Book: Мечты прекрасных дам



Мечты прекрасных дам

Александр Корделл

Мечты прекрасных дам

МОЕЙ ЖЕНЕ ДОННЕ

ОДЕРЖИМОСТЬ ЛИСОЙ

От одержимости дьяволом до сказок о лисе, столь популярных в китайском фольклоре, – всего один шаг.

В Древнем Китае боготворили лису, верили, что она обладает сверхъестественным даром превращаться в другие существа. Контакт с ними считался опасным, поскольку душа животного, войдя в человеческое тело, могла жить более тысячи лет, меняя свое вместилище. Лисы имели склонность к красивым женщинам, используя их чрево для путешествий во времени.

Вера в то, что лиса может овладеть человеком, награждая его при этом своей хитростью и коварством, родилась из страха простых крестьян перед своими правителями – мандаринами; одержимые злобой, они были жестокими и коварными угнетателями.

До сих пор сохранились храмы, посвященные лисе: одна из сторожевых башен южной части Тартар в Пекине известна под названием Лисья Башня, она была выстроена для лисьего царя, чтобы изолировать его от людей.

Затеряны в просторах мирозданья

Два призрака, две тени – я и ты.

Лишь фонарей неясное мерцанье

Нас бережет от жуткой черноты.

Вдоль улицы, как по глухой дороге,

Скольжу на ощупь в сумрачный хаос,

Где шелестят невидимые ноги

И слышен шорох призрачных колес.

Я – призрак заблудившийся, – стеная.

Зову живых. Молчанье – их ответ

Откликнись мне хоть ты, душа родная..

Но вдруг тебя и не было, и нет?[1]

Из стихотворения «В одно прекрасное утро».

Сборник «Поэмы Майфануай Хейкок» (1913–1963)

Книга первая

1

Гонконг, 1850

Милли Смит стояла у поручней старой «Монголии» и наблюдала, как кули загружают уголь в корабельный бункер. С голубых небес солнце жгло землю своими косыми испепеляющими лучами, жара была гнетущей: по-видимому, на смену весне пришло настоящее лето, в остальном же это было типичное малайское утро. Незадолго до того к ней на палубу приходил чем-то обеспокоенный капитан О'Тул, по происхождению ирландец, крошечный, как гном.

– С добрым утром, милочка! Уж не меня ли ты здесь разыскиваешь? Или присматриваешься к красавцам-чаеводам, которые грузятся на наш корабль?

– Забудьте о чаеводах, – сказала Милли и попыталась скопировать его ирландский акцент. – Сбрейте бороду, скиньте годков двадцать – и из вас получится парень хоть куда.

Капитан облокотился о поручни рядом с ней, ослепительные лучи солнца заставили его прищуриться.

До сегодняшнего дня на борту его корабля был только один пассажир – Милли, и она пришлась ему по душе: несмотря на свою молодость она не мнила о себе слишком много, легко относилась к жизни. После отплытия из Ливерпуля они не раз вели интересные беседы. А это было довольно редким развлечением на такой разбитой старой посудине, какой был его корабль, где помощником был немец, а команда состояла из китайцев и индийцев. Для О'Тула это плавание было завершением его сорокалетней морской деятельности, а девушка напоминала ему кого-то из его далекого прошлого. Старый капитан втайне надеялся, что их отношения не испортятся после прибытия на борт шумных невоспитанных чаеводов.

– Боже, ну и жара. – Милли вытерла с лица пот. – Наверно, можно прямо на дороге зажарить яичницу.

– Ага, и хуже всего торчать тут, пока мы не отдадим швартовы. – Поднеся руки ко рту, он прокричал – А ну, поторапливайтесь. Помните, что нам надо успеть до отлива!

Карликового роста кули на берегу стали еще быстрее перетаскивать грузы. Назойливые солнечные лучи отражались в воде, расцвечивая ее золотыми и серебряными бликами, ярко освещали окрестные Малайские холмы, танцевали на полупрозрачной ряби воды.

– До Гонконга еще далеко? – спросила Милли, но О'Тул смотрел перед собой. Белокожие европейцы в одежде из парусины семенили со своими слугами по пристани среди раздававшихся вокруг команд. За стрелами подъемных кранов в доке блестели под жарким солнцем тропического полдня белые фасады зданий колониального правительства. Где-то там, где нет лезущей в нос, кружащейся, словно в водовороте, угольной пыли, подумал О'Тул, чиновники, наверное, расстегнули свои воротнички и отдыхают под вентилятором, бесцельно беседуя о том – о сем, а их одетые в белые одежды жены и любовницы лениво пережевывают, едва не засыпая от выпитого за обедом горького пива и джина, скандалы английских сборищ.

Краешком глаза капитан видел юный профиль Милли. Типичная англичанка, английская красавица, подумал он, если бы не веснушчатый, как у школьницы, нос. Ее волосы – блестящие и черные, как агат, – были заплетены в косы. Где-то в глубине души капитану было ее жаль.

– Я спрашивала, далеко ли до Гонконга, – снова повторила Милли. Ее голос вторгся в его мысли.

– До Гонконга? Около недели, если продержится погода, хотя барометр падает.

– Что это означает?

– Если повезет, – ураган. А если нет – тайфун. И тогда покажется, что на землю обрушивается само небо.

– Ничего не скажешь, вам везет.

О'Тул потрепал ее лежащую на поручне руку.

– Не беспокойся. Эта старая посудина выдержит все. Она устояла во время ураганов в Южно-Китайском море, чуть не перевернулась во время песчаной бури в Порт-Саиде, ее поджигали пираты. И в порт Гонконга она доставит нас целыми и невредимыми.

– Пираты? Он усмехнулся.

– Здесь – Дальний Восток, а мы следуем курсом, по которому контрабандой провозят опий.

– Я думала, что пираты бывают только в книжках.

– У берегов Англии их, пожалуй, не сыщешь, по здесь рядом Китай, и мы вернулись на сто лет назад.

Милли посмотрела па небо.

– Что загрустила? Милли не ответила.


Она думала о том, что ее жизнь, до этого такая спокойная и размеренная, резко переменилась и стремительно помчала ее вперед, навстречу судьбе.

За полгода до ее семнадцатилетия пришло письмо от отца, который совсем не баловал ее письмами. Еще не открыв его, она страшно разволновалась. Оно как обычно было коротким.

Почти все было подготовлено к свадьбе: Джеймс Уэддерберн, партнер отца, должен был выступить в роли жениха, Милли – невесты. Она с горечью подумала о том, что, очевидно, именно так и решаются дела в Гонконге: не принимаются во внимание чувства, привязанности, не требуется даже согласие одной из сторон. Правда, некоторые говорили, что ей повезло. Бывало и такое, девушек отправляли на Дальний Восток, чтобы они стали любовницами обрюзгших джентльменов, таких старых, что годились им в отцы.

Чем ближе был Гонконг, а стало быть, и свадьба, тем сильнее ее охватывал ужас. Единственным и весьма слабым утешением было, то, что она надеялась вновь оказаться рядом со своей любимой Мами.

Эта чернокожая экономка – теперь ей уже перевалило за сорок – с самого детства Милли занималась в доме Смитов домашним хозяйством, она была для Милли и подругой, и помощницей в те дни, когда не стало мамы. Если бы кто-то спросил Милли Смит, кто заменил ей мать в те далекие дни, она, конечно же, назвала бы Мами. Но когда Милли исполнилось одиннадцать лет, отец устроил ее в пансион, а сам возвратился в Гонконг, забрав с собой Мами. Так ее лишили и приемной матери, домой было идти не к кому. Поэтому школьные праздники она обычно проводила в опустевшей школе: бродила по опустевшим школьным коридорам, и шаги ее отзывались гулким эхом, мила чай с учителями, жившими при пансионе, которым не очень-то хотелось, чтобы их беспокоили.

– Что-нибудь стряслось? – спросил капитан О'Тул.

– Все нормально, – ответила она, возвращаясь из воспоминаний к действительности.

За свою жизнь О'Тул доставил на Восток много таких же молодых женщин, ставших жертвой брака по расчету В этом отношении британские колонисты мало отличались от индийцев.

Красивой женщине, естественно, не грозило остаться в старых девах, но очень часто женихом становился не тот, кого выбрала она, а тот, кто устраивал ее расчетливых родственников. Браки часто были следствием чисто деловых переговоров.

Капитан обливался потом под белым своим кителем. Эта бедняжка тоже стала жертвой брачного контракта, подумал он. Он знал ее батюшку, сэра Артура Смита, у него солидные вклады во многие банки, он один из директоров «Полуостровной и Азиатской Судоходной Компании», которой между прочим принадлежала и эта старая посудина.

О'Тул сразу все понял. Эта бедняжка была не лучшим товаром. Вырвали девчонку прямо из пансиона и теперь продадут какому-нибудь старикашке. О'Тул видел ее портрет в кабинете сэра Артура в Гонконге на Педдер-стрит: едва ли за нее бы дали дорого на матримониальном рынке. Милли недоставало столь ценимой здесь зрелой женственности, но она очень славная девочка, думал он. Впрочем, человеческие качества, видимо, в расчет не идут, поскольку тут были чисто деловые отношения. О'Тул вспомнил еще один милый здешний обычай: нежеланных дочерей отправляли обратно в Британию или заставляли становиться компаньонками у какой-нибудь старой ведьмы, причем они не получали за это ничего – кроме, конечно, прелестей дурного обращения с собой. Проклятье! Он надеялся, что судьба убережет Милли хотя бы от этого.

– Ты уже встречалась со своим будущим мужем? – спросил он.

– Нет, но я знаю, как он выглядит. – Милли раскрыла серебряный медальон, висевший у нее на шее.

О'Тул увидел лицо пожилого мужчины, полное, с красными прожилками, с седеющими бакенбардами, мужчины лет пятидесяти, не меньше. Этот господин тоже был ему знаком. Джеймс Уэддерберн, он и Смит были компаньонами в грузовом агентстве. Говорили, что дела у Уэддерберна шли далеко не блестяще.

– А что твоя мама думает обо всем этом, об этом браке во имя дела?

– Моя мама умерла, когда я родилась.

– Ну а ты сама? Что ты думаешь?

– Этого хочет папа. Он говорит, что очень беспокоится из-за того, что мы живем так далеко друг от друга.

– О Господи! – сказал О'Тул. Он сердился, и это делало его ирландский акцент еще более заметным. – Я о чем тебя спрашиваю? Чего ты сама хочешь? При чем тут твой папаша?

Повеял легкий ветерок, коснувшись их лиц своими горячими пальцами. Палуба гулко дрожала от погрузки. О'Тул чувствовал, что судьба этой девушки все более ему небезразлична.

– Не делаешь ли ты ошибки, юная Милли?

– Может и делаю. – Она опустила голову, потом лучисто ему улыбнулась, и на мгновение похорошела необыкновенно.

– Уэддерберн в два раза старше тебя. Ее ответ не замедлил себя ждать.

– Всех молодых уже расхватали местные красотки.

И это было верно, необыкновенная красота китаянок и метисок – от смешанных браков европейцев и индианок – покорила даже самых робких холостяков Гонконга, впрочем, прошедших курс обучения в борделях, разросшихся пышным цветом в то время в порту.

Капитан сказал, предприняв смелую попытку пошутить:

– Почему бы не попридержать пока огонь для дикарей, которые должны сесть на корабль?

– Дикарей?

– Поясняю: для чаеводов из внутренних районов страны.

Улыбка появилась у нее на губах. – Как интересно!

– Если только ничего тут не натворят… потому что, как я слышал недавно, они – дьявольское отродье.

– Вы знаете кого-нибудь из них?

– Только одного, их нынешнего предводителя. Было время, когда он был уважаемым человеком. Еще мальчиком он приехал из Шанхая и стал компрадором – поставщиком товаров для магазинов и клубов. Но для Эли этого было мало. Он был родом из Балтиморы, и ему хотелось преуспевать в делах. Ему хотелось получать большие доходы и быстро разбогатеть, поэтому он стал заниматься чаеводством.

– Он – американец?

– И притом самого худшего образца. Последуй моему совету и запрись в своей кабине – с женщинами он сущий дьявол.

– Это еще интереснее.

– Веди себя хорошо. Моя забота доставить тебя целой и невредимой твоему папочке, а через месяц, говорят, ты станешь благочестивой замужней женщиной.

– Не напоминайте мне об этом!

– Эго, – окликнул первый помощник, крупный светловолосый немец, и О'Тул отправился наблюдать за погрузкой. Но прежде чем он ушел, Милли одарила его еще одной улыбкой. Такую улыбку никогда не позабудешь. Большинство людей, подумал он, улыбаются одними губами, а эта девушка умеет улыбаться всей своей душой.

– Почаще улыбайся, Милли Смит, – сказал он. Суиткорн,[2] официант-китаец с косичкой, получивший такое прозвище за свое пристрастие к американским вещичкам, принес Милли ее утреннюю чашечку кофе. Она в этот момент сидела в кресле на палубе. По-английски он говорил прилично: обучался в миссии.

– Хотите посмотреть, как чаеводы входят на корабль, мисси? – И добавил: – Уже идут, да? Очень-очень?

Милли опять подошла к поручням и увидела группу рикш, мчащихся по пристани, их пассажиры – все, кроме одного, явно пьяные – улюлюкали и свистели, словно индейцы из племени сиу подгоняя своих лошадок.

– Вы знаете этих людей? – спросила она.

Он кивнул и повернул к ней свое круглое желтое лицо.

– Суиткорн знает здесь всех, мисси.

– Вы, значит, знаете их имена? – Она кивнула в сторону причала.

– Знаю только одного – Большого Эли, их предводителя. Остальные – просто пьянь. Все – очень плохие люди, мисси, и ищут дурных женщин. – Он указал на то место, где остановились рикши: шестеро пассажиров, пошатываясь, выходили из повозок. Крупный мужчина в белом тропическом шлеме под цвет костюма расплачивался с кули.

– Видите его – большого, это их предводитель Эли.

– Предводитель?

– Он – очень плохой человек. Одно время я там мало-мало работал. Он всегда дерется и бегает за хорошенькими женщинами. В течение многих месяцев они вместе с местными жителями собирают чайный лист Малайские девушки быстро бегают, а Эли за ними. Я это видел. Быстро бегают. Очень-очень. Но этот Эли еще быстрее. И когда он их догоняет… Вы никогда не слышали таких воплей. Но я уже привык. Я читал в миссии Библию от Книги Бытия до Откровения Иоанна. Вы знаете Библию, мисси?

Она улыбнулась ему.

– Довольно хорошо.

– Вы знаете, сколько слов в Ветхом Завете?

– Боюсь, что нет.

– Суиткорн скажет вам, и вы скажете своим детям. В Ветхом Завете около шестидесяти тысяч слов, в Новом Завете – сто восемьдесят две тысячи. Я их считал.

– Милостивый Боже!

– В Библии нет строф, в которых больше шести слов. Об этом вы знаете?

– Правда?

– Самая маленькая строфа – тридцать пятая из одиннадцатой главы Святого Иоанна. Что еще угодно узнать?

– Я вижу, что Библию вы знаете, Суиткорн!

– Лучше, чем Эли Боггз. Он – очень плохой человек.

– Что еще вы о нем знаете?

– В английских клубах Гонконга его не любят. Очень-очень он плохо разговаривает, грубо, прошу прощения, но это я не вру. Я еще мало-мало подавал обеды англичанам в Гонконгском клубе, а потом я его не видел. Вы этот клуб знаете?

– Пока нет, – ответила Милли.

– Я там подавал, когда Эли был еще компрадором и продавал бакалейные товары, понимаете? И толстая пожилая английская леди говорит мне: «Бой, – говорит она, – ты подаешь этих устриц замороженными, не так ли? В Гонконге так делать нельзя, – говорит она. – Убери их и разморозь как следует. И еще. Ты называешь это мясо бараниной, да?»

– Очень бараниной, мисси, – сказал я ей. – Устрицы замороженные из Англии, очень холодные, прошу прощения.

– Не смей мне перечить, а то вылетишь на улицу, – сказала она. А рядом с ней сидел этот Эли, пьяный от виски, но очень добрый к китайцам, заметьте это. И он вежливо сказал:

– Мэм, позвольте мне заверить вас в одном. Вы говорите, что мясо на вашей тарелке не баранина?

– Это свинина, молодой человек. Уж я как-нибудь отличу баранину от свинины.

– Это – молодая баранина, мэм, – сказал Эли. – Я компрадор, и я сам привез ее контрабандным путем. А что касается устриц, то они всегда приходят замороженными, иначе они бы не сохранились. – Тут поднялось много джентльменов с кулаками на Эли, а леди закричала:

– Извольте объяснить, как сюда попал этот пьяный американец!

– Боже милостивый, – прошептала Милли.

– Да, да, – добавил Суиткорн. – И я тоже сказал Боже милостивый. Потому что эта английская леди сказала:

– Уберите его отсюда, слышите меня? Вышвырните его!

– И что потом? – прошептала Милли.

– Тогда собралось много народу. Солдаты в голубой и красной форме, они схватили Эли, чтобы его вышвырнуть. Столы перевернули, вино пролили, люди падали, а Эли их бил и кричал:

– Если она не может отличить свинину от баранины, какая из нее тогда хозяйка, черт ее побери! А если она хочет, чтобы устрицы были теплыми, пусть подавится. – И он швырнул прямо в нее устрицы. Очень большая женщина. Вы понимаете, с очень большой палубой.

– Не может быть, – вскрикнула Милли.

– Очень-очень может! – выкрикнул Суиткорн. – А потом эта толстая женщина упала в обморок, все стали ее обмахивать, а ее муж снимал с нее устрицы. Говорю вам, мисси, этот Эли много-много обижает, поэтому его схватили и выгнали, а Гонконгский клуб больше не получает устриц от Эли Боггза.

– Какого Эли? – в изумлении Милли открыла рот и выпрямилась па стуле.

– Эли Боггза, – сказал Суиткорн. Милли безудержно расхохоталась.

– Боггз?[3] Такой фамилии не бывает.

– А вот и он, – добавил Суиткорн и почтительно вытянулся.



Эли Боггз, шагая по палубе, низко поклонился Милли. У него было обветренное загорелое лицо и густая шапка черных кудрей.

– Ага, – сказал он, – это, должно быть, и есть тот пассажир, о котором упоминал капитан О'Тул. Эли Боггз, мэм, к вашим услугам.

Едва сдерживая смех, Милли сделала скромный реверанс и опустила глаза.

– Вижу, что вы наслаждаетесь обществом нашего хорошего друга Суиткорна. – Сказав это, он хлопнул себя по лбу и украдкой скорчил Милли гримасу. – Ты теперь работаешь на этом старом корыте, дружище? – спросил он слугу.

– Работаю теперь здесь, мистер Эли. Больше не работаю в Гонконгском клубе.

– Благодарение Богу за это. И я там не работаю. – Потом Эли опять поклонился Милли и добавил – Если вы позволите, леди, Мы потом познакомимся поближе.

– С нетерпением буду этого ждать, – ответила она, а как только Суиткорн отошел от них, спросила – Разве он не чудо?

– Ну да, сумасшедший болванщик,[4] – сказал Эли. – Он – хороший слуга, я и раньше с ним плавал. Только не спешите верить всем его россказням.

Боже мой, подумала Милли, еще один ирландец, по на всякий случай решила уточнить.

– Да, по материнской линии, – подтвердил Эли.

С мостика за ними наблюдал капитан О'Тул. Репутация Эли была ему известна, посему он не спускал глаз с этой парочки.

2

Старая «Монголия» бодро шла под парами. Дельфины резвились впереди, летучие рыбы носились над водой, а «Монголия» держала курс на восток, в просторы Южно-Китайского моря. Эли – в прекрасном расположении духа – присоединился к Милли и капитану, когда те завтракали.

– Доброго утра, – как обычно, поприветствовал О'Тул.

– И хорошей погоды, мой ирландский друг, – ответил Эли. – Барометр держится?

– Пока никаких сюрпризов, но может начать штормить. Вы часто в последнее время плаваете этим маршрутом, мистер Боггз?

Суиткорн с бесстрастным выражением лица подавал Милли яичницу с беконом, а Эли – кофе. Эли ответил:

– В зависимости от сезона, потому что в Малайе мы работаем, а в Гонконге отдыхаем. – Он повернулся к Милли. – Говорят, вы уже приготовили приданное для свадьбы. Это правда?

– Тому, кто ждет эту девушку, очень повезло, – сказал капитан. – Вот я за время нашего плавания дважды делал ей предложение, но она и смотреть не хочет на ирландцев.

Эли откинулся на стуле и взял в руку чашку с кофе.

– Интересно, знаю этого счастливчика? Я давно в Гонконге, и, клянусь, где-то я вас уже видел.

– Это моя первая поездка на Восток, – сказала она.

– Вам случалось захаживать в Морской департамент, мистер Боггз? – спросил капитан.

Эли прищелкнул пальцами и выпрямился.

– Точно! В кабинете управляющего висит портрет! То же самое лицо! – Он с заинтересованным видом наклонился вперед. – Значит, вы – дочь сэра Артура Смита. Слышал о том, что вы вот-вот появитесь.

– Наследница семейного состояния, – заметил О'Тул, – и она уже связана словом с другим человеком.

– Я спросил мисс, знаю ли я этого счастливчика, – повторил он, пристально глядя на Милли.

– А это – государственная тайна, до тех пор, пока не будет объявлено о дне свадьбы, – ответил О'Тул. – Но вы об этом наверняка скоро услышите, ведь сплетников у нас полно. Кстати, как устроились ваши ребята?

– Им бы только хорошенько поесть и плюхнуться в гамак – больше им ничего не надо, – сказал Эли. Вы лучше меня спросите. В прошлый раз, когда я плыл на корабле, у меня была отдельная каюта.

Он улыбнулся Милли, белые зубы ослепительно сверкнули на этом смуглом лице. А потом добавил со вздохом:

– Судьба несправедлива. У нас в джунглях не водится ни одной, за кем стоило бы приударить, а здесь парни из Гонконга отхватили самых лучших английских девчонок.

– Всей душой сочувствую вам, мистер Боггз, – сказал О'Тул и поднялся со стула. – Но я что-то не замечал, чтобы вы в чем-то испытывали нехватку, в том числе в английских девушках. – Он подмигнул Милли и вышел.

Она размешивала кофе, чувствуя на себе пристальный мужской взгляд. У него были темно-карие глаза под нависающими бровями, они постоянно меняли свое выражение: были то нежными, то требовательно вопрошали… Но по ним ничего нельзя было узнать об их хозяине.

А Эли вспомнилась женщина, которую он знал очень давно. Легкий запах духов, доносившийся от сидящей напротив девушки, будил воспоминания, и он не мог их отогнать. Они переносили Эли в тот день, когда на овеваемой всеми ветрами палубе перед ним стояла такая же юная девушка. Одно мгновение из совсем другой эпохи. Десять лет назад… Он даже удивился. Неужели это действительно было так давно?

Когда ему было двадцать, он женился на одной женщине и взял ее с собой на Восток, чтобы она разделила с ним его судьбу. Звали ее Аннет, а родом она была из Парижа. Во время родов – шло второе после их свадьбы лето – она подхватила родильную горячку и умерла, умер и ребенок. А теперь в чистом ясном профиле этой девушки он снова увидел Аннет, и ему показалось, что не было всех этих лет, когда он с неослабевающим пылом домогался – и успешно – китаянок, малаек и евразиек. На мгновение ему показалось, что он опять смотрит в васильковые глаза своей первой возлюбленной, он снова переживал ощущения тех дней, когда она, с чисто французским очарованием, веселилась с ним по ночам во время их путешествия от Гонконга до Макао.

Милли подняла глаза.

– Вы так на меня смотрите, мистер Боггз!

– Извините! – Эли неловко заерзал. – Я думал о вашем портрете в Морском департаменте…

Старый корабль подрагивал в такт работе двигателя. В бездонной глубине под ним бурлили водовороты. Над ним пылало июньское солнце, посылая свои косые жгучие лучи в прохладные глубины, туда, где обитали замечательные и диковинные существа, где покоились останки тысяч кораблей.

– Ей было примерно столько же лет, сколько сейчас вам, вот так, – сказал он.

– Кому?

– О, это неважно. Но я знал вас задолго до того, как увидел тот портрет в кабинете вашего отца.

– Не понимаю.

– Конечно, не понимаете. Поднимемся на палубу? Эли Боггз – весьма загадочная личность, подумала Милли. Своими недомолвками он невольно заставлял работать воображение, дополняя недосказанное. Они стояли рядом, вглядываясь в безмятежный океанский простор.

– Вы долго пробудете в Гонконге? – спросила Милли.

– Ни в коем случае. Мои ребята и я работаем одиннадцать месяцев в году, потом едем на Восток и даем себе волю. Нас пятеро – я, малаец, негр и двое китайцев из Гонконга, у которых жены в Шаукиване.

– Это район, где орудуют пираты?

Эли быстро взглянул на нее.

– Вы об этом знаете?

– Мне писал об этом отец. Он называл их отбросами Китайского моря.

Он пожал плечами.

– Ну это как сказать. Все же самые отвратительные – это торговцы опиумом. По сравнению с ними пираты получают просто жалкие гроши. У торговцев опиумом, вот у них действительно деньги.

– Еще он писал, что власти стали строже относиться к контрабанде, а британский флот патрулирует в районе Перл Ривер.

Он улыбнулся.

– Вы хорошо информированы.

– Да, благодаря отцовским письмам. А после помолвки почти каждую неделю мне пишет Джеймс. В Морском департаменте он второй человек после моего отца и знает почти все, что вокруг происходит.

– Джеймс Уэддерберн? Управляющий? Милли кивнула.

– Это тот человек, за которого я выхожу замуж. На лице его появилось удивленное выражение. – Но ему пятьдесят лет!

– Ну и что из того?

Море вспенивалось белым кружевом волн, а старый корабль, постанывая и покряхтывая, пробирался вперед, как какая-нибудь толстушка, в тесном корсете, переваливаясь, бредет на рынок. Эли хотел что-то сказать, но она опередила его:

– Это мое личное дело.

– Я просто несколько удивился, только и всего – Не вы первый.

Он начал прогуливаться по палубе. Милли тоже составила ему компанию.

– Думаю, что Джеймс Уэддерберн – хороший человек, и он много сделал для Морского департамента. Вы хорошо его знаете?

– Не очень. Мне пришлось с ним пообщаться, когда он выступал на последнем правительственном заседании по поводу Указа о пиратстве. Он хорошо разбирается в законах.

– Мой отец тоже так считает.

– Но это вовсе не означает, что из него получится хороший муж!

– Об этом судить только мне. – Этой фразой она хотела пресечь все дальнейшие обсуждения, но у нее ничего не получилось.

– Он, конечно, задал жару Цыплятам с Большими Глазами.

– Цыплятам с Большими Глазами?

– Пиратам. В народе считают, что, когда встречаешь китайскую джонку с пушкой на борту и с двумя нарисованными на носу глазами, это не к добру.

– До недавнего времени я думала, что пираты – достояние прошлого столетия.

– Только не в этих местах. Китай всегда отстает от времени. Эти места, от Биасской бухты и на запад до Макао, кишмя кишат пиратами.

Он красивый, подумала Милли. И, как многие красивые мужчины, хорошо об этом знает. Была в нем некая ленивая грация, свидетельствовавшая о недюжинной силе. Его куртка, открывавшая его торс, почти полностью позволяла видеть литые мускулы. Когда он улыбался, а улыбался он часто, то у него был вид типичного охотника за женщинами. Она дала бы ему лет тридцать, интересно, он женат?

Как бы прочитав ее мысли, он вдруг сказал:

– Впервые я встретился с Цыплятами с Большими Глазами десять лет назад, мне было тогда только двадцать лет. Они захватили корабль у Парасельских островов – послезавтра мы будем там, – это группа островов у Тонкинского залива. Там полно пиратов – тех самых «отбросов», о которых упоминал ваш отец. Они первым делом повесили капитана, потом выбросили за борт половину экипажа, а оставшихся связали.

– Это ужасно!

– Я спасся тем, что убежал на корму и спрятался за рулем. Сначала они ограбили корабль, потом подожгли и бросили.

– А вы спаслись?

– Иначе меня бы здесь не было, дорогая моя попутчица. Я поднялся на палубу и развязал команду. – Он с улыбкой посмотрел на солнце. – Десять лет… А кажется, прошло уже сто лет. Я ехал в Гонконг на свою свадьбу – как вы теперь.

– Как ее звали?

– Аннет. Она была вашей ровесницей, но у вас волосы темные, а у нее были светлые. У нее была вот такая талия, – он показал пальцами, какая именно.

– И теперь вы едете к ней?

– О Боже, нет. Она умерла много лет назад. – Он пожал плечами с видом человека, которого уже ничто не волнует. – Отец ее был француз, а мать – китаянка. Мы прожили в Гонконге шесть месяцев, но ее так и не признали, потому что она – евразийка. Чертовы снобы. – Он, отвернувшись, в первый раз выругался.

– Иметь французское происхождение было, конечно, чревато некоторыми неудобствами: Гонконг так и не смог пережить битвы при Ватерлоо! Но быть к тому же и наполовину китаянкой… Этот наш брак сделал нас изгоями. Там царят социальные условности. Нам приходилось очень несладко.

– Простите меня.

– Не просите прощения, мисс Смит. Просто в своем уютном маленьком английском гнездышке так не поступайте никогда.

Она не могла на него обижаться – так искренне он говорил.

– Как умерла ваша жена?

– Родильная горячка. У акушерки-китаянки были грязные руки. Я искал доктора-европейца, но потом не хватило денег, и все дело кончилось какой-то трущобой.

– Вы больше не женились?

– Чтобы в моем-то возрасте лезли ко мне в душу! Я свободен, как птица, ни в кого не влюблен и отношусь к жизни просто.

– И, как я слышал, к женщинам тоже, – сказал подошедший к ним капитан О'Тул. Он похлопал Милли по плечу. – Поэтому, милая девушка, вы того и гляди можете угодить к этому мошеннику в постель.

– Клянусь, в мои намерения не входило ничего более невинных прогулок по палубе, – запротестовал Эли.

Милли весело улыбнулась, стараясь точно изобразить ирландский акцент, и заявила:

– Целых два ирландца сразу, поди разберись теперь, кому из них можно верить.


Позже, когда на небе повисла летняя, похожая на голландский сыр луна, Милли пошла переодеться к обеду. Из каютного шкафчика она достала ярко-зеленое платье, рекламу которого видела в «Журнале мод», переходившем из рук в руки в пансионе. Платье было длинным, до самого пола, с пышной юбкой и смелым вырезом на лифе, плечи были открыты. Кто-то ей однажды сказал, что у нее самые красивые плечи в Бродхерсте.

– Пользуйся тем, что у тебя красивые плечи, – советовала ей ее подруга Мэйзи. – На тебя, как и на меня, лучше смотреть сзади.

Да, Милли с грустью вынуждена была себе признаться: ее фигуре очень недоставало женских округлостей.

Она натянула длинные, отделанные кружевом панталоны и завязала их на талии большим красным бантом, – с точки зрения матрон в пансионе, это было очень вызывающим. Потом, сидя перед зеркалом за маленьким столиком, Милли впервые в жизни тщательно наложила пудру и румяна: ровно столько, чтобы подчеркнуть свой нежный цвет лица и не выглядеть при этом, как падшая женщина. Довольная достигнутым результатом, она встала, наклонившись к зеркалу ближе. Она здраво рассудила, что она – вовсе не красавица, но и далеко не дурнушка. Ее талию едва ли можно было обхватить руками, но туго зашнурованный корсет придавал ей определенную форму и изысканность. Она прикинула, стоит ли ей воспользоваться турнюром, но потом отбросила эту мысль, поскольку тогда более плоской будет казаться и без того скромная грудь.

А теперь аромат роз – именно этими духами следует пользоваться дамам, если они хотят пленить мужчину. Уж теперь-то человек по имени Эли Боггз, чаевод, морской пират, бабник и вдовец…

А как же Джеймс Уэддерберн? Как же с ним?

В узких коридорах старого корабля тихим эхом отозвался звук гонга. И романтическим размышлениям Милли пришел конец. Суиткорн постучал в дверь.

– Пожалуйста, идите, мисси, – позвал он. – Капитан уже за столом.

– Иду, – сказала Милли, стараясь унять сильно бьющееся сердце.

За столом сидели шестеро мужчин, все, кроме капитана О'Тула, в очень вольных затрапезных костюмах, какие обычно носят в тропиках. Все шумно хлебали суп, нимало не заботясь о правилах хорошего тона. Эли в знак приветствия слегка приподнял голову и тут же снова уткнулся в свою тарелку.

– Чувствуйте себя как дома, мисс Смит, – сказал капитан, дуя на свою ложку.

– Сюда, пожалуйста, – предложил Суиткорн и поставил ей стул. А когда она садилась, прошептал ей на ухо: – Честное слово, мисс Смит, вы выглядите, как настоящая леди.

Остальные же просто не замечали ее присутствия.

3

На третий день их плавания Суиткорн постучал в дверь каюты Милли очень рано.

– Пожалуйста, поторопитесь.

Натянув одежду, она последовала за ним по трапу на палубу. Там, среди лебедок, стояла большая часть команды корабля, в основном матросы-индийцы, а также Эли со своими чаеводами. Один из них, пожилой высокий негр, черный, как уголь, был голым по пояс и поигрывал своими мускулами.

– Что случилось? – спросила Милли, удивленная тем, что ее чуть ли пи на рассвете вытащили из каюты.

– Ничего, – ответил Эли. – Просто капитан созвал всех наверх.

– В такую рань?

Мужчины засмеялись. А черный великан сказал:

– По мне, мисси, пусть он хоть каждый день поднимает меня в такую рань, лишь бы я мог краешком глаза взглянуть на вас.

– Помалкивай, знай, – сказал Эли, и великан тут же отступил от нее. Странно, подумала Милли, чтобы среди чаеводов была такая дисциплина. Потом ряды раздвинулись, и появился капитан О'Тул, как всегда, в безупречно чистой форме, даже в такой ранний час. Он пришел вместе со своим первым помощником. Милли заметила, что на море появилась рябь и белые буруны, а это предвещало сильный ветер. Весь мир казался опустевшим в тусклом свете неисчезнувшей луны. Той же самой, что заглядывает сейчас в окна школьных спален, освещая спящие лица и белые подушки, а она стоит на борту корабля, и вокруг нее сильнющие чаеводы… Школьные подруги казались ей уже очень и очень далекими.

Капитан спокойным голосом произнес:

– Слушайте все, это очень важно. В шесть часов по правому борту мимо нас прошла рыболовецкая джонка и подала сигнал, который принял мистер Брунер. – Он указал на стоявшего рядом с ним первого помощника. – Кажется, были замечены три Цыпленка с Большими Глазами, это было в ста милях от Хайнани, они шли в восточном направлении, к Филиппинам.

Среди матросов-индийцев послышался тихий шепот: они всегда оказывались первыми жертвами китайских пиратов. Но чаеводы, как показалось Милли, были почему-то спокойны. Она взглянула на Эли, лицо его было бесстрастным. О'Тул продолжал:

– Если они проследуют своим курсом, хорошо, ну а если они повернут на юг, они окажутся на нашем пути, это будет на три румба западнее Парасельских островов.

– Пираты… я говорил вам, помните? – прошептал ей Эли.

– По этой причине, – сказал капитан, – а еще и потому, что ветер крепчает, я меняю курс. И пойдем к западу от острова Линкольна в более спокойные воды.

– Пора тайфуна, – сказал Эли. – В это время идет не просто дождь, а льет, как из ведра.

– Я счел необходимым поставить вас в известность об этом, – продолжал О'Тул, – потому что в Гонконг мы прибудем примерно на день позже.



– А вот это уже плохо, командир, – сказал негр. – Меня поджидает пара красоток, и если я приеду позже, они раскипятятся.

– Никому не интересно слушать о твоих девочках, Черный Сэм, – ответил О'Тул. – Меня беспокоит простой судна.

– Простой судна? – спросила Милли.

– Обязательства перед нанимателями, – ответил Эли. – Как же ему не беспокоиться. Разве что вы попросите за него своего отца.

– Моего отца?

– Смит и Уэддерберн – главные держатели акций компании, которой принадлежит это судно, не правда ли?

Его осведомленность удивила ее, но она тут же об этом забыла, поскольку сзади шли члены команды и ей нужно было посторониться. Повернувшись, она столкнулась лицом к лицу с мистером Брунером, первым помощником, которого она видела раньше только издалека.

Щелкнув каблуками, он ее поприветствовал и гортанно произнес:

– Рад встрече с вами, мисс Смит. Ганс Брунер к вашим услугам. Надеюсь, вам нравится путешествие. – Взгляд его холодных голубых глаз остановился на Эли. – Надеюсь, вам тоже нравится путешествие, мистер Боггз?

– Все отлично, Брунер, и особенно приятно собравшееся общество.

– Будем надеяться, что пираты нам все не испортят, да?

– О, маленькая драма только развлечет нас! Встретившись с недружелюбным взглядом Эли, мистер Брунер пошел своей дорогой.

– Вы друг друга недолюбливаете? – спросила Милли.

– Да. Это давняя история.

Она бы непременно расспросила его об этой истории, но внимание ее отвлекли китайцы-матросы, которые не несли в тот момент вахты, они столпились рядом с ними: их лица были обветрены – долгие годы морской службы оставили на них свой след. Похоже, китайцы попросту не замечали их и все как один упали ниц перед маленьким красным алтарем, установленным на палубе. На алтаре была установлена маленькая фигурка в алой одежде – Тин Хау, богиня китайских мореплавателей. Она была не более шести дюймов и стояла с царственным величием. Ее крошечное личико оставалось бесстрастным, несмотря на обращенные к ней скорбные молитвы этих людей, которые стояли перед ней на коленях с тлеющими палочками благовоний. Заклинания молящихся перекрывали даже тяжелый шум двигателей «Монголии».

– Это – Тин Хау, – объяснил Эли. – Она для моряков-китайцев то же, что Гор, Бог Солнца, для древних египтян. Говорят, ее тело блестит ночью, как солнце, и помогает мореплавателям выйти в спокойные воды. – Он показал на стоявших на коленях китайцев. – Надвигается тайфун, да еще и пираты, в том числе и Чу Апу, самый свирепый пират. Они боятся Чу Апу, поэтому просят у нее защиты. Как говорится в легенде, Тин Хау родилась в Фукине, она была дочерью простого рыбака. Однажды ее родители вместе с другими обитателями деревни отправились рыбачить, а ее почему-то оставили на берегу. Когда джонки отплыли, отец заметил ее ленточку в волнах прибоя, она указывала на его сампан.[5] Посчитав это предзнаменованием, он развернул свою лодку и вернулся на берег. Только его сампан вернулся домой в тот день, остальные погибли в буре. Поэтому жители деревни приписали Тин Хау божественную силу, а после ее канонизировали…

– Канонизировали?

– Ну да, превратили ее в богиню. Что-то вроде святой в Англии. У Нее всегда рядом два помощника: Глаза, Видящие За Тысячу Миль, и Уши, Слышащие Ветер, они помогают ей заботиться о рыбаках и моряках. Кроме того, эти Глаза и Уши вылечили бессчетное количество больных, включая и императора. – Лицо Эли пылало, он все больше увлекался своим рассказом. – Боги занимают центральное место в китайской философии. Возьмите, например, Бога Кухни. У него под рукой всевозможная кухонная утварь и разнообразная пища – от морского окуня до креветок – чтобы было чем накормить голодного. У него можно научиться не только правилам приготовления пищи, но и умению познавать себя – типичная китайская дотошность, желание постичь себя.

Познание самого себя и всего сущего – это важно для китайца. Очень часто богач готов просить подаяние у городских ворот, чтобы познать, каково нищему. Или впрячься в повозку рикши, чтобы познать тяжесть этого труда. Мы разжигаем специальные благовония перед Богом Кухни и предлагаем ему самые вкусные кушанья, чтобы он рассказывал о нас хорошие вещи на своем пути между Землей и Небом. Существует даже специальное мясное кушанье в его честь, которое называется «тьянг куа», его мы должны есть, если плохо себя вели. Еще мы должны смазывать его рот опиумом или поить его изображение крепким вином, чтобы он опьянел и нес всякую чепуху, если ему вздумается сказать о нас что-то плохое.

– О Боже!

– Зовут Бога Кухни Тзяо Ванг. Это один из самых старых богов, ему поклоняются в Китае еще со времен Ву Ту, главы даоизма, жившего в сто тридцать третьем году до нашей эры. Когда он постится, вся пища – несколько глотков утренней росы и несколько лунных лучиков, а это означает, что в морозные и темные ночи он часто ложится спать голодным.

– Вы еще что-нибудь знаете о таких вещах? – Милли была очарована его рассказом.

– Спрашивайте, расскажу все, что знаю. – Из распутника-ирландца он тут же превратился в образованного английского джентльмена.

– Но откуда вам все это известно? Эли потер указательным пальцем нос.

– Разве это не чертовски интересно, моя юная попутчица?

Суиткорн стоял перед Милли в ее каюте; он, казалось, был очень испуган, и все его тело под белым пиджаком дрожало.

– Мисси попала в большую беду, – начал он.

– Сдается мне, что вы угадали!

– Этот Чу Апу – страшный пират. Он так тихо подкрадывается ночью к кораблю, что не проснется и мышь, его поймать труднее, чем ветер в небе.

Милли ободряюще ему улыбнулась. Суиткорн продолжал тихим голосом:

– Можно, я буду называть вас Милли? Я – уже немолодой китайский джентльмен, а вы – совсем юная девушка.

– Пожалуйста, называйте.

– Прежде чем появится Чу Апу, быстро бегите, хорошо? Для молодой девушки лучше утонуть, чем жить в любовниках у Чу Апу.

Ситуация действительно была опасной, но Милли почему-то совсем не волновалась.

– Вы что-нибудь знаете об этом человеке? Суиткорн подошел чуть ближе.

– Послушайте, как говорят английские солдаты, чертовски отвратительный малый. В Шекки, где я родился, на берегах Перл Ривер жило много пиратов, таких как Чу Апу. Мои тетя и дядя, они выращивали рис, и они возили меня и весь урожай на рынок в Гонконг – в сампане. Но нас всегда поджидали пираты Чу Апу. «Эй, хорошие, – говорили они, – зачем такая спешка? Пожалуйста, оставайтесь на чай». И нам приходилось оставаться, иначе бы они нас утопили. Но, отплыв, мы обнаруживали, что один мешок риса украден. И так бывало много раз до того, как мы добирались до рынка, каждый раз пираты ждали своей добычи. В конце концов у нас оставался для продажи только один мешок риса, и мы голодали.

– Какой ужас!

Корабль качало и бросало, его обшивки лязгали под натиском разбушевавшегося вздыбившегося моря. Из глубины трюма слабо доносился глухой гул.

– А потом Чу Апу стал главарем у пиратов, и его люди сожгли деревни на берегу Перл Ривер и увели девушек, – продолжал Суиткорн. – И британские канонерные лодки не смогли его отыскать. Поэтому я говорю вам сейчас: быстрее бегите, как только появится Чу Апу, ладно? – Но куда?

Он указал на бортовой иллюминатор.

– Капитан говорит, скоро здесь начнется сильный ветер, поэтому мы плывем к востоку от Парасельских островов в тихие воды. Но Чу Апу, – он будет ждать нас, вот увидите!

– Откуда вы это все знаете, Суиткорн?

– Суиткорн многое знает. И еще я видел, как мимо нас вчера проплыла рыболовецкая джонка. Я прочитал сигнал. Чу Апу ждет нас в трех румбах от Парасельских островов, говорю вам. Опиум, ясно? И никто не знает, кроме Брунера и Суиткорна.

– Опиум?

– На борту корабля много опиума для Китая, а Чу Апу он нужен.

– И он ждет, чтобы перехватить нас?

– Поднимется на борт и украдет опиум, две тонны.

– Я и не думала, что мы везем опиум. Мистер Брунер принимает в этом участие.

– Что вы говорите?

– Что первый помощник работает на пиратов, вы это хотите сказать?

– Я знаю, – заверил ее Суиткорн. – Я уже дважды плавал с Брунером. И каждый раз все кончалось пиратами.

– Почему же вы не предупредите капитана О'Тула?

Он пожал плечами.

– Что бы я сказал капитану? Кто поверит Суиткорну? И если Чу Апу узнает, что я сообщил капитану, он убьет меня. А если Чу Апу не окажется на Парасельских островах, капитан передаст меня британским властям и меня накажут за ложь. Возможно, даже закуют в цепи и отправят на корабле, перевозящем рабов из Гонконга в Перу.

– Корабли, перевозящие рабов, в Гонконге? Я этому не верю!

– О да, мисси. Много рабов. Рабы-кули, понятно? Гонконг – очень плохое место для бедных китайцев. Много черных рабов в Англии, я читал о них. Теперь рабы-кули в Гонконге. Торговцы делают большие деньги. Крупные английские компании, вроде компании «Смит и Уэддербери», разбогатели на торговле рабами и опиумом.

– Теперь я точно знаю, что вы лжете, – вскричала Милли. – Мой отец – директор этой фирмы, он бы никогда не стал заниматься подобными делами.

Лицо китайца исказилось.

– Я, Суиткорн, очень старый, и у меня большой живот. Люди с большим животом очень мудрые. – Он любовно погладил свое брюшко. – Я говорю вам правду, мисси. Мне жаль, что ваш папа делает деньги на рабах-китайцах и на опиуме. Теперь я пойду.

– Идите. А я тем временем расскажу капитану О'Тулу все, о чем вы мне тут наговорили. Посмотрим, что он сделает!

Слуга пальцем провел себе по горлу. – Вы скажете ему, мисси, и Суиткорн сразу Мертвый.

– Тогда зачем вы выложили мне всю эту чушь?

– Чтобы вы могли быстро-быстро убежать, когда мы подойдем к Парасельским островам.

– Куда? Вы же не сказали мне, куда.

– Прыгнуть с корабля и плыть, как рыба.

– А как же акулы? Говорят, их там полно.

– Нет акул страшнее, чем Чу Апу. В Шекки у меня есть красивая дочка, такая же, как вы. Ни разу, с тех пор как вы сели на корабль, вы меня не обругали и не обращались со мной, как с собакой, не то что все остальные. Вы – мой очень хороший друг. Я прошу вас – не говорите капитану об опиуме и рабах, а то он меня убьет. Просто прыгайте за борт и плывите к берегу. Суиткорн потом вас найдет и накормит.

– Но говорю же вам – меня съедят акулы.

– О нет, мисси, я молюсь Тин Хау, и она позаботится о том, чтобы вы остались живы и невредимы.

– Я вам очень обязана, – слабым голосом сказала Милли.

4

В тот вечер – шел уже четвертый день их плавания – солнце почти село, разливая кроваво-красный свет по крутым волнам.

После обеда Эли пригласил Милли посмотреть, как светится вода за бортом. Любимое времяпрепровождение для влюбленных на кораблях. Надо сказать, в тот день Эли был необычайно задумчив, и Милли сразу это заметила. Совсем не слышно было его легкомысленного ирландского говорка, он глубокомысленно молчал. Милли подумала, что в таком настроении его легко принять за прилично воспитанного – если не приглядываться к нему. А присмотришься – пропадает всякое впечатление. А приятно – мысли Милли потекли в другом направлении, – когда за тобой ухаживает зрелый и воспитанный мужчина, а не какая-нибудь вульгарная деревенщина из их Кента. Тамошние неотесанные мальчишки часто ранили ее тонкую душу, а на деревенских балах к тому же норовили отдавить ей пальцы.

Эли же думал о том, что, видно, у него не все ладно с головой, если он позволил себе иметь какие-то дела с девчонкой, годившейся ему разве что в дочери.

– Капитан говорил мне, вы еще учитесь в школе, – сказал он наконец.

– Нет, – выпалила она. – Я закончила школу через несколько месяцев после моего семнадцатилетия.

Он исподтишка внимательно ее разглядывал. Нет, его Аннет была все же много красивее, видно, потому, что была женщиной, а эта – еще девочка. Лицо совсем детское, и длинное платье нисколько не делало Милли старше. Была бы на борту зрелая женщина, подумал он, он бы и смотреть па нее не стал, ну взглянул бы разок, и только. Но, поскольку она была единственной женщиной на борту, приходилось довольствоваться ее обществом.

Чуть позже он, может даже, попытается завлечь ее в свою каюту, в конце-то концов, решил он, всем рано или поздно приходится постигать эту науку, и лучше уж с опытным мужчиной, чем с каким-нибудь неумелым юнцом. Дома на плантации ему стоило только щелкнуть пальцами, и любая готова ему услужить. Он их не любил, ни одну, с тех пор как потерял Аннет, способность любить покинула его. Почти две недели он не был с женщиной – для него многовато.

…Тут в нем заговорила совесть. Он стал пристально изучать фосфоресцирующую морскую пену. Милли внимательно на него смотрела. Насколько далеко ей можно было бы зайти в их отношениях. Это ведь не какой-то там неоперившийся юнец, которого в любой момент можно оттолкнуть. Ситуация становилась довольно опасной. В глубине души Эли проклинал ее. Угораздило же его связаться с ней, с этим наивным подросточком! Он улыбнулся своим мыслям.

– Чему вы улыбаетесь? – спросила Милли.

Он не ответил. Ему слышался ни к чему не обязывающий смех проституток, имевшихся в достаточном количестве на плантации. Они были такие разные, хочешь худенькие, хочешь попышнее, но одно знали четко: нужно уметь чувствовать настроение мужчины, чтобы угодить ему, и еще нужно держать язык на замке. Странно, подумал Эли, как же разнообразен женский иол. Кого только Бог не напридумывал в этом мире… Но опытная женщина все поймет как надо. Игра с впечатлительным ребенком может довести и до беды. Он вспомнил, как уже однажды чуть не поплатился жизнью за свое легкомыслие.

Это когда он жил с очаровательной и красивой португалкой, дочерью управляющего порохового завода, расположенного в Макао. Девица была с характером и могла при случае схватиться за нож. Он повез ее в Гонконг, где обычно предавался любовным утехам. Утром, лежа рядом с ней в блаженном полузабытьи, которое обычно следует после бурной ночи, он увидел, как в комнату вошел его слуга. И прежде чем Эли успел его остановить, тот потряс девушку за плечо, потревожив ее сон, и прошептал:

– Вставайте, мисси. Пора домой.

За этим последовала такая сцена, что Эли поклялся впредь быть более осторожным. И вот опять он спутался с молодой женщиной, которую ждет в Гонконге влиятельный отец. Зачем ему это? Может, лучше поцеловать ее в лоб и пусть спокойно отправляется в свою постель? В конце концов, может, завтра что-нибудь ему да обломится.

Эли печально улыбнулся, по-братски нежно взял Милли за руку и показал на бурлящую за бортом воду.

– Знаете, говорят, дух Тин Хау спит на морском дне, это на глубине шести саженей. Говорят, это она покачивает там в глубине праздничные фонарики и зажигает такие красивые морские огоньки.

– Это что-то новое, – сказала Милли.

– А когда она видит парочку влюбленных, смотрящих на воду с борта корабля, она связывает их своими веревками.

– Неужели! – в голосе ее слышалась откровенная ирония.

– Тин Хау отдает команды, а влюбленные повинуются. И, Милли Смит, если бы вы были женщиной, а не девушкой, я бы обнял вас и поцеловал – и мы слились бы воедино, подчинившись воле Тин Хау.

Она вся напряглась.

– Если я, по-вашему, не женщина, значит, я никогда ни с кем сливаться не стану… и не относитесь ко мне свысока! – Она оттолкнула его. – А об этом свечении я узнала еще в школе. Все, что вы видите, – она указала на морские огоньки, – это окисление природных элементов, это явление было открыто в тысяча шестьсот семидесятом году. Так же светятся светлячки. И нет здесь никаких волшебных фонариков, нет вашей глупой старой Тин Хау.

– О Боже, – сказал Эли. – Неужели нет ничего святого? – С этими словами он покинул ее.


Святое все же было. Лунный свет. Еще в школьные дни он сыграл в жизни Милли особую роль, – об этом Эли узнает позже.

Этот свет, пробивавшийся сейчас в ее каюту, напомнил Милли о завораживающей красоте той ночи… и о том, как ей было приказано встать и идти куда-то, она и сама не знала куда. Во всей этой истории далеко не последнюю роль сыграл тогда деревенский паренек по имени Том Эллери..

Лежа в койке, Милли наблюдала, как лунный свет движется по ее каюте, и он показался ей фонарем, одинокий блеск которого освещает ее путь. Надвигающийся сон отяжелил ее веки, и Милли показалось, что она снова в школьном дортуаре, и с длинного ряда кроватей до ее ушей доносится нестройный хор вздохов и похрапываний. И, что самое удивительное, пришел Том Эллери, двенадцатилетний, как и она, несентиментальный ее возлюбленный. У окна, возле изголовья возник силуэт его курносого лица.

Во храме своих грез Милли опять его увидела – ясно-ясно.

– Пойдем, Милли Смит. Пойдем! Ну же! И она, стыдливо натянув на колени ночную рубашку, повиновалась ему.

В первый раз Милли встретила Тома весной на залитой солнцем проселочной дорожке, и было это около деревеньки Бредон. У дороги цвели тогда дикая роза и кусты шиповника, а он бежал по какому-то поручению. Так она, дочь гонконгского богача, его и повстречала. И этот веснушчатый, курносый сын местного бедняка очаровал ее своей улыбкой.

– Я уже где-то тебя видел, – сказал тогда Том. – Я думал, ты воображала и нудная, как старуха. Л теперь, когда я с тобой поговорил, я вижу, что ты совсем не такая.

– Правда? Если я из Гардфилдской школы, это еще не означает, что я воображала и зануда.

– Там в основном все такие. Так задирают свой нос! – Он смотрел на нее во все глаза, на розовое, доходящее до лодыжек платье, на зашнурованные до колен сапожки, на маленькое золотое распятие на шее. Никогда в жизни он не видел такой шляпы, с полями почти до плеч. Сзади на ветру развевались белые ленты, и вся она так сладко пахла, как спелый орех!

– Девочки-то хорошие, а вот училки… – сказала Милли. – Не делай того, не делай этого.

– Ага. Это как мой батя… все долдонит одно и то же: веди себя так и не эдак. А куда ты сейчас идешь?

– На вечерню.

– Это куда же?

– В церковь.

– Но сегодня же не воскресенье!

– Праздник урожая!

Он усмехнулся своим чумазым лицом.

– А! У нас тоже. Мой батя забирает нас – вместе с паданцами – из сада сквайра Олдройда… но в церкви-то я тебя не видел.

– Я здесь недавно, – сказала Милли. – Мой папа уехал в Гонконг, и я только что начала учиться в этой школе.

– А где это – Гонконг?

– Какая разница.

– Ну, мне надо идти, – сказал Том.

– Мне тоже.

Он и с грустью, и с облегчением смотрел ей вслед. Это он-то, который и близко-то никогда не подходил к богачам, так он сказал своему отцу.


Летом они встретились снова. А потом еще. И потом они стали бродить по большому пшеничному полю Олдройда. А потом – встречаться по вечерам, когда было уже темно, и продолжали встречаться так год за годом, никем не замеченные, в укромных местечках. И однажды Том ее поцеловал.

– Никогда больше так не делай, Том Эллери! – сказала Милли.

– Я не так уж много себе позволил, черт побери! Мой приятель Олфи Оуэн встречается с Бронни Эванс – вон там за стогами сена. А как он ее целует! Ты такого никогда и не видала! Ох, она и визжит, когда от него убегает! А уж когда он ее догоняет, она вопит так, будто ее убивают. Что-что, а кричать-то наша Брон умеет.

– Может быть, но я не Бронни Эванс, и ты не Олфи Оуэн, запомни это. И пожалуйста, больше ко мне не прикасайся.

– Не хотел тебя обидеть, – сказал Том.

Они молча шли дальше, опечаленные нечаянной ссорой.

– Нет, все-таки ты старуха и зануда. Можно подумать, я собрался тебя убить, – сказал Том.

На фоне зеленых, ярко освещенных солнцем полей ее платье казалось ослепительно-белым, черные косы падали ей на лопатки. Она шла, а в руках ее покачивалась шляпа от солнца. Жаворонки пели им свои чудные мелодии. Под ноги им попадался дикий плющ и колокольчики, ежевика и куманика. Том помог Милли перешагнуть через ягодные кустики и взял ее за руку, пальцы его пылали.

– Ты – не джентльмен, это точно! – сказала Милли. – Ты даже не спросил разрешения.

– Ага. Такой уж уродился, я же не богач, не то что ты. Но я правда люблю тебя, Милли Смит.

– И я люблю тебя, Том Эллери. Поцелуй меня еще раз, только скромно и прилично.

– Придержи свою шляпу. – Последовал поначалу дружеский поцелуй, но закончился он раскрасневшимися лицами и частым дыханием, ведь им было уже почти по шестнадцать лет.

– Мне давно пора идти, – сказала Милли. – Повтори еще раз то, что сказала раньше, – просил Том, пытаясь ее удержать, и глаза его были печальными и серьезными.


Они продолжали встречаться тайком при луне, зимой они проводили вечерние часы в сарае сквайра Олдройда, летом они бродили среди тихих спокойных холмов. Души их ликовали. Они весело смеялись над светскостью Милли, шутили по поводу низкого происхождения Тома. Они, бывало, вспоминали о матери Тома и приносили на ее могилу летние и зимние цветы. Летом над их головами в бесконечной голубизне, называемой ими раем, стремительно носились галки и жаворонки, а в долине шумно летал ушастый филин. Они боялись одного – лето скоро пройдет.

