, если мне не изменяет память, это вас приставили ко мне, а не наоборот.

– Я подчиняюсь только инспектору! Я на вас рапорт подам! – рявкнул Салазар, и тут только до него дошло, как он оговорился. (Интересно, какие последствия были бы от подобного рапорта? Меня что, разжаловали бы в рядовые народные дружинники?) – То есть я скажу шефу, и вам влетит, – угрюмо поправился Салазар.

– Ну и идите. Что я, утопленников не видел? Тоже еще удовольствие. А инспектору я и сам нажаловаться могу, – дал я сдачи помощнику и с равнодушным видом сел в кресло и даже взял в руки какое-то журнальное дамское издание. – Идите, идите, что же вы?

– И пойду, – несколько разочарованно ответил Салазар, видно, совсем ссориться со мной не входило в его намерения. – Скоро приедет инспектор, и, может, вы ему понадобитесь.

Я остался в номере Ливадиных в одиночестве. Наташа так и не пришла, наверное, ее перехватили в коридоре. Я подумал немного и решил, что за труды мне все же причитается. Снял трубку и заказал себе легкий завтрак: яичницу, булочки и кофе с бананом. А когда заказ доставили, стал все это есть. И, надо признаться, с аппетитом.

– А вы времени зря не теряете, Луиш, – раздался голос от двери, и я увидел Фиделя.

– Я голоден, как белая акула. Знаете, инспектор, как бывает, когда выпиваешь, но не перебираешь норму? На следующее утро у вас зверский, неумолимый аппетит. Хотите кофе, еще осталось на одну чашку? – предложил я Фиделю остатки со стола. Впрочем, уцелела одна небольшая булочка и крохотный кусочек масла.

– Давайте, – согласился инспектор и присел рядом на стуле. – А у вас крепкие нервы. Вы даже можете есть, когда невдалеке лежит труп, вам знакомый.

– Вы тоже можете есть, – равнодушно ответил я Фиделю. – И труп вам тоже знаком.

– Я – другое дело, – возразил Фидель, но и передумал свое возражение. – Хотя, наверное, так и должно быть. Как только человек воображает себя уголовным следователем или является им на самом деле, любой труп становится лишь орудием его производства. Немного цинично, но иначе можно лишиться здравого рассудка. Вот и с вами произошло то же самое.

– Может быть, – откликнулся я с набитым ртом, – может быть. Только у меня сейчас внутри другое чувство. Словно все мне надоело, как рис китайцу, и дайте мне хоть тысячу утопленников из моих знакомых, я с места не сдвинусь, пока не съем свой завтрак. Впрочем, трупа я не видел. Так что кушать могу спокойно.

– Не в том дело, видели или не видели. Я их столько перевидал, ого! Дело в отношении. Вам все безразлично, Луиш, оттого, что ничего не понятно. Естественное состояние для сыщика, чье расследование зашло в глухой тупик. А дай вам сейчас понюхать след, так вы бы взвились с места, как хорошая гончая, и плюнули бы на ваш кофе и булки с маслом. А вы думаете: плюс один труп, ну и что? С предыдущими ничего еще не ясно. Между прочим, правильно думаете.

– В каком смысле? – не очень понял я. Беседовать с Фиделем чем дальше, тем мне было забавней. Он совершенно не понимал про мою нынешнюю игру. Но в то же время много чего понимал про меня самого.

– В том смысле, что вам еще не осточертело вбивать в дремучие младые головы студентов вашу богоспасаемую латынь? Оставайтесь с нами на острове, здесь солнце и океан и, как видите, случаются происшествия, хотя среди туристов это редкость. Зато местные ребята скучать не дадут. Такие попадаются порой головорезы. Будете у нас консультантом. Золотых гор не обещаю, зато работа для вас интересная. А латынь можете преподавать в школе при соборе, святые отцы только спасибо скажут. Ну как?

Я действительно немного подумал. Предложение выглядело заманчивым. С одной стороны, я был здесь нужен конкретному человеку, а это совсем не то что на моей кафедре в университете, где на одно лекторское место пять жаждущих ртов, и все время ощущаешь себя, будто выпрашиваешь милость у начальства. Я был единственным стоящим латинистом на всем факультете, и все же ни один человек ни разу не сказал мне, что я нужен и на своем месте. Но было ли место, которое предлагал мне Фидель, действительно моим? Нет, не хотел я ни острова, ни апельсинов, ни мадеры, ни океана. И я честно признался:

– У меня Наташа. И я должен быть рядом. Просто должен и все, – коротко и ясно сказал.

– Сочувствую, – согласился Фидель. Умный мужик, он все об этом понял, только сочувствовал мне напрасно. – Ваш приятель, сеньор, с которым вы ночью засиделись за бутылкой, что с ним стряслось?

Вот так, шутки в сторону, для Фиделя работа всегда работа. И ввязываясь в историю с Юрасиком в качестве его ангела-хранителя, я знал, на что шел. Пришлось изложить версию о московских неприятностях и женском вероломстве.

– И вы ничего не слышали? Хотя, что я спрашиваю? Вас слышали, это да. Но все же, ничего не показалось подозрительным?

– Если вы о душераздирающих криках в ночи, то извините. Не было криков. А насчет шума, так мы сами галдели, как стая ворон. Сеньору очень нужно было выговориться. Я не слишком желал составлять ему компанию, если вы понимаете. Но как пошло, так мы и не останавливались. Только, раз уж человек решил топиться, чего же ему кричать? – задал я резонный вопрос инспектору.

– Это, если он сам решил. А если за него решил кто-то другой? – тихо спросил Фидель.

– Неужто опять убийство? – досадливо грохнул я чашкой о блюдце.

– Пока не знаю. Явных следов нет. Но я не понимаю, какие мотивы могли быть у этой сеньориты? Если раскаяние в грехах, то в каких именно? А если от любви к покойнику, то ведь не было никакой особенной любви?

– Не было, – согласился я с Фиделем. – Разве что, сеньорита и есть главный подозреваемый, – выдал я на всякий случай безумную версию Талдыкина. – Только вряд ли. Сами понимаете.

– Ничего уже не понимаю. А вашего друга нужно разбудить. И если позволите – это сделаю я в вашем присутствии. А вы, Луиш, дословно переведете ему все, что я скажу.

Делать нечего, пришлось мне встать и последовать за Фиделем. Впрочем, я не чересчур опасался, что Юрасик может ляпнуть что-то не то. К своему и к его счастью, я в данный момент был единственный доступный переводчик с русского языка, которому доверял Фидель, а значит, мог вносить по ходу текста нужные коррективы. Вот только бы Юрасик не сплоховал и не выдал себя выражением лица, спросонья все могло случиться. Но я надеялся на лучшее.

Надо признаться, Юрася повел себя достойно своего звания нового русского. Открыв нам дверь после долгого и настойчивого призыва кулаками и умеренными криками, Талдыкин оглядел припухшими глазками меня и инспектора, спросил:

– Что, Лексей Львович, уже? – и лицо сделал на всякий случай амебоморфное.

И я почувствовал, что волновался за Юрасика напрасно. Хотя и был немного разочарован. Вчерашний боязливый грешник, отдавший себя на суд в мои руки, канул в небытие. Я принял как бы на хранение талдыкинскую душу, и теперь Юрасик уже не заботился об ее спасении. Очевидно, я невольно своим поведением умалил его нечаянное преступление, а того было довольно, чтобы Юрасик решил: ужас, конечно, но не так уж он и виноват. Его сознание все же оказалось слишком примитивным, чтобы долго мучиться от содеянного. У таких, как он, чуждых рациональному духу людей, масштабы раскаяния прямо пропорционально зависят от постороннего участия. Если бы Юрасик в эту ночь остался наедине с собой, не нашел меня и не поговорил, или я, Алексей Львович Равенский, рассудил в его деле по-иному и вынес суровый приговор, Талдыкин, может, и сидел бы давным-давно в полиции с покаянным признанием. И было бы то признание чистосердечным. Но раз некто, выше его по разуму, а это Талдыкин признавал за мной, иначе бы не пришел, оправдал его и покрыл грех, то Юрасик и умыл обе руки, с него взятки были отныне гладки. Я сам отпустил его на свободу и тем самым признал за Талдыкиным отчасти и право на случившийся с ним убийственный гнев. Тем более для Юрасика не существовало такого понятия, как равенство людей между собой и перед законом, и Олесю Крапивницкую, как легко догадаться, он в грош не ставил. Глупо было бы читать Юрасику проповеди о ценности человеческой жизни, потому что эта ценность определялась Талдыкиным как относительная и конечная: кому рупь цена, а кому два, бесценными в этой жизни считались только его дети. Олесе Крапивницкой цена выходила копейка, и ту мальчишки отняли у нищего юродивого.

Талдыкин пока не сознавал и еще одного обстоятельства, зато я помнил о нем очень хорошо. Если в каком месте что-то убыло, в другом непременно приросло. Так и свобода бесхозной не бывает. Передав эту великую человеческую драгоценность в мои руки, Юрасик в тот же миг и утратил ее для себя. Запродать душу можно не только дьяволу, а и жене, любовнице, другу, соседу и, уж конечно, врагу. Я присвоил вместе со свободой и будущее Талдыкина, о чем сам Юрасик пока даже не догадывался, и намерен был распорядиться ими по своему усмотрению.

Фиделю я изложил со сбивчивых слов Юраси то же самое, что и от себя говорил ранее. Талдыкин же имел такой невинный, такой младенческий вид, что инспектор очень скоро утратил к нему всяческий интерес. И даже, как мне показалось, визит к Юрасику был для инспектора скорее формальностью, слабой надеждой на «а вдруг!», которая не оправдалась. И, кажется, свою роль сыграл еще один фактор, этакий стереотип, что более всех выдумок и наших с Юрасиком инсценировок, помог отвести инспектору глаза нашей самодельной пудрой. Фидель доверял мне. С первых дней доверял, хотя часто вслух и напоминал о том, что подозревает всех без разбору и это смысл его работы. «Не забывайте, Луиш, вы тоже в списке!» – говорил, но сам так не думал. Более того, я в свой черед считал Фиделя уже своим другом, и плевать, что мы были знакомы какие-то две недели, а может, меньше. К примеру, Крапивницкую я знал много лет, а даже в приятельницы бы не записал. Дружба, она никакой не дар свыше, не христианская ценность, не истина и не заслуга. Это такое же невольное чувство, как и обычная любовь. Чувство довольно банальное и такое же редкое, если оно взаимно. Его происхождение темно и неопределенно, истоки скрыты в пещерах нашего «я», и вовсе оно не предсказуемо, и ничего общего может не иметь со сходством характеров. Дружба, как и любовь, толкает нас на безрассудства, на преступления, на подвиги и на низости и подлости. Между дружбой и любовью тождества, одно не является высшим продолжением второго, ничего меж ними нет, кроме иррациональности. И клятвы в вечной верности бессмысленны в обоих случаях. Чувства эти возникают в нас, когда хотят, и так же точно пропадают по своему желанию. Если в вас умерла любовь, вы можете сколь угодно напоминать себе о долге и играть в подражание тому, что было, но чего нет, того нет. Так же и с человеческой дружбой. Она проходит, и никакие моральные обязательства, никакая схожесть жизненных мотивов и интересов у вас и вашего друга дело не спасут. Это будет видимость без души, и ей рано или поздно наступит конец. И в то же время полно случаев, когда абсолютно противоположные по взглядам и принципам люди вдруг оказываются связанными меж собой навек. Им на роду написано было сделаться врагами, но поглядите – они лучшие друзья. Непонятно почему, но один не может помыслить себя без другого, один полицейский, а второй бандит, один банщик, а второй профессор, один убийца, а второй монах, и все они единое. Я чувствовал, что Фидель стал моим другом, так же точно, как осознавал, что люблю Наташу. И, кажется, Фидель отвечал мне взаимностью. А чувства туманят разум, это их свойство. Инспектор упускал из виду слишком явное и очевидное – я тоже был в эту ночь вблизи номера Крапивницкой, во время ее смерти. И что стоило мне, к примеру, выйти тишком, утопить слабую женщину и вернуться к Юрасику бухать дальше, заодно создав себе алиби. Но я уже был другом, а друзей, как и любимых женщин, идеализируют и не допускают мыслей о плохом. Впрочем, предположение все равно вышло бы ложным, Крапивинцкую я не убивал, но сообщником сокрытия преступления был. Это только в кино сыщики беспристрастны, а на деле они такие же люди, как и все. То есть не застрахованы от ошибок и сложных переживаний. Фидель наверняка обзывал свое предвзятое отношение ко мне какой-нибудь псевдонаучной хреновиной, вроде как полицейской интуицией и знанием людей, умением предвидеть и заглянуть в душу. Ничего этого не было, он просто подменял одно понятие другим.

Олесю скоро увезли. В морг, в чьих ледниковых недрах уже покоились два других тела, дожидавшихся своего права захоронения на родине. Фидель тоже ушел и увел экспертов, обнюхавших каждых сантиметр номера. Нас осталось четверо. Мы с Наташей, получив разрешение, которое милостиво дал нам Салазар (я не путался сегодня у него под ногами, и он был склонен признать мое право на существование), собрали вещи в выморочном люксе, и сдали ключи портье, а чемоданы в камеру хранения при отеле. Администрация уже не делала даже попыток выселить нас на улицу или куда-то еще, все равно, полагали они, хуже не будет. Да и куда хуже – два убийства и один предполагаемый суицид. Мы вымирали сами собой, и дирекция, наверное, думала, что мы и далее так же тихо перемрем все до последнего человека. А они в будущем откроют этаж ужасов с привидениями и назовут его именем Стивена Кинга или Эдгара Алана По, кому что ближе (и цены на номера в нем повысят).

Если две предыдущие смерти сплотили нас в тесный и боязливый кружок тех, кого запугивали призраки, несущие гибель, то теперь центробежная сила разметала оставшихся пока живыми в стороны. Разделила на знающих и незнающих. Мы с Юрасиком оказались на одной стороне, Ливадин с Наташей на другой. Но и в парах не было стабильности. Мы словно менялись местами, как в детской считалочке. Мы с Наташей шли на пляж, а Ливадин пить пиво, или Юрасик шел с Тошкой в город, я отправлялся в собор, а Наташа пропадала в баре. И только к ужину, скорее по традиции, чем по нужде, мы собирались вместе. Мы как бы смирились, что все умрем. Потому что даже Юрасик не знал все до конца. Если он и приговорил Олесю в помутнении гнева, то кто же оставил за собой еще два трупа? Юрасик знал: это точно не он. Легко, конечно, было бы все списать на Крапивницкую, на муки совести и самоубийство, но ни у кого не получалось. Однако мы перестали и подозревать друг друга. Не звучало более обвинений, не случалось драк и скандалов. Словно призрак смерти существовал в действительности и вот, как следует нам напакостив, решил оставить в покое, забрав в свою пользу три жизни.

На второй день нашего тихого сосуществования в отеле объявился Фидель. Ближе к вечеру он пришел в мой номер, и вид у него был не слишком радостен.

– Мне жаль, Луиш, но должен вам сказать. Следов насильственной смерти, по крайней мере, явных, мы не нашли. Полно отпечатков, каких угодно, ваших и ваших друзей, но здесь нет удивительного. Вы, русские, вечно собираетесь общиной. Ничего не затерто умышленно, ничего не забыто случайно. И все же, в несчастный случай я не верю.

– Я тоже. Но иных объяснений я придумать не могу, – развел я руками перед инспектором, – так что вы зря ко мне пришли. Хотя я безмерно благодарен вам за доверие.

– Погодите, Луиш, – прервал меня Фидель, но дальше сразу говорить не стал, будто призадумался вдруг, сообщить мне нечто или оставить в неведении. Но скоро продолжил, решившись: – Я хотел бы с вами кое-что обсудить. Вернее, кое-кого. Только не задавайте мне вопросов. Вы согласны?

– Согласен ли я? А как же иначе? Если вам, инспектор, еще нужна моя помощь, то я-то во всяком случае всегда к вашим услугам. – Я снова ощутил прилив того чувства дружбы к Фиделю, о котором уже говорил вам раньше. – Спрашивайте, я готов.

– Не могли бы вы мне рассказать, очень подробно, все о вашем близком друге, муже сеньоры Наталии? – И эта просьба была сама неожиданность.

– О Тошке? Конечно, мог бы. То есть о сеньоре Ливадине. А почему он вас интересует, инспектор? – Я крепко удивился, совсем не ждал такого поворота событий.

– Вы обещали не задавать вопросов, – напомнил мне Фидель с явной укоризной. – Итак, я вас слушаю со всем мыслимым вниманием.

– Извольте, – ответил я и вздохнул, подавив с усилием законное любопытство.

Глава 5

Дождь из пепла и серы

Я много наговорил вам уже о дружбе и любви, так что потерпите еще чуть-чуть, мне осталось только досказать историю, и для ее завершения просто необходимо вернуться назад во времени ко мне и Тошке Ливадину. Он тоже был моим другом, и я рассказывал, как возникла наша тесная компания из трех мушкетеров и одной Наташи. Но в том-то и дело, что в природе существует дружба и Дружба. С большой и с маленькой буквы. Назвать отношения между мной и Никиткой следовало с буквы большой. Через разницу расстояний и интересов все равно только так мы и дружили. Так уж сложилось, я объяснял раньше иррациональную, непредсказуемую основу подобного чувства. А после гибели Ники как-то само собой, лишь подтверждая правило о нетерпимости пустоты, его место занял Фидель, инспектор полиции, человек иной национальности, образа жизни и мироощущения. Потому что, как давным-давно открыл еще Мишель Монтень, в дружбе, как и в любви, третий всегда лишний и точно так же истинная дружба, как и истинная любовь, рассчитаны только на двоих.

Так вот, Тошка Ливадин всегда был третьим. Хотя, странное дело. Именно он по возрасту и интересам более всего должен был сделаться близок мне. Но этого не произошло. И вовсе не из-за Наташи. Не потому, что выбрала она Тошку, а не меня. У нас получилась дружба с маленькой буквы и все. Такая, знаете ли, обычная хорошая дружба, когда ходят в гости, причем ходят годами и семьями, а потом так же дружат ваши дети. Когда помогают взаимно, по первому слову выручают из беды, просят об одолжениях, о коих возможно просить лишь очень близких людей. Когда не считаются, кто и сколько кому сделал блага, когда говорят по душам и жалуются на неприятности и можно не опасаться за свой язык, если он сболтнет лишнее. Это и есть дружба с маленькой буквы. Вы не ощутили до сих пор, что чего-то здесь не хватает? Наверняка почувствовали, только не можете сказать? Ну, что же, я проделаю этот труд за вас, возьму, так сказать, на себя обязанность словесного выражения. Не хватает игры и тайны. Того ощущения щемящей радости, когда ты нарочно рисуешь свою жизнь для кого-то другого, чтобы заинтриговать и заставить поверить – ты необыкновенный и достоин Дружбы или Любви с большой буквы. Так было и у нас с Никитой. Но так не вышло с Тошкой. Чрезмерная откровенность, с одной стороны, и полное невмешательство – с той, другой стороны, которая скрывает настоящий, интимный мир твоей души. Я сейчас поясню, что именно имею в виду. Тошка мог разоблачиться передо мной без всякого смущения, когда сетовал на нескладности своей жизни. Как приходилось ему лгать и обманывать, как давал взятки государственным паразитам, как чувствовал себя пропащим человеком, в свою уже очередь надувая это государство. Он не старался выглядеть лучше, полагая: друзья – на то и друзья, чтобы плакать в их жилетки, пиджаки и пуловеры. Тошка со мной как бы расслаблялся, отдыхая от самого себя и, может даже, от Наташи. И в этом была разница. Никита как раз наоборот. Ему просто до смерти было нужно, чтобы я, Алексей Львович Равенский, его друг Леха с большой буквы, верил в его предназначение. Для Ливадина его завод со всеми бетономешалками являлся средством для отличного благосостояния, чего Тошка и не скрывал: деньги-товар-деньги, и в мой карман, чем больше, тем лучше, а остальное все лирика. А Никита, давно увязший в своем порочном круге делового ада, до конца своих дней пытался меня уверить, что видит впереди великую цель и следует курсом на ее достижение. Ему важно было, чтобы именно я так думал. И мне тоже было важно, чтобы и Ника, в свою очередь, думал так обо мне. Не случайно именно он, Никита Пряничников назвал вашего покорного слугу и рассказчика Святым. Это был как бы выигранный мною раунд, хотя я стремился к совсем иному прозвищу. И латынь моя, и научная карьера с дальним прицелом тоже отчасти должны были говорить моему другу: «Посмотри, вот я какой!»

А с другой стороны, именно я и Ника открывались до конца. Хотя бы взять и Наташу. Никогда и ни за что на свете Тошка Ливадин не заговорил и нам бы не позволил обсуждать с ним Наташу. Это было его личное, и только его. И похожего, личного, существовало еще много, и нам с Никой не дозволялось туда проникать. Как будто в наших с Тошкой отношениях стоял пограничный столб с колючей проволокой на нем – дальше ни шагу, иначе расстрел. Здесь не было страшных тайн, просто на территорию не выдавали пропуска, ее хозяин не желал, чтобы по ней шлялись посторонние. А вот с Никой не было запретных территорий. Тут и начиналась тайна и игра. Ну-ка, угадай! Мы прятали друг от друга драгоценности своих душ, и выдавали компас, чтобы их найти. И сами очень хотели, чтобы драгоценности эти были найдены и после оценены и рассмотрены. Мы как будто стирали грань личного меж нами, чтобы в один прекрасный день эта грань исчезла совсем. И мы бы стали одно. Мы могли бы с ним с одинаковой вероятностью умереть один за другого, но могли и друг друга поубивать. По правилам все той же игры. И это очень важно, чтобы понять.

Я, само собой, не стал всего этого рассказывать Фиделю. Теперь ему, как моему новому другу, следовало вручить компас и карту, и если бы он захотел, он нашел бы ответы сам. Но сейчас инспектора интересовали иные вещи, из плоскости мирской. И здесь, как ни странно, я мог бы рассказать о Тошке гораздо больше, чем о моем покойном друге с большой буквы. Ничего удивительного. Как раз и получалось, что мне и Нике со всеми нашими взрослыми играми никогда не хватало времени обсуждать то, что называют «бытовыми» проблемами. Ведь, согласитесь, с любимой женщиной, которая еще не до конца ваша и еще загадка, вы тоже не станете говорить о квартальном балансе или о несправедливом расписании часов на кафедре, какие бы проблемы вас ни заедали. А вот Тоша Ливадин только об этом по преимуществу распространялся с друзьями. И мы покорно его слушали, это была как бы наша обязанность. И я в свою очередь жаловался Тошке на бестолковую студенческую лень, на жлоба-декана, на несправедливое соавторство моего учебника и так далее. Конечно, никаких темных Тошкиных дел я не знал и не могу сказать, были у него вообще таковые или нет. Наверное, были, потому что как же иначе выжить бизнесмену в наши дни и в нашей исковерканной рыночной экономикой стране. Не потому, что подобные откровения заняли бы лишнее место, как в случае с Никой. А потому, что как раз здесь и начиналась колючая проволока. Но кое-что поведать я все же мог.

Я не скажу: начнем с начала. Скорее, начнем с конца. Когда Ливадин стал тем, чем стал, и чем является по сей день. Очень успешным бизнесменом, не олигархом, разумеется, но очень крепким середняком, получающим удовольствие от жизни и капитала. Если бы не Наташа, его счастье вообще было бы полным. А может, наоборот, Тошка тогда сдох бы со скуки. Но я хочу сказать, смысл в том, что Антон Ливадин вообще никогда не ставил себе целей выше головы, не жаждал великой и могучей власти, не стремился в сановные кресла, не рвался спасать мир. Не в его характере вообще было куда-либо рваться. Он действовал в своем бизнесе «ползучим» способом. Зорко стерег свое и охотно прибирал к рукам бесхозные куски. Помаленьку-полегоньку. И так насобирал солидное положение, надежно пристроенные банковские счета, устойчиво растущий без авантюр промысел. Он не рисковал, но все равно пил шампанское. На таких, как Тошка, во многих странах, как на китах, стоит свободная торговля и частное предпринимательство. Ему бы родиться в Британской империи прошлого века, достойным столпом общественного порядка, процветания и буржуазной религиозной морали, этаким консерватором, сидящим на мешке с шерстью. Одним своим видом купец Ливадин вызывал доверие, ему можно было выдать банковский кредит под честное слово, и слово то стоило по крепости железа. Насколько я знал, у Тошки на сей день, помимо бетонного основания его состояния, еще имелся интерес в оптовой торговле стройматериалами, и в последнее время он участвовал деньгами в каких-то подрядах дорожно-ремонтных работ, выгодных чрезвычайно. Сам Ливадин говорил об этом, что вот он наконец «дорос», и еще вздыхал – спокойная жизнь его кончилась, потому что дальше начинались очень большие деньги. Он даже колебался (и сообщал об этом нам), влезать или не влезать, но все-таки влез, соблазн был велик слишком. Кажется, Наташа его в том поощряла. Может, ей тоже захотелось, чтобы муж ее штурмовал высоту, а может, ей тоже просто было скучно. Хотя в Наташе вполне прижились бы оба эти желания. Я, наверное, дал вам не слишком ясную картину совместной жизни ее и Ливадина, но один акцент надо поставить на место. Ташка и Тошка, как некогда их дразнили мы, прожили вместе довольно много лет, не скажу точно, слишком долго считать, что и какого года, но лет этих было больше десяти. Поэтому к Ливадиным в некоторой степени подходило выражение: «Муж и жена – одна сатана». Я знаю еще, что у Тошки имелось обыкновение рассказывать жене о собственных планах и текущих делах, а у Наташи имелось обыкновение слушать и даже давать советы, насколько я полагаю, довольно разумные.

Но если следовать дальше по пути откровенности (а иначе зачем, читатель, мне вообще было бы начинать рассказывать об этой истории и о самом себе, в частности?), то должен признаться, иногда мои отношения с Тошкой заходили в область ощутимой неприязни к нему с моей стороны. Скажу сразу, ничего кроме добра от Ливадина я не видел, и он, кажется, никогда не испытывал ко мне чувства иного, чем дружеское, пусть и с маленькой буквы. То, что во мне было достойно его восхищения, тем Ливадин искренне дорожил и сообщал прилюдно, то же, что он считал интеллигентской блажью в условиях суровой реальности, вслух не выражалось, возможно, из боязни меня оскорбить. И это-то задевало меня даже чрезвычайно. Вы поймете, о чем я веду речь, когда я расскажу подробнее. Но хочу предупредить заранее, никакого отношения к описываемым мною собственным моим переживаниям Наташа не имела. Даже будь Ливадин женат на совсем посторонней женщине, все равно я в глубине души оскорбился бы его действиями и мыслями в мою сторону.

Как я уже замечал неоднократно, в силу выбранного мною жизненного поприща, я, Алексей Львович Равенский, доцент филологического факультета МГУ, без пяти минут профессор-латинист, был человеком небогатым. По российским меркам, разумеется. По меркам западных колледжей, так просто нищим. Жил себе на зарплату и подработку репетиторством, иногда публиковал статьи и еще кое-что имел за консультации. Меня уважали многие, но чаще всего бесплатно. Правда (и это я тоже сообщал в своем месте), не особенно меня смущал мой скудный финансовый статус. Не подумайте только, что я умышленно делал ставку на богатых друзей. Прожил бы я распрекрасно и без ресторанов и поездок на дальние моря. Я ничего не просил, друзья мои шли на расходы добровольно и тоже не считали, будто совершают благотворительный подвиг. Но в том, как они устраивали мою жизнь за свой счет, все же была некоторая разница, для меня существенная.

Как раз словесные вольности позволял себе Ника. Иногда еще как. Это тоже было частью нашей Дружбы с большой буквы. Наградив меня обязывающим прозвищем Святого, и сам Ника стал нуждаться в компенсации. Ему приходилось соответствовать. И он поддразнивал меня нарочно, как бы напоминая, что, в свою очередь, добился многого в жизни, только с другой ее стороны. Например, Никита легко мог сказать мне, оплачивая счета: «Вот так, Леха! На одной святости далеко не уедешь. И ты возрадуйся, что на свете существуем мы, грешники!» И я радовался, что моему другу есть чем хвастать, и он радовался, что ему дозволено это хвастовство. А вот Ливадин никогда ничего мне не говорил. Наоборот, Тошка как бы создал вокруг наших с ним отношений заговор молчания, утопавший в болоте тактичности. Он не пережил бы, если бы Ника один нес расходы по отношению ко мне, считая подобное дискриминацией, исключением себя из нашего общего прошлого. Но в то же время Тошка играл в свою игру. Он все время будто скрытно маялся чувством ожидания возможной моей обидчивости. Поэтому, тратя на меня деньги, напускал такую завесу деликатности и антуража, что, кажется, еще немного – и стал бы меня благодарить за то, что я согласен принимать его помощь. Он носился с моими воображаемыми чувствами как девица со свадебным платьем, чтобы, упаси бог, не задеть и не дать мне повода подумать, будто я что-то должен. И поэтому у Тошки все выходило так же изящно, как у бегемота в пресловутой лавке. Ливадин всегда был лишен начисто природного чутья на человеческие тонкости, и ему приходилось строить их искусственно. Тошка даже не понимал и не видел, что как раз своей нарочитой деликатностью и вечным страхом меня оскорбить он унижал меня даже сильнее, чем кто-либо на свете. Я выходил по его способу построения отношений не святым и не грешником, а полным придурком, достойным крайней степени человеческой жалости. Как бы больным без надежды ребенком, на которого не поднимется рука даже у законченного негодяя. И сказать Ливадину об этом никак было нельзя, именно из-за завесы полного молчания, им созданной, да он бы и не понял, а только стал бы действовать с еще большей неуклюжестью. Вот почему я избегал обращаться к Тошке за карманными деньгами, хотя в Никин кошелек залез бы без всякого смущения. Я даже скорее раскулачил бы Юрасика, чем заикнулся Ливадину хоть словом. И уж наверняка я не стал бы напиваться вместе с Тошкой тогда, с перечной связкой на шее, пусть бы Наташа не была его женой. А вот с Фиделем набрался, да еще как, и он меня угощал.

Ничего о своих переживаниях Фиделю я, конечно, рассказывать тоже не стал, всему свое время. А сейчас инспектора интересовала не лирическая муть в моей голове, а существенная информация относительно Тошки, в ней содержащаяся.

– Так значит, Луиш, у сеньора Антонио не было денежных затруднений, а напротив. По вашим словам, он ожидал притока больших денег? – переспросил меня Фидель, когда я закончил свою повесть о настоящем человеке Ливадине.

– Я не могу сказать наверняка, инспектор, – уточнил я на всякий случай. Финансист, как вы понимаете, был из меня, как из собачьего хвоста сито. – Большие прибыли требуют больших вложений. Но насколько я знаю сеньора, как вы выразились, Антонио, он не стал бы рисковать всем своим состоянием. Отнюдь. Ему скорее свойственна выжидательная позиция и крайняя осторожность в денежных делах.

– Он, стало быть, относится с бережностью к деньгам? Он их любит? – опять переспросил Фидель, и это чем-то напомнило мне ситуацию из голливудских фильмов про судебных адвокатов. Когда из свидетеля путем правильно поставленных вопросов пытаются вытянуть компромат.

– Не думаю. Бережливость, конечно, есть. Но любит сеньор Антонио скорее дело, которым занят, и сеньору Наталию, ради которой он этим делом и занят, собственно.

– Ах вот как! Что же, это многое проясняет, – мрачно ответил Фидель.

Для меня лично ничего не прояснилось, я вообще не понял, к чему были все его вопросы относительно финансовой дееспособности Тошки. И я сказал об этом прямо. Но без особенного успеха, потому что в ответ Фидель напустил еще более туману.

– Не спрашивайте меня сейчас, Луиш. Если мои подозрения справедливы, то вы о них скоро узнаете. Если они растут в бесплодной пустыне, то и ни к чему смущать вашу невинность, – изрек Фидель и стал со мной прощаться. – Ложитесь спать. И по возможности спокойно. Салазар будет поблизости. Хотя в последние дни от его присутствия вышло мало толка.

Фидель ушел, а я задумался. «Если мои подозрения справедливы…» – сказал инспектор. К чему бы это? А впрочем, не важно к чему. Главное, что у инспектора есть подозрения на Тошкин счет. И лучше исходить из их принципиального наличия, чем углубляться в суть этих подозрений.

Поэтому я не лег спать, а отправился на третий этаж к Юрасику. За последние сутки мое отношение к Талдыкину переменилось еще раз. Теперь он больше не впечатлял меня на манер фиванского страдальца Эдипа. Скорее Юрасик казался мне с недавних пор этаким библейским Лотом, после его спасения из Содома. После того как его жена превратилась в соляной столб и была им забыта на просторах усеянной пеплом и серой, горящей пустыни. И после того, как пьяный вдрызг этот Лот, злополучный племянник Авраама, очнулся на своем ложе и обнаружил рядом обеих своих дочерей, и так положил начало двум славным племенам моавитян и аммонитян. Юрасик, в отличие от греческого эпического царя, довольно легко пережил свое падение, хотя и с плачем и скрежетом зубовным, но все же пережил. В нем, выродке босяцких улиц, была какая-то первобытная, иудо-христианская крепость, позволявшая ему уповать на Бога даже наперекор злодейке судьбе. Древние данайцы и ахейцы, еще доисторические народы Греции, ничего не знали о прощении и милосердии Господнем, признавая над собой лишь власть мстящих фурий и посылающих их богов. А вот Юрасик хорошо об этом помнил. У него не только был Бог на небесах, но и хранитель из плоти и крови, утаивший его грех за собой. А хранителя, как и Бога, нужно почитать и слушаться. Так впервые я, наверное, один-единственный человек в жизни Юрасика, предстал перед ним как хозяин его судьбы, хотя не имел ничего из того, чем так гордился Талдыкин и что превыше всего ценил. Его сущность купил не мультимиллионер, и даже не за деньги, которых у меня не было, а некий комический в его, Талдыкина, глазах персонаж, обернувшийся то ли ангелом, то ли дьяволом. Но я не просил Юрасика об этом, обе роли он навязал мне сам. Я лишь делал меж ними выбор на свое усмотрение.

Итак, я постучал в дверь, и мне открыли. Номер Талдыкина, незаметно на первый взгляд, но в сущности своей неузнаваемо изменился. Будто здесь стал жить отныне другой человек. Не в смысле смены обстановки. Она как была, так и осталась принадлежностью пятизвездочного отеля «Савой». А в смысле порядка вещей, этот номер населяющих. Вы можете переделать вашу квартиру или особняк до наоборот. Вместо интерьеров в духе конструктивизма обвешать стены коврами и кавказским холодным оружием, сменить телевизор на изображения Будды, спать в гамаке и выкинуть кровать в стиле рококо на помойку. И все равно это будет та же самая ваша квартира или особняк. Потому что человек, в этом доме обитающий, остался одним и тем же.

У Юрасика все вышло по-другому. Раньше в его апартаментах царил (э-э, как бы сказать помягче?), одним словом, бардак. Трусы могли валяться на тюбике с зубной пастой, видеокамера служить подпоркой для подушки, пустые бутылки украшать собой спальное покрывало. Причем подобный бедлам начинал царить в помещении, где поселялся Юрася, минут через пять после его прибытия. И стойко держался до тех пор, пока Юрася это помещение не покидал. То есть всегда в его присутствии. Ему и в гостях ничего не стоило поставить полный стакан на дорогой рояль и расплескать по его бесценной лаковой поверхности вульгарное пиво. А что такого? Вещи для нас, а не мы для вещей! – справедливо полагал Талдыкин, но иногда по невежеству перегибал палку.

А тут я попал словно в будуар старой английской девы. Даже повседневная обувь Юраси, все эти бесконечные кроссовки, шлепанцы и тапки теперь стояли по ранжиру, как их выстроила горничная, и строй их не был разрушен ураганом.

– Не спишь, Юрий Петрович? – спросил я на всякий случай еще в дверях, хотя было ясно – Талдыкин не ложился и ложиться не собирался.

– Не сплю, – покорно ответил мне Юрася и без словесного приглашения впустил в свой номер. Будто ждал меня заранее. Хотя, кто знает? Может, действительно ждал.

Мы немного посидели, поговорили ни о чем. Юрася угостил меня джином с тоником. Теперь алкогольная стихия накатывала на него периодически, а в одиночку Талдыкин вообще пить отныне избегал. Труп Олеси вовсе не стоял между нами, не сидел и не лежал, он висел теперь исключительно на моей шее, и Юрасик только послушно следовал указаниям. Скажут – пойдет в полицию и признается, решат иначе – погорюет на развалинах своей совести и забудет. Раз я не считал нужным возвращаться к страшному вопросу, то и Юрасик обходил его стороной. Но у меня были теперь свои права на Талдыкина, и одним из них я и хотел воспользоваться. Через полчаса пустейшей болтовни я наконец свернул на нужную дорожку. Талдыкин как раз пустился в рассуждения о местных островных женщинах, чьи недостатки он ясно видел в их некоторой недоступности его собственным заигрываниям.

– Ты лучше скажи мне, Юрий Петрович, что это за безобразия ты затеял с Наташей? – спросил я натуральным прокурорским тоном, а сам задрожал в поджилках.

– Какие-такие безобразия? – удивился Талдыкин, причем от души. – Я ее пальцем не тронул, что ты!

– А изумрудное колье с бриллиантами? – Я решил сразить Юрасика своей осведомленностью.

– Какое же это безобразие? Это, брат, такая вещь! – мечтательно произнес Талдыкин и тут же спохватился: – А ты откуда знаешь?

– Откуда я знаю, не важно. Впрочем, это не тайна. Инспектор ди Дуэро сказал. Тебя отследили по банковским платежам. Потом проверили саму ювелирную фирму.

– Вот оно что. Ну и суки! А еще говорили, что конфиденциальность гарантируют! – вспылил вдруг Талдыкин и дальше привычно заругался матом.

Я переждал вихрь его нецензурных тирад и снова вернулся к баранам:

– Они не виноваты. Двойное убийство, тут уж хочешь – не хочешь, а уголовная полиция из тебя потроха вынет.

– Ливадин знает? – тут же задал главный вопрос Юрасик, видимо, предательство салона «Булгари» его несильно проняло. А вот с Тошкой дело, конечно, было посерьезней.

– Пока нет. Вряд ли инспектор стал бы ему докладывать. А больше сообщать некому, – решительно ответствовал я приунывшему Юрасику.

– Спасибо тебе, Алексей Львович, уж не знаю, в который раз. И зачем ты со мной возишься, с этаким дерьмом? – взволнованно обратился ко мне Талдыкин.

Это было что-то новенькое. Наше вам с кисточкой. Видно, мои усилия не пропали даром. Что ж, задача моя только облегчалась. Попробуем сделать из макаки человека, заменив физический труд умственным. Впервые Юрася признал себя на людях дерьмом, это было уже кое-что, явный духовный прогресс хламидии в сторону каракатицы.

– Затем, что человек – не дерьмо, пардон, даже если сам про себя так думает. Хотя, когда он думает о себе плохо, то это вообще-то хорошо. А знаешь ли ты, Юрий Петрович, отчего ты о себе думаешь, как о распоследнем, еще раз пардон, дерьме? Не знаешь? А я тебе скажу. Оттого, что преступлению не хватает наказания.

Юрася ничего мне на это не ответил, но испуганно вытаращил глаза. Словно вопрошая, неужто его ангел-хранитель и дьявол-заступник передумал и вот сейчас велит ему сложить голову на полицейский алтарь. Талдыкин, как и многие люди его склада, ничего страшнее не мог вообразить в повседневной своей жизни, чем угрозу со стороны силовых структур, то бишь милиции, налоговой инспекции и иже с ними. Ему казалось, что уголовный кодекс над твоей головой – это худшее, что может приключиться с отдельно взятым человеком. Он еще не представлял себе, насколько же он ошибался.

– Но дело тут вовсе не в инспекторе, который тебе ничем не поможет, – поспешил я успокоить самые страшные тревоги Юрасика. – Дело в тебе самом. Слышал ли ты когда-нибудь, Юрий Петрович, о добровольном искуплении грехов?

– Это к попу, что ли, советуешь, Лексей Львович, сходить? Да не верю я им, – поспешно отмахнулся Талдыкин. – И не наши здесь попы. Что они поймут? По-русски ни бельмеса.

– Ну при чем здесь попы, Юрий Петрович? Грех человека лежит на нем самом, и переложить его на другого никак нельзя, неужели еще не понял? Даже я могу тебе только помочь его нести или защитить от тех, кто не станет тебя судить по твоим делам, а только по букве закона, – сказал я Юрасику несколько патетично, но в такой форме он лучше воспринимал обращенную к нему речь. – Ты веришь, что я могу тебе помочь?

Я смотрел на Юрасю определенным образом, сдвинув брови и сверкая глазами, ну и играл немного, конечно. Словно я и впрямь был святой, случайно повстречавшийся ему на пути.

– Тебе верю. Только как же ты поможешь, что-то не пойму? – Талдыкин и впрямь не понимал, а я и не ждал иного. – Раз в полицию, ты говоришь, не надо?

– Кому легче станет, если за свой гнев в умопомрачении ты отсидишь в португальской тюрьме лет пять? Тебе, Олесе покойной или детям твоим? Здесь нужен поступок. Как бы сам от себя ты, Юрий Петрович, должен совершить нечто. Пока не знаю что. А как узнаю или пойму про тебя, так сразу и скажу. А ты будь готов, – предупредил я Юрасика. Он на всякий случай согласно кивнул головой, понял наконец, что я от него хочу. Но я вернулся назад, к тому, что меня волновало в действительности. – Только что же ты, Юрий Петрович, чужую жену вздумал за деньги покупать? Теперь-то неужели не знаешь, к чему такие дела приводят?

– Мы по согласию. Я же силком не навязывался, а она вздумала поиграть. Думаешь, Лексей Львович, я не соображаю ничего? Думаешь, Талдыкин дурак? Она со мной как кошка с мышкой. Только мне не жалко, пускай забирает. Не в Москву же мне эту штуковину везти? А на моей шее такая вещь смотреться не будет. Я этими деньгами никого не обидел, это личные мои капиталы, с заграничных счетов. Сбережения на черный день, так сказать. Деткам хватит, а почему бы не потешиться? Надежда, брат, страшное дело.

– Это ты прав, Юрий Петрович, страшнее надежды вообще ничего нет на свете, – согласился я с Талдыкиным. Примитивная философия, но, по сути, верная.

– Из-за денег этих тоже не хотелось бы мне, чтобы Ливадин узнал. Что морду набьет, я не боюсь, сам могу набить при случае. За такую бабу подраться мне и бог велел. А вот что счета немалые мои в оффшорных банках как пухленькие младенцы в яслях лежат, тут как бы совсем скверно не вышло.

– Так-так, постой-ка, Юрий Петрович, – прервал я Юрасика, сразу вспомнив интерес моего друга инспектора к финансовым обстоятельствам Тошки Ливадина. – А какое отношение к твоим счетам имеет Антон? Спрашивается, где имение, а где вода? Разве у вас были совместные интересы? У Тошки – бетонный завод, а у вас, эти ваши, как там… причиндалы к автомобилям?

– Да уж кто бы и мог спросить, так только ты, Лексей Львович. Совсем младенец в джунглях, – посочувствовал мне Талдыкин. – Ну, уж раз спросил, так слушай. Если я тебе в большом деле поверил, о такой малости, само собой, расскажу.