– Богач из Гонконга, а я босяк, я спал на циновке и ел похлебку из муки и турнепса. Ты когда-нибудь будешь для меня готовить, Милли?

– Буду готовить только для тебя, Том Эллери.

– А я построю тебе дом под соломенной крышей и укрою тебя от свирепых западных ветров, которые проносятся над Бредоном. Слышишь меня?

– Да, слышу.

– И ты только мне отдашь свое тело. Ты ведь так мне обещала?

– Только тебе, Том Эллери.

– Хочешь-не хочешь, но тебе пора возвращаться, а то твои противные училки посадят тебя на цепь, и ты никогда больше не встретишься со своим Томом.

– Этого не случится никогда, – сказала Милли. Сквозь его дыхание она слышала, как в вязах болтают скворцы, различала доносившиеся до нее крики чаек. Над его черной курчавой головой поблескивал ярко-желтый чистотел с восемью лепестками, в котором пауки плели свою паутину. Том держал ее в своих объятиях, но даже запах дикого тимьяна и его поцелуи не могли отогнать от Милли дурных предчувствий.

– Пора идти, – сказал Том. – На рассвете надо боронить поле хозяина, а он не любит, когда я начинаю работать поздно.

Сердце говорило Милли, что она видит его в последний раз. Он, смеясь, высоко поднял ее в своих руках, потом опустил на ноги и опять поцеловал.

– До встречи, – сказал Том.

– До свидания, Том Эллери, – сказала Милли. На следующей неделе Милли отправилась в деревню, чтобы отправить письмо отцу в Гонконг.

– Как жаль Тома Эллери, – сказала какая-то женщина. Она была толстая и недовольная. Черты когда-то веселого лица оплыли, горькие складки застыли на ее тесно сжатых губах.

– Тома Эллери? – спросила Милли.

– Ты что ль не слышала? Болтали, что вы были не разлей вода. Он умер в понедельник, когда боронил пастбище сквайра Олдройда, лошадь испугалась, и он попал под борону.

Милли закрыла глаза.

– Умер?

– Хоронят во вторник, уже почти неделя прошла. Время летит быстро.

– Но этого не может быть!.. – сказала Милли. – Неправда!.. – Она повернулась и убежала, а женщина стояла и смотрела ей вслед.

Не в силах поверить своим собственным ушам, Милли Смит в тот же самый вечер отправилась на свидание с Томом, они уговорились как раз на эту пятницу. Обычно они встречались перед входом на пшеничное поле сквайра Олдройда. И она увидела Тома: он легким и неторопливым шагом, как обычно, приближался к ней со стороны деревни. Милли еще удивилась, что у него не было тени, и подумала, это из-за лунного света.

Дрожа от накатившего вдруг страха (ведь ей сказали, что он мертв), она ждала, а Том со счастливой улыбкой подошел прямо к ней и поцеловал ее. Но холодны были его губы, а руки, обнявшие ее, показались ей просто ледяными. Сквозь его волосы Милли увидела, как по небу несутся облака, а сквозь лоб и щеки – полную луну: так прозрачно было это бледное лицо, потом облака сгустились и стало темно, по и в темноте Милли сумела разглядеть, что его глаза не были глазами живого существа, это был холодный остановившийся взгляд мертвеца. Она в ужасе отпрянула назад, и тогда видение, только что бывшее Томом Эллери, растаяло, исчезло, точно пламя угасающего костра. Милли закричала, с нарастающим ужасом наблюдая за тем, как преображается, все более искажаясь, образ того, кто недавно был живым… Она упала прямо там в поле и пролежала без чувств до утра, когда после долгих поисков ее нашли учителя.


Взрослые твердили, что все это – проделки лунного света и сильное нервное потрясение, которое со временем пройдет. Сама же Милли чувствовала, что никогда больше не будет прежней.

Самое отвратительное было то, что за всем этим последовало неотвратимое дознание, учиненное директрисой Карвер, женщиной с тонкими чертами лица и с горькими воспоминаниями. Ей потребовалось немного времени, чтобы выудить у Милли правду о ее тайных отношениях с Томом Эллери. Хотя отношения эти, как оказалось, были совершенно невинными, все перипетии ее глупой любви к сыну какого-то конюха обсуждались теперь и учителями, и учениками. Последней каплей этого унизительного кошмара было письмо с подробным изложением ее деяний, направленное сэру Артуру, в коем упоминалось и о возможном ее исключении из Гардфилда.

От этого позора она так полностью и не оправилась.


Суиткорн, вышедший на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха перед тем, как улечься в койку, увидел Милли в ночной рубашке у перил «Монголии».

– Что такое, мисси? – закричал он. – Вы простудитесь здесь раздетая!..

Но Милли не ответила, она смотрела на луну.

– Почему вы здесь стоите? Почему вы так смотрите? – Увидев ее ничего не выражающие глаза, он провел рукой перед лицом Милли, – она не шелохнулась.

– Дорогая моя. Вы очень больной ребенок, это точно, – сказал обеспокоенный Суиткорн. – Суиткорн сейчас отведет вас в вашу каюту, и вы уснете. – Взяв ее за руку, он повел ее обратно.

5

Пока Милли Смит на борту «Монголии» плыла в Гонконг, в жизни еще одной девушки, жившей в Китае, произошли важные события. Волею судьбы их с Милли жизни пересекутся. Ту другую девушку звали Анна Безымянная.


На пятый день марта по западному календарю все насекомые в Китае просыпались после зимней спячки, то есть где-то за две недели до того, как в Англии появляются бабочки. Анна Безымянная, найденыш, у которой в живых не было родителей, помнила эту дату по иным причинам. Во-первых, это был сезон цветения вербы, на чьи желтые пушистые цветы летели бабочки, а во-вторых, это было время Чинг Че, утро того дня, когда ей исполнялось восемнадцать лет. Она тогда работала у монахинь-католичек, у которых в дельте реки Перл была миссионерская школа.

Анна Безымянная была не китаянкой, а мусульманкой, и ее присутствие в деревне Фу Тан требует объяснения. По мнению ее родителей, она была прямым потомком особ королевской крови, но позднее было обнаружено, что Янг, ее брат, такой родословной не обладал и унес сей секрет с собой в могилу. Поскольку родители их умерли, выяснять, насколько это верно, было не у кого. Говорят, их настоящие родители заявляли, что Хсианг Фей, вдова принца Ярканда, приходилась Анне родственницей; эта прекраснейшая среди женщин осталась в истории Азии под прозвищем «Благоуханная Наложница» и в свое время была большой страстью императора Чьен Лунга, который когда-то правил Китаем.

Ее доставили императору в качестве военного трофея. Он был пленен ее красотой и щедро тратил на нее свои богатства, даже построил для нее базар и храм, чтобы те напоминали ей о ее родине.

Но Хсианг Фей не хотела принимать от него никаких даров, она обещала покончить с собой, если тот посмеет к ней приблизиться, ибо любила она своего принца. «Благоуханной Наложницей» назвали ее придворные, потому что от ее кожи исходил аромат, напоминавший мускус. Легенда утверждала, что все ее потомки по женской линии благоухали тем же ароматом – свидетельство принадлежности к ее крови – даже спустя столетия после ее смерти.

Случилось так, что простая девушка-крестьянка из Фу Тана, у которой не было родителей, источала тот же прекрасный аромат. Настолько прекрасный, что это служило неопровержимым, доказательством ее королевского происхождения. Поскольку родители ее были странствующими кочевниками и скитались по долинам Квантунской провинции, деревенская чета удочерила ее и вырастила. Приемные родители назвали девочку «Анной, у Которой Нет Имени». Когда она подросла, они отдали ее в услужение монахиням католической миссионерской школы, которая была расположена около Фу Тана в дельте Перл Ривер.

У Анны Безымянной были способности к игре на «п'и-па», старинном китайском инструменте, напоминавшем лютню. Играла она великолепно и часто путешествовала по окрестным деревням, услаждая своей игрой тамошних жителей. Но в то утро игуменья застала ее в зале миссионерской школы – та на коленях отскребала пол.

– Анна, – сказала игуменья, – у меня для тебя новости. Люди, которых ты называешь родителями, которые вырастили тебя, были убиты пиратом Чу Апу.

Анна, по-крестьянски спокойно воспринимавшая смерть, закрыла глаза и спросила.

– А что с Янгом, моим братом?

– Благодарение Господу, твой младший брат жив, – ответила монахиня. – Он и принес это известие. Он ждет тебя.

– Мне надлежит вернуться с ним в Фу Тан, в мою деревню?

– Конечно, дитя мое. Но сначала тебе следует сходить в часовню и возблагодарить Господа за то, что твой брат остался жив. Это Бог проявил к тебе свою милость.

Тут Анна, до сегодняшнего дня выказывавшая свою приверженность святой католической церкви, подняла голову и сказала:

– Если это доказательство щедрости вашего бога, то лучше я буду поклоняться даосским богам. – Сказав это, она ушла.

На улице, под лучами солнца, ее ждал десятилетний Янг. Он стоял один, прохожие не обращали на него внимания. Оборванный, с разводами от слез на чумазом лице, с голыми ногами, очень худыми от голода и недоедания.

– Они сказали тебе? – спросил он на кантонском диалекте, родном языке его матери.

– Они сказали мне, – ответила Анна. Услышав ее слова, Янг заплакал, но она воскликнула: – Хватит ныть! Помнишь, что говорила мама? «Плачь, когда люди появляются на этот свет, не горюй, когда они умирают».

Она взяла его за руку, и они вдвоем пошли по дороге, которая вела к реке.

– Куда мы идем? – спросил Янг.

– Когда мы поприветствуем наших подружек-бабочек, я скажу тебе, – ответила Анна.

Они шли вдоль рисовых полей, вокруг цвели ивы и вербы, над которыми порхали целые стаи бабочек, павлиноглазок и прекрасных «эразмий». В Китае хорошо известно, что бабочки любят лепестки златоцвета и запах мускуса, и в тот солнечный день был настоящий пир насекомых.

– Наши родители никогда больше к нам не вернутся, – сказал Янг.

– Как живые, нет, – ответила Анна, – но как голодные призраки, они вернутся, и это так же верно, как то, что каждую весну рождаются бабочки. Посмотри! – Она вытянула перед собой голые руки, и на них стали спускаться бабочки, их прилетало все больше и больше, скоро она почти вся была покрыта бабочками. Трепещущие цветки их дивных крыльев соперничали друг с другом узором и расцветкой. Они были в ее волосах, покрывали все ее лицо, то раскрывая, то складывая прелестные крылышки.

– А на меня они даже не садятся, – печально произнес Янг.

Анна встала на колени и обняла его руками, и ему передался запах ее кожи. Чем теснее она его к себе прижимала, тем плотнее окутывал его запах мускуса, и вскоре он тоже был почти полностью покрыт сотнями прекрасных бабочек.

Через некоторое время Янг устал и спросил:

– Скажи мне, Золотая моя Сестра, куда мы теперь идем?

– Мы идем в нашу деревню, чтобы убить пирата Чу Апу.

Больше он ни о чем не спрашивал, ибо хорошо знал: все, что задумала и обещает сестра, в конце концов обязательно случается.

И это было частью той тайны, которую он хранил в своем сердце.

Путешествие было долгим, и только на рассвете следующего дня Анна и ее брат прибыли в деревню Фу Тан, что невдалеке от города Шекки, расположенного на берегу Перл Ривер. В китайских преданиях эта деревня знаменита тем, что там родилась когда-то Хапти, гигантская черепаха, такая огромная, что на ее спине можно было построить дом для целой семьи.

По крышам деревни Фу Тан мягко шуршали капли дождя. Услышав о прибытии путников, к ним вышел Старейшина.

– А, наконец-то! Сирота Янг вернулся к нам, и, если мои глаза меня не обманывают, он привел свою сестру.

Анна локтем попыталась заставить Янга выпрямиться, потому что тот засыпал на ходу.

– Вы поедите? – спросил Старейшина. – У меня на плите лапша.

Глаза Янга расширились, но Анна сказала:

– Мы поедим позже, Старейшина. Сначала расскажите, пожалуйста, почему умерли наши родители.

– Потому что они не могли заплатить свою подать рисом пирату Чу Апу, – последовал ответ. – Он накинул на их шеи веревку и потом затянул маленькой палочкой петли.

– Вы сообщили британцам об их смерти?

– Сообщил, но мне ответили, что ничего сделать не могут. Одним крестьянином больше, одним меньше, – сказал он.

– Можем ли мы увидеть их тела?

– Их лица не для глаз ребенка, – сказал Старей шина и указал на Янга.

– Вы ошибаетесь, почтеннейший, – сказала Анна. – Пусть он увидит их, чтобы, став взрослым мужчиной, он помнил об этом долге.

– О каком долге? Деньги ведь тут ни при чем.

– Чу Апу расплатится за этот долг кровью.

Услышав это, Старейшина улыбнулся, как улыбаются пожилые люди, и сказал:

– Ты, девчонка, угрожаешь этому пирату? Послушай! В нашей деревне его называют Грозный Чу. Просто смешно говорить о мести. Помни. – И он повел их к тому месту, где лежали тела родителей. Они были покрыты весенними цветами и красным папирусом, назавтра их должны были хоронить. – Не хочешь ли ты, Анна, как истинная христианка, помолиться над твоими родителями? Хотя я даоист, иные религии и иные молитвы я уважаю.

– Нет, не буду молиться, – ответила она. Янг, всем телом сотрясаясь от рыданий, стоял перед своими родителями на коленях. – Если я и захочу помолиться, то над могилой Чу Апу.

На этот раз Старейшина не улыбнулся – так подействовало на него выражение лица девушки, стоящей перед ним. А потом произошло нечто странное, о чем крестьяне из Фу Тана говорят до сих пор. Неожиданно прямо из-под солнца выпорхнули две огромные бабочки с белоснежными крыльями, одна из них опустилась на лоб Анны, другая – на лоб Янга. Увидев это, Старейшина испугался, потому что белоснежных бабочек никто никогда не видывал здесь, на реке Перл Ривер. Следует помнить, что белый – цвет траурных одежд в Китае.

На крыльях у каждой бабочки четко была прорисована маска – лисья морда.

Сняв бабочку со своего лба, Анна держала ее в руке перед собой.

– Когда вы, глупцы, будете платить свою рисовую дань пирату Чу Апу, передайте ему от меня, что он скоро умрет, и смерть его будет еще мучительнее, чем смерть моих родителей.

Услышав это, Старейшина прикрыл лицо руками, ибо был перепуган не на шутку.


Анна и Янг прожили три дня в деревне Фу Тан, чтобы Янг мог восстановить свои силы. Наутро четвертого дня Старейшина сказал:

– Анна Безымянная, твоим родителям пора обрести покой и достойным образом прошествовать к своим праотцам. Я задумал кое-что.

Вот уже много лет я со своей женой откладывал деньги на похороны. Что такое смерть? Это счастливый переход от печальной жизни в райские поля. На сэкономленные деньги мы построили каменную гробницу. Там есть маленькая комната с красной дверью, чтобы не пустить дьявола. Там место для двоих, чтобы они могли лежать рука об руку, муж и жена, чтобы они вместе могли отправиться в путешествие в загробную жизнь. Ты меня слушаешь?

– Мы вас слушаем, – сказала Анна.

– У тебя есть деньги?

– У меня в кармане десять мексиканских долларов, – сказала она и показала их ему.

– Тогда договорились? За один доллар в год в течение шести лет ты можешь взять в аренду эту гробницу. А потом, когда тела твоих родителей очистятся, мы опять здесь встретимся и извлечем их оттуда. Ты видела, как это делается?

– Возможно, это видел Янг, – объяснила Анна, – ведь меня еще ребенком отдали монахиням-миссионеркам, и я знаю только христианские традиции погребения.

– Тогда послушай. Ведь это делается специально, чтобы обеспечить твоим родителям счастливую вечную жизнь.

Как я сказал, мы встретимся здесь через шесть лет и извлечем тела. И обязанностью Янга, ибо он их сын, будет держать в руках череп каждого из своих родителей, пока похоронщик опознает каждую кость, сначала у твоего отца, потом у твоей матери. Потом специальными благовониями и песком он очистит каждую кость, пока она не побелеет и не заблестит. Дети не должны приближаться к нему во время этого действа, потому что дети часто играют костями умерших, а это не нравится их духам. А пожилые люди, как вы знаете, часто гневаются.

Тогда, – продолжал Старейшина, – похоронщик положит кости каждого из родителей в урну, причем уложит их в естественном порядке: сначала кости ног, потом все остальное, а наверху – череп Отверстие каждой урны будет покрыто масляной тканью, чтобы предупредить проникновение насекомых, злых духов и голодных призраков, которые бродят в поисках непочтительных родственников, плохо относящихся к умершим. Затем урны будут надлежащим образом перенесены к их постоянному месту возле вашей двери. За это время вы должны скопить еще десять долларов, это будет платой похоронщику, сюда не войдет стоимость урны. Еще один доллар потребуется на чай, чтобы ваши родители не мучились от жажды в загробной жизни. Все понятно?

– Да, все, – подтвердил Янг.

– Тогда ваши родители, которых вы так любили всю жизнь, останутся с вами до вашей смерти, они будут отдыхать в своей Золотой Пагоде возле вашей двери. Если же у вас будет много денег, положите их тоже в урны, тогда у них хватит денег на дорогу Через чистилище. Разве все это не чудесно?

– Это замечательно, – ответил Янг. Анна же ничего не сказала.

– Так вы сделаете все это для своих родителей? – спросил Старейшина.

– Мы это сделаем, потому что так предписывает обычай, – сказала она и в первый раз после смерти родителей заплакала.

– Потом нашу гробницу должным образом опять подготовят – для меня и для жены, а существование ваших Пагод пусть должным образом будет зарегистрировано властями.

– Мы все сделаем как надо, – сказала Анна, и все трое отправились к дому, где выпили зеленый чай и отпраздновали переход их родителей в рай.

– Ну теперь вы успокоились? – спросил он.

– Я не успокоюсь до тех пор, пока Чу Апу и его убийцы не лягут мертвыми у моих ног, – сказала Анна.


Позднее, на закате солнца, Янг нарезал длинных веток папоротника и стал стегать ими гробницу, чтобы отогнать злых духов от помещенных в нее тел родителей.

Анна наблюдала за этим, не проронив ни слова: она слышала причитания жителей деревни, чувствовала запах благовоний, раскуриваемых даосским священником, приглашенным из соседней деревни. Глядя на все это и слушая магические заклинания, Анна смотрела в темнеющее небо, в котором горел только один лучик золотого света, и ощущала контуры маленького железного распятия, крепко зажатого в руке. Когда обряд погребения закончился, все ушли, а она осталась стоять и все всматривалась в небо, пока на небе не потух последний отблеск света.

– Ты хочешь сейчас помолиться, Золотая Сестра, – спросил Янг и потянул ее за руку, – или ты хочешь пробыть здесь всю ночь?

Оставшись одна, Анна сказала, глядя в небо:

– Я верила в тебя, но ты не оправдал моих надежд. Теперь я буду верить в то, во что верует мой клан. – Сказав это, она вошла в дом Старейшины, где он, его жена, Янг и даосский священник стояли на коленях перед маленьким красным алтарем Тин Хау, Королевы Небес. Она тоже преклонила колени. А рядом валялось в траве отвергнутое изображение распятого человека.

6

Пока корабль «Монголия», на котором плыла Милли Смит, приближался к Парасельским островам в поисках сомнительного укрытия па своем пути к Гонконгу, Анна Безымянная и Янг собирались покинуть деревню Фу Тан, чтобы разыскать бандита Барби Ло, товарища Чу Апу.

Старейшина спустился к ним, когда Анна и Янг готовились к отплытию.

– Предупреждаю вас, – начал он, – не выйдет из вашей затеи ничего хорошего. Через неделю с приливом ваш сампан вернется обратно, и в нем будут ваши тела. Именно так разделались бандиты с вашими родителями.

– Вы видите эти четыре мешка с рисом последнего урожая, почтенный? – спросила Анна. – Их нам дали жители деревни, потому что у нас не было собственного риса. Мы что же, должны с позором остаться здесь и всю зиму, словно ленивая саранча, поедать его – вместо того, чтобы заманить им пиратов?

– Это смешно! Искать бандитов Чу Апу все равно, что лезть в пасть к тигру. – Обернувшись, он стал сердито подавать какие-то знаки жителям деревни, которые собрались вокруг сампана.

Один из них, гигант с одним глазом и деревянной ногой, прокричал:

– Смотрите, все смотрите! Когда-то все у меня было на месте. И два глаза у меня было, и две ноги. Но когда я отказался отдать им рис, бандит Барби Ло выковырял ложкой один мой глаз. «Посмотрим, как человек с одним глазом может найти дорогу домой, – сказал он, – человек, который отказывается платить дань». Потом, когда пришло время следующего урожая, а я опять отказался платить, он отрезал мою правую ногу. «Теперь посмотрим, как он умеет прыгать, – сказал он, – а если он и в следующий раз откажется платить, он потеряет руку». Люди добрые, – сказал калека, – эти два подростка идут навстречу своей смерти, как и их герои-родители.

– Вы слышите, что говорит человек, который желает вам добра? – спросил Старейшина.

– Да, слышим, – ответила Анна.

– И вы отказываетесь последовать его совету?

– Янг, готовь лодку к отплытию, – скомандовала она.

Пока он готовился, одна старуха, вся сморщенная и в лохмотьях, просившая милостыню у Северных Ворот, полным ненависти голосом прокричала:

– Вы только посмотрите на эту умную маленькую сучку! И на ее дурня братца! Что нам о них беспокоиться? Во-первых, эта девчонка вовсе даже не китаянка. У нее нет имени, она то ли турчанка, то ли какая-то басурманка. Да к тому же у нее и не все дома. Разве это не ее родственница покинула объятия своего мужа и оказалась в постели императора?

Говорят, что кожа ее источает запах мускуса, что она знатного происхождения. А я знаю, что отцом ее был какой-то нищий чужеземец, которого как-то ночью совратила ее мать, прямо за городскими воротами. – За этой фразой последовал взрыв хохота. – Если она разозлит Чу Апу или его дружков, они выместят свой гнев на нас и потребуют еще больше риса. Они поотрывают нам головы!

Все не на шутку перепугались, даже Старейшина. Люди опустили головы, молча глядя себе под ноги.

А старая нищенка все кричала:

– Вы только посмотрите на это лицо! Его даже солнце не берет, кожа белая, как молоко. У нас, китайцев, черные волосы, а у нее волосы, как лисий мех, только немного отливают золотом и серебром. А запах! – Я его и отсюда чувствую. Только это вовсе не запах знатной наложницы, а вонь ведьмы. И если уж ей так приспичило, пусть отправляется за Чу Апу, – он быстренько вышвырнет ее обратно домой, наградив целым выводком щенят. А наше дело запихать ее потом в мешок и утопить.

Все, кроме Старейшины, одобрительно завопили.

– Поезжайте, – сказал он Анне. – И пусть даосский бог будет с вами. Поторопитесь, пока вы еще в безопасности.

Янг не оглядываясь склонился над шестом и стал править, ведя лодку к могучей груди реки.


Они плыли по течению, и Янг спросил:

– Золотая Сестра, уверена ли ты в том, что именно этого хотели от нас наши родители – убить бандитов?

– Конечно! Ради всех живущих в Дельте этой реки.

– Это может оказаться совсем нелегким, – сказал он. – Говорят, Чу Апу такой высокий, что ему приходится наклонять голову, чтобы не задевать небо.

– Тогда мы сначала разыщем пиратов поменьше, – ответила Анна задумчиво, она устилала лодку красными и золотистыми праздничными полосками бумаги. Так украшали лодки девушки из Макао, когда хотели завлечь туда солдат-европейцев.

Янг говорил и говорил, он вообще любил поболтать. Но потом, когда опустились сумерки, Анна попросила его замолчать и встать перед ней на колени Она сказала:

– Ты доверяешь мне, малыш?

– Я тебе доверяю, Золотая Сестра.

– Ты любишь меня?

– Я люблю тебя, как котята любят кошку.

– А ты будешь исполнять все, о чем бы я ни попросила, когда мы доберемся до бандита Барби Ло?

– Исполню все-все.

Серп луны, лежа на спине и подняв вверх свои рожки, наблюдал, как сампан с Анной, Янгом и четырьмя мешками риса на борту прокладывал себе путь по темным бархатистым водам Перл Ривер. Он все прихорашивался, любуясь своим отражением в воде, поскольку, как все молодые месяцы, он был и тщеславен.

Янг спал, а Анна лежала без сна на нарядных подушках и с широко раскрытыми глазами слушала, как певчие птицы в тростниках признавались реке в любви. Она лежала так до тех пор, пока сампан не уткнулся носом в песчаный берег. Анна знала, что где-то рядом было логовище Барби Ло, первого из разыскиваемых ею пиратов.


На берегу реки горел костер, посылая высоко в ночное небо искры и дым. Вокруг этого костра, разведенного почти у самой воды, спали пять пиратов, а шестой вел наблюдение – он ждал приплывающих лодок для уплаты долгов.

Часовой разбудил всех, и они столпились у причала, освещаемые светом луны. Криворукий был выше остальных, когда-то у него были еще уши и нос, но он лишился их по милости Чу Апу, своего начальника, из-за какой-то чепуховой провинности.

– Ага! – воскликнул он и потер искалеченной рукой бороду. – Кто это у нас там?

– Приплыли брат с сестрой, чтобы уплатить свою рисовую подать, – оживленно крикнула Анна и прыгнула на берег.

– Этой женщине не откажешь в рассудительности, – пробормотал Барби и достал записную книжку. Вид у него был очень официальным. Пожалуйста, назовите ваши имена.

Он начал писать, а потом тем, что осталось у него от носа, стал втягивать воздух, отвратительно хлюпая.

– О боги, – сказал он. – Неужели к нам пожаловала Благоухающая Женщина из Фу Тана?

– Именно так, – ответила она.

– Как мне подфартило. До твоего прибытия, о Благоухающая, мне попадались только нищенки да замарашки, ох и опостылели они мне. Знай же, ты попала как раз туда, куда надо. Потому что я самый романтичный пират из всех пиратов. – Он грубо закашлялся и выпучил свой злобный глаз. – Пригласи меня в свою лодку, умоляю тебя.

– Всему свое время. Если я заплачу вам дань своим целомудрием, вы обещаете беспрепятственно пропустить нас со всем нашим рисом к следующему причалу, где обитает бандит Косоглазый Вонг?

– Ты беспрепятственно проплывешь к моему другу Косоглазому Вонгу, моя красавица, но только сначала дай насладиться тобой. Впусти! Впусти! – Он с таким нетерпением рвался в гости, что, проходя мимо Янга, оттолкнул его, угодив ему в ухо.

Взяв Барби Ло за руку, Анна повела его под прекрасно украшенный полог сампана, ловко уклоняясь от его объятий.

– О нет, подождите! – воскликнула она. – По заведенному в моей стране обычаю я должна выказать вам почести, какие положены вашему сану, ведь вы – великий Барби Ло, перед которым трепещут все в дельте реки Перл. Поэтому мы сначала выпьем чай, какой пили мои предки, приветствуя монгольские орды во время правления Чингис-хана. Поверьте мне, это так обострит ваше желание, что вы сможете всю ночь предаваться любви. – И Анна налила ему в чашку жидкости, недавно заваренной в горшочке. – Будьте уверены, хозяин, что вы все получите сполна. Я настолько сведуща в искусстве любви, что никто никогда не доставит вам большего удовольствия, живи вы еще хоть тысячу лет.

– Еще пять минут, и я умру от нетерпения, – сказал Барби и выпил чай в три глотка. Клянусь, мне еще никогда так не хотелось. У вас в Турции много таких, как ты? – Его выпученные, как у лягушки, глаза ощупали Анну с ног до головы. Она стояла перед ним на коленях. Он таращился на ее свободного покроя красный наряд, расшитый серебряными нитями, на уложенные короной длинные каштановые волосы, на раскосые глаза и золотистую кожу.

Как и было уловлено, Янг в это время подавал чай – а в него были добавлены лепестки олеандра – остальным пяти пиратам, которые, сидя на корточках, ждали, пока их хозяин насладится девушкой. А Барби уже начинал дремать, удобно откинувшись на шелковые подушки любовного гнездышка. Янг просунул голову.

– Они все выпили чай? – прошептала Анна.

– Храпят все пятеро.

– Хорошо, послушай внимательно. Войди в лес и сруби двадцать четыре прочные ивовые ветки в два фута длиной, свяжи их и принеси мне.

– Зачем?

– Делай, что тебе говорят. Не задавай вопросов.

– А когда я это сделаю, что потом?

– Сказано тебе, меньше вопросов.

Позднее, когда месяц в ужасе отвернулся, Янг помог сестре оттащить спящих пиратов к берегу реки. Анна привязала их запястья и лодыжки к ивовым веткам, и они, раскинув руки и ноги, лежа навзничь в грязи, стали ждать прилива, а вместе с приливом на рассвете – неминуемой смерти.

Янг спал, а Анна сидела в лодке и, свесив ноги в воду, играла на «п'и-па» и пела чудесные песни, с удовольствием наблюдая, как прибывает вода. Когда она поднялась пиратам до груди, они начали молить ее о пощаде, изо всех сил стараясь освободиться. Она не спускала с них глаз, наслаждаясь зрелищем их последних конвульсий. Они судорожно пытались дышать. На поверхности воды поднимались пузырьки, пока вода полностью не скрыла их.

Потом, все еще распевая свои песни, она по кругу подплыла к каждому на лодке, удовлетворенно вглядываясь в маски смерти, поблескивающие под водой. Когда сампан ускользил вниз по течению реки, она упала ниц перед маленьким красным алтарем Тин Хау, Королевы Небес, и стала молиться.

Закончив свои заклинания, Анна обхватила руками Янга и уснула, полная покоя и умиротворения. Проснулась она через несколько часов, когда сампан снова ткнулся носом в берег.

– Ты не спишь, Золотая Сестра? – спросил Янг, проснувшись.

– Не сплю, – сказала она.

– Пираты мертвы?

– Да. Никогда они больше ни с кого не будут требовать подати.

– А что сейчас?

Анна потянулась, позевывая на солнце. Было прекрасное раннее утро.

– Теперь мы поплывем дальше, к следующему пиратскому логову, – ответила она, – нам надо – разыскать тех приспешников Чу Апу, которыми командует Косоглазый Вонг.

– А дальше?

– Их мы тоже убьем, – ответила Анна Безымянная.

7

Следующей ночью «Монголия» была ввергнута в хаос. Полуодетые мужчины, покинув гамаки, беспорядочно толкаясь, носились по палубе, капитан О'Тул и Брунер выкрикивали команды, некоторые из матросов с проворством обезьян карабкались на линь, чтобы получше рассмотреть волнующееся море. С наблюдательной мачты донесся слабый возглас:

– Мы не можем взять право руля, хозяин! Еще один подходит левым галсом.

Милли откинула назад развевающиеся на ветру волосы, стоящий рядом с ней Эли, невозмутимый, несмотря ни на что, подмигнул ей.

– Что же будет дальше? – со страхом спросила она.

– Он просто хочет приблизиться и высадиться на борт нашего корабля.

– При такой волне?

– Этим Чу Апу не остановишь. Он – морской волк и любит, когда штормит. – Он указал на приближающуюся джонку – большой трехмачтовик с кормой в двадцать футов и надутыми ветром парусами. – Этот видите? И вот тот? – Он повернулся. – Между ними стальной трос. Наша посудина наткнется на него, и атакующие окажутся по обеим сторонам – это старый пиратский трюк.

– А что потом?

– А потом, как я и говорил, они высадятся на палубу. Если старик в хорошем настроении, он, наверное, пристрелит парочку человек, чтобы показать, кто теперь здесь хозяин. А если в плохом, то привяжет нас к якорной цепи, опустит якорь за борт и оставит нас там на съедение акулам.

– Он так делал раньше?

– Обычная его шутка. И не то чтобы старик был так уж зол, просто он любит иногда позабавиться.

– Какой кошмар!

– Но вы можете всего этого избежать, если послушаетесь моего совета, – продолжал Эли, подталкивая ее к ступеням. – Спускайтесь вниз, запритесь и никому не открывайте.

Спустившись в свою каюту, Милли все думала об этом Боггзе. Не человек, а загадка. Даже в самой опасной ситуации он спокоен и холоден. Похоже, Эли Боггза ничем не испугаешь.

Тем временем он тоже всячески себя расхваливал, но не за хладнокровие, а за удачное осуществление его плана. Расчет был точным, не придерешься.

Его банда пиратов, зарегистрированная на корабле под видом чаеводов, не вызвала никаких подозрений, а мистер. Брунер, его помощник, хорошо управлял ситуацией на капитанском мостике.

Проплывавшая джонка (которой на самом деле владел Эли, а не Чу Апу) появилась в нужный момент и подала нужный сигнал, который, к счастью, видел и сам капитан О'Тул. И особенно важно, что он последовал совету Брунера и изменил курс следования корабля так, что «Монголия» направлялась к западу от Парасельских островов.

А эта маленькая английская дурочка могла бы вызвать ненужные сложности. Однако, если действовать правильно, ее присутствие на борту может обернуться немалой выгодой. Выкуп, который может за нее выложить ее папаша, возможно, превысил бы стоимость опиума, находившегося на борту «Монголии».

Стоя на корме, он наблюдал, как его плантаторы-чаеводы незаметно опускают с корабля сети. Он размышлял о том, сколько можно запросить за Милли Смит. Десять тысяч долларов? Или скорее сто тысяч?

Чем больше он над этим размышлял, тем все больше входил во вкус этой затеи. Ее отец и будущий муженек считались самыми денежными воротилами Гонконга, и Эли втайне проклинал себя за то, что не додумался до такого расклада раньше. Ну да, он привык заниматься контрабандой, иногда немного пиратствовал, поэтому в его дурью башку это просто не приходило – захватить пленницу и потребовать за нее выкуп.

Конечно, надо быть начеку, чтобы она не угодила в чужие руки. У Чу Апу были варварские приемчики, когда дело доходило до женщин: не одно ухо, Вроде бы отрезанное у какой-нибудь ничего не подозревавшей крестьянки, было послано в испачканном кровью конверте бьющимся в истерике родственникам…

Однако одно дело война или любовные интрижки – тут все дозволено, другое дело похищение. По закону это считается тяжким преступлением. Так или иначе ему следовало припрятать эту девчонку, пока о ней не пронюхал Чу Апу. Но в данный момент этот злодей находился в двухстах милях отсюда, и поле деятельности было целиком предоставлено Эли Боггзу.

Капитан О'Тул, направлявшийся к нему по накренившейся палубе, оторвал Эли от его глубокомысленных размышлений.

– На какой джонке Чу Апу, как вы думаете, мистер Боггз? – Зеленая волна хлестнула через борт, и брызги попали ему в лицо. Капитан скривился. – Вы его можете отсюда рассмотреть?

– Не вижу никакого Чу Апу, – ответил Эли, достав пистолет с длинным стволом, поднес его к голове капитана. – Если я не ошибся в расчетах, Чу Апу со своей бандой находится за много миль отсюда. Поэтому возвращайтесь на капитанский мостик, дорогой мой, – вам придется иметь дело с главарем Эли Боггзом.


На рассвете небо над Парасельскими островами озарилось ярким солнцем, эту чудную картину дополняли стаи белокрылых чаек и маленьких бакланов, поднявшихся над безмолвным простором, чтобы поприветствовать начало дня. Океан, бесновавшийся накануне, был тих и спокоен, словно каялся за свою жестокость; лишь слегка подвывал ветерок, так поет ребенок, проплакав всю ночь. Старушка «Монголия» стояла на якоре под защитой островов.

Милли взглянула на Эли, который, повернув ключ, открыл дверь ее каюты.

– На палубу, – скомандовал он.

– Что происходит?

– Делайте то, что вам говорят, иначе будет хуже.

– Будет хуже, если об этом узнает мой отец! Тоже мне, чаеводы!

– Соберите ваши вещи. Мы переходим на другое судно.

– Куда идти? – Она стояла с вызывающим видом, гнев сменился отвращением к этому предателю.

– Для начала – с этого корыта на другое судно. – Открыв дверь каюты пошире, он рявкнул: – Суиткорн! – Подбежал слуга-китаец. Эли втолкнул его в каюту. – Возьми ее вещи и перенеси их в мою джонку.

– Прямо сейчас, хозяин?

– Конечно, сейчас! Через неделю, что ли!

– Вы забираете мисси? Это будет большая беда!

– Тебе тоже придется плохо, если не поторопишься.

– Пожалуйста, не втягивайте меня в это похищение, – взмолился слуга.

– Делай, что говорят. Ты, как и я, по горло завяз в этом деле. Бери се вещи, я сказал.

– О каком похищении он говорит? – спросила Милли.

– О том самом, – раздался голос Боггза. – Объясняю: я отдаю вас обратно вашему отцу только после того, как он оплатит мои хлопоты некоторым вознаграждением. Ну, вы идете… или мне вас отнести?


Капитан О'Тул стоял на палубе, под яркими лучами безмятежного утра, его охранял Черный Сэм. Остальные пираты расположились рядом. Они с интересом наблюдали, как Милли поднимается по ступенькам. Милли заметила, что лицо старого капитана было все в кровоподтеках.

– Я тебе говорил, Черный Сэм, никакой грубости, – сказал Эли. – Смотри, больше я повторять не намерен.

– С вами все в порядке, мисс Смит? – спросил капитан.

– Насколько это возможно в такой компании.

– Кажется, эти проклятые мошенники заранее все спланировали, за несколько недель.

– Лучше уж мы, чем Чу Апу, кэп, – сказал Эли. – Старик уже привязал бы вас к якорной цепи. Ведите себя хорошо, и вас в целости и сохранности доставят в Гонконг. – Чуть обернувшись, он крикнул: – Поживее, мистер Брунер! Что у вас там?

– Никогда не подумал бы, что Брунер на такое способен, – с горечью проговорил О'Тул.

– Когда ужинаешь с дьяволом, мой мальчик, нужна длинная ложка. – Эли похлопал капитана по плечу. – А ну-ка расскажите мне, в чем разница между перевозкой опиума и обычным пиратством?

– На борту корабля нет опиума, – сказал О'Тул.

– Рассказывайте эти сказки в Морском департаменте, когда прибудете в Гонконг, капитан. И вам, и мне известно, что вы перевозите опиум с самого начала войны.

– Это верно, – сказал Брунер, появляясь с тяжелой коробкой в руках, которую он бросил к их ногам. Коробка открылась, и Милли увидела аккуратно уложенные пакеты в водонепроницаемой обертке. Помощник капитана добавил: – Здесь – полцентнера сырого опиума, еще есть в трюме корабля.

Капитан О'Тул спокойно ответил:

– Хорошо, давайте перейдем к делу. Пополам. Одну половину забираете вы, другую оставляете мне, и по прибытии в Гонконг я сообщаю, что на меня напал Чу Апу.

– О Боже, – сказал Эли, – Капитан-то меняется на глазах. Значит, во всем, что здесь происходит, будет виноват старый Апу, а почему бы и нет?

Обернувшись к ним, Милли сказала.

– До чего вы все отвратительны.

– А что делать с этой? – спросил кто-то, и мужчины ближе придвинулись к ней.

– Она поедет со мной в Гонконг, – ответил О'Тул.

– Ни черта! – воскликнул Эли. – Она проболтается обо всем в Морском департаменте.

– Выбросим ее за борт, – предложил кто-то.

– Это будет большая потеря, клянусь Богом, – сказал Эли. – У меня есть относительно нее кое-какие планы.

– За похищение, между прочим, вешают, – напомнил О'Тул.

– И я обязательно добьюсь, чтобы вас повесили, – добавила Милли.

– Она хочет, чтобы душа моя попала в ад, – с сожалением проговорил Эли. – Ты слышишь это, Брунер? Чего нам желают только за то, что мы пытаемся немного заработать? Как ты думаешь, сколько за нее могут дать?

– Тысяч двадцать? – Немец слегка отдвинулся, но Милли слышала, как он добавил: – О'Тул говорит, что ее отец в Гонконге большая шишка.

И Эли ответил:

– Она не красавица, но она англичанка. Моя цифра «пятьдесят».

– Пятьдесят? Ни за одну наложницу не дадут столько денег.

– Ну хорошо, – сказал Эли. – Ты забираешь опиум, а она остается со мной. Решай.

– Вы рискуете, вы это понимаете? – продолжал упорствовать немец.

– Я попробую, – сказал Эли. – Когда я поднимался на борт этого корыта, я хотел получить опиум. Но я понял, что есть что. Она обойдется в целое состояние одному проживающему в Китае джентльмену.

Капитан О'Тул подошел к ним и довольно громко сказал:

– Не знаю, что вы тут удумали, но повторяю: если вы ее у меня заберете, попадете на виселицу. Они не успокоятся, пока вас не поймают.

– Боже милостивый, вы только послушайте! – воскликнул Эли. – Все кому не лень пекутся о моей шее!

– Вас будут судить, – сказала Милли; звук ее голоса прорвался сквозь грубоватые голоса мужчин. – Если капитан О'Тул поведет свой корабль в Гонконг, я остаюсь с ним. Предупреждаю вас обоих: вам же будет хуже, если я не останусь. Мой отец ждет меня, и я намерена к нему приплыть.

– А если нет? – вкрадчиво заметил Эли. – Если хотя бы один раз в своей жизни ты будешь делать, что тебе велят, моя вспыльчивая малютка?

– Погодите, погодите, я еще потанцую на ваших могилах.

Воцарилось молчание. Из поколения в поколение взращенные на вере в колдовство и черную магию и на горячей вере в своих богов, матросы-индийцы и китайцы в ужасе отскочили Капитан О'Тул так и замер. Брунер был явно взбешен. Эли же только улыбнулся и, подмигнув, сказал:

– А в этой девчонке что-то есть. А ну-ка, Черный Сэм, переправь ее на «Ма Шан» и попробуй только ее тронуть. Положишь се в какой-нибудь гамак, а я потом ее навещу.

О'Тулу он сказал:

– Разводите пары и ночью отчаливайте. Мою долю груза можете оставить себе, но распределите ее поровну – от кочегара до капитана. Моя выгода совсем в другом, не так ли, любовь моя? – И он похлопал Милли по щеке. – Но если кто-нибудь из присутствующих здесь хоть словом обмолвится о том, что слышал сегодня, пусть пеняет на себя, он не проживет и минуты. Эли каждого разыщет. Вы узнаете, что значит оказаться в руках у Черного Сэма. Если не верите – спросите у Чу Апу. Удачи вам и попутного ветра. Джонки готовы?

– Готовы, сэр.

Ночью ветер утих. Парасельские острова, представляющие собой огромные не заселенные никем холмы, чернели под яркой луной. Джонки Эли выплыли из лагуны.

Говорили, что «Монголия», подняв пары, последовала за ними в воды Тонкинского залива в направлении Гонконга.

Так заявил на суде Эли Боггз, но подтверждения этому не было. Власти Гонконга были уверены в одном: «Монголия» действительно плыла, ее видели несколько раз – у морского побережья Китая и у входа в гавань Гонконга. Но корабль так и не приплыл, его исчезновение, также как и пропажа капитана О'Тула со всей командой, до сих пор остается тайной, и об этом часто вспоминают в Морском департаменте.


Пятидесятые годы девятнадцатого века были очень плохими для Гонконга.

В китайской акватории было полно пиратов. Пароход «Фейма» пропал после атаки Чу Апу. «Тристл» был сожжен солдатами мандарина, которые под видом пассажиров плыли на корабле; погибли одиннадцать человек из команды. Вскоре пиратами был захвачен и потоплен пароход «Квин», та же участь постигла «Лола» и «Зулу». Ходили слухи, что огромная пиратская флотилия готовится к нападению на колонию.

Не один десяток кораблей был разграблен и потоплен, о них по крайней мере Морским департаментом были получены все сведения. И лишь судьба «Монголии» осталась неизвестной…..

Виновным в ее исчезновении – справедливо было или нет – признали пирата европейского происхождения, который называл себя Эли Боггзом.

Когда пароход «Монголия», ожидавшийся двадцать девятого февраля тысяча восемьсот пятидесятого года, так и не прибыл в Гонконг, на его поиски в северную часть Южно-Китайского моря были отправлены корабли, но они вернулись ни с чем. Корабль, которым командовал капитан О'Тул (один из самых опытных капитанов), исчез, а вместе с ним и все находившиеся на борту люди, в том числе и Милдред Смит, дочь сэра Артура Смита, одного из самых прославленных сынов Гонконга.

Через месяц после трагедии в газете «Гонконг энд Шанхай Тайме» появилось следующее объявление.

«Завтра, 31-го марта, в соборе Св. Иоанна состоится богослужение в память усопшей Милдред Элизабет Смит, дочери сэра Артура Смита, директора «Полуостровной и Азиатской Судоходной Компании», а также капитана и команды парохода «Монголия». В память об этом на пересечении Апэ-Пик-Роуд с Глинн и Кейн будет установлена мемориальная доска «И во цвете лет мы смертны».

Говорят, сэр Артур Смит горько оплакивал потерю дочери и был безутешен.

8

В Китае фамилией человеку служит прозвище, данное ему друзьями и окружающими; если возникает необходимость в уточнении, к прозвищу добавляют еще и имя. Имя второго главаря бандитов, которого искала Анна, было Вонг Тунг Иуен, но те, кто его окружали, обходились без формальностей и, поскольку он сильно косил, называли его Косоглазым Вонгом.

Косоглазый Вонг прославился не только тем, что был одним из бандитов дельты. Широко по всей Поднебесной Империи разнеслась его слава ловца акул; от Пекина на севере до Кантона на юге он торговал самым изысканным на китайский вкус деликатесом – акульими плавниками.

В юности Вонг был идеальным сыном и гордостью родителей, но, дожив примерно до тридцати, он стал жертвой несчастного случая; с тех пор вдобавок к косящим глазам он заполучил хромоту и стал обладателем самого высокого сопрано в местном оперном театре – таков был результат его неудачной схватки с акулой, когда он сел у левого борта, а не у правого.

После этого Вонг ударился в разбой, чтобы отомстить глумившимся над ним согражданам, и еще объявил войну акулам: поймав их, он помещал их в специальную запруду в двух милях к северу от дельты.

Здесь, в запруде, он отсекал своим пленницам плавники и оставлял их метаться в бессмысленном поиске пищи. Другом его был Чу Апу, главарь пиратов. Ненавидимый мужчинами и презираемый женщинами, он проводил свои дни в одиночестве, не находя утешения ни в дружбе, ни в женской ласке. В то время как богачи нежились, покуривая опиум и услаждая себя кареглазыми красотками с золотыми грудями, Косоглазый сидел один-одинешенек со своей трубкой.

Вот о чем думала Безымянная Анна, подплывая к его причалу с рисовой данью.

Скажем сразу: во всей дельте не было пирата более кровожадного, разве что Чу Апу. Совсем недавно за неуплату долгов Вонг казнил одного крестьянина по древнему обычаю – Смертью от Тысячи Ударов. Так что Анна и Янг подходили к логову Вонга с чувством трепета. Барби Ло, от которого они только что отделались, был в сравнении с ним монахом.

И вот вместо обычной тишины, которая обычно сопутствовала подобным визитам по выплате рисовой дани, по всей реке разнеслось вдруг удивительное мелодичное эхо, нежнее всякого иного, звучавшего в этих краях, – это пела Анна Безымянная. И настолько прекрасным было ее пение, которое она сопровождала игрой на «п'и-па», что пробудившиеся с рассветом птицы начали ей подпевать: зимородок, крапивник и трясогузка, зеленый голубь, и его близкая родственница горлица, и голубые колибри (на днях прилетевшие из Африки). Их голоса, слившись воедино в прекрасной гармонии, славили красу ночных звезд.

– Прекратите этот чертов шум! – закричал Косоглазый Вонг, развлекавшийся, как всегда безрезультатно, со своими многочисленными наложницами, перед тем как предаться опиуму и ночному разврату в компании пяти таких же, как он, грешников: смуглые палачи с порочной внешностью, все бывшие ученики Чу Апу, начиная с Большого Сынка (чье имя с китайского не переводится) и кончая Свиньей Хо Буном и Учеником, всего двенадцати лет от роду, был среди них и Быстрая Смерть, которого разыскивали в Пекине за то, что он в возрасте двенадцати лет задушил свою мать.

Слыша, что шум не прекращается, Косоглазый Вонг вытащил свой мушкетон (огромную штуковину, которая стреляла камнями и гвоздями, после чего от человека оставался один скелет) и, подойдя к двери, выстрелил с обоих стволов, уверенный, что на две недели точно он заставил этот предрассветный хор замолчать.

Услышав выстрел, Анна поняла, что обиталище Косоглазого Вонга близко, и соответственно приготовилась.

Направив лодку ближе к берегу, она увидела крестьянина, работавшего в поле. Она спрыгнула на берег и поприветствовала его.

– Это лагерь мистера Вонга, известного бандита, которому я должна заплатить рисовую дань?

– Бедняжка! – вскричал крестьянин, выпрямляясь, – И кто же его спрашивает?

– Понюхай воздух и узнаешь! – воскликнул Янг. Старик повиновался и, когда Анна приблизилась к нему, сказал:

– Мои глаза, может быть, и обманывают меня, но нос нет. Я уверен, что передо мной знаменитая Благоухающая Госпожа из Фу Тан, деревни в верховьях реки.

– Верно. Тебе нравятся мои духи, старик? – Она заметила пятна опиума на его седой бороде.

– Нравятся? Да я даже от осенних роз не получал такого наслаждения. Что нужно такой красотке от человека, в котором зла больше, чем в самой жизни?

– Ты порочишь своего соседа?

– Порочу? Я вообще-то не люблю срамных слов, но ему кой-чего пожелаю: пусть у него в промежности заведутся вши, а в его свадебную кровать пусть помочатся ослы. Ты же, о прекрасная, поберегись. Таких красоток, как ты, он на завтрак ест.

– Какой же вред он тебе причинил? За что ты его так ненавидишь?

– Он крадет у нас весь урожай риса и морит нас голодом. Через него мы узнали этот проклятый опиум, а доходы от этого зелья он шлет через океан Великой Белой Королеве, той, что пьет слезы нашей страны.

– Да ты поэт, крестьянин, но у тебя ум глупца, – сказала Анна сердито. – Ты жалуешься, а нужно действовать. Ругаешь опиум, почему же ты сам от него не отказываешься?

Старик вытер свою испачканную бороду и простонал:

– Не суди нас так сурово! Если бы мы отказались от опиума, нас бы казнили. Даже наших кормящих матерей заставляют принимать его, чтобы он с молоком попадал детям. Мою сноху казнили прошлой весной за то, что она отказалась. Этот человек – дьявол. Вот и сейчас он со своими бандитами отправился курить опиум, и, когда их охватит похоть, они задушат ради удовольствия одну из наложниц.

Анна задумалась.

– Для того я и пришла, чтобы помочь вам противостоять его жестокости. Теперь ступай. Собери молодых мужчин из деревни и объяви Косоглазому Вонгу, что Благоухающая Госпожа, как взойдет луна, желает покурить опиум, и что она будет его ждать. Когда я начну курить, подам вам сигнал. И ты сразу зови парней, чтобы они связали бандитов веревками. А остальное предоставь мне.

Старик испугался. Весь дрожа, он закричал:

– Один намек на восстание повлечет за собой смерть!

– А разве сейчас вы не умираете? – спросила Анна. – Не перечь мне. Иди!

И она указала на деревню.

– Вряд ли он сможет нам помочь, – сказал Янг, когда она вернулась к лодке.

– Тин Хау привела его ко мне. А она всегда знает, что делает, – и, распростершись перед маленьким алым алтарем Королевы Небес, она начала молиться о том, чтобы все ее замыслы свершились.

После этого она погладила ноги маленькой богини, стараясь усмирить боль: ведь ноги Тин Хау были крепко стянуты, когда ей было всего восемь лет. В этот день, день ее рождения, отец переломал на ее ступнях все косточки – в подъеме и большие пальцы, после чего сдавил дочкины ножки натуго зашнурованными кожаными башмаками, после этого он каждый день все туже и туже их зашнуровывал, пока некогда прекрасные ступни Тин Хау не стали по длине такими же, как и лодыжки, и все пальчики, кроме больших, стали ссыхаться и отпали.

– Я посвящаю свою жизнь твоей боли, о Госпожа, – сказала Анна, – и сейчас я разделю с тобой эту боль, подобно тому, как католики-миссионеры разделяют боль Иисуса.

И до такого состояния довела себя Анна состраданием, что на лбу у нее выступили бисеринки пота.

– А что теперь? – спросил Янг, когда ее молитва была закончена.

– Отдохнем до полуночи, пока Вонг и его люди наберутся сил для курения опиума. Тогда можно ждать чуда.

– Чуда?

– Тогда деревня поднимется против бандитов.

– Разве старик обещал это? Я что-то не слышал.

– Это обещала Тин Хау. Янг усомнился.

– Я часто просил ее, но она ничего мне не делала. В прошлый раз, когда мы имели дело с Барби Ло, мы ни от кого не зависели. Ты скорее умрешь, чем дождешься помощи, Золотая Сестра.

Едва взошла луна, Косоглазый Вонг, во всем великолепии золотых и пурпурных одежд, спустился к причалу, где была привязана их лодка, и закричал своим писклявым голосом:

– Это лодка Благоухающей Госпожи из Фу Тан, той, которая когда-то служила в католической миссии?

– Да, – откликнулась Анна и вышла из-под навеса лодки, одетая в ярко-красный наряд певуньи.

– Что происходит? – в гневе вскричал Косоглазый. – Мне обещали, что я найду утеху с христианским невинным дитем, а передо мной гарпия-цветочница!

– Не гневайся, – отвечала Анна. – Я не просто девственница, а девственница, поклоняющаяся вашему прекрасному маку. Если ты будешь пить и курить со мной, то взамен своего бессилия получишь дюжину сыновей. Я это обещаю.

– Ты знаешь о моем недуге? Откуда?

– Потому что я – колдунья из Фу Тан, мне известно все. Позволь мне возлечь с тобой, мой господин, и я научу тебя тому, что нужно делать, когда тебя настигают алые и пурпурные грезы опиума.

– Ты знаешь, какая расплата ждет тебя, если твои обещания не будут исполнены?

– Не стоит говорить о расплате, побеседуем лучше о любви, – ответила Анна, и, почтительно склонившись, она взяла его за руку и повела к деревне.

Увидев, что она ушла, Янг распростерся перед алтарем Тин Хау и вознес молитву.

В маленькой красной комнатке особняка Вонга шаталось без дела множество бандитов, некоторые забавлялись с накрашенными наложницами, а большая часть уже накурилась опиума.

Посреди комнаты стоял стол, на котором лежали длинные серебряные трубки: обслуживал всех за столом Ученик, постигавший тут же на месте премудрости любви и опиума. Большой Сынок явился сегодня с новой женщиной, Быстрая Смерть и Свинья Хо Бун тоже были здесь, все трое знали толк в порочных утехах. Все как один обернулись к Вонгу, когда он втащил за собой Анну и повел ее к двери в соседнюю комнату.

Выкрашенные красным стены этой комнаты имели одно-единственное обрамленное золотом окошечко. Но и оно было плотно закрыто и не пропускало воздуха. Комната была украшена ярко-красными подушками и гобеленами, награбленными с заходивших в дельту кораблей. В середине стояла единственная серебряная лампа.

– Раздевайся, – скомандовал Вонг, и Анна послушно сняла с себя все, кроме шелковой накидки вокруг талии, которую он ей небрежно бросил: согласно древней Книге Церемоний, это был знак девственности.

– Ты самая красивая из всех известных мне женщин! – вскричал Вонг, и глаза его стали косить еще сильнее. – Я действительно ощущаю, как оживают мои надежды, не тяни дольше. Иди ко мне. – Весь дрожа, он лежал, сгорая от нетерпения.

– Но сначала мы должны покурить, мой господин.

– Позже, колдунья, позже! – Он протянул к ней свои жирные руки.

– Пусть будет так, как ты хочешь, – сказала Анна. Она подошла к его ложу, встала на колени и начала ласкать его, нашептывая слова любви. А через мгновение, как было предначертано ему судьбой, Косоглазый Вонг лежал мертвым.

Анна поднялась, с минуту смотрела на него, потом, подойдя к золотому окну, открыла его и выглянула в ночь. Кроме стрекота цикад и храпа одурманенных опиумом, не доносилось ни звука.

Анна зажгла от лампы свечу и, выставив ее из окна, помахала ею, чтобы знак увидели в деревне. После этого она прошла в соседнюю комнату, где спали бандиты со своими наложницами, одурманенные опиумом.

Сначала она склонилась к Быстрой Смерти, и тот мгновенно умер. Потом пришла очередь Большого Сынка, а за ним и Свиньи Хо Буна. Но около Ученика она остановилась, глядя в лицо спящего мальчика, который еще не окончательно погряз в пороках. Она снова вернулась к окну и стала ждать.


Пришли крестьяне, возглавляемые стариком, робкие, напуганные, вооруженные косами и топорами. Анна встретила их в дверях.

– Прекрасно. Побольше бы Китаю таких сыновей, как вы. Знайте, в смерти этих людей не виновны ни вы, ни я. Когда вас спросят, можете сказать, что ваши мучители ушли, а поскольку так оно и будет, то вам ни о чем больше не придется рассказывать.