И Талдыкин поведал мне историю, удивительную или нет, не мне судить, – в бизнесе и его отношениях, я, честное слово, мало понимал. Зато интерес Фиделя стал мне понятен и очевиден. И не слишком много времени в моей голове заняли размышления о том, что же мне делать теперь дальше. Словно все куски разрозненной мозаики сошлись, сложились меж собой воедино.

– Вот что, Юрий Петрович. Наверное, я знаю, как тебе искупить свой грех. Слушай, что тебе надо будет для этого сделать, когда придет время. Слушай и запоминай внимательно!

Глава 6

Первая степень свободы

Опять наступило утро. Но это утро я встретил уже другим человеком. Не в смысле, что я внутренне переменился, как раз, наоборот, впервые мои подспудные желания стали совпадать с моими реальными возможностями. Я словно всеми тонкими кожными нервами ощутил, что дела наши на Мадейре стремительно летят к концу и в созидании этого конца я могу сыграть непосредственную роль. Я впервые в жизни почувствовал почти полную власть над обстоятельствами, и это ощущение сделало свободным меня самого. В той степени, когда пропадают сомнения и ты остаешься единственным двигателем для собственного стремления вперед, а все остальные лишь следуют за тобой в покорности, не понимая даже, где начало происходящего. И мысли у меня не возникло, чтобы поделиться с кем-нибудь намерениями и размышлениями о предстоящем. С Ливадиным – оттого, что его выход должен был стать финальным, с Наташей – чтобы ничто не помешало этому выходу, ну а с Юрасиком – просто потому, что для некоторых актеров в амплуа наживок для крючков неведение – их единственная страховка. С Фиделем я пока говорить тоже не собирался. Как раз для нас и начиналась взаимная игра с компасами и картами, где каждый пока действовал в одиночку, и моему инспектору еще предстояло разгадать тайны Алексея Львовича Равенского. И разгадка эта либо навеки бы скрепила нашу Дружбу, либо сделала бы до скончания земного времени непримиримыми врагами. Но скорее произошло бы первое, чем второе, в этом я почти абсолютно был уверен.

Иногда мне казалось, что мир вокруг меня нарочно подгадал таким образом, чтобы, утратив одного своего дорогого друга, я тут же обрел бы на его место Фиделя. Они были словно звенья единой великой цепи. Останься жив Никита, я никогда бы не узнал даже о существовании на свете инспектора ди Дуэро. К этому не нашлось бы повода. И только потому, что Ника мой погиб насильственной смертью (сейчас не важно, от чьей руки), на пороге моего сердца предстал Фидель. Как раз и должный расследовать обстоятельства убийства. Если это не мистика высших сил, то я даже не знаю, каким словом и назвать произошедшее. Не стоит спешить и обвинять меня в измене Дружбе между мной и Никой Пряничниковым. Никакой измены не было и в помине, а явилось мне спасение в образе Фиделя, отчего так, вы скоро поймете. Я никуда от вас не уйду, пока не объяснюсь до конца. Пока же мне ввиду готовящегося действа необходимо было переговорить с инспектором наедине.

Не дожидаясь пробуждения остатков нашей сильно поредевшей компании, я с утра пораньше отправился в управление в надежде перехватить там инспектора. Точнее, я собирался караулить его до тех пор, пока не поймаю за руку и не заставлю сделать то, что мне нужно.

Кабинет инспектора стоял запертым на замок, видно, я действительно прибыл сильно поутру. Хотя полиции и надлежит бдеть за порядком неусыпным оком денно и нощно, все же и они только люди и имеют право на отдых. Однако у дверей, прижухнув кое-как на колченогом стуле, я промаялся недолго. В управлении меня уже знали как родного, и знакомый мне на лицо дежурный в форме принес в бумажном стаканчике свежий кофе, сваренный, а не из автомата. Меня никто не беспокоил, никто не гнал, наоборот, каждый второй кивал и приветствовал на ходу. Видно, Фидель уже создал мне определенную репутацию, а может, отныне даже посторонние люди видели или замечали, что я жду не кого-нибудь, но своего друга.

Скоро меня потревожил каркающий низкий голос, шедший откуда-то сверху. Я задумался, а может, немного придремал над кофейным стаканчиком, поэтому вздрогнул от неожиданности. Пришлось вскинуть голову, и я чуть не облился горячей жидкостью, хорошо – расплескал на пол, а не на единственные приличные брюки. Надо мной стоял Салазар и грозно вопрошал, что я здесь делаю, в смысле: какого лешего торчу под дверью его шефа? Что же, собака – она друг человека, и потому собачья преданность этого дуболома от полиции своему старшему инспектору была мне даже симпатична. Я ответил вполне миролюбиво, что вовсе не торчу под дверью, а пришел по делу. Салазар, видно, уразумев, что со стула меня не снять и при помощи снайперской винтовки, пробурчал:

– Как хотите, а я пойду спать. Всю ночь в отеле коридоры патрулировал, будь они неладны на этом свете и гори в аду на том! Передайте шефу за меня.

И Салазар уже собрался уйти прочь, когда я остановил ретивого, но сонного помощника:

– Не уходите, а подождите вместе со мной. Или прилягте где-нибудь рядом, наверняка здесь есть комната для отдыха. Я разбужу вас, когда вы понадобитесь.

– Кому это я понадоблюсь? – с угрозой спросил Салазар, видно, ему не понравились мои командирские замашки.

Но это вышло случайно, и я немедленно поправился:

– Инспектору ди Дуэро, кому же еще. Я, слава богу, вам не начальство. – И чтобы задобрить младшего помощника, заговорщицки произнес: – Вам лучше последовать моему совету и остаться. Иначе пропустите кое-что интересное. К тому же ваши внушительные габариты и боевые навыки, сеньор Салазар, сегодня будут как нельзя кстати.

Салазар немедленно поубавил в себе спеси, сел рядом на такой же, как у меня, неловкий железный стул и закрыл глаза, предварительно предупредив: если я разбужу его полицейскую светлость раньше, чем придет шеф, то крепко об этом пожалею, именно в силу его, Салазара, габаритов и боевых навыков, так сильно мною расхваливаемых.

Около девяти прибыл Фидель. И заметив нашу контрастную парочку, еще издали засмеялся в пышную бороду:

– Надеюсь, вы собрались не на исповедь? – Но тут же оценил обстановку по-другому и всполошился: – Опять случилось нечто?

– Нет-нет, инспектор. Пока ничего не случилось, – произнес я многообещающе.

– И то ладно, – вздохнул Фидель, распахнув двери кабинета: – Добро пожаловать, Луиш, с чем бы вы ни пришли.

– Он тоже пригодится, – указал я на пробудившегося Салазара, как бы сообщая инспектору: его помощник ожидает у начальственных врат не по своей инициативе.

Мы вошли и сели. Но к делу перешли отнюдь не сразу, Фидель еще звонил по телефону, пару раз выбегал из комнаты прочь, у него были и свои насущные проблемы помимо меня. Салазар спокойно ждал и воспринимал все, как должное. И я в подражание ему тоже проявлял терпение. Пока инспектор наконец не послал всех отвлекавших подальше и не спросил, что мне от него нужно.

– Сегодня сеньор Талдыкин, или для простоты давайте говорить сеньор Т. забирает домой небезызвестную вам безделушку, ценой в полмиллиона. Точнее, намеревается переместить ожерелье из салона ювелирной фирмы, где оно до сей поры пребывало на временном хранении, в главный сейф отеля «Савой».

– С чего бы вдруг? – поинтересовался Фидель довольно обыденным тоном, словно я не сообщил ему ничего особенного.

– С того, что я посоветовал сеньору Т. это сделать. – В ответе мной нарочито было подчеркнуто местоимение «я».

– Я так понимаю, Луиш, вы хотите состряпать приманку в волчий капкан. Один вопрос: кого вы собираетесь на нее ловить?

– Того же, кого и вы, – ответил я инспектору, не объясняя ничего, но подразумевая все.

Фидель более не стал спрашивать. Игра меж нами началась. Мы рисовались друг перед дружкой, как два павлина, не выдавая своих тайн, но хорошо зная, что иной стороне известно если не все, то многое. Спрашивать откуда или раскрывать свои карты не полагалось. В этом было что-то от чисто ребяческого веселья, пусть и по плохому поводу, но у нашей с Фиделем игры, называемой Дружбой, свои законы.

– Подбросить спичку в термитник. Что же, можно. И вы хотите, Луиш, чтобы запал доставили с помпой? – опередил меня Фидель своей догадкой.

– Именно. Думаю, эскорт в вашем лице и в лице Салазара придаст сцене убедительность. Я же при сем не смогу присутствовать от самого начала по ряду причин.

– Вы станете наблюдать изнутри, а я снаружи, – сделал очевидный вывод инспектор. – А что дальше? Если ничего не произойдет?

– Это не важно. Доставка в отель с эскортом сеньора Т. и его груза – только пункт первый. А о сигнале ко второму действию я извещу вас после. В чем оно будет заключаться, пока не могу сказать.

– Луиш, надеюсь, вы не ввяжетесь в одиночку в опасное предприятие? – с беспокойством перебил меня Фидель.

– В одиночку? Что вы! Весь смысл этого пресловутого второго действия потеряется без вашего присутствия. Обещаю, я сообщу заранее. Впрочем, занавес поднимется не позднее завтрашнего дня. Но и не сегодня. Дадим дрожжам хорошенько настояться.

Мы наскоро договорились обо всем. И я довольный вернулся в «Савой», где и сообщил Юрасику, что с моей стороны все готово. Талдыкин не вполне понимал, что именно от него хотят, а о многом даже не догадывался. Однако делал по моему велению. Конечно, еще прошедшей ночью он спросил с удивлением, зачем мне нужен его поход в салон «Булгари», ведь смысла практического в нем мало. В самом деле, ожерелье преспокойно лежало себе в надежном месте, забот не просило и каши, впрочем, тоже. Так к чему пускаться в хлопоты, перевозить его в отель, с точки зрения Юрасика, место куда менее безопасное, чем закрома ювелиров? Я напомнил ему, что суть затеянного мной предприятия вовсе не находится в плоскости материальной, а призвана послужить освобождению Юрасика от вины, что, конечно, нелегко и связано будет с неудобствами. А он как хотел? За горсть меди купить себе билет до рая? Талдыкин тогда вздохнул и сказал, что все понимает (тут он себе польстил, не без этого), и пусть я делаю с ним все, что считаю нужным.

И вот перед обеденным часом Талдыкин Юрий Петрович направил свои стопы в ювелирный салон «Булгари». Но это я так, для красоты сказал. Конечно, Юрасик взял такси от отеля на несколько часов, а в магазине его уже дожидались Салазар и мой инспектор собственной персоной. Фидель для лишнего форсу захватил с собой патрульного громилу в форме, и так, втроем, они и следовали за Юрасиком. Мне же оставалось осуществить вторую, не слишком по счастью сложную половину нашего совместного предприятия. Юрася с эскортом должен был заявиться в «Савой» ровно в два часа, и я взял на себя задачу добиться того, чтобы его прибытие ни в коем случае не прошло незамеченным.

Как раз незадолго до двух часов Тошка начал маяться. Мы лежали на пляже, к тому времени накупавшись по самое «не могу», я нарочно погонял Тошку наперегонки в океане, и здоровый, собачий голод уже подступал к нашим желудкам. Наташа предложила идти в ресторан и подкрепиться, не дожидаясь Талдыкина: мало ли когда тот вернется? Я сразу возразил:

– Юрасик клятвенно обещал быть к двум пополудни. У него дело в городе. – Ни словом, ни намекающим взглядом не дал я понять Наташе, за каким именно делом подался Юрасик. – Он просил очень его подождать. Наверное, тоскливо обедать в одиночестве, а поесть он любит.

– Ну уж ладно. Если не долго, – примирительно согласился Ливадин.

– Чего там долго! А то давайте подождем его в лобби. Перехватим по дороге, так сказать. Заодно и выпьем по коктейльчику, – предложил я невзначай.

Предложение пропустить по освежающему бокальчику нашло отклик у семейства Ливадиных, причем искренний и скорый. Честно говоря, на Мадейре нам все уже обрыдло до зеленых мух, только бокальчики с коктейльчиками и спасали. Мы накинули для приличия шорты и майки и поспешили в бар. Как раз оттуда, как на ладони, и был виден весь отельный управленческий штаб, во главе со старшим менеджером в золоченых генеральских погонах. На этот пятачок командного пункта и должен был скоро прибыть Талдыкин со своим эскортом. Фидель следил за хронометражем и командовал парадом.

Едва успели мы опустить наши зады на высокие стулья и произнести магические формулы заказов, как шоу началось.

Юрася шествовал впереди. В хорошо отглаженной рубашке и модных, ослепительно-белых брюках, то и дело сползавших с его упитанного животика вниз. В руке он нес нарядный бумажный пакет, для особо недогадливых на глянцевых боках которого красовалась тисненная золотом надпись «Булгари». И умственно отсталый пингвин бы догадался, в чем дело, не то что Наташа. Впрочем, краем глаза я видел, она сумела сдержать себя.

За Талдыкиным тяжелым, борцовским шагом ступал Салазар, дыша ему прямо в затылок, а сбоку поспешал патрульный в форме, совершенно не в курсе, зато со значительным выражением лица. Последним уже несколько вразвалочку шел Фидель с непременной сигареткой в зубах. Он блудливо зыркал по сторонам, однако пока делал вид, будто нас не замечает. Так процессия дошла до двери, ведущей в глубь служебных помещений и хранилищ, услужливый клерк распахнул врата, и всех четверых участников действа проглотила кромешная тьма.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил меня Ливадин, когда занавес опустился.

– Нет. А ты? – Я сделал недоумевающее лицо и посмотрел на Тошку.

– Цирк, да и только, – отозвался Ливадин, но как-то нехорошо помрачнел. – Что этот шут нес в руках, не разглядел?

– Какой-то пакет. Ценный, наверное, – равнодушно ответил я. – Большой человек, большие деньги. Скучает, вот и развлекается таким образом.

Наташа все это время молчала. Не просто молчала, как будто не знала, о чем говорить, а молчала со смыслом. Я слишком это почувствовал.

– Большие деньги, ха! – тихо и несколько зло воскликнул Тошка. – Не то у Талдыкина положение, чтобы большими деньгами разбрасываться!

– Я откуда могу знать. Вдруг в пакете мура какая-то? – нарочно глупо ответил я Тошке.

– А зачем тогда ему полвзвода охраны? И почему с ним инспектор? – возразил мне Ливадин и совсем не похорошел лицом.

– Почему, почему? Может, инспектор Дуэро единственный знакомый ему полицейский, вот Юрасик и попросил об услуге. Знаешь, как у нас бывает?

– Так то у нас. А здесь совсем другое дело. Хотя тоже люди, – согласился со мной Тошка, но сразу вернулся к главному, сильно беспокоившему его вопросу: – Все же, что такое Юрася нес в пакете? Ох, не к добру это.

– А ты его спроси. Чего меня-то пытать и самому мучиться? – предложил я Ливадину.

Это было жестоко по отношению к моей Наташе, но в данном случае необходимо. Она как раз и посмотрела на меня. Не жалобно, не зверски укоризненно, а так, что взгляд этот можно было расшифровать одним-единственным образом: «Леша, что ты делаешь? Зачем ты это делаешь, если не сошел с ума?»

А потом, через недолгое время, Юрасик вышел из служебных коридоров, пожал руку всем его сопровождавшим. Как бы молча поблагодарил, языка он не знал все равно. И несколько нервной походкой приблизился к нам. Мы уже пили каждый свой напиток, в напряженном молчании, Ливадин, видно, нарочно дожидался Юрасика для объяснений.

Тут должен вам признаться, что Талдыкина я несколько умышленно подставил. Когда я посылал Юрасика в экспедицию за ожерельем, то ни словом не обмолвился о том пренеприятном факте, что вся наша теплая компания станет за ним следить. И что прошествовать в окружении полицейской охраны ему предстоит на глазах у Ливадина. Юрася думал – ему только и придется переправить драгоценность из одного сейфа в другой, но он и понятия не имел, что при сем станут присутствовать нежелательные свидетели. А мне того и надо было. Его реакция, первая и не придуманная, и слова, не отрепетированные заранее, вот чего я ждал. Я натурально столкнул лбами его и Тошку, и мне теперь всего и оставалось, что следить за развитием сюжета.

– Чего это ты – эдаким гоголем? – тут же с ходу вопросил Ливадин.

– Так просто, – с какого боку ни кинь, обернулся невинным младенцем Юрасик. Он еще надеялся, что сможет избежать к себе любопытства.

– А чего нес? – рассеял Тошка все его надежды очередным вопросом.

– А так, шарманку одну, – пытаясь обратить неприятность в шутку, отозвался Юрася.

– А «шарманщики» тебе зачем? – снова пристал Ливадин.

– А чтоб играть веселее было, – оскалился в ответ Талдыкин.

И только тут я понял. Они совсем не перекидывались между собой безобидными вопросами и ответами, как если бы один интеллигент интересовался у другого, что любопытного пишут в Интернете, а второй отделывался бы от него шутками. Это звучало на самом деле, как бандитский жаргон, закрытый для непосвященных, и в любую минуту такого разговора мог сверкнуть нож.

Я получил то, что хотел. И теперь самое время было крикнуть «брейк!» и выбросить на ринг белое полотенце. А все остальное? Не сейчас, нет, не сейчас, а завтра. Все случится завтра. А сегодня – пусть соперников разведут по углам. И я сказал:

– Ребята, не занудствуйте! Кто нес, зачем нес… Делать вам нечего. Пошли лучше обедать. – И я первый слез с табурета, даже не допив свой стакан.

Обед прошел, как бы это точнее сказать, в полумолчании. То есть общего разговора за столом не присутствовало, а звучал монолог в моем исполнении. Я травил древние до седой бороды анекдоты, нес какой-то бред о том, что мы засиделись и разнюнились, а под конец, совсем одурев от гробовой тишины со всех сторон, предложил:

– Давайте еще раз съездим на гору Фуншал, проветримся, а оттуда – на фабрику, где разливают мадеру. Помните, там задаром подносят для дегустации?

– А чего? Давайте! – живо откликнулся вдруг Юрася. – Халява, она везде халява.

– Что ж, можно. Завтра и поедем с утра пораньше. Я машину закажу, – отозвался вслед за ним Тошка. И напряжение за столом несколько спало.

Но это я так думал, что тучи, нарочно сотворенные мной, удалось рассеять. Не успели мы встать из-за стола, как вдруг Наташа каким-то не своим, не обычным, а капризно-детским голосом обратилась ко мне:

– Хочу купаться! – Вот так. Ведь прекрасно знала: кроме меня никто ей компанию не составит. Чтобы Тошка или Юрасик, умяв целого слона на двоих, отправились плескаться после обеда – дело невозможное. А я всегда пожалуйста.

– Конечно, пошли. – Я несколько недоумевал: зачем? Да еще таким тоном.

И я потащился следом за ней к пирсу и дальше, до самого спуска в океан. Талдыкин и Антон залегли на матрасы и, кажется, собрались вздремнуть. Небо сегодня слегка затянуло кочующими тучками, дул прохладный ветерок, и пляжный народец не спешил разбредаться по номерам для оздоровляющего сна. Бриз над морем, правда, нагнал короткую и злую волну, но так было даже интересней, чем купаться в мертвый штиль.

Мы нырнули. Я из вежливости плыл рядом, хотя всегда любил загребать на скорость, а Наташа признавала только медленный лягушачий стиль. Так мы добрались до выступающего небольшого мыса, ограничивающего наш пляж с восточной стороны, где можно было передохнуть, встав на виднеющиеся под водой черные, скользкие камни.

– Это ты все подстроил? – Наташа обернулась ко мне, слова ее прозвучали не то чтобы резко, но в неприятной интонации.

– Что «все»? – насколько мог беспечно ответил я.

– Леша, зачем ты это делаешь? Чтобы поквитаться со мной? – проигнорировала Наташа мой встречный вопрос. Словно не сочла нужным объясняться на моих условиях.

– Господи, помилуй! Что ты плетешь? Я – и вдруг поквитаться с тобой! – Волна, ударившись о камень, обдала меня всего с головой пеной, и пришлось некоторое время отфыркиваться. Но тему я не потерял. – Ты моя единственная, светлая надежда в этой жизни. Можешь тушить об меня окурки, я и тогда не пикну ни полслова.

– Почему Талдыкин забрал ожерелье? Ведь он не собирался! Почему ты позволил ему этот дурацкий фарс в нашем присутствии? Я же видела, ты нарочно затащил нас с Тошкой в бар!

– Наташа, ты очень ошибаешься. Никто никого не тащил. Мы каждый божий день ходим в бар, в этот или в другой – на пляже. Пятьдесят на пятьдесят, сегодня выпало так. И как я могу что-то позволить или не позволить Талдыкину? Кто я для него такой? – задал я вполне резонный вопрос.

– Не знаю. Он тебя слушается, как проповедник Гласа Божьего. Или как дезертир военного прокурора, так точнее. Не понимаю, откуда тебе удалось заполучить на него такое влияние, но я вижу то, что я вижу. Последние несколько дней Талдыкин и рта не раскрывает без твоего одобрения, и даже не пьет без тебя. Будто ждет от тебя, Леша, наследства в миллион.

– Ну откуда у меня миллион, сама подумай? И что хорошего Талдыкин может от меня ждать? – нервно рассмеялся я. Ненужный был этот разговор, но что поделаешь.

– А я и не говорю, что он ждет хорошего. Потому что хорошее ждут радостно. А Юрасик сам на себя не похож, будто его подменили.

Тут я не мог с ней не согласиться. Я уже упоминал раньше, что Талдыкина постигли сильные перемены, и Наташа, конечно же, не могла этого не заметить. Не только вдруг нашедший на Юрасю стих аккуратности, но и кое-что еще перевернулось в его сущности. Он в какой-то роковой для себя момент перестал быть матерым серым волком, а скорее теперь напоминал Маугли в индийских джунглях. Маугли, уже изгнанного из стаи и позабывшего прежний язык, и в немом изумлении отныне взирающего на родной лес, который в одночасье стал загадочным и смертельно опасным. И в этом лесу ему, конечно, очень нужен был проводник, так что я добровольно состоял при нем в сомнительной роли души поэта Вергилия при его коллеге Данте.

– А что ты хочешь? Его девушка погибла, корыстная жена устроила капкан. Любой бы на его месте расстроился, – ответил я необязательными, стерильными фразами.

– Еще и Олеся, – ни с того ни с сего напомнила Наташа.

– Олеся тут при чем? – Только мне не хватало ее догадок по этому поводу.

– Все-таки они дружили немного. Неприятно, наверное, когда ты гуляешь за бутылкой и после вдруг узнаешь, что по соседству твой знакомый как раз в это время покончил с собой.

– Да, неприятно, разумеется. И Олесю очень жаль. Но это ведь не повод поверить в наступление конца света. – Если Наташе угодно поминать Крапивницкую в этом смысле, что же, я не против.

– Ты, кстати, тоже гулял в ту ночь с Талдыкиным. А с тебя как с гуся вода. – Она сказала это столь обычно без всякого выражения, что мне стало не по себе.

– Наташа, ты меня в чем-то хочешь обвинить? Но я не ясновидящий и не умею зреть сквозь стены. Мне жаль Олесю, я уже сказал тебе, – мне поневоле пришлось говорить куда жестче, чем я того хотел, – но каждый волен в своей жизни сам. И сам решает, как с ней, с этой жизнью, поступить. Не хватало еще, чтобы ты подумала, будто я подбивал Олесю на самоубийство!

– Нет, конечно. Я так не думаю. Но, пожалуйста, не делай больше ничего! – И тут она зарыдала. Именно так, зарыдала, без слез и всхлипов, заревела будто умирающее животное. (Сказать, что со мной приключился легкий паралич от неожиданности, значит сильно преуменьшить мои чувства.) – Ты не понимаешь! Не понимаешь, а будет беда!

– Погоди, не надо, не надо так… – Я растерялся и принялся ее утешать, одной рукой взял за плечо, другой погладил по мокрым волосам. И конечно, соскользнул с дурацкого камня, ушел с головой под воду. А когда вынырнул и отдышался, она только посмотрела на меня с бессловесной мольбой. Не очень долго.

– Ты пойми, мой Ливадин и так на взводе. У него чутье, как у хищника на кровь. А тут пень стоеросовый, Талдыкин, через весь отель прется с пакетом из Ювелирторга. Это я образно говорю. – Наташа даже пошутила. Видимо, мое неловкое падение с камня несколько сбило ее с трагического лада. – Юрасик будет как та соломинка, что не вынес верблюд. Не знаю, что случится, если Тошка все узнает.

– Ты же уверяла меня не далее как неделю назад, что все будет крайне пристойно, – напомнил я Наташе наш разговор под развесистым платаном.

– Это я тогда говорила. А теперь я боюсь! – Наташа схватила меня за руку – так сильно, что я чуть не вскрикнул от боли. У нее были очень острые ногти. – Я боюсь!!!

– Не надо. Все будет хорошо. Я обещаю тебе, что очень скоро все будет хорошо! – И я обещал ей чистейшую правду.

– Пожалуйста, Леша, не делай ничего! – опять завела свое Наташа. – Оставь все как есть!

– А я ничего и не делаю. И что я могу? Ты говоришь загадками и ждешь от меня каких-то ответов, а я не знаю, что сказать. – Мне сейчас определенно казалось, что Наташа сама не ведает, даже приблизительно, чего именно просит у меня. Это были одни только чувства или скорее предчувствия. И они вызывали у нее страх. Кстати говоря, совершенно напрасно. Я же обещал ей, что все будет хорошо. И намеревался свое слово сдержать.

Наташа все держалась за меня, мы балансировали с трудом на склизких, острых обломках скал, и она все повторяла, будто в трансе:

– Пожалуйста, не надо! Не делай ничего, Леша, пожалуйста, не надо!

А я все успокаивал ее одной и той же фразой, что все будет непременно хорошо. Так мы и играли эту заезженную пластинку минут пять. Пока Наташа в самом деле не успокоилась.

Я хотел в какой-то миг спросить ее, исключительно ради испытания, что именно ей известно о денежных делах между ее мужем и Талдыкиным, но вовремя передумал. Ее доверие ко мне и так не требовало доказательств, а вот Тошке совсем ни к чему было знать, что его секрет отныне и мой тоже.

Время, растянувшееся было, сжалось опять до нормальных размеров, и я предложил плыть назад, к цивилизованному пляжу. Наташа тихо согласилась. Мне показалось, что ей стало вдруг стыдно за сцену, которую она устроила мне на камнях. А я невольно почувствовал себя на седьмом небе от счастья, потому что наши отношения, как мне показалось, перешли в несколько более интимную плоскость. Ведь сцены, как правило, не закатывают просто друзьям. Но, сколь бы ни был я счастлив и как бы ни умоляла меня Наташа, завтра я сделаю то, что должен сделать. И долг этот я назначил себе сам, собственной свободной волей. Шагнувшей теперь на следующую ступень своего полного освобождения даже от чувственного «Я».

Глава 7

Страшный сон за минуту перед пробуждением

Если теперь мой рассказ пойдет немного более медленным темпом, и я тщательным образом стану задерживаться на деталях, то вовсе не потому, что намерен делать это моим слушателям назло. А только события этого последнего дня никак невозможно взять просто так и пересказать коротко. Чтобы пребывать вместе со мной на одном уровне понятий и ощущений, действительно необходимо следовать шаг за шагом рядом и попытаться ощутить роковой смысл финальной части моей истории. Да будет так! Аминь.

После завтрака около десяти часов мы собрались на прогулку. Наша спонтанная экспедиция, случайно затеянная мной, все же была полезна. Хотя мы и намеревались по второму разу посетить островные достопримечательности, которых вообще было немного, но зато от этого путешествия наш маленький кружок должен был бы прийти во временное равновесие. Некоторая нервозность предыдущих суток с их загадками и стремительно нараставшей напряженностью теперь стала лишней и вредной. Надо было расслабиться, чтобы не перегореть, особенно Тошке. Нарядный пакет, с которым Юрасик продефилировал перед глазами Ливадина, все еще не давал тому покоя. Это было заметно хорошо, и, кажется, Тошка ждал только удобного случая затеять выяснение отношений с Талдыкиным уже по-настоящему. Но я лично такой возможности Антону не дал.

Накануне вечером, после ужина, мы с Юрасей, как Серапионовы братья, чуть ли не под ручку отправились в талдыкинский люкс. И дело мое заключалось не только в том, чтобы отсечь малейшие поползновения со стороны Тошки немедленно взять Талдыкина за горло. В мои намерения входило наконец сообщить Юрасику следующие инструкции и, что называется, вытолкнуть спринтера на беговую дорожку. Мы даже не стали пить ничего, кроме пива, настолько важно мне было трезвое понимание со стороны моего подопечного.

– Как видишь, первый этап искупления тобой вины закончен, Юрий Петрович, – менторским тоном заговорил я с Юрасиком. – Что скажешь, каково самочувствие?

– Не поверишь, Лексей Львович, сразу легче стало, – с воодушевлением откликнулся Юрасик. – А как я этого крыса матерого отшил, а? Да ты видал. Мол, шарманку несу. И страшно мне не было, вот ни на грош ломаный! Веришь?

– Верю, конечно, отчего нет? Но это все только половина дела. Для полного твоего освобождения, Юрий Петрович, нужно пройти весь путь до конца. Как, не убоишься?

– Еще чего. Ты скажи, что нужно сделать, а уж Талдыкин все исполнит в точности. – Юрасик назвал себя в третьем лице, что было в общем-то показательно. Как будто он разделял себя на две части, и одна из них должна была подвергнуться испытанию, а вторая – дожидаться приза за послушание.

– Теперь, Юрий Петрович, наступило тебе самое подходящее время для покаяния, – с суровой назидательностью сказал я. – И не перебивай, а то второй раз повторять не буду.

И я, не торопясь, чтобы вышло подоходчивей, изложил Талдыкину, что потребую от него на следующий день. Как я и ожидал, Юрасик слегка заартачился:

– Да ты что, Лексей Львович, кипеш выйдет, не приведи бог какой! Меня же Ливадин съест вместе с какашками! А я терпеть не стану, пока он меня жрать начнет, дам в морду!

– Ты же сам говорил, что за такую женщину подраться не грех? Или струсил? – подначил я нарочно Талдыкина.

– Еще чего! Так… выходит, ты, Лексей Львович, вовсе не требуешь, чтобы я барана на бойне изображал? Тогда, может, другое дело.

– Конечно, не требую. Да и какой из тебя баран? Ты, Юрий Петрович, должен вести себя, как прегордый орел. – Тут я заметил, что Талдыкин приосанился. – Это испытание не унижением, а искупление посредством правды. Мы с тобой перед миром солгали в страшном деле, теперь нужно в деле ином открыть всю истину. И не убояться. Конечно, в тюрьму за такое открытие не упекут, но подраться, возможно, что и придется. Только это далеко не все.

– А что же еще? – с готовностью ответил Юрасик, как бы наперед соглашаясь на любое мое предложение. Теперь ему море было по коленки.

– Забыли мы с тобой об одном важном обстоятельстве, и плохо это, что забыли. Про Вику сейчас не хочу говорить, это твое дело – личное, отцовское. А вот компаньон твой, а мой лучший друг, убит. А нам с тобой вроде и безразлично это.

– Брось, Лексей Львович, я за Никитку кому хочешь пасть порву. Только кому рвать, не знаю? – И Юрасик вопросительно посмотрел на меня. Он ждал, по крайней мере, чуда, никак не меньше.

– Пойми правильно, Юрий Петрович, я все же не святой и в мыслях у людей не читаю. Но подсказать могу, чтоб нам с тобой кое-что проверить.

И я объяснил Талдыкину, что еще ему нужно будет сказать и сделать. Юрасик удивился, впрочем не сильно, согласно закивал:

– Исполню в лучшем виде, не сомневайся. Вот же падла! Как я раньше не сварил, а?

– Ничего еще не ясно, это только мои подозрения. А чтобы они стали реальностью, ты, Юрий Петрович, должен проявить чудеса выдержки и интуиции. Тут все твое орлиное чутье потребуется, чтобы слово вовремя сказать. Не раньше и не позже. Ты понимаешь?

– Чего не понять. Как знакомый следователь говаривал, чтоб вопросом оглушить подозреваемого. Знаем, плавали. Я эти приемчики опробовал не понаслышке. На своей шее.

– Верю, – охотно согласился я. Кому же знать, как не Талдыкину? – Вот и исполни на высшем уровне. Действие состоится завтрашним вечером, за ужином, но до того как сядем за стол. И по моему сигналу. Я скажу: «Что это на тебе, Юрий Петрович, лица нет? Случилось чего?» И это станет поводом, чтобы начать. Только не забудь, ожерелье возьми из сейфа заранее, и чтобы никто тебя при этом не видел.

На том мы с Юрасиком и порешили. Я заставил его пару раз повторить порядок действий, посоветовал держать нос по ветру, что бы ни случилось. А на прощание сказал:

– Вот увидишь, Юрий Петрович, после этого ты станешь совсем другим, чистым и новым человеком. С чем тебя заранее и поздравляю.

Фиделя я предупредил еще раньше по телефону. Он снова попросил меня об осторожности и пообещал, что приедет в отель загодя. А Салазара направит к нам с утра. Я тут же отговорил его снова мучить своего беднягу помощника, у которого при слове «Савой» начинались преждевременная болезнь Паркинсона и великая чесотка. Все равно нас не будет дома. Фидель чуть было не запретил сгоряча всю нашу поездку в целом, и я еле-еле его убедил, что знаю лучше, как довести наше с ним дело до нужной кондиции.

В общем, в десять часов утра мы отъехали со двора, то есть наш наемный экипаж – «Мерседес», на который не поскупился Тошка, отчалил от парадного подъезда отеля «Савой».

Я не могу сказать, что поездка наша началась в непринужденной обстановке. Это значило бы сильно преувеличить истинное положение дел. Но и ссорой в воздухе пока не пахло. Словно после упорных и продолжительных боев враждующие стороны объявили временное перемирие, чтобы похоронить павших и перевязать раненых. Только в нашем случае военные действия еще даже не начинались. Мы ехали следующим образом: впереди за рулем Тошка, рядом с ним пристроил толстое пузико Юрасик, позади я и Наташа. Талдыкин сам вызвался сесть рядом с Ливадиным, наверное, таким образом, он воодушевлял себя на предстоящую ему неслыханную храбрость. Хотя никто из нас по пути не разговаривал, но это скорее от сонного состояния некоторого нервного расслабления, а Ливадин за рулем вообще никогда не отвлекался на посторонние предметы.

На горе было ветрено и пасмурно, зато вид открывался захватывающе прекрасный. Впрочем, оценить красоту здешней природы могли разве я да Наташа. Оттого, что Антон в силу своей прагматичности был в принципе к ландшафтам равнодушен, к тому же красоты ему вполне хватало в лице собственной жены. Ну а Талдыкин вообще в пейзажных прелестях ничего не понимал, если, конечно, к ним не прилагался мангал с шашлыками. Однако я все же указал Юрасику на великолепную панораму и предложил ощутить восторг бытия. Юрасик послушно тут же стал ощущать. Закрутил башкой во все стороны и принялся с силой нюхать воздух в полную грудь, как лошадь, только что пущенная на выпас из конюшен. А потом, видимо, от полноты чувств, закричал во всю мочь:

– Э-ге-гей! – Наверное, чтобы показать свои успехи.

Однако прочий иностранный народ, кроме нас присутствовавший на обзорной площадке, воспринял вопли Талдыкина как ни странно с энтузиазмом. И несколько парочек, в свою очередь, завопили: «Э-ге-гей!» Юрасик тут же принял столь высокомерный вид, будто только что выиграл гран-при на конкурсе молодых талантов.

А Ливадин посмотрел неодобрительно. Мол, чего голосишь, придурок. У Тошки это с детства, он не любил никогда проявлять излишнюю чувствительность на людях. Все его страсти обычно кипели внутри него и только в чрезвычайных случаях с огромной силой взрывающегося парового котла выплескивались наружу. Сейчас я видел, что Юрасик своими щенячьими восторгами сильно раздражал Антона. Настолько, что Наташа потихоньку взяла мужа за руку, наверное, предостерегая его от лишних слов в адрес Талдыкина. Это вообще-то соответствовало моим планам, чтобы тлеющий огонек неприязни к Юрасику ни в коем случае в Антоне не угас. Но одно было не слишком приятно и мне тоже. Наташа как-то чрезмерно трепетно и нежно обхаживала сегодня своего Ливадина. Как-то слишком. Вы скажете, она была его женой, и чего же тут удивительного. Но мне не нравилось, и все тут. Мне казалось, с моей стороны, конечно, Наташа будто прощалась с ним, будто зная – им недолго осталось вместе, ловила последние часы и минуты их отношений. Ничего подобного она, само собой, знать не могла, но если в человеке существует какое-то подобие животной интуиции на несчастья, то это было, наверное, именно такое ощущение. И это нарушило бесповоротно весь баланс нашей прогулки. Я рассчитывал, что наше автомобильное путешествие по местным достопримечательностям сложится как отдых стихий перед грядущей бурей, то есть абсолютное затишье, во время которого я и вместе со мной Талдыкин соберемся с силами, чтобы совершить то, что мы и должны были совершить. Я репетировал про себя, вспоминая читанные мною прежде военные мемуары, как наиболее умиротворенная обстановка способствует следующей за ней решительной атаке, и вот меня, что называется, ждал полный облом, говоря современным языком. Не вышло мудрого затишья, не вышло и покоя. Ситуация чем далее, тем более напоминала мне дурной сон. Из тех кошмаров, которые снятся накануне важных событий и тем самым лишают вас нужных сил в предстоящем. Как если бы в ночь перед экзаменами вам вместо девушек и мороженого или, на худой конец, пустой черноты, приснилось бы в жутком кошмаре, что вы получили двойку. Со мной однажды произошел похожий случай, и вместо законной пятерки по политической экономии я схлопотал «неуд». А все оттого, что под впечатлением гадости, снившейся мне ночь напролет, я словно подавился языком и одновременно получил паралич правой руки. И ничегошеньки не написал из билета и не выдавил из себя даже полсловечка устно. А ведь знал предмет, если не назубок, то вполне достаточно, чтобы сдать на «отлично» непрофильную дисциплину.

Наше присутствие на горе отдавало сюрреализмом, хоть плач, хоть кричи. И горный пейзаж тут был совершенно ни при чем. Обычный, красивый вид на ландшафт, а еще порт и океан, колеблющиеся в дымчатой дали. К тому же вокруг и мимо нас слонялись и другие туристы, даже во множестве, плюс торговцы сувенирами, щебечущие экскурсоводы, резвящиеся детишки и несколько симпатичных собак на поводках. Так что в самой обстановке сюрреализмом даже не пахло. Но он был, причем я чувствовал его настолько серьезно, что каждое мгновение ждал: действительный и нормальный мир вот-вот обрушится, как песчаная крепость, и мы все окажемся по ту сторону добра и зла. Нам вчетвером было здесь не место. Я чувствовал – мы с Талдыкиным так же нелепы, как палачи, прогуливающиеся перед казнью в обществе своих завтрашних клиентов и при этом еще обсуждающие вслух обеденное меню. От этого воздух гудел, и звенело в моих ушах, а сердце сжималось нехорошо. Один Талдыкин был весел, счастливый, этакий толстокожий свин – радость жизни в ее чистом виде. Он был уверен: я решил за него все его проблемы и принял все грехи, и теперь он может слепо исполнять приказы и не думать ни о чем плохом. Он опять кричал свое «Э-ге-гей!». Теперь уже на бис перед публикой. И лучше его было бы увести прочь или попросить заткнуться. Потому что Тошкино лицо уже обрело цвета раскаленной стали, и с минуты на минуту он должен был взорваться ссорой. Я спешно направился к Талдыкину.

– Юрий Петрович, закругляйся, – тихо посоветовал я бестолковому Юрасику.

– Это еще почему? – не слишком довольно отозвался он.

– Потому что мы на охоте. Или позабыл? – заговорщицки прошептал я Талдыкину.

– Ага, понял, не дурак, – немедленно угомонился Юрасик и тут же принял такой хитрый вид, словно цыган, собравшийся красть бесхозного мерина.

– Вот и чудесно. Пора ехать дальше, я думаю. Но лучше предложи ты.

Юрасик предложил. Наташа и Антон сразу согласились, я видел: на горе им тоже сделалось не по себе.

На фабрике, где разливали мадеру, вроде все сначала шло гладко. Даже Тошка выпил с наперсток, хотя в качестве рулевого и капли в рот не брал. Все же недаром человечество придумало такое великое дело, как спиртные напитки, совместное распитие которых снимает между людьми многие противоречия. Надо было ехать сразу сюда, упрекнул я себя задним числом, а не тащиться на эту чертову гору. Только сейчас мне пришло в голову соображение, что открытые пространства отнюдь не способствуют успокоению, а, напротив, рождают в душе лишние смятения именно своей грандиозностью и вносят в сердца некоторый страх из-за неподотчетных человеку сил природы. Нельзя ощущать покой безопасности вблизи Ниагарского водопада или посреди саваны, кишащей львами, пусть даже между ними и вами стоит с полдюжины опытных охотников с ружьями наизготовку.

Наташа совсем на меня не смотрела. Будто нарочно, даже когда обращалась с какими-нибудь словами, все равно избегала моего взгляда. Ничего, ничего. Это пройдет, и скоро все плохое закончится. Так даже лучше, потому что сейчас я боялся – она может прочитать в моем лице то, что до поры ей узнавать не полагалось. Но тут вдруг меня окликнул Ливадин.

Дело в том, что на фабрике все же не царило полное бескорыстие. Дегустация дегустацией, но на бесплатную пробу предлагалась только мало выдержанная мадера, а дорогие сорта нужно было оплачивать звонкой монетой по пять евро за рюмку. И вот Тошка позвал меня за собой, чтобы угостить. Юрасика он, конечно, не приглашал. Потому что Талдыкин и сам небедный и еще оттого, что вряд ли Тошка желал его общества. Я видел, как он поколебался на миг, оставлять ли Наташу наедине с Талдыкиным или нет, но, похоже, решил, что среди бочек с мадерой и в присутствии многих других дегустаторов едва ли Юрасик сотворит с ней что-то непотребное. Наташа мадеру терпеть не могла, разве за компанию осилила грамм пятьдесят, так что теперь прогуливалась и читала надписи на стенде боевой славы фабрики: кто и когда из великих ее посетил, и чего пил, и из каких именно бочек. Талдыкин находился вообще от нее метров за двадцать, он пробовал уже пятый сорт и от избытка чувств тыкал пальцем под ребра служителя, дико ржал и что-то объяснял ополоумевшему португальцу на языке жестов. Я даже опасался, как бы он не напился сверх меры. Впрочем, Талдыкин на удивление скоро трезвел, а до вечера еще было куда как далеко.

– Леха, мне надо с тобой поговорить, – вдруг сказал мне Тошка, одновременно протягивая вкусно пахнущий хрустальный стакан, налитый на одну треть. Так здесь подавали.