Не губите мальчика и наложниц. Их души можно спасти, не лишая их жизни. Теперь же отнесите мертвых бандитов ко мне в лодку, там меня ждет мой брат. У нас по отношению к ним есть еще долги…

Крестьяне встали перед ней на колени, целуя край ее одеяния.

– Но как же они умерли, Госпожа? Как? – спросил молодой человек, стоящий на коленях рядом с телом Вонга. – Я осмотрел их с ног до головы, и не нашел ни единой раны!

– От яда, все четверо, – сказала она. – Спроси Тин Хау, Королеву Небес, ту, которая может стоять на обоих концах радуги. Верьте в нее, и никто больше не сможет причинить вам вреда.

Она прошла к лодке, где ее ждал Янг. Следом за ней шли крестьяне, несшие тела бандитов.

Бледные пальцы рассвета тронули небо, и Анна и Янг отправились в путь, увозя с собою трупы Вонга и трех его дружков. Уже через час Янг вывел лодку к Шекки По Тану, где была когда-то фактория с южной стороны дельты Перл Ривер. Именно здесь располагался акулий пруд Косоглазого Вонга, отсюда он рассылал деликатесы по всему свету.

– Подплыви поближе, – сказала Анна. Янг послушно вел лодку вперед.

– Еще ближе, – потребовала Анна, но Янг воспротивился:

– Если мы подплывем совсем близко, то запутаемся в веревках и станем добычей акул.

Уже теперь, как бы чувствуя их приближение, голодные акулы кружили около, яростно вспарывая поверхность воды плавниками.

– Настало время для ужина, – сказала Анна и, схватив Быструю Смерть за ноги, сбросила его в пруд: бросок, лязганье зубов, и на поверхности воды завертелась красная от крови воронка. За первым бандитом последовал Свинья Хо Бун, а потом Косоглазый Вонг и Большой Сынок – пруд, только что отливавший золотом луны, стал ярко-красным.

– Все кончено, – Анна произнесла слова, когда-то уже произносившиеся, и, встав на колени перед алтарем Тип Хау, вознесла благодарственную молитву.

Потом, пока акулы не закончили свою трапезу, она принялась петь и играть на «п'и-па», а Янг, по ее распоряжению, совершил вокруг пруда круг, обогнув его со всех сторон.

Когда стало всходить солнце, поля вокруг дельты заиграли красками, меняясь под его лучами каждую минуту: речная гладь из бирюзовой превратилась в золотую, коричневые борозды полей подернулись изумрудной дымкой, пастбища все ярче сверкали под сгущающимся золотом лучей.

Кровавый пир в пруду продолжался. Анна Безымянная улыбалась солнцу. Она все играла и пела дивные свои песни, и ее музыка разносилась на крыльях ветра вниз по течению, услаждая слух крестьян Шекки, которые уже трудились на полях, и они поднимали головы, вслушиваясь в эту грустную и благостную мелодию.

– А что теперь? – спросил Янг, который уже даже и скучал, когда смертная расплата была совершена.

– Мы поплывем дальше, к последним бандитам дельты, и тоже их прикончим.

– Таким же способом, как Вонга и его людей?

– Нет, ведь их вина неизмеримо больше. И вина Чу Апу, их главаря, и того иностранца, который плавает под именем Эли Боггза.

– Как же ты убьешь их?

– Сам увидишь. Одно тебе обещаю: ты ужаснешься, – сказала она и, свернувшись калачиком перед алтарем Тин Хау, заснула.

Чуть погодя Янг направил лодку в небольшую бухту и остановился там на отдых. Рядом с рукой все еще спящей сестры он увидел небольшую книжку, по виду очень старую.

Он решил скоротать время за чтением и, прежде чем его настиг сон, успел прочесть:

За стенами Запретного Города в Пекине стоит усыпальница мертвых Императоров. Последний Император династии Минг, Чунг Чен, опасаясь смерти от рук восставших, скрылся в этом месте и повесился на дереве. Династия Манчу, которая пришла на смену династии Минг, с уважением отнеслась к его поступку, выразив его тем, что наказала виновника: дерево, повинное в смерти императора, было заковано в цепи. Однако Чунг Чену все же не подобало принять смерть способом, достойным уголовника, ведь он носил императорские одежды: даже если под рукой у него не случилось яда, он мог освободить свою душу иным известным с незапамятных времен и более почтенным способом – ему следовало воткнуть за ухо тонкую палочку из бамбука, коего в округе в избытке. Требовалось лишь толика терпения – острие нужно продвинуть до мозга, и избавление даруется мгновенно.

Если действовать со сноровкой, то входная ранка получится очень невелика, и о самоубийстве никто не заподозрит. Этот способ не раз применялся монголами в прискорбных обстоятельствах, подобное избавление от жизни известно и в храмах.

9

Еще в тысяча восемьсот тридцать восьмом году, за долгие годы до того, как Милли Смит отправилась в путь на злополучном пароходе «Монголия», Китай и Британия никак не могли договориться об импорте опиума в китайские порты: этот спор завершился первой опиумной войной между ними, которая началась в тысяча восемьсот тридцать девятом году и продолжалась в течение трех лет.

Китайский император, объявив импорт наркотика незаконным, подкрепил свой указ прилюдным арестом китайца, обвинявшегося в продаже опиума – в Кантоне перед складами иностранных купцов. Затем последовало распоряжение его наместника, губернатора Кантона Танга, в котором говорилось следующее:

«По высочайшему императорскому повелению уведомляем о намерении его навсегда покончить с источником этой пагубы, навеки искоренить это ужасное зло, и даже если сломается его секира и даст течь его лодка, он не оставит своих усилий, доколе не завершит эту очистительную работу».

Красноречие губернатора Танга не было оценено, пришлось вмешаться известному комиссару Лину. Британцы пренебрегли этим заявлением, после чего арестованного китайца вывели перед собравшимися купцами и, приспустив британский флаг, казнили его через ритуальное удушение.

Представителю Британии, капитану Элиоту, под страхом смерти было предписано передать все ящики с опиумом (всего – свыше двадцати тысяч). Британцы вынуждены были подчиниться, и где-то с середины нынешнего года китайские власти ежедневно уничтожали по полторы тысячи ящиков, а британская полиция, а также высокие британские чины, сопровождаемые вооруженными охранниками, должны были все это лицезреть.

Вот в это время император и отдал приказ комиссару Лину отправляться в Кантон, дабы привести в исполнение его высочайшие распоряжения, и комиссар, один из самых крупных официальных авторитетов в китайской истории, также присутствовал на церемониях уничтожения опиума.

И не просто присутствовал, а руководил ими. Процедура была такова: «Выкапывались огромные канавы, каждая сто пятьдесят футов длины, восемьдесят футов ширины и семь футов глубины, они заполнялись на два фута водой, после чего в них сбрасывали извлеченный из бочек опиум, затем в канавы густо насыпалась соль и известь, вскоре опиум разлагался, растворялся в воде, и эта жидкость сливалась в ручей, таким образом он был уже достаточно очищен и безвреден для водившейся в дельте рыбы, которая была для многих источником существования».

Проученные таким образом европейцы вместе со своими купцами отправились в Макао, подальше от гнева императора, и тогда наконец-то прекратилось отравление Китая.

Положение британцев в Китае стало весьма незавидным, и капитан Элиот, теша себя надеждой наладить торговлю опиумом по другим каналам, испросил разрешения губернатора Макао хранить опиум в портовых складах. Однако ему было в этом отказано – губернатор боялся мщения китайцев.

Итак, вновь ничего не добившись, Элиот написал британскому правительству слезное прошение, умоляя прислать экспедиционный корпус, дабы он приструнил китайские власти. Уайтхолл внял его мольбам, и Восточно-Индийской Компании был дан приказ выслать военные и морские соединения, чтобы поддержать требования британцев. После боевых действий на территории Китая, понесшего многочисленные потери, китайцы не только согласились на все условия мирного договора с Британией, но и готовы были выплатить репарации британским акционерам, а именно: пятнадцать с лишним миллионов долларов за изничтоженный опиум.

Кроме того, Китай под большим давлением передал англичанам Гонконг, который тридцать первого декабря тысяча восемьсот сорок второго года стал колонией Британии.

Таков был Гонконг в тысяча восемьсот пятидесятом году, там царили отвращение и ненависть ко всему британскому. Мир между двумя странами существовал только на бумаге, и так продолжалось до тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, когда разразилась вторая опиумная война, на сей раз длившаяся четыре года.

* * *

Милли стояла на палубе «Ма Шан», большой джонки Эли, и наблюдала, как гаснет день над гладью Западно-Ламмского канала, и ей не было никакого дела до политики и до всех этих войн.

Цыпленок с Большими Глазами пригрелся на груди Серебряной Бухты острова Лантау, звезды были такими большими, что до них, казалось, можно было дотянуться и взять в руки. Ничто не нарушало покоя бесконечного моря и этих островов, ничто, кроме слабого плеска волн и поскрипывания огромных стальных тросов па джонке.

Последние три дня она отказывалась от пищи, рассчитывая, что, когда они достигнут Гонконга, она ослабеет настолько, что Эли испугается и что-то предпримет. Все уговоры Суиткорна съесть хоть немного были отвергнуты очень стойко, хотя был один почти роковой для нее момент, когда он нарочно стал дразнить ее ароматом жарящегося бекона. Она слышала, как он с раздражением говорил Эли:

– Она ничего не ест, босс, и вы не получите ни доллара за холодный, как глина, труп.

– Ничего, подождем, – последовал ответ.

– Не знаю, ведь это такая упрямая женщина. Три дня уже прошло, а она не проглотила даже мышиной порции.

– Да не волнуйся ты, дорогой. Еще до того, как она попадет к своему папочке, она будет есть, как мул: только бестелесная душа может умирать от голода, когда вокруг столько пищи.

– В свое время мне встречалось несколько таких очень тощих душ, мистер Эли.

Потом Милли села на койку, обхватив себя за живот руками, потому что ее жаждущее пищи нутро терзали все сильнее и сильнее волнами накатывающие боли, а после приступа – пьянящее головокружение, при малейшем колебании джонки – слабость, от которой все плыло перед глазами.

– Сколько нам еще до Гонконга? – спросила она поднявшегося наверх Черного Сэма.

– Мистер Эли говорит, мы прибудем завтра, уже к ночи. Но, если вы не станете есть, мисс, – добавил он очень мягко, – не видать вам неба над Гонконгом.

Возвышаясь над ней точно гора, он заставил ее крепче ухватиться за поручни.

– Поешьте, госпожа, ради меня.

Еще один день. Тебе придется пройти через это, сказала себе Милли, даже если им придется нести тебя на берег на носилках.

На дверях ее каюты не было запора, это была маленькая, грязная комнатушка, расположенная на корме джонки: высокая корма усовершенствовалась многими поколениями моряков, чтобы противостоять огромным набегающим волнам Южно-Китайского моря. Поскольку каюта располагалась высоко, можно было видеть все, что происходило на нижней палубе, и даже золотые пески Лантау вдалеке – манящий путь к спасению, как думала Милли, следя за каждым передвижением на джонке. Если потихоньку вылезти за борт, эти две сотни ярдов, отделяющие их от берега, можно проплыть незаметно. Это любому под силу.

Чуть раньше Суиткорн лукаво заметил:

– На Лантау никого нет, кроме нас, точно вам говорю. Остров этот гораздо больше Гонконга, но на нем никто не живет.

– Неправда, – сказала Милли и подняла палец, – прислушайся.

Западный ветер донес до них слабые, еле различимые звуки пения.

– Я ничего не слышу, – пожал плечами Суиткорн.

– Это местная опера? – спросила Милли. Они прислушались.

– Да, теперь слышу, – сказал Суиткорн. – Но это не люди, мисс, это буддистские монахи. Они плохие китайцы, живут в храме на вершине дальней горы.

– Так, значит, здесь все-таки живут люди!

– Может быть, и живут, но это очень плохие люди, – говорю же вам.

– Но если это монахи, то они должны быть хорошими.

– Клянусь животом! Я повторяю – они очень злые! Они не даоисты, понимаете?

– Понимаю. Если они не даоисты, как ты, значит, они злые старые буддисты!

– Ну, наконец-то вы поняли, мисс: тут у вас совсем плохо. – Он постучал себя по лбу. – Они же не едят ни мяса, ни жареных жуков, ни курицы. Может, конечно, они едят английских девушек, если они такие глупые, что полезут к их храму.

Милли не ответила. Она смотрела не на его невинное личико, а на далекий берег. Даже и не очень умелый пловец смог бы доплыть до него за десять минут, подумала она.

Сумерки сгустились, наступила ночь. Луна, такая же круглая и полная, как тыква, ухмылялась из великолепия Млечного Пути. Агатовые силуэты трехсот островов-братьев Гонконга были похожи на колдунов под фонарями звезд. Здесь по легенде плясали тролли и бродили голодные привидения в поисках своих родственников. А в далекой западной бухте Лантау стояли на якоре две пиратские джонки Чу Апу, никем не замеченные, недвижные, как будто прикованные якорями ко дну моря. Тот, кто был самой желанной добычей Анны Безымянной, мирно спал на палубе, и его храп возносился к звездам, а над ним, усевшись на вантах, устроился его белый какаду. Белый какаду – эмблема того, кто кроваво терзал свою добычу… олицетворение Чу Апу, одного из самых жестоких людей на побережье Китая.

Желудок Милли взывал о пище – ведь она не ела почти четыре дня, – когда она молча выбралась из каюты на правый борт. Ничто не нарушало спокойствия серебристого моря. Только мелкие рыбешки, точно брошенные в воду пригоршни песка, проносились мерцающими каскадами.

Позднее она узнала, что именно эти крошечные рыбки, когда их набиралось великое множество, были почти единственным пропитанием доведенных до обнищания рыбаков хохло, проживавших в небольших приморских деревеньках. Они приходились родственниками более могущественному племени тангар. Каждую ночь плыли они из своих древних гаваней и, засветив на носу лодочки фонарь, терпеливо били в приглушенные барабаны, чтобы привлечь косяки рыб. С наступлением темноты тысячи лодочек принимались добывать эту мелюзгу, кишевшую в пределах видимости Душистого острова. Так раньше называли Гонконг: их масляные фонари светились в темноте, точно сверкающие червячки, барабаны били, и рыбаки вычерпывали то, что исторгало море, те источники жизненной силы, которыми люди побогаче пренебрегали.

Слабый стук барабанов вторил сердцу Милли в тот момент, когда она отыскала моток веревки. Подняв его, она аккуратно обмотала веревку вокруг борта джонки и спустила конец в море. Откуда-то с кормы донесся голос Черного Сэма, его нельзя было спутать ни с чьим другим, он напевал, стоя на вахте, какую-то родную свою мелодию, которую она слышала от него и раньше, и мысль о том, что ее могут обнаружить, заставила ее двигаться осторожнее.

Спускаясь вниз по старому трапу, она сильно царапалась, ведь она была полураздета. И вот Милли ощутила под ногами воду. От неожиданности у нее перехватило дыхание. Лишь сейчас она полностью осознала, насколько рискованной была ее затея. Акулы! Она совсем забыла, Суиткорн говорил, что в прибрежных водах водятся акулы. Но, стряхнув с лица воду, она увидела далекую линию берега, очертаниями похожую на белый палец между небом и морем. Эта белизна так и манила ее… Милли энергично задвигала руками и ногами, окончательно приняв решение.

Перед побегом совсем не мешало бы поесть. Тут она, конечно, сделала промашку. Мысль о свободе заставила ее забыть обо всем остальном. Только бы выплыть на берег и взобраться на холм к буддистскому храму. Милли плыла с грацией прирожденного пловца, ее длинные волосы распустились по воде, и каждое ее движение было видно в светящейся и очень соленой воде.

Она и не ведала, что на глубине десяти морских саженей под ней покоились серебряные залежи, давшие бухте ее название. Они были убежищем скатов и осьминогов, хранили огненные отпечатки существ того мира, который существовал еще до таяния ледников. Странные, неописуемые создания плавали здесь в изобилии: здесь обитала морская змея и предки шестиногой китайской жабы, здесь встречались гигантские черепахи, были там и красные луцианы. Здесь жили небольшие морские коньки, их грациозные тельца сливались с ламинариями, так что враги не могли отличить их от этих бурых водорослей, были там также и морские анемоны, по форме напоминающие звезды, их окруженные лепестками рты то открывались, то закрывались среди переливчатых грибоподобных кораллов, твердых, как гранит, но изумительных форм и очертаний. Ослепительное мерцание отливало множеством чудных красок, которые менялись при каждом мерном взмахе руки Милли, за ее белеющим телом неотступно следили тысячи невидимых глаз.

Но девушка продолжала плыть, не отрывая взгляда от приближающегося берега, ничего не подозревая о тысячелетних тварях, подстерегавших ее в глубине, не ведая о том, как опасно каждое ее движение.

Все здесь было ей враждебно. И вдруг она остро почувствовала: надвигается катастрофа. Это было новое ощущение, доселе ей неведомое, оно сдавило ей горло, заставив ее начавшее уставать тело двигаться с панической быстротой. Она изо всех сил молотила руками по воде, но продвигалась вперед все медленнее. Она теперь знала, что чувствует жертва при последней, отчаянной попытке спастись… И именно в тот момент, когда она поняла, что спасения нет, по чьей-то воле перед ней начали проступать неясные очертания огромного тела, гладкого и прекрасного; она увидела плавники, тупое рыло и мерно двигающийся хвост.

Из самых глубин, таинственных и страшных, возникла эта угроза, это огромное, наводящее ужас чудище, и море вокруг нее вскипело пеной, ледяным холодом пронзив ее сердце.

Увидев под водой огромную тень, Милли пронзительно закричала, но ее крик был заглушен удушающей волной, она заглотнула воду, и голова ее затуманилась… На мгновение она оцепенела, уставившись на длинное рыло, увенчанное единственным круглым глазом, который тупо перед ней вращался и вдруг исчез, но вот рыло вновь появилось на поверхности… чудище высоко подпрыгнуло и, взметнув столб брызг и пены, снова плюхнулось в воду.

Не успев оправиться от ужаса, Милли еще яростнее замолотила руками и ногами и поплыла быстрее, то и дело задевая то, что молча плыло под ней. Она вдруг вспомнила об акулах и тут же почувствовала, что ее подняли над поверхностью воды: все выше и выше, пока она почти полностью не оказалась на поверхности. Поднятая вверх в этом акробатическом путешествии, молотя руками и ногами, она, точно акробатка, старалась удержаться на спине огромной рыбы, плывущей снизу. Она продолжала двигаться с большой скоростью, уже не осознавая, как и куда она плывет, но вот она снова очутилась в воде, уходя вниз все глубже и глубже. Она попыталась вырваться, но тщетно – легкие ее залила вода. Силы покидали Милли. Она потянулась вверх, чтобы все-таки вдохнуть воздуха, и вновь ощутила под собой рыло чудища, которое пронесло ее вперед еще на двадцать ярдов. Изо всех сил стараясь не соскользнуть со спины этого создания, она двигалась дальше… пока ее бесцеремонно не сбросили в теплые объятия мелководья на песок. Она так и продолжала лежать, уткнувшись лицом в отмель и вслушиваясь в плеск волн.

Ее белая рубашка задралась до шеи, розовые, доходящие до лодыжек панталоны облепили бедра, она почти уже теряла сознание, только что обведя вокруг пальца саму смерть.

– Эй! – прошептал Суиткорн, тряся Эли за плечо. – Мистер Эли, проснитесь. Мисс удрала.

– Куда? – Эли сел на своей подвесной койке.

– Англичанка, ее нет.

Эли тут же вскочил, как ужаленный.

– Оставь свои шуточки! Куда это она могла сбежать?

– Можете сами убедиться, мистер Эли. Ее койка пуста, и ее нет на джонке. Мы с Черным Сэмом все обыскали.

Бросившись в каюту Милли, Эли рывком скинул постельное белье с се кровати. Потом вызвал Черного Сэма.

– Ты ведь, кажется, стоял на вахте, ведь ты? Идиот проклятый!

– Да, да, сэр, – пролепетал Черный Сэм. – Я сейчас ее догоню, босс. Быстренько!

На борту «Ма Шан» поднялась суматоха, команда обыскивала каждый уголок, поднимала доски пола. Никому еще в жизни не приходилось слышать таких ругательств. Эли бушевал, метался вверх и вниз по палубе. Он приказал двум матросам посмотреть за бортом, не повисла ли она на руле, и в конце концов загнал в угол Черного Сэма.

– Упустишь девчонку, я тебе вырву яйца. Так и знай!

– Эй вы там, погодите! – крикнул один из матросов, он залез на линь футов на двадцать и, глядя в подзорную трубу, куда-то тыкал рукой. Луна, как бы раскаявшись, с неожиданной щедростью залила все своим светом. Выхватив подзорную трубу, Эли тоже увидел небольшую точку, лежащую на косе: Милли в белой рубашке и розовых панталонах.

– Это она! – вырвалось у него. – Спускайте лодку, живо! Она на мелководье, и сейчас будет прилив. Ну, поторапливайтесь, жалкие отродья, гнусные ваши хари, не видите, что ли, еще немного – и плакали наши денежки, выкуп мой к черту! Нет, мне бы только ее продать, я тут же смоюсь в Макао и заживу там как надо. Пошевеливайтесь!

А дельфин Джо, уроженец Лантау, увидев, что с «Ма Шан» спускают спасательную шлюпку, перевернулся на спину и стал барахтаться под луной, затем, играя в мелких волнах Южно-Китайского моря, он встал на хвост. Обернувшись к берегу, он улыбнулся своей дельфиньей улыбкой – это делают дельфины всех морей, когда им приходится выручать людей.

10

Милли открыла глаза навстречу солнечному свету. В ее ушах все громче и громче звучал голос Суиткорна, исполнявшего оперную арию: дискант в сочетании с гундосостью, свойственной кастрату. По мнению Эли, его пение способно было заставить любого смертного откинуть копыта, не говоря уже о тех, кто и так пребывал между жизнью и смертью. Милли в данный момент принадлежала к последней категории. Она из-под полуопущенных век осмотрела маленькую комнатушку.

– Вот и хорошо! – вскричал Суиткорн. – Вот мисси и проснулась, да? – Размахивая пухлыми ручками, покрытыми мукой, он заспешил к ней от плиты в крохотной кухне и склонился над ее кроватью. Ее губы шевелились, но слов не получалось.

Сознание постепенно возвращалось к ней, и комната приобретала четкие очертания. Через окно она видела в отдалении буйную зелень полей и голубую лазурь солнечного неба: до нее издали доносился слабый шум волн.

Улыбающееся лицо Суиткорна все еще склонялось над ней, и она опять попыталась что-то произнести, по ничего не получилось.

– Вы спрашиваете, где вы? – сказал он. – Вы здесь со мной, в безопасности, в старом форте Лантау. – Он в восторге поднял кулаки к потолку: – Я вас вытащил, вы не умрете!

– Л сколько я уже здесь лежу? – приподнялась она.

– Сколько? Может, две недели, а может, три. Уже с начала Третьей Луны вы лежите, как мертвая, а мистер Эли такой несчастный, у него нет денег.

– А что со мной случилось? – спросила Милли.

– Что-то с головой. Вы уплыли с джонки, это было очень глупо. И ничего не ели, а еще кто-то вас укусил. Вы так потели.

– У меня была лихорадка?

– Не знаю, а Эли идти наверх к буддистским монахам. Один большой такой монах дал ему лекарства. Я говорил, не надо его, девушки совсем не такие, как монахи, но Эли заставил вас глотать. Плохое лекарство. Из змеиного мочевого пузыря.

– О Господи, – простонала Милли.

Солнце ярко сияло. Потная от слабости, она мечтала о прохладных объятиях моря и не протестовала, когда китаец раздел и вымыл ее, деликатно прикрыв ее потайные места. Моя ее, он напевал ту же мелодию, что и раньше, тихо приговаривая:

– Не беспокойся, доченька. Дома в Кантоне у меня есть такая же дочка, как ты, и у тебя нет ничего такого, чего не было бы у нее. Так что закрой глазки и положись на Суиткорна.

– Знаете, – продолжал он тихо. – Вы очень странная леди. Пока вы болели, я сидел все время здесь, с вами рядом, ухаживал за вами, как мамочка, и наслушался очень забавных вещей. Иногда вы так кричали и вскакивали, но я вас держал, а вы все твердили одно и то же, одно и то же, – что придут большие лисицы и съедят вас. Что-то похожее на историю о Красной Шапочке, которую я рассказывал по-китайски своей дочери, когда она была еще ребенком. А вы знаете эту историю?

Милли молча кивнула.

А старик продолжал:

– Но ваша история о лисах совсем другая – она о всадниках, их много, и они преследуют одного. Вы даже иногда лаяли и по-собачьи скулили.

– Наверное, вам это поправилось, – горько заметила Милли.

– Нет-нет! Мне вас так жалко было. Я расстроился, плакал. Вы все повторяли, что у вас на лице кровь зверя, понимаете?

Милли кивнула.

– Расскажите Суиткорну об этом плохом сне, ладно? И тогда он уйдет.

– Это все так глупо.

– А знаете, у нас в Китае есть такая же история.

– О Красной Шапочке?

– Не только, и о лисах. Вы слышали о лисьих сказках?

– Нет.

Суиткорн воодушевился.

– О, лисий народ очень важный в Китае, понимаете? Наши дети ужасно боятся лис. Знаете, мисси, китайские дети так боятся лис, что покойный император построил один большой дом для лис в Заброшенном Городе в Пекине. О да! – Он тихо присвистнул, и голос его зазвучал еще тише. – Тогда все пекинские лисы пришли туда, поселились в этой Лисьей Башне и перестали красть маленьких детей ночью из кроваток, они крали их, чтобы съесть. Многие люди приходят к этой Лисьей Башне и оставляют еду для Короля Лис, чтобы он кормил своих лисьих колдуний. А у меня дома в Шанси есть алтарь всех лис, скитающихся по свету, и люди приходят помолиться за них. Знаете почему?

Милли покачала головой.

– Потому что если вы не помолитесь за души лис, то они войдут в тела людей, вышвырнут людские души и будут делать страшные вещи, а такие люди, как мы с вами, будут в этом виноваты. Понимаете?

– Конечно, но я в это не верю.

– А, мисси. Нужно быть умным китайцем, чтобы верить в такие вещи. Но я говорю правду, понимаете? Хотите, я вам докажу?

– Пожалуй нет. С меня уже довольно лис.

За открытым окном комнаты сверкало яркое полуденное солнце. Тупая головная боль – одно из проявлений малярии, и все эти кошмарные разговоры о лисах заставили Милли мечтать о спасительном обмороке.

Здесь, в этом прекрасном Лантау, задолго до прихода Золотой Орды жили люди, которые совсем по-другому воспринимали и познавали мир, с совсем иными обычаями, здесь, в цветущем тогда краю, проводились удивительные ритуалы. В нескольких ярдах от того места, где она сейчас стояла, когда-то повелел бросить якорь англичанин, который привел сюда целую флотилию из вооруженных торговых кораблей, он хотел запастись питьевой водой. Милли представила, как отплывают от группы кораблей плоскодонки и правят к берегу, смуглый Джек Тарс и кровожадные пираты из давно минувшей эпохи.

Эли рассказывал ей и еще об одном упрямом и неукротимом английском пирате, капитане Уэделе, который прибыл сюда в тысяча шестьсот тридцать седьмом году в качестве представителя Восточно-Индийской Компании. Он с боями проложил себе путь вверх, к дельте Перл Ривер, под дулами китайских пушек в великом форте Бога. Он убивал и брал в плен до тех пор, пока не выполнил возложенной на него задачи. Он бросил вызов самому императору. Тогда над китайской землей взвился государственный флаг Соединенного Королевства, а между Лантау и Саутгемптоном были проложены морские торговые пути.

На протяжении пятидесяти миль в Кантоне, захваченном англичанами, чуть позже в воздухе витало благоухание специй, рассказывал Эли. В этом обширном городе, еще восемь веков тому назад окруженном мощной стеной, когда-то стояли сказочные минареты и пагоды, чьи восьмиярусные площадки были украшены бирюзовыми метопами и карнизами из чистого золота. Так как под зданиями возвышалась гора Белое Облако и город по древнему обычаю изобиловал многочисленными возвышающимися башенками и бойницами, то его назвали самым южным фортом страны, известным по всему миру роскошью китайской культуры.

Потом пришли англичане, завоеватели, которые принесли с собой проклятие опиумной торговли со всеми сопутствующими ей грехами – контрабандой, рабством и кабалой, массовой проституцией. Его тесно застроенные кварталы вмещали до десяти тысяч борделей. Кантон процветал только как опиумный центр, задний проход Китая – это прозвище бытовало в Гонконге после того, как европейцы стиснули горло города своими лапами.

Какой крошечной кажешься себе здесь на пороге древнего мира, подумала Милли: мелкой букашкой, попавшей на прекрасный гобелен с изображением первозданной красоты. Какое, собственно, имеет значение, подумала она, если судьба решит распорядиться так, что ей никогда не будет суждено вернуться к отцу? Так много привязанностей не прошли испытаний ушедших поколений, амбиции бесчисленных сыновей и дочерей потерпели крах из-за непреодолимости жадности Запада.

Из двадцати четырех солнечных «вдохов и сочленений» года по китайскому календарю, Чистый и Светлый, то есть пятое апреля, – самый счастливый, ведь это время, когда китайцы убирают могилы своих предков. После этого следует Хлебный День, а в начале мая словоохотливые, веселые, нарядные китайцы встречают на улице официальное Начало Лета. Нигде не услышишь ни одного слова, произнесенного шепотом, все орут. На рокочущих городских рынках молчания просто не может быть, мелкие торговцы надрывают глотки, стараясь перекричать уже осипших, но продолжающих болтать женщин.

Но все эти шумные толпы – в городах и городочках, а на остове Лантау ничто не нарушает безмятежности вновь принесшего покой дня.

Милли брела вдоль песчаного берега Серебряной бухты, усеянного обломками после ужасного ночного шторма. Сейчас больше ничто не тревожило экзотическую красоту этой природы, кроме теплого ветерка.

Она лениво брела по берегу, чувствуя, как силы постепенно возвращаются к ней. Как ни странно, на душе у нее не было ни горечи, ни желания предъявлять кому-то обвинения, хотя возможность побега в Гонконг стала еще более сомнительной. После болезни она все время ощущала какую-то летаргическую вялость, раньше ей незнакомую. Раз ее протесты ни к чему не привели, придется смириться с обстоятельствами: с тем, что ее вернут отцу не раньше, чем он заплатит выкуп.

Поскольку ее единственным компаньоном в этом маленьком разрушенном форте был Суиткорн, приходилось придумывать себе развлечения, впрочем довольно скучные: она бродила по заводям среди скал, высматривая крабов и мелкую рыбешку, лежа на песке; наблюдала за играми фазанов, важно разгуливающихся по лесу; слушала жалобные крики серебристых куропаток, водившихся здесь в изобилии. А в ночные ее сны с вершины самой высокой горы Лантау врывался перезвон колоколов храма, и, если ветер дул с запада, доносилось пение буддистских монахов.

Сейчас же, в этот великолепный день раннего лета, Милли вглядывалась в неясные очертания старого форта, там на мысе. На ближайшем от нее утесе виднелась маленькая фигурка Суиткорна, он сидел на корточках и, яростно размахивая руками, показывал в сторону моря. Наконец и она увидела то, на что он указывал: маленькую точку на фоне голубого неба, которая постепенно росла и вскоре превратилась в паруса, красные в лучах солнца – это «Ма Шан» с Большими Глазами возвращался из Гонконга. Милли наблюдала, как огромный шестидесятифутовый корабль неуклюже входил в бухту, видела, как он шел, вздымая пену, как его парус бился на ветру, перед тем как успокоиться, как огромный черный корпус корабля покачивался на зыби.

– Эй, там, Милли Смит! – радостно замахал ей рукой с кормы Эли.

– Оставьте меня в покое, – отрезала она и направилась к форту.

Суиткорн не преминул укорить ее, как только она вошла.

– Не стоит так обращаться с мистером Эли, мисси. Он хорошо себя ведет, скромно. Попадись вы старому Чу Апу, он бы вам показал. Он бы отрезал ваши пальчики и отослал их вашему папочке.

– А ты тоже оставь меня, пожалуйста, в покое! – рявкнула Милли.

* * *

Она удивилась, что Эли не сошел на берег этой ночью. А ей так хотелось узнать новости от отца… она почувствовала раздражение и нерешительность. Она еще не совсем оправилась от болезни и, проснувшись ночью в поту от слабости, как бы в тумане, поднялась и посмотрела на полную луну, пляшущую в мчащихся облаках. Когда она вышла из форта, в небольшой рощице неистовствовал западный ветер.

До нее опять донесся слабый перезвон колоколов далекого монастыря. Вскоре, пообещала она себе, она взберется по той горе и попросит убежища у монахов в храме. А если надежда на освобождение не оправдается, можно еще выплыть в море и послать весточку в Гонконг с одним из рыбаков холко, стоящих на якоре у бухты. Она прикинула, что расстояние до их лодок чуть больше мили. Так что придется ей подождать, пока силенок будет побольше.

Дойдя до небольшой пещеры, она забралась внутрь, чтобы спрятаться от ветра, и, усевшись скрестив ноги на песок, стала смотреть на море. Хотя ее и клонило ко сну, но какое-то предчувствие заставляло ее быть настороже, сон вдруг прошел. Она инстинктивно отодвинулась назад, спрятавшись в тени.

Вдруг то, чего она опасалась, появилось прямо перед входом в пещеру: какой-то зверь, подкравшийся очень тихо, как кошка, к своей добыче, вдруг остановился и присел на задние лапы, вытянув морду по направлению к самым дальним уголкам пещеры.

Оцепенев от страха, Милли, которая была от него всего в нескольких ярдах, неотрывно за ним следила. Свет луны упал на темный берег, и глаза этого существа превратились в красные точки, как это происходит с глазами застигнутой охотником жертвы.

Все вдруг замерло. Даже ветер стих, как бы наблюдая за происходящим. И вдруг зверь медленно приблизился к ней – всего один фут отделял ее от его морды. Ошеломленная Милли в страхе отпрянула. Но при этом она почему-то совершенно не боялась за свою жизнь, она каким-то непостижимым образом заранее знала, что эта встреча произойдет непременно, так было предначертано судьбой.

И встреча эта действительно состоялась. Гигантская лисица смотрела вверх на Милли, а Милли вниз на нее. А потом, так же неожиданно, как и появилась, лисица начала расплываться и менять очертания. Она таяла прямо на глазах у Милли: мех, мускулы и сухожилия – все куда-то исчезало. Буквально за считанные секунды перед нею оказались останки живого существа, давно преданного земле, словно их извлек кто-то из могилы и возложил к ее ногам – разлагающиеся, гниющие…

Милли начало трясти, сначала едва заметно, потом неудержимо, она открыла рот, чтобы закричать, но не смогла. Она закрыла лицо руками и зажмурилась. Когда же она решилась открыть глаза, то увидела в изумлении, что только что пышущий жизнью, лоснящийся зверь превратился в небольшую кучку дымящихся костей и меха, а потом и кучка эта исчезла, на песчаном полу пещеры не было ни следа, как будто лисица никогда тут и не появлялась.

На ее месте, медленно обретая отчетливые очертания, возникало другое видение, и оно было лицом Тома Эллери. Оно предстало перед Милли в расцвете молодости и силы, черты его не были осквернены смертью.

И вот тут она закричала. Закрыв лицо руками, она кричала и кричала, как сумасшедшая.

Ярко сияла луна: так же ярко, как в ту ночь, когда она встретила привидение мертвого Тома Эллери.

Это и было первым потрясением в ту ночь.

Милли бросилась бежать. Она выбежала из пещеры и сломя голову помчалась вдоль берега к порту на другом конце бухты, боясь, что вот-вот эта мистическая лиса, которая только что ей привиделась, догонит и схватит ее… А так как она еще не совсем оправилась от болезни, у нее было полное ощущение, что чьи-то невидимые пальцы сжимают ей горло и не дают дышать.

Второе потрясение она испытала, когда в непроглядной темноте (так как луна в этот момент скрылась в мерцающих тучах) она почти столкнулась с еще одним видением, выходящим из моря. Это был Эли. Увидев ее с корабля, он поплыл к берегу и схватил ее в тот самый миг, когда она падала.

– Бога ради, куда вы так мчитесь? – выдохнул он, не выпуская ее из рук.

Милли старалась найти слова, но у нее вырывались лишь бессмысленные и бессвязные звуки.

– Возьмите себя в руки! Начните с начала и расскажите все по порядку.

Позже, когда они уже шли к форту, ей наконец-то удалось связно все рассказать.

– Говорите, лисица? – спросил он. – На Лантау? О нет!

– Богом клянусь, я видела ее – гигантскую лисицу!

– Она в пещере?

– Сейчас нет. Я же говорю вам, что она исчезла у меня на глазах.

– Вы ничего крепкого не хлебнули?

– Ну что еще можно от вас услышать!

Эли вздохнул, как это делает взрослый человек, имеющий дело с ребенком.

– Может быть, сходим и посмотрим, там ли она сейчас? – спросил он.

Уже уходя, Милли бросила через плечо:

– Теперь это уже все равно. Меня здесь скоро не будет. Насколько я понимаю, все зависит от того, получили ли вы выкуп?

Он ответил не сразу.

– Вы же болели, правда? Если сейчас вы попадете в руки монаха из храма, он живо превратит вас в привидение. Вам не первой что-то мерещится после приступа малярии.

– Вы все еще не верите мне!

– Лучше бы, конечно, самому это увидеть, но вам я верю на слово.

Милли пошла прочь, но Эли опять схватил ее за руку и повернул к себе:

– Погодите. Прежде чем мы вернемся к Суиткорну, мне нужно сообщить вам кое-что.

Она попыталась вырваться.

– Завтра я отвезу вас к отцу.

– Это правда?

– Встаньте пораньше и убедитесь. – Он нащупал ее руку. – У меня плохие новости, девочка.

– Плохие новости?

– Помолитесь за своего отца. Ему недолго осталось жить.

– Он болен?

– Судя по слухам, он умирает. Я не люблю ходить вокруг да около, лучше все сказать прямо.

В молчании они медленно пошли к форту, но на ступеньках, ведущих к форту, Эли остановился.

– Что же касается этой истории с лисами… – начал он.

За сто спиной высился пик горы Лантау, до нее опять донеслось пение монахов.

– Ну и что?

Он пожал плечами, дав понять, что этот предмет не заслуживает большого внимания.

– Я только хотел сказать, что не стоит упоминать об этой истории при Суиткорне.

– Это почему?

– Вы же их знаете. Для китайца достаточно намека на что-то из области суеверий, и он превратит это в национальный праздник. А еще он скажет, также как и я, что все это вам померещилось.

– Но если это мне просто померещилось, значит, я могу спокойно рассказывать об этом кому угодно.

– А не боитесь, что будете попросту глупо выглядеть?

– Ах, вот что вас волнует…

– Ну ладно, делайте, что хотите, – подытожил он. – Но если все это станет известно на кораблях, я тут буду ни при чем, имейте в виду.

– Ну и пусть станет. Если вы говорите мне правду, то завтра в это время я буду уже в Гонконге.

– Послушайте, только никому об этом ни слова! Хоть раз в жизни сделайте так, как я прошу!

Однако старик Суиткорн вовсе их, оказывается, не ждал. И перед тем, как отведать приготовленную им еду (горшочки весело кипели на печи), они отправились на его поиски. После бесплодных поисков Эли предложил поплыть на корабль, потому что Суиткорн мог отправиться туда на плоскодонке.

В конце концов они нашли его – старик лежал мертвый под одной из старых ржавых амбразур, где явно безрезультатно пытался найти убежище.

Почти вся его одежда была содрана с тела, похоже, что когтями животного.

Позже в форт прибыла команда с «Ма Шан». Они сбились вокруг тела Суиткорна, дрожа от дурных предчувствий.

– Так вы говорите, лиса? – спросил Эли, отодвигая Милли в сторону.

– Лиса, – повторила она.

– Говорите, большая?

– Не меньше хорошей собаки.

Он еще что-то говорил, но слезы мешали ей видеть его, и она ничего не ответила.

– Но послушайте, босс, – сказал Черный Сэм, все еще не в силах унять дрожь. – Ведь на Лантау не водится никаких зверей. Я сюда лет десять уже прихожу и ни разу не видел здесь никого крупнее кролика.

– Все, хватит об этом, поговорили и будет. – Эли явно не хотел продолжать этот разговор.

11

Тщательно все заранее продумав до мельчайших подробностей, (так он действовал всегда, что и позволило ему, по его мнению, дожить до этого дня), Эли вернул Милли в дом отца во время празднования дня рождения Там Кунга, то есть на восьмой день четвертой Луны – восьмого мая по западному календарю.

Несколько слов о Там Кунге. Это еще один святой покровитель китайских лодочников, он занимает второе место после Тин Хау, Королевы Небес. С этим богом шутки плохи.

– Сегодня, – сказал Эли, – я отвезу вас к вашему отцу. Но сначала вы должны одеться, как китаянка. Я не хочу, чтобы меня сразу арестовали – когда увидят, что я привез в Гонконг даму, одетую как английская леди.

Милли заметила, что у него исчез акцент, теперь он разговаривал так же чисто, как она сама.

– А если я не соглашусь?

– Тогда мы пробудем здесь до тех пор, пока вы не согласитесь.

Черный Сэм уже ждал их, чтобы переправить на джонку, и Эли сначала отвел Милли к небольшому заливчику подальше от любопытных глаз. Здесь он положил к ее ногам сверток с одеждой.

– Переоденьтесь.

– Только если вы отвернетесь.

Сняв свою одежду, она натянула на себя вещи, обычные для азиатской рыбачки: штаны и куртку из хлопка, черные чулки и туфли на низком каблуке, которые были ей малы на целый размер и в которых она шла, как прихрамывающий ослик. На голову ей он надел широкополую шляпу от солнца с отогнутыми краями – такие носят крестьяне хакка – поля очень удачно скрывали черты ее лица.

– Сойдет, – сказал он. – А теперь лицо.

С помощью немудреной деревенской косметики он нанес ей грим: бледно-желтую охру на щеки и шею, чтобы она выглядела как китаянка, потом очень тщательно и аккуратно он обвел ей глаза жженой пробкой, подведя наверх внешние уголки, как это делают девушки-полукровки из Макао, стараясь походить на настоящих китаянок.

Сделав небольшую паузу, Эли посмотрел на нее, а она на него. В эти минуты между ними возникло теплое и хрупкое чувство взаимопонимания. Ни ей, ни ему не хотелось нарушать чар, и когда он полностью ее загримировал, Милли тем временем заплела косички, свисавшие вдоль скул, и завязала их на концах красными лентами, они еще какое-то время не двигались, чтобы не спугнуть это хрупкое очарование. И чем дольше они стояли так на коленях друг против друга, тем больше Милли мучила мысль о том, почему он не пытается ее поцеловать… Она сама разрушила это очарование своим вопросом.

– Ну, так что теперь? Едем мы или нет? – с удивлением услышала она вдруг свой голос.

Теперь она видела его на фоне моря и неба с развевающимися парусами «Ма Шан», похожими на крылья летучей мыши, слабое поскрипывание рангоута как будто что-то нашептывало им. Сейчас, когда наступил час расставания, она понимала, что никогда не забудет это обветренное, загорелое лицо, цвета земли Лантау, эту мягкость, с какой его мозолистые руки касались ее.

– Мне очень жаль, вам пора уезжать, – сказал он.

– Я знаю женщин, которые никогда не захотели бы уехать отсюда.

Они поднялись, и она не сопротивлялась, когда он взял ее за руку. Потом они пошли к берегу, туда, где Черный Сэм ждал их вместе со спасательной шлюпкой. Помогая ей сесть в шлюпку, Эли сказал:

– Когда-нибудь вы все равно вернетесь, так что попытайтесь свыкнуться с этой мыслью. Ни богатым, ни бедным не дано убежать с островов Гонконга.

Летнее небо уже тронули ранние сумерки, когда большая джонка, за рулем которой стоял Черный Сэм, зашла в тихий залив Шаукивань, где можно было скрыться от тайфунов, и бросила якорь недалеко от гробниц Там Кунга.


С самого раннего утра рыбаки хакао и тангара приплывали с отдаленных островов и южного побережья Китая, и палубы великих Большеглазых Цыплят были заполнены прибывшими родственниками. Все корабли от бушпритов до топ-мачт были увешаны флажками, фонариками и вымпелами, развевающимися на ветру: восемь фонарей, украшенные бумажными цветами и означающие поздравления по случаю дня рождения Там Кунга, висели на каждой корме и на каждой палубе, бумажные экраны с вплетенными в них цветами украшали фальшборты.

Один корабль – Эли шепнул Милли, что это был корабль главаря пиратов Чу Апу – был увенчан огромной фигурой бумажного дракона с крыльями бабочки, его главная палуба была уставлена корзинами с розовыми запеченными яблоками и столетними яйцами. Огромные толпы родственников боролись за чашки с дымящимся чау-фэном. Найдя себе местечко, чтобы присесть, они поглощали с помощью деревянных палочек галлоны рисового отвара, молодые – пуская в ход белозубые челюсти, а старые – то чавкающее и старое, что от них осталось.

И все это великолепие сопровождал сумасшедший звон цимбал, звуки труб и кларнетов, стук барабанов и медных гонгов; как объяснил Эли, китайцам больше всего нравится такая какофония, способная поднять мертвого из могилы и не имеющая ничего общего с мелодией. Женщины хакка (а точнее, истинные уроженки этого древнего племени) прогуливаются вверх и вниз по переполненным народом набережным, выставляя напоказ свои увесистые золотые украшения, а вокруг дым стоит коромыслом от красных, зеленых и золотых шутих и ракет.

– Вы же обещали отвезти меня домой к отцу, – сердито заметила Милли.

– Не раньше, чем стемнеет.

Они стояли друг против друга в этой давке.

– Вы же получили выкуп. Вы не имеете права держать меня дольше, – запротестовала Милли.

– Я уже говорил вам, не получал я никакого выкупа. Несколько недель назад я действительно потребовал его, но потом передумал.

– Что это вдруг? – ехидным голосом спросила она.

Он отвернулся.

– Вряд ли вы поймете.

– А Суиткорн говорил мне совсем другое! Он говорил, что вы получили от отца пятьдесят тысяч долларов.

– Суиткорн ошибался. Когда речь заходит о таких серьезных вещах, я бы хотел, чтоб мне верили.

– На это вы не имеете права рассчитывать. А теперь, когда отец мой вот-вот умрет, как вы говорите, мы вообще никогда не узнаем правды.

На это он ничего не ответил.

Наконец он взглянул на потемневшее небо и повел Милли через толпы на набережной к боковой улочке. Здесь их моментально окружили нищие и кули с паланкинами. Выбрав один паланкин, Эли помог Милли забраться в него и положил туда ее вещи.

– До свидания, – сказал он.

Она сидела прямо, уставившись в одну точку.

– Как хотите. – Эли отдал распоряжения по-китайски двум носильщикам, которые несли паланкин.

– Черт побери, босс! – сказал Черный Сэм, оказавшийся неожиданно рядом с ним. – Никогда не видел, чтобы кто-нибудь вот так просто отделывался.

Подзывая еще один паланкин, Эли ответил:

– Это Гонконг. Я должен доставить цыпленка в курятник. Она и сейчас уже не ребенок, а через год-другой я ее сдерну с жердочки.

– Да? А ведь ты меня чуть не обманул. Ты даже не поцеловал ее на прощание – такого я никогда раньше не видывал!

Поднесли второй паланкин, и Эли забрался в него.

– Следуйте за паланкином впереди, быстро! – скомандовал он.

Черный Сэм наблюдал за ним с ухмылкой на бородатом лице. И еще один человек наблюдал за ними с кормы своего корабля, стоящего на якоре недалеко от гробниц Там Кунга. Это был Чу Апу.


Паланкин Милли, а за ним и Эли, поднимался вверх по Верхней дороге к «Английскому особняку», роскошному дому ее отца, обращенному к гавани Гонконга.

Два носильщика медленно поднимались по покрытой гравием дороге, потом остановились и опустили паланкин. Словно почувствовав каким-то шестым чувством, что приехала Милли, на крыльцо вышла их домоправительница Мами.

– Дорогая моя, ну иди сюда скорее, – закричала она и прижала Милли к своей неохватной груди, как будто та была малым ребенком.

Старая Мами когда-то заменила Милли мать. Глядя поверх плеча Милли, она увидела, как прибыл второй паланкин. Из него вышел Эли и остановился в тени.

– А это кто такой? – вскричала Мами, отодвигая Милли в сторону.

– Это тот самый человек, который похитил меня.

С головой, усыпанной папильотками, домоправительница представляла довольно устрашающее зрелище.

– Так какого черта тебе здесь нужно? – завопила она.

– Просто убедился, что она доставлена домой в целости и сохранности, – сказал Эли и повернулся, чтобы уйти.

Мами преодолела уже полрасстояния до него, когда он припустился бежать. Яростно стиснув кулаки, она орала ему вслед, отчего ее мощная грудь сотрясалась:

– Ну, белый негодяй, только вернись сюда! Подожди, свинья проклятая, вот я возьму ружье!

Эли потом говорил, что он так улепетывал, что у него дымились пятки.

– А ты не бойся, моя сладкая, – говорила Мами через секунду и, обхватив Милли надежной рукой, повела ее в дом. – Не беспокойся, золотко мое, – повторяла она, – Мами теперь с тобой, и уж как я рада видеть, что оба уха у тебя на месте.


Чу Апу, наказание Господне всех китайских вод, был среди пиратов аристократом. По всему побережью от Шанхая до Кантона он раскинул свои сети; панику наводило уже одно упоминание его имени.

Он происходил из пиратского рода и был отпрыском свирепого Ченг Яат из Кривой бухты, того самого, который утонул во время тайфуна; его мать, печально известная Шек Ченг, стала преемницей мужа, имела множество любовников (их многочисленными родственниками кишело Южно-Китайское море) и, используя Гонконг в качестве базы, грабила корабли, бороздившие китайские воды.

Мать Чу Апу была первой женщиной – главарем пиратов, которая железной рукой правила в своей орде.

Влюбившись в своего помощника (после того, как предала своего второго мужа постыдной смерти), она передала ему бразды правления династией, поскольку здоровье уже пошаливало, но после смерти завещала всю свою воровскую кухню Чу, своему единственному отпрыску.

В те годы, что Милли Смит провела в Гонконге, Чу Апу сохранял власть, а в какой-то момент объединил свои силы с другим пиратом, по имени Эли Боггз. Их обоих разыскивали за пиратство.


А в это время Анна Безымянная и Янг, приплыв в залив Шаукивань, где можно было скрыться от тайфунов, остановились, чтобы посмотреть, куда отправятся Милли и Эли после того, как они сошли на берег в гавани. Они видели, как Эли подозвал паланкин; видели, как Милли забралась в него, а ее спутник помахал ей вслед, а затем последовал за ней во втором паланкине. Очень странное поведение, подумал Янг.

– Посмотри, – заметил он, – молодая женщина уезжает, а мужчина едет за ней. Почему же он не едет в одном паланкине с ней?

– Какое нам дело до этих людей, – ответила Анна. – Они европейцы, и нам их не понять. Единственный человек, который заслуживает сегодня в Шаукиване внимания, это он.

И она указала на фигуру Чу Апу, пирата.

Памятуя о том, что тот, кто имеет дело с мечом, от меча и погибнет, Чу, вероятно, ждал своего конца с восточной фатальностью. Ведь и сам он, когда дело касалось интересов его империи, империи опиумных афер, вымогательств, сбора рисовой дани, подкупов, бывал безжалостен.

Тем не менее, пока его час не грянул, он никогда не забывал о мести. Услышав о смерти на Перл Ривер своих помощников Барби Ло и Косоглазого Вонга и их приспешников, которые были казнены, как сообщалось, крестьянами из Фу Тан, он приплыл туда со всем своим пиратским флотом, сжег до основания дома в деревне и убил всех, кто попался ему под руку. Спастись удалось только Старейшине с семьей.

В свое время новость эта стала известна и Анне с Янгом.

– Он разграбил и сжег Фу Тан, – сказала Анна. – Ну что ж, Малыш, если он так жаждет огня, он его получит.

Сказав это, она велела направить лодочку поближе к самому большому кораблю Чу, а сама, сидя на корме, запела самые прекрасные свои песни, подыгрывая себе на «п'и-па». Множество пиратов, отмечавших праздник на борту корабля своего главаря, выстроились вдоль борта, размахивая кубками и выкрикивая приветствия.

– Поднимайся к нам, сестренка! – закричал один из них и спустил веревочную лестницу.

– Мы принимаем приглашение, – ответила Анна и стала карабкаться по лестнице. Добравшись до палубы, она начала играть и петь и пела до тех пор, пока не появилась луна и звезды не засверкали над Шаукиванем.

А пираты веселились вовсю, поглощая гигантских креветок, пожирая блюдо за блюдом лязгающими деревянными палочками и запивая все это вином Тао-Таи. Лупа уже почти соприкоснулась с линией горизонта, и большая часть почитателей Там Кунга уже отправилась спать, но Анна продолжала петь, и сладкие звуки ее «п'и-па» разносились по морю.

– Ну же, друзья мои, веселитесь! – говорил Янг и подносил еще и еще бутылки из тыквы с вином, в которое был добавлен мышьяк и порох. Все напились допьяна.

– Сколько их всего? – спросила Анна.

На середине кормы, там, куда попадали пьяные пираты, Янг насчитал двадцать два полуодетых тела.

– А кто из них Чу Апу, главарь?

– Не знаю, – покачал головой Янг.

– Говорят, он самый крупный, – заметила Анна, – но они все уменьшатся после того, что мы с ними сделаем, мой Маленький Брат. Так случается со всеми, кто умирает в огне. Ты принес веревку?

– Вот она.

– Прекрасно. Помоги мне уложить их кругом, тогда мы свяжем им ноги вместе, чтобы они лежали, как лучики солнца в этом круге пьяного счастья.

Вскоре двадцать два пирата расходились лучами от судового нактоуза, который сверкал под лупой, как серебряный шар. Некоторые храпели; другие улыбались в пьяном оцепенении.


Выдержка об этом событии из местной газеты восьмого дня четвертой луны:


«Празднования по случаю рождения Там Кунга, святого покровителя всех моряков, в Шаукиване были омрачены трагедией. В бухте произошел большой пожар на борту одного из кораблей; двадцать два тангарских рыбака сгорели при странных обстоятельствах, причем у жертв были связаны руки и ноги. Как полагают, это работа одной из городских групп каулун. Однако капитану корабля, некоему Чу Апу, удалось избежать смерти; очевидцы рассказывают, что он ушел с корабля до пожара и отправился в Монгкок па южной стороне острова, чтобы навестить своих родных».


Когда они отвели лодку в безопасное место, Янг сказал:

– Ну, пот им и конец. Мы очистили дельту от всех бандитов и пиратов. Теперь мы можем вернуться в нашу деревню, вернее, то, что от нее осталось.

– Разве ты не умеешь читать, глупец? – Анна еще раз показала ему газету. – Чу Апу, тот самый, который сжег нашу деревню, не сгорел!

– Но он остался совсем один, а у нас – своя жизнь. Удача может отвернуться от нас, когда мы будем преследовать его.

– Наши родители останутся не отомщены до тех пор, пока он не умрет, как и все другие. И потом, теперь мы знаем, что у него есть друзья. Например, этот красивый американец, Эли Боггз.

– Но этот американец никогда не грабил и не обворовывал нашу деревню!

– Может быть, и нет, но если он друг пирата сегодня, то завтра он может стать нашим врагом, малыш. К тому же, оказывается, он имеет знакомых среди этих проклятых европейцев, тех, кто заполнил нашу страну опиумом, несмотря на приказы императора.

– Но если ты примешься за европейцев, этому конца не будет, – горячо возразил Янг. – Говорю тебе, оставь это, моя Золотая Сестра. Давай вернемся в Фу Тан.

– Только когда закончим наше дело, никак не раньше, – ответила Анна. – Интересно, кто эта девушка с темными волосами? Та, что смотрела на американца глазами глупого теленка?

– Какое она имеет отношение к нам?

– Если она дружит с Эли Боггзом, то она имеет к нам прямое отношение, ты сам в этом скоро убедишься, – сказала Анна.

Тогда Янг разрыдался, ибо он уже устал от убийств.

– Пойдем, – сказала сестра.

– Куда мы идем? – спросил Янг.

– В деревню Стэнли, – последовал ответ, – и в ту гавань, в которой пират Чу Апу получает доход от завода, на котором делают порох.

– Ты и об этом знаешь? – На мальчишечьем лице Янга выделялись большие глаза.

– Я знаю все, – ответила она, и глаза ее, когда она взглянула на небо, были точно два лучика: они светились в темноте, как глаза зверя.

12

«Английский особняк», расположенный на уровне четырехсот футов на верху роскошного Гонконгского холма, был одним из самых приметных домов столицы.

Построенные в мавританском стиле изогнутые фронтоны особняка соперничали роскошью с домом управляющего Восточным банком; его сады, за которыми ухаживали садовники, специально привезенные из Севильи, считались самыми чудесными на острове. Добраться до дворца, построенного на доходы от опиумной войны, можно было на паланкинах, которые несла четверка кули; примерно с дюжину их, да еще и кули со стороны, постоянно были в распоряжении гостей особняка. Вокруг простиралась обширная панорама Душистой бухты, пурпурная цепь китайских гор.

Вот такой вид открылся глазам Милли, когда она прогуливалась по саду. С расположенных ярусами цветников она рвала цветы на отцову могилу. Мами Малумба, обожаемая домоправительница, которая помнила, как Милли появилась на свет, выйдя на белоснежную веранду, с грустью наблюдала за своей воспитанницей.

– Ты идешь пить кофе, мой цветочек?

– Да, – откликнулась Милли. С огромной охапкой цветов она направилась по газону к веранде.

– Ты все такая же милашка, какой была в три годика. – Мами забрала цветы из рук Милли. – Твой папа будет и там в восторге от цветов из его собственного сада. Ты грустишь, деточка?

– Да, конечно.

– Да, у тебя больше нет твоего папочки, но помни: я всегда буду рядом с тобой. Я полюбила тебя с первого же дня, как только ты родилась.

– Давно же это было, – заметила Милли. Служанка проводила Милли в обширную гостиную, напоминающую разбойничью сокровищницу, столько там было редких украшений и богато расписанной утвари. Потолки были украшены фресками на древние китайские сюжеты; на стенах красовались бесценные гобелены; полы застланы тиенстинскими коврами. Повсюду было золото и слоновая кость. В клубе Гонконга поговаривали, что коллекция китайского искусства сэра Артура Смита могла соперничать с любой коллекцией, существовавшей в Поднебесной Империи со времен монгольского нашествия.

– Ты сейчас сразу па кладбище, сладкая моя? – спросила Мами.

– После кофе.

Танг, слуга номер один в доме, одетый в белое с ног до головы, грациозно прислуживал ей, низко склонив прилизанную черную голову, блестящую от помады. Почему-то Милли не доверяла ему.

– Я иду с вами, мисси? – ответил он, уставившись на нее своими миндалевидными глазами.

– Нет, мне бы хотелось побыть одной.

– Возьми его с собой, деточка, – вмешалась Мами. – Разве можно сейчас выходить без сопровождающего? Даже мне чего-нибудь кричат вслед, а мне ведь уже за сорок. Ты еще не знаешь острова. Чего тут только не творится.

– О Мами, я уже не ребенок!

– Нет, ребенок. Для меня ты все такая же сладенькая малышка, и так будет всегда. Этот чертов пират уже похитил тебя однажды и опять может это сделать. Я ему ни на грош не доверяю, этому Эли Боггзу.

– Но ведь именно он привез меня обратно, ты хоть это помнишь?

– Да, но именно он и выкуп забрал.

– Давай не будем начинать все сначала!

– Можешь говорить, что тебе угодно, но у меня есть доказательства. На пятьдесят тысяч долларов этот злодей облегчил кошелек твоего отца и этим окончательно свел его в могилу!

– Ты сама видела, как он платил?

– Что видела?

– Тот самый выкуп, о котором ты постоянно твердишь.

– А мне и не надо было ничего видеть, потому что твой папа мне сам все рассказал. «Мами, – говорит, а сам почти умирает, – запомни, что Эли Боггз выкрал мою девочку и требует выкупа. Пятьдесят тысяч! Может, он думает, что они растут на деревьях? Сначала он топит «Монголию», губит капитана О'Тула со всей командой, а потом забирает мою дочь на свою старую, грязную посудину. Чтобы доказать, что она у него, он посылает мне ее серьги вместе с запиской, в которой сообщает, что если я не заплачу выкуп, то в следующий раз он пришлет ее уши. Что же мне делать?» «Думаю, что придется платить, – сказала я, – а то в следующий раз он пришлет ее пальчики».

– Так ты говоришь, что он выплатил?

– Он велел своему партнеру, мистеру Уэддерберну, перевести их в банк в Суматре – все до последней монетки. Вот видишь, как сильно твой папочка любил тебя. Хотя, расставшись с такими деньгами, он уже больше и не оправился.

– Вот в это действительно мне легко поверить.

– Да ты для него была всем, помни об этом. Ради тебя он сделал бы все, что угодно.

– Конечно-конечно.

Милли поднялась, забирая цветы. Ей горько было думать, что Эли так себя повел, а ведь клялся, что ничего не брал…

– Прошу тебя, Мами, не говори ты мне больше об этих выкупах и пиратах. Мне это все до смерти надоело. И, Бога ради, перестань называть меня «сладенькой».

– Ну ладно, ладно. Только не расстраивайся так, сладенькая моя, – сказала Мами.

В своей комнате Милли, как положено, переоделась в черное кружевное траурное платье. Взяв маленький черный зонтик для защиты от солнца, она отправилась в одном из домашних паланкинов, избежав при этом Танга, назначенного ей Мами в защитники. Под яростным утренним солнцем ее несли к англиканскому кладбищу: и ничто не нарушало тишины, кроме мягких шагов четверых кули.

Дорогу обрамляли цветущие азалии и тропические вьюнки с колокольчиками самых невероятных расцветок. В спокойной красоте раскинулось внизу море. В Гонконге наступило настоящее лето.

Из-под придорожных кустов за передвижением паланкина следила лиса.

Неизвестные до поры до времени жителям острова, они были завезены сюда спортивным братством английских полков, которые, впрочем, очень скоро почти полностью их истребили. Несколько оставшихся животных жили кое-как, расселившись в тех местах, куда люди не заходили, и лучшими убежищами для них были кладбища, где их не могла достать рука их главного врага человека.

Эта лиса, гигантских размеров самка, со сверкающей на солнце рыжей шерстью, распласталась на земле, когда Милли проследовала мимо, а потом поднялась и, высунув язык, долго Следила за паланкином, продвигавшимся вниз к англиканскому кладбищу.

Подняв морду, она понюхала воздух и залаяла. Лай ее, знакомый Милли еще по залитым лунным светом английским полянам, странным эхом отозвался в этой чуждой местности: она скорее почувствовала, а не услышала этот лай, тут же наклонив голову внутри обшитого шелком паланкина.

Ближайший носильщик обернулся к ней.

– Вы слышали лай этой собаки-дьявола, мисси?

– Лисицы? Да, слышала.

– Можно, мы вас здесь оставим и не пойдем внутрь кладбища? – Лицо у него было испуганным.

– Хорошо. Опустите меня около калитки на кладбище.

Вот в чем беда Китая, подумала она отвлеченно; движению страны из древности в современный мир мешали атавистические суеверия. Лисица залаяла снова, и взрослые мужчины уже не могли скрыть подавляемый страх.

А разве с ней самой происходило не то же самое?

Подойдя с цветами к могиле отца, она опять вспомнила свой огромный родовой дом в Суссексе: обширное поместье в тишине сельской местности, завещанное дедом по отцовской линии.

Ей вспомнилась вереница лошадей; первая поездка на собственном маленьком шотландском пони, ей тогда было всего три года; сборы на местную охоту, которую вел ее отец; церемонию прощального кубка, когда ливрейные лакеи в бриджах и белых чулках разносили шампанское от одного седока к другому, а вокруг лаяли гончие.

Все это опять пронеслось перед мысленным взором Милли: крик лисицы оживил детские воспоминания, она видела эти сцены с поразительной четкостью.

И бока кобыл, от которых шел пар, и крученые хлысты, и лающих собак, напряженные и хмурые лица мужчин в кроваво-красных одеждах, сами они называли этот цвет розовым охотничьим, она слышала нетерпеливые выкрики дам, это когда слуги неистово раскапывали землю, отыскивая пору, в которой прятался преследуемый зверь.

– Она там, там – около старого дуба, мистер! – кричал один из потных преследователей. – Она всегда забирается сюда, когда ждет лисят.

– Хватит болтать, копайте! – скомандовал сэр Артур с прекрасной военной выправкой восседавший на своей большой кобыле и поднявший кнут, чтобы унять гончих.

Его жена, американка, новая мать Милли, вскричала:

– Ради Бога, Артур, скорее откопайте эту несчастную и покончите с ней. Я вся продрогла.

Милли, которой в ту пору было четыре года, наблюдала за происходящим из стоявшей рядом кареты и дрожала от ужаса.

– Вот она! – раздался торжествующий крик, и чья-то рука в перчатке вытащила за хвост лисицу из норы.

– Сажайте ее в мешок! Поскорее!

Свернув лисице нижнюю челюсть, чтобы она не покусала собак, тот человек бросил ее в мешок.

Не в силах пошевельнуться, Милли не могла отвести от этой картины глаз. К ее ужасу, из поры вылезли трое крошечных лисят: они еще не умели твердо стоять на ногах и, едва успев зажмуриться от яркого солнечного света, тут же были подброшены вверх терьером, подскочившим сзади. В ту же секунду на них набросились гончие, с лаем выдирая их друг у друга. На перерытую землю закапала кровь. Охотники сдерживали лошадей. Милли оцепенело уставилась на кровавую бойню, и до нее донесся крик отца:

– Так, теперь бросайте лисицу.

Доезжачий склонился, подняв извивающийся мешок, и швырнул его гончим. Они с рычанием и яростью накинулись па него, тут же разорвав его на куски. Мелькнула лисья мордочка, и уже через минуту в этой визжащей и хрипящей свалке тело лисицы превратилось в растерзанный кровавый комок сухожилий, костей и связок.

После того как гончих отогнали, один из охотников, встав на колени, ловким ударом ножа отделил голову лисицы от тела. На мгновение он высоко поднял се, чтобы все охотники могли на нее посмотреть.

– Что вы желаете с ней сделать, хозяин?

– Хочу, чтобы моя дочь приучалась к крови, – ответил сэр Артур Смит. Сойдя с лошади, он взял из испачканных кровью рук морду, с которой продолжала сочиться кровь. Милли продолжала сидеть в экипаже с открытым верхом. Широко открытыми глазами она смотрела на лисью морду, отец подносил ее все ближе и ближе, а потом начертил кровавым пальцем крест на рыжем лобике. Морда расплылась у нее перед глазами, мертвые глаза смотрели на нее с укоризной. Она со все возрастающим ужасом успела разглядеть вывалившийся язык и оскал зубов… и перед тем, как свет померк перед ней, она услышала, как ее мать горит с южной растяжечкой:

– Оставь это, Артур, ребенок сейчас потеряет сознание.

Ее на целую неделю уложили в постель – за то, что она опозорила семью перед соседями.

13

Джеймс Уэддерберн не понравился Милли с первого же взгляда.

Долгая холостяцкая жизнь и работа на Восточно-Индийскую Компанию отложила свой отпечаток на том молодом и честолюбивом бизнесмене, который когда-то отплывал в тропики из родной Англии; его ястребиный профиль выдавал его стяжательскую суть, о чем свидетельствовали все его сделки; чрезмерная же склонность к джину с тоником и отсутствие физической нагрузки превратили Уэддерберна в очень немолодого господина с брюшком и обширной лысиной.

Вместо здоровья он приобрел богатство: говорили (в том числе и Мами, хорошо знавшая его по многочисленным визитам в их дом), что он до неприличия богат; та компания, которую он основал вместе с отцом Милли, занималась в настоящее время недвижимостью, что давало баснословные барыши.

Придя на англиканское кладбище на несколько минут раньше Милли, Уэддерберн смотрел, как она идет к нему между рядами памятников. Одет он был безупречно и, в ответ на ее краткое приветствие, галантно ей поклонился.

– Доброе утро, – приподнял он свой цилиндр. – Вы получили мою записку?

– Записку? – На лице Милли выразилось удивление:

– Я послал вам записку с предложением встретиться здесь.

– Я не получала никакой записки, сэр. Я пришла сюда, чтобы, как обычно, положить цветы на могилу отца. – Милли наклонила зонтик пониже, прикрываясь от солнца.

– А, понимаю! Бесценная Мами, видимо, приняла мою записку как нечто само собой разумеющееся и не сочла нужным доложить вам о ней.

Что ж, весьма вероятно, подумала Милли.

– На Востоке так принято, вы знаете? – сказал Уэддерберн. – Проходя мимо дома друзей, можно оставить записку о том, что ты жив и здоров.

Он оскалил в улыбке все свои зубы и огромными ручищами любовно погладил свое брюшко.

Такие округлые животы всегда очень занимали любопытство Милли. Даже за то короткое время, которое она пробыла здесь в Гонконге, ей встретилось уже несколько обладателей таких же животиков. Ей казалось, что они появляются в результате благополучной жизни, но у Мами было на этот счет свое мнение.

– Нет, – говорила она, – это не так, сладенькая моя. У человека живот появляется не от переедания, как у свиней, а из-за силы притяжения. Вот только что кишки находятся у тебя наверху, а потом уже спустились к коленкам, а ем я так мало, что и тритона не прокормить.

– Нынче все перевернулось с ног на голову, – продолжал Уэддерберн. – Трудные времена настали для всех нас. Ваш отец умер так не вовремя. Доктор Скофилд полагал, что ему еще жить да жить.

– Доктор Скофилд?

– Доктор, который лечил его, – его личный врач. Ваш отец привез его с собой из Англии.

– Ах, да-да.

– Я полагал, вы знакомы с добрым доктором.

– Я была с ним знакома, когда была маленькой.

– Л разве не он лечил вашу маму, когда она болела?

– Не помню, мне было всего шесть, когда она умерла.

– Но вы должны были его знать. Разве не его назначили в Гардфилдскую школу, когда вы там учились?

– Да, но я мало с ним сталкивалась.

– Значит, меня неправильно проинформировали. Ваш отец дал мне понять, что доктор Скофилд много занимался вами; несомненно одно, что он очень хочет увидеться с вами снова.

Упоминание имени доктора Скофилда встревожило Милли; оно ассоциировалось с ее душевной болезнью, с тем временем, когда умер Том Эллери, и с теми странными видениями. Скофилд, в ту пору их школьный врач, просто замучил ее всякими сложными психологическими тестами. Тогда она и поняла одну закономерность: чем больше ты стараешься убедить людей, что находишься в здравом уме, тем меньше они тебе верят. Боже, она совершенно забыла о том, что Скофилд снова был теперь в Гонконге, в качестве личного врача ее отца.

Они немного помолчали, стоя у покрытой цветами могилы, объединенные скорбью обоюдной потери.

– Он был моим другом, – сказал Уэддерберн.

– А я почти не знала его, – сказала Милли.

В воздухе стоял запах нагретой солнцем ткани и острый запах тропических цветов. Омытый Гольфстримом, Гонконг получал щедрый дар жизненных сил, который проявлялся в цветах: и колония, благодарная за эту щедрость, доносила свою цветочную дань даже из Макао; ночной дождь еще более усилил их аромат.

Уэддерберн вытер глаза льняным носовым платком.

– Не хотите ли прогуляться? – спросил он.

– Как вам угодно.

Он тут же взял ее под руку. Его прикосновение было неприятным, как будто он наложил на нее печать, как на свою собственность.

Они шли мимо странных мраморных сооружений, между летающими ангелами и маленькими каменными херувимами, свидетелями того, как колония обходилась с юными жизнями. Даже и теперь лихорадка продолжала свирепствовать.

– Вы никогда не задумывались о будущем, Милли? – Уэддерберн впервые назвал ее по имени.

– С меня достаточно того, что я добралась сюда.

– И все кажется вам таким странным? Я вполне понимаю вас.

Милли подумала, что для человека со столь явными следами всяческих излишеств у него приятный голос.

– Если бы ваш отец мог видеть нас с вами, он бы, конечно, сам поднял этот вопрос. Теперь же нам предстоит все решить самим.

– Все решить?

Она прекрасно знала, на что он намекает, но не собиралась облегчать его задачу.

– Ваш отец наверняка говорил вам о том, что весьма одобрил бы наш с вами союз. Ведь говорил?

– Да, в двух словах. Это больше походило на приказ!

Уэддерберн хохотнул.

– Он бывал резок, но теперь вы по крайней мере знаете его намерения. Я сделаю все необходимые распоряжения. Кстати, один раз я уже был женат. Вы знали об этом?

– Нет, не знала.

Он заставил ее остановиться и улыбнулся ей. Она заметила, что его редкие волосы у висков начинают седеть, в глазах его была усталость человека, постоянно имеющего дело со всякими бумажками. К своему удивлению, она заметила, что он ниже ее ростом.

Уэддерберн вновь заговорил:

– Видите ли, колония не очень подходит для женщин. Они для этого слишком деликатно устроены. Ходят легенды, что Гонконг был завоеван цветущими женщинами, носившими модные в ту пору нижние юбки, целую кучу. Они, дескать, прогуливались по Спринг Гарден Лейн и другим столь же романтическим местам, раздавая направо и налево приказы местному населению. Но на самом деле все было совсем иначе. Женщинам здесь пришлось ой как туго.

– Но, насколько я успела заметить, кое-кому из них все же удалось выжить, – ответила Милли, вспоминая многочисленных увесистых дам, которые, развалившись в паланкинах, направлялись на званые вечера.

– Возможно, но долго они не выдержат. Кто-то из них станет жертвой лихорадки, а те, кто выживет, обречен на тоску по дому, мечтая убраться подальше от сырости. Моя жена не переносила скуки. Бесконечные вечера, встречи… Так вот, вы должны знать. Я планирую вскорости вернуться в Англию.

– Прекрасная идея, мистер Уэддерберн.

– Вы не хотите звать меня просто Джеймс?

– Не раньше, чем мы поближе познакомимся.

– Вы правы, нам необходимо сойтись поближе, почаще бывать на разных приемах. Начнем с ежегодного бала губернатора. Он назначен на следующий вторник.

– Меня там не будет.

Очевидно, он не привык, чтобы ему перечили.

– Но почему? Почему вы отказываетесь? Ведь мы все равно очень скоро поженимся.

– Почему же «очень скоро», мистер Уэддерберн? Он тут же напустил на себя раскаяние.

– Ах, детка, не нужно горячиться. Я немного поторопился, простите – никогда не любил начинать издалека. А эта ваша задержка с прибытием и чертовы разговоры о выкупе, все это просто выбило меня из колеи. Я прекрасно вас понимаю, поверьте.

Он повысил голос:

– Этот проклятый Эли Боггз за многое должен ответить! Мало того, что он напал на корабли компании, разделавшись с их командой, у него хватило наглости требовать выкупа. Именно это укоротило жизнь вашего умирающего отца. Официально, я возглавляю флот на этом острове – это кроме всех прочих моих государственных обязанностей. Я не успокоюсь до тех пор, пока не вышвырну этого подонка из наших вод!

Он тяжело дышал, щеки над тугим воротничком стали апоплексически красными.

– Простите мне мою несдержанность, Милли, а также несколько преждевременный разговор о браке. Мы вернемся к нему позже, после того, как вы хорошенько все обдумаете.

– Я уже все обдумала, мистер Уэддерберн. Я не выйду замуж ни за вас, ни за кого бы то ни было. Пока сама этого не захочу.

– Но ваш отец ясно давал мне понять…

– Он не имел права распоряжаться мной. Это моя жизнь, а не его.

– Но это записано в его завещании. Он совершенно точно говорил мне…

– Завещание еще не вскрыто, сэр. И мне нет дела до того, что там написано.

После этих слов он не па шутку разволновался.

– Но вы просто ничего не понимаете, детка! Если соединить наши состояния, мы станем величайшей финансовой фирмой. Это же миллионы долларов. Акционеры…

– В таком случае, придется разочаровать акционеров. Простите меня, вы сами начали весь этот разговор.

– Давайте не будем спешить! – Уэддерберн похлопал ее по руке. – Сейчас явно не подходящий момент. И я еще раз приношу извинения за свою неуклюжесть. Да и погода сегодня против меня – страшно жарко.

Он расслабил свой накрахмаленный воротничок.

– Я могу навестить вас в следующий вторник? Перед тем, как будет прочитано завещание вашего отца?

– Всегда рада видеть вас, мистер Уэддерберн, если вы больше не будете говорить о браке.

– Вижу, что вы просто перевозбуждены.

– Напротив, я совершенно спокойна. Ждем вас во вторник. Мами и я будем очень рады.

14

С озабоченным видом, уперев руки в бока, Мами кричала, стоя под окном Милли в саду:

– Мисс Милли!

– Да?

– Где вы?

– В ванной, я же тебе говорила.

– Если вы хотите скрести себя весь месяц июль, то всю кожу сотрете. Вы собираетесь сюда спуститься или нет?

– А в чем дело?

– К вам пришли.

– Кто?

– Этот жирный Уэддерберн. Так вы принимаете или нет? Я уже устала врать всем этим людям.

– Скажи, что я в ванной.

– Я так и сказала, но он и не шевельнулся. Если вы к нему не спуститесь, говорит, то сам поднимется наверх.

– Мами!

– Нечего «маммить». Никогда не видела, чтобы человек так выходил из себя. Что вы такое с ним сделали?


Стояло жаркое летнее утро. Гонконг плавился под солнцем, как в горне.

– Такой денек, что даже холодным чаем не спастись, – сказала Мами. – И что я такого сделала, что угодила в такое местечко? Господи, мисс Милли, вы такая прохладненькая! Просто чудо!

Милли только что вошла в гостиную в своем черном кружевном траурном платье. Джеймс Уэддерберн тяжело поднялся с дивана, чтобы приветствовать ее, причем его собственные телеса, казалось, так и распирали сюртук и желтовато-коричневые клетчатые брюки. Сложив перед собой руки, он оценивающе на нее взглянул.

Почему-то всякий раз, когда видела Уэддерберна, она невольно начинала сравнивать его с куда более привлекательным Эли Боггзом. Несколько часов тому назад, когда она лежала в кровати и смотрела, как над горами далекого Китая восходит луна, она подумала – ведь это та же самая луна, которая светит сейчас и Эли. Вновь и вновь его образ преследовал ее, рождая в ее душе странное чувство – любовь и ненависть одновременно. Его предательство все еще не давало ей покоя.

– Милли Смит, иметь с вами дело труднее, чем с китайским финансистом. Хаукква, главу здешних купцов, который умудрялся исчезать сразу, когда он нужен, можно назвать вездесущим, если его сравнивать с вами, – пошутил Уэддерберн.

– Я всегда здесь, – ответила она равнодушно.

– Но, очевидно, не для меня. Чего, черт побери, вы добиваетесь? Каждый раз, когда я захожу к вам, вас нет.

– Я предпочитаю проводить время в одиночестве, мистер Уэддерберн.

– Это я понял. Но рано или поздно нам придется все-таки поговорить. Я бы хотел сделать это сегодня, если не возражаете.

– А почему именно сегодня?

– Потому что сегодня утром решается ваше будущее. Сегодня будет зачитано завещание вашего отца, Должны же вы наконец узнать его последнюю волю.

– Вы мне об этом постоянно говорите, мистер Уэддерберн.

Он склонился перед нею.

– Не будете ли вы так добры оставить эти смешные формальности? Меня зовут Джеймс.

– Ну, если вы так настаиваете…

На веранде послышались звуки шагов и голоса: кто-то пришел. Тут же появилась Мами. Она была в белом платье с красным кринолином, этот наряд очень ее толстил. Только Мами, подумала Милли, может позволить себе носить то, что ей абсолютно не идет.

– Мистер Гудчайлд из Гудчайлда, – зычным голосом объявила Мами, и в комнату вошел адвокат, издавна пользовавший их семью.

За двадцать лет службы в Восточно-Индийской Компании он вроде бы стал меньше ростом; за время, проведенное в тропиках, фигура его стала миниатюрной, а лицо покрыла густая сеть морщин. Грустно улыбнувшись Милли, он сел во главе приготовленного стола и разложил перед собой бумаги.

– Доктор Скофилд, – объявила Мами.

Скофилд мог сойти за владельца похоронного бюро со своим смертельно-бледным лицом и замогильным голосом.

– Мисс Смит, как давно мы не виделись? – Он склонился к ее руке; его неискренность была очевидна – он вроде и улыбался, но это выглядело скорее как гримаса.

Поприветствовав всех, доктор Скофилд занял место рядом с Уэддерберном, а Мами отошла в сторону и хранила стоическое молчание. Было невероятно душно. Адвокат монотонным голосом читал: «Я, сэр Артур Смит, баронет, проживающий в «Английском особняке» на Мурз Гарденз в Гонконге, настоящим аннулирую ранее сделанные мною самим распоряжения по завещанию и объявляю свою последнюю волю…»

Милли слушала невнимательно. За открытым окном поднимающийся волнами от шелковистого моря гавани свет напоминал, что там, снаружи, царит щедрое лето. Народ хакко, подумалось ей, сейчас со своими буйволами па рисовых полях, их смеющиеся коричневые лица по обычаю их племени обрамлены сеточкой с бусинками. Матери Сай Кунга сидят на корточках вдоль старых каменных набережных, сильно пахнет младенцами, из чьих мокрых, похожих на розовый бутон ротиков струйкой бежит молоко, под красными крышами собрались ученые мужи Гонконга, где умудренные годами лысые старейшины восседают в угрюмом молчании, на улице тем временем носятся босоногие мальчишки, не устающие играть в одни и те же игры.

Ни для одного уже поколения здешних крестьян Гонконга, думала она, не нашлось бы места в этой прекрасно обставленной комнате, где и без того уже богатые люди делили между собой награбленное. И она тоже из их круга.

Голос мистера Гудчайлда снова нарушил ее раздумья:

– «Я назначаю моего друга и партнера по бизнесу мистера Джеймса Александра Уэддерберна единственным исполнителем моей последней воли и завещаю свои денежные средства:

Моей дочери, Милдред Элизабет Смит, в данное время находящейся в Гардфилдской школе, Уокинг Лейн, в графстве Суссекс, Англия, сумму в два миллиона долларов, которые составляют проценты от моего владения акциями фирмы «Смит и Уэддерберн»; исходя из данного завещания, я назначаю вышеназванного Джеймса Александра Уэддерберна хранителем этой суммы и других сумм, которые будут оговорены позже, до того, как ей исполнится двадцать один год; до этого он будет владеть деньгами полностью и беспрепятственно…»

Интересно, где сейчас может быть Эли, вдруг подумала Милли. Небось, развлекается, как часто рассказывал Суиткорн, с цветочными гарпиями, фланирующими по порту Макао… А может, его корабли опять бросили якорь около прекрасного Лантау, у его окаймленных деревьями берегов, по которым ветер разносит песнопение монахов…

Ее мысли рвались из плена этой комнаты, она опять бродила босиком по теплым отмелям среди скал, где метались маленькие креветки и отражались слепящие солнечные лучи. Она опять ощущала ароматы, исходящие от горшочков, над которыми колдовал Суиткорн, и едкий запах кухонной гари, опять видела трепещущий бликами океан и раздутые от ветра паруса Цыпленка с Большими Глазами, похожие па крылья летучей мыши.

Мистер Гудчайлд все бубнил и бубнил. Скоро, как только все уладится, опять подумала Милли, я отправлюсь на остров Грин, куда устремляется море через узкую щель Лиемун. И буду себе жить-поживать в старом загородном доме отца. Мами говорит, что она отродясь не видывала такого прекрасного шале.

– Когда Бог сотворил Гонконг, он ни о чем не забыл, однако лучше всего ему удался остров Грин. Ваш папаша, как приехал, сразу его и купил – специально для того, чтобы иметь там загородный домик. Мы зовем его «Домик отдыха».

– Так и знайте, мисс Милли: если вы не видели острова Грин, считайте, что вы ничего не видели. Когда вам опостылят всякие там званые вечера, да визиты, да всякие леди из Гонконгского клуба, вы сразу прыг в лодку и плывите в этот рай; забудете про все свои заботы, как будто их и не было. Вы слышали когда-нибудь об этом острове?

Милли вспомнила, что какой-то слуга упоминал о нем.

– Что ж, когда у меня будет свободный денек – а в этом доме они бывают у меня так редко, – соберу кой-какой еды, найму какую-нибудь старую джонку и сама поплыву в этот рай. Там можно спокойно ходить нагишом, в чем мать родила, и никому до тебя нет дела. Я тебе не рассказывала о дружке своем, о Растусе Малумбе? Я его туда повезла при первом удобном случае…

– Ты никогда о нем не рассказывала раньше, – сказала Милли, действительно заинтересовавшись.

– Ну, не всегда же я была синим чулком, а? Растус Малумба! Это был мужчина, скажу я тебе. Шесть футов роста, а плечи как у быка Бейсонов, и голова, белая, как снег, но, заметь, не от возраста; он был блестящим молодым щеголем. Поверьте, люди останавливались, когда мой Растус проходил мимо, особенно женщины, потому что никого подобного ему они раньше на улицах Гонконга не видывали.

Милли спросила, что же с ним произошло.

– То и произошло, – продолжила Мами, – он не был рожден для дальневосточного климата. Мама вырастила его здоровым и сильным под солнцем родной Африки, там он и должен был оставаться, так я себе мыслю. Ваш папаша, мисс Милли, сказал мне: «Я беру тебя с собой в Гонконг, Мами. Не могу же я остаться там без твоей стряпни, ты понимаешь?» «Может, Вы передумаете, Господин, – говорю я ему, – я только что познакомилась с негром, который мне очень по нраву, и мне бы никуда не хотелось бы уезжать, мы с ним собирались пожениться». Я была в те дни такой веселушкой, ты понимаешь, кое-что успела узнать и повидать, но никто так на меня не действовал, как этот Растус Малумба. «Это твое последнее слово?» – спрашивает ваш папаша, мисс Милли. «Да», – говорю я. «Нет, не последнее, – говорит он. – Когда мне попадается такая повариха, как ты, я так быстро не сдаюсь. Ты поедешь со мной в Гонконг, Мами, а этого твоего обожаемого ухажера можешь взять с собой, поняла?»

– Так, значит, Растус тоже отправился в Гонконг?

– А то нет, я поймала его в силки. Ему было не выпутаться, он даже просто не мог выйти прогуляться – только со мной под ручку. Он был моим мужчиной, понимаете? – Она немного помолчала. – У меня был всего один мужчина, и я его храню вот здесь. «Растус Малумба, – сказала я тогда ему, – ты хочешь вернуться к себе домой в Африку? Так знай, ты туда не поедешь, ты поедешь со мной в Гонконг. А после того, как мы там немного поработаем, мы возьмем билет – в один конец – и вернемся к племенам Африки и будем там жить счастливо, попивая козье молоко. Тебя это устраивает?» – «Меня устраивает любое место, где есть ты, Мами», – сказал Растус.

– Так где же он теперь? – спросила Милли.

– Он на глубине шести футов в земле, там, куда загнали его ядовитые испарения Гонконга, а похоронила я его на Зеленом Острове. И после того, как мой Растус умер, мне уже некуда было ехать… вот я здесь и осталась.

…Чтение завещания закончилось. Мистер Гудчайлд сказал:

– На сегодня все. Осталось только письмо, адресованное сэром Артуром всем упомянутым в завещании лицам, за исключением миссис Малумбы, которую я попрошу выйти.

Мами послушно поднялась и вышла, тихо затворив за собой дверь.

Через дверь веранды вошли две китайские медсестры, одетые в белое. С непроницаемыми лицами, обрамленными сестринскими косынками, они уселись в сторонке, от них так и веяло враждебностью. Мистер Гудчайлд снова продолжил:

– Мисс Смит, мистер Уэддерберн, доктор Скофилд… в соответствии с дополнительным распоряжением, сделанным относительно завещания, я должен выполнить весьма болезненную для меня обязанность, ибо вышеупомянутое мною дополнительное распоряжение – весьма щекотливого свойства. Сначала я хорошенько разъясню его, а уж потом прочту, чтобы вы сами во всем удостоверились.

Он обратился к доктору Скофилду.

– Это верно, сэр, что в прошлом году вы сочли необходимым представить сэру Артуру медицинское заключение о состоянии здоровья и поведения мисс Смит, находившейся под вашим наблюдением?

– Будучи врачом в ее школе, я счел это своей обязанностью, – ответил доктор Скофилд.

Гудчайлд вновь зашелестел своими бумагами.

– Оригинал вашего заключения находится в моем кабинете, у меня с собой только копия. – Он передал ее доктору.

– Да, верно, это оно, – подтвердил Скофилд, пробежав документ глазами.

– Я вижу, что он скреплен подписью директрисы Гардфилдской школы, – сказал адвокат.

– Да, она подписала документ. Как видите, она подтверждает все, что я написал.

Последовало молчание. Милли замерла.

– Мистер Уэддерберн, последствия сего заключения таковы: в соответствии с английским законом мисс Смит с сегодняшнего дня находится под опекой суда лорд-канцлера. Те же законы действительны и в Гонконге, – сказал адвокат. – А поскольку вы назначены опекуном мисс Смит, то вам и решать, огласить ли мне перед всеми дополнительные распоряжения по завещанию или же лишь в общих чертах описать обстоятельства, могущие объяснить требование сэра Артура.

Джеймс Уэддерберн поднялся на ноги.

– Для всех присутствующих было бы предпочтительнее, если бы вы просто изложили эти дополнительные распоряжения, сэр, ограничившись только самыми важными фактами. Мне бы хотелось как можно меньше смущать мисс Смит.

– Я полностью с вами согласен, сэр, – сказал доктор Скофилд.

Гудчайлд продолжал обличающим тоном, будто Милли была непослушным ребенком:

– Оказывается, в последние годы вашего пребывания в Гардфилдской школе у вас была связь с деревенским жителем по имени Эллери, который позже умер. Это так?

Милли опустила голову. Он продолжал:

– Я прошу вас не упрямиться, мисс Смит. Этот вопрос я задаю по воле вашего покойного батюшки.

В результате этой… этой пагубной связи вы серьезно заболели и на протяжении многих недель находились под наблюдением вашего школьного врача, доктора Скофилда, присутствующего сейчас здесь. В этот период вас лечили от умственного расстройства. Это так?

Милли не отвечала.

– Все это сильно травмировало вашего батюшку. Здоровье его ухудшалось, а вы были так далеко. И, как всякий любящий отец, он хотел позаботиться о вашем будущем. Именно это побудило его действовать так, как действовал он, попросив своего партнера по бизнесу, мистера Джеймса Уэддерберна, джентльмена, свободного от семейных уз, предоставить вам, насколько это будет в его силах, максимальную защиту со стороны закона, а именно взять вас в супруги. Как я понял, ваш отец писал вам об этом.

– Да, я получила от него такое письмо.

– В котором он оповестил вас о том, что мистер Уэддерберн предлагает вам руку и сердце. Как адвокат семьи я считаю необходимым уведомить вас, что пребывание под опекой суда не означает, что вы обязаны соглашаться на брак с мистером Уэддерберном.

– Я уже отказала ему! – Милли гордо вскинула голову.

Последовала еще одна пауза.

– Вы не могли бы привести какие-либо доводы в пользу разумности вашего отказа? Конечно, мистер Уэддерберн старше вас, но он весьма уважаем в колонии как джентльмен, обладающий редкостным деловым чутьем. Известно также, что ваш брак привел бы к объединению двух огромных коммерческих империй, что несомненно оказалось бы весьма выгодным с экономической точки зрения. И это, повторяю, было последней волей вашего умирающего отца.

– А если я не соглашусь на этот брак?

– Поскольку вы находитесь под опекой суда, все юридические решения по поводу вашего будущего будут приниматься семейным врачом, которому ваш отец – весьма благоразумно, поскольку вы еще несовершеннолетняя, – дал на это полное право.

– Право на что? – Милли повысила голос.

– Препроводить вас из колонии назад в Англию, где вы будете находиться под защитой опекунской комиссии, советником при которой является доктор Скофилд.

– Ну и какой совет вы мне хотите дать, доктор? – Милли обернулась к нему, но он ничего не ответил.

Мистер Гудчайлд продолжал монотонно:

– Вы будете находиться под наблюдением доктора Скофилда, а в Англии вас поместят в учреждение, где заботятся об умственно больных, это в городе Йорке. Там вы пробудете до тех пор, пока ваш опекун, Джеймс Уэддерберн не сочтет, что ваше состояние улучшилось. У нас есть право руководствоваться «Актом о Безумных» от тысяча восемьсот сорок пятого года.

Милли не произнесла ни слова и даже не показала вида, что слышала слова адвоката. Затем она поднялась, внимательно глядя в вопрошающие лица. Две одетые в белое китайские медсестры тоже поднялись.

– Решение должны принять вы сами, мисс Смит, – добавил Гудчайлд, – и мне необходимо узнать о нем как можно быстрее. Мы не можем задерживать доктора Скофилда; после смерти вашего отца ему больше нечего делать в Гонконге, и он хочет вернуться в Англию при первой же возможности.

– В таком случае я выйду замуж за мистера Уэддерберна, – сказала Милли и направилась к двери. – Мами, Мами! – позвала она. Никогда еще она так сильно не нуждалась в своей старой няньке.

Мами явилась в ту же минуту. Прижав к себе Милли, она свирепо посмотрела на медсестер и огромной своей рукой захлопнула дверь у них перед носом.

Не успели Мами и Милли выйти, как Уэддерберн уже был на ногах. Весь покрытый от переживаний испариной, он вытирал лицо большим шелковым носовым платком.

– Превосходно, просто превосходно! – говорил он. – Обещаю вам, мистер Гудчайлд, что эта молодая девушка никогда не пожалеет о данном ею согласии. Я буду для нее хорошим и заботливым мужем.

– Я надеюсь на это, сэр. – Мистер Гудчайлд перебирал свои бумаги. – У девушки есть определенные права и привилегии, с которыми следует считаться. Вы понимаете меня?

– Конечно!

– Ну, а вообще все прошло удивительно удачно, – сказал адвокат со вздохом. – Остается только уладить вопрос о моей оплате. Я правильно понял, что мне следует послать счет в банк Смитов?

– Пришлите его мне, я все немедленно улажу, – сказал Уэддерберн и повернулся к доктору Скофилду. – Надеюсь, что и вы мне лично предъявите свой счет за эту услугу. Уверяю вас, мой добрый доктор, что я отблагодарю вас должным образом.

– Завтра с самого утра займусь счетами, сэр, – ответил доктор Скофилд.

15

Подданным пирата Чу Апу было совершенно очевидно (хотя это и не обсуждалось в открытую), что мужская удаль помаленьку таяла. Однако в свои пятьдесят лет он был мужчина еще хоть куда: тело его, выдубленное солнцем и ветром, было еще по-молодому гибким и крепким. Хоть он и утратил прежнюю живость, он мог еще дать фору многим и многим своим соотечественникам. Но в свое время Чу слишком рьяно посещал злачные места Макао. Опиум, вино (а джин и порох он предпочитал в чистом виде – без всяких примесей) и орды наложниц не могли не отразиться на нем. Теперь же, прекратив растранжиривать награбленное богатство в бесконечных попойках и выгнав из своей постели всех подружек своей проказливой юности, Чу сошелся с очаровательной красивой женщиной.

Ее звали Сулен, что означало «водяная лилия». Чу Апу, могучий Чу Апу, со свирепой физиономией и золотыми серьгами в ушах, влюбился в нее без памяти с первого же взгляда. Вместе с этим чувством, ранее ему неведомым, на него накатила сентиментальность, с которой старые любовники относятся к своим пассиям.

Мало того, в Сай Кунге поговаривали, что после знакомства с Сулен наводящий на всех страх, великий Чу Апу теперь уже не тот. На рынке Шаукивана, где торговали награбленным, эта новость с насмешками обсуждалась, по Лэдер-стрит сплетни катились дальше, о Чу Апу шушукались за каждым углом и над каждым стаканом вина. До ушей Чу Апу эти разговоры дошли в тот момент, когда он зачищал наждачной бумагой поленья для Сулен, чтобы она не занозила пальчики. Любая другая женщина в Китае с рассветом была бы уже на ногах и трудилась, но эта новобрачная в любую погоду нежилась в постели, поедая сладости и омаров, специально привезенных из Макао.

Пословицы и поговорки, которые выдержали испытание временем, почти одинаковы у всех народов. Та, которой припечатали Чу Апу, не была исключением: «Yuht, louh yuth wuh-touh». Что в переводе с китайского означает: «Самый большой дурак – это старый дурак».

И за меньшие оскорбления Чу Апу отрезал головы.

Услышав о пожаре на своем корабле и о гибели команды в Шаукиване во время празднования дня рождения Там Кунга, наказанный судьбой Чу Апу отправился в гавань Стэнли, в которой пираты всегда отсиживались в трудные времена.

Примерно в миле от этой гавани есть маленькая деревушка под названием Вонг-ма Кок. Недавно Чу, в обход властей, открыл там небольшой пороховой заводик. Деревушка была настолько уединенной, что никто не подозревал о ее существовании. Даже местные сборщики налогов, которых Чу Апу подкупал, никогда не заглядывали сюда, так что крестьяне не платили налогов. Поскольку продажа пороха приносила большую прибыль, чем открытое пиратство, то Чу вознамерился обосноваться в Вонг-ма Коке и жить там в мире и согласии вместе со своей новой любовницей до конца своих дней.

Так бы оно и было, если бы не один молодой офицер, с хорошим чином и знаками отличия, некий капитан да Коста из Цейлонских Стрелков, которого совсем недавно назначили следить в окрестностях за пиратами-контрабандистами. – Гуляя по приливной полосе побережья Стэнли, капитан да Коста нечаянно наткнулся на прекрасную Сулеи, жену Чу, которая болтала ногами в небольшом озерке, поедая при этом засахаренные цикады. Когда он приблизился, она поднялась, испугавшись его мундира с золотыми галунами.

– Вечер казался мне обворожительным, о красавица, до тех пор, пока я не увидел вас, но лишь теперь я понял, как прекрасна жизнь, – сказал да Коста. И, щелкнув каблуками, он галантно откозырял Сулен, которая до этого знала только ворчание своего стареющего и неотесанного любовника.

Она ответила на его комплимент грациозным поклоном.

– Как же случилось, что столь прелестное создание пребывает в одиночестве? – не унимался красноречивый да Коста. В сумерках черты ее личика стали нежно-расплывчатыми. А ведь да Коста был уверен, что подобный персик мог произрастать исключительно на почве Португалии. – У вас нет язычка? – спросил он.

– Я жду здесь своего мужа, сэр, – ответила Сулен и запахнула ворот своего домотканного одеяния, которое прикрывало ее до самых икр.

– Вы хакка? – спросил да Коста.

– Я не здешняя.

– Тогда танга?

– Да, с моря.

– Вы с тех кораблей, которые заплывают иногда в гавань Стенли?

– Оттуда.

– Которые привозят вам вашего мужа, но они же и увозят его?

– Они увозят его к далеким рыбным косякам, где водятся большие морские окуни, – сказала Сулен, потому что она была рыбачкой и знала, о чем говорила. Как говорится, если вы хотите найти в деревне дурака, вам придется привезти его из города. Она знала, что такой необычный для Ванг-ма Кока мундир сулил беду. Но, если тебе шестнадцать, а незнакомец молод, красив и хорошо сложен, он сулит и сладкое волнение в крови. Сулен подумала, что уж от него-то не услышишь грубых шуток и отвратительной брани, раздающейся в тот момент, когда море перекатывается через планшир огромными зелеными валами, с грохотом падая с банок. Тот, у кого такие добрые глаза, такие чувственные губы, может предложить девушке что-нибудь получше потных объятий неуклюжего любовника. Лицо у юноши было ясное и спокойное, держался он уверенно, но не вызывающе, на его щеках был юношеский пушок, а глаза горели огнем.

– У вас дома есть еще такие, как вы? – спросил да Коста.

– Еще одна: ее зовут Серебряная Сестра.

– Она так же красива?

– Мужчины головы из-за нее теряют. – Сказав это, Сулен вытянула руку, и откуда-то из сумерек вылетел белый какаду и сел ей на плечо – тот самый какаду, который обычно издавал хриплые вопли на шкентеле корабля Чу Апу, когда тот входил в гавань. Прижимаясь щекой к птице, Сулен поняла, что приближается Чу Апу и офицеру пора уходить.

– Скоро здесь будет мой муж, – сказала она просто.

– А если я приду завтра, его не будет? Можем ли мы снова встретиться? – спросил да Коста, подписывая себе тем самым смертный приговор.

– Можем, – ответила Сулен.

– Давайте встретимся здесь же завтра вечером.

– Только это будет стоить денег, – сказала Сулен, которая, став любовницей пирата, умела извлечь из таких дел выгоду.

– А что в наши дни можно получить бесплатно! Сколько?

– Пятьдесят долларов, чтобы купить засахаренные цикады.

– А что за цикады? – спросил да Коста, и Сулен объяснила:

– Мы покупаем их у деревенских разносчиков, которые ловят их, когда светлячки танцуют летом свой танец. Они прилетают огромными стаями с континента, и торговцы ловят их сетями, убивают их и жарят на огне, засахаренные, они просто восхитительны.

– Я, пожалуй, откажусь от засахаренных цикад, – ответил да Коста, – но вот от сладких поцелуев я бы совсем не отказался.

Носком сапога он поковырял песок и добавил:

– В таких делах крайне необходима осторожность. Было бы очень большой ошибкой сообщить вашему мужу о наших намерениях.

– Большей, чем вы можете себе представить, – ответила Сулен.


Чу Апу, отказывавшийся от празднеств в Шаукиване ради того, чтобы навестить родственников в гавани Стэнли, направил лодку на мелководье и выпрыгнул на горячий, сухой песок. Почти всю ночь он провел в пути и очень устал, но радость и удивление наполнили его, когда он увидел, как, рассыпая вокруг себя брызги, к нему бежит его возлюбленная Сулен, раскрыв свои загорелые руки для объятий.

– Муж мой! – кричала она. – Я во сне видела, что ты приедешь! Всю длинную ночь я ждала тебя в теплой постели в доме моего отца. Без тебя моя жизнь пуста.

А ведь всего несколько минут тому назад она находилась в объятиях капитана да Косты, и его поцелуи все еще жгли ей губы.

– Пожалей меня, – попросил Чу Апу, как маленький мальчик. И, целуя его мокрое от слез лицо, Сулен повела его в дом своего отца, чтобы там выслушать его стоны и жалобы.

– Все кончено, – рыдал он. – Мои люди донесли мне, что мой самый крупный корабль сожжен моими врагами в Шаукиване, и вся моя команда убита. Лотос ты мой, хорошо еще, что я сам спасся.

– Любимый мой, – прошептала Сулен, – но ведь у тебя по-прежнему есть я.

Где-то поблизости трижды прокричал петух.

Сулен обняла Чу Апу и притянула его к себе, покрывая его лицо поцелуями. Сделать это было необходимо, чтобы развеять малейшие его сомнения, если злые языки в Вонг-ма Коке начнут сплетничать о ней. Чу, помня не только о своей страсти, но и о супружеском долге, постарался дать ей наслаждение, но не смог. Из-за бесконечного числа любовниц, с которыми прошла его безрассудная молодость, Чу, увы, стал импотентом.

– Сына! Роди мне сына, Сулен, чтобы я мог опять жить в его чреслах!

– Одно для меня ясно, старичок, что в моих-то уж ты больше жить не будешь, – пробормотала про себя Сулен, встав с кровати и глядя на блестящее посеребренное луной море. И в изумлении приметила в окне морду лисицы, которую нельзя было спутать ни с каким другим зверем… Она тут же растаяла, точно бессловесный призрак, превратившись в пустоту… – Там лиса заглядывала к нам в окно! – прошептала она.

– Лиса? Ты просто вчера перепила японского вина, – грубо ответил Чу.

– Говорю же тебе, что это была лиса!

– Иди в постель и не смеши меня. Я смотрю, ты хуже меня расклеилась.

– Разве это возможно? – Она в упор смотрела на него, и в душе ее крепло чувство презрения. – Разве такой мне нужен муж? Молю тебя, освободи меня от уз брака.

– Вот что я тебе скажу, – сказал Чу, садясь, – если ты мне изменишь, я тебя свяжу за ноги и протащу по всему острову Шелтэ. Меня еще на дюжину таких, как ты, хватит, если ты хоть наполовину будешь делать то, что положено любящей жене.

Вытянув руку, он схватил ее за запястье и потащил обратно в постель «канг», там он опять склонился над ней, надеясь возродить свою утраченную молодую силу. Не замеченная ими, в окно опять смотрела лиса.

Это было странно, но возможно: лис и раньше видели в Гонконге, даже западнее Стэнли. Как недавно сообщалось, одна лиса была замечена недалеко от англиканского кладбища, а другая, чуть раньше, на острове Лантау.

Но не так уж часто случалось, чтобы лисы подсматривали в окно спальни.


Чу Апу сидел в постели, одинокий и несчастный.

Достав из сумки золотую опиумную трубку, он скатал маленький шарик сырого опиума и поджег его. Он сделал не одну, а две большие затяжки и лежал теперь, уставившись на луну, ожидая, когда алые навесы опиумного сна полностью накроют его. И скоро вокруг засияли красные, синие и алые огни; он с восторгом плыл на воздушном облаке, сотканном из лунных лучей; плыл и плыл прямо в загорелые руки женщин, которые кормили его приторно-сладким виноградом и ни разу не бранили его за то, что он импотент. Дневной свет сменял сияние луны, а он все плыл и плыл; то в колдовских сумерках, то в ярком солнечном блеске, купаясь в этой роскоши, он продолжал плыть. Проплывая над вращающейся под ним землей па серебряном ковре Али Бабы. И когда он достиг вершины своего восторга, он понял, что опиум врачует любые беды и невзгоды.

Постепенно дурман улетучивался, и наконец он снова очутился в реальности, чувствуя, как ослабевает действие опиума. И тогда он ясно увидел перед собой любимое лицо – он мог протянуть руку и дотронуться до него пальцем. Это было лицо Сулен. Но, как только он попытался обнять ее, она стала исчезать…

Чу Апу в изумлении приподнял белую руку, которая лежала на постели рядом с ним, и, к своему величайшему удивлению, обнаружил, что она покрыта блестящими тонкими волосками; это не было рукой Сулен. Но когда он с недоверием еще раз пригляделся, нежная кожа жены стала превращаться в звериный мех. Хорошо зная, какие штучки может сыграть опиум, Чу с содроганием поднес руку к губам, надеясь отогнать видение, но рука, которую он целовал, была теперь лапой животного. А лицо Сулен обернулось оскаленной мордой лисицы, ее покрытое мехом тело плотно прижималось к нему. Он открыл рот, чтобы закричать, но не смог произнести ни звука. Перед ним маячили оскаленные зубы лисы, ее пасть, исходящая слюной, но вот лапа, которую он держал, выпустила когти и потянулась к его лицу – тут из его горла вырвался пронзительный вопль. Он кричал снова и снова, и Сулен слушала за дверью спальни эти крики, пока они не перешли в сдавленные стоны.

Так умерла душа Чу Апу, пирата Южно-Китайского моря, того, кто сжег деревню Фу Тан, хотя тело его продолжало жить.

Когда Сулен в ужасе склонилась над постелью, она видела в окне, как бурая лиса большими прыжками убегала под защиту ближайших деревьев. Оказавшись в безопасности, она обернулась, ее глаза сверкнули в темноте двумя угольками.

Вот так Чу Апу угодил в лапы неизлечимого сумасшествия.

Теперь оставался только один пират, которому предстояло отомстить. Это был Эли Боггз.


– Вот и конец нашим трудам, – сказал Янг Анне. – Мы очистили от пиратов Перл Ривер и узнали, что Чу Апу, который сжег нашу деревню, поплатился за это безумством. Чего еще тебе нужно? Не пора ли нам со спокойной душой вернуться домой?

– Не пора, – ответила Анна, – ибо труды наши еще не завершены. Как мы можем вернуться и уверить всех, что все их беды позади, если еще жив такой человек, как Эли Боггз? Я тебе говорила – он тоже должен умереть.

– А в чем его вина?

– В том, что он – пират.

Лиг, который научился уже с ней спорить, ответил:

– Если мы начнем убивать за это, то скоро очутимся в Бухте Байас, где пиратов полным-полно. Нет, Золотая Сестра, я возвращаюсь в Фу Тан. Можешь оставаться и убивать еще сотни пиратов, а я отправляюсь домой.

Сказав это, он поднял узел, который тащил из Стэнли, и взвалил его себе на спину.

– Ты хочешь, чтобы я одна довела все до конца?

– Когда покончишь со всеми, возвращайся в нашу деревню, и я приготовлю цыпленка, чтобы отпраздновать твое возвращение домой. А пока прощай, я ухожу.

Анна долго стояла и смотрела, как он устало тащился по Педдер-стрит, ведущей к парому, который отвезет его вверх по реке к дерене Фу Тан.

– Ты об этом еще пожалеешь! – изо всех сил крикнула ему вслед Анна.

– В этом я не сомневаюсь, – прокричал в ответ Янг. Но все-таки продолжил свой путь.

Книга вторая

16

Весьма значительные для государства и его подданных события совпали с днем свадьбы Милли и Джеймса Уэддерберна, которая состоялась в то время, когда губернатором Гонконга был сэр Джордж Бонэм. Церемонию провел преподобный Джордж Смит, недавно получивший назначение первым епископом Виктории.


«Сегодня, первого апреля 1851 года, в Кафедральном соборе Св. Иоанна епископом Виктории была проведена брачная церемония между Милдред Элизабет Смит, дочерью сэра Джона Смита (недавно скончавшегося), и мистером Джеймсом Александром Уэддерберном, известным бизнесменом и финансистом. На бракосочетании присутствовали как личные гости обоих семейств, так и общественные и политические деятели колонии. По окончании церемонии состоялся прием в саду Дома правительства, на котором присутствовал сам губернатор. Мы также пользуемся возможностью поздравить уважаемого жениха и его молодую невесту.

В связи с тайпиньскими беспорядками на материке мистер Уэддерберн и его молодая супруга едва ли отбудут в Макао, где первоначально предполагали провести свой медовый месяц».


Газета недооценила ситуацию, поскольку материковый Китай был охвачен не просто беспорядками, а пламенем самого мощного из всех своих восстаний.

За всю многовековую историю Китая ни одно столетие не обходилось без вооруженных волнений или восстаний. Тайпиньское восстание, разразившееся за несколько лет до приезда Милли в Гонконг, было классическим примером крестьянского бунта против невыносимого гнета мандаринов.

Когда деспотическая династия Манчу стала терять контроль над дельтой Янцзы, уступая тайной Триаде, Кантон, находящийся совсем рядом с Гонконгом, вскоре оказался в руках восставших. Во главе со студентом-фанатиком Хонгом, весь Китай от Кантона до Шанхая был охвачен бунтом, и манчуйские правители, ослабленные многими годами инфляции, кумовства и коррупции, оставшиеся по сути варварами, хотя и с большими претензиями, не сумели вовремя пресечь деятельность Хонга.

Несколько слов о Хонге. У него безусловно были психические отклонения, чуть ли не приведшие его к религиозному помешательству. Сначала он объявил себя братом Иисуса Христа, после того как прочел одну из миссионерских брошюр. Затем ему привиделось, что он очутился на небе в окружении ангелов и святых, причем во время его пребывания на небесах у него якобы были изъяты его собственные внутренности и заменены какими-то иными органами, кои приравнивали его к богам.

Вернувшись в земную юдоль, он намеревался покончить с тленом и жестокостью, дабы взамен устроить на земле царство любви и добра, иными словами, царство Божье на земле, как то совершил Господь Милосердный. Однако, поскольку у Господа имелось и другое лицо, Хонг действовал соответственно этой его ипостаси: Бога Ветхого Завета, Бога Меча и Огня.

Когда Милли приехала в колонию, число восставших достигло тридцати тысяч человек, и Хонг называл их приверженцами своего Бога. В пруды и озера они прятали ружья и патроны, увернув их в промасленную ткань, готовясь взбунтоваться против маньчжурской династии. Центр восставших находился в местечке под названием Тайпин Тяньго, что означало «Небесное государство всеобщего благоденствия».

Под лозунгом «Царство Божие грядет» Хонг стал вести наступление на города и провинции, изничтожая семьи землевладельцев и знати. По его теории, земля должна принадлежать государству, и правящая маньчжурская династия – всего лишь самозванцы. Ну а поскольку вся собственность принадлежит Богу, то все налоги должны поступать не в казну продажным чиновникам, а в Священную Сокровищницу Господа.

Таким образом право на грабеж как бы передавалось новому обществу вооруженных крестьян или, как они себя называли, Слугам Господа. То есть следовало отобрать богатство и привилегии у одних, чтобы ими отныне могли пользоваться те, у кого их не было.

Убийства, насилие и террор захлестнули центральную часть Китая. Новая власть распоряжалась жизнью и смертью всех, кто оказался в ее подчинении, были приняты новые законы, в соответствии с которыми тайпиньские вожди дозволяли богатым иметь гаремы, а бедным – посещать публичные дома. И в то время как по общегосударственным нормам прелюбодеяние каралось смертью, новая власть привела к повсеместной половой распущенности.

Массовые убийства, доходившие до двадцати тысяч человек, стали обыденным явлением. Миллионы людей от Кантона до Пекина пали под «божьим» мечом, пока бушевало тайпиньское восстание, изничтожившее на корню и всю маньчжурскую династию.

Это восстание не могло не отразиться, и очень существенно, на жизни Гонконга. Десятки тысяч беженцев переправлялись через реку Сянцзян в поисках убежища в Колонию, которая и сама только-только оправилась после последствий первой английской войны, затеянной англичанами из-за запрета ввозить в Китай опиум.

По мере того как небольшие ручейки беженцев превращались в реки, кои привели к настоящему половодью, новая волна иммигрантов хлынула сюда, спасаясь от неминуемой голодной смерти. Эти толпы грозили на целое столетие погубить надежды Гонконга.