С моих уст уже готово было сорваться: «О чем речь, конечно!», как я неожиданно вспомнил одну любопытную деталь. Это же говорил мне и кто? Тошка Ливадин. Да мы с ним, наверное, не общались в таком ключе уже целую вечность. То есть я имею в виду, разговаривали мы меж собой постоянно, да и как иначе на отдыхе. Именно к Тошке я пошел, чтобы сообщить о проступке Олеси, именно с ним мы сто раз перетирали, что задумал против нас инспектор Дуэро, и ломали головы до абсурдных версий, кто убил нашего Нику. И все же сейчас акценты были не те. Его «мне надо с тобой поговорить» слишком тяжело повисло в воздухе. Ливадин желал обсудить со мной что-то сугубо личное, а такого давно не случалось на моей памяти, разве что в тот день, когда он беспомощно спросил меня: правда ли Ника хотел отобрать его Наташу? И то вопросом и ответом дело, собственно, и ограничилось. Я уже говорил и не раз, что во многих отношениях Ливадин был для своих друзей закрытой территорией. Не то чтобы я не знал, что творится в запретной зоне, знал и еще как, можете мне поверить. А просто недопустимо было без Тошкиного разрешения соваться туда на расстояние полета стрелы. А разрешение, как вы понимаете, никому не выдавалось. И вот ему нужно было со мной поговорить. Чрезвычайная ситуация, но я сделал вид, будто ничего выдающегося не произошло.

Тошка сказал мне пару необязательных фраз, я ответил. Таким, как Ливадин, обычно трудно сразу перейти к делу, поскольку настоящая откровенность им непривычна. Но все же он наконец заговорил о главном, и, надо признаться, слова его сильно меня смутили.

– Послушай, Леха, что я тебе скажу. Только, чур, ничего не передавай Наташе. Не стоит пугать ее прежде времени.

– А что случилось? – не понял я. Находясь в данный момент мысленно в будущем, я не очень представлял, что еще худшего может произойти в настоящем. Да и произошло ли?

– Пока ничего, – как бы успокоил меня Ливадин. – Но если бы ты вдруг узнал обо мне что-то сомнительное? Узнал бы из чужих уст и с чужих слов? Ты помог бы мне объяснить все, как должно, инспектору или прокурору или я не знаю, кому еще?

Все сомнительное я и так знал без него. И все, что надо, давно сообщил Фиделю, поэтому Тошкины намеки сильно запоздали. Но вслух я произнес:

– Конечно. Но может, ты объяснишь сначала мне, в чем именно дело?

– Не объясню. Но знай, я вызвал сюда Анохина, – несколько взволнованно сказал Ливадин.

Стало быть, Тошка почуял в воздухе нечто, раз решился плюнуть на прежние опасения и увидел необходимость разжиться надежным адвокатом. Что же, пусть будет и адвокат. Это как раз кстати, это как раз добавит последний штрих в картину.

– Анохин прилетит самое позднее послезавтра. Но я не затем тебя отозвал, – тихо произнес, несколько наклоняясь в мою сторону, Антон (надо думать, что не затем, или я совсем ничего не понимаю). – Леха, скажи, только не лукавь. По-твоему, что я за человек?

Вот-те, нате! И в юные-то годы, на заре нашей дружбы, никогда Тошка не задавал мне, да и никому вообще, подобных вопросов. Впрочем, раздумывать мне было некогда.

– Хороший человек, – твердо ответил я. Это вообще-то было правдой.

– Да я не об этом, хороший или плохой. Где тут вообще мера и может ли она быть? Кто лучше, кто хуже и кому об этом решать?..

– Хочешь спросить меня, как далеко мой друг Антон Ливадин способен зайти по пути греха? – Я старался, чтобы прозвучало, как в дешевом анекдоте, потому что Тошка именно это и имел в виду, а я не желал ему отвечать прямо. – Вряд ли дальше, чем я сам.

– И я так думаю. И хорошо, Леха, что ты тоже так думаешь. Но, как бы ни было, помни, что я тебе сказал. Если услышишь обо мне какую-нибудь пакость или если со мной что случится…

– А что с тобой может случиться? – У меня выбора не было, как только проявить интерес по поводу вещи, мне не интересной совершенно. Но сейчас мне представлялся удобный случай, чтобы исполнить другую свою миссию: – По-моему, ты не в духе и, по-моему, я знаю отчего. Ты злишься на Талдыкина из-за его вчерашней выходки. Но не кажется ли тебе, это несколько не наше дело, куда пошел Юрасик, и с чем он пошел, и зачем?

– Это тебе так кажется. А мне – совсем наоборот. Впрочем, не обижайся, Леха, мои отношения с Талдыкиным, действительно, не твое дело, – сурово отрезал Ливадин.

Вот и поговорили, называется. С Антоном всегда так. Мертвая зона, и посторонним вход запрещен. Однако сильно же его замучили подозрения, раз уж решился он подступить ко мне со своими бедами. Тошка умом обделен никогда не был и предчувствиями, видимо, тоже. Только запоздали они, твои предчувствия, друг мой Антон, мнительный человек, и не в футляре даже, а в железобетонном непрошибаемом коробе, что словно радиоактивный гроб. Как же легко тебя уловить и как же просто заставить идти в поводу. Именно потому, что свою клетку ты создал себе сам, и никто тебе не захочет протянуть руку, чтобы из нее выбраться. Ты не сможешь положиться даже на свою жену, на Наташу, потому что, как бы ты ни любил, как бы ни мучился, но и ее ты тоже не впускал к себе. Ты понятия не имеешь, дорогой, что такое – даже малая кроха настоящей свободы!

– Как это, я не имею понятия? – вдруг раздался рядом со мной голос Ливадина.

Я, кретин этакий, стало быть, от задумчивости произнес последнюю часть своих мыслей вслух. Ох, как нехорошо!

– Я имею в виду, ты слишком страдаешь от бед, которые еще даже не произошли. Мы в приятной поездке, пьем превосходную мадеру, – я поднял в его честь еще не до конца пустой стакан, – а ты переживаешь из-за адвоката, который не прилетел, ради несчастий, которые на твою голову еще не обрушились. Ты упорно не желаешь думать о хорошем, и мне не даешь.

– По-моему, ты не желаешь меня понимать, вот что я думаю, – угрюмо ответил Ливадин.

– А что же я могу понять, если ты спрятался за своими тайнами, как военная база за ядерным частоколом? Что я стану думать, коли произойдет нечто, из-за чего я услышу, что ты сделал что-то? Не кажется ли это слишком сложным для нормального человека? Я не способен воспринимать твои сентенции всерьез.

Я нисколько не опасался, что мое легкомысленное отношение к Тошкиным откровениям вызовет признание с его стороны. Этого просто не могло быть. Да и не нужны мне его откровения, ни в коем случае. Я понимал о себе, что поступаю сейчас жестоко, но признаюсь вам, я готов был это пережить. Тем более что собирался поступить с Тошкой не в пример более сурово.

Ливадин то ли с досады на меня, то ли на себя самого и на неудавшийся разговор поставил свой стакан, из которого не отпил ни капли, и бросил мне уже на ходу:

– Ладно, проехали. И вообще, пошли отсюда.

И минут через десять мы в полном составе покинули дегустационные залы. Домой ехали в состоянии некоторого возбуждения, теперь Талдыкин устроился рядом со мной, Тошка отказался сажать его вперед, чтобы не дышал алкогольными парами. Юрасик все трещал без умолку, как купит целую бочку наилучшей мадеры и отправит домой, в Москву, и неделю без отдыха станет поить всех близких и неблизких знакомых. Лез ко мне целоваться и обещал, что вторую такую же бочку пришлет мне, и вообще его дом отныне мой дом. Я саданул его под ребра, чтоб он не расходился слишком, и Талдыкин заткнул свой любвеобильный фонтан, начал вполголоса напевать сомнительной пристойности песню, а скоро и вовсе задремал. Зато теперь прорвало Наташу. Соберите несколько людей вокруг электрического стула, захлопните дверь и оставьте их в одиночестве. И вы скоро увидите, как они начнут говорить, не переставая, даже если сказать нечего, но лишь бы не было рядом тишины. Это был эффект того же порядка. О чем и куда понесло Наташу, не имело значения, какой-то пляжный магазин, и подарки подружкам, которые надо купить, и что это свинство – по всей дороге ни одного фаст-фуда, а ей срочно захотелось гамбургер. И все прочая лабуда в таком же роде. Я ей даже отвечал, что завтра непременно за компанию схожу с Наташей в тот дурацкий магазин, что гамбургер мы сейчас раздобудем в городе, только к чему ей эта дрянь, что подружкам лучше купить что-нибудь в зоне свободной торговли на обратном пути. В общем, меня тоже понесло. И я не стал осаживать себя. Зачем? Хочу – болтаю чушь, захочу – сам и заткнусь. Сейчас мне желалось говорить.

Мы едва успели войти в двери своего отеля, как немедленно разбежались в разные стороны. Как галлюцинации у алкоголика. Юрася убрел спать, я направился в бар, Наташа и Антон тоже разошлись – на пляж и в комнату отдыха с турецкой баней. Видно, за сегодняшний день мы все круто достали друг друга. Впрочем, пусть делают, что хотят. Юрасика я еще успею привести в должный вид, а прочие обстоятельства меня не волновали сильно.

День тем временем клонился к вечеру. Вернувшись в номер, я неторопливо стал приводить себя в парадный вид. Скажете, глупо? И зря. Нужный настрой человеку легче всего достичь, если заставить его внешность соответствовать его мыслям. Такова наша способность отождествлять собственное тело с покрывающей его одеждой. И худо, если в самый важный момент несогласие ваших ощущений вас подведет. Этого я и хотел избежать.

Первым делом я принял душ и тщательно вымыл голову. Потом побрился, хотя щеки мои еще не слишком требовали бритвы. Постриг ногти и облачился в чистое белье. Кстати, какая неучтивость, какая вопиющая невежливость с моей стороны! Сколько времени я морочу вам голову, сообщил все о моих друзьях, недругах, знакомых и даже о любимой женщине. А о себе не сказал ни полслова, в смысле моей наружности. И то, спросите себя сами, каков же из себя Алексей Львович Равенский, и не сможете ответить. А почему? А потому. Что я об этом не обмолвился ни в едином месте. Ну так вот. Может, вы и сами уже поняли, что я худ и подвижен, довольно ловок, не низок, но и чрезмерной высотой не отличаюсь, то есть не преодолел средний рост. Волосы мои не то чтобы черные, но близко к тому (в общем, я не прекрасный блондин), и хотя совершенно прямые, но столь жестки, что для придания им приличного вида требуется некоторое время. Глаза я, Алексей Львович Равенский, имею темно-серые, ресницы умеренные, черты лица тонкие, но излишне резкие, потому в писаных красавцах мне не ходить. Когда я смотрю на своих студенток с осуждением, то, многие так говорят, во мне видно нечто хищное и ястребиное. Но думаю, это сильное преувеличение. Однако это все обо мне.

Итак, я стал собираться к вечеру. Надел вторые свои брюки, единственные вечерние, традиционно черного цвета. (Раньше я бестрепетно выходил к ужину и в джинсах, но сегодня это было неуместно.) Над брюками красовалась любимая моя нежно-сиреневая рубашка с жестким воротничком, а под него я повязал галстук синий с косой серебристой полоской – лучший, каким располагал в своем гардеробе. Оставалось только влезть в черные, классического вида кожаные туфли, дорогие, хоть и весьма не новые, но из-за экономного употребления еще вполне шикарные. Я уже отзвонил Талдыкину, приказал ему собраться. Спросил, все ли готово. Юрасик отрапортовал мне, что давно и все, и осведомился, можно ли ему стаканчик для храбрости. Я позволил, от стаканчика Талдыкину вреда не выйдет, а только сплошная польза.

И тут, я еще не успел закончить с туфлями, ко мне постучал Фидель. Немного раньше срока, чем меж нами было условлено. Я открыл инспектору дверь.

Глава 8

Чудовищное дело в долине армагеддона

Если до сего момента время моего повествования разлагалось на дни, потом удлинялось на часы, то теперь счет его пошел на минуты. Как будто эффект постепенно натягиваемой тетивы тугого лука. Чем дальше, тем замедленней, а потом, когда придет срок, стрела сорвется и полетит вдаль, и время помчится уже галопом, перескакивая через самое себя, как грохот от взрыва, опережающий разрушения. Отчего это так? Возможно, вам повезет и вы поймете смысл, на который я только пока стараюсь вам намекнуть.

Итак, пришел Фидель. Мой друг. Я был готов, только и оставалось, что надеть обувь, и я мог стать за дирижерский пульт, чтобы направлять голоса инструментов. Зал ждал в замершем неведении предстоящего, и до поры инспектору тоже приходилось выступать на зрительских ролях, а после взять на себя обязанности критика спектакля и вынести приговор. Впрочем, инспектор, в отличие от меня, не был облачен в парадное платье. Обычная спортивная рубаха, сверху накинута брезентовая жилетка без рукавов, но со множественными карманами – это чтобы скрыть оружие, покоящееся в кобуре подмышкой; хлопковые, цвета хаки свободные штаны, мягкие летние туфли. Никаких костюмов и галстуков, крахмальных воротничков и запонок, как в дорогом американском сериале. Только единственная роскошь – хорошие часы, указывающие время сразу нескольких поясов относительно Гринвича. Видно, Фиделю свыше был дозволен такой внешний антураж, потому что помощник его Салазар парился по жаре в плохонькой, синтетической пиджачной паре, да и другие подчиненные тоже. А Фидель своей свободной одеждой только подчеркивал собственную значимость, я это почувствовал еще с первой минуты моего знакомства с ним. Эта вольность как бы ставила его над вами, какое бы общественное положение вы ни занимали, и сразу было понятно – инспектор здесь по делу, а кто этому делу станет препятствовать – пожалеет. К тому же внимание сильно отвлекала его чудная, потрясающе черная борода, даже можно сказать, бородища, и уж к ней костюм и галстук совсем бы не подошли. А вот полувоенная форма, как у настоящего кубинского тезки, подлинного Фиделя, очень была инспектору к лицу. Как и бесконечные дешевые сигареты. И наоборот, дорогая сигара сделала бы сходство хоть и более полным, но комичным и гротескным, а Фиделю нельзя было выглядеть смешным. Уж очень его работа получалась далекой от юмора.

– Луиш, вы, я вижу, готовы, – сказал инспектор еще в дверях. И пока я надевал туфли, сообщил: – Ребята, как вы и просили, расставлены по периметру, но не на виду. Все же, что вы затеяли? Я в общем-то догадываюсь, но хотелось бы услышать от вас?

– Я тоже кое о чем догадываюсь, но не прошу же вас выдать мне тайну, – пошутил я. Хотя и знал, что при определенной настойчивости Фидель не стал бы от меня ничего скрывать. Но правила игры есть правила, и я сказал: – Давайте меняться, я приоткрою вам часть узора, а вы в свою очередь тоже приподнимете краешек покрывала.

– Идет, – согласился Фидель, – только вы начинаете первый. В конце концов, это вы меня втравили в ваши индейские прятки, а не наоборот.

– Сегодня мы с вами поприсутствуем при демонстрации одного ювелирного изделия, если вы понимаете, о чем я. А вы, инспектор, ответьте, в свою очередь, как вам удалось узнать о тайне сеньора Ливадина. Лично мне ее выдал под большим секретом наш общий друг сеньор Т.

– Я послал запрос в вашу столицу о сеньоре Т. Нелегко было добиться обратной связи, но я все же получил интересную информацию. Не скажу, что особо секретную. Скорее, не секретную вообще, иначе никто у вас, в Москве, не стал бы себя утруждать. Бюрократия и чиновничья лень, сами знаете. Хотя, если бы не моя настойчивость, черта с два я бы ее добыл. Только и всего.

– Понятно. Все оказалось до смешного просто: послал запрос, получил ответ. – Я усмехнулся. Конечно, с детективным агентством «Элит-конфиденс» никто и не подумал связаться, так что главная тайна Юрасика осталась неприкосновенной, но, честно говоря, в ее выявлении отныне не было никакого смысла. – Знаете что, инспектор? Нам с вами пора.

Я вышел в коридор, Фидель – следом за мной. Мы постояли какую-то долю секунды в неподвижности, потом я взмахнул рукой, мне нарочно захотелось это сделать, и оба двинулись вперед по направлению к лифтовому холлу. Я точно знал, что сейчас, в восемь ноль-ноль вечера по местному времени Юрасик Талдыкин также отворил дверь своего номера и тоже вышел из него по направлению к лифтам. И отправился к месту условленной встречи.

Отель «Савой» вообще-то состоял из двух зданий, старого и нового. Наша постройка, современная и в стиле конструктивизма, располагалась у самого синего моря, то есть выходила на отельный пляж и бассейн. А вот другая, еще от колониальных времен, окруженная роскошным садом, более предпочтительная для солидных британских туристов-консерваторов, находилась через дорогу. Если этим словом можно назвать две полосы асфальта на тихой улочке. В том, старом здании и располагался умопомрачительной солидности ресторан, куда дамам удобно было надеть для показа самые заветные платья и украшения. Именно в этот ресторан мы и ходили в последние недели для ужина и посиделок, когда в город выбираться не было желания. Чудесный шведский стол и меню «а-ля-карт», на выбор, официанты в белых перчатках, но и на ваши джинсовые штаны никто ни в коем случае не смотрел косо. Чтобы попасть из нашего современного корпуса в тот, другой, нужно было пройти по крытому стеклом мостику, нависшему как раз над садом и дорогой, очень романтичному и несколько шаткому. Мостик этот шел от последнего, верхнего этажа нового корпуса (отчего нам с Фиделем и понадобился лифт) и выводил вас на другую сторону прямо в мраморный холл с дорогими магазинчиками безделушек, а далее в еще один небольшой зальчик – как бы преддверие самого ресторана.

У мостика мы с Фиделем расстались. Ему следовало отправиться в дальнейший путь позже меня, еще и пропустив вперед Юрасика, а потом уже занять позицию как раз между магазинами и ресторанными дверями.

Я пошел в дивную ночь, сияющую полной луной над моей головой через стекло мостка, в глубоком одиночестве. А впрочем, творец и режиссер всегда одинок. Я же в данный момент был именно творцом и режиссером. Какая может быть ценность свободы, если она принадлежит только тебе одному? Совсем невысокая. Истинная ее суть – это руководство другими, которые следуют послушно за тобой, даже если не понимают куда. Итак, избавившись от цепей, наложенных на меня природой и Господом, мне теперь предстояло осуществить следующий этап: использовать свою власть над еще несвободными людьми. Недаром всю свою сознательную жизнь я отдавал предпочтение латинянам и их языку. Это послужило мне как бы начальным стартом к тому, к чему я пришел сейчас. Ведь это миф, что латинский язык незатейлив в своей конструкции. Совсем наоборот, это язык многослойных, очень сложных построений, где правила соблюдаются неукоснительно, где невозможно отступление, где искусственная структура так глобальна и упорядочена, что никакое ее нарушение невозможно. Как Римская империя, символ жесткости и сопротивления хаосу, бесконечная борьба с законом неустойчивости, воля в ее чистом виде. И я сейчас был ее легатом, консулом, диктатором, Цезарем. Тем, кто утверждает собственные правила вопреки всему.

Я шел по мосту и знал: в эти минуты я и есть повелитель мира, потому что требую подчинения себе и намереваюсь его добиться. Скоро я вышел в холл, а оттуда рукой было подать и до условленного места. Устроить встречу в нужном мне пункте, кстати сказать, не стоило труда, потому что именно в этом крошечном зале перед рестораном, отделенном от него тяжелым декоративным занавесом, мы и поджидали обычно друг друга, чтобы вместе сесть за стол.

Наташа и Антон уже стояли в мраморной нише между двух полуколонн, они всегда приходили загодя, такая у Ливадина была привычка. Тихо говорили меж собой, и по их лицам я понял: речь шла о чем-то совершенно незначительном. Так даже лучше, удар всегда сильней, когда его не ждешь. Я поприветствовал их веселым восклицанием, Наташа заметила мой наряд и сказала приветливо:

– Ого, каким ты франтом! – и даже улыбнулась.

– У меня сегодня такое настроение, – ответил я и не обманул.

Я нарочно стал так, чтобы видеть арку со стороны длинного холла и таким образом очутиться лицом к Талдыкину, когда он подойдет. Это была своего рода мера предосторожности. Если Юрасик будет все время смотреть на меня, то моя бессловесная поддержка не позволит его храбрости смыться в кусты.

Впрочем, как оказалось в дальнейшем, мои опасения были излишни. Талдыкина скорее пришлось бы сдерживать, чем поощрять. Он тоже, наверное, успел ощутить запах подлинной свободы и опьянился им. Во всяком случае, вид у Юрасика в тот момент, когда он подошел, был такой, словно он фельдмаршал Кутузов в утро битвы при Бородино.

Быть может, кто-то из внимающих моему рассказу не до конца сумел понять, каким образом человек, подобный Юрию Петровичу Талдыкину, то есть вполне самостоятельный и с акульими зубами разбитной парвеню и толстокожий хам, вдруг подпал под мою власть и беспрекословно исполняет чужую волю. Это легко представить, если каждый мысленно поставит себя на место Юрасика и вообразит его несчастья обрушившимися на свою голову. Талдыкин понимал, что я не сдам его полиции, да и поздно уже, доказать ничего нельзя. Так что об угрозах с моей стороны он даже не помышлял. И не нужны были угрозы. Не стоит забывать, что я единственный знал его позорную тайну, и другую, страшную, знал тоже я один. Чувство стыда и вдобавок к нему угрызения совести от невольного и, главное, бессмысленного преступления всегда сильнее чувства примитивного страха перед наказанием. И это облегчило мне задачу. Человек, которого вы застали без штанов в неподходящий момент, скорее окажется в ваших руках, чем если бы вы грозили ему пистолетом. Юрасик хотел казаться достойным в моих глазах, чтобы смыть с себя грязное пятно, ибо это была грязь такого сорта, чей вид омерзителен даже домашнему кабану, который привык в ней валяться. Я был для него в некотором роде действительно святым, и Талдыкин не то чтобы стремился мне подражать, на это его сущности никогда бы не хватило, но считал, что помочь ему и понять его могу только я один. Ему хотелось, чтобы кто-то, вроде меня, пришел и протянул ему руку, поднял из грязи и сказал: «Ничего страшного! Я помогу тебе отмыться! Все будет хорошо, только следуй за мной!» И вот я пришел, и Талдыкину ничего не оставалось, кроме как следовать в послушании.