Хитрые инвесторы Гонконга и Макао, потеряв свои доходы после первой опиумной войны, хватали беженцев тут же у переправы через реку и заталкивали их в палатки и лачуги, держа там полуголодными, а затем на кораблях сплавляли подальше – куда-нибудь в Калифорнию или Перу, и Частные компании стали наживать огромные состояния, пользуясь наплывом этих отчаявшихся несчастных в Гонконг. Впоследствии это назвали «перевозкой китайцев», но по сути, по мере того как число иммигрантов возрастало, это стало своего рода торговлей желтыми рабами. Вдоль всего гонконгского побережья судостроители из бросового леса сколачивали утлые суденышки, чтобы перевезти человеческий груз на землю, которую называли «Раем».

Сопротивляться этим работорговцам было просто невозможно; специальная полиция Гонконга пресекала всяческое сопротивление побоями. Крупные компании, появившиеся за годы существования Колонии и намеревавшиеся превратить ее в край богатых торговцев и купцов, теперь направили всю свою энергию на торговлю чужим горем и унижением, этот «бизнес» вскоре приобрел колоссальные масштабы.

Рабочая сила требовалась Аргентине, которая строила новые железные дороги. Калифорния процветала – за счет притока нового, баснословно дешевого труда иммигрантов – они работали за горсточку риса в день, до полного изнеможения. На американской земле появились целые кварталы китайских лачуг, в которых селились полуголодные и сильно ослабевшие после океанских штормов люди. К тому же сотни этих суденышек тонули буквально у самой гонконгской бухты, тонули вместе со своими несчастными пассажирами, запертыми внизу или прикованными цепями в трюме.

На кораблях с рабами, естественно, начались бунты, и за границу начали посылать сотни громил, чтобы те усмиряли китайцев. В прибрежных водах Гонконга плавало множество трупов тех, кто предпочел смерть рабству.

В Макао тоже процветала работорговля. Причем происходило все это во время правления сэра Джорджа Бонэма, которое осталось в анналах истории как весьма благополучное.

Яснее ясного, что и военные, и сам губернатор, и многочисленные частные компании наживались на всем этом активнейшим образом. И во всех этих предприятиях – как легальных, так и не очень, – среди первых значилась компания «Смит и Уэдденберн», главой которой теперь стал муж Милли Джеймс.

– Только не говори мне, что я дала имя этой отвратительной компании, – возмущенно заявила Милли.

– Эта отвратительная компания, как ты любезно выразилась, была задумана и создана твоим отцом задолго до того как я вошел в нее, – ответил Джеймс. – И очень прошу тебя ограничиться домашними обязанностями и не вмешиваться в мои дела.

Джеймс и Милли при ярком свете луны прохаживались по парковым аллеям «Английского особняка». Звездная ночь приветствовала начало спора, которому суждено было тянуться очень долго и стать весьма ожесточенным. Не прошло и месяца со дня свадьбы, как главной темой их разговоров стала торговля желтыми рабами, которая велась буквально у Милли под носом.

17

Чтобы попасть в спальню Милли, необходимо было пройти через садовую веранду, выложенную плиткой. Поэтому тот, кто чутко спит, легко мог услышать приближение нежелательного посетителя.

– Это нехорошо, – сказала Мами. – Мистер Уэддерберн – твой муж, а хочешь ты, чтобы он приходил к тебе ночью, или не хочешь, меня это не касается.

– Но ведь он же меня получил! – возразила Милли. – А это значит, что он наложил лапу на приданое в два миллиона долларов. Думаю, что этого с него вполне хватит.

– Но ты ведь помнишь Библию, – сказала Мами, – а там говорится, что ты должна прилепиться к мужу, и только смерть вас разлучит. Ты же не можешь с этим не считаться.

– Он не вправе жаловаться, – сказала Милли. – Я его предупреждала!

– Ты, девочка, не боишься проклятия и ада! Каждую ночь я слышу, как этот бедняга шлепает к тебе по плиткам, да еще босиком. Наверное, все ноги себе разбил.

– Ничего, это его охладит, – сказала Милли, вновь принимаясь за шитье.

Было ясное солнечное утро, пели птицы, с моря дул легкий ветерок, распушив хвосты расположившихся на баньяновом дереве дроздов. Внизу, под садами «Английского особняка», простиралась широкая панорама – море в белых барашках, китайские горы, совершающие свое ежедневное омовение под лучами палящего сентябрьского солнца. Мами считала, что этот месяц – месяц влюбленных.

– Мами, – сказала Милли, – ты неисправимая мечтательница! – Она поднялась с шезлонга, зажмурилась от солнца и потянулась всем своим стройным тонким телом.

Бросив на нее взгляд, Мами отметила, что за несколько месяцев она из юной девушки превратилась в женщину.

– Тебе нравится это платье, Мами? – медленно и грациозно повернулась к ней Милли.

– Да, очень, но я уверена, что мистера Уэддерберна от него бросает в дрожь. У тебя что, нет жалости?

Милли опустила руки.

– Может быть, мы ненадолго забудем про мистера Уэддерберна?

Но Мами словно ее не слышала. Разомлев на солнышке, она продолжала:

– Я помню моего большого Растуса, когда я была такая, как ты. Поверь – он считал, что я, Мами, это лучшее, что у него в жизни было. Он часто говорил: «Мами Малумба, стой так и не шевелись, просто стой и улыбайся мне до конца моей жизни, а я буду улыбаться тебе в ответ. И уж пока вы улыбаетесь, может быть, ответите мне, что вы делаете сегодня вечером, миссис Малумба?» «Мистер Малумба, – отвечала я, – я не буду делать ничего, только спать, – у меня был тяжелый день. А вы, сэр, ложитесь Спать в своей хижине на другой стороне озера, и утром я пошлю вам воздушный поцелуй». «Но мы уже женаты целых три недели, девочка. Когда же я смогу придти к тебе?» «Только когда Мами тебе позволит, и ни на секунду раньше, – говорила я ему, – и не нужно из-за этого расстраиваться, потому что проповедник говорит: «Пост и воздержание укрепляют душу». «Но я же не говорю о своей душе, – отвечает он. – Я всю ночь хожу по этой веранде, как часовой на посту, и еще ни разу не видел свою супругу обнаженной…» «Значит, тебе не везет, но, как говорил проповедник Сэм, – сказала я, – женитьба – это вовсе не значит ласкаться-миловаться, для здоровья мужчины полезнее, если он немного подождет». «Это действительно так? – спросил Растус. – Могу поспорить, что этот парень, что придумал эти правила, сам не очень-то любит терять время».

Милли невольно посмеивалась, с довольным видом раскачиваясь на кресле.

– Так ты в конце концов впустила его? – спросила она.

– Ну да, – ответила Мами. – После того, как прошел срок искупления за грехи холостяцкой жизни, как сказал проповедник. У него тоже была очень тяжелая походка, как у твоего бедняги, я просто никогда в жизни не видела таких огромных и плоских ног, как у Растуса Малумбы. Каждую ночь он бродил взад-вперед по плитам этой веранды, и от этого у него получилось плоскостопие.

Не обращая внимания на смех Милли, Мами положила свое шитье на колени и улыбнулась.

– Господи, если бы он сейчас оказался здесь, я бы взяла его за руку и повела прямо в рай, и не сомневайся, милая моя.

– Ой, Мами, – обвила ее шею руками Милли, но Мами оттолкнула ее.

– И нечего ко мне подлизываться. В браке есть свои правила и законы, и им надо подчиняться, у мужа есть свои права, а плоскостопие – дело нешуточное.

Они обе так и покатились со смеху, но их веселье вмиг прекратилось, когда из-за куста рододендрона вышел Уэддерберн.

– Можно к вам присоединиться? Или вы секретничаете?

Он был в белом полотняном костюме, подчеркивающем его грузность, на голове – итонская соломенная шляпа, которая делала его похожим на школьника-переростка.

– Могу я с тобой переговорить, Милли? – спросил он.

Мами поднялась и вперевалочку пошла прочь. Милли сидела, не шевелясь и не поднимая глаз. Уэддерберн с деланным равнодушием произнес:

– Похоже, что у нас с тобой нет ничего общего. Ведь так?

– Разве это не было ясно с самого начала?

– Я надеялся, что со временем ты поверишь…

– Что ты женился на мне не из-за денег, а ради меня самой?

– Но ты же знаешь, что это не так!

– Очень даже так – брак по расчету, состряпанный самым коварным образом.

Он замахал на нее своими маленькими пухлыми ручками.

– Мы женаты уже почти месяц, а я тебя практически не вижу. Мы сидим за разными концами стола, прислуга приносит нам еду, и мы даже не разговариваем. У меня много друзей – все это милые, умные люди, все интересуются тобой, спрашивают о тебе. Дамы всей Колонии желают видеть тебя в своих домах, а ты сидишь дома взаперти с этой чернокожей служанкой, – как монашенка.

– Оставь Мами в покое!

– Я именно это и собираюсь сделать. Я еще не старик и нуждаюсь в обществе милой и хорошо воспитанной дамы.

– Прекрасно! И ты уже кого-нибудь себе присмотрел?

– Пока нет, но если ты будешь и дальше игнорировать мои права супруга, то вскоре это сделаю!

– Да ради Бога, если, конечно, она не будет жить здесь.

– Вот этого я тебе не обещаю! Я хочу, чтобы она жила именно здесь. Тогда хозяйкой будет она, а ты – гостьей или приживалкой, что, собственно, и соответствует истинному положению. При первом же удобном случае я найму незамужнюю экономку. Это здесь в Гонконге не проблема, их тут сколько угодно.

Милли впервые за весь разговор повернулась к нему.

– Ты не посмеешь! Это вызовет скандал!

– Совсем наоборот – я уже предпринял кое-какие шаги. И напрасно ты думаешь, что я позволю, чтобы надо мной издевалась и насмехалась какая-то девчонка.

– Как только она здесь появится, я уйду. Джеймс пожал плечами.

– Ради Бога. Все равно толку от тебя никакого. В Гонконге привыкли к семейным скандалам, но две претендентки на брачное ложе – в клубах только и будет разговоров, что об этом.

Наступило молчание. Милли, вне себя от ярости, пыталась взять себя в руки и унять дрожь в руках, а Уэддерберн тем временем спокойно выхаживал по комнате. Он плеснул в стакан виски и потягивал его, глядя на нее бесстрастным изучающим взглядом.

– Выбор за тобой, – сказал он, осушая стакан.

– Но есть и альтернатива, – сказала Милли. – Уйдешь ты, а я останусь. Ты получил деньги, но дом принадлежит мне.

Он повернулся к ней, губы его скривила ироническая усмешка.

– Знаешь, у меня всегда были сомнения относительно твоей целомудренности. Доктор Скофилд раскрыл мне глаза на твой моральный облик, когда рассказал мне о твоих шашнях, когда ты была еще школьницей, а недавно мне стало известно и еще кое-что. – С торжествующей улыбкой он отвернулся к окну и стал смотреть на расстилающуюся внизу лужайку. – Я имею в виду этого типа, Эли Боггза.

– Боггз, ну и что тебе до него?

– Это тот пират, в чьи руки ты так удачно попала… ты была с ним в более близких, чем сообщила мне, отношениях.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Милли.

– Неужели? А имя Суиткорн тебе тоже ничего не говорит?

– Почему? Я рассказывала тебе о нем.

– Да, да, только ты не знаешь, что он рассказал мне о тебе. Мы в Морском департаменте тоже не дураки. У нас повсюду свои информаторы. Этот человек сплетничал, что, пока ты была на борту «Монголии», у вас с Боггзом нашлось много общего – до того, как ты узнала, что он – пират. Стало быть, твое путешествие с Запада на Восток было весьма приятным. Суиткорн может быть и мертв, но у его оставшихся в живых дружков языки имеются. И тот, у которого мы на прошлой неделе отрубили голову в Карлуне, и сам не знал, насколько он у него длинный – пока его не начали допрашивать. Команды на кораблях любят посудачить.

– Но и наговорить чего угодно, если им это на руку!

Уэддерберн усмехнулся.

– Некоторые даже уверяли, что ты была без ума от Боггза. Теперь мне понятно, почему у тебя нет времени для меня.

– Не говори глупостей! Он же потребовал за меня выкуп.

– Вот именно, я как раз и собирался тебе об этом напомнить, именно этот его фокус ускорил смерть твоего отца. Выкуп, причем добытый самым варварским и безжалостным образом!

Вне себя от гнева, Милли направилась к двери, однако он жестом остановил ее со словами:

– Знаешь, на случай если ты все еще питаешь какие-то теплые чувства к этому злодею, сейчас я кое-что тебе покажу, что омрачит твои приятные воспоминания. Погоди, погоди, не уходи. То, что я тебе покажу, возможно, раз и навсегда избавит тебя от девичьих грез.

Подойдя к шкафу, он отпер один из ящичков и, вытащив оттуда стеклянную банку, поднес ее к свету. Милли ахнула. Внутри баночки в каком-то растворе лежало небольшое человеческое ухо, хорошо сохранившееся. Уэддерберн поднял баночку повыше.

– Этот подарочек прибыл вместе с требованием о выкупе, и твой отец получил его уже на смертном одре. Тогда он думал, что это твое ухо, и уже только потом, после его смерти, мы поняли, что оно, скорее всего, принадлежало какой-нибудь несчастной крестьянской девушке.

Милли закрыла глаза, а когда она снова открыла, то не могла оторвать взгляда от жуткого предмета.

– Неужели и это не может заставить тебя выбросить из головы все эти романтические глупости? Тот «друг», который благополучно доставил тебя домой, и прислал сюда это ухо. Следующим подарочком, несомненно, был бы твой язык, а уж если и это не заставило бы отца раскошелиться, то в конце концов они прислали бы ему твою голову.

Милли стояла в совершенной растерянности, держа в руках баночку.

– Ты можешь себе представить, как мучилась несчастная жертва? – произнес Уэддерберн. – А насколько бессердечен и жесток был тот палач? Среди морских пиратов есть люди совершенно разные – есть совсем мальчишки, есть и старики, вроде Метусала; одни из них безобразны, другие – красавцы, они могут принадлежать к разным национальностям и расам. Однако у всех до единого души поражены одним проклятьем – алчностью и жестокостью. И твой приятель Эли Боггз ничуть не лучше остальных.

* * *

Мами была одна в своей спальне, когда Милли постучалась к ней.

– Ты ведь знала об этом? – спросила ее Милли. – Почему ты мне ничего не сказала?

– Ну сама подумай, – заплакала Мами, – ну зачем бы я стала рассказывать о таком ужасе? Разве и без того в мире мало горя? И вообще все эти проклятые мужчины одинаковы. Разница между всеми ними тоньше волоса. – Она чуть отстранила от себя Милли. – Ну что ты плачешь, хорошая моя? Ведь этот парень Эли Боггз ничего для тебя не значил! Так что вытри скорее глаза. Если бы это ухо потеряла ты, тогда была бы причина плакать. – И она крепко обняла ее, нашептывая слова утешения.

18

Несколько месяцев спустя Эли под аккомпанемент непристойной морской песни привел свой корабль «Ма Шан» из Ламмы в бухту Стэнли Бей, расположенную в южной части Гонконга. Черный Сэм, по пояс голый, несмотря на мартовские холода, подошел к штурвалу.

– Так мы сегодня с утречка встречаемся со стариком Таем? – спросил он.

– Да, чтобы застать его врасплох, – сказал Эли, – пока мозги еще не проветрились.

– Значит, надо встать до рассвета, босс! Это хитрая лиса. И сколько ты собираешься заплатить ему за его заводец?

– Пять тысяч, и ни доллара больше. Спрос на порох падает.

Они вместе спустились по трапу на берег и пошли вдоль набережной бухты Стэнли.

– Думаешь, он продаст?

– Он только что надул с этой фабрикой чокнутого Чу, и один португальский таможенник все время что-то пытается пронюхать и задает неудобные вопросы, так что цена должна снизиться.

– Если мы ее купим, то ему надо врезать промеж глаз, – сказал Сэм. – Никогда не любил португальских таможенных чиновников.

– Еще бы, – ухмыльнулся Эли.

– Говорят, Чу Апу сбрендил, – продолжал Сэм. – Говорят, бегает по причалу на четвереньках и просит милостыню. Пока он не свихнулся, фабрика принадлежала ему.

Эли кивнул.

– Никто не знает, что с ним произошло. Но у пиратов волчьи законы. Мир принадлежит самым сильным хищникам, но меня не посмеет укусить ни одна собака.


Папа Тай был старостой поселка Стэнли. Маленький и лысый, как гном, он нажил состояние, продавая собственных дочерей.

Он менял одну жену за другой, наложницу за наложницей, – это были несчастные полуголодные существа, доставшиеся ему почти даром в эти голодные времена. Он насиловал их и тут же от них избавлялся, как только они выполняли свои естественные функции. Таким образом, он был отцом сотни мальчиков и девочек, самой младшей и самой красивой из которых была Сулен, сидевшая в этот час на ступеньках отцовского дома и красящая ногти на руках и ногах.

Когда ей было четырнадцать, отец продал ее Чу Апу. Но теперь, когда Чу официально признали невменяемым, Сулен получила свободу, и ее снова можно было продать.

В это утро она выглядела спокойной и безмятежной. Она расчесала на солнце свои длинные черные волосы, стянула их в узел на затылке и украсила их цветами. На ней было желтое шелковое кимоно. Она пребывала в ожидании следующего покупателя. И Эли не мог не признать, что выглядит она потрясающе.

– Ты пришел к моему папе Таю? – поднялась Сулен. И, услышав у дверей голоса, из своего глинобитного домика появился и сам Папа Тай.

– Ты пришел по делу? – Он осклабился, обнажив черные зубы. – Если тебе нужна женщина, у меня осталась только одна дочь, самая младшая, но она дороже золота.

– Я пришел, чтобы купить пороховой завод Чокнутого Чу, – сказал Эли. – Говорят, теперь он твой.

– Каждый кирпичик, каждая палочка! – Старик смотрел, на Эли своими раскосыми глазами.

– Назови цену!

– Десять тысяч мексиканских долларов.

– Пять тысяч и не валяй дурака!

– Шесть.

– Четыре.

– Шесть тысяч и моя дочь Сулен.

– Четыре, – сказал Эли. – У меня не было женщины полмесяца, но я не покупаю детей. Невинность – товар бесценный.

Папа Тай скривил свое морщинистое лицо.

– Ребенок? Невинная? – Он загоготал. – А разве не она была женой этого зверя Чу Апу?

– Потому она мне и задаром не нужна, – сказал Эли. Услышав это, Сулен сжала кулаки.

Тем временем Эли совал деньги в жадные ладони старика.

– Поговаривают, что чиновник португальской таможни здесь что-то разнюхивает, – сказал он как бы между прочим. – Это так?

– Ищет завод? Ничего подобного! Пока я сам не покажу, как туда добраться, его не найти. Между прочим, приятель, у меня неплохие контакты с борделями Бека де Роза, так что если тебе нужна зрелая женщина, то я тебе достану сию же минуту.

– В Гонконге двадцать шесть борделей. Здесь больше борделей, чем семейных английских домов. Так что мне нет необходимости отправляться в Макао, старина. Как насчет контракта?

Папа Тай написал бумагу, подтверждающую факт продажи порохового завода, и они оба ее подписали.

– А я как же? – спросила Сулен.

– Сколько тебе лет? – спросил Черный Сэм.

– В Месяц Белых Рос мне исполнится пятнадцать.

– Когда станешь женщиной, тогда и поговорим, – сказал Эли.

– Чтоб вас обоих блохи заели, – с ненавистью в голосе произнесла Сулен.

– Счастливо оставаться, – сказал Эли, ставший теперь владельцем порохового завода Стэнли. Забрав договор, он направился к своей посудине.

– А ты покажешь мне завод, папа? – спросила Сулен, глядя им вслед.

– Зачем тебе?

– Потому что мой друг капитан да Коста все время меня спрашивает, где он находится.

– А он заплатит за информацию?

– Пока он хочет только меня.

– Ты стоишь большего, мое дитя. Тебя можно будет продать во время следующего мясного аукциона в Кантоне за несколько долларов, но месторасположение завода стоит приличных денег. Поскольку завод теперь не мой, спроси его, сколько он мне заплатит, если я его туда отведу. – Он коснулся лица девушки своими узловатыми пальцами. – Ты ненавидишь Эли Боггза за то, что он от тебя отказался?

– Я его ненавижу больше всего на свете!

– Тогда продай его. Так ему и надо. В любви, как и в войне, все позволено, как говорят нам эти поганые иностранцы.

19

В тот вечер, по какому-то странному и темному стечению обстоятельств, Анна Безымянная находилась в своем украшенном цветами сампане и тихонько рыбачила, именно таким образом проститутки гавани, работающие в борделе «Цветок в тумане», завлекали своих клиентов.

История умалчивает о том, специально ли она пыталась завлечь Эли Боггза под навес своего сампана (где обычно клиенты и предавались восторгам любви), но во время судебного разбирательства Эли заявил, что так и было: на суде его обвиняли в пиратстве, что грозило ему виселицей.

Анна пела лучше и нежнее, чем до того как отправила на тот свет нескольких пиратов, и Эли, изучавший купчую на пороховой заводик, только что приобретенный у Папы Тая, отвлекся от своих бумажек.

Был тихий вечер, и вода в гавани была похожа на черный бархат. Эли наклонил голову и прислушался. В дверцу его каюты просунулась голова Черного Сэма.

– Нам везет, хозяин. К нам подплывает украшенный цветами сампан.

– Да? – ответил Эли. – Мне приходилось их и раньше встречать. Я не очень-то люблю на них бывать.

– Но у нее такие благовония, – ответил Черный Сэм. – Чувствуется даже отсюда. После вони стэнлийского базара они просто притягивают нос.

– Если она пахнет так же нежно, как и поет, то позови ее сюда на корабль.

Но в это мгновение пение внезапно оборвалось, что удивило обоих. Черный Сэм вышел на палубу, шаря глазами по темной воде, чуть серебрящейся под лунным светом. Ни волны, ни плеска, как будто рука Господа протянулась с небес и, схватив певицу, унесла ввысь, в бесконечность.

– Ничего не могу понять, хозяин! – крикнул в сторону капитанской каюты Черный Сэм. – Она испарилась.

– Не переживай так, Сэм, – ответил Эли. – Утром мы будем в Макао и подцепим пару желтых розочек.

– Нет, это не для меня, хозяин, – сказал Сэм. – Понимаешь, – продолжал он, – я очень разборчив, если дело касается женщин. Как и тебе, хозяин, мне совсем не все равно, с кем миловаться. Здесь в этих гаванях они все очень разные – и по размеру, и по национальности, – от маленьких бирманских красотулечек до здоровущих дылд с Севера. Я даже знал одну женщину из Шанцы с ярко-рыжими волосами…

– А то я всего этого не знаю, – перебил его Эли, которому уже надоело выслушивать эти рассуждения.

– Женщина, которая бы меня возбудила, должна быть большой, чтобы было за что подержаться, а улыбка у нее должна быть широкой, как простыня пуританина, вот так-то!

– Ну, я не настолько разборчив, – сказал Эли, – главное, чтобы у нее было две ноги, ну и все прочее, остальное меня не волнует.

– Ну это-то ясно! Эти бабы появляются и исчезают, и ты берешь их, когда тебе здорово приспичит, и ты больше не можешь терпеть.

– Да ладно, кончай трепаться, – сказал Эли, растянувшись на койке.

– А что, разве не так? Вот взять тебя. Разве ты хоть раз брал женщину с удовольствием после того, как здесь на корабле побывала эта коротышка-англичанка? Ни разу. А ведь уже прошло несколько месяцев.

– Да у меня каждые две недели новенькая! Не говори глупостей!

– Но влюбился ты все же в эту конопатую. Признайся!

– Иди ты к черту! – сказал Эли.

– А помнишь, мы захватили торговое судно? Мы взяли их на абордаж, забрались на борт, захватили добычу, чтобы потом продать ее туземцам. На этом корабле были потрясающие бабенки – в жизни таких красоток не видывал. Но ты на них даже и не взглянул.

– Довольно!

– С тех пор как ты встретил ту девчонку, ты больше ни на кого и не смотришь. Я просто не могу понять – не такая она уж и красавица.

– Оставь ее в покое, – рявкнул Эли.

– Но ведь я же прав – разве не так?

– Она мне подходит, только я ей не подхожу.

– Откуда ты знаешь? Ты даже и не пытался.

– Она живет в другом мире, Черный Сэм.

– Ну уж конечно! Она живет на другой стороне залива, вот и все.

– Для меня это тысячи миль.

Наступила тишина. Голос Анны снова зазвучал в лунной ночи, как пение скрипичной струны, но они не слышали его.

После небольшой паузы Черный Сэм продолжал:

– Вот, значит, как! Если хорошенько подумать, то мы с тобой во многом похожи, Эли Боггз. Скоро я встречу молодую негритяночку с губами, как черные розы, и глазами, как огромные жемчужины, и когда я обниму ее, она поймет, что я – ее мужчина. И в один прекрасный день, хочешь ты этого или нет, ты увидишь, как улыбнется тебе веснушчатое личико… И это будет мордашка той девушки, которой ты позволил выскользнуть из своих рук, – но больше этого не повторится, хозяин. Понятно? Мне сказали об этом звезды. Она для тебя!

– Остынь немного, – сказал Эли, – давай побольше спать и меньше философствовать. У тебя слишком большой рот – как гальюн на нашем судне, так что лучше закрой его! – Черный Сэм удалился, широко улыбаясь.

Море было спокойно и неподвижно. Недавно прошел легкий дождик, слегка постукивая по крыше над спящим Эли.

Где-то там, на востоке, бушевал тайфун, вздымавший маленькие лодчонки и сампаны, чтобы через минуту разнести их в щепки своими мутно-серыми мощными волнами. Но в бухте Стэнли дул лишь нежный ветерок.

Неожиданно в иллюминаторе его каюты «Ма Шан» возникло лицо Анны – как мордочка какого-то морского создания, обрамленное мокрыми волосами. Ее волосы были мокрыми, а глаза внимательно оглядывали каюту, не упуская ни малейшей детали, в конце концов задержавшись на спящем. Потом лицо исчезло, как будто она снова опустилась в морскую пучину.

Затем все в этом мире как-то странно замерло, и в этой тишине Анна вошла в каюту. Он крепко спал и ничего не слышал, ее босые ноги бесшумно двигались по деревянным доскам. Но даже сквозь сон Эли почувствовал запах благовоний, который был знаком ему. Так пахло в зарослях около местных деревушек, где рос дикий мускус.

И Эли приснился странный сон… как будто он держит в объятиях девушку с длинными черными волосами и что это та англичаночка с веснушками. И вот она протянула к нему руку и дотронулась до его лица, и рядом с обветренной, небритой щекой оказалось что-то нежное и душистое, как лепесток розы. А там, где прежде был холод и пустота, чувствовалось тепло другого тела.

Это было странное и жутковатое состояние восторга, которое свалилось на него так неожиданно. Девушка что-то шептала ему в ухо… это был голос Милли Смит, вот она бежит по песку Лантау вместе с Эли. Он опять увидел маленькие фонтанчики песка под ее босыми ногами, как тогда, когда она бежала, и черные волосы развевались на ветру…

Но когда Эли открыл глаза, перед ним было совсем другое лицо. Лицо азиатской красавицы с миндалевидными глазами, уголки которых уходили к вискам. У Милли Смит было белое личико с нежными правильными чертами, а у этой девушки оно было смуглым и слегка обветренным, как у многих обитателей прибрежных сампанов, которые носят широкополые соломенные шляпы и болтают между собой на кантонском диалекте.

У Эли перехватило дыхание, он резко сел и уставился на лежащую рядом с ним женщину.

Анна Безымянная улыбнулась ему, ее белые зубы блеснули на загорелом лице.

– О Господи, Пресвятая Богородица и Иосиф! – воскликнул он. – И давно ты здесь?

– Уже четыре часа, – ответила Анна. – Я плавала в гавани, потом устала и приплыла на твое судно. Заглянула в иллюминатор и увидела, что ты спишь. Море холодное, я забралась и легла рядом с тобой, и вот я здесь.

– Ну-ка повтори, – сказал Эли.

– Ты позволишь мне остаться? Он с сомнением посмотрел на нее. Она продолжала:

– Я родилась на рыбачьем судне, море течет в моих жилах, я умею готовить и бросать сети, а еще штопать и шить, я однажды работала на пиратском корабле в северной части Бискайского залива. Но теперь у меня полоса невезения, и мне нужна работа. Капитан, может быть, я тебе пригожусь?

– Ни одной женщине еще ни разу не приходилось просить Эли Боггза дважды. Заметано.

20

В то утро, когда Анна Безымянная оказалась в постели Боггза, Мами Малумба в своей мансарде пребывала в прекрасном настроении.

– Радость моя, – сказала она Милли, – что за удовольствие торчать здесь в тоске и печали. Давай-ка сбежим из этого старого дома и оставим Джеймса Уэддерберна заниматься своими делишками. – Она взяла Милли за подбородок. – А что, если нам взять нашу лодку и поехать в «Домик отдыха» на остров Грин?

Милли в полном изумлении посмотрела на нее.

– «Домик отдыха»?

Мами внимательно посмотрела на нее. Поразительно, думала она, как лебедята превращаются в лебедей, и гадкие утята становятся райскими птицами.

Потому что некогда худая и нескладная школьница успела в полном смысле слова расцвести и могла соперничать с лучшими красавицами Гонконга. В своем белом, отделанном кружевами платье, хорошо облегающем ее стройную фигуру, она привлекала к себе на улице всеобщее внимание, тем самым добавляя седых волос своему мужу Джеймсу, которого она по-прежнему не подпускала к себе ближе чем на милю.

– Разве ты не знаешь? – спросила Мами. – Это часть имения твоего отца. Когда ему приходилось тяжело, он скрывался в этом «Домике отдыха».

– Один?

– Нет, конечно! Он всегда брал с собой пару служанок – чтобы готовили, обслуживали и все такое.

– Да, мужчины здесь своего не упустят!

– Мужчины здесь не упускают ничего, – сказала Мами. – Давай-ка отправимся в путь, пока солнце еще не так высоко.

Они спустились к пристани и взошли на «Поющий чайник» – небольшой пароходик, ослепительно белый и сияющий латунными деталями. Да, подумала Милли, во всем, что касалось собственности, ее отец денег не жалел.

Однако о самых неожиданных причудах ей еще только предстояло узнать.


Основным источником дохода для гонконгских торговцев в девятнадцатом веке был опиум. Однако после тайпиньского восстания против маньчжурской династии, в котором погибло шестнадцать миллионов человек, торговцы опиумом, от самых мелких и кончая крупными картелями, решили, что дело становится чересчур опасным.

Да, разумеется, небольшие партии опиума по-прежнему ввозились в Китай через мелкие порты – отчаянными головорезами вроде Эли Боггза, однако источник колоссальных прибылей быстро иссякал. Пытаясь сохранить прежние доходы, купцы искали другие способы наживы за счет Китая. Таким образом тайпиньское восстание способствовало развитию торговли другим товаром. На сей раз людьми.

Из-за наплыва беженцев из Китая население Гонконга увеличилось с двадцати двух тысяч в тысяча восемьсот сорок восьмом году до сорока тысяч в тысяча восемьсот пятьдесят пятом; когда мятежники разорили соседнюю квантунскую провинцию, город наводнили члены Триады (составившие основу тайных обществ Гонконга), тогда-то дельцы поняли, что при правильном подходе на этих бездомных иммигрантах можно нажиться не меньше, чем на опиуме.


– Можешь мне поверить, – говорила Мами на борту их пароходика, – когда дело касается денег, нет границ человеческой подлости. Твой папочка тоже не был обижен, когда Господь Бог распределял хитрость и коварство между смертными.

– А Джеймс?

– Как говорил мой бедный Растус, они одного поля ягодки – и твой муженек, и твой батюшка, действовали рука об руку.

Море играло под солнцем золотисто-зелеными переливами в волнах, расходящихся от носа кораблика, мелькали в прозрачной воде сотни мальков всех цветов радуги – жертвенная пища океана.

Милли видела, как на севере постепенно исчезает из виду плоский пустынный ландшафт Карлуна, на юге гористый пейзаж Гонконга сменился отдаленным силуэтом острова Грин. Увидя это, Милли вспомнила зеленые холмы Лантау, где она бегала по песку с Эли; воспоминания о нем постепенно стирались в ее памяти, хотя были ей и приятны, как и воспоминания о ее первой любви – Томе Эллери, – и все же от них щемило сердце.

Том лежит в могиле, с горечью подумала она, а что случилось с Эли? Уже больше года прошло с тех пор, как они расстались на празднике в честь Там Кунга. С тех пор там много всего произошло.

Ее мысли прервал голос Мами:

– Лучше бы тебе знать всю правду – твой папочка был не лучше других. А другие – вот вроде этого дьявольского отродья твоего Уэддерберна.

Кораблик причалил к пристани острова Грин, раздалась команда бросить швартовы, затем спустили трап, и они оказались на берегу. Почти сразу же они увидели «Домик Отдыха» – небольшой, но необыкновенно роскошный особнячок с черепичной крышей, со смотрящими вверх уголками – на манер пагоды, с фронтоном, украшенным золотыми драконами. К входной двери вели мраморные ступени.

Пройдя по великолепному сине-золотому ковру, они оказались в чудесной комнате с расписанным масляными красками в классическом стиле потолком. Над стенами, украшенными бесценными итальянскими фризами, парили фавны и обнаженные нимфы. Пол был выложен мраморными плитами, а украшенные замысловатыми эмалевыми узорами двери вели в другие комнаты. Все было чрезвычайно богато и роскошно.

– И это называется домиком? – спросила Милли.

– Некоторые называют его павильоном, – сказала Мами. – Может быть, тебе он и понравится, но мой Растус терпеть его не мог. Он три года проработал здесь управляющим, было у него шесть человек прислуги – от мальчиков на побегушках до самого дорогого в городе повара. Но твой отец наезжал сюда изредка – по воскресеньям.

– Со своими красотками?

– Ты быстро соображаешь! Но на всяких светских приемах тебе будет лучше помалкивать об этом.

– А ты? Ты часто сюда приезжала?

– Только по выходным, навестить Растуса. После его смерти я здесь второй раз.

В дверях появился тщедушный человечек. Мами обратилась к нему на кантонском диалекте, после чего тот исчез, но вскоре вернулся, неся в руках зажженный фонарь.

– Это мистер Сунг, домоправитель, – пояснила она. – Всю свою жизнь занимается только тем, что гоняет бродячих собак – вроде этих проныр из таможни. – Она тронула Милли за локоть. – Иди за мной, и я покажу тебе кое-что – у тебя просто волосы встанут дыбом. – Она что-то вскрикнула по-китайски и дала Милли ключ. – А теперь спустимся в подвал, – сказала Мами.

Пройдя по каменной винтовой лестнице, они оказались у массивной, обитой железом двери. При свете фонаря Милли увидела комнату, наполненную огромными бочками, аккуратно расставленными вдоль стен, – примерно по сотне бочек в каждом ряду, – ряду, – огромного помещения, противоположная стена которого терялась во мраке.

– Опиум! – сказала Мами, поднимая фонарь повыше.

– Опиум?

– Говорят, что война закончилась, и торговля прекратилась. Но каждую ночь приходит груз – из Индии на остров Грин. Корабль становится на якорь в бухте, затем все это грузится сюда. Здесь и хранится.

Мами показала в противоположный конец помещения, заставленного бочками.

– Вон там есть дверь, которая ведет прямо к причалу. Они доставляют это туда, перегружают и расставляют в противоположном конце. Самые богатые денежные мешки Гонконга считают, что они неплохо нажились на торговле опиумом, но им до этого далеко.

– О Господи, – прошептала Милли.

– Лучше, чтобы ты обо всем этом знала, – сказала Мами. – Нет предела подлости твоего мужа.

– И что же мне теперь делать?

Мами пожала плечами.

– Мой Растус хотел прекратить это дело – и оказался в могиле.

– Что? – вытаращила глаза Милли.

– Они его убили. Я предупреждаю тебя, девочка моя. Кто-то намекнул таможенному чиновнику, который совершал здесь проверку, а утром нашли два трупа: один – таможенника, а второй был мой Растус. Они говорят, что он умер от лихорадки, но я-то знаю правду. С этими парнями шутки плохи.

– И ты хочешь, чтобы я на все это закрыла глаза? Они же используют мои деньги!

– А что ты предлагаешь?

– Сообщить обо всем губернатору! Мами лишь усмехнулась.

– Но почему нет? – удивилась Милли. Разве здесь уже не действуют законы?

– Лапонька, – сказала Мами. – Я, конечно, не могу знать наверняка, но думаю, что он сам по уши во всем этом. Это же Гонконг, это тебе не школа в доброй старой Англии. Как только они поймут, что ты собираешься сделать, тебе перережут горло.

– И что же мне делать?

– Ничего. Сиди дома и наблюдай, как растет состояние компании «Смит и Уэддерберн». Ради себя самой. И помни: мой Растус попытался что-то сделать – и в награду получил порцию яда.

– Яда?

– Это здесь обычное дело, малышка. Немного насыпать в булочку или накапать в рот, пока человек спит. Мышьяк – в Китае пользуются этим средством уже тысячи поколений.

– Наверное, опасно было все это мне показывать?

Мами кивнула.

– Так зачем же ты это сделала?

– Из-за своего Растуса. Ты, девочка, должна сама для себя все решить, поскольку ты, я думаю, единственный порядочный человек среди тех, кто за последние сто лет приехал сюда. И хоть ты хрупкая, как былинка, а не побоишься разгрести всю эту помойку.

– Ты ошибаешься, – ответила Милли. – Я совсем не такая смелая, как Растус.

– Посмотрим, – ответила Мами. – Опиум – это еще не самое страшное. А вот слышала ты что-нибудь о торговле желтыми рабами?

– Вообще о работорговле слышала, но про «желтых рабов» – ничего.

– Скоро услышишь, – сказала Мами. – А теперь пошли наверх, не то эта старая лиса Сунг догадается, что мы что-то замышляем.

21

Ночная тишина и полная луна, светившая сквозь окно, оказывали на Милли свое обычное гипнотическое влияние. Она лежала на огромной как океан кровати в комнате, увешанной гобеленами, и смотрела на разукрашенный потолок. Со всех сторон в лунном свете мерцали бесценные вазы; статуэтки, изображающие древние азиатские ритуалы, стояли в нелепых и иногда очень фривольных позах. Милли подумала, что если бы отец увидел ее лежащей на этом матрасе, на котором он одерживал свои многочисленные победы, то инфаркт случился бы с ним гораздо раньше. Ну как могли сочетаться в одном человеке английский аристократ и грязный стяжатель и развратник?

Птицы не пели, и ее это удивило, поскольку ее сад в Гонконге был наполнен птичьими голосами. Эта тишина, которую нарушал лишь отдаленный шум прибоя, притупляла чувства Милли. Ей казалось, что лунный свет заключает ее в свои холодные объятия, так что она тоже стала как бы частью этого застывшего безмолвного мира.

Она уже совсем было заснула, но тут вдруг что-то заставило ее подняться и, накинув халат прямо на голое тело, выйти через застекленные двери на террасу.

Все казалось белым, все тени были смыты лунным сиянием; Милли стояла среди побегов вьюнков, закрывающих большую часть террасы. И вдруг воспоминания из далекого прошлого с печальной нежностью тронули ее сердце, как забытая чудная мелодия. И среди зелени вьющихся растений мелькнуло дорогое лицо – лицо Тома Эллери.

Она видела его очень ясно – его улыбку, его плохо различимые во тьме глаза, слышала его голос… «ну, Милли Смит, ну какую же чушь ты порешь».

Сейчас Милли опять держала его в своих объятиях, и шелуха от кукурузных початков в амбаре сквайра Олдройда, где они так невинно встречались, вновь посыпалась на нее. Глядя на рукав своего шелкового халата, она видела, как эта шелуха скользит по нему вниз, увлекая ее за собой в другую жизнь, чистую и светлую, далеко-далеко от этого места разврата. Она сняла шкурки с рукава и положила их себе на ладонь.

В ее ушах звучал голос Тома: «Я буду любить тебя всю жизнь… до самой смерти».

Она прошла в сад, сопровождаемая воспоминаниями о своей первой и единственной любви.

И внезапно она почувствовала какое-то необыкновенное чувство свободы, тело ее стало легким и совершенно невесомым, и Милли побежала. Она бежала по золотистым дюнам, окружавшим «Домик отдыха», затем спустилась к пляжу. Она зашла в плещущую воду по колено, затем по пояс, затем сбросила мешающий ей халат и нырнула прямо в волну набежавшего прибоя. Ее окутала темнота, она отдалась на волю вздымающихся волн, затем проплыла немного вперед, подальше от прибоя, и оказалась в спокойном безбрежном и вечном море. Она перевернулась на спину, чувствуя, как се обволакивают прохладные струи, и чуть зажмурилась от яркого света луны.

В тот момент, когда инстинкт заставил ее развернуться, чтобы плыть обратно в сторону пляжа, она почувствовала какое-то движение в воде, и под нее поднырнуло что-то гладкое и серое, затем это что-то тут же выскочило из воды с шумным всплеском. Большая рыбина подбросила ее вверх, но тут же подхватила ее голову, не дав ей захлебнуться. Из воды выглядывала забавная мордашка с хитрой улыбкой. Это был дельфин с острова Лантау, которого она встречала раньше, теперь он со своей подругой жил у острова Грин. Оба дельфина были донельзя рады встретить старую знакомую. Теперь они оба плыли по бокам от нее, как почетный эскорт. Метров за пятнадцать до того места, где она уже могла встать, оба дельфина повернули назад и поплыли обратно в морс, полагая, что исполнили свой долг и ясно выразили свои дружеские чувства.

С трудом дыша, Милли выбралась на берег, стесняясь своей наготы, но тут она увидела лежащий на песке халат, вынесенный прибоем, и накинула его на мокрое тело, чувствуя себя настоящей русалкой. И буквально в ту же секунду она увидела, что на песке что-то лежит… и не что-то, а какой-то человек.

Милли с опаской подошла к распростертому на песке телу. На нем были лишь рваные штаны, которые носят китайцы. Штанины все были изодраны в клочья. Она подошла к нему и коснулась пальцами холодного лица, с которого смотрели на звезды неподвижные глаза. Луна на мгновение скрылась, затем появилась вновь, и она хорошо теперь видела лицо мертвеца – совсем еще мальчик с пухлыми, не знавшими бритвы щеками. Азиат, погибший трагической смертью, поскольку руки его были скованы цепью.

Милли поднялась, не в силах оторвать взгляда. Мальчик в цепях, недавно утонувший, – но откуда? Кто заковал его в цепи? И нужно же было ему прибиться сюда, на остров Грин. Ее охватила жалость – ведь он чей-то сын, чей-то брат… Она положила руку ему на грудь, но тело было холодно, как лед. И вдруг, к своему ужасу, она услышала, что море выбрасывает на берег еще кого-то, только немного в стороне от них. Тело кидало на волнах вверх и вниз. Она видела, как из воды высовывается покрытая волосами рука, как будто зовя на помощь. Лицо было бородатым, и в глазах застыло выражение безумия. Это был уже не мальчик, а вполне взрослый мужчина. Набежавшая волна, наконец, выбросила его на песок. На нем тоже были кандалы.

И тут Милли увидела на фоне отдаленного берега материка, что по Западно-Ламмскому каналу двигается целый караван крупных джонок, поднявших паруса. Они шли в ряд, под полным парусом, их было шесть, и белая пена бурлила у них за кормой.

Милли выпрямилась, прикрывая глаза рукой от ветра и соленых брызг. Было ясно, что джонки шли со стороны Макао. Ненавидящие глаза двух мертвецов были устремлены на нее.

Может быть, это и есть торговля желтыми рабами, о которой шептались по углам? Торговля, на которой, как она знала, нажился ее муж, а ранее – ее отец?

Она медленно направилась на север, идя вдоль берега, так что огни с материка светили ей в спину, затем она перешла на легкий бег, чтобы побыстрей добежать до вершины скалы, откуда открывается широкая панорама Ламмского канала. Отсюда ей хорошо были видны приближающиеся джонки. Сила ветра направляла их на юг, но сейчас они двигались немного медленней. Люди на первой джонке делали какие-то сигналы фонарями, джонки зашли в бухточку, их перепончатые паруса начали опускаться.

В темноте, постепенно набирая скорость, поднялась ракета и исчезла во тьме. Затем, когда последняя джонка бросила якорь, еще одна. До ушей Милли донесся грохот якорной цепи. Она продолжала наблюдать за происходящим.

Она услышала какие-то крики и, скользя по траве, спустилась чуть пониже и спряталась за камнем. Сквозь расщелину в скале увидела картину, которая навсегда осталась в ее памяти.

В небольшой гавани расположились какие-то служебные постройки, чуть подальше был большой сарай. Когда причалила первая джонка и с нее был спущен трап, по нему стала спускаться колонна сбившихся в кучу людей, скованных цепями, грубо подгоняемая стражниками. Одного, который шел медленнее остальных, избили и сбросили в море.

Милли с ужасом поняла, что стала свидетельницей грязной торговли, наживы на человеческом горе, и равнодушный Парламент с губернатором Бонэмом во главе смотрит на все это сквозь пальцы…

Позже она узнала, что у здешних бизнесменов это называется «торговля свиньями».

Теперь, когда на австралийские фермы прекратилась поставка дешевого труда заключенных, для этой цели стали использовать этих несчастных беженцев. Таким образом было положено начало китайскому рабству, когда умирающие с голоду изгнанники китайских городов покупались за бесценок, их переодевали в более подходящую одежду, снабжали кое-какой едой и отправляли на поля Австралии или Южной Африки. Целые семьи, покидающие опустошенную голодом Квантунскую провинцию, поддавались искушению и жертвовали своей свободой, превращаясь в самых настоящих рабов. То, что увидела Милли, стало обычным промыслом в последние восемь лет: суда, задействованные в «торговле желтым товаром», покидали берега Китая сотнями.

В страшной тесноте, нередко закованный в цепи, сидел этот несчастный «груз» в вонючих, душных трюмах всего, что могло продвигаться на воде. Пунктами отправления были, в основном, порты вроде Амоя, Гонконга и Макао. Суда для таких путешествий обычно строились в Гонконге по заказу тех, в чьих руках и была сосредоточена эта торговля, лицензии же выдавались Морским департаментом колонии, главой которой был Джеймс Уэддерберн.


Прячась в тени, Милли добралась до окруженного колючей проволокой загона, на территории которого находилось что-то вроде барака, со стенками и крышей из циновок. Сквозь дыры в циновках она старалась разглядеть, что происходит внутри.

Сотни узников, в основном голых, лежали на нарах, расположенных в несколько ярусов. Между ними ходили стражники с дубинками, – это были «самсенги», головорезы из китайского тайного общества; «Триада» уже успела прочно утвердиться на улицах Карлуна, и приспешники, не скрываясь, прибрали к рукам проституцию, игорные дома и опиумные притоны – и все под защитой британского флага. Милли почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она повернулась и побежала в сторону пляжа.

Через некоторое время она подошла к главному входу в «Домик отдыха» с колоннами и портиком, там стоял старый Сунг, как будто специально поджидая ее. Он стоял в величественной позе, сложив руки на груди и, низко поклонившись, спросил:

– Изволили купаться, госпожа?

– Да, купалась, – сказала Милли и хотела пройти мимо, но он преградил рукой ей дорогу. – В такое время?

– Когда хочу, тогда и купаюсь. – Она с вызовом посмотрела на него.

– Хорошо купаться с дельфинами. С дельфинами хорошо играть в воде. Хозяин, ваш отец, часто ходил плавать и играть с дельфинами.

– Несмотря на мертвецов на берегу? Морщинистое лицо Сунга выразило крайнее удивление.

– Мертвецов? Этого не может быть!

– Там лежат двое мертвых мужчин, и руки их скованы цепями.

Он улыбнулся, обнажая желтые неровные зубы.

– Ну что вы, госпожа, это луна так на вас подействовала. Этого не может быть!

– Тогда пойди и посмотри сам. – Она повернулась и пошла к берегу. Старик двинулся за ней.

– Ну вы же понимаете, что иногда рыбаков смывает в воду. И ваш отец всегда приказывал достать гроб и подобающим образом их похоронить. Он сам оплачивал похороны. Но чтобы в цепях? Нет, такого не бывало!

– Сейчас увидите, – сказала Милли. Когда они пришли на место, она указала ему на два мертвых тела, которые лежали у самой воды, омываемые волнами.

– Но вы же говорили о цепях? Где эти цепи? – Сунг тронул ногой одного из мертвецов, затем наклонился и перевернул тело. Это был тот, что помоложе. Мальчик.

Цепей не было.

– Когда я их увидела, на них были цепи!

– Да что вы, госпожа, вы просто ошиблись!

– Ничего я не ошиблась! – сказала Милли и пошла прочь, бросив через плечо: – Как следует похороните их – и пришлите счет мне, понятно?

– Да, да, все понял, – ответил мистер Сунг.


Мами уже ждала ее, она терпеливо выслушала рассказ Милли.

– Это страшное место, дитя мое. Разве я тебе не говорила?

– Оно не просто страшное, это прибежище преступников!

– Возможно. Послушай моего совета и забудь про все это.

– Забыть?! У меня под носом торгуют рабами, чтобы увеличить мое состояние, а ты говоришь мне, чтобы я об этом забыла?

– Может быть, твой муж ни о чем не знает, так что не надо особенно кипятиться.

– Как это не знает?! Ведь твой Растус говорил, что Джеймс и мой отец одного поля ягоды.

– Это касалось торговли опиумом, в ней, да, возможно. Но о рабах он никогда ничего не говорил.

– Ничего, скоро мы все разузнаем.

– Не делай ничего, пока не будешь уверена, что ты в безопасности, не забывай об этом, – ответила Мами. – Люди здесь исчезают, даже если просто неосторожно обронят слово, – не забывай, что случилось с моим Растусом.

– Не забуду, – сказала Милли.

22

Вернувшись домой в конце недели, Милли обнаружила, что ее супруг стал относиться к ней с подозрительной любезностью.

– Скоро, – сказал Джеймс, когда они прогуливались в саду, – будет праздноваться годовщина освящения нашего собора. Будут важные персоны. Нас там венчали, ты помнишь?… Иногда мне кажется, что ты просто-напросто забыла об этом…

Затем он продолжал, уже более сухо:

– В праздничные мероприятия входит также прием в резиденции губернатора, мы как-то раньше все время пропускали подобные приемы.

– И будем пропускать и дальше, – резко сказала Милли.

– Ну подожди, будь благоразумной. Я возглавляю Морской департамент и, стало быть, подчиняюсь губернатору!

– Возможно. Ты, а не я.

– Иногда я не в силах уловить смысл в твоих поступках. И мне часто приходит в голову – пойми меня правильно, – что ты еще не до конца оправилась от своего нервного расстройства. Психическое расстройство – это такая штука. Я ведь не прошу многого. Губернатор очень высокого мнения о моем ведомстве, – продолжал он, – вот с предыдущими властями у меня были некоторые размолвки, а этот губернатор относится ко мне совсем иначе. Так что не исключено и рыцарское звание. Представляешь – Сэр Джеймс Уэддерберн – в этом что-то есть.

– Особенно на это не рассчитывай, – сказала Милли.

– Ты против титулов?

– Вот именно, особенно насмотревшись на этот маскарад из «дам» и «господ» здесь.

Джеймс взорвался.

– Твое отношение к людям не делает тебе чести! Да, многие баронеты там, дома, возможно, получили свои титулы незаслуженно, но этого нельзя сказать про тех, кто служит в колониях, – мы все здесь благородные почтенные люди.

– И поразительно богатые!

– Ну и что из этого?

– А то, что это богатство нажито на торговле опиумом и ведении ненужных войн.

– Милли, ты еще слишком молода и многого не понимаешь! Вся торговля ведется на законных основаниях. Если бы мы не поставляли в Китай опиум, то это бы делали португальцы, только в еще более крупных масштабах.

Остановившись у плетеного столика, стоящего на веранде, он плеснул в стакан виски и с шумом выпил его.

– Надеюсь, что в эти дела никто не будет мешаться, – сказал он. – А то в Гонконге стали происходить странные вещи.

– Я бы поняла китайцев, если бы они перетравили половину из нас!

Недавно в Колонии было несколько случаев отравления. Один пекарь по имени А Лум решил избавить Гонконг от «Белолицых Дьяволов» (так местные жители именовали европейцев), отравляя хлеб, который он отпускал иноземцам. Однако в своем благородном порыве он перестарался, кладя слишком большую дозу мышьяка в каждую булку, в результате чего тех, кто их ел, начинало сильно рвать, что и избавляло организм от смертельного яда раньше, чем он начинал действовать.

А Лум теперь, ожидая суда, уверял всех, что совершил ошибку, и приносил извинения всем пострадавшим, включая Мами, до сих пор еще не оправившуюся от отравления.

Джеймс что-то проворчал и набрал полный рот виски, раздув щеки.

– Отличный виски, – сказал он.

Милли бросила взгляд на мужа. За время супружества он как-то постарел, этот неудачный брак наложил отпечаток на его лицо. На полноценные супружеские отношения он не был способен, а его жалкие попытки вызывали у Милли презрение, постепенно перешедшее в отвращение. До нее доходили слухи, что у ее мужа есть любовница. Такие как он, думала Милли, пытаются стимулировать свою слабеющую мужскую силу с помощью чисто животной чувственности, им дела пет до любви и нежности.

Интересно, думала Милли, а каким любовником был бы Эли? Порой ее собственные мысли шокировали ее, но она ведь была женщиной, и ей хотелось большего, чем ей мог предложить Джеймс Уэддерберн.

Они бесцельно бродили по саду. С моря дул довольно сильный порывистый ветер, отчего губы становились солеными. Где-то в Южно-Китайском море бушевал осенний тайфун Мэри (они почему-то всегда давали им женские имена, Милли никак не могла понять почему). Вечернее небо отливало бронзой.

Когда обрушивался тайфун, маленькие рыбачьи лодки затаскивали в специальные сарайчики, а большие суда укреплялись дополнительными якорями, предварительно свернув и убрав паруса. С пика Ричмен сползали сели, крушащие все на своем пути. Жителей буквально выбрасывало из глинобитных хижин, их искалеченные трупы покрывали склоны горы. Затем приходили спасательные отряды; детей – а они всегда погибали в первую очередь – уносили и хоронили на небольших кладбищах, расположенных у подножья гор.

Но люди выживали даже после самых страшных ураганов. Во время последнего тайфуна маленькая голландка убежала от родителей и оказалась в эпицентре в тот момент, когда ураган на мгновенье замер, прежде чем разыграться с новой силой. Эту двухлетнюю крошку последний раз видели в квартале Красных Фонарей Виктории, через три дня ее перестали искать, решив, что дело безнадежно, а еще через день ее принес старик-нищий, выхвативший ее у ветра. Он притащил ее в свою жалкую лачугу, накормил и переодел, даже постирал ее запачканное платьице, а потом доставил убитым горем родителям.

Спасение маленькой голландочки возродило в сердце Милли веру в человеческую доброту и благородство. Даже в Гонконге, где царит беззаконие, торговля опиумом и проституция – все это под британским флагом, – существует беспредельная доброта и мужество. Если презираемый всеми нищий, рискуя своей жизнью, спасает ребенка, значит, еще не все потеряно.

Сейчас, гуляя с Джеймсом, она напомнила ему об этом случае.

– А, да. Я слышал про эту историю в нашем клубе.

– Ты не находишь, что это прекрасно?

– Прекрасно?

– Но ведь китайцы нас ненавидят, это же общеизвестно. Вот тот булочник, например, тот, которого собираются судить за отравление европейцев… И все же этот старый нищий китаец спасает одного из наших детей.

– А почему он не должен был этого делать? – Он взмахнул рукой. – Девочке не было и трех лет! Это его долг – спасти ее.

Их разделил порыв ветра. Она произнесла, не скрывая презрения:

– По-моему, ты не понимаешь меня. Джеймс пожал округлыми плечами.

– Прекрасно понимаю. Просто нищий нашел потерявшегося ребенка. Он был обязан подобрать ее, и он это и сделал. Насколько я понял, они дали ему за это десять долларов. А я бы ничего не дал. Вот если бы он этого не сделал, я бы выпорол его.

Она отошла от него. Он бросил ей вслед:

– Ну и что я такого сказал, черт возьми? Стоит мне сказать хоть что-нибудь, с чем ты не согласна, ты готова растерзать меня, Милли!

Но она уже скрылась, сбежав от него к ручью, и, стоя там в одиночестве, наблюдала за игрой воды. Холодный ветер плеснул ей в лицо – точно брызги ледяного шампанского…

К ней подошел запыхавшийся Джеймс.

– Ну что я такого сказал, что тебя разозлило?

– Какая разница…

– Так ты пойдешь со мной на прием в собор? Хоть эту малость ты можешь для меня сделать? Все уже сомневаются в том, что я женат.

– Мами плохо себя чувствует, я не хочу оставлять ее одну.

– Может быть, ты попробуешь придумать более убедительный предлог?

Милли решила переменить тему разговора.

– Джеймс, что происходит на острове Грин?

Он сразу же насторожился, и Милли рассказала ему о том, как нашла на берегу двух мертвецов.

– Ах, это. Мы находим утонувших рыбаков почти каждую неделю. Это из-за тайфуна – течение несет их на берег вдоль канала.

– Это были не рыбаки. Это были узники в кандалах!

Он посмотрел на нее с недоверием.

– Ты, наверное, ошиблась. Ты говоришь, в кандалах?

– У них обоих были цепи на руках.

– И ты об этом кому-нибудь говорила?

– Мистеру Сунгу, смотрителю «Домика отдыха». Джеймс осушил стакан, который он держал в руке.

Лицо его выражало полнейшее недоумение. Или он действительно не знает, что творится на острове Грин, или же – просто очень искусный притворщик.

– И что сказал Сунг?

– То же, что и ты. Я, мол, ошибаюсь. И я повела его посмотреть на тела. Но к тому времени – а прошло всего около часа – цепи были сняты. И на берегу лежали лишь два мертвых рыбака.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такой ужас, – ласково сказал Джеймс. – Остров Грин – это дурное место; когда-то очень давно там работали заключенные. Я никогда не мог понять, почему твой отец выбрал для отдыха такое место, где страдало столько несчастных.

Милли ужасно хотелось выложить ему всю правду. Или он был последним идиотом, если позволял у себя под носом совершаться подобным преступлениям, или же действительно ни о чем не подозревал. Однако она преодолела свой порыв и решила пока помалкивать о торговле желтым товаром. Если она станет действовать слишком настойчиво, это может его разозлить. Но почему он так невозмутим? Ведь обычно, стоило ей резко высказаться, он тут же начинал скулить и возмущаться, причем чем больше он выпивал виски, тем жалобнее скулил, а в то утро он выпил порядочную дозу. Наступило молчание, в котором явственно чувствовалось напряжение.

– Милли, я в самом деле думаю, что тебе стоит еще разок показаться доктору Скофилду, – сказал Джеймс. – Может быть, у тебя галлюцинации.

– У меня же есть глаза, – возразила Милли. – Говорю тебе, я видела то, что видела*. Двух мужчин, закованных в цепи – могу еще раз это повторить.

Он поморщился.

– Очень надеюсь, что ты не станешь повторять этого вне дома. Это может вызвать самые ужасные последствия.

– Но ведь это правда, и я буду говорить об этом.

– Только попробуй – и ты выпустишь джина из бутылки. Политическая ситуация здесь очень тревожная. Разговоры о закованных в кандалы узниках на нашем острове могут нанести огромный вред компании «Смит и Уэддерберн». Не забывай, она ведь и твоя.

– Значит, мы просто их похороним и обо всем забудем, да?

– Мы их похороним как положено. Твой отец всегда считал своей обязанностью позаботиться об этом, и кроме того, он частенько находил их семьи и давал им денег. – Он глубоко вздохнул и добавил – Утонувшие китайские рыбаки – это одно, дорогая моя, а вот утопленные узники в кандалах?.. Помилуй нас Бог! Уж «Чайна Мейл» воспользуется этим!

– Так, значит, ты ничего не станешь делать? Джеймс выразительно пожал плечами.

– Пусть с этим разбирается мистер Сунг. Он знает, что я от него хочу и как поступить.

– Не сомневаюсь.

– А пока… – он коснулся ее щеки своим толстым пальцем, – будь умницей и держись оттуда подальше, пока все не утихнет.

В это мгновение на лужайке показался мальчик-слуга Танг.

– Да? – произнес Джеймс, повернувшись к нему.

– Мисси Мами, экономка, она зовет госпожу, сэр.

– Скажи ей, что я иду, – сказала Милли.

– И не забудь, о чем я тебя просил, – сказал Джеймс. – Тебе будет полезно проконсультироваться у доктора Скофилда. Ты уже больше месяца сама не своя. У тебя полная апатия, никаких интересов за пределами дома. К сожалению, у нас с тобой мало общего, но я уверен, что нужно только приложить самые минимальные усилия, чтобы у нас наладились нормальные супружеские отношения.

Его любезный тон вызывал у Милли еще большее отвращение. Теперь она была убеждена, что он прекрасно знает о том, что происходит на острове Грин, о мертвецах, о торговле китайцами и обо всей этой отвратительной жестокости.

Джеймс с улыбкой смотрел ей вслед, теребя очки.

23

Собор св. Иоанна был переполнен. Повинуясь торжественности момента, все собравшиеся сидели в полной тишине; сидя рядом с Джеймсом, Милли слышала только поскрипывание подмостков и жужжание здоровенных мух.

Все совершалось строго по неписанным гонконгским правилам. Губернатор с супругой был в отпуске, мистер Альфред Деннинг, вторая по важности персона, исполнял в отсутствие сэра Бонэма обязанности губернатора. Он с женой сидел в первом ряду. Он пока еще не привык к своему высокому положению, поскольку до этого его не один раз обходили при назначении на пост губернатора чиновники из Иностранного отдела. Его супруга, толстушка с весьма объемистой талией, характерной для многих немолодых дам колонии, с отстраненным видом наблюдала за происходящей церемонией, поскольку губернатор с супругой должны были вернуться в это утро.

За ними сидели «хозяева жизни» – крупнейшие дельцы от бурно развивающейся экономики Гонконга, купающиеся в деньгах и роскоши. Их сопровождали законные супруги – любовниц они оставили дома, в великолепных особняках на Бонэм Прайя. Это был район, отвоеванный китайскими строителями у океана.

Первые пять рядов были закреплены за европейцами, следующие десять – за китайцами. В основном это были компрадоры, местные торговцы. Они сидели в окружении бесчисленных ребятишек, с трудом дыша из-за своей тучности, пытаясь хоть немного ослабить галстуки.

В терпеливом молчании сидели китайские дамы. Первые жены принимались гонконгским обществом, но местные традиции позволяли иметь и вторых, более молодых жен.

Морщинистые, располневшие, часто отвергнутые мужьями, первые жены принимались английскими дамами с любезностью и сочувствием, в то время как «звездочки» (прозвище для наложниц и любовниц) ни на какие официальные мероприятия не допускались.

По существующим местным законам вторая жена и наложницы имели те же права, что и первая, однако с ней можно было развестись по самому ничтожному поводу, даже на основании сплетен. Но тем не менее они тоже сидели здесь, позади от старших жен.

За теми китайцами, чья деловая хватка позволила им на равных войти в правящую элиту, располагались одетые в синюю форму моряки пли солдаты в хаки, с ними были их то и дело шушукающиеся жены и шумные ребятишки, которых пытались угомонить их туземные няньки. Ну а в задних рядах сидели гражданские – мелкие чиновники с красными вспотевшими шеями. Все вслушивались в нарастающие звуки органа, наполняющие тишину, и глазели на толпу, освещенную золотым светом, пробивающимся сквозь окна.

Джеймс с Милли сидели в первых рядах, сразу сзади них расположились Джардин Майтесон, Баттерфилд и Свайер, а также группа торговцев – азиаты и евразийцы со своими смуглыми красавицами родом из Португальского Макао. Таким образом, все это собрание как бы воплощало суть Гонконга той поры – здесь присутствовали все до одного жрецы Бога Прибыли.

«Боже, храни Королеву» – раздался звук труб и барабанов, и послышался топот множества обутых в сапоги и в шелковые туфельки ног: все присутствующие почтительно встали со своих мест, затем сели опять, и тут поднялся Джеймс Уэддерберн, начальник Морского департамента. Он с достоинством прошел вперед и обратился к собравшимся.

Услышав голос мужа, Милли вся напряглась и сжала кулаки.

– Начинаем со Стиха Девятнадцатого Шестой главы Евангелия от Матфея. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут. Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут.

Ибо, где сокровища ваши, там будет и сердце ваше…»

В это мгновение Джеймс поднял голову, и его глаза встретились с глазами Милли, ярко освещенной солнцем. Перед ее мысленным взором стояло лицо мертвого мальчика, закованного в цепи.

Джеймс продолжал читать:

– «Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело будет светло… Если же око твое будут худо, то все тело твое будет темно… Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне… ибо завтрашний сам будет заботиться о своем…»

Он закрыл книгу.

Милли показалось, что освещенный солнцем собор эхом отозвался на его последние слова, и тут же ей в голову пришли другие слова:

«Так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония.

Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры…»[6]

Все лицемеры!

Когда ее муж вернулся на место, она встала и, не обращая внимания на устремленные на нее взгляды, прошла по проходу к входной двери. Каблуки стучали по холодным мозаичным плитам, когда она уходила от царившего здесь разложения навстречу солнечному дню.


Резиденция губернатора располагалась посредине ухоженного парка рядом с Ботаническим садом и была известна как «Дом с флагштоком».

Здесь у колонн фасада со всеми надлежащими почестями встречались знатные гости. В коридорах звучали голоса многочисленных послов и консулов из самых различных стран, стремящихся отдать дань уважения загадочному авантюрному государству Гонконг.

Милли помогли выйти из нарядно украшенного зеленого с золотым портшеза со множеством красных подушек, – моряки в парадных мундирах тут же вытянулись по стойке смирно, когда Джеймс повел мимо них Милли, чтобы представить заместителю губернатора.

Стройные красивые девушки-американки, приехавшие сюда на лето и соперничавшие друг с другом, разговаривали в нос со своими спутниками в военной или морской форме; одетые в шелковые одежды индийцы с равнодушным видом разгоняли большими опахалами душный горячий воздух в уже заполненном народом Банкетном зале.

– Мистер и миссис Джеймс Уэддерберн! – возвестил распорядитель.

– А, миссис Уэддерберн, как себя чувствуете? – Заместитель губернатора поцеловал ее обтянутую перчаткой руку. – Наконец-то мы имеем удовольствие видеть вас. Вы окончательно оправились?

– Оправилась?

Вмешалась его жена миссис Деннинг:

– Мы знаем, что вам нездоровилось, дорогая, мы заметили, что вы сегодня ушли из церкви пораньше.

– Это из-за жары, – сказал Джеймс.

– Вы здесь знаете кого-нибудь?

– Почти никого, – ответила Милли.

– Как только я завожу речь о каком-нибудь светском мероприятии, у моей жены находится предлог не ходить, – поспешно вмешался в разговор Джеймс.

– Я бы тоже так делала, если бы у меня была такая возможность, – откликнулась миссис Деннинг. – Служба в Колонии не способствует установлению продолжительных дружеских отношений – сегодня здесь, завтра – там. Отношения между людьми здесь очень поверхностны. Вы совершенно правы, миссис Уэддерберн, что держитесь в стороне. О Боже, как бы я хотела последовать вашему примеру!

Милли мысленно отметила, что миссис Деннинг вызывает у нее симпатию.

– Так вы теперь освободились наконец от этих эскулапов, дитя мое?

– Если бы еще можно было освободиться от жары!

– Да, очень бы неплохо! Ваш муж сказал нам, что ваши нервы уже почти в порядке.

– Нервы?

– Разве вы страдали не от нервного расстройства?

– Упаси Господь! И при чем здесь эскулапы? Я не показывалась врачам уже года два!

– Тогда у нас есть надежда видеть вас почаще, – сказал мистер Деннинг. – Между прочим, может кто-нибудь мне объяснить, почему эти американцы обязательно должны говорить в нос?

– Дорогой, боюсь, что с такими как у тебя дипломатическими талантами тебе не сделать карьеры, – сказала миссис Деннинг. – А мне они кажутся просто очаровательными. Пойдем, мы должны не забывать и об остальных гостях, – и она увела мужа.

Милли даже не обратила на это внимания. Она смотрела во все глаза на человека, стоявшего у дверей. Она повернулась к мужу, глаза ее сузились:

– Кто этот человек?

– Который? – приблизился к ней Джеймс.

– Вон тот высокий, светловолосый, у дверей. Человек стоял неподвижно. Держа в руке стакан, он также рассматривал присутствующих.

– Кто это?

– Брунер.

– Кто?

– Ганс Брунер.

– Что он здесь делает?

– Ты его знаешь? – Джеймс почему-то сильно понизил голос. Кругом царило веселое оживление – слышались голоса, раздавался звон бокалов, чей-то смех.

– Я очень хорошо его знаю, – сказала Милли. Джеймс попытался сквозь толпу разглядеть этого человека.

– Я бы его всюду узнала, – добавила она. Джеймс взял ее под локоть и быстро повел прочь.

– Этого не может быть. В самом деле, ты меня иногда просто поражаешь!

Милли задержала проходящего мимо слугу и спросила его:

– Ты случайно не знаешь имя того человека, что стоит у дверей?

Тот повернул голову, пытаясь разглядеть сквозь толпу того мужчину.

– Вон тот, высокий, со светлыми волосами – вон, смотри! – указала она ему.

– Подождите, – сказал официант. – Я сейчас выясню, госпожа, – и исчез в толпе.

– Послушай, ну как ты можешь знать здесь хоть кого-то? – раздраженно произнес Джеймс. – Ты же годами никого не видишь.

– Это Ганс Брунер, – сказала Милли. – Он был первым помощником капитана О'Тула на «Монголии».

– О Господи, – произнес Джеймс. – Только не это. Милли повысила голос:

– Я же говорю тебе, что это он! Я же не идиотка, Джеймс. Я была на «Монголии». Я разговаривала с ним, обедала с ним!

Джеймс беспокойно провел рукой по редеющим волосам.

– Но она же пошла ко дну!

Он почти выкрикнул эту фразу, и стоящие рядом люди с любопытством посмотрели на него. Джеймс добавил, уже потише:

– Это чертово судно затонуло, ты разве забыла? И никто не спасся.

– Но его же на корабле не было! – Расталкивая группки людей, расплескивая вино, Милли направилась в сторону двери со словами: – Брунер! Ганс Брунер! – но тут столкнулась лицом к лицу с мистером Деннингом.

– А, миссис Уэддерберн! Встретили приятеля?

– Да… вон тот человек у входа. Я его знаю.

– Который?

– Тот высокий, светлый, он один.

– Акил? Вы знакомы с Акилом? Зная его репутацию среди дам, это кажется более чем вероятным. – Беря Милли за руку, Деннинг повел ее к нему, радостно восклицая: – Акил, я вас поздравляю! Вы одержали еще одну победу. – Он коротко поклонился высокому мужчине со словами: – Позволь представить тебе миссис Уэддерберн, жену Джеймса, моего прекрасного начальника Морского департамента.

Обращаясь к Милли, он произнес:

– Акил Тамаринс, посол Голландии в Пекине. Мужчина вежливо поклонился и, взяв руку Милли, поднес ее к губам. Его серо-голубые глаза пристально смотрели прямо ей в лицо, но тут он сказал с сильным акцентом:

– Очень рад, мадам, но, боюсь, вы ошибаетесь. – Обернувшись к Джеймсу, он спокойно произнес: – Вы сорвали эту розу в Голландии? Не только в Англии растут такие красавицы.

– Какой сюрприз, мистер Брунер, – сказала Милли.

– Мадам, говорят, у каждого человека есть в мире двойник. Уверяю вас, мы никогда с вами не встречались.

– Черт бы вас побрал, Брунер! – сказала Милли.

– Успокойтесь, миссис Уэддерберн! – послышался голос Деннинга. – Это просто неслыханно. Посол же сказал, что не знает вас.

– Очень даже знает! – ответила Милли. – Что здесь происходит? – Она пристально взглянула на их непроницаемые лица.

– Ты просто ставишь нас обоих в дурацкое положение, вот что происходит, – прошипел сквозь зубы Джеймс. – Мы сейчас же уходим!

– Бедняжка, – произнесла миссис Деннинг, когда они ушли. – Я слышала, что у нее нелегкий характер.

– Это из-за погоды, дорогая, – ответил ее супруг. – Действительно, жара невыносимая.

– Бедное дитя нездорово.

– Говорят, она вышла в свет в первый раз после нервного расстройства, – заметил кто-то.

– Нервное расстройство, – сказал еще кто-то, – всегда ужасно, особенно если речь идет о такой молодой девушке.

– Больше всего мне жаль Джеймса, – сказал Деннинг. – Говорят, он делает все возможное, но никакого прогресса. Лично я считаю, что ей лучше всего было бы уехать обратно в Англию.

Кто-то, слегка понизив голос, произнес:

– По словам доктора Скофилда, у нее в школе была какая-то скандальная история. Как раз незадолго до смерти ее отца. И в своем завещании он высказал пожелание, чтобы она приехала сюда и жила под присмотром мистера Уэддерберна.

– Что имеется в виду под присмотром: духовное руководство, дружба?

– Ну да, что-то в этом роде. Но потом он на ней женился, но по всей вероятности, брак не очень удачный.

Тут Деннинг подошел к Брунеру. – Я могу переговорить с тобой наедине, старина?

24

Еще до прихода доктора Скофилда Милли поняла, что состояние Мами ухудшается. Об этом свидетельствовала ее смертельная бледность, выдававшая сильную слабость, которую вызвало отравление.

– В се возрасте с этим нелегко справиться, – сказал доктор. – Отравление мышьяком всегда очень опасно и может иметь самые тяжелые последствия. Обычно при передозировке начинается сильная рвота, при которой происходит освобождение от яда, но у вашей прислуги все прошло не так удачно.

– Она не прислуга! Это мой единственный на свете друг, – сказала Милли.

Прошло уже три недели со дня ареста хлебопека А Лума. И в то время как большинство других его жертв среди европейцев поправились, Мами, казалось, слабеет все больше и больше.

– Я хочу, чтобы ее лечили здесь, – сказала Милли. – Это не лучшее для нее место. В новой больнице она сможет быть под наблюдением все двадцать четыре часа в сутки.

– И надолго ей придется туда лечь?

– Примерно на неделю, и она выйдет совсем другим человеком.

– Что ты об этом думаешь? – наклонилась над больной Милли.

– Это правда, что они собираются повесить этого Лума? – прошептала Мами.

– Я бы сама это сделала, если бы смогла, – сказала Милли.

– Что вы там говорили об этой больнице с доктором?

– Это для твоей же пользы, – беспомощно произнесла Милли.

– Меня положат в больницу, а оттуда меня вынесут вперед ногами, – слабым голосом прошептала Мами, откидываясь на подушки.

– Ну перестань, Мами, – Милли наклонилась над ней и сжала ее руку, но та продолжала, еле сдерживая слезы:

– Если бы мой Растус был здесь, он бы не позволил забрать меня в больницу. Никогда!

– Мами, но будь же благоразумна!

– Скажи это своему врачу, а не мне. Я уже много лет ложусь в эту кровать. Когда-то я ложилась в нее вместе с Растусом. Как только вы вытащите меня из нее, я окажусь в могиле.

Ее натруженные руки, лежавшие поверх белой простыни, дрожали.

– Мами, ты мне доверяешь? – тихо спросила Милли.

– Тебе, родная, я доверяю, а этому типу Скофилду – нет. Я больше не доверяю английским врачам. Если эта старушенция достанется им на растерзание, они ее живьем съедят.

– Мами, ну что за глупости ты говоришь!

– А поскольку я тебе полностью доверяю, то обещай мне кое-что.

– Все что угодно.

– Если мне придется на следующей неделе пуститься в плавание по реке Иордан, то положите меня вместе с Растусом на острове Грин. Ты же не забыла, что его они тоже отравили?

Милли погладила ее по голове, чувствуя, как по щекам текут слезы.

– Никуда ты не поплывешь, тем более туда, где сейчас твой Растус, – прошептала она. – Послушай! Отправляйся с доктором Скофилдом в больницу, а через неделю мы заберем тебя оттуда веселую и здоровую. Я тебе обещаю.

Мами не ответила.

Выйдя из комнаты больной, Милли со Скофилдом прошли на террасу.

– А вы? Как вы? – спросил доктор.

– Лично я не ела отравленного хлеба, если вас интересует именно это.

– Я имею в виду совсем другое, и. вы прекрасно меня понимаете, милая леди. Сегодня утром я виделся в клубе с Джеймсом, и он сказал мне, что у вас опять появились галлюцинации.

– Опять? – переспросила Милли. – Что-то я не припомню, чтобы я когда-либо страдала от них.

– Мистер Уэддерберн говорил мне совсем другое.

– Меня уже больше не удивляет ничего, что говорит мой муж. – Милли опустила глаза.

– Что вы хотите этим сказать?

– Это неважно.

– А что вы скажете об этих закованных в цепи мертвецах, которые вам привиделись? – И что именно вас интересует?

– Вы действительно уверены, что видели их?

– Разумеется.

– В цепях? Возможно, просто погибшие рыбаки – но уж, конечно, не в цепях!

Они прошлись немного по дорожке сада. Воздух был прохладный после дождя, в природе чувствовалась осень.

– У них были цепи на запястьях, – сказала Милли. – Я рассказала лишь о том, что видела своими глазами.

Они вернулись в дом в полном молчании, наконец доктор нарушил его:

– Миссис Уэддерберн, постарайтесь не злиться на тех, кто вам не верит, когда вы делаете столь неожиданные заявления. Погибшие моряки – это да, их выбрасывает на берег острова Грин довольно часто, но не в цепях!

– Нет, в цепях! – убежденно произнесла Милли. Он тихо ответил:

– Не надо стыдиться delirium tremens.[7] Это довольно часто встречается у людей, перенесших психическое расстройство.

– У меня никогда в жизни не было психического расстройства!

Скофилд тихо засмеялся.

– Ну вот видите! Стоит только намекнуть на проблемы с психикой, как вы тут же выходите из себя. Вы же прекрасно знаете, что ваша болезнь накануне вашего отъезда из Англии была вызвана острым психическим расстройством.

– Это неправда!

– Миссис Уэддерберн, одним из явных признаков нарушения психики являются постоянные заявления пациента о том, что с ним все в полном порядке. Сумасшедшие всегда твердят о том, что они совершенно нормальны! Никто, конечно, не говорит, что вы – сумасшедшая, но печальные происшествия, вроде смерти Тома Эллери, например, могут вызвать острые нарушения психики.

– Если вы говорите о нарушениях психики, то, мне кажется, более подходящим пациентом для вас будет Джеймс. Его галлюцинации прячутся на дне бутылки!

– Дьявольское зелье. Да, я это заметил. – Он задумчиво потер подбородок.

– Так что вам бы лучше было заняться не мной, а Джеймсом, – сказала Милли.

– Да полно вам, будьте же справедливы! Джеймса не приветствовала живая лиса, тут же неизвестно почему скрывавшаяся в клубах дыма, он не находил на пляже закованных в цепи заключенных, и не Джеймс заявил в присутствии заместителя губернатора, что хорошо знает человека, которого ранее и в глаза не видел.

– Меня ничто и никто не заставит поверить… – начала Милли.

– Миссис Уэддерберн, вы опять подтверждаете мои слова! С теми, кто страдает от галлюцинаций, всегда так – ничто не может их убедить в том, что им необходима медицинская помощь!

– Я узнала Ганса Брунера, как только его увидела! Я не ошиблась!

Скофилд лишь беспомощно развел руками.

– Я видела именно его! – воскликнула Милли. – Я сразу же его узнала, и никто не сможет убедить меня в обратном.

– Ради Бога, успокойтесь! – взмолился Скофилд. – Просто во время приема вы всех поставили в дурацкое положение, включая и самого голландского посла. Вы хоть представляете, какой бы поднялся шум, если бы разговор подслушал репортер из «Чайна Майл»? Скандал был бы невероятный. Даже теперь Его Превосходительству приходится отвечать на довольно щекотливые вопросы.

– Относительно чего?

– Предполагают, что вы встречались с послом и раньше и были весьма близки.

– Да, но тогда он не был послом, он был пиратом. Скофилд зажмурил глаза.

– Пиратом? О Господи! Теперь уже пиратом, а в прошлый раз вы говорили, что он был помощником капитана на «Монголи». – Взяв руку Милли в свои ладони, он ласково произнес: – Послушайте, успокойтесь, пожалуйста, умоляю вас. – И, видя, что Милли собирается возразить, продолжал: – Неужели вы не видите всю опасность столь нелепых предположений? Все и так считают, что вам требуется срочная медицинская помощь. А вы знаете, чем это может грозить.

– Я хочу только одного: чтобы этого человека как следует проверили!

– Только попробуйте заговорить об этом, миссис Уэддерберн, и с вами будет покончено. Я упекал в лечебницы людей с менее серьезными нарушениями психики!

– Будьте вы прокляты, доктор Скофилд, – прошептала Милли. – Я сказала это Брунеру и теперь повторяю вам – будьте вы все прокляты! А пока убирайтесь отсюда! – И она взяла в руки вазу.

Врач схватил со стула свой саквояжик и, направляясь к двери, сказал:

– Я мог бы вам помочь, миссис Уэддерберн. Но если вы будете настаивать на своих фантазиях, то конец здесь может быть только один.

– Вы вернете меня домой?

– Вас придется изолировать. Вас отправят домой в сопровождении санитаров. Что-то в этом роде с вами уже происходило, если мне не изменяет память.

– Именно этого вы и добиваетесь – избавиться от меня!

– Для вашей же пользы.

– И еще одно. Моя экономка не поедет ни в какую больницу, понятно? Я сама буду за ней ухаживать, и буду делать это здесь, где она в безопасности.

– Моя дорогая, если я прикажу…

– Только попробуйте, – голос Милли сорвался на крик. – Она никуда не поедет из этого дома, и можете делать что хотите!

Скофилд хлопнул дверью.

25

Джонка Эли «Ма Шан» стояла на якоре в бухте Стэнли. Анна Безымянная накручивала перед зеркалом волосы, когда в каюту вошли Эли и Черный Сэм.

– Сегодня, – хозяйским тоном заявила Анна, – из моей родной деревни Фу Тан приедет меня навестить мой младший брат Янг. Так что я не смогу отправиться с вами.

– Очень кстати, мадам, – ответил Эли. – Мы отправляемся в плавание как раз на две недели.

– Две недели? Но я не пробуду на берегу так долго!

– На сей раз придется, – послышался ответ. – Когда мы едем за добычей, мы не берем с собой женщин.

– За добычей? И что это за корабль?

Эли и Сэм рассмеялись. Анна в недоумении взглянула на них.

– И что здесь смешного? Все в округе отлично знают, что вы занимаетесь пиратством.

– Да, но мы не такие идиоты, чтобы об этом трубить на каждом углу. А ты?

– Я не предаю друзей!

– Очень правильно, мадам. И ты знаешь, что будет с тобой, если ты это сделаешь. А пока возвращайся со своим братом в Фу Тан. Ты была на нашем борту уже несколько недель – немалый срок!

Анна отвернулась от зеркала и взглянула на него сузившимися глазами.

– Раньше ты следил за каждым моим шагом!

– Это было еще до того, как вышел твой срок, малышка, – завопил в восторге от собственного остроумия Сэм и хлопнул себя по коленке.

Анна вскочила с криком:

– Убери этого мерзавца! Он пляшет под твою дудку, как марионетка!

– Пожалуйста, не придирайся к Сэму, – сказал Эли.

– Это не я начала! С первого дня, как я оказалась на судне, этот придурок меня оскорбляет. Ты что, считаешь, что со мной можно обращаться, как с собакой? Я – Анна Безымянная, и мой род известен еще со времен первой исламской империи. Когда я впервые оказалась в твоей постели, ты был мил и ласков, а теперь ты обращаешься со мной, как с шлюхой с Бека де Роза: захотел – бросил, захотел – подобрал…

– Именно так я и обращаюсь с проститутками, – сказал Эли.

– Я больше не вмешиваюсь, босс, – воскликнул Сэм. – Но говорю тебе: выбрось ты ее за борт – пускай себе плывет туда, откуда пришла.

– Свинья! – закричала Анна. – Вы оба – свиньи! Эли сказал примирительно:

– Мадам, вы пришли без приглашения… Ты здесь жила по своей собственной воле, еще ни одной женщине не удавалось поставить меня на якорь больше, чем на месяц. Мы отправимся с вечерним приливом. Сама решай, будешь ждать нашего возвращения или нет.

– Я еще не все сказала.

– Я весь внимание.

– Это все из-за этой дуры англичанки, я угадала?

– Я говорил тебе, босс, она быстро соображает, – сказал Черный Сэм.

– Та, которую ты зовешь в своих снах, – продолжала Анна. – У нее богатый отец и шикарный дом!

– Ладно, кончай, – перебил ее Эли. – И вообще иди собирайся – нам скоро отплывать.

– Пойду вниз, соберу свои вещи, – сказала Анна неожиданно покорно.

– Вот именно, но только свои, ясно? Спустившись вниз в маленькую каюту на корме, в которой они с Эли так часто предавались любви, Анна собрала свои пожитки. Увидев ключ от порохового завода Стэнли, она сунула его в карман, решив, что он сможет в дальнейшем ей пригодиться. Затем она поднялась на палубу и с вызовом опросила Эли:

– Я ухожу! Но тебе от меня так просто не отделаться! Ясно?

– Ну и напугала, – сказал Черный Сэм, высунув голову из гальюна. – Обычно они уходят насовсем.

– От меня еще никому не удавалось так просто отделаться!

– Да я десяток таких достану на Бека де Роза. Давай, катись отсюда, женщина! – сказал Эли. Он смотрел, как она спускается по веревочной лестнице в свой сампан.


Позже, глядя, как удаляется «Ма Шан», Анна крикнула ветру:

– Я пришла, чтобы убить тебя, но влюбилась как какая-то дурочка! И вот—ты выбросил меня, как старый ботинок. Но теперь так и знай: все остальные просто умирали, тебя же повесят.

Произнеся это, Анна направилась в назначенное место у причала Стэнли и стала ждать своего брата Янга.

Подошел Янг и поклонился, поскольку его Золотая Сестра была старшей. Он вырос. Работа на полях Фу Тана сделала его мускулистым, так что это уже не был хилый мальчик, в нем чувствовался будущий мужчина. И хотя ему было всего четырнадцать, на груди уже росли волосы.

– У тебя все хорошо? – спросила Анна.

– Да, если не считать тревоги за тебя, – ответил Янг. Он был по пояс обнажен, и его загорелый торс блестел на солнце. Голова была обрита, как у буддистских монахов.

– Как поживает Старейшина?

– Хорошо. Посылает тебе наилучшие пожелания.

– Это он велел тебе обрить голову, чтобы не заводились вши?

– Ничего подобного! – воскликнул Янг. – Он послал меня к монахам на остров Лантау, чтобы получить прощение за свои грехи, и там я приобщился к служению Будде.

– Грехи? Какие грехи? – спросила Анна.

– Грех, в котором мы виноваты. Убийство.

– Убийство пиратов? – Она была поражена. – И кто они такие, чтобы обвинять нас в убийстве? Разве убийство состоит не в том, что нас морят голодной смертью? – Она тихо выругалась. – И еще дурачат тебя, заставляя участвовать в глупых религиозных обрядах.

– Это Старейшина объяснил мне учение милосердного Лаотце, который жил за шестьсот лет до рождения Христа, которому поклоняешься ты, – с печалью в голосе произнес Янг. – Это Старейшина отлучил меня от даосизма и велел мне просить милости у буддистов на острове Лантау.

– Так это монахи побрили тебе голову? – Ее лицо исказилось от гнева.

– Да, в наказанье, – сказал Янг. – Я прожил в их монастыре целый год, и они учили меня быть терпимым по отношению ко всем живущим – даже к бандитам и пиратам.

– Мне просто тошно это слышать! – прошипела Анна. – Теперь ты поклоняешься чужому богу, это ведь даже не китайский бог.

– Я не молюсь никакому богу, – сказал Янг. – В буддизме существует лишь Творец.

– Если будешь в это верить, то попадешь в ад со мной вместе!

– В моей новой религии нет и ада, – голос Янга зазвучал громче, – и никакой надежды на вечную жизнь, существует только Нирвана – состояние вечного блаженства.

– Ну и дурак же ты, если веришь во всю эту чушь!

– И еще кое-что… – Выражение его лица изменилось. – Этого блаженства можно достичь только через свою смерть. Мы с тобой топили и сжигали людей, одного мы довели до безумия, а теперь ты хочешь убить и остальных!

– Чтобы убрать бандитов с нашей земли! И ты грешил не меньше меня!

– И за это я должен умереть, это мне сказали буддисты. Иначе я никогда не достигну Нирваны. Уже целый год, с тех самых пор, как поселился в их монастыре, я убираю муравьев с растений, растущих возле пагод, чтобы случайно не наступить хоть на одного из них и не загубить прибежище какой-нибудь неприкаянной души.

Анна внимательно посмотрела па него. Она никогда не слышала, чтобы он так разговаривал.

– Ты еще более чокнутый, чем этот сумасшедший Чу Апу, – сказала она, – А он стал еще большим психом после того, что я с ним сделала!

– Ты говоришь о безумии? Наверное, мы все были безумными, когда покинули чрево матери. Конечно, я был безумным, когда согласился на все эти убийства. Я умоляю тебя поехать со мной на Лантау и просить о помощи. Да, женщин там нет, но Господин поможет тебе найти знания, открытые Сиддартой, и обрести тот мир и покой, которые обрел я.

– Провались ты в пекло! – сказала Анна.

– Я уже там, – спокойно ответил Янг.

– Послушай, братишка, я заключаю с тобой сделку, – медленно произнесла Анна. – Чтобы избавить от грабителей Перл Ривер, мне необходимо наказать еще только одного человека, и это Эли Боггз. Помоги мне сделать так, чтобы он попал в руки Морской полиции, и я вернусь с тобой в Фу Тан. Ну как, идет?

Янг колебался.

– Не ты ли говорила мне раньше, что любишь его?

– Да, я с ума по нему сходила – пока он меня не вышвырнул!

– И теперь из-за этого ты хочешь его предать?

– Вот именно.

– Но ведь это тоже против учения Будды. Предательство – это гибель души.

– Если кому-то так повезло, что у него есть эта самая душа! – громко рассмеялась Анна; что-то похожее Янг слышал и раньше, когда из лесов около их деревни доносился крик лисиц. – И еще, – добавила Анна, – не все ли равно, повесят тебя за кражу овцы или за кражу ягненка? Разве я уже не загубила душу?

Янг ничего ей не ответил и сказал только две фразы:

– Завтра я должен буду вернуться на остров Лантау и предстать перед Святым Отцом. Когда ты хочешь, чтобы я помог тебе упечь этого человека за решетку?

– Сегодня вечером.

– Но помни – никаких убийств!

– Никаких убийств.


Итак, повинуясь указаниям Анны, Янг разыскал португальскую таможню и там спросил капитана да Коста, человека, чьи ухаживания за дочерью Папы Тая Сулеи постепенно сошли на нет.

Величественный, при полном параде да Коста спустился со ступеней на улицу.

– Это вы спрашивали капитана да Коста? Что вы хотите?

Янг запахнул вокруг себя свою оранжевую хламиду и сказал:

– Сэр, вам знакомо семейство Папы Тая, живущего в Стэнли Виллидж?

– Да, я хорошо их знаю.

– И его дочь Сулен?

– Более или менее, – ответил офицер, насторожившись.

– Моя сестра, которая с ней дружит, просит вас пойти со мной, и она покажет вам, где находится пороховой завод.

– Интересная история, все знают, где находится этот завод, а я – нет, хотя давно ищу его, – сказал да Коста.

– Я ничего не знаю. Так вы идете или нет?

Да Коста взглянул на небо.

– Уже темнеет. Я пойду завтра.

– Сестра сказала, чтобы вы шли сегодня, или тогда вообще она вас никуда не поведет.

Да Коста внимательно посмотрел на Янга. Идти в Стэнли в темноте – дело опасное, но приглашение исходило от монаха.

– Судя по твоему виду, ты буддистский монах с Лантау. Новообращенный, которого ночью отпустили за пределы монастыря? Это необычно.

– Найти пороховой завод – тоже необычная просьба, – спокойно ответил Янг.

– Надо ли мне взять с собой солдат?

– Ты встретишься только с моей сестрой. Не надо никаких солдат.

– Веди меня, – сказал да Коста. И этими словами подписал себе смертный приговор.

Анна ждала их в своем сампане. Поклонившись капитану да Коста, она сказала:

– Я послала за тобой святого человека, потому что важно, чтобы ты пришел один. Как я знаю, ты старый приятель семьи Тая – того самого, который раньше был владельцем порохового завода Стэнли.

– Я немного знаком с ними, – осторожно проговорил да Коста.

– Его дочь Сулен не скажет тебе, где он находится, но я скажу. Ты, конечно, знаешь, что Папа Тай продал ее человеку по имени Эли Боггз, пирату, чье имя ты наверняка слышал и раньше?

– Да, это тот, кого мечтает посадить за решетку наш начальник Морского департамента. Скажи мне, где он находится, и мы одним выстрелом убьем двух зайцев. Поскольку этот завод снабжает пушками, снарядами и порохом все побережье Перл Ривер. Если мы его закроем, то тем самым мы уничтожим пиратскую базу. И какова твоя цена?

– Увидеть Эли Боггза на виселице.

– И больше ты ничего не просишь?

– Больше ничего, – сказала Анна. – Правда, братишка?

Янг, не очень понимая, что происходит, лишь улыбнулся.

Погасив лампу на корме лодки, Анна открыла сделанную из тростника дверь, которая вела на причал.

– Иди за мной, капитан да Коста, – сказала она. – Янг, теперь ты можешь возвращаться в свой монастырь, ты выполнил свою задачу. Я скоро приеду к тебе.

И Янг послушался, ни о чем не подозревая.

26

Еще с шестнадцатого века в Гонконге существовали эти пещеры, вход в которые заливался водой во время приливов, когда со стороны залива бурным потоком надвигалось море. В этих пещерах, разумеется, никто не жил, и вход в них был настолько запрятан, что мало кто знал об их существовании. Двое из них были Папа Тай и его дочь, а третьим человеком был Эли Боггз, недавно получивший туда доступ.

Внутри самой глубокой пещеры в расселине самой большой скалы и располагался пороховой завод, хотя название и не соответствовало его сути, поскольку производство пороха давным-давно было прекращено, а теперь это было что-то вроде арсенала для хранения небольших корабельных пушек и прочего оружия от абордажной сабли до палашей, от кинжалов до мушкетов. Это был просто рай для пиратов.

В отдельных небольших пещерках, на значительном расстоянии от главного помещения – изобретшие порох китайцы прекрасно знали о его разрушительной силе – отдельно хранились три различных компонента, требующиеся для того, чтобы произвести боевой порох: селитра, древесный уголь и сера Эти вещества лучше было не смешивать без нужды.

В пещерах, предназначенных для производства, Папа Тай сначала измельчал все эти вещества в тонкий порошок, затем замешивал их в некую пасту, из которой лепили небольшие кирпичики и высушивали их. В таком виде они уже были готовы к использованию или в качестве взрывчатки, приводящейся в действие с помощью запального шнура, также изготовляемого Папой Таем и горевшего со скоростью двух футов в минуту, или же для того, чтобы их разрезать на более мелкие кусочки для небольших квадратных пушечек, имеющихся на борту у всяких темных личностей, вроде Чу Апу, Брунера или Эли Боггза.

– Осторожнее, – сказала в темноте Анна капитану да Коста, – здесь вы можете промочить ноги. Я бы вам посоветовала снять свои роскошные сапоги и носки. – Странная просьба, обращенная к человеку, которого она собиралась убить.

– Хотя ты и говоришь, что не хочешь никакого вознаграждения за то, что покажешь мне завод, я буду настаивать, чтобы тебя наградили, – сказал да Коста.

– Моя награда состоит в том, чтобы избавиться от пиратов, – ответила Анна. – А этот американский придурок Эли Боггз – один из самых больших мерзавцев в Гонконге.

Теперь они шли рядом, шлепая по воде, которая, казалось, все прибывала. Ее бравый спутник, связав свои сапоги, перекинул их через плечо. Да, подумала, улыбаясь про себя, Анна, не в очень благородном виде застанет тебя смерть.

– Ты, конечно, слышала, – говорил да Коста, – что уже многие из этих негодяев были убиты. Они погибали по всей дельте Перл Ривер, ходят слухи, что их казнят брат и сестра, чьи родители были ими убиты в деревне Фу Тан. А ты откуда?

– Не из Фу Тан, – ответила Анна. – Да и брата у меня нет.

– А тот парнишка, который вызвал меня для встречи с тобой? – В его голосе явственно чувствовалось подозрение.

– Это не брат, просто друг.

– Впрочем, мне безразлично, кто убивает этих мерзавцев, – какая разница? Главное, что они покойники. Лично я так думаю.

– Я тоже, – сказала Анна. – Но я бы не стала так много спрашивать. В таких делах лучше знать поменьше.

– Как я понял, ты меня предостерегаешь, – сказал да Коста. – Еще далеко?

– Мы уже на самом краю канала, сейчас вода будет нам по колено, а потом через несколько шагов песчаный склон пойдет вверх. Держись поближе ко мне.

– Кто сказал тебе об этом входе? Ведь так просто сюда не доберешься.

– Сулен, дочь Папы Тая, это он продал завод Эли Боггзу.

– Странно, – ответил да Коста. – Как я ни просил Сулен рассказать мне о нем, она упорно молчала.

Анна тихонько рассмеялась, затем произнесла:

– Радуйся, что я знаю о нем. Твоя ошибка была в том, что ты не предложил ей ни денег, ни любви, а она не может устоять ни перед тем, ни перед другим.

– Я пытался подкупить ее, но она сказала, что этого мало. А любви я ей предложить не мог, потому что в Португалии меня ждет жена; ну а кроме того, порядочный человек не позволит себе совратить девчонку.

– Тут ты тоже ошибаешься. Она – женщина.

– А ты? Почему ты показываешь мне завод? – У меня на это свои причины.

– И одна из них – твоя ненависть к этому американцу, Эли Боггзу? Анна улыбнулась.

– Ну теперь ты, наконец, начинаешь кое-что понимать в женщинах!

Они прошли еще немного и оказались у ниши в скале, где находилась керосиновая лампа. Анна зажгла ее и подняла повыше, и да Коста, обрадовавшись, вступил в желтый неверный круг света и пошел рядом с ней.

Подойдя к массивной, окованной железом двери, Анна отперла ее, и офицер вслед за ней прошел в небольшое помещение с полками вдоль стен, на которых хранились банки с порохом. Он что-то воскликнул вполголоса и стал оглядывать полку за полкой. Наконец-то он нашел этот чертов завод, который безуспешно пытались разыскать его предшественники.

Вдруг он почувствовал, что становится темно, и обернулся. Он с удивлением увидел, что Анны с ним нет. Он лишь успел увидеть, как медленно закрывается массивная дверь, затем послышался щелчок, и он остался в кромешной тьме.

Он ощупью пробрался к двери и закричал, но его голос эхом отозвался в пустынной пещере. Он стал барабанить руками и ногами по деревянным доскам двери, чувствуя, как его охватывает паника. Он понял, что его замуровали, похоронили заживо. Он лежал на полу и слушал, как удаляются шаги Анны.

Его тело нашли через несколько недель.

27

Первая конференция «Организации морских перевозчиков»– таково было официальное название тех, кто действовал в Южно-Китайском море, – проводилась на острове Грин весной тысяча восемьсот пятьдесят третьего года. Эли Боггз также присутствовал на ней, хотя и неофициально.

Присутствовали также Ганс Брунер, Джеймс Уэддерберн и доктор Скофилд, а также мистер Сунг, управляющий «Домиком отдыха», мистер Гудчайлд, адвокат компании «Смит и Уэддерберн». Все они вместе с другими, в основном представителями Восточно-Индийской компании, собрались в сарае, находящемся к востоку от большого барака на оконечности острова Грин.

Поскольку губернатор Колонии опять был в отъезде в Пекине, то здесь находился его заместитель – Деннинг, тот самый, с которым Милли познакомилась во время приема.


– Сэм, – сказал Эли, – нас не пригласили на ежегодную конференцию, но, полагаю, мы должны нанести визит этим мерзавцам.

– Ну да, чтобы нам перерезали горло? – отозвался Черный Сэм.

– Нам необходимо воспользоваться этим шансом. Что-то происходит, и я должен быть там, пусть даже рискуя жизнью.

– Говоришь, конференция будет на острове Грин?

– Да. Они будут там обсуждать что-то новое, как мне передали.

– Торговлю китайцами! – презрительно фыркнул Черный Сэм. – Этим занимаются в Гонконге с Рождения Христова.

– Здесь что-то похуже. Китайцев выбрасывает на берег – и, как я слышал, скованными по рукам и ногам цепями.

– Что-то мне не верится, босс. Они же должны торговать живым товаром. А ведь они даже ходить не могут, если они закованы в цепи?

– В наручниках, – ответил Эли.

– Ну, это их дело. Деловые люди вроде Уэддерберна нас не трогают, – равнодушно бросил Сэм.

– Послушай! С тех пор как закончилась война, спрос на порох упал. Торговля опиумом тоже сошла почти на нет, да и от пиратства доходов не так уж много!

– Если ты считаешь, босс, что они собираются с тобой делиться, то ты просто чокнулся. Прорваться к ним не удалось даже Чу Апу, да и более серьезным людям тоже. Торговлей желтым товаром занимаются европейцы, а с ними лучше не связываться.

– Я считаю, что имею право на свою долю.

– В торговле рабами?

– А почему бы нет?

– Но это же китайские крестьяне! Эли дотронулся до его подбородка.

– Только не говори мне, что у Сэма с возрастом стало смягчаться сердце.

Тот пожал плечами.

– Все же мы птицы другого полета. Разве вам не хватает того, что мы имеем с наших дел?

– Денег никогда не бывает достаточно, поскольку сегодня ты жив, а завтра тебя уже нет. Так что, давай поднимай людей! Вызови всех с берега. Проверь все орудия и снаряды, а на всякий случай необходимо заточить абордажные сабли и багры. Сколько боевых джонок мы можем сейчас собрать?

– Три, – ответил Сэм. – Одна сейчас на рейде в Ламме, другая – в Вампоа, на ремонте и еще есть одна неподалеку от Чунг Чао.

– Тогда передай им сигнал, чтобы они шли к острову Саншайн, – встретимся там с ними завтра в полночь. Капитаны пусть приготовятся к вооруженному нападению.

– Ты скажешь сыну Чу Апу, что будешь там?

– Я не собираюсь никого ни о чем предупреждать. Они на моей территории, так что я просто туда явлюсь.

– Не забывай, что там будет и губернатор. – Сказал Сэм.

– Ничего подобного. Губернатор в Пекине – но там будет его заместитель. Когда еще, если не сейчас, Гонконгом управляла банда мерзавцев?

– Ну мы тоже не невинные младенцы, – ответил Черный Сэм.

– Но мы и не изображаем их из себя, – ответил Эли.

Случилось так, что в то утро, когда Эли готовил свой пиратский флот к походу на остров Грин, Милли, решив, что Мами начинает постепенно поправляться, подумала о том, что ей неплохо было бы сменить обстановку.

Поэтому она приказала приготовить их частный катер, чтобы их двоих отвезли на тот же остров, в «Домик отдыха».

Так что Милли и Джеймс были всего в двух милях друг от друга, но об этом не подозревали.


– Плыви на берег и посмотри, что там делается, – приказал Эли Черному Сэму, когда его флот прошел чуть западнее от острова Грин.

– Да ты что, босс, здесь кругом акулы! – запротестовал Сэм, глядя в неспокойное море.

– Делай, как тебе говорят! – Эли взглянул на небо, затянутое тучами и добавил: – Когда окажешься на берегу, загляни в «Домик отдыха», может быть, они проводят конференцию там?

– Они проводят ее в северной части острова. Эти европейцы на южную часть никогда не заходят, – возразил Сэм.

Однако Эли пропустил мимо ушей его оговорки.

– Как только что-нибудь узнаешь, сразу же сообщи мне, – сказал он.

Когда Мами, собрав полевые цветы, понесла их на могилу Растуса Малумбы, расположенную среди зарослей шиповника у ручья, она сначала не заметила среди кустов лицо Черного Сэма. Она также не слышала, как он шепотом воскликнул что-то, увидев перед собой чернокожую немолодую негритянку.

Мами было уже около сорока, совсем немало, а Сэм, увидя ее сгорбленные плечи и измученное болезнью лицо, решил, что ей намного больше. Ему-то было лишь тридцать пять. Все же ее вид взволновал его – эта природная негритянская грация и черная кожа всколыхнули в нем воспоминания далекого детства, проведенного на жаркой и суровой земле. Он был так зачарован близостью этой женщины, что, когда она повернулась в его сторону, прикрывая глаза рукой от солнца, он не стал прятать лицо в кустах, а так и застыл, молча глядя на нее.

– О Господи! – воскликнула Мами. – Что это ты надумал, Растус? – И она закрыла лицо руками.

В некотором смущении Сэм вылез из кустов и теперь стоял прямо перед ней.

– О Боже праведный! – воскликнула Мами, ударяя себя в грудь. – Ты живой?

– Да, жив, здоров и невредим, – сказал, улыбаясь, Сэм. Белые зубы сверкнули на черном, блестящем на солнце лице. – Не бойся, женщина, я тебе ничего плохого не сделаю, это говорю я, Сэм.

– Клянусь Господом, – произнесла Мами, – мне на секунду показалось, что это ожил мой Растус.

– Значит, тебе не повезло! Я всего лишь Черный Сэм. А кто такой Растус?

– Я ничего тебе не скажу, пока не узнаю, кто ты. Что ты здесь делаешь? Этот остров принадлежит компании «Смит и Уэддерберн».

– Тебя ищу, – широко улыбаясь, проговорил Сэм. – Ну и наглец же ты, если смеешь говорить в таком тоне! Нас с тобой никто не знакомил! Кто ты такой, чем занимаешься?

– Меня зовут Черный Сэм, и я здесь рыбачу, – в основном, ловлю симпатичных женщин.

– Ах так? Но остров с прибрежными водами принадлежит госпоже Уэддерберн, и она спустит шкуру со всякого, кто осмелится ловить здесь рыбу без ее разрешения. Так что давай проваливай, пока я не спустила на тебя собак.

– Да ладно тебе, зачем же так! – Сэм попытался смягчить ее сердце обворожительной улыбкой.

– Ну… – начала было Мами.

– Да ничего не «ну». Не надо волноваться, я приехал сюда с самыми добрыми и благородными намерениями.

Мами засмущалась, как школьница, и опустила глаза.

– Так, значит, я остаюсь. Да, мадам? – проговорил Черный Сэм.

Примерно через час, когда Сэм направлялся на север острова, три вооруженные джонки Эли бросили якорь в Норт Саунд и высадились на берег у причала рядом с бараком, где держали предназначенных для продажи китайцев. Обычно здесь царило оживление – кузнецы работали с кандалами, а надсмотрщики загоняли китайцев в трюмы стоящих у пристани судов. Но сегодня никто не ждал неожиданных гостей, и все было тихо и спокойно. Даже птицы не пели в этом месте, где обычно тучей носились чайки; казалось, что Норт Саунд похож на запечатанную гробницу.

У дверей сарая неподалеку от барака для китайцев стоял здоровенный охранник, который при приближении Эли мгновенно к нему подошел.

– Они знают о вашем приезде, мистер Боггз?

– Скоро узнают – сказал Эли, отталкивая его в сторону.

В сарае сидели пять человек: Ганс Брунер, Джеймс Уэддерберн, доктор Скофилд, мистер Гудчайлд и мистер Деннинг, заместитель губернатора Колонии. Когда вошел Эли, удивленные лица присутствующих обратились к нему. Первым пришел в себя Брунер, бывший первый помощник капитана на печально известной «Монголии».

– Что вы здесь делаете, Боггз? Что-то я не припоминаю, чтобы вас приглашали.

– Просто услышал и пришел, – ответил Эли. – И что здесь происходит, черт возьми?

Доктор Скофилд поднял худое, довольно красивое лицо.

– Это конфиденциальная встреча «Организации морских перевозчиков». Нам здесь не нужны посторонние.

– Нужны или не нужны, но я здесь, – послышался ответ. – Это мои воды, а вы нарушаете мои границы.

Но в это мгновение в сарай вошел еще кто-то и с яростью выкрикнул на кантонском наречии:

– Уж кому-кому, а тебе должно быть известно, что эта территория моя!

Это был сын Чу Апу. Он был похож на своего чокнутого отца – смуглый, бородатый, со слишком тонким для такого могучего тела голосом, вырывавшимся из его бескровного рта наподобие визга. Ходили разговоры, что он еще свирепее, чем был его отец, женщины боялись его, а дети убегали при его появлении.

– Верно, мой друг Эли! – Это он проговорил уже с подчеркнутым радушием, протягивая для приветствия руку. Эли проигнорировал его попытку наладить дружеский контакт. – Да, и он интересуется, что вы делаете на чужой территории?

– Послушай, давай рассуждать здраво, – вмешался доктор Скофилд.

– Согласен и поэтому спрашиваю, почему это вы действуете не по правилам? – ответил Эли. – Пять лет назад, когда мы с Чу Апу определили границы, воды возле острова Грин были признаны моими. Я мог подходить с западной части Сульфурского канала и отходить от Норт Саунда до тех пор, пока меня несет ветер, ну а все, что находится западней Восточной Ламмы, принадлежит Чу. Все оговорено и подписано – джентльменское соглашение. Вот я вас и спрашиваю еще раз: что вы здесь делаете?

– А я спрашиваю вас, – спокойно произнес Джеймс. – На каком основании вы делаете подобные заявления? Джентльменское соглашение – это не закон. – Тебе известно что-нибудь об этом соглашении? – обратился он к сыну Чу.

Тот покачал головой. Джеймс продолжал:

– Моя компания «Смит и Уэддерберн» имеет право аренды острова Грин на десятилетний срок, поскольку старик выкупил у Империи «Домик отдыха», а это произошло еще задолго до того, как вы начали плавать в здешних водах.

– Возможно, – отозвался Эли, – однако вы все равно не имеете права входить в эти воды без моего согласия. Самые разные корабли приходят и уходят из Макао, но все равно он принадлежит Португалии. Поставка опиума в Центральный Китай все еще невыгодна, вы про это не забыли?

Скофилд поднял голову.

– Кто говорит про опиум?

– Я говорю, и все тут, конечно, понимают о чем идет речь, – сказал Эли. – Как бы то ни было, это тоже незаконно, впрочем как и торговля желтым товаром.

– В Гонконге свои законы!

– Могу поклясться, что губернатору ничего об этом не известно.

– Известно. И мне известно. Я прекрасно осведомлен о том, что происходит, и полностью это одобряю, – сказал вице-губернатор Деннинг.

– Может быть, ты и одобряешь, однако ты – всего лишь подпевала, здесь все решает губернатор. – Все промолчали. – Ну а если он это дело одобряет, и все законно, вы, верно, не станете тогда возражать, если я кое-что здесь осмотрю? – гнул свое Эли. – Для начала мне бы хотелось заглянуть вон в тот барак.

Присутствующие испуганно переглянулись.

– Я думаю, его надо включить, – сказал Брунер. – Иначе он будет здесь вынюхивать, пока не найдет того, что ему не понравится.

– Хорошо. Пять процентов, – твердо произнес Джеймс Уэддерберн.

– Ну уж нет, – сказал Эли. – Вы самовольно плаваете в моих водах, так что мне положено двадцать процентов от прибыли.

– Двадцать? – воскликнул Брунер. – Мы даже брокерам платим только пять!

– А если мы откажемся? – спросил Джеймс.

– Тогда я заряжу пушки на своих джонках, стоящих в Норт Саунде, и смету вас в море.

– Господа, господа, так дела не делают, – вмешался Деннинг, бывший неплохим дипломатом. – Давайте все обсудим. Совершенно очевидно, что мистер Боггз понимает, что торговля китайцами сулит немалые прибыли, и желает получить свою долю. Это справедливо, если мы признаем, что прибрежные воды действительно принадлежат ему. Или же нам следует изыскивать более дешевые трассы. Сейчас, когда прекратилась продажа Китаю опиума, наши доходы падают. А торговля желтым товаром – идеальное средство возместить упущенную прибыль. Мандаринам требуются работники, и почему мы должны этому препятствовать? Предлагаю сразу обо всем договориться. Мы берем в долю шестого партнера: Эли Боггза. В конце концов, у него есть права на завод Стэнли, и давайте постараемся с ним сговориться, ведь мы же нуждаемся в его услугах – разве не так? Без пороха нам не удалось бы покорить Форт Боуг и, того и гляди, он снова нам понадобится.

– Я также желаю иметь доступ к вашим бухгалтерским книгам, – сказал Эли.

– Неужели ты не доверяешь нашему слову? – спросил Джеймс.

– Само собой. Я же знаю, что все вы здесь – отъявленные жулики.

– Мне кажется, он много себе позволяет, – сказал доктор Скофилд, – но, похоже, он знает, что к чему.

– Это уж точно, – сказал Брунер. – Мы с ним такие дела проворачивали. Да, Эли?

– Да, дела, которые пока для тебя не закончились, – в голосе Боггза прозвучала угроза.

– Давай сейчас не будем!

– Что случилось – еще какие-то осложнения? – спросил Деннинг.

– Никаких осложнений, – сказал Эли. – Просто мне придется проделать дырку в одном мерзавце, если я не получу от него ответа на один вопросик.

Брунер пожал плечами.

– Ничего особенного, джентльмены. Небольшое недоразумение, которое нам надо будет разрешить.

– Ну да, совсем небольшое, – сказал Эли. – За которое могут и вздернуть, даже в этой стране. Пятьдесят тысяч долларов – деньги за выкуп, мистер Брунер.

– Ну это ваше дело, решайте сами, – сказал Джеймс. – А мы продолжим обсуждение? Когда состоится следующая отгрузка китайцев?

– Завтра, – ответил мистер Сунг.

– Куда они прибудут на этот раз? – спросил Гудчайлд. – Не забывайте, что мне нужны посадочные документы.

– В Перу, по-моему?

– Это зависит от брокера, – сказал Скофилд – Этот транспорт пойдет через Макао.

– И сколько всего?

– За следующие полтора месяца – четыре тысячи китайцев.

– Но это как раз период тайфунов! – сказал Эли.