Мне кажется теперь, Юрасик тогда потому нарочно старательно и бесстрашно исполнял свою роль, что жаждал скорейшего очищения и чтобы все как можно быстрее закончилось. И он хватил через край. К чему это привело? А вот послушайте. По порядку и с того места, где я остановился.

Итак, Юрасик предстал пред нами троими. Пышущий решительностью и полный вдохновения пополам с алкогольными парами. Тоже в нарядном костюме, серо-розовом в тонкую полоску, при залихватском галстуке – чистый маскарад, да и только. Будто подвыпивший карбонарий, вопреки логике победивший австрийских угнетателей. Левый борт его свежепошитого пиджака слегка оттопыривался. И я хорошо знал, отчего. Не успел я даже толком приготовиться к ожидаемому представлению и дать сигнал к атаке хотя бы одним красноречивым взглядом, как Юрасика понесло с места в карьер.

– Привет всем. А тебе, Антон Сергеевич, отдельное «здрасьте», – тоном конферансье заговорил Талдыкин.

– С чего это ты, будто скоморох? – поморщился Ливадин и, обращаясь ко всем, сказал: – Пойдемте лучше ужинать, нечего на пороге стоять.

– Нет, ты погоди, Антон Сергеевич. Ты погоди. – Юрасик схватил Ливадина за штанину и потянул к себе: – Я тебе сказать должен, угадай что?

– Да прекрати ты шутовство, Юрий Петрович, – оттолкнул Ливадин его руку, отцепил от своих штанов прочь. Однако дальше не пошел, остановился: – Откуда только ты взялся на мою голову? Ну, говори, чего хотел, и пойдем, я голодный.

– И я голодный. Но это ничего, подождет. – Тут Юрасик набрал полную грудь воздуху, как оперный певец перед ответственной арией, и бухнул по вражеским кораблям: – Я Наташу люблю!

– Чего? – только и нашелся Ливадин. (Я впервые в жизни убедился на собственном опыте, что выражение «глаза по восемь копеек» – не пустые слова.)

– Я люблю Наташу! Твою Наташу люблю! Вот дурак. Ты что, глухой, что ли, Антон Сергеевич? – входя в раж, с истеричным смехом выкрикнул Юрасик.

Не знаю, как уж так вышло, а может, и Фидель постарался, но вокруг нас не было ни души. Конечно, центральный ресторан отеля «Савой» не то место, где царит оживленное движение, но однако же время стояло вечернее, когда голодный и богатый люд стремится к самой главной за день трапезе – наполнить желудки и себя показать. А вот не было никого, одни мы стояли в маленьком зальчике, и ни души не прошествовало мимо, только слегка из-за гобеленовой драпировки выглядывали любопытное лицо и краешек манишки официанта. Я захлопал глазами – так мне показалось, что лукавый официант сильно смахивает на помощника Фиделя, но тут же отогнал шальную мысль: откуда Салазар – и вдруг официант? Но вокруг меня уже разгорались в полную силу события.

– Ты что тут смеешь? Ты, ушлепок ползучий! Ты как сказал? – Тошка задыхался, не мог связать нужные слова, карие его глаза потемнели до черноты. (Я испугался, что Ливадина вот-вот хватит разрыв сердца или апоплексический удар.)

– Уж сразу и обзываться! Где же ваше воспитание, блин, Антон, е-мое, Сергеевич? – Юрасик перестал глумиться и, было видно, разозлился на Ливадина. Он все дальше входил в роль, и его несло: – А что такого? Имею право. Хочу – люблю, хочу – нет. И кого хочу. Сейчас у нас наблюдается отсутствие крепостного строя. Ты мне спасибо скажи, что я честь по чести все говорю, а не за спиной, как некоторые, которые уморят лучшего друга, а потом смотрят невинно.

– Что? А-ах, что? – только и получилось у Тошки (а я опять же впервые видел самолично, как люди ловят ртом воздух, и вовсе не похоже на рыбу, а скорее на квакающую жабу).

– То. Что слышал. А тебе, Наталья Васильевна, тоже честное предупреждение. Жениться не смогу, не обессудь. А так – любую прихоть, только скажи. Я тебе рыцарем буду, – понес Юрасик воодушевленную околесицу. (Я даже не представлял себе, что Талдыкин может выражаться подобным образом, наверное, припомнил читанное в комиксах и виданное в кино, но то, что он произносил, забавным не было.)

И тут случилось нечто неслыханное. Я не учил этому Талдыкина, жизнью своей клянусь, это вышло не по моему наущению. Что воодушевление так далеко заведет Юрасика, я и предположить не мог.

Наташа все это время стояла молча, на Талдыкина она глядеть не желала, на мужа – не могла. Она изредка косилась на меня, словно ища поддержки, но особенно на нее не рассчитывая, переводила тревожный взгляд с занавеса на мраморные пилястры и дальше на потолок. Она была бледнее этого самого мрамора, и только зрачки ее расширились от ужаса, отчего глаза утратили дивный зеленый блеск.

Талдыкин опустился на одно колено. Толстый и неуклюжий, он, однако, не был комичен, а скорее грозен, как бешеный бык, увидавший корову. Медленно полез за пазуху и медленно достал красной кожи футляр. Миг, и с громким, револьверным щелчком распахнулась крышка, нас всех на секунду ослепило изумрудно-золотое сияние, преяркое в электрическом освещении.

– Я же сказал, ничего не пожалею! И вот, не пожалел! – гордо провозгласил Талдыкин, протянул, как был, с колен, футляр с ожерельем Наташе.

И тут произошла нелепость. От растерянности, от неожиданности, даже и для меня. Пока Юрасик, словно нож, доставал свой убийственный футляр, пока открывал, пока говорил слова, все мы трое заледенели без единого движения. Что еще добавить, если и Тошка обратился в камень, застыл, как был, с открытым ртом. И от этой самой растерянности, от беспомощности перед столь мощным нахальным напором, Наташа невольно протянула руку и взяла у Талдыкина футляр. И так неподвижно держала его перед собой, словно не понимала, что взяла и зачем.

– Полмиллиона, как с куста! Что? Выкуси, Антон Сергеевич! Не все же тебе одному. Или ты решил, что лучше всех? По-твоему, что дозволено этому… как его…

– Цезарю, – зачем не знаю, непроизвольно подсказал я.

– Ага, Цезарю! – подхватил Юрасик, посмотрев на меня с благодарностью, что не бросил в трудную минуту. – То, значит, не позволено быку? А сам-то хмырь, каких мало, даже болотных!

Тут наконец Ливадин опомнился. С глухим ревом, в котором нельзя было разобрать ни слова, а может, слов вовсе и не имелось, он пнул Талдыкина со всей силы ногой в грудь. Юрасик отличался полнотой, а Тошкин башмак – сорок пятым размером. Потому Талдыкина отнесло по мраморному, скользкому полу метра на три до противоположной стены. Он опрокинулся навзничь и несильно стукнулся головой. Но сразу сделал попытку подняться, как игрушечный ванька-встанька. Однако не успел.

– Убью! – Это был единственный лозунг, который нашелся у Антона, прежде чем он бросился в бой.

– А-а-а! Ты так?! – завопил в ответ Талдыкин, и его кулак врезался в лицо кинувшегося на него сверху Ливадина. Показалась первая кровь.

Ни я, ни Наташа ничего не сделали. Она так и продолжала стоять с открытым футляром в вытянутой руке, обратившись в соляной столп, как жена Лота, а я ничего делать и не был должен.

А на полу не обычно дрались, как два мужика, не поделившие бабу, а дрались насмерть. Точнее, насмерть сражался Ливадин, у Юрасика просто не было иного выхода, как отвечать тем же. И вовсе их гладиаторская битва не получалась безмолвной.

– Убей, убей! Сволочь, выжига! Как Никитку убил! – вопил Юрасик, хотя с него тоже текла потоками булькающая кровь из разбитой губы и носа.

Эти страшные обвинения только еще больше приводили Тошку в неистовство. Он уже ничего совершенно не соображал:

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – кричал он бесконечное количество раз и сопровождал каждый крик ужасным ударом. Он бил и бил Юрасика головой об пол, пока и на мозаичных плитках не показалась кровь, и мы поняли – и я, и Наташа тоже, – что если это не прекратить, то Талдыкину в самом деле конец.

Но здесь распоряжался уже не я. Фидель очень вовремя пришел на помощь. Он получил и увидел, что хотел. У него теперь имелись все мотивы для задержания. Безлюдный, крошечный зал мгновенно наполнился народом. Теперь я опять ясно узрел Салазара именно в костюме официанта. И еще подумал, что комичнее зрелища не видел в жизни. Я рассмеялся, Наташа, теперь вплотную прижавшаяся к стене, посмотрела на меня как на сумасшедшего. А у меня была уже форменная истерика. Я зажимал себе рот, фыркал носом и хохотал, хохотал… Пока Наташа не нашла в себе силы и не ударила меня по щеке. Я пришел в чувство.

А перед нами разыгрывалось настоящее сражение Алеши Поповича с ордами Тугарина Змея. Посреди толпы человек из пяти, не меньше, замаскированных полицейских (они, оказывается, все были переодеты в официантов), бился богатырски и безумно Ливадин, пытаясь добраться любой ценой до Юрасика. Тот стоял уже на ногах у противоположной стены, истекал кровью, но продолжал глумиться над врагом:

– Что, ручонки коротки? Кровопийца! Теперь моя Наташа, я ее заслужил! А тебе – хрен! – И Талдыкин, оторвав от больного, разбитого затылка окровавленную руку, сложил для Ливадина выдающуюся размерами фигу и плюнул розовой слюной себе под ноги.

Я думаю, этот плевок и стал последней каплей. Той самой, до которой никто, будучи в здравом уме, не хотел доводить. Но здесь было двое безумных, и оба плохо понимали, что с ними происходит и зачем. И кровь между ними делала свое черное дело.

Вам доводилось наблюдать, как в кинофильме внезапно ускоряется съемка и действующие персонажи вместо обычного ритма человеческого движения вдруг начинают перемещаться резко и отрывисто, создавая впечатление чего-то ненастоящего? Так случилось и сейчас, на моих глазах. Конечно, это были только особенности моего собственного восприятия происходящего. Но мой разум не поспевал за действием, и я видел все какими-то дергаными, разрозненными кусками.

Так, я наблюдал, как Тошка рванулся в отчаянном порыве и вывернул руки из-под локтей двух дюжих полицейских-официантов, они бы и не удержали его, как санитары буйного психа без смирительной рубашки. Но через полшага он налетел грудью на инспекторского помощника Салазара, слишком мощного плотью, чтобы пройти через него насквозь. Тошку остановили опять, Юрася продолжал крутить свою фигу и скалить красные от крови зубы, а рядом спешно выкрикивал приказания Фидель, у одного из ряженых официантов сверкнули наручники. Что же было сразу не надеть? Ведь многое тогда могло бы не произойти.

Только куда там. Салазар остановить-то остановил, а вот удержать – не удержал. И оба они, Тошка и полицейский, всей грузной массой рухнули на пол и покатились в обнимку, как страстные любовники, сжимая бока друг дружки в объятии.

А дальше пленка решительно обрывалась, было уже совсем непонятно, где чья голова, а где ноги. Какая-то куча мала из двух человек. И не успели подбежать помощники, как Ливадин вдруг выпростал одну руку, и что-то черное было зажато в его кулаке, а Салазар заверещал по-португальски и тут же вцепился зубами Тошке в плечо. Не знаю, чего он хотел добиться таким образом, слишком скоро все происходило, но вслед за тем воздух в крошечной ресторанной прихожей разорвался от страшного грохота. И еще раз, и еще. И вокруг нас с Наташей засвистело, посыпалась мраморная крошка, и кто-то крикнул нам по-английски:

– Осторожно, рикошет!

Я, ничего еще не понимая в происходящем, кинулся на пол и увлек за собой Наташу вместе с ожерельем. Это было совершенно инстинктивное движение, неосознанное побуждение, как на войне, где свистят пули. И только немного спустя времени я понял, что пули действительно свистели у нас над головой.

Когда мы поднялись с пола, представление было окончено. И я оглядел финальную сцену. Тошка валялся на полу, руки за спиной, стянутые стальными кольцами, рядом Салазар несколько раз злобно пнул его под ребра. А что же дальше?

А дальше у стены лежал Юрасик Талдыкин, и его нарядный светлый костюм в двух местах наливался черной кровью, пальцы правой руки его все еще оставались сложенными в фигу, а сам он был мертвее не придумать. Я это понял с первого взгляда на него.

И тут я почувствовал, как все одновременно посмотрели куда-то, замерли, один из полицейских отчаянно выкрикнул страшное ругательство. А после Салазар, оставив в покое Тошку, ринулся вперед, мотая головой, словно слепая лошадь. Я тоже посмотрел, хотя чутье мне подсказало: не надо этого делать сейчас. Но я посмотрел.

У самой двери в ресторан, схватившись в падении за занавес мертвой хваткой, сидел Фидель. Очень странно сидел. Покойно и ровно, будто бы никакое движение более не было возможно для него. Голова его, повернутая в профиль, откинулась чуть назад, зажженная сигарета, с которой он не пожелал расстаться даже на время операции, вывалилась изо рта и теперь дымила рядом. Она продолжала жить, а ее хозяин уже нет. Салазар огромными ручищами, но нежно, как нянька младенца, повернул шефа к себе лицом. И я увидел на виске моего друга Фиделя аляповатую багровую кляксу и струйку томатного цвета, стекавшую по щеке на его прекрасную, угольно-черную бороду. Мой второй единственный друг был убит шальной пулей, отскочившей от мраморного барельефа на стене в том самом рикошете, о котором мне столь предупредительно кричали.

Но как же? Этого же не должно было быть! Я, творец этого действа, и мое слово здесь закон! Это самоуправство, это неподчинение, верните все назад!

Я еще многое кричал про себя, хорошо, что не в голос. Мне еще было под силу направлять что-то и далее, но я ничего более не желал. Какая разница? Какая разница, что будет с Тошкой, какая разница, что из-за меня погиб Юрасик… Плевать я хотел! Мой друг против моей воли лежал мертвый, а я ничем не мог ему помочь. Никакая воля и никакая свобода не вернули бы его назад. Так в чем же смысл? Боже, что я натворил!

Я только потом понял, когда растерянный и умученный Салазар влил в меня добрую бутылку джина, что, оказывается, повалился на пол, прямо рядом с трупом моего Фиделя и рыдал долго и страшно, как покинутый, сирый ребенок и не позволял никому ко мне прикоснуться.

Еще я слышал, как Салазар уговаривал меня куда-то идти, что нужен врач, я отказывался и упирался, а он все так же заботливо поил меня джином. Смешной помощник инспектора, Салазар, в форме ресторанного официанта. А потом он все же напоил меня вусмерть, и более я до утра ничего не помнил. Кроме одного – моего друга Фиделя, инспектора ди Дуэро, больше нет в живых, и только по моей вине.

Глава 9

Господа присяжные заседатели

А потом дни полетели, как в калейдоскопе. Наверное, целая неделя, не меньше. Мы все еще оставались на строве. Я и Наташа – в отеле. А Тошка, он теперь переехал, недалеко, в местную тюрьму, не знаю, как она у них называется. Я его не навещал. А Наташа ходила к нему каждый день. И адвокат тоже. Анохин прилетел, как и обещал, точно в срок, но все равно опоздал. Однако сам его приезд, как я понял со слов Салазара, сыграл только против Ливадина.

Салазар теперь часто приходил ко мне, а когда меня требовали свидетелем для допроса, лично вызывался отвезти в управление. Он как бы стал моим добровольным опекуном, и, очевидно, именно он постарался, чтобы меня не слишком мучили дачей показаний. Впрочем, в полиции ко мне и без того все относились сочувственно. Я догадывался, что мои слезы возле мертвого тела Фиделя стали причиной достаточно сильного эмоционального шока у присутствующих, к этому добавилось огромное сострадание ко мне лично. По крайней мере, разговаривали со мной, как с серьезно больным, умственно или телесно, без разницы, то и дело что-то предлагали: чашечку кофе, сигарету, успокоительную таблетку. Салазар рассказывал всем направо и налево, что я и инспектор очень успели подружиться. Что же, он даже не догадывался, насколько это было правдой.

Я еще очень хорошо запомнил похороны Фиделя. Они состоялись, кажется, через день после его смерти, если я ничего не перепутал. Я к тому времени все еще был в холодном бреду своих кошмаров и плохо воспринимал действительность. Но весь ритуал похорон отлично сохранился в моей памяти. Я всегда почему-то думал, что у Фиделя очень большая семья. Никогда не спрашивал его об этом, но так нафантазировал себе. Представлял его в домашней обстановке, в окружении детишек и полной, черноокой жены, многочисленной и шумной родни, соседей и знакомых, а рядом непременно старенькая, но строгая мама, и отец, этакий аксакал, и все – одна большая дружная команда.

Оказалось, все было не так. У Фиделя и вправду имелись жена и сын. Жена, очень худенькая, изможденная женщина, тусклая от подкосившего ее горя, вовсе даже не красивая и в радостные дни. И сын, совсем взрослый, как мне рассказали, давным-давно уехал на север Гоа, где будто работал диджеем в одном из ночных клубов, и от него несколько лет не было ни слуху ни духу. К похоронам отца его так и не сумели отыскать. А больше у Фиделя никого и не числилось в родне. Он ведь не местный, а переведен из Лиссабона и потому на острове корней никаких не имел. И похороны его вышли не военные и суровые, а очень мирные и житейские, никто не палил из ружей, не обертывал гроб государственным флагом. Одни молчаливые люди в черных костюмах, наверное начальство и сослуживцы, из которых я многих узнавал в лицо. Жена его хоть и видела меня впервые, но подошла и что-то ласково сказала по-португальски, другого языка она не знала. Ей ответил вместо меня Салазар, он все время стоял рядом со мной – и у могилы, и в доме, откуда выносили гроб, и потом объяснил: она благодарит за участие, ее муж много обо мне рассказывал.

После дня похорон я все же несколько пришел в себя. Уже смог оглядеться по сторонам и как-то ориентироваться в пространстве. Из отеля я более не выходил совсем никуда, только если Салазар заботливо отвозил меня в управление. И все время, которого у меня теперь было в избытке, проводил у моря, по большей части просто лежал в шезлонге и спал. Но это не значит, что я был один. Подле меня постоянно появлялась Наташа, а вместе с ней и адвокат Анохин, очень подвижный, хотя и полный человечек, про таких в народе говорят: «Живчик». Наташа следила, чтобы я ел хотя бы дважды в день, и пересказывала мне подробности дела ее мужа. Она и Анохин большую часть суток проводили в бегах и суете, между следствием и тюрьмой, где навещали Тошку. А я не мог никак заставить себя пойти к нему. И не потому, что Тошка, пусть и случайно, застрелил моего друга, но только мое присутствие вышло бы там ненужным. Наташа, кстати, тоже ни разу не позвала меня на свидания с мужем, как мне показалось, из-за двусмысленности ситуации. Как мог я убиваться на похоронах Фиделя и одновременно заставить себя сочувствовать ее Антону? Но дело заключалось для меня не в этом. К Антону я не шел совсем по иной причине. Об этом тоже будет по порядку.

Наташа вообще странно относилась теперь ко мне. Ни в чем не винила, упаси бог, но вроде не могла уразуметь, почему в данных обстоятельствах я более переживал по поводу инспектора, которого знал всего несколько недель, а вовсе не из-за Тошки, которого знал всю жизнь. Короче, она непонятно на меня смотрела. Но я верил, что из-за всего произошедшего мы с ней стали намного ближе друг другу.

Анохин, когда возникал рядом со мной, а это чаще случалось в свободные его часы по вечерам, сто раз пережевывал мне заново подоплеку ливадинского дела. Я слушал вполуха, я многое знал лучше него. Теперь, наверное, вообще я один и знал. Не все, что мы обсуждали меж собой с Фиделем, я сообщил посторонним. Ни к чему было кого-то просвещать, а тем более Наташу, какую роль я лично сыграл в произошедшем. Так что все остались в уверенности, будто трагедией дирижировал Фидель. Но мне проще выйдет передать вам суть, следуя за адвокатом Анохиным, чем в моем собственном изложении. А официальная версия выглядела так.

Около полугода назад Ника Пряничников и его компаньон Талдыкин заключили джентльменское соглашение с Тошкой Ливадиным. И касалось оно денежного займа. Предприятие, которое затеяли совместно Ника и Юрасик, требовало колоссальных вложений, но сулило и огромную перспективу. Только при условии, если не упустить благоприятный момент и вовремя демпинговать рынок. Однако средств им не хватало. Были взяты все возможные кредиты, Ника и вправду заложил в банке свою огромную двухъярусную квартиру. Но все равно в деньгах оказался недостаток, и срочно нужно было обернуться. К кому мог еще пойти Никита, как не к ближайшему другу Ливадину? Он и пошел. Тошка, тогда при свободных деньгах и с отличной банковской репутацией, немедленно согласился помочь. Только ему не очень понравился Юрасик, он не вполне ему доверял. Потому компаньоны прибегли к следующей формальности, по требованию самого Ливадина. Как он объяснял, чтобы не столько обезопасить собственные вложения, сколько оградить Нику от возможной нечестности Талдыкина, к которому Тошка относился с опаской. И была составлена бумага и заверена у нотариуса официально, и согласно ее букве Ливадин получал во временный залог пятьдесят процентов акций их фирмы. До той поры, пока не покроется долг. Деньги должны были окупиться и возвратиться уже к концу года, новый бизнес у компаньонов продвигался успешно, и у Антона не имелось причин для волнения.