– Все предусмотреть невозможно. Мы готовы нести потери.

– Ну да, ведь они всего-навсего китайцы, – с издевкой в голосе произнес Черный Сэм, который только что вошел и двинулся к месту рядом с Эли.

Эли поднял голову и посмотрел в лицо человека, сидевшего перед ним. Так, значит, это и есть муж Милли Смит, и она отдалась этому ничтожеству, карикатуре на мужчину.

Считает себя джентльменом в стране дикарей, подумал Эли, а сам продал душу Маммону, все гребет и гребет, ничего не отдавая взамен. Таким типам неведомы ни сострадание, ни жалость. Впрочем, и старый Смит, отец Милли, тоже заслуживал хорошей порки. Если уж говорить о коррупции, то он-то здорово погрел на ней руки. Интересно, думал Эли, поняла ли это Милли, живя в своем роскошном «Английском особняке», – и приняла ли. Он-то слышал, что говорили об Уэддерберне – самый большой мошенник в христианском мире, включая христианскую колонию в Гонконге.

Перед Эли была жирная, прыщавая физиономия со змеиными глазками, в явном замешательстве перебегающими то на одного, то на другого; алчность и хитрость затаилась в них. Господи, помоги Милли, подумал он, – прямо со школьной скамьи и угодить в лапы такого мерзавца. Неудивительно, что ходили разговоры о ее психическом расстройстве, что бы там ни было на самом деле. И Эли охватила такая ненависть к этому человеку, что он едва сдержался, чтобы не схватить этого подонка за Горло.

– А что это за разговоры о выброшенных на берег людях в кандалах? – неожиданно спросил он.

– Не верьте всяким россказням, – сказал Джеймс.

– Я слышал это от тех, кому доверяю.

– Если бы людей в кандалах выбросило на берег острова, то я бы знал об этом, – сказал мистер Сунг.

– Тогда вы не станете возражать, если я немного здесь поброжу?

– Где именно?

– Ну, загляну, например, в барак, где содержатся китайцы.

– Почему в барак? – подозрительно глядя на него, спросил Гудчайлд.

– Потому что именно там я и рассчитываю найти грязь.

Они пошли в Сторону барака, где держали узников. Во главе процессии шли Эли с Черным Сэмом.

Это было одноэтажное сооружение из бамбука и тростника с каменным полом. По обеим сторонам коридора, по которому с генеральской повадкой вышагивал Эли, стояли узкие деревянные топчаны, на каждом из которых лежал китаец. Над топчанами в несколько ярусов располагались нары, на которые можно было взобраться с помощью навесных лестниц. Нары доходили почти до самого потолка. Четыре тысячи человек вдыхали смрадный воздух, поскольку дыры в крыше были единственной вентиляцией.

Посреди барака стояла плита, на которой в огромном котле варился рис с овощами, дым от плиты выходил сюда же. Оборванный китаец накладывал это варево в миски, поскольку время было обеденное.

– Их кормят два раза в день, – объявил Джеймс. – Блюдами из риса.

– Как я понимаю, это делается для того, – сказал Эли, – чтобы придать им более товарный вид, в сравнении с тем, в каком они прибыли сюда?

– Им здесь лучше, чем в своих деревнях, – вмешался Брунер. – Разве не так? Их бесплатно везут на землю обетованную, бесплатно кормят и дадут какие-то деньги, когда они прибудут на место.

– В Перу? – спросил Черный Сэм.

– Эта партия отправится именно туда, – сказал Джеймс.

– А сколько, вы говорите, здесь китайцев? – как бы между прочим спросил Эли.

– Каждая партия состоит примерно из четырех тысяч, в ближайшие полтора месяца мы должны переправить всего восемь тысяч.

– Путь пролегает через Макао? – спросил Черный Сэм.

– Да. Мы передаем их португальскому посреднику, и на этом наша миссия заканчивается.

– И сколько вы получаете за каждого?

– Вы же вроде собирались лично ознакомиться с учетными книгами.

– Да, сразу как мы выйдем отсюда. Так сколько? Скофилд, сосредоточенно нахмурившись, стал подсчитывать.

– Примерно двести долларов за голову – это то, что получаем мы. Сколько получают брокеры, посредники в Макао и торговцы на месте, мы не знаем, это нас уже не касается.

– Отлично, – с улыбкой заметил Эли. – Я как раз подсчитал свою долю – восемь тысяч с первых четырех тысяч.

– Ну это еще надо обсудить, – хмуро заметил мистер Сунг. – Не забывайте, что мы еще должны платить определенную долю государственным чиновникам, мистер Боггз.

– Этот вопрос – моя доля прибыли – обсуждению не подлежит, зачем же Нам ссориться? – Эли ухватил себя за лацканы куртки и широко улыбнулся. – Да, джентльмены, это мне подходит. – Он остановился возле топчана, на котором скорчился один из китайцев – худой, как скелет, с изможденным, как у призрака, лицом. Не обращая ни на кого внимания, он склонился над своей миской и, быстро работая палочками, с присвистом и чавканьем поглощал дымящееся варево. Неожиданно он почувствовал, что на него смотрят. На лице крестьянина появился страх.

– Откуда ты? – спросил его по-китайски Эли. Тот уставился на него, вытирая с бороденки слюну. – Шантунг, сэр.

– И что ты делал в Шантунге?

– Я был рудокопом, сэр, – работал на Клейлинга.

– И что привело тебя сюда?

Человек оглянулся вокруг, глаза его сузились, на морщинистой коже стали видны точки въевшейся угольной пыли.

– Они дали пятьдесят долларов брокеру, сэр, чтобы взять па работу меня и мою семью, у меня было десять детей – шестеро умерло от голода, остались четверо, и когда я буду в Перу, то их потом тоже туда привезут. Так сказал хозяин. – С этими словами он приподнялся и поклонился Уэдденберну. – Бесплатный проезд, бесплатная еда, и можно начать новую жизнь в другой стране. Это очень хорошо.

– Тебе повезло, – сказал Эли, – ты родился там же, где и Конфуций, а теперь у тебя есть возможность начать жизнь сначала. – Человек, сидящий перед ним, радостно улыбнулся.

– Что тебе еще нужно? – вмешался Черный Сэм. – Можешь мне поверить, дружище, тебе очень повезло.

Эли кивнул и похлопал китайца по плечу. Тот снова уселся и стал с жадностью доедать свою порцию.

– Джентльмены! – сказал Эли, подходя к дверям барака. – Вы здесь проделали великолепную работу. За свою жизнь я насмотрелся на китайских крестьян. Взять хотя бы провинцию Квантун – то урожаи, то засуха и голод. Во имя гуманности я готов снизить свою долю до десяти процентов, а остальные десять вложить в эту замечательную программу по реабилитации и помощи этим несчастным.

– Запишите это, – сказал Скофилд мистеру Сунгу, который тут же вытащил записную книжку и что-то там отмстил.

– А теперь, – продолжал Эли, – оставляю вас продолжать труды на вашем благородном поприще.

Только ответьте мне на один – и последний – вопрос. Что будет с этим человеком, когда он окажется в Перу?

– Я же вам объяснил, – важным голосом сказал Джеймс, – после того как мы их передаем своим посредникам в Макао, их будущее нас больше не касается.

– Но существующая в Перу система труда практически не отличается от рабства! Вы можете гарантировать этому человеку то, что ему пообещали, – что его жена и дети тоже будут с ним, и он сможет жить нормальной семейной жизнью?

– Мой дорогой, – сказал доктор Скофилд, – мы не можем быть им всем няньками!

Значит, скорей всего, ему предстоит умереть в рабстве и в одиночестве?

– Жизнь сложная штука, мистер Боггз, – сказал Гудчайлд. – Кто из нас может знать, что ждет его завтра?

– Если вас так волнует их будущее, мистер Боггз, вы в любой момент можете отказаться от сотрудничества с нами, – сказал Джеймс.

– Нет, отчего же, включите меня в свою компанию, – сказал Эли, протягивая руку, чтобы скрепить соглашение. Они все по очереди пожали ее. – Всякая мораль побоку, раз зашла речь о десяти процентах с большой суммы!

Когда они вышли на улицу, Черный Сэм спросил у него негромко:

– Ты все время говоришь загадками, босс. Так ты участвуешь в этой афере?

– Еще как участвую, – сказал Эли. – Дай мне только поднять якоря, я задам этим ублюдкам такую трепку! Их потом родная мамочка не признает!

– А китайцы?

– Я отправлю их восвояси, парень. Пусть отправляются домой, в Китай.

28

Когда Джеймс занимался торговлей желтым товаром, он обычно оставался на острове Грин на ночь в домике неподалеку от барака. И поэтому Милли не удивилась, увидев его на следующее утро в саду «Домика отдыха», он шел к ней вместе с мистером Сунгом. Она занималась розами и распрямилась, чтобы поздороваться. Джеймс внимательно оглядел ее и подумал, что от той робкой неуклюжей девочки, с которой он когда-то встретился, не осталось и следа. Ее розовое платье удивительно шло ей, подчеркивая безукоризненную и соблазнительную фигуру.

– Как Мами? – спросил он, проявляя необычный для него интерес.

– Могло бы быть и получше, – ответила Милли.

– Она уже не так хорошо, как раньше, справляется с работой, верно?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Именно то, что сказал. Факт остается фактом – она не в состоянии справляться со своими обязанностями.

Сжав розу так, что ее шипы поранили ее ладонь, Милли повернулась к нему.

– Разумеется, люди работают не так споро, когда болеют. Но я помогаю, и мне кажется, я неплохо с этим справляюсь.

– Помогать экономке – не твое дело. Во всяком случае я поместил объявление о том, что нам Требуется экономка.

– Что ты сделал?

– В «Чайна Мейл». Несколько дней назад.

– И до сих пор никто не откликнулся?

– Ну почему же? Ко мне в клубе уже обращалось несколько человек.

Она не знала, что сказать. А Джеймс продолжал:

– И у меня имеется прекрасный кандидат!

– Кто же это?

– Воспитанница китайского монастыря.

– И ты хочешь сказать, что взял новую экономку, даже не дав мне на нее посмотреть?

На его виске сильно пульсировала жилка.

– Да, она, конечно, слишком юна, но очень толковая. Она придет к тебе на следующей неделе.

– Ты что-нибудь о ней знаешь?

– У нее прекрасные рекомендации – несколько лет тому назад она работала у монахинь в миссионерской католической школе на Перл Ривер. Это благовоспитанная девушка, у нее есть брат, он буддистский монах на острове Лантау.

– Она захочет обратить нас в свою веру, – недовольно проговорила Милли. – Ты мог бы сообщить об этом и раньше. В конце концов, хозяйка дома все же я.

– Ты не так уж много обременяла себя домом и хозяйством.

– Возможно, поначалу так оно и было, однако с тех пор я немного выросла.

– Это я уже заметил. – Джеймс посмотрела на огромные окна спальни, выходящие в сад. – И если честно, то я думаю, что, может быть…

– Нет! – сказала Милли.

Лишь однажды Милли была близка к осуществлению своих девичьих грез – и это было с юным Томом Эллери. Но кроме него жил в ее мечтах еще один человек – Эли Боггз, несмотря на все его недостатки. Почему именно в ту ночь она не заперла дверь, ведущую из сада в ее спальню?

Чуть позднее она встретила в саду Мами, та с радостным видом что-то напевала, Милли просто не поверила своим глазам.

– Ты вроде бы у нас болеешь? – сказала она.

– Роднуша, – ответила Мами, – мне так легко, как будто я хожу по облакам!

– Что произошло? Еще вчера ты буквально умирала.

– А теперь мне лучше, потому что я чувствую, как будто мой Растус вернулся ко мне. У тебя когда-нибудь было такое чувство – как будто снова возвращаешься к жизни? – Глаза Мами расширились. – Я встретила мужчину! – добавила она.

– Что?

– С моря приплыл мужчина и говорит мне: «Миссис, я еще никогда не видел такой замечательной женщины».

Милли так и ахнула.

– Мужчина? Здесь, на острове Грин? Что ты плетешь?

– Нет, правда. Высокий – футов шести ростом, такой же черный, как Растус Малумба, а от его улыбки можно просто сойти с ума!

– Мами, у тебя видения!

Мами всплеснула руками и радостно закружилась, глядя в небо:

– Ты права, роднуша. Представляешь – я кладу на могилу Растуса цветы и вдруг вижу, что возле меня стоит большой черный незнакомец. И знаешь что?

– Что?

– Ну сначала я подумала, что это сам Растус, но это был парень, который упал с корабля и приплыл на берег. Помнишь, как мы вчера видели несколько джонок? Они плыли на север? – Милли кивнула, и Мами продолжала: – «Женщина, – говорит мне этот черный парень, – я не видел таких как ты уже тысячу лет Не хочешь ли прогуляться в сторону Ванчай? Потому что про таких как ты говорится в Библии, в «Песне Песней». Ты читала Библию?» «Спрашиваешь!», – говорю я. «Так почему ты стоишь у могилы?», спрашивает он опять, и я рассказала ему о моем Растусе, о том, что он умер уже шесть лет тому назад, и он говорит – представляешь, какой нахал: «Он уже шесть лет как умер и похоронен, женщина, а я жив и здоров».

Мами смущенно засмеялась и прошептала:

– Ты считаешь, что я поступила ужасно?

– Смотря что произошло потом, – сказала Милли.

– Я взяла да привела его к себе, напоила его чаем – ведь его всего трясло от холода: ему пришлось спасаться вплавь. И знаешь, что случилось потом?

– Надеюсь, ты не будешь меня шокировать?

– Этот беспутный негодяй меня поцеловал! Представляешь!

– Отлично! – сказала Милли. Голос Мами упал.

– Потом еще раз… и мне подумалось, что мой Растус не одобрил бы этого.

– Но этот человек здесь, а Растус – нет, – с улыбкой сказала Милли, – а если он не узнает, то не будет и переживать. Так ты говоришь, что он упал с одной из джонок?

– Да, с одной из тех, что вчера направлялись на север.

– А он не сказал, как его зовут?

– Он себя называет Черный Сэм Милли улыбнулась про себя.

– И он тебя покорил.

– Он может открыть мой нижний ящичек в любую минуту, когда захочет! – сказала Мами. Она еще что-то говорила, но Милли ее не слышала. Несомненно та небольшая флотилия, которую они видели вчера, принадлежала Эли.

– Могу поспорить, что у него широкая белозубая улыбка и большие золотые серьги! – сказала она.

– Черт возьми! Откуда ты знаешь?

– Это обычное дело, – сказала Милли, подумав, что в этом регионе, возможно, пасется не один пират, а если и один, то не обязательно тот самый. Но вряд ли. Наверняка это был знакомый ей Черный Сэм.

– О чем ты думаешь, мисс Милли? – спросила Мами, внимательно глядя на нее. – Мне кажется, у тебя на уме что-то нехорошее.


Ночь была тихой, как будто сама жизнь замерла и затаила дыхание, и малейшее движение воздуха приносило из сада аромат цветов.

Но яркая летняя луна придавала пейзажу волнующе-тревожный вид. Где-то далеко сверкали фонари на скандально известной улице Ванчай, царство разврата и проституции, соперничающее с царством красных фонарей в Макао, где другая нация, под другим, не английским флагом, забывала о своем национальном лицемерии.

Стоя у большой стеклянной двери, ведущей в сад, она ждала, зная, что Эли придет к ней, так же, как Черный Сэм пришел к Мами.

Она сама не могла понять, почему она так тоскует по нему. Разве он не продал ее, как простую рабыню?

Она слышала, как двигается по дому Мами. Часы пробили полночь, в открытую стеклянную дверь светила луна, тяжелая от летней жары, оседлавшая серебристые облака над далекими холмами Китая.

Где-то в саду козодой предупредил об опасности свою подружку. Милли подняла голову и прислушалась – хрустнула ветка, и перед окном показалась тень.

В моменты одиночества она часто представляла себе, что к ней приходит Эли. И когда показавшаяся из облаков луна осветила серебристым светом ее спальню, она увидела, что это тень мужчины. Он стоял молча, не обращая внимания на встревоженные крики козодоя, и луна светила ему в затылок. Милли, чувствуя, как бешенно колотится сердце, отошла от окна и нырнула в кровать, мужчина открыл дверь и вошел, как будто то, что она отошла, было приглашением.


В ту ночь любовь царила в «Домике отдыха» на двух фронтах.

Мами Малумба, обычно крепко спавшая в это время, широко открыла глаза и слушала встревоженный крик козодоя.

В дверь тихонько постучали.

– Кто там? – Она села в кровати.

– Это я, Черный Сэм, Мами Малумба, – послышался шепот. – Я здесь в полной боевой готовности, жду.

– Ах ты, бесстыжий негодник! – воскликнула Мами, глядя в замочную скважину. – Ты находишься возле спальни дамы, ты что, не понимаешь?

– Ну прости, я думал, ты женщина как женщина.

– Не дразни меня, беспутный пират. Ты зачем сюда пришел?

– Попробуй догадаться. Даю тебе три попытки, – сказал в своем обычном духе Сэм.

– А ну-ка убирайся! Придешь на следующий год, и то будет слишком рано!

– Вчера вечером ты другое говорила.

– Со вчерашнего вечера я передумала. Убирайся-ка, пока… пока я не сказала тебе все, что я о тебе думаю.

– Мне всегда говорят то, что думают, те, кто не очень-то умеет это делать, – с печалью в голосе произнес Сэм. – Что ты имеешь против меня, Мами Малумба?

– Ничего, если не считать, что ты – неподходящая компания для порядочных женщин.

– Они просто не знают, что теряют.

– Не говори гадостей, Черный Сэм! Катись отсюда, пока я не позвала полицию.

– Что-то я плоховато слышу, – сказал Сэм.

– Я сказала, убирайся отсюда.

– Ну сжалься же! Разве у тебя нет сердца?

– Для тебя у меня есть сердце – здоровенный кирпич. Кроме того, ты задумал что-то нехорошее, – я это нутром чую.

– Говори что хочешь, лапочка. Если ты подвинешься, то в твоей кровати хватит места для двоих.

– Как тебе не стыдно, Черный Сэм! Какое неприличное предложение! Если я тебя впущу, ты что же, начнешь приставать к даме без ее согласия?

– Все может быть, – проговорил Сэм.

Тут Мами, широко распахнув дверь спальни, раскрыла для него свои объятия.

– Именно это я и хотела услышать, – сказала она. – Давай заходи быстрее, пока не передумал.


При свете луны Милли увидела бородатое и сильно затененное лицо Эли. Он в мгновенье ока приблизился к ней и заключил ее в объятья, затем, склонившись, поцеловал ее в щеку, – так здороваются близкие друзья.

– Дверь была не заперта, – сказал он.

– Да, я подумала, что ты можешь прийти.

– Почему?

– Потому что я слышала, как пришел Сэм, он тоже здесь. В задней части дома.

– Не может быть!

– Ну вот, даже не знаешь, чем занимается твоя корабельная команда? – Она чуть поддразнивала его.

– И не говори, – ответил он ей в тон. – Сэм, он такой – вроде меня. Никогда ни о чем не рассказывает. А где твой муж?

– Вернулся в Гонконг, по крайней мере я надеюсь. Но Сунг где-то здесь.

– Не беспокойся – я о нем позабочусь.

Эли взял ее на руки и понес за стеклянные двери в сторону лужайки, и это казалось совершенно естественным и не вызывало у нее ни страха, ни тревоги. Милли казалось, что вновь повторяется сказка острова Лантау: берег и море, лунный свет и Эли.

Она знала, что Эли овладеет ею. Но разве не для этого он пришел сюда? Ей даже в голову не приходило, что это грешно, аморально. Требование о выкупе, ускорившее смерть отца, бесконечное ожидание того дня, когда она окажется на воле, тогда, на Лантау, – все это казалось ерундой в сравнении с абсолютной уверенностью в том, что наконец она с тем, кого любит… Только когда Эли положил ее на траву около ручья и поцеловал, она вернулась к действительности.

Их первый поцелуй был робким, неуверенным, она не сразу отозвалась на него, но постепенно ее отклик становился все сильнее и сильнее, пока все вокруг не померкло – запахи, звуки. Милли впервые испытала это неизъяснимое блаженство: когда ты принадлежишь мужчине. В юности она ужасно боялась этого момента, но теперь, задыхаясь от страсти, Милли вспомнила давние девичьи страхи и любопытство и улыбнулась, ибо она и представить себе не могла, какое это счастье и восторг.


Потом, когда Эли спал, лежа рядом с ней, Милли поднялась, подошла к ручью и ополоснула лицо и волосы. Эли, обнаружив, что ее нет рядом с ним, приподнялся и протянул к ней руки. Она вернулась к нему и опустилась на колени рядом с ним. Он опять привлек ее к себе, так что его губы почти касались ее губ, и произнес:

– Я люблю тебя. Я полюбил тебя сразу, как только увидел.

Этого было достаточно. Больше ей ничего не надо. И, услышав эти слова, она успокоилась, легла рядом и заснула.

29

– И когда португальская полиция собирается арестовать Эли Боггза? – спросил Янг.

Этот разговор произошел через несколько дней. Янг пришел из монастыря на Лантау повидаться с сестрой. Анна встретилась с ним на борту своего сампана «Цветок в тумане».

– Ну об этом пусть думает теперь да Коста, – отрезала Анна. – Я отвела его на пороховой завод. Остальное зависит от него.

– И когда этот пират окажется за решеткой, ты прекратишь свои дела?

– Братишка, – сказала она, касаясь его щеки, – разве я когда-нибудь говорила тебе неправду? Я просила тебя помочь мне убивать пиратов и бандитов, и ты делал это, за что я тебе благодарна. Но теперь мы выполнили свою миссию.

– Я совершал убийства, и сердце мое разрывается на части, – сказал Янг, прикрывая лицо полой своего оранжевого одеяния. – И моим наказанием будут вечные муки. Так говорит мой Господин в Колокольной Башне.

– Если ты веришь во всю эту чепуху, то ты еще больший дурак, чем я думала, – рассердилась Анна. – Разве крестьянам в Фу Тан теперь не лучше живется?

Янг кивнул, вытирая глаза.

– Значит, радуйся, что мы выполнили свой долг, братишка. А теперь не мешай мне, у меня есть кое-какие дела. Завтра, если повезет, я опять начну работать по дому.

– Ты возвращаешься к монахиням в католическую миссионерскую школу? – Янг радостно обнял сестру. – Сестренка, это же замечательно!

– Идиот! Да по мне лучше умереть, чем снова тереть у них полы. Нет, я нашла другую работу.

– Уборщицей?

– Ты и впрямь дурак! Я буду помощницей экономки. Все, больше никакой уборки. С меня хватит унижений, больше я не собираюсь ползать на коленях. И если бы у тебя было больше здравого смысла, ты бы последовал моему примеру.

– Золотая Сестренка, но в унижении сила, а не слабость.

– Тогда можешь считать моим богом Дьявола, поскольку я со всеми этими глупостями решила покончить, – сказала Анна. И при ярком утреннем солнце ее лицо исказилось от ненависти.

– И когда ты приступаешь к своей новой работе? – со вздохом спросил Янг.

– Надеюсь, дня через два. Сегодня я встречаюсь с хозяйкой дома.

– Где?

– На Виктория Пик в доме, который называется «Английский особняк».

Янг, обрадованный тем, что ее ждет благополучное будущее, больше ни о чем не спрашивал.


Мами вошла в гостиную «Английского особняка» с мрачным выражением лица.

– Явилась новая помощница, мисс Милли.

– Пригласи ее сюда.

– Мне кажется, она нам не подходит.

– Это мне решать, Мами.

– Она едва достает мне до плеча.

– Рост не имеет никакого значения.

– И вообще она китаянка, имей в виду.

– Я знаю. Мистер Уэддерберн уже разговаривал с ней в Клубе.

– И вообще эти попрошайки-недомерки плохо работают.

– Приведи ее сюда!

Мами зарыдала, закрывая лицо фартуком.

– Мисс Милли, я просто не могу в это поверить. Неужели кто-то вам наплел, будто я плохо работаю?

– Мами, но это же только временно, пока ты окончательно не поправишься!

– И пахнет от нее тоже как-то странно. Милли поднялась с кресла.

– Ладно. Оставайся здесь, а я встречусь с ней в саду. Анне так и пришлось ждать в саду у фонтана. Глядя на нее, Милли подумала, что ей редко приходилось видеть столь красивую девушку.

Анна Безымянная была одета в белое платье, какие носят молодые девушки из общины Непорочной Девы – покровительницы миссионерской школы в Фу Тан. Ее густые волосы, черные и блестящие, были стянуты на затылке черной лептой, что означало у них в Фу Тан непорочность. Сборчатая юбка платья развевалась вокруг колен, оставляя открытыми лодыжки, загорелые так же, как и руки, которые, казалось, были просто пропитаны солнцем. На шее висело небольшое золотое распятие.

– Доброе утро!

Услышав приветствие Милли, Анна с поклоном повернулась к ней.

– Меня зовут Анна Фу Тан, – сказала она. Милли обратила внимание не столько на ее правильную без акцента речь, сколько на запах необычных духов, будоражащих чувства и наполняющих своим экзотическим ароматом воздух вокруг.

– Мой муж сказал мне, что ты откликнулась на объявление насчет помощницы экономки?

– Да, госпожа.

– И что он уже побеседовал с тобой и сказал, что берет тебя. Я поняла, что работа эта временная – пока не улучшится состояние здоровья нашей постоянной экономки?

Анна скользнула взглядом по стоявшей перед ней женщине. Довольно красива, подумала она, но это здесь, где слишком мало европейских женщин, где даже такие богатые господа, как мистер Джеймс Уэддерберн, не имеют особого выбора. И еще очень молода, подумала Анна, даже моложе ее самой, однако, похоже, не по годам умна – синие глаза, внимательно рассматривающие ее, были очень серьезны и проницательны на ее беленьком английском личике.

Так значит вот кого предпочел Эли Боггз! Обычная европейская школьница-переросток с веснушками на лице. Ей говорили, что такие умеют подцепить и удержать даже самых беспечных и непостоянных мужчин; у них, видите ли, есть какое-то особое, какого нет у восточных женщин, обаяние, и Эли Боггз тоже оказался таким глупцом, не замечающим красоту и чувственность, которые ему преподнесли прямо на блюдечке.

– Сколько тебе лет, Анна? – ободряюще улыбнулась ей Милли.

– В Месяц Белых Рос мне исполнится двадцать один.

– Ты очень хорошо говоришь по-английски.

– Я говорю немного и по-французски, если понадобится.

Милли пробежала глазами письмо, переданное ей Анной.

– Монахини Фу Тан дают тебе отличную характеристику. Мой муж не обговаривал с тобой сумму жалованья?

– Да, мы уже обо всем договорились.

– Видишь ли, я редко занимаюсь подобными вещами. Хозяйство ведет мой муж.

Они стояли рядом на солнце и улыбались друг другу. Почему-то Анна немного смущала Милли; хотя встреча происходила в ее собственном доме, где она была хозяйкой, девушка, стоящая перед ней и глядевшая на нее высокомерным взглядом, казалось, полностью контролирует ситуацию. Даже в аромате ее необычных духов было что-то неуловимо-зловещее. Милли не могла понять, что ее так смутило, ведь девушка была хорошо образована и имела рекомендации, о которых можно было только мечтать. Тем не менее, ощущение того, что перед нею властный и недобрый человек, не проходило.

Анна же тем временем была занята своими мыслями: чем скорее она пройдет все формальности, связанные с приемом на работу, тем будет лучше. Эли грубо и бесцеремонно отверг ее, как обычную шлюху, а та, ради кого он это сделал, стояла сейчас напротив нее, и было видно, что она невинна, как ягненок, в этом мире хищников.

Та черная женщина, которая открыла ей дверь, исчезнет первой, – имея доступ к кухне, она сможет довести ее нездоровье до скорого и естественного конца. И все прочие обитатели дома – кроме хозяина, с которым она уже познакомилась, – тоже должны быть ликвидированы при первом удобном случае. Но основная ее цель – хозяйка, которую любил Эли.

Однако в той ауре зла, которая окружала Анну, иногда пробивали брешь более человечные чувства. Во время своей непродолжительной связи с Эли она испытала чувства, более благородные, чем обуревавшие ее обычно хищнические инстинкты: грубоватое, но доброе отношение Эли открыло в ее сердце некое подобие благородства, которое временами заглушало ее неодолимую жажду убивать. Теперь же, когда ею пренебрегли, со всеми сантиментами было покончено, осталась лишь расчетливая жестокость.

Мило улыбаясь, она обратилась к Милли:

– Госпожа, насколько я поняла, я буду работать у вас?

– Да, конечно!

– Я неплохо готовлю. Вы не пожалеете о своем решении.

– Это просто замечательно! Хотя вообще-то готовка входит в обязанности моей старшей экономки.

– Я понимаю.

Хмурая Мами проводила Анну Безымянную до ворот.

– Я ей не доверяю, – заявила Мами, возвращаясь в гостиную.

– Но почему? – спросила Милли. – По-моему, она просто очаровательна, а духи у нее – просто божественные!

– Ах так? Что я тебе говорила – если у девушки блестит от чистоты лицо, не забудь посмотреть у нее за ушами. Неспроста от нее так хорошо пахнет, ой неспроста.

30

Через три дня Анна приступила к своим обязанностям в качестве помощницы экономки, пока Милли с Мами все еще пребывали на острове Грин. Джеймс Уэддерберн, держа в руках бутылку, в тупом пьяном оцепенении глазел в окна гостиной.

Он стоял, покачиваясь посреди комнаты, затем вдруг резко выпрямился, стараясь придти в себя, поскольку где-то ему почудилась музыка – еле слышные звуки, – будто какая-то женщина поет, перебирая струны старинного инструмента.

Не выпуская из рук бутылку, он подошел к двери и отворил ее. Звуки стали слышнее. Он вышел в коридор и прислушался, не веря своим ушам.

Идя на звук, Джеймс проковылял до главной лестницы, затем прошел в ту часть дома, где жила прислуга. Остановившись у двери, за которой слышалось пение, он повернул ручку и вошел.

Музыка резко оборвалась. Анна Безымянная, сидевшая на кровати с «п'и-па» в руках, подняла голову, на лице ее мелькнул непритворный ужас.

На ней не было ничего, кроме легкого халатика. Она отшвырнула «п'и-па» и вскочила с кровати. Халатик соскользнул, открыв ее, нагую. Она стояла, сжав кулаки, дрожа всем телом.

Джеймс, потрясенный столь быстрым развитием событий, не мог отвести от нее удивленного взгляда, но тут Анна пришла в себя, схватила лежавший на полу халатик и бросилась к двери. Но Джеймс преградил ей дорогу.

– Пожалуйста, господин, – взмолилась Анна. Все еще плохо соображая, Джеймс не мог отвести глаз от ее залитого слезами лица.

– О Боже праведный, – пробормотал он.

– О пожалуйста, простите!

Теперь она говорила по-китайски – на своем родном языке, пытаясь что-то объяснить Джеймсу, но тот, слабо понимая что-то в этом потоке речи, лишь глупо улыбался. Но и в менее щекотливых ситуациях разгневанный хозяин мог запросто уволить прислугу Анна прекрасно об этом знала. Прикрыв лицо своими длинными волосами, что у китаянок выражало крайний стыд, она бросилась к кровати и вся скорчилась, словно ожидая удара. Джеймс подошел к ней ближе и откинул волосы с ее лица.

– Простить? За что простить? – спросил он слегка охрипшим голосом.

– Вы ведь не прогоните меня?

– Да упаси Бог, женщина! Меньше всего я думаю об этом. Ты просто подарок небес.

– Тогда, – она умоляюще посмотрела на него, – пожалуйста, будьте поласковее со мной, хозяин. Я воспитывалась в монастыре и ничего не знаю о мужчинах – С этими словами она подошла к двери, заперла ее и, откинувшись, подняла к нему свое лицо, на котором сквозь слезы проступала задорная улыбка.

Книга третья

31

До того, как Милли исполнится двадцать один год, оставался один месяц. В это время года уже с утра наступала такая несносная жара, что все беременные женщины в Гонконге начинали жаловаться на свою судьбу. Мами, не переставая обмахиваться веером, заявила, что ни одна женщина, проживающая восточнее Аравии, не должна рожать детей летом.

– Может, вскоре на тебя тоже начнет действовать жара? – подразнила ее Милли.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Просто в Гонконге сейчас начался сезон детей!

– Мисс Милли, за кого ты меня принимаешь. Я прожила долгую жизнь и умею избегать таких сюрпризов. – Мами утерла платком потное лицо, и блеснула ее самая великолепная улыбка. – Но должна признаться: с тех пор, как в мою жизнь вошел Черный Сэм, мне приходится иногда и выкручиваться.

– Что ты имеешь в виду?

Мами пожала плечами.

– Ну, я начала встречаться с мужчиной. Я так долго была замужем за Растусом, что даже не ожидала, что способна, как бы это выразиться, обрести второе дыхание. Но Сэм сказал, что Растус – мертв, а я – жива.

– Сэм прав. Когда ты его увидишь?

– В два часа в этот же день на будущей неделе на пирсе Блейка. Он повезет меня на остров Стоункаттерс. Это необитаемый остров.

– Ой, как ты рискуешь. Даже не была там. Тебе удалось снять с него эти пиратские серьги?

– Он мне их отдаст через неделю в воскресенье, когда пойдет со мной в церковь на утреннюю службу.

– Неужели!

– Да! – уверяла ее Мами. – Мой Растус посещал церковь, как должен делать всякий уважаемый человек, и я сказала Сэму: «Если ты будешь вести себя, как мой Растус, тебе не будет стыдно предстать перед Создателем». «Но я совсем не спешу с ним встретиться. Пожалей меня, девушка, я же пират», – заявил мне Сэм. «Тем более ты должен быть честным и порядочным, иначе тебе не увидать Мами недели две, не меньше»

Милли хихикала.

– И что он тебе сказал на это?

– Ну, видишь, мы продолжаем встречаться…

– Господи! Ты знаешь, как прибрать мужчин к рукам.

– Что верно, то верно. Когда Господь Бог наградил Еву даром любви, он объяснил ей, как им пользоваться.

Мами наклонилась к зеркалу и потерла пеплом розовых лепестков за ушами.

– Как тебе Фу Тан?

Мами снова пожала плечами.

– Я могу сказать только одно: экономка она хорошая. С тех пор, как она у нас появилась, у меня никаких хлопот.

– Отдыхай, пока ты по-настоящему не выздоровеешь.

– Но все равно, я не доверяю никому, кто прячет глаза, а не смотрит открыто.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Очень уж хитра, – ответила ей Мами. – И, прямо скажем, не ангел. Так и зыркает черными своими глазищами.

Милли подумала, что Мами преувеличивает: глаза новой экономки были не черными, а карими, и такими простодушными… как у молодой телочки. С тех пор, как она у них появилась, все хозяйство действовало, как часы.

В прихожей Милли наткнулась на Джеймса – его ждали с носилками два кули, чтобы отнести в офис.

Белые колонны, украшающие фасад их «Английского особняка», сверкали красотой и величием в утреннем свете, Джеймс же, напротив выглядел потрепанным и мрачным.

– Прости, что не позавтракала вместе с тобой, – спокойно сказала Милли.

Джеймс проворчал что-то невнятное. Глаза у него были красные и подпухшие. Милли решила, что никто не имеет права выглядеть так, как ее муж по утрам.

Джеймс нехотя выдавил:

– Принесли открытки – поздравляют тебя с днем рождения. Не рано ли?

– Это от школьных подруг из школы, – сказала Милли. – Они перепутали дату, и из-за них я уже чувствую себя старой.

Пока Джеймс переваривал сказанное ею, Милли добавила:

– Я вчера заходила в банк, ведь скоро я сама буду распоряжаться деньгами, которые сейчас под твоей опекой.

Джеймс попытался уйти, но она его задержала.

– Мне казалось, что на моем счету должно быть как минимум две тысячи долларов, и меня поразило, что там практически ничего не было.

– Что ж, придется привыкать жить по средствам, – огрызнулся он.

– Это неслыханно! Ты должен перечислять на мой счет пять сотен долларов ежемесячно. Так было указано в соглашении об опеке. Мне и нужно-то всего пятьдесят долларов, но на счету нет ничего!

– Маленько потерпи!

– Еще чего! Мне нужно всего лишь несколько долларов на карманные расходы. Честное слово, Джеймс, можно подумать, что это твои деньги!

– Так оно и есть, пока тебе не исполнится двадцать один год!

Он тяжело вздохнул.

– Послушай, твой адвокат, мистер Гудчайлд, официально переведет тебе деньги, как только тебе исполнится двадцать один год. До этой даты ты считаешься несовершеннолетней, и твои действия ограничиваются строгими финансовыми нормами. Если тебе нужно больше денег, поговори со своим адвокатом.

– Обязательно. Предполагается, что ежемесячно я должна получать проценты, но я их ни разу не получала. Сегодня обязательно повидаю Гудчайлда!

Милли видела, как кули уносили Джеймса из дома.

Выйдя в гостиную, она с изумлением обнаружила там Анну, которая определенно могла слышать весь их разговор. Эта девушка обладает способностью появляться в самых неожиданных местах, подумала Милли. Она перемещалась по дому с удивительной скоростью. Несколько секунд назад комната была пуста.

Анна обернулась к ней, продолжая вытирать пыль с книжного шкафа.

– Доброе утро, Фу Тан, – сказала ей Милли. Анна ей поклонилась.

– Леди, какой жаркий день.

– В полдень жара будет еще сильнее. Анна спокойно улыбалась и тихо спросила:

– У вас болит голова?

– Нет.

– Мне кажется, что она болит у бедного хозяина. Я заговорила с ним, и он мне не ответил. У меня мало опыта общения с джентльменами. Может, им не нравится разговаривать по утрам.

– Твоему хозяину уж точно это не нравится.

– А он не болен? Простите меня, леди, но за три недели, что я провела здесь, я так привыкла к вам. Кроме моего брата Янга, у меня никого нет, поэтому я считаю вас своей семьей. Когда вам грустно, я тоже грущу.

– Фу Тан, я очень тронута твоей привязанностью.

– Да, вы для меня вроде как родственники. Вы знаете, что у нас, китайцев, очень почитают семейные узы. Вам тоже грустно, леди?

– Почему ты меня об этом спрашиваешь? – Милли стало любопытно.

– У хозяина такое грустное лицо. Что-то его, видно, сильно заботит. У мужчин, которые занимаются бизнесом, всегда такие лица. В мире, где живем я и мой Янг, нет ничего, кроме смеха.

– Ты тоже буддистка?

– Нет, я верю в Христа, как и вы, – солгала Анна. – Я видела, как вы ходили в христианский собор Святого Иоанна, туда, куда Мами вскоре отведет своего мужчину.

Милли улыбнулась.

– Так ты слышала, как мы говорили об этом? Не стоит верить всему, что мы болтаем, и вообще, поменьше слушай, иначе у тебя не останется времени на работу. Ты уже заказала второй завтрак и обед?

– Да, я это уже сделала. Мисс Мами поедет с ним на остров Стоункаттерс?

– Вполне возможно, но это ее личное дело, не так ли? – резко заметила Милли.

– Конечно, но только на этом острове живут змеи. Когда она будет там, ей следует быть очень осторожной, и чтобы обязательно были прикрыты ноги. Также следует опасаться белого и розового олеандра. Если сорвешь его цветы, пальцы станут липкими. Их нельзя подносить ко рту, иначе отравишься.

– Я обязательно передам это Мами.

– Вы там были?

– Прости, мне нужно идти, – сказала Милли.

– Я только спросила, были вы там или нет. Если вы когда-нибудь отправитесь на этот остров, пожалуйста, ведите себя там поосторожнее. – Анна широко улыбнулась.

– Какая ты добрая, так заботишься о всех нас.


Раскаленное солнце просто сжигало Гонконг. На пирсе Блейка залив сверкал, как драгоценный камень. Маленькие волны танцевали и качали лодки и сампаны.

Вдоль берега стояли склады богатых людей.

Ближе к воде под вывесками «Цветок в тумане» располагались публичные дома. За красивыми ставнями прогуливались китайские и португальские леди сомнительной репутации и чистоты.

В старых артиллерийских бараках говаривали, что встреча с ними могла запросто уложить мужчину в гроб всего лишь за один доллар.

Милли шла медленно, обмахиваясь веером. Стояла жара. Носилки и полуобнаженные кули, согнутые под тяжестью седоков и груза, пробегали мимо нее по Квинс Роуд. Старую набережную начали перестраивать, и толстые жены этих седоков, укрывшись под бамбуковыми зонтиками, степенно прогуливались с потными и краснолицыми клерками, бесцеремонно перемывая всем косточки.

Офис господ «Гудчайлд энд Гудчайлд» располагался рядом со старым банком Метесона. Милли деловито прошла по прохладному мозаичному полу и подошла к конторке, чтобы навести справки.

– Пожалуйста, мне нужен мистер Гудчайлд-старший, – обратилась она к клерку.

– Как мне представить вас, мадам?

– Миссис Милдред Уэддерберн.

– Простите, по какому вы делу?

– По личному.

Милли покачивала ручку зонтика, выточенную из слоновой кости. Ее белизна, как и белизна длинного в складку платья, ярко выделялись на фоне тускло-коричневой мебели.

Клерк, с желтоватым лицом и со сдвинутым на кончик носа пенсне, даже не двинулся с места.

– Мадам, я все же хотел знать суть вашего дела. Комната мистера Гудчайлда находится на верхнем этаже, и, заранее узнав, что вам требуется, он сможет сразу принести сюда ваши бумаги. Пожалуйста, объясните мне цель вашего визита.

Милли вздохнула.

– Это касается адвокатской опеки над моими деньгами, которая будет иметь силу до моего совершеннолетия.

– Понятно. К сожалению, мистер Гудчайлд-старший только что уехал к своему клиенту.

– Тогда пусть меня примет мистер Гудчайлд-младший.

– Увы, мадам. Мистер Гудчайлд-младший болен. Лихорадка.

Милли понимающе кивнула.

– Весьма сожалею. Есть тут кто-нибудь еще, кто поможет мне в этом вопросе?

– Боюсь, что нет.

– Но поймите, что речь идет о больших суммах. От маленьких глазок под стеклами пенсне побежали лучики морщин.

– Мэм, в этом нет никакого сомнения. Как правило, под опеку берут значительные суммы.

– Тогда тем более странно, что никто из ваших сотрудников не желает мне помочь. Почему такое неуважение?

– Ну что вы, мадам. Я передам им вашу просьбу, и кто-нибудь навестит вас при первой же возможности. Может, и мистер Уэддерберн будет дома.

– Этого еще не хватало, – резко прервала его Милли. – Я знаю, что мистер Гудчайлд здесь, и желаю немедленно с ним побеседовать. Если он не спустится сюда, я сама к нему поднимусь!

– Но, мадам! – завопил клерк.

Когда она двинулась вперед, он попытался преградить ей путь, так что ей пришлось оттолкнуть его. Прибежал охранник в форме. Он с клерком схватили ее за руки. Посетители банка с интересом смотрели, как разъяренная Милли пыталась вырваться.

– Мадам, приемная доктора Скофилда находится в этом же здании, – внезапно заявил клерк. – Вы можете пожаловаться ему.

Милли одарила его испепеляющим взглядом.

– Насколько мне известно, вы его давняя больная… – нагло продолжал он.

Растрепанную и дрожащую от ярости Милли выпроводили на улицу. Было очевидно, что до ее прихода Джеймс успел пообщаться с господами Гудчайлд. Милли невольно подумала, что зря ввязалась в спор с клерком.

Жара стала еще сильнее. В это утро Гонконг был просто отвратителен. Милли еле плелась под своим зонтиком. А вокруг все занимались своими делами. Крестьяне размахивали связками тощих цыплят, болтающихся вниз головами, и зычно выкрикивали цену. Мясники расхваливали засиженное мухами мясо. Всякие шарлатаны-целители сулили исцеление от всех известных и неизвестных хворей. Имелись у них и лосьоны от вшей, и порошки для предохранения от беременности. Кули бежали трусцой, таща на плечах длинные палки-коромысла с грузом. Распорядители похорон громко кричали: «Дайте дорогу мертвым!», расчищая путь в толпе перед рыдающими родственниками и профессиональными плакальщиками, которых нанимали оплакивать покойных за пятьдесят центов в час. Хотя в Гонконге еще не было рикш (это было изобретение японцев), носилки можно было нанять везде: и на Педдер-стрит, и на Квинс Роуд. Шлюхи и служительницы борделей фирмы «Цветок в тумане» заманивали холостяков в свои лодки, уверяя, что их ожидает райское наслаждение!

Длинноволосые святые отцы разных мастей и религий, старательно запахивая свои жалкие балахоны, с жаром доказывали истинность своей веры. Это была самая гуща гонконгской жизни – шум, толкотня, спешка. Милли еще раз поразилась удивительной пестроте и причудливости, свойственной Гонконгу, этой преисподней, населенной миллионами разнообразных чертей…

На углу Поттингер-стрит пороли преступивших законы. Наиболее опасные преступники были в цепях и шейных деревянных колодках. Их отправляли в город Кулон, где их должны были обезглавить: стандартная мера наказания за убийство и пиратство. «Ах, Эли, не забывай об этом», – подумала Милли. Тринадцать кули сидели на корточках на тротуаре, ожидая своей очереди. Позже она узнала, что им была назначена норка по приказу полковника Кейна, грозы всей округи, его дурная слава докатилась до британской Палаты Общин. Губернатор там сетовал однажды на растущую в Гонконге преступность и сообщил высокому собранию, что лишь за один день пятьдесят четыре китайца подверглись как-то порке. Проходя мимо, Милли прикусила губу. Она видела, как они тянули к ней руки, моля о помощи. Но что она могла для них сделать? Ничего. В Гонконге человеческая жизнь стоила слишком дешево, а о сострадании тут вспоминали редко. У Милли в ушах звенели истошные вопли истязаемых… Ей стало плохо; подозвав носилки, она приказала, чтобы ее доставили домой.

По пути были расположены старые артиллерийские бараки, и Милли остановила носилки, чтобы посмотреть, как английские солдаты занимались на плацу. Солдат было очень мало. Милли подумала, что этой горсточке вряд ли удастся спасти Гонконг от нападения пиратов или восставших на материке тайпинов. Солдаты часто болели лихорадкой и умирали тоже часто. А все потому, что их разместили в палатках, где их одолевали тучи москитов.

У Милли защемило сердце при виде бледных и слабых солдат. Джеймс так любил поразглагольствовать о «желтой опасности» и о том, какое их ждет побоище, если колонию внезапно атакуют.

Нанкинский договор о мире от тысяча восемьсот сорок второго года худо-бедно пытались соблюдать, но все больше поговаривали об очередной опиумной войне. Говорили, что Китай до сих пор не может пережить штрафа в двадцать миллионов долларов, которые ему пришлось выплатить Англии в качестве репараций. Пекинское правительство возобновило свои угрозы Англии, обещая сбросить всех этих одолевших Гонконг иностранных дьяволов в море, если будет продолжаться импорт опиума. Милли подумала, что, пожалуй, европейским умникам пора отсюда бежать, чтобы спасти свои шкуры.

Мами лежала в постели. Милли удивилась, но решила, что это из-за жары, которая всех их измучила. Позже, когда она гуляла по саду и поднялась на холм, чтобы взглянуть на залив, то увидела караван больших джонок, плескавшихся в кобальтовом море. Их паруса, похожие на крылья летучих мышей, полоскались на крепком юго-западном ветерке: джонки направлялись к острову Грин. Уж не Эли опять что-то затеял? В последнее время она редко видела его и все смотрела, как бороздят залив джонки.

От летней сонной одури Гонконг встряхивали время от времени разные события. Милли вспомнила, что вскоре прибудет новый губернатор сэр Джон Боуринг, чтобы занять место сэра Джорджа Бонэма. Ни она, ни Джеймс еще не знали, что сэр Джон не терпел чиновничьей расхлябанности и безалаберности.

32

Пока Мами закупала на центральном рынке провиант, к Милли вдруг явился доктор Скофилд. Анна Безымянная вежливо проводила его в гостиную.

– Какая красавица, – восхитился он, когда Анна закрыла за ним дверь. – Где вы такую нашли?

– Это заслуга Джеймса. Он давал объявление.

– Вы ее взяли, чтобы помочь Мами, пока она не оправится?

– Да, это была навязчивая идея Джеймса. Что-нибудь выпьете?

– Нет, в такую рань не пью. Вы видели Джеймса сегодня утром?

– Нет, он всю неделю был на острове Грин. А в чем дело?

– Я слышал, что он очень расстроился после скандала, который вы учинили в банке на прошлой неделе?

– Скандал? Какой скандал?

– Ну вы-то знаете, какой, коль скоро сами его устроили. – Скофилд издевательски ухмылялся. – Клерк в приемной жутко тогда разозлился. Научитесь сдерживать себя в присутственных местах. Если вы будете продолжать в том же духе, то репутация Уэддербернов сильно пострадает.

– Не могу понять, о чем вы говорите. Я знала, что мистер Гудчайлд был на месте и никуда не отлучался, вот я и попросила, чтобы он меня принял. Только и всего. Клерк отказал мне, а я настаивала.

– Нет, не только. Вы кричали и толкнули его так, что он свалился на пол. Верно?

– Что?

Милли вскочила на ноги.

– Вас обвиняют именно в этом. Мистер Гудчайлд заявил, что клерк собирался подать жалобу о нападении на него.

– Вы несете какую-то чушь.

– Гудчайлд еле уговорил его не подавать. Клерк был при исполнении обязанностей. Только и всего, как вы говорите.

– Ложь от первого и до последнего слова, и вы прекрасно это знаете!

– Скажите это клерку, а не мне.

Милли упала в кресло и закрыла глаза. Доктор тоже сел.

– Знаете, я все же не откажусь выпить. Поскольку разговор нам предстоит трудный.

Он налил джин в стакан и залпом его выпил.

– Милли, я пекусь о вашей же пользе. Некоторое время я считал, что вы можете контролировать свои поступки…

Скофилд замолчал.

– Ну, ну, выскажитесь на чистоту, – не сдавалась Милли.

– Затем я сюда и пришел. Начнем с того приема у губернатора. Ваша конфронтация сыграла дурную роль.

– Что еще за конфронтация?

– Ну, ваша настойчивость, там было много свидетелей. Вы учинили скандал в присутствии министра по делам колонии и уверяли, что в одном из сопровождающих его лиц узнали члена банды, державшей вас в качестве заложницы. После того случая я совсем не уверен, что ваше состояние изменилось к лучшему. Пожалуйста, сядьте, Милли, мне и так сложно…

Милли села, и доктор продолжал:

– Добились вы только одного: все оказались в неловком положении. В том числе и тот джентльмен, который на деле оказался Акилом Тамаринсом, послом Нидерландов в Пекине. Но вы и тогда не успокоились, заявили ему, что он лжец, хотя он уверял, что никогда вас прежде не видел.

– Это был Ганс Брунер, – сжав кулаки прошептала Милли. – Я не понимаю, что здесь происходит, но это был Ганс Брунер.

– Моя дорогая, это был не он. Вы только поставили себя в неудобное положение. И в этой истории с банком – тоже. Я уж не говорю о ваших странных заявлениях по поводу мертвецов с наручниками на острове Грин. Если бы я хорошо вас не знал, то решил бы, что вы специально говорите подобные вещи, чтобы произвести впечатление на репортеров. То-то радость для репортеров – позубоскалить над правительством. Но мы с вами знаем о вашем прошлом. Все эти поступки – всего лишь проявление вашего заболевания. У вас явное ухудшение.

– Чем больше вы будете пытаться объявить меня сумасшедшей, тем меньшего вы добьетесь, – спокойно заявила Милли.

– Типичные заявления сумасшедших, – отрезал Скофилд. Он и раньше не раз это повторял.

– Я здоровее вас, и вы это знаете.

– Кроме того, есть еще один момент, довольно деликатный.

– Так. Что еще?

– Очень деликатный момент, я имею в виду Джеймса.

– Ну кого же еще. Вы всегда па страже его интересов.

– Да, я говорю о личных отношениях между вами.

– Вы имеете в виду наши интимные отношения?

– Да.

Скофилд посмотрел на Анну, когда та внесла поднос с кофе.

Милли крепко сжала губы и ждала, когда она уйдет.

– Да, мы не раз обсуждали с ним этот вопрос, – сказала Милли. – Я только не пойму, при чем тут вы.

– Милли, Милли! Я не только ваш семейный врач, я еще и ваш друг. Джеймс решил посоветоваться со мной. Видимо, у вас возникли какие-то сложности в этом плане, и он не знает, как все исправить.

– Скажите ему, чтобы он меньше денег тратил на виски и больше времени проводил дома.

– Мне кажется, вы к нему очень несправедливы.

– Он слишком много пьет и поэтому в постели ни на что не способен, а пытается внушить себе, что виновата я.

Наступила тишина. Скофилд внимательно оглядел ее с головы до ног. «Гадкий утенок, прилетевший к ним прямо со школьной скамьи, превратился в лебедя», – подумал он. Не самого прекрасного лебедя – черты ее не были идеально правильными, но все равно она была весьма привлекательна. Молодость – великая вещь.

И та девушка, которая принесла кофе, тоже прелестна. Скофилд даже подумал, что Джеймсу очень непросто тут, при таких-то соблазнах. Он решил говорить напрямую, ведь Милли была теперь взрослой женщиной.

– У вас есть любовник?

– Это не ваше дело! – возмутилась Милли. «Этот проныра может запросто влезть в душу женщины», – подумала она. Ей было очень неуютно от двусмысленности положения. Она обвиняла Джеймса в неверности, а сама при любой возможности потихоньку встречалась с Эли.

Ей хотелось крикнуть ему в лицо, чтобы он не вмешивался в ее отношения с мужем. И объявить во всеуслышание, что тот человек, которого она любит, прибежит к ней, как только она его поманит пальчиком. Что ее хитростью вовлекли в этот так называемый брак, да не на ту напали. Но самое главное – оно так и крутилось у нее на языке – это то, что, как бы они ни бесились, в конечном счете наследство ее отца попадет к ней, как только она избавится от их гнета.

Этого Скофилд и боится и потому постоянно вмешивается в ее жизнь.

Но лучше ей пока помолчать. Если она не сдержится, это будет им только на руку. Ее любовь к Эли станет темой для сплетен. Само упоминание о нем обернется предательством.

– Никто не станет вас осуждать, – добавил Скофилд.

Милли на секунду отвлеклась.

– Простите?

– Я сказал, что жизнь у вас не сложилась. Милли встала.

– Я не желаю продолжать эту тему. Я не собираюсь никому исповедоваться, и меньше всего – вам.

– Я только позволил себе заметить, что вам не следует отказываться от личной жизни, – повторил Скофилд. – Вы – привлекательная женщина. Даже Мами старается обеспечить себе нормальную жизнь. Если верить слухам.

– Я ничего такого не слышала.

– Наконец-то она смогла забыть старого Растуса.

– Мами никогда не забудет Растуса!

– Даже в объятиях другого мужчины? Так я этому и поверил. Она и ее обожатель вместе приходили в церковь.

– Я рада за них.

Милли чувствовала, как он внимательно наблюдает за ней.

– А вы что же теряетесь? – спросил доктор. Милли встала, дав понять, что разговор окончен.

– Следите за мной, как ястреб за добычей, но я не такая дура, я не дам вам возможности устроить скандал! Если наш брак не удался, то исключительно по вине Джеймса, я тут ни при чем.

– Да будет вам. Я ведь добра вам желаю, – сказал Скофилд. Он явно был раздражен.

– У вас все? – спросила Милли.

– Вы мне не доверяете. Как жаль.

– А кто виноват в этом? Вы только и думаете о том, как бы упечь меня в сумасшедший дом?

Скофилд улыбнулся.

– Мы все стараемся создать себе в этом мире наш собственный ад. Разве я не прав? Если вы это поймете, тогда я ваш друг, если нет – тогда враг!

Милли промолчала.

– Можете меня не провожать, – сказал Скофилд.

* * *

Мами вернулась с рынка, их посыльный тащил ее сумки.

– Я видела на пирсе старого Скофилда. Он выглядел таким злобным, будто кто-то здорово его разобидел.

– Дай мне только время.

– Он был здесь?! – Мами даже открыла рот.

– Да.

Мами начала обмахиваться. – Ну, доложу я вам, странные вещи творятся в нашем доме. Эта Фу Тан смотрит на меня с такой ненавистью. Ты знаешь, она ведь даже не разговаривает со мной. И еще этот молодой монашек, который к ней таскается. Меня от него трясет. Я принадлежу к англиканской церкви, и мне не нравятся монахи.

– Должна признать, что экономка она хорошая.

– Но готовит она плохо. Вы не ели ничего вкусного с тех пор, как я перестала готовить.

– Джеймсу нравится все, что она делает.

– Его глаза и разум не слушают его желудка.

– Что ты хочешь сказать?

– То, что уже сказала. Такая старуха, как я, обязана все делать очень хорошо. Но если вы – свеженький лакомый кусочек вроде нее, вам простят что угодно.

Милли засмеялась.

– Но ты же ешь все, что она готовит, так?

– Только потому, что я очень вежливая. Мисс Милли, иногда мне бывает очень плохо. Мне кажется, что она кладет слишком много жира, мой желудок не выдерживает этого. Мой Растус тоже все на жир грешил, пока ему не стало совсем плохо.

– О чем это ты? Ты что, плохо себя чувствуешь?

– Не особенно хорошо. Никак не могу оправиться после угощений А Лума. У меня болят ребра.

– Тан тут ни при чем. Я ем то же, что и ты, и Джеймс тоже. Мы чувствуем себя нормально.

– Наверное, когда тебе минуло сорок, твой желудок уже не тот, что прежде. Вот и мой Сэм говорит: «Когда тебе сорок, все уже не так, как было раньше».

– Ну и как он? Твой Сэм?

– Замечательно. Мужчина хоть куда!

Мами раскраснелась, и ее большие глаза засверкали.

– Я слышала, что ты его водила в церковь. А мне не рассказала.

– Мисси, – сказала Мами, с кряхтением поднимаясь. – Я пока никому не говорю о моих планах в отношении Сэма, до тех пор, пока я его не отведу к алтарю. Если он все сделает как нужно, я подарю ему много малышей, пока я еще способна на это. Вот так!

33

Милли как-то открыла для себя, что с вершины холма в их саду, где был расположен маленький павильон, как на ладони виден гонконгский залив. Это открытие дало возможность ей и Эли обходиться без писем, которые были бы слишком рискованны. Если в урочный вечерний час его джонка в заливе делала знак креста, это служило сигналом встречи в определенном месте и в определенное время.

В последний день сентября, когда деревья в Прайе заполыхали осенними красками, их встреча должна была состояться в тихой гавани, недалеко от Виктория Поинт. Ровно в полночь.

Милли знала, что ее жизнь может оставаться довольно сносной только в том случае, если никто не узнает о ее похождениях. Раньше она была уверена, что ни Анна, ни Джеймс ничего не пронюхают. Теперь же их тайная встреча должна была состояться на острове Грин, и ей следовало убедить своих домочадцев за исключением Мами – ей она доверяла, – что она отправляется на пару дней в Макао, то есть совсем в другую сторону. Ради их безопасности ей предстояло четыре часа ехать на пароме по китайским водам.

Милли взахлеб рассказывала о том, что в Макао так хорошо нежиться в море недалеко от Прайи и часами бродить босиком по кристально чистой воде, а потом отсыпаться в португальской гостинице, вечером есть великолепных морских пауков и запивать их вином из Опорто; нектар богов, а не вино.

Если Джеймс станет подозревать ее в связи с любовником… Что ж, тем лучше. Ибо под крышей «Английского особняка» тоже что-то происходило. Вряд ли она сильно ошибалась…

Анна Фу Тан, их новая экономка, была удивительно красивой, а Джеймс никогда не упускал удобного случая «пошалить»!

– Я хочу ненадолго съездить в Макао, – сказала она Джеймсу за завтраком, стараясь, чтобы ее услышала Анна. – Мне нужно подышать свежим морским воздухом.

– Прекрасно, – согласился он, предвкушая приятные развлечения с Анной. – Ты можешь не торопиться домой. Когда ты уезжаешь?

– Если ты не против, то сразу после завтрака. – Милли ослепительно улыбнулась.

– И сколько времени ты будешь отсутствовать?

– Дня два, не больше.

– Но ты понимаешь, что если тебя захватит в плен в китайских водах вражеское судно, то два дня растянутся на пару лет? – спросил ее Джеймс.

Милли засмеялась.

– Тебе без меня не придется скучать. С тобой остается прекрасная Анна, и она о тебе позаботится. Разве я не права?

Джеймс улыбнулся. Он даже не стал протестовать, дав ей понять тем самым, что с некоторых пор предается чудесным играм адюльтера. Но в эти игры с удовольствием играет не только он, подумала Милли.

Джеймс поднялся из-за стола.

– Как я понял, теперь мы встретимся на будущей неделе.

Он чмокнул ее в щеку.

– Приятных развлечений.

– Я постараюсь, – ответила Милли.

Милли заперла дверь своей спальни (так как Фу Тан имела обыкновение появляться в самые неожиданные моменты) и переоделась в рваную куртку и брюки, в которых она приехала с острова Лантау.

Сидя у зеркала, она старательно наносила грим, делавший ее похожей на китаянку.

Покрасила губы не красной, а розовой помадой. Жженой пробкой затемнила веки и подвела уголки глаз. Заплела длинные волосы в косички, падавшие вдоль щек. Затем Милли критически осмотрела себя и решила, что маскарад удался, и она спокойно может отправляться в путешествие.

Милли настолько была увлечена своими приготовлениями, что не заметила силуэт лисьей морды, прижавшейся к оконному стеклу…

Анна поспешила к входной двери. На пороге она наткнулась на Джеймса.

Он только что вернулся с острова Грин. Море было неспокойным, он весь промок и потому последовал за Анной в кухню.

– Где моя жена?

– В своей комнате. Наверное, спит. Она рано пошла спать, сказала, что у нее сильно болит голова.

– Тогда я переоденусь в сухое и после еды приду к тебе. Все готово?

– Конечно. Как пожелаете.

– Сегодня мы будем спать в одной постели.

– В моей комнате? Это невозможно, хозяин.

– Почему?

– Потому, что мой брат-послушник приедет из Лантау навестить меня.

– Дьявол побери всех монахов, а твоего братца в особенности! Бог мой, я не наслаждался тобой целую неделю! Нельзя отложить его визит?

– Невозможно. Он уже направляется сюда. Пожалуйста…

Анна подошла к нему и, обняв за шею, начала его целовать. Джеймс наклонился над ней, но она, задыхаясь, сказала:

– Нет хозяин, не здесь. Тут опасно.

– Моя жена спит. Чего ты боишься?

– Нет, пожалуйста.

– Молчи, женщина!

Они упали на пол кухни. Анне было противно ощущать его смрадное от виски дыхание.

– А если войдет кто-то из слуг? – в панике шептала Анна.

– Лежи спокойно, черт бы тебя побрал!

* * *

Янг не пошел к парадной двери, а постучал в окно Анны. Он всегда так делал, навещая ее в «Английском особняке». Строгость и спокойствие жизни в монастыре стерли с его лица ранние морщинки и вернули ему молодую привлекательность. Но сегодня он был похож на прежнего испуганного мальчика.

– Быстрее! – прошептал он, когда Анна открыла ему дверь.

– Почему в этой жизни все так торопятся? – спокойно спросила она. Янг проскользнул внутрь, запер дверь и без сил привалился к косяку.

– Они идут, – прошептал он.

– Кто? Говори яснее или вообще ничего не говори.

Она злобно поджала губы, видя его слабость. У него по щекам струились слезы, и оранжевая тога тоже была залита слезами.

– Солдаты из Макао… Она задают вопросы, – в ужасе промолвил юноша.

– Какие вопросы?

– Куда исчез капитан да Коста. Они уже разговаривали со старейшинами и наставниками в гонконгском храме, а теперь они разъезжают по островам и вскоре прибудут в Лантау.

У Анны перехватило дыхание. Янг продолжал:

– Ты просила, чтобы я привел к тебе капитана. Ты говорила, это для того, чтобы он арестовал Боггза, но капитан исчез. Что с ним случилось?

– Не знаю. Я показала ему, где находится пороховой завод, и все ждала, когда он арестует Эли Боггза. Как только его схватят, считай, с пиратами и бандитами покончено.

– Так ты знаешь, куда делся офицер?

– Нет, клянусь тебе, малыш. Янг немного успокоился.

– Еще идут разговоры, что молодой монах заходил в таможню в Макао, и капитан ушел с ним. Что будет, если они станут меня допрашивать?

Анна взяла в ладони его лицо и расцеловала в обе щеки.

– Все это очень просто. Просто на все нужно говорить «нет».

– Но это же ложь! Смертный грех!

– Господи! – весело воскликнула Анна. – Какой ты стал правильный! Разве ты никогда раньше не лгал?

– С тех пор, как принял священный обет, ни разу. Анна ласково ему улыбнулась.

– Тебе не нужно будет лгать. Просто выполни мою последнюю просьбу, малыш. А потом, я обещаю, мы вернемся в нашу деревню.

– Ты уже мне это обещала и раньше.

– Теперь я клянусь могилой нашей матери.

Янг уже не был ребенком, которым она крутила, как хотела. К тому же он больше не доверял сестре. Его подозрения подтвердили старшие монахи, перед которыми он исповедывался.

– Твоя сестра одержима нечистой силой, – сказали они ему. – Ее душа стала добычей лисьих когтей, и она никогда не узнает мира и покоя, пока поселившийся в ней зверь не будет с молитвами изгнан. Постарайся добиться ее доверия и делай все, что мы тебе прикажем, и тогда она сможет очиститься от греха.

Янг вспомнил это и спросил:

– О чем ты хочешь просить меня в последний раз?

– Всему свое время, – ответила Анна, – ты должен запомнить: раз я дала тебе обещание, я его выполню, мой Маленький Брат.

После того, как Янг отправился обратно в Лантау, Анна достала из ящика ключ от порохового завода, который она украла с джонки Эли. Она положила его в пакет с запиской на английском языке:

«Это ключ от порохового завода Стэнли и карта, где указано его местоположение – недалеко от деревни».

Подошел час свиданий в «Английском особняке»; одним он был в радость, другим – совсем нет.

– Ты здесь, Мами Малумба? – шепнул Черный Сэм у дверей ее спальни. Его большие серьги блестели в свете луны.

– Я-то здесь, но тебя со мной нет! – ответила ему Мами.

– Открой дверь, а то я ее проломлю.

– Неужели? Если ты считаешь, что в любой момент можешь поманить меня, и я тут же растаю, ты очень ошибаешься.

– Я хочу спеть тебе «Песнь песней» царя Соломона!

– Я слышала этого парня утром, днем и ночью. Мне он уже надоел!

– Сладенькая моя, что я сделал?

– Ты нарушил свое обещание, Черный Сэм. Мой Растус никогда не нарушал обещаний.

– Какое обещание?

– Ты сказал, что придешь послушать, как пастор станет читать Библию, а сам не явился.

– Цветочек мой, я же пират! Меня не было, я был занят грабежом.

– И еще одно: с меня хватит твоих пиратских приключений! Я требую, чтобы ты снял с ушей свои поганые серьги. А пока убирайся, я не желаю тебя видеть.

По другую сторону двери наступила тишина, а потом Черный Сэм сказал:

– Ты же знаешь, что в море плавает много рыбок. Такому парню, как я, стоит только свистнуть, и женщины выстроятся перед ним в очередь.

– Неужели? Теперь позволь и мне кое-что тебе напомнить. Ты мне сам говорил, что, если мужчина попробовал Мами, он уже навечно к ней прикован. Ты не помнишь своих собственных слов?

– Пожалей меня, – молил Сэм. – Ведь уже прошла неделя. Я скоро стану таким же тощим, как монах-пятидесятник!

– Мне все равно, если у тебя останется только кожа да кости. Черный Сэм, ты сюда не войдешь!

Часы на Педдер-стрит пробили час, а Милли и Эли бежали по пляжу острова Грин, держась за руки. Они бежали туда, где резвились два дельфина. Они как будто их ждали и высоко выпрыгивали в воздух из воды.

– Я люблю тебя! Я тебя люблю! – повторяла Милли.

Эли поцеловал ее, и она почувствовала вкус моря в его поцелуе. Они стояли, обнявшись, глядя, как лучи маяка острова Грин перекрещивались над проливом Сульфур.

– Нам нужно радоваться каждой минуте, – сказал Эли. – Когда прибудет новый губернатор, многое изменится.

– Почему?

– Говорят, что он собирается все тут переделать. Для начала он объявит это место особой территорией.

– Нет! Только не остров Грин.

– Это уже точно. В Парламенте обсуждали вопросы роста преступности в колонии. Он со многим не согласен. Он против торговли рабами-кули, а твой Джеймс завяз в этом по уши.

– Ты же знаешь, как я отношусь к этому, – сказала Милли.

Эли прищурил глаза от резкого света.

– Да, с этим пора что-то делать. Я, конечно, не очень разборчив в средствах, но мне не нравится торговать людьми. Основную часть перевозит компания «Смит и Уэддерберн». Тебе известно, что из более чем двадцати провинций от Анвея до Квантунга десятки тысяч кули были отправлены именно отсюда? Губернатор Боуринг собирается положить этому конец.

– Ну а что скажешь насчет контрабанды опиума?

– Это другое дело.

– Ничего подобного! Это так же гнусно, как работорговля! По-твоему, если ты получаешь от этого доход, контрабанда опиума сразу становится законным делом!

– Я и не рассчитывал на твое одобрение!

– Но ведь это так опасно! Каждый день в Коулуне пиратам отрубают головы.

– Сначала им нужно меня поймать! Милли крепко обняла его.

– Я тебя люблю, я не хочу, чтобы ты рисковал!

– Если ты меня любишь, не суй свой нос в мои дела! Еще мальчишкой я нарушал законы, и другим мне теперь не стать.

Позже, лежа с Эли на пляже, Милли опять почувствовала, что рождена для этого мужчины. До встречи с Эли ее любовный опыт был весьма ограниченным – сначала была юная любовь к Тому Эллери, теперь она видит его только во сне. Потом насильственное ухаживание Джеймса, которого ей приходилось терпеть из-за того, что он был ее мужем. Конечно, Эли не отличался мягкостью – его характер был мозолист и груб, как и его руки. Но в нем чувствовалась какая-то изысканность и нежность, которая проступала сквозь грубые его повадки. Эли ни под кого не подлаживался.

Его следовало принимать таким, каким он был, либо просто от него отказаться. Одно Милли знала наверняка – согнуть его не мог никто.

Лежа на спине, Милли наблюдала за ним прищуренными глазами.

Его резкий профиль был четко обрисован на фоне залитого звездами неба. Он ел приготовленное Мами угощение для них.

Эли всегда ел с грацией дикого животного. Процесс насыщения мало его интересовал – ему это нужно было, чтобы оставаться живым, и больше ничего. Зато для Джеймса еда была культом. Он наслаждался каждым кусочком пищи, исчезавшим в его губастом рту, который сразу же захлопывался, – так собака ловит пастью мух. Он шумно и старательно пережевывал пищу, пожирая маленькими глазами все, что еще не успел в себя запихать. Милли подумала, что по тому, как человек ест, можно угадать его характер.

Эти двое мужчин были тому прекрасными примерами. Она вспомнила знакомую еще со школьных дней старинную легенду о неком правителе, объявившем обжорство самым ужасным грехом из семи смертных грехов, ибо оно означало и зависть (к большому куску, лежавшему на тарелке соседа), и алчность (съесть как можно больше), и скупость (нежелание поделиться с ближним), и злость (из-за того, что ему досталась меньшая порция), и гордость (способность съесть больше всех) и вожделение (жажду есть еще и еще, несмотря на отрыжку и бурление в желудке).

Словом, шесть грехов, вместившихся в один-единый огромный грех.

Как странно, подумала Милли, улыбнувшись обернувшемуся к ней Эли. Ее грубоватый любовник сумел завоевать женское уважение тем, как он ел. Он ел, чтобы жить, Джеймс же наоборот – жил, чтобы есть!

– Когда-нибудь они отнимут тебя у меня, – неожиданно сказала Милли.

Казалось, Эли не слышал ее. Он вскочил, схватил ее за руки, и они помчались вдоль пляжа в укромное местечко за «Домиком Отдыха». Здесь, под защитой скал, они предались любви, и луна ласково освещала их тела.

Милли вспомнила гонконгских шлюх в районе Прайи. Они улыбались белоснежными зубами Они жестикулировали при разговоре, кончики их пальцев были красными, будто их окунули в кровь. И эти женщины предлагали себя мужчинам за доллар. «Чем я лучше их?» – подумала Милли. Почтенная дама, жена такого богача и нате вам, так страстно отдается любовнику на диком берегу!

– Я причинил тебе боль? – прошептал Эли.

Она ему ничего не ответила. Она не могла этого сделать, иначе разрушилась бы духовная связь между ними. Ни жизнь, ни смерть не могли сейчас их разъединить. Пока ее тело принимало в себя его силу, она познавала такую радость, ради которой стоило пережить то, что она пережила: свет счастья делал ее слепой ко всему, кроме единственной вспышки высшего наслаждения.

Иногда она спрашивала себя: что будет, если в ней станет зреть семя этой незаконной любви? Такой прекрасной. Но не померкнет ли это чувство под мишурой обвинений и разоблачений, не покажется ли ей потом обычным грехом для колониальных сплетниц. А ее отлучат от общества, лишив даже видимости уважения. Это удел любой женщины, посмевшей совершить такое. Любой, какое бы высокое положение на социальной лестнице она ни занимала.

– А вдруг ты забеременеешь? – спросил ее Эли, как бы прочитав ее мысли.

– Давай не станем обсуждать мои личные проблемы.

– Но это вполне может случиться. Тогда о нашей любви узнают все.

– Не будем говорить об этом и вообще думать об этом. Тебе было хорошо со мной?

– Мне будет хорошо с тобой до конца жизни!

– Но у тебя было столько женщин.

– Лучше тебя никого нет и не было!

– Я так рада. Значит, я для тебя являюсь ценной вещью?

– Не говори так.

Милли села, и теперь уже он видел ее профиль на фоне луны Полная великолепная луна плыла над далекими горами Эли понял, что ребенок, с которым он познакомился когда-то на «Монголии», превратился в женщину, с которой он желал провести всю жизнь.

Он приподнялся и начал целовать ее лицо. Но ее думы были где-то далеко. Она не повернулась к нему.

– Скоро мы отсюда уедем, – промолвил Эли.

– Вместе?

– Конечно.

– Это невозможно!

– Доверься мне. Я увезу тебя отсюда.

– Бог ты мой, Эли Боггз, ты мечтатель, а не пират!

Эли отряхнул песок с ее кожи.

– Я все продумал. За твоим «Домиком отдыха» спрятано много опия в контейнерах. Как ни странно, он не принадлежит ни Смиту, ни Уэддерберну, это собственность Ганса Брунера.

Милли была поражена, а Эли продолжал:

– На часть тех денег, которые твой отец выплатил мне за твое освобождение, он купил две тонны опиума, заплатив за него пятьдесят тысяч мексиканских долларов. Он спрятал их рядом с «Домиком отдыха», чтобы дождаться, пока не поднимется цена на опиум. Теперь, когда на носу еще одна опиумная война, цена на него поползла вверх, и я собираюсь забрать его себе.

– Но старый Сунг, он так охраняет его. Он не расстанется с ним под дулом пистолета!

– Я уже купил старика Сунга, – ответил Эли. – Считай, что это свадебный подарок от обожающего мужа.

– Эли, перестань мечтать! Джеймс к этому тоже приложил руку. Ганс Брунер, может, и дурак, но о Джеймсе этого никак не скажешь.

– И потом мы уплывем на край света, – продолжил Эли, не обращая внимания на предупреждение Милли. – Мы станем нежиться на чудесных берегах, есть омаров и запивать их французским вином. Там нас никому не достать.

– Эли, звучит, конечно, чудесно, но этого не будет.

– Миссис Уэддерберн! Вам известно, что вы лежите тут совершенно голая, что отнюдь не подобает уважающей себя женщине!

– С тобой я могла бы лежать так вечно.

– Это невозможно, поскольку у нас много неотложных дел.

Эли поднялся и помог подняться Милли. Они стояли, прижавшись друг к другу, не ведая стыда.

34

Осенью в жизни Милли произошло столько событий, что лучше все перечислить по порядку. Эли судили за пиратство и убийство. Последнее обвинение базировалось на том, что на пороховом заводе Стэнли нашли тело капитана да Коста. Ну а завод принадлежал Эли.

Сулен, дочь Папы Тая, была первой, кто испытал на себе прелести полицейского расследования.

В один прекрасный день, когда Гонконг продолжал изнывать от жары, а Сулен нежилась в заливе Стэнли, на берегу Папа Тай пытался вырваться из рук двух португальских полицейских и вопил:

– Сестра порока! Порождение безносого попрошайки, иди сейчас же сюда!

Но Сулен, такая же голенькая, какой лежала в день своего рождения на руках повитухи, продолжала о чем-то мечтать. Волны поднимались и опускались у ее маленьких розовых ушек. Веки ее были плотно закрыты, пряча ее глаза от расплавляющих лучей солнца. Сулен почти дремала, лежа в воде, и ее пропитанное солнцем тело темной тенью рисовалось в прозрачных струях.

Один из полицейских выстрелил в воздух. Выстрел несколько раз эхом отозвался в воздухе. Сулен открыла глаза и, увидев наконец Папу Тая и полицейских, побрела по воде к берегу.

– Выходи на берег!

Наконец она услышала приказание. И, не обремененная ни совестью, ни одеждой, скрестив на груди бронзовые руки, из-под которых выглядывали розовые соски, Сулен подошла к полосе прибоя. Папа Тай спешно накинул на нее свою толстую простеганную куртку, чем весьма огорчил полицейских.

– Понимаете, она дурочка, – воскликнул Папа Тай. – У нее тело женщины, а мозги блохи. Поверьте мне, что вы от нее ничего не добьетесь.

– Иди сюда, – сказал один из полицейских. Все они присели на корточки на песке. Сулен дрожала, но не от холода, а от возбуждения.

– Скажи нам все честно, иначе мы тебя выпорем, – сказал полицейский. – Ты знала капитана из португальской таможни по имени да Коста?

– Нет, – сказал Папа Тай.

– Да, – сказала Сулен. Отец начал проклинать ее. – Он часто приходил ко мне и говорил, что я очень красивая.

– Он искал пороховой завод, правда?

– Какой завод? – переспросил Папа Тай.

– Он искал встречи со мной, – ответила Сулен. Она встала, сбросив с себя куртку. Полицейские пораскрывали рты.

– Прикройся, шлюха! – заорал Папа Тай. Он рывком задрал в небо руки с синими венами и начал вопить, обращаясь к солнцу. – Только посмотрите, чем наградила меня моя жена! Она в подарок принесла мне шлюху! Пусть Будда простит эту женщину за то, что она жила на земле!

Затем он начал ухмыляться полицейским.

– Любуйтесь, любуйтесь ее красотой! Разве у вас дома есть такие красотки? Вы мне даете пятьдесят долларов, и она ваша! Парни, забирайте ее с собой, па что вам какие-то мертвые офицеры!

– Дитя, когда ты в последний раз видела да Коста? – спросил ее младший полицейский, не обращая внимания на болтовню старика. Он был еще очень молод, и у него горели щеки от близости Сулен.

– Месяца три назад, а, может, и больше.

Сулен начала рассматривать морскую раковину. Она поворачивала ее в разные стороны, чтобы перламутр сверкал на солнце.

– А ты, старик? – спросил его полицейский.

– Я? Клянусь душой моей бабушки, я его вообще не видел!

Папа Тай принялся в бешенстве колотить себя по груди.

– Но ты же владелец порохового завода. Да Коста должен был прийти к тебе.

– Я не владелец, – ответил Папа Тай.

– Он его продал, – перебила его Сулен.

– Кому?

– Эли Боггзу.

– Пирату?

– Да, – ответил Папа Тай. Он ощущал в воздухе опасность.

– Когда?

– Более трех месяцев назад.

Полицейский показал ему ключ.

– Это ключ от завода? Ты его узнаешь?

– Конечно, – решительно сказала Сулен. – Меня туда часто водил капитан да Коста и занимался там со мной любовью.

– Неужели?

– Врет она! – заорал Папа Тай. – Она – девственница!

– Зачем говорить такие ужасные вещи? – крикнула Сулен, начиная плакать.

– Капитан да Коста был человеком чести, – заявил полицейский. – Если девушка потеряла девственность, то это вина не нашего капитана.

– С него хватит того, что его убили, – добавил старший полицейский.

– Мы не позволим, чтобы кто-то чернил его имя. Пошли!

И он поднял все еще голую Сулен на ноги.

– Вы можете ее мучить и пытать, парни! – заорал Папа Тай. – Она вам может и наговорить чего. Глядишь и правду скажет – чего с ней отродясь не бывало. Но ведь убийство! Я могу вам твердо сказать, что никто из нас никогда в жизни не видел уважаемого капитана. Сулен ошибается.

– Нельзя, чтобы говорили, что мы, португальцы, не можем оценить подобную красоту. – Старший полицейский поклонился Сулен. – Вы позволите мне развлечь вас, пока станут допрашивать вашего отца?

– Сэр, с огромным удовольствием, – ответила Сулен. – Вы получите меня, а Папа Тай может засунуть свои пальцы в тиски, пока вы станете его мучить.

– У них обоих кривые языки, – заметил кто-то. – Но тиски помогут их распрямить!

Сулен и Папу Тая потащили прочь. Они брыкались и кричали.

По английским законам в Гонконге была отменена пытка на допросах. Но в Макао этот закон не действовал.

Папа Тай был трусом, и он долго не выдержал, а Сулен вообще не пришлось пытать.

– Прекратите, – заявил инспектор. – Как зовут ту женщину, которую, по вашим словам, вы отводили на пороховой завод?

– Я не знаю, как ее зовут, – ответила Сулен. – Она дала мне деньги, и я отвела ее туда. Я позже узнала, что она – любовница Эли Боггза, пирата. И еще ее духи пахнут мускусом.

– А еще?

– Ничего. Она жила с ним на борту его пиратской джонки.

– Подождите, – сказал другой инспектор. – Были разговоры о молодом послушнике. О том, который заходил в таможню. Говорят, что капитан да Коста ушел с ним.

– Ничего не знаю, – сказала Сулен.

– И я тоже, – добавил Папа Тай.

– Мне кажется, что убийца – это проклятый пират Боггз, – воскликнул инспектор. – Он убил капитана, когда тот раскрыл расположение этого подпольного завода. Арестовать его!

– Это будет очень трудно, сэр, – заявил его помощник. – Он никогда не бывает в одном месте более пяти минут.

– Конечно, нам будет жаль его арестовывать, – вздохнул инспектор. – Лучший нефрит и слоновая кость, которые имеются у меня дома, всегда поступали к нам от него. Ищите нашего друга Эли, но не слишком усердно.

– Нам всем нужно зарабатывать на жизнь. Даже пиратам!

– Кроме того, сэр, – добавил помощник, – ничто теперь не поднимет нашего любимого капитана из могилы!

35

– Мой сын, что-то тебя мучит? – спросил Янга главный наставник буддистского храма на острове Лантау.

– Да, у меня просто разрывается сердце, – ответил ему Янг.

Скрестив ноги, он сидел перед тремя обритыми наголо наставниками.

– Если ты поделишься с нами, тебе станет легче.

– Я прошу вашего снисхождения, – ответил Янг и начал рассказ. – Вы помните, наставник, что перед тем, как я принес священную клятву, я вам признался, что помогал моей сестре Анне Безымянной убивать бандитов на Перл Ривер?

– За это ты получил отпущение грехов, – сказал наставник.

– Теперь меня волнует душа моей сестры. Мне кажется, она одержима бесовской силой. Вы предупреждали меня об этом.

– Объясни нам все.

Три наставника наклонились к нему, чтобы лучше слышать, и Янг продолжал.

– Во время прежних убийств я не подозревал, что моя сестра одержима зверем. Но когда пират Чу Апу подвергся нападению, то на его теле были такие раны, будто его терзали звериные когти. С тех пор он свихнулся и стал передвигаться на четвереньках, он бегает вдоль залива у деревни Стэнли. Я расспрашивал его. Понять его очень трудно, но я все же разобрал, что, когда он проснулся, рядом с ним вместо его любовницы лежала огромная лисица.

– Такого не выдержит ничей разум, – насмешливо заметил один из наставников.

– Почему ты подозреваешь свою сестру?

– Потому что этот Чу Апу был следующим в списке тех, кого она собиралась уничтожить. Когда я спал рядом с ней в нашем сампане, я слышал странные звуки, издаваемые ею во сне.

– Ой, – тихо охнул другой наставник.

– Когда я отодвинул в сторону одеяло, разделявшее наши гамаки, я увидел голую руку моей сестры при свете луны. Ее кожа была темной, потому что сестра моя не китаянка, а мусульманка, забравшая в себя тепло солнца. Но на руке росли желтые волосы И она издавала такие звуки, какие издает лисица, зовущая к себе самца.

– Луна была полная? – спросил его наставник.

– Было светло, как днем.

– А потом?

– Потом, – продолжил Янг, – звуки прекратились, и я снова начал засыпать. Но потом ночью я проснулся еще раз и посмотрел в лицо сестры. При свете луны я увидел морду лисицы.

После этого признания наставники начали оживленно переговариваться, и Янг ждал, пока они продолжат его слушать.

– Ты куришь опиум? – спросил его наставник.

– Никогда в жизни не курил.

– Может, ты его глотал?

– Наставник, я его не принимал ни в каком виде.

– Может, тебе нравилось пить саке – рисовую водку?

– Нет, саке – это грех!

– Как ты можешь объяснить случившееся? Может, это был всего лишь сон?

– Но я давно заметил: когда я бываю с ней, рядом всегда появляются лисы.

– Ага, – заметил наставник и плотнее запахнул оранжевую одежду на обнаженном теле. – Ты их видел в полях?

– Я видел, как они бродили вокруг даже днем.

– Одна и та же лисица или их было много?

– Когда как. Днем они мне кажутся все похожи одна на другую, а ночью я вижу только их глаза.

– Наверное, это одна и та же лисица. А твоя сестра? Помнится, что ты сказал мне, что ее тело издает особый аромат.

– Запах мускуса, это передалось ей по наследству.

– Приятный запах?

– Да, насколько вообще приятен запах мускуса.

– Но этот запах обычно не присущ людям.

– Мужчины находят его очень привлекательным.

– Ясное дело. Но от лисиц исходит и неприятный запах.

– Запах этой женщины не так уж важен, – заметил главный наставник.

– Я знал многих важных и приятных людей, от которых шла ужасная вонь. Меня интересуют изменения ее лица. Наверное, ею овладел дьявол.

– Тогда ее душа тоже проклята, – вздохнул другой наставник.

– Такие превращения, они вам не кажутся странными?

– Так обычно бывает, когда человек одержим дьяволом, – заметил главный наставник. – Душа лисьей самки ищет себе спокойное прибежище; в человеческое тело можно попасть через вагину девицы. Для нее это такой же удобный вход, как и любой другой. А потом она с удобствами располагается в матке девицы, подобно зародышу ребенка. Очень даже удобно. – Он мило улыбнулся.

– А оттуда эта душа может спокойно и бесплатно путешествовать куда угодно.

Один из наставников захихикал.

– Неужели мы не можем обсуждать такую серьезную проблему в более сдержанных выражениях? Нам возбраняется пренебрегать нормами порядочности и скромности.

– Конечно, – согласился главный наставник, – но нам также приходится обсуждать и нормы жизни.

– Разве люди не знают, что пепел от листьев лотоса – хорошее средство против беременности, а семена того же лотоса применяются в качестве средства, возбуждающего половое влечение? Или что кормящей матери следует давать красный сахар после родов? Или что водянку можно вылечить, съев остатки сожженных арбузов? Также как желудочки цыплят хорошо помогают, когда у малышей начинается понос. И что болезни глаз можно облегчить, если съесть свиную печень, сваренную в соусе из хризантем. При коклюше помогает растолченный в порошок морской воробей.

– Люди порою оказываются в разных состояниях и ситуациях. Поэтому нет ничего странного в том, что этот оборотень избирает человеческое тело! Нет ничего удивительного!

– Наставник, ваши знания заставляют меня стыдиться своего невежества, – прошептал Янг. – Но что мне делать с моей сестрой?

Наставник с осторожной сдержанностью продолжил:

– В Древнем Китае считали, что хитрость и умение обманывать, так присущие высоким должностным лицам, проявлялись у них, потому что они были одержимы лисицами. Поэтому китайцы не просто уважают лисиц, но считают их божеством.

Одержимые люди могут быть очень добры и благостны или, напротив, очень порочны. Янг, девичье тело может весьма длительно служить приютом для лисиц – до тех пор, пока не увянет ее красота. Нужно как можно скорее освободить и очистить душу твоей сестры. Наверное, ее намерения и ее поступки до сих пор несли в себе зло. Это так?

– Так, учитель. И она собирается совершить еще больше злых поступков.

– Тогда тебе нужно встретиться с ней и выведать, что у нее на уме. Если ее мысли направлены на то, чтобы и дальше причинять зло, постарайся хитростью успокоить ее, а потом нужно очистить ее душу. Изгони оттуда дьявола. Нам нет дела до ее плоти. Возможно, тебе даже придется ее убить.

– Но как я могу изгнать дух лисицы? – еле слышно спросил Янг.

– Тебе сообщат об этом, а сейчас иди!

Янг встал, поклонился наставникам и со слезами на глазах покинул их.

36

Спустя два дня в «Чайна Мейл» появилось сообщение:

«Вчера было осуществлено нападение на «Домик отдыха», остров Грин. Собственность принадлежит господам Смиту и Уэддерберну, купцам из Гонконга. Были похищены некоторые коммерческие товары. Нападение было совершено пиратами из американской шайки, возглавляемой Эли Боггзом. Его противоправные действия в колонии недавно освещались в нашей газете.

Товары, а мы полагаем, что это опиум, хотя данные сведения пока не подтвердились, были похищены под покровом темноты и отправлены по морю в определенное место на китайском материке. Мистер Джеймс Уэддерберн заявил, что не имеет понятия о случившемся Торговля опиумом сейчас ведется подпольно. Почтенные торговцы почитают законы, в то время как пираты их постоянно нарушают.

Ясно одно: чем скорее будет захвачен Эли Боггз и осужден, тем будет лучше для всех».

– Черный Сэм, когда тебе нужно, ты малый совсем не промах, – задумчиво заметил Эли. – Как тебе удалось провернуть это дело?

Сэм широко зевнул.

– Мы уже давно подкупили Сунга, охранника. Мне и остальным оставалось только войти туда и погрузить опиум. К счастью, там не было неподалеку Мами.

– А где она была?

– В Гонконге. Мне легче выдержать атаку британского морского флота, чем войти на этот склад без ее разрешения.

– Она знала, что там был опиум?

– Теперь узнает. Мне еще будет за это выволочка от нее.

– Сходи парочку раз в церковь. Она и отмякнет.

– Босс, когда мы покончим с опиумом? – спросил Сэм.

– Когда вдребезги разорим Уэддерберна.

– Разве мы до сих пор с ним не разделались? Я думал, что мы уже достаточно насолили ему и Брунеру.

– Подожди, – сказал Эли.

– Ты замыслил что-то еще, босс?

Главная джонка Эли «Ма Шан» и еще два судна плыли вдоль южной оконечности пролива Сульфур. Ветер нес с собой брызги воды, а позднее солнце сильно пригревало, почему-то решив, что сейчас стоит месяц июнь. С юга дул легкий бриз.

– Когда войдем в Перл Ривер, идти нужно осторожно, – предупредил Эли. Сэм вел джонку, прищурив глаза от яркого света.

– Когда, ты думаешь, мы увидим суда Уэддерберна?

– В любой момент, – ответил ему Эли.

– Боюсь, как бы нам не нарваться на английский фрегат.

– Наверное, уже появился новый губернатор. Он совсем не одобряет поставки кули.

– Это не означает, что он одобряет пиратство. А когда узнает, что мы забрали опиум, сразу начнется такая заварушка!

– Что ж, приходится рисковать. Пора расправиться с Уэддерберном. Сейчас, когда его суда везут в Макао четыре тысячи кули. Нам такого случая больше никогда не представится.

– Как насчет Брунера?

– Опиум Брунера и кули Уэддерберна – две птички одним выстрелом, – хмыкнул Эли.

– Ты – хороший парень, – сказал Сэм, – но я не собираюсь гнить с тобой в тюрьме.

С верхней палубы раздался крик впередсмотрящего.

– По левому галсу паруса!

Матросы заняли свои места. Приближались суда с рабами.

Показались три судна, направлявшиеся в Макао. Они шли корма за кормой, с поникшими парусами и были связаны одно с другим, а тащил их мощный паровой буксир. Из его двойных труб вовсю валил дым.

Четыре тысячи кули были втиснуты под палубы. Этот живой груз везли продавцам Макао, там их попытаются привести в божеский вид и потом отправят за границу. Треть их была предназначена для шахт и железных рудников и сталелитейных цехов Филадельфии и Питтсбурга. Некоторое количество отправляли в Австралию для работы на фермах. И еще одну часть должна была заполучить Аргентина – для строительства железных дорог. Путешествие перенесет от силы пятая их часть. Многие падут жертвой лихорадки и усталости прямо в дороге, а остальные погибнут от тяжелого труда, который ждал их впереди. И лишь единицы сумеют (а может быть, и нет) когда-нибудь вернуться в семью – что обещали им, когда соблазняли на этот труд. Полуодетые, собранные в тесноте душных помещений, они прислушивались к шуму движков, вздохам канатов и плеску моря о борта суденышек. Когда прозвучал выстрел из пушки и отдался эхом над палубой, они застонали от ужаса и заплакали, сильнее вцепившись друг в друга. Этот выстрел был сделан с «Ма Шан» и нацелен по носу буксира.

– Пушка по левому борту крупной картечью, пли! – орал Эли. – Сэм, давай пли!

– Босс, наш залп не достает до них! – крикнул ему Сэм.

– Возьмем их в клещи.

Джонка наклонялась в наветренную сторону, и вода заливала палубу. Полуголые пираты были по пояс в воде.

«Ма Шан» выглядела такой устойчивой, когда раздувался ее парус, но теперь она покорно сдалась приливу, и он оттаскивал ее в порт, а ветер задувал с правого борта. Парус хлопал, и джонка вся дрожала и прыгала – словно тигрица, старающаяся сорваться с привязи. Ее сорокафутовый рангоут разбился, а ветер продолжал завывать в поникших парусах.

– Дать прямой парус! – крикнул Эли.

Джонка наклонилась вперед и понеслась мимо судов, везших кули. Ганс Брунер, видя, что приближается «Ма Шан», снизил скорость буксира до двух узлов и схватил мегафон.

– Уваливай под ветер, ты кретин, Боггз! Трави канат! Ты что, сбесился?

– Переправляемся! – командовал Эли.

В это время обитый железом нос «Ма Шан» врезался в нос буксира и продолжал крушить рангоут, пока наконец не замер. Эли и его команда спрыгнули с линей. Черный Сэм выхватил руль, а Эли сильным ударом опрокинул Брунера на спину.

– Стоять! – завопил Эли, когда Брунер поднялся на ноги, и еще раз отвесил ему хорошую плюху, и тот снова спиной полетел на банку.

– Смотри, не укокошь его ненароком, – сказал Сэм. – У нас и без того хватит неприятностей.

– Распределиться по остальным судам, – скомандовал Эли. Он резко поднял Брунера. – Мы сейчас пойдем в форт Боуг.

– Боуг? Ты сошел с ума. Они тебя взорвут прямо на воде! – заорал Брунер, не зная куда деваться от страха.

– Если они это и сделают, ты отправишься вместе со мной, – сказал Эли. Стоя на рангоуте буксира, обнаженный до пояса, с абордажной саблей в руках и вздымающейся грудью, он был похож на викинга, вынырнувшего прямо из моря. – Сэм, возьми чуть западней, проверь все буксирные тросы и пошли помалу.

– Куда, хозяин?

– К западу от Лантау и вверх по реке Кэннон.

– К Пасти Дракона? Брунер прав Ты сошел с ума!

– Делай, что тебе говорят.

– Весь чертов караван? – удивился кто-то.

– Да, весь караван. Все четыре тысячи кули.

– Что? – заорал Брунер.

– Делай что тебе приказано, – ответил Черный Сэм.

* * *

Пятнадцатого сентября в газетах «Кантон Реджистер» и «Истерн Глоуб» появилось следующее сообщение:

«После пиратского похищения опиума со складов фирмы «Смит и Уэдцерберн» на острове Грин, мы имеем честь сообщить, что пират Эли Боггз, разыскиваемый за убийство капитана да Коста, сотрудника португальской таможенной службы, вчера напал на караван судов, принадлежащих той же фирме. Караван состоял из трех судов и направлялся в Макао. Боггзу удалось взять суда на абордаж и двинуться с ними в другом направлении, переправив их в Кантон к китайским властям. Он провел суда через форт Боуг, через который не мог пройти британский флот, и пришвартовался в Вампоа, откуда четыре тысячи кули вернулись к себе домой.

Потери фирмы «Смит и Уэддерберн» (деньги нанятым рабочим были уже выплачены ею) составляют значительную сумму, не говоря о потерях, которые понесет эта компания, если посредники в Макао потребуют компенсации за нарушение контракта.

В связи с этим цена акций компании «Смит и Уэддерберн» резко упала. До сих пор не удалось выяснить, что побудило пиратов предпринять подобный шаг. Но каковы бы ни были причины, когда бандиты будут схвачены, они получат по полной строгости закона.

Мистер Джеймс Уэддерберн, глава фирмы, отказался комментировать случившееся»

37

После воскресной службы Милли и Мами часто путешествовали в носилках до Лэдер-стрит, их интересовало, как пиратская добыча переправлялась на тамошние склады богатеев, но еще больше – верующие великого храма Ман Хо.

Хотя этот храм был не самым древним в Гонконге, но наверняка – одним из самых красивых и посвящался двум богам: королю-императору Ману и святому королю-императору Квану. Этим святым поклонялись, и они заботились о благосостоянии молившихся за них людей. К этому храму часто стекались верующие, которым была нужна духовная помощь.

Милли часто видела среди молящихся Анну Фу Тан, и ей казалось это весьма странным – ведь Анна заявила, что она католичка.

Этот день был приятным, и, как выразилась Мами, воздух был ядреным от прохлады. Милли подумала, что, возможно, встретит сейчас в храме Анну. Ее там не оказалось, но перед алтарем Квана распростерся ее брат Янг, погруженный в транс. Он желал получить духовную поддержку богов, ибо ему предстояла сложная задача – изгнать дьявола из души своей сестры.

– Дай мне силы, – молил Янг. – В тебе воплощены многие добродетели, даруй мне смелости, чтобы я выполнил возложенную на меня задачу.

Мами стояла рядом с Милли и слышала, как он молился на кантонском наречье. Она все поняла, поскольку прожила в колонии много лет.

– Этот молодой монах молится, чтобы к нему пришла смелость, – шепнула она Милли.

– Может, мы ему мешаем, мы стоим так близко от него?

Священник этого храма услышал слова Милли и подошел к ним ближе. Он склонил к Милли усатое лицо и сказал по-английски:

– Дочь моя, вы не можете ему помешать. Часть его покаяния состоит в том, чтобы вы слышали его молитвы. Он послушник из славного монастыря По Лии на острове Лантау.

– Я знаю этот остров.

– Вы знаете этот остров Лантау, и тамошний храм династии Минг? Он гораздо старше нашего храма. Там монастырь Драгоценного Лотоса, и он процветает так же, как процветал три сотни лет назад.

– Вы сказали, что этот молодой монах принадлежит к этому ордену?

– Конечно, дочь моя.

Его старое морщинистое лицо было очень внимательно, когда он смотрел на Милли в полутьме храма.

– Он приходит сюда молиться за душу своей любимой родственницы. Ее околдовали.

– Околдовали?

– Бог мой! – шепнула Мами. – Что-то мне нехорошо, пошли отсюда!

– Я хочу узнать все подробнее.

Мами схватила ее за локоть и потащила наружу, на солнце.

– Девочка, когда я слышу о колдовстве, мне становится худо. Пошли скорей! Мне даже не хочется больше здесь появляться!

Старый монах следил, как они уходили из храма. Янг тоже обратил на них внимание. Он смотрел на них глазами, полными слез, не подозревая, как тесно его судьба вскоре будет связана с судьбой этих двух женщин.


Пока Милли отсутствовала, в «Английском особняке» происходила совершенно иная церемония.

Анна Безымянная, одетая в белое – просто воплощенная чистота, – расположилась у окна, выходящего на подъездную дорожку. Платье достигало до пола. Она прищурила глаза от яркого солнечного света и не двигалась. Занавески были приоткрыты. Анна, затаив дыхание, внимательно следила за прибытием друзей и соратников Джеймса. Она наблюдала за ними, как лисица наблюдает за облюбованной ею добычей.

Первым верхом на лошади прибыл доктор Скофилд. Ему шли бриджи для верховой езды и сюртук. Он спешился с чудесной черной кобылы и бросил повод слуге. Потом вошел в дом с таким видом, будто он здесь хозяин.

– Доброе утро, Джеймс, – крикнул он. – Что стряслось?

– Сейчас узнаешь, – рявкнул Джеймс. – Где Гудчайлд?

– Если я не ошибаюсь, он уже едет сюда. Джеймс, вы ужасно выглядите. Вы собираетесь…

Он замолчал, потому что в этот момент прибыл Гудчайлд с Деннингом, заместителем нового губернатора, сэра Джона Боуринга.

Гудчайлд был темнее тучи, словно заранее чуял что-то плохое. Уэддерберн успел уже осознать весь ужас случившегося. Оба джентльмена вышли из носилок и вошли в дом, где Танг проводил их в гостиную.

– Я приехал, как только сумел выбраться. Ради Бога, что стряслось? – нервно спросил Гудчайлд.

– Полный кошмар! Кули похищены! – воскликнул Деннинг.

– Вы знали об этом! Почему сразу не сказали мне?! – Гудчайлд был в ярости.

– Я привык быть только дипломатом, – отрезал Деннинг, с отвращением взглянув на Джеймса. – Слово за Уэддерберном. Я уверен, что он сумеет выкрутиться и обернет все в свою пользу.

– Пусть он объяснит нам, что случилось! – воскликнул Скофилд. – Какое похищение? Какие кули? Прекратите говорить загадками!

– Игра закончена, господа, – мрачно заявил Джеймс. – Мы встретились, чтобы предотвратить следующий шаг по дороге к банкротству. Весь караван из трех судов с четырьмя тысячами кули был захвачен Эли Боггзом и отправлен обратно в Китай.

Гудчайлд медленно опустился в кресло. Он все еще не верил своим ушам. Остальные глядели на Джеймса так, словно их только что ударило молнией.

– Этого не может быть, – простонал адвокат.

– Все пропало. Он их забрал прямо из-под носа! Теперь все кули возвращаются пешком домой.

– Четыре тысячи человек? Не может быть! – шептал Скофилд.

– Вы можете прочитать все в специальном выпуске газеты «Истерн Глоуб». Утром это сообщение прочтут все. Или вы не читаете неприятные новости?

– Это означает, что моей политической карьере пришел конец, – тупо промолвил Деннинг.

– Черт, а мы-то пытались уговорить этого стервеца Боггза стать нашим партнером, – плюнул Гудчайлд.

– Это еще раз подчеркивает, как неосмотрительно допускать к бизнесу пиратов, – горько заметил Деннинг.

– Как в кошмарном сне, – прошипел Скофилд.

– Сон станет явью после того, как с нами разделаются законники, – продолжил Гудчайлд. – Сколько мы потеряли?

– Четыре тысячи кули – пятьдесят долларов за штуку, – ответил Джеймс, не поднимая взгляда от пола.

– Значит, где-то около двухсот тысяч долларов, и это только начало, – подсчитал Деннинг.

– Совершенно верно, это только начало. Джеймс продолжил.

– Простой трех судов, потому что китайцы, видимо, их конфискуют. Выплаты за нарушение контракта посредникам в Макао. Кроме того, пострадал буксир Брунера.

– Где Брунер?

– Брунер? Спросите о нем у Боггза. Говорит, что он высадил его в Лантау.

– Значит, за него придется платить выкуп? Вы об этом подумали?

– Естественно. В данный момент я мечтаю о том, чтобы никогда не встречаться с Гансом Брунером.

– Как насчет опиума? – спросил Деннинг. – Брунер обещал нам выплатить часть денег после его продажи.

– Все это уже в прошлом, – вздохнул Джеймс.

– Ничего не в прошлом, если об этом узнает новый губернатор, – заявил Деннинг.

– Что вы хотите сказать?

Деннинг прочистил горло и отхлебнул из стакана виски.

– Как вы знаете, я остаюсь здесь еще на один месяц в качестве официального советника. Клянусь Богом, я весьма сожалею, что согласился на это. Боуринг – заклятый пуританин, и наказывать преступников – его излюбленное занятие. – Он снова отпил виски.

– Все произошло в самый неподходящий момент. Раньше мы сумели бы все помаленьку спустить на тормозах и даже уменьшить наши потери, но сейчас…

– Если даже мы разделим наши потери на четверых, как мы делили доходы, я все равно потеряю почти полмиллиона мексиканских долларов, – заметил Скофилд. – А у меня нет такой суммы.

– Придется вам их найти, – заметил Джеймс. – Это не игрушки. С самого начала я предупреждал вас о риске.

– Даже половина этой суммы разорит меня, – сказал Деннинг.

– Конечно, мне придется покрыть эти расходы, но я сделаю это с великим трудом, – пробормотал Гудчайлд.

– Итак, мой богатый друг, – с намеком сказал Скофилд Джеймсу, – вам придется выручить нас в этой ситуации.

– О нет, – последовал ответ, – это исключено. Я не могу себе позволить подобные траты.

– Сэр, вы не можете остаться в стороне, – промолвил чей-то голос, и в комнату вошла Анна Фу Тан.

Она шествовала с достоинством средневековой принцессы, даже голос ее изменился.

– Джентльмены, только двое из вас знают меня, поэтому позвольте представиться, – сказала она на кантонском наречье. – Я – Анна Фу Тан, экономка мистера Уэддерберна. Некоторые знают меня как Анну Безымянную. Прошу вас запомнить, я пришла к вам в ваших интересах.

– Кто это? – спросил Гудчайлд.

– Мы вас не знаем, мадам, и вы нам абсолютно неинтересны. У нас строго конфиденциальная встреча, – резким голосом произнес Деннинг.

Джеймс встал, от удивления у него открылся рот.

– Анна? В чем дело? Вы что, с ума сошли?

Она продолжала говорить на чудесном кантонском наречье:

– В этом доме я так долго разговаривала на этом гнусном английском языке… Теперь я обращаюсь к вам на моем родном языке, на диалекте Перл Ривер.

Она обратилась к Деннингу.

– Вы говорите на кантонском диалекте, пожалуйста, переведите мои слова.

– Вышвырните ее отсюда! – заорал Скофилд.

– Подождите, – сказал Джеймс.

– Послушайте, Джеймс, она – ваша экономка! И вы позволяете слугам так вести себя?

Скофилд кипел от ярости.

– Я была экономкой, но сейчас я отказалась от данной должности, – заявила Анна. – Поэтому слушайте, что я вам скажу.

Она помолчала и улыбнулась.

– Джентльмены, если я уйду, вас ждет финансовый крах.

В комнате воцарилась тишина. Джеймс просто потерял дар речи. Женщина, стоящая перед ним, перестала быть служанкой, чьи манеры и послушание были безупречны. Теперь она держалась совсем иначе – нагло, высокомерно…

– Я в курсе всех ваших трудностей, – продолжала Анна. – И у меня имеются кое-какие предложения.

Она прошлась по огромному пекинскому ковру, улыбаясь всем по очереди.

– Насколько я знаю, для торговли живым товаром вы использовали большую часть наследства миссис Уэддерберн. Те деньги, которые находились под вашей опекой.

– Нет, – смог вымолвить Скофилд. – Я отказываюсь выслушивать подобную ложь.

– Сядь на место! – Джеймс силой усадил его. – Пусть она скажет все.

Анна продолжила.

– Но теперь вам не повезло, не так ли? Неудача преследует вас с тех пор, как вашими делами стал интересоваться Эли Боггз.

Никто не сдвинулся с места. Молчал даже Скофилд, и его воинственность сильно поуменьшилась.

– Если бы вам удалось финансировать этот проект из средств партнеров, тогда все было бы в порядке. Но вы воспользовались деньгами миссис Уэддерберн, а это уже попахивает мошенничеством. Но вскоре все ее средства должны быть переведены на ее счет, не так ли?

Ответа не последовало.

– Я ошибаюсь, мистер Гудчайлд? – повторила вопрос Анна.

– Не уверен, – пробормотал адвокат.

Джеймс не сводил с нее глаз, ему уже мерещилось, что вместо Анны перед ним стоял мандарин из далекого прошлого. Оказывается, у нее имеется ум, о котором он ранее и не подозревал. Он был как под гипнозом, как будто происходило нечто сверхъестественное.

Анна продолжала.

– Вам уже не вернуть назад этих кули. Они в Китае, и на этом придется поставить точку. Боггз держит Брунера в Лантау. У вас огромные долги владельцам судов, страховым компаниям и посредникам в Макао, а их контролирует Триада, которая заставит вас выплатить долги. Далее, следует помнить о запасах опиума. Согласно китайским законам, это является преступлением.

Улыбка медленно разлилась по лицу Анны.

– Вы действительно находитесь в безвыходном положении.

– Вы хотите сказать, – прервал ее Скофилд, – что сможете дать нам совет, как выйти из подобного положения?

– Да.

– Вы, простая экономка, можете решить проблемы, с которыми не смогут справиться и опытные торговцы?!

Скофилд хлопнул себя по ляжке и фальшиво рассмеялся.

– Сэр, я не экономка.

У Анны насмешливо блестели глаза. Скофилд сверкнул глазами на Джеймса.

– Вы путались с этой женщиной?

Джеймс замялся, его компаньоны не сводили с него глаз.

– Вы сваляли большого дурака, – резко сказал Деннинг. – Впрочем, нас это не касается.

Он повернулся к Анне.

– Что вы можете предложить?

Анна поднялась с видом королевы, встающей с трона.

– Ваша судьба находится в руках Эли Боггза. Он вас перехитрил. Но его судьба в моих, и только в моих, руках. Стоит мне шевельнуть пальцем, он будет арестован.

– Мы уже выдали ордер на его арест, – прервал ее Гудчайлд.

– Да, но он будет арестован по обвинению в пиратстве. За это не подвергают смертной казни. Но если вы доверите мне, Эли Боггз будет казнен.

– Не болтайте чепухи! Здесь в колонии людей вешают только за убийство!

– Его обвиняют в убийстве.

– Кого он убил? – воскликнул Скофилд.

– Капитана да Коста.

– А кто это? – спросил Гудчайлд. Джеймс объяснил.

– Она настаивает на своем обвинении и говорит, что у нее имеются доказательства. Но я до сих пор не верил ей, – сказал он.

Гудчайлд медленно поднялся с кресла.

– Если это правда, тогда у нас иной расклад… Так вы говорите, он португальский офицер, да еще и таможенник?

– Его ищут уже несколько недель, – безжизненным тоном сказал Джеймс.

– Если мы сумеем подвести Боггза под смертную казнь, наши грешки покажутся суду чепуховыми, – протянул Гудчайлд. – Но это не решит наших финансовых проблем.

– Решит, – заявила Анна. – Если вы хотите иметь деньги миссис Уэддерберн, вы их получите. У меня имеются доказательства ее неверности мужу. Она посмотрела на Джеймса.

– Известно ли вам, что ваша супруга изменяет вам с Боггзом?

– Я знаю, что она восхищается им, но… – лепетал пораженный муж.

– В Древнем Китае за измену женщину спускали в реку, усадив ее в корзину, где держали раньше свиней, и все ее имущество распределялось среди ее родственников.

В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тиканьем часов на камине. Первым заговорил Джеймс:

– У тебя есть доказательства всего, что ты тут наговорила?

– Такие, что им поверит любой суд.

– Если все обстоит именно так, то ваша жена находится в сложном положении, Джеймс, – заметил Гудчайлд. – Может, нам следует еще раз проверить ее психическое состояние?

– Немедленно, – присоединился к нему доктор Скофилд.

– Ну, а вы, мисс Фу Тан, какая выгода вам от разоблачения миссис Уэддерберн? – с фальшивым участием в голосе поинтересовался Деннинг.

Анна медленно двинулась к двери.

– Мне нужна голова Эли Боггза. У меня для этого есть личные причины. К тому же я собираюсь стать здесь хозяйкой и женой, а не любовницей. Убрать миссис Уэддерберн не составит никакого труда. На основании моих доказательств ее отправят в Англию в смирительной рубашке. Мне кажется, что доктор Скофилд сделает это с превеликим удовольствием.

38

Милли объявила, что она и Мами намерены провести несколько дней в Макао.

Анна застыла. Она в это время подавала завтрак.

– В это время здесь так скучно, и еще невыносимая жара, – добавила Милли.

– В Макао еще более жарко, чем здесь, но если ты так настаиваешь, дорогая… – Джеймс с трудом выдавил из себя сладенькую улыбочку.

Мами не поняла сарказма, но Милли насторожилась.

– Мне нравятся прогулки по морю, – продолжала убеждать она. – Сидишь себе на палубе в шезлонге, а волны тебя баюкают, и ты плывешь по Южно-Китайскому морю – обожаю так путешествовать.

Мами по настоянию Милли завтракала вместе с ними. Она закатила глаза к потолку.

– Я вспоминаю то время, когда ваш папочка был жив. Он проводил в Макао больше времени, чем в Гонконге.

– Потому что он предпочитал девушек с Бек де Роза, а не низкорослых кантонских шлюх, – насмешливо заметил Джеймс. – Дело совсем не в климате.

– Может, и так, мистер Уэддерберн, – сказала Мами, – но он был великолепным человеком.

– Да, видимо, поэтому у него такая своенравная дочь, – последовал ответ, – которая может укатить в Макао, или еще куда-то, хоть к черту в зубы… едва только у нее возникнет такая прихоть!

– Я очень ценю твою доброту, дорогой, – ответила Милли. – Мы просто образец идеальной пары.

Она повернулась к Мами.

– Нам нужно поторопиться. Паром в Макао отбывает в десять.

Анна Безымянная повернулась к Джеймсу и выразительно на него взглянула. Джеймс ей в ответ подмигнул.

* * *

Позже, когда они с