Но было одно обстоятельство. Анохин об этом подозревал, хотя даже ему Тошка отказался признаться, отрицая, что ничего подобного не происходило. Вроде бы Ливадин страшно и молча ревновал Наташу то ли к Юрасику, то ли к обоим компаньонам вместе. И это толкнуло его на дьявольский план. Уничтожить при удобном случае нежелательных конкурентов. Тем более что имелась и существенная коммерческая выгода, – Анохин особенно подчеркивал эту усугубляющую вину деталь. В случае смерти обоих компаньонов, согласно договору, пятьдесят процентов акций так и оставались на руках у Ливадина. Другой половиной по закону и завещанию владела теперь гражданская жена покойного Юрасика. Но сложно предположить, что домохозяйка, обремененная четырьмя детьми, примет активное участие в незнакомом и опасном бизнесе. Таким образом, Тошка получал действительный контроль над хорошо раскрученной и очень перспективной промышленной фирмой (единственно, по правилу чести, ему пришлось бы уплачивать долю из прибыли жене Талдыкина и его детям). И получал почти задаром. Потому что в любом случае ничего не терял. Проценты по займу он имел регулярно, а тут еще солидное дело, созданное чужими руками.

Здесь сыграли свою роль и роковые показания, что я дал Фиделю относительно ночи убийства Ники. Именно я рассказал о том, что Тошка и Вика не спали в те часы и разгуливали по отелю, а где конкретно – известно только с их слов. Доказать, правда, здесь ничего на сто процентов было нельзя. Только в предположении следствие считало, что, погубив Нику ударом острого предмета в висок, позже Ливадин коварно заманил и утопил нечаянную свидетельницу Вику. Но в случае с Викторией Чумаченко вообще речь не шла далее версий, здесь было совсем темно. Олесю никто не поминал, видимо, легче списать выходило на самоубийство. И вообще, судя по всему, как сообщил тот же Анохин, все это полицию занимало мало. А вот взятие с поличным во время двойного убийства, преднамеренность которого очень сложно станет опровергнуть, это и есть самое серьезное.

– Понимаете, Алексей, – каждый раз начинал свою волынку Анохин, – я бы, пожалуй, смог добиться выдачи под юрисдикцию нашей страны. Но!..

Тут он всякий раз трагически замолкал и сокрушенно качал лысоватой головой. Меня это бесило. Я чувствовал, будто он желает непременно сложить с себя воображаемую долю ответственности за собственную беспомощность, и мне это казалось слишком (как бы лучше сказать?) неуместно эгоистичным с его стороны.

– Но! – всегда повторял он после паузы. – Вы понимаете, убийство полицейского и к тому же из старших чинов с рук никому не сойдет. Да еще сопротивление при задержании. Это отказываются классифицировать, как несчастный случай. А от медицинского освидетельствования Антон Сергеевич решительно отказывается, чем никак не облегчает мою задачу. – Тут Анохин тоскливо вздыхал.

– Но что-то вы можете сделать? – всегда в этом месте со слезами восклицала Наташа.

– Кончено, милая, конечно, могу, – отзывался Анохин. – Иначе зачем я здесь?

А Салазар, когда приходил ко мне с визитом и угощением в виде дешевой бутылки все той же опостылевшей мадеры, изъяснялся куда проще:

– Дадут двадцать лет, а если адвокатишка постарается, то сбросят до пятнадцати. Освободят за примерное поведение через десять. И пусть радуется, что не схлопотал пожизненное. Хотя, по правде говоря, Луиш, тюрьмы у нас не подарочек.

– У нас тоже, – в ответ сознавался я, – у вас хотя бы тепло.

– Да уж, не ваша Сибирь, – усмехался Салазар, о существовании Сибири он знал понаслышке.

С судом тянуть тоже не стали. Вопреки моему ожиданию, ведь я представлял в основном по фильмам и телепередачам, что процесс длится долгие месяцы, а то и годы, и слушания то и дело останавливаются и объявляется перерыв. Но ничего этого не произошло. Как объяснил мне Анохин, дело получилось слишком ясным. К тому же сам Тошка очень странно повел себя. По крайней мере, так судил о его поведении адвокат. Ливадин в той части, которая касалась Никиты и Вики, решительно отказывался от признания, равно как даже и говорить на эту тему. Это было крепкое «нет» в отрицании вины. Во всем остальном он покорно шел навстречу следствию, подписал все бумаги и, кажется, не очень прислушивался к советам своего адвоката. Как мне сказала Наташа, муж ее разрушен случившимся до основания и сам считает: ему любого наказания мало за то, что он совершил. А поскольку этого абсолютно достаточно, чтобы засадить Антона на приличный срок, то и следствие не стало заморачиваться и доказывать то, что нельзя доказать, а быстро побежало в суд с тем, что есть, пока клиент не передумал. Ведь главное было, чтобы смерть португальского гражданина, тем более полицейского офицера, не осталась безнаказанной, а двое иностранцев, да еще из России, – бог с ними. Анохин тоже посокрушался маленько, а потом, как мне показалось, взял да и махнул на все рукой, хотя и продолжал имитировать бурную деятельность. Но что он может поделать, если его подопечный сам роет себе яму и не желает слушать мудрых советов. А мудрый совет состоял в том, чтобы выдать Антона за невменяемого психопата и тем самым передать в ведение дурдома. Плохо же Анохин знал своего подзащитного: чтобы Тошка согласился корчить из себя буйного помешанного, да ни за что на свете! И я его понимал.

В общем, спустя еще неделю, назначили слушание. Суд присяжных, адвокат, переводчик, обвинитель и толпа любопытных в зале. Кстати, довольно внушительная толпа, репортеры понаехали аж из столицы. Как же, на тихом курортном острове – и вдруг пять трупов! А чтобы кто-то из туристов пристрелил офицера полиции, о таком вообще не помнят. И сразу пошел шепоток по поводу русской мафии. Газетчикам ведь чем бредовей, тем выгодней. У меня тоже не было выбора. Я не ходил к Антону в тюрьму, но на суд не пойти не мог. К тому же я не желал, чтобы в зале Наташа сидела одна, особенно когда зачитают приговор. Если у нас есть шанс теперь быть вместе, то и начинать нужно прямо сейчас. Я отныне ее единственная поддержка и должен это доказывать ежеминутно.

Я не стал наряжаться в парадное облачение, довольно и расфуфыренного Анохина, хотя, бог даст, может, его солидный внешний вид и пойдет Тошке на пользу. Надел хорошие джинсы и рубашку с короткими рукавами, пристойную, бежевую с тонкой лиловой нитью. Наташе тоже посоветовал выглядеть поскромнее. Не знаю, что она переживала и как она это переживала, по ней нельзя было сказать, но держалась Наташа хорошо. Может, от ужаса ее спасала бесконечная беготня и хлопоты, и слезы, конечно, тоже. Слезы вообще великое дело. Чем больше плачешь, тем меньше остается страданий, они как бы выходят вместе с водой. Перед судом она подолгу навещала Антона, ей разрешили, потому что я очень просил об этом Салазара, и он помог. После приговора это ведь будет невозможно, Тошку увезут в другое место. На Мадейре не содержат преступников с подобными сроками, отправляют на континент. И свидание, как мне сказали, первое только через полгода.

Здание, где заседали присяжные, было самое обычное, казенное. С множественными и разнообразными запахами внутри, как в любом не слишком чистом общественном помещении. Простые деревянные лавки, только над креслом судьи висел крест и рядом с ним герб. Я не очень прислушивался к происходящему, а больше смотрел по сторонам. Один раз я встретился взглядом с Тошкой, – он равнодушно посмотрел на меня, как на пустое место, и отвернулся. Зато Наташа все время поворачивалась ко мне лицом, а в самых трагичных местах хваталась за мою руку, как за якорь спасения. Анохина я видел только со спины, и надо сказать, эта часть его тела выражала профессиональную уверенность. А вот присяжные предстали передо мной во всей своей красе. И признаться, вид у них оказался отнюдь не доброжелательный. К тому же, все они были мужчины. А значит, Тошке не приходилось особо рассчитывать на сочувствие. Вот если бы он согласился и принял рекомендацию Анохина признать, что убил исключительно из ревности, – опять же, изумрудное ожерелье это подтверждало самым недвусмысленным образом, – то, возможно, присяжные и прониклись бы к нему некоторым уважением. Но Ливадин наотрез отказался трепать имя Наташи и вообще исключил эту линию из защиты, как ни умолял его адвокат, а потому мотив его выглядел кощунственным и банальным: лишение жизни в корыстных целях под прикрытием якобы смягчающих обстоятельств. Обвинитель подозревал Тошку в изощренном коварстве и злоумышлении и прямо сказал об этом в заключительной речи.

Сам процесс занял два дня. Рекордный срок, если судить по обычным меркам. На второй день вызвали и меня. Салазар уверял, что избежать этого не было никакой возможности. Очень печально, но ничего не поделаешь, вздыхал он. Так что я очутился на свидетельском месте.

Допрашивать меня приходилось через переводчика. Хотя я прекрасно владел испанским, как и большинство местных должностных лиц, в том числе и присяжных. Но полагалось вести суд и его запись на португальском – языке страны, где идет уголовный процесс. Так что я общался через чиновника, присланного из российского консульства. На самом судебном заседании, кстати, Анохин тоже выступал на вторых ролях, потому что по местным законам не имел прав официально защищать Тошку перед присяжными, да и ни слова не понимал по-португальски. Он нанял местного адвоката, которому лично давал указания, что и как лучше делать, в основном на английском языке. Бедный Анохин, все его хваленое красноречие не могло ему никак пригодиться, и по этому поводу он тоже переживал.

Я сидел на свидетельском месте совершенно спокойно. Хотя нет, неверно. Не спокойно, а скорее презрительно-равнодушно. Что могли понять все эти присяжные, как они сумели бы рассудить правильно о том, о чем человеку вообще не дано иметь достоверного знания? Глупостью и фарсом был весь этот процесс, фарсом и глупостью. Если уж я не считал себя вправе видеть на Тошке вину, значит, и никто таких прав не имел. Убили ведь, в конце концов, моего друга, а кто эти люди, чужие и посторонние, чтобы знать обо мне и Фиделе? Но в одном я Тошке немного попробовал помочь, чтобы хоть как-то сгладить негативное впечатление. Я не мог, конечно, утаить о его блужданиях в ночь убийства Ники, да и бесполезно было бы, и без меня знали. Но в том, что касалось Юраси Талдыкина, я немного покривил душой: ему, покойнику, все равно и он не будет в обиде. Потому я сообщил об ожерелье – как Талдыкин похвалялся передо мной, какие строил козни против Наташи. Не было такого, но я соврал им в глаза. Я знал, Тошка этого не желал ни в коем случае, он морщился и кривил губы, и даже раз крикнул мне зло:

– Леха, кончай балаган! – По-русски крикнул, разумеется. (А судья посчитал, что Антон ругается, и пригрозил учесть неуважение к нему и присяжным.)

Но в одном я кое-чего добился. Я, как мог решительнее, дал понять, что о корыстном интересе тут можно говорить с большой натяжкой. У покойного Талдыкина у самого рыльце было в пушку, он утаил от заимодавца крупные суммы денег за рубежом, практически гнусно обманул доверие. Я знал: западные бизнесмены придают этому значение, и потому выставил Талдыкина в настолько скверном свете, что с моих слов выходило – Юрасик чуть ли не заслужил пулю. Вообще-то, так оно почти что и было. Только если смотреть со стороны товарищеской чести. А в сущности, покойный Талдыкин не обязан же был обездолить собственную семью и выложить кровные свои денежки больше, чем компаньон. Все же, как ни крути, Никита не был его другом детства. Юрасик дал из своих средств на общее дело ровно столько, сколько и Ника, да и почему он должен рисковать всем состоянием. Ливадина это, конечно, взбесило, но только на втором плане после Наташи, из-за денег не стал бы Тошка психовать и хвататься за пистолет. Салазар тоже хорош, отличился. Шляется вечно до зубов начиненный оружием, как гулящая девка презервативами. Вот и догулялся. Когда они сцепились на полу с Антоном, в его заднем кармане лежала здоровенная пушка, и уж Тошке выхватить ее было что раз плюнуть. Раззява этот Салазар, а еще помощник.

Короче, я, как мог настойчиво, перевел стрелки на Талдыкина, и, кажется, присяжных это зацепило. Местный адвокат тоже не растерялся, с подсказки нашего Анохина добавил жару. Дескать, прямых улик на злоумышление против первых двух жертв не имеется, и где гарантия, что это не сеньор Талдыкин выступал в роли коварного убийцы, и выгода ему в том была. И попытались адвокаты хором, с моей, между прочим, подачи, представить обстоятельства в виде Тошкиной мести обидчику. Кстати, неплохо у них это вышло, вот, что называется, опыт. Прокурор как раз в этом месте несколько увял и приуныл. Но не сильно, его дело было правое, и он об этом знал.

Потом объявили перерыв, присяжные ушли на совещание. То есть настали последние часы, а может, минуты процесса. Тошку, само собой, увели под стражей. А мы втроем: я, Наташа и Анохин вышли на воздух, покурить и собраться с силами.

– Голубушка, вы заранее не расстраивайтесь, – мягко увещевал, заглядывая Наташе в лицо, говорливый адвокат Анохин. – Конечно, срок дадут, скорее немалый. Но вы не унывайте, знаете, как бывает, когда страсти улягутся. На все можно посмотреть иначе. И через пару лет подать просьбу о смягчении, по состоянию здоровья, например. Я думаю, к тому времени ваш муж станет посговорчивее, простите за откровенность. Тюрьма, какая бы она ни была, еще ни в ком не вызывала желания задержаться в ней подольше.

Наташа кивала ему в ответ, тихо плакала, я все еще держал ее за руку, и она не сопротивлялась. Впрочем, со стороны это выглядело исключительно как дружеский жест сочувственной поддержки и не более. К тому же Анохин то и дело ласково брал Наташу за другую руку под локоть и даже гладил по плечу. Почему бы ему, старому пню, не позволить себе легкую вольность по отношению к красивой женщине, пока она в горе? Анохин тоже ведь человек.

Присяжные заседали не очень долго. Нас позвали назад уже через полчаса, мы даже кофе толком выпить не успели в ресторанчике неподалеку от здания суда. Вердикт читал старший из них, мужчина лет пятидесяти, читал строго и громко, но несколько визгливым голосом с завыванием на последних слогах, что почему-то вызвало у меня ассоциации со средневековым судом инквизиции над сельской ведьмой. Потом судья огласил приговор, и этот приговор нам перевели. Пятнадцать лет с правом прошения о досрочном освобождении через десять. Анохин, старый придурковатый хрыч, был доволен. Тошка со своего места даже бровью не повел, казалось, собственная судьба не интересует его совершенно уже никак. Наташа плакала без стеснения, и, видно было, все вокруг именно ее жалеют. Я озирался, перебегая взглядом с одного лица на другое, как слабоумный на ярмарке, мне как-то не верилось, что точка поставлена так быстро.

Мы вернулись в отель. Наташа сразу пошла спать, ее ноги не держали, так она извелась. Я сказал, пусть зовет меня в любое время, хоть среди глубокой ночи, я рядом. Она с благодарностью поцеловала меня в щеку. С Анохиным я задерживаться не стал, а тоже пошел к себе, и там, у себя в номере на балконе, пил всю ночь напролет в жестоком одиночестве. Но напиться у меня не получилось, я добился только раскалывающейся головной боли и все.

Наутро предстояло еще одно мероприятие – последнее свидание, перед тем как Ливадина отправят на континент. Кажется, Анохин говорил, что нужно еще оформить какие-то важные бумаги для Москвы. Меня на это свидание никто не звал, да я и не набивался.

К обеду они вернулись. Наташа – сама не своя, адвокат Анохин – со странным выражением на лице. Впрочем, Наташа тут же пустилась передо мной в откровенность:

– Представляешь, Тоша велел, чтоб я не ждала. Чтоб в Москве получила развод. – И она опять заплакала. – Извинялся, дурак такой, что испортил мне жизнь и не хочет еще больше.

– Антон Сергеевич подписал доверенность, пришлось вызывать срочно местного нотариуса. Все дела отныне в ведении Натальи Васильевны. Не представляю, как вы управитесь с таким гигантским наследством? Я бы мог рекомендовать хорошего управляющего…

– Ну как вам не стыдно! – перебил я Анохина рассчитанно грубо. – Нашли время. Понимаю, у вас свой интерес. Но учтите, Наталью Васильевну я в обиду не дам. Я, может, человек от бизнеса и далекий, но посчитаться в случае чего не испугаюсь.

– Да-да, конечно, вы, безусловно, правы. Но я и в мыслях не имел никакого обмана. У меня репутация, все знают, можете навести справки, – торопливой скороговоркой запричитал Анохин.

А я опять увидел – теперь уже в его глазах – непонятный страх передо мной, какой до этого наблюдал не однажды в лице моей Наташи.

Перед нами стоял вопрос: что же отныне делать дальше? Антона увезли. На Мадейре оставаться не имело смысла, мы и так просидели здесь два месяца. Меня ждали дела в Москве, Наташу – хлопоты по наследству, Анохина – другие потерпевшие клиенты.

Хотите смейтесь, хотите нет, но злополучное изумрудное ожерелье так и осталось при Наташе. Никто и не думал его отбирать или в качестве улики арестовывать. Салазар сказал мне в ответ на мое любопытство, что Талдыкин при свидетелях сделал ей подарок, так что вещь теперь исключительно в неоспоримом владении сеньоры, только ей, наверное, придется уплатить налог на русской таможне. И еще Салазар поведал мне, как ему жаль, что я уезжаю (врал, скорее всего), что вряд ли мы увидимся когда еще раз (тут он был прав), что неплохо бы выпить на прощание (тут я согласился, поставив в условие, что ни грамма мадеры).

Агентство заказало нам билеты на послезавтра. Транзитом через Вену с двухчасовой пересадкой, что было очень удобно. Анохин улетел в тот же день вечером, его действительно ждали дела. А я перед отъездом, как и обещал, выпил на прощание с Салазаром и еще раз сходил на могилу к Фиделю. Остальное время проводил только подле Наташи. Помогал упаковывать вещи и утешал, как уж мог. Она собрала все, что принадлежало Тошке и не понадобилось ему с собой в тюрьму, даже негодную бритву не захотела оставлять.

У меня еще была забота, точнее не очень приятная обязанность, которую я взял на себя. Спасибо Салазару, без его помощи я бы не управился. Надо было организовать доставку еще кое-какого груза – с нами предстояло лететь четырем оцинкованным гробам и чемоданам с вещами, у которых больше не было хозяев. Ужасный груз, но на моих руках он оставался только до Москвы.

В день отъезда мы встали пораньше и вышли на пирс. Я и Наташа, и я держал ее руку в своей. Мы смотрели на скалы, где умер Ника, и молчали. На том самом месте, где началась эта безумная история, и у меня не хватило бы духу сказать, что история эта отныне закончилась. И я позвал:

– Наташа?!

– Что? – Она не повернулась ко мне, и голос ее прозвучал, как эхо.

– Я тебя люблю, – сказал я, будто произнес единственную истину на свете, которую так долго и безуспешно искали на земле мудрецы.

Она не ответила. Молча отняла у меня руку. Потом также безмолвно пошла прочь. Но через пару шагов оглянулась испуганно.

– Не беспокойся, я иду за тобой, – ответил я и поспешил следом.

Лимузин и носильщик с нашими вещами уже ожидали нас у парадного подъезда. Мы отправились в аэропорт.

Часть третья

и последняя

ОБРАТНЫЙ ГОРИЗОНТ

Вот уже полчаса мы были в воздухе. Погасло предупреждающее табло, стюардесса стала разносить напитки. Хотя я и Наташа летели бизнес-классом, но самолетик был совсем небольшой, тесный, и удобств особенных не предполагалось. Впрочем, я легко обходился без них, тревожась только за Наташу. Она сидела рядом со мной у окошка, такая тихая и измученная, что я даже чуть не расплакался от жалости и любви к ней. Ну ничего, у нас еще все впереди. Успею пожалеть, успею всю ее утопить в своем обожании.

А вы еще ничего не поняли? Бедный мой, грустный читатель, мне искренне жаль вас. Так уж и быть, раскрою вам тайну. Великую тайну Алексея Львовича Равенского, без пяти минут профессора и совершенно свободного человека. Я никакой не святой, что и доказал на деле. Спросите, что же это за дело такое? Ха! Ведь это я, именно я, и никто иной, совершил те первые два, невероятно загадочные убийства! А это уж после они сами стали истреблять друг друга, я только немного помог. Здесь словом, там, опять-таки, действием. Или бездействием, лучше сказать.

Но вы все равно не понимаете? Ах, зачем? Вот о чем ваш вопрос. Уж как-нибудь постараюсь объяснить. Пусть и не вижу в том большого проку – рабу никогда не понять свободного человека. Ну ладно. Разве только вашего любопытства ради… Хотя, если честно, обо всем можно было догадаться любому дураку, если бы он слушал меня повнимательней. Я, словно ловушки для кроликов, расставил подсказки, рассыпал, словно для Гензеля и Гретель, мелкие хлебные крошки, чтобы заманить вас к себе. Если вы не увидели путь, значит, вам еще далеко до меня в том, что вы, мирный обыватель, именуете извращенным злом и кознями дьявола, а я – подлинной личной свободой.

Ведь если разобраться, кто он такой, в сущности, этот дьявол? Самый независимый, самый счастливый из обитающих в сотворенном бытии существ. Первый настоящий мирянин, плюнувший на Небо и показавший Богу зад. А почему? А потому, что он так хотел! Вы никогда ведь всерьез не задумывались, кто такой Сатана? И зря. Это совсем не владелец душ тех мрачных извращенцев, что вешают перевернутые кресты на черных мессах, не умилительный Воланд, издевающийся над людскими грехами (делать ему, Сатане, нечего!). Да и Богу, и дьяволу по большому счету безразличен наш с вами мир с его сиюминутными проблемами! Там, у них, подлинная гордость бьется в вечности с бесконечным милосердием, невообразимая свобода сражается с обязательным благом. И спрашивается, при чем здесь людишки? У нас есть право выбора, и с нас того довольно. Рабы выбирают Бога, а свободные – соответственно. Я этого тоже долгое время не понимал, пока не сделал единственно возможный вывод. Ведь что же, по сути, сотворил Сатана через миг после своего воссоздания из небытия? Он отверг дары, которые получил из чужих рук. А ведь был он призван стать первым и высшим среди ангелов. Да вот не захотел петь «аллилуйю» и славить источник вечного блаженства. Видно, это самое блаженство встало ему поперек горла, когда было ему вручено. Несвобода, даже пусть и в благе, оскорбляет сильного, а он знал, что силен. И сделал выбор. Не получил рая, зато обрел самого себя. Если это зло, что ж, значит, я на стороне зла. И я тоже заплатил за свою свободу огромную цену.

Вы думаете, я излагаю здесь, перед вами, некий детективный сюжет с участием полупомешанного маньяка? Вздор! Я поведал вам самую фантастичную, самую сказочную историю на свете. Спросите: и где же здесь магия? Где драконы и феи, летающие тарелки и одноглазые пришельцы, где твари из преисподней и таинственные заклинания? И спросите глупость. Какая же это магия и сказка? Это слабое подражание нашего еще более слабого разума божественному разнообразию. Истинная магия – это именно магия воли. Попробуйте-ка сами, и вы увидите. На что способны и на что не способны ни в коем случае. Не по воле обстоятельств, а по своей собственной. Богачу никогда не отказаться от денег, это не в его власти, матери не выставить из дому любимое дитя, подчиненному не оскорбить уважаемого начальника – просто так, ни за что. Именно, чтобы не было никакой причины, кроме тебя самого. Попробуйте хотя бы убить первого встречного, даже при условии отсутствия свидетелей и угрозы наказания, не из любопытства или для острых ощущений, а оттого, что приказали себе. Кишка у вас, дорогой слушатель, выйдет тонка.

А я все это смог. Не сразу, конечно, но путем тяжелых, невыразимых, неподъемных подчас стараний, но смог. Разрушил навязанный мне порядок и создал свой собственный. Я ничего не планировал наперед. Я знал, что освобожу себя в тот момент, когда буду готов. Поэтому вы и не найдете строгой логики в моих действиях. Не правда ли, это вам тяжело, когда нет логики? Цепь разума – такая же каторжная цепь, как и всякая другая. К черту логику. Слушайте мир, и он сам подскажет вам. Потому что в нашем мире очень много от Сатаны, где есть воля – там есть и ОН. И я – его человек, то есть МИРЯНИН.

Но вернемся к подробностям. В тот первый вечер, когда все началось, я действительно увидел своего друга Нику с балкона. Мне не спалось, и я не знал почему. Думаю, мне просто пришло время родиться, и уж какой тут сон. Я видел, как Ника закурил на пирсе, а о том, что случилось позднее, в моей исповеди следовал пробел. Теперь я хочу заполнить лакуну. И эту, и все прочие.

Я, не долго думая, тогда перемахнул через балконные перила, благо первый этаж, и пошел к Никите, все равно ведь мне не спалось. По пути на шезлонге я заметил забытую кем-то красную кепку, – может, ее оставил уборщик? – кажется, и надпись с названием отеля была на ней. Зачем я напялил ее на голову? Может, сработал инстинкт предвидения, может, я так захотел. В общем, я нахлобучил кепку глубоко на глаза и подошел к Никите. Он уже сидел на обломке кривой скалы, свесив ноги; был отлив и многие камни обнажились. Ника обрадовался мне:

– А, Леха, друг! Садись! – Он был сильно пьян и, сделав попытку подвинуться, чуть не свалился с камня.

Я слез к нему, примостился рядом. Ника немедленно облокотился на меня, – я сказал уже: он был сильно пьян. Мы немного посидели молча. Он закурил во второй раз, я тоже полез за сигаретой. (Видно, именно в этот промежуток времени нас и видела со своего балкона бедная девочка Вика.)

– Эх, вот как бывает в жизни! – вздохнул Никита и скорбно затянулся, уткнулся головой мне в плечо. – Неприкаянно бывает, вот как!

Я знал: это он про Наташу. И мне было очень его жаль. Я оперся свободной рукой о близкий камень, чтобы удержать вес Никиты, но подпорченная морской водой черная скала стала крошиться, и в моей ладони, невольно заскользившей вслед за осыпью, остался зажатым весьма острый и довольно тяжелый осколок. Никита что-то грустно приговаривал, сопел в мое плечо, но я уже не слушал его. Я вдруг понял. Если я хочу владеть своей волей единолично, не спрашивая никого и не считаясь ни с кем, тогда – вот оно, время пришло. Смогу ли я покончить с лучшим другом, какого, может, больше никогда у меня не будет? Смогу ли я сделать это, если захочу? Грандиозность жертвы сулила и невероятность результата. Дело было только за мной. Хочу или не хочу? И осознал, что моя воля сделала выбор. Я желал этого большего всего на свете, хотя мучения мои нельзя было передать и даже увидеть, так неслыханно глубоко они терзали меня. Рядом со мной ведь сидел мой любимый друг, который в жизни не причинил мне ни малейшего вреда, а добра сделал столько, сколько разве что Господь для Люцифера. Это и решило дело. Я высвободил руку, на которой покоилась Никина голова, обнял своего друга и в последний раз прижал к себе. В это время другая моя рука, с зажатым в кулаке осколком, что есть силы, нанесла удар, очень мощный и короткий. Камень пробил височную кость, Ника даже не успел на меня посмотреть, даже хрип его не прозвучал до конца, как он умер, покинул этот мир. Впрочем, Никита Пряничников был хорошим человеком, так что его душа наверняка попала в рай или, по крайней мере, перестала страдать от земных невзгод, и это в некоторой степени утешало меня. Я ведь жертвовал вовсе не им, я жертвовал только собой, и это тоже надо понимать.

Я аккуратно уложил Нику на правый бок и так оставил. Пусть проведет здесь ночь, смерть среди скал, черных как она сама, по-своему поэтична и красива. Настоящий римлянин в эпоху ранней античности поступил бы подобным образом. Осколок я зашвырнул в море. Я тогда не думал ни о людском наказании, ни о возможности полицейского следствия, за меня действовало и мной руководило предчувствие будущего, как мне кажется сейчас. И в тот момент я не ощущал страха. А вот боль была. Я, шатаясь, пошел прочь, невольным жестом стащил с головы красную бейсболку, аккуратно положил на ближайший шезлонг – без всякой задней мысли сделал так, потому лишь, что рядом с покойником не принято оставаться в шапке. Эта-то кепка потом и напугала глупышку Вику, а может, на сверхсознательном уровне девушка почувствовала: та кепка – свидетель и соучастник.

После я побрел, куда глаза глядят, вокруг не было ни души, да я и не оглядывался. Помню, сидел прямо на траве возле чужого балкона, пока трепетный шум в кустах, будто от шныряющей сквозь них своры котов, не вывел меня из забытья. Наверное, в этот момент Вика как раз и потеряла свой бесценный диктофон. Но, очнувшись, я вспомнил, что не сделал одну вещь, и теперь, вспомнив, о том пожалел. Я не попрощался с Никой. Мне было наплевать в тот миг, чем мне могло грозить возвращение, да и не имело ничто человеческое надо мной власти. И я пошел обратно к скале. Луна только что зашла, у океана было темно почти до абсолюта, на зависть любой черной дыре. Я стал над кромкой скал (спускаться мне не виделось нужды), как раз возле тех прибрежных зарослей, где мне послышались коты и шум, и довольно громко произнес:

– Бедный мой Ника. Я не прошу у тебя прощения за то, что тебя убил. Так было нужно, и я так хотел. Теперь, когда ты уже мертв и слышишь меня с небес, ты поймешь. А если поймешь, то не осудишь. Ведь твой Господь учил тебя уметь прощать. А у меня отныне нет хозяина. Я сам по себе. Я очень тебя люблю и вечно буду о тебе скорбеть. И вечно скучать, потому что мы отныне не встретимся вовек. У нас разные пути. Прощай.


В номере я лег на кровать – как был, не раздеваясь, – и стал жать утра. Я был уверен, что не усну. Боль глодала меня. Боль от потери Ники и собственной человеческой невинности. Теперь я знал, какую цену платил Сатана за свое царство и какую – Адам за утраченный навеки Эдем. Но, как ни странно, вскоре я провалился в глубокий сон. Никогда в жизни, разве только в самом раннем детстве, я не спал столь безмятежно и совсем без сновидений. А наутро пробудился иным. Я все еще сильно страдал от сознания, что никогда не увижу более Нику живым, да и на том свете, пожалуй, не увижу тоже, но во мне зарождалось нечто большее и новое, я был пьян от предчувствия грядущей свободы и власти, и одно уверенно побеждало другое. Я стоял в начале пути. И в тот же день провидение, а может, мой новый покровитель, вслед которому я шел и смелости которого подражал, послали мне удивительный дар. Я встретил Фиделя. Я, считавший себя навеки утратившим огромное сокровище, уничтоживший его собственными руками, вдруг получил свое достояние назад. Правда, в ином лице и с чуждой мне планеты, но я его все равно узнал. И был очарован. И приказал себе: уж его-то я не упущу, потому что мне более не за что было платить дважды.

Девушку Вику, однако, я совсем не желал убивать. Строго говоря, я не вполне ее убил, скорее позволил умереть. Пленку мы тогда перемотали и прослушали с самого начала. Вика в немом столбняке, перепуганная, стояла рядом со мной, не смея даже шевельнуться. Она узнала голос и до смерти боялась: вдруг я пойму, что она тоже догадалась? Маленькая дурочка, неужто она могла меня обмануть! Кассета все крутилась и крутилась, пока опять не родила звук. Зазвучал как раз отрывок с откровениями Олеси. Мне стало смешно. Я не выдержал, хохотнул. И от этого словно пали оковы с Викиных длинных ножек, она бросилась бежать от меня. Совсем, глупышка, не в ту сторону, к морю. Поскользнулась и упала, конечно. Это естественно для человека в состоянии панического ужаса – нестись не разбирая дороги. Вика сильно ударилась затылком, очень сильно, до потери сознания, так что дух, как говорится, из нее вон. И когда я спустился к воде, она лежала беспомощная в обмороке, а рядом валялся диктофон, – он выскользнул из ее руки, но не разбился.

Я вообще-то не собирался избавляться от нее столь варварским способом, рассчитывал попросту ее запугать. Такая глупенькая, бедняжка, она стала бы воском в моих пальцах и, может, даже еще бы мне пригодилась. Но все-таки риск был, к тому же Вика доставила бы мне массу ненужных хлопот, и я передумал. Не стал приводить ее в чувство, а спокойно столкнул в океан. Для надежности – лицом вниз. Так что у Виктории Чумаченко не осталось ни одного шанса на жизнь. Вокруг было уже довольно темно, но все равно я ловко управился с диктофоном. У меня внезапно возникла прекрасная мысль позабавиться на Олеськин счет. Я тогда еще ничего не знал наперед, но по опыту предвидел – за каждым поступком следует хвост, надо только вовремя его поймать. Для того и письмо Талдыкину подкинул, якобы у меня украденное, более даже из озорства. Я потянул за ниточку и вытащил на свет такое, чего вовсе не ожидал. И Юрасика с его незаконной дочкой, и его последнюю живую картину с мертвым телом в воде. Это было не совсем моих рук дело, но я послужил как бы его началом. Ничего бы без меня не произошло. А может, произошло бы еще хуже, в отношении Юрасика, конечно. Но вопрос добра и зла тогда не волновал меня совершенно, не сильно волнует и теперь. Есть сила и слабость, воля и подчинение, а все остальное – химеры разума человеческого.

С Фиделем у меня тоже была своя игра. Я не исповедался ему в своих грехах, но не стал бы и мешать поймать меня за руку. Я даже хотел, чтобы он меня уловил в свои полицейские сети. Это ведь тоже должно было стать частью нашей с ним дружбы. Чтобы он раскрыл меня до конца и понял, кто я такой, и сказал: «Я восхищен! Давай вместе зароем труп!» В нашей дружбе тоже невозможны были бы плохие и хорошие, здесь это посторонний вопрос, как и в любви. И та же готовность на все ради второй своей половины. Если бы Фидель поймал меня и все же принял бы мою сторону во имя этой Дружбы, я обрел бы его навек. А не принял бы – что ж, тюрьма стала бы для меня менее тяжкой, чем сознание того, как я ошибся. Но судьба решила по-своему.

Одного я не предвидел, в одном только допустил просчет. Помимо меня в этом мире есть и другие силы. И мне не удалось до конца с ними совладать. Достигнув первой настоящей свободы в повелевании уже не собой, но внешними мне людьми и событиями, я не удержал свою власть, и обстоятельства стали сильнее меня. Фатум, судьба, рок – называйте, как хотите. Но я вовсе не хотел последних двух смертей. Мне всего и нужно было, чтобы Тошку Ливадина разлучили с его Наташей. Я ведь сражался честно: я перехитрил и в виде награды должен был получить свободное пространство вокруг нее. Фидель бы спровадил Антона в кутузку за покушение на потенциальную жертву – Юрасика. После Талдыкин дал бы нужные показания, которые я бы ему велел. Ливадин попарился бы малость под следствием, может, схлопотал бы незначительный срок за хулиганство в общественном месте за неимением прямых улик, да и то вряд ли, разве что подпортил свою репутацию, но это дело житейское. Зато я решил бы свои проблемы и осуществил свои желания. Все равно относительно Тошки ничего толком бы не вышло доказать, а без Наташи ему стало бы даже спокойней. Но теперь уже посмеялись надо мной, шутка в виде пистолета не в том месте и не в той руке. И я потерял друга, которого едва успел обрести, и веру в то, что внешний мир тоже находится в моей власти. Я переоценил значение собственной свободы и поплатился за это. И очень жестоко. Я в тайне даже от самого себя считал, что Фидель послан мне как бы в подтверждение истинности выбранного мной пути, что новая дружба – это награда мне за смелость и мучения, за старания и стойкость в выборе. Но и сейчас я не согласен с тем, что смерть инспектора ди Дуэро – мое наказание за грехи. Потому что я не признаю за собой никакой вины, а значит, о наказании не может быть и речи. Это лишь знак того, что равновесие должно соблюсти. Что сражение за свободу еще не окончено, и это был ответный удар. И я готов следовать дальше. У меня все еще осталась моя Наташа. Уж ей-то никуда не деться. Я знаю ее так хорошо, как никто на свете, и люблю за то, что о ней знаю. И уверен: она пойдет следом за мной, если я захочу. Не сразу, конечно, но впереди у нас много времени. Наташа теперь очень богата, и мне, слава богу, нет нужды думать, где взять для нее удобства. В любом случае никаких материальных благ для нее я не стал бы добывать. Имеющегося нам хватит на двоих, мне вообще-то мало что нужно, а Ливадин оставил колоссальные для моих масштабов деньги. Может, мы с ней и в самом деле поселимся где-нибудь на острове в океане или на одном из греческих архипелагов, вдали от суеты и людской глупости. Я еще не решил, но думаю, она не будет против.

В Вене мы совершили пересадку. Как-то в спешке, наскоро выпив по коктейлю в баре терминала, перескочили с самолета на самолет. Наташа держалась за меня, как примерная дочка за любимого отца, я говорил, что надо делать, куда идти, она кивала и следовала за мной. Будто боялась потеряться в дороге. Это хорошо, это правильно, так отныне и должно быть. Замечательно, что моя Наташа это понимает.

В самолете до Москвы она все время проспала. Я даже не стал ее будить, когда разносили ужин. Бизнес-класс в этом рейсе был совсем другой, очень комфортный, я разложил для Наташи сиденье и надел ей наушники, чтобы шум в салоне не мешал спать. А сам думал, как лучше мне поступить. Ехать сразу с Наташей к ней домой, ведь нехорошо сейчас оставлять ее одну, или все-таки сначала навестить маму, она тоже вся извелась за время этой истории, хотя я и не сообщал подробностей. Решил, что поеду с Наташей, но на ночь не останусь, не стоит тут торопить события, а мама поймет, раз такое дело, к тому же отсрочка займет всего несколько часов. По прибытии в Шереметьево гробы были уже не моей заботой, так что я ничем не считал себя связанным. А формальности, если они возникнут, можно перенести и на следующий день. Мертвым-то все равно, нужно подумать и о живых. Потом, конечно, я займусь и похоронами Ники, свяжусь и с женой Юрасика, но сейчас главное для меня – Наташа. Она так мирно и спокойно спит рядом, что возникает ощущение, будто я нахожусь в начале огромного счастья, а впрочем, так оно и есть.

В Шереметьево нас мучили недолго, даже на паспортном контроле почти не оказалось очереди. Мы управились меньше чем за полчаса. Наташа то и дело поглядывала на меня немного искоса, как-то даже смущенно, прятала глаза. Это, наверное, с непривычки или от стыдливости – она не могла не понимать, что нас с ней ждут теперь совсем новые отношения. Мне даже было это приятно. И вот, наконец, мы с ней вышли в зал для прилетающих и встречающих. Я катил тележку с чемоданами, Наташа шла чуть впереди меня. И тут…

Что происходит? Я растерялся. Наташа вдруг кинулась вперед, к какому-то человеку, что стоял в отдалении с очень большим и нарядным букетом белых роз. Высокий, много выше даже Наташи, белокурый здоровяк, по виду нерусский, вроде как иностранец. Я подумал: она или ошиблась, или рехнулась от всех этих перелетов. Но Наташа бросилась здоровяку на шею, тот обнял ее, покружил, приподняв под руки, и поцеловал, потом отпустил и вручил цветы. Как это все понимать?

– Познакомься, Леша. Это мой жених. Его зовут Эрик, он из Голландии. – Наташа счастливо улыбалась, без фальши и подделки, уже прямо и смело глядела мне в глаза.

– Твой кто? – не понял я и, как дурак, переспросил.

– Мой жених, – слишком просто ответила мне Наташа. И опять посмотрела.

Теперь я явственно читал в ее прекрасных зеленых глазах: «Что? Выкусил?!»

– Отчень прия-атно! – протянул мне здоровую ручищу этот голландский Эрик или как там его. – И вам спа-асибо за все!

– Нужно взять чемоданы, – распоряжалась тем временем Наташа. – Эти вот – мои. А тот оставь, он Лешин.

– Прошу вас подвезти. Моя машина рядом, – пригласил меня очень вежливо улыбчивый детина Эрик. По-русски он хорошо говорил, почти правильно, только с естественным для иностранца акцентом.

– Не нужно, дорогой. У Леши еще дела в аэропорту. – Наташа сделала скорбное лицо (можно подумать, ей в самом деле стало грустно. Проклятая притворщица!). – Ты понимаешь, с нами еще четыре покойника.

Она так цинично, так равнодушно об этом сказала, что я вдруг проснулся. Как же так? Она лгала мне все это время! Своим лицом лгала, своей покорностью и слезами, своей беспомощностью… Пусть не словами, но все равно лгала! И мне, и Тошке, и Нике, и Талдыкину. Как давно это началось? И как же я ошибся!

– Наташа, погоди! – остановил я ее, когда она уже собралась помахать мне ручкой и отправиться неведомо куда со своим белокурым голландцем, очень богатым и солидным на вид (да и как же иначе, стала бы она с ним возиться!). – Погоди, постой! Когда мы встретимся?

У меня еще оставалась надежда, что все это ее неумный розыгрыш, что я недопонял, и что завтра, может быть, все переменится.

– Когда встретимся? – Она сморщила лоб, словно отсчитывала временной срок и не могла сообразить. – Я думаю, Леша, нам вообще не надо больше встречаться. Так что, наверное, никогда. Ты не обижайся, дело не в тебе. Просто переживания и все такое. Ты будешь мне напоминать, а я бы не хотела.

– Что я буду напоминать? – спросил я уже зло, почти вне себя.

– Ты и сам знаешь что. Я всегда считала, что ты, Лешенька, страшный человек. И лучше ты держись от меня подальше, иначе я пойду на крайности. К тому же, я теперь не одна, у меня есть Эрик, уж он меня в обиду не даст. А вообще, что ни делается, – все к лучшему. Так что спасибо тебе. И не глупи… Прощай!

Она произнесла все это скороговоркой и, резко отвернувшись, поспешила прочь за своим Эриком и чемоданами. А я остался один.

Я наконец понял. Она не просто мне лгала. Она знала. Все то страшное время на острове она знала, и потому в ее лице то и дело мелькал ужас, когда она глядела на меня и вспоминала, кто я такой. И она не остановила меня, хотя могла, в этом я тоже ни секунды не сомневался. Ей было на руку все, что я делал. Наблюдала из засады и молча ждала, чтобы потом вовремя смыться. Я оказался полным дураком, а она выиграла – поставила на меня и сорвала банк. А после выбросила Алексея Львовича Равенского, как полуразложившийся, мерзкий отброс, на вонючую помойку! Если бы я сейчас был посреди пустыни, а не в шумной толкотне воздушного терминала, то упал бы наземь и завыл. Но каким-то чудом удержался и остался стоять на ногах.

Ни ее, ни Эрика не удавалось уже разглядеть в толпе. Они ушли, и мне нечего было ждать. Я медленно поплелся к автобусной остановке.


Купить книгу "Мирянин" Дымовская Алла

home | my bookshelf | | Мирянин |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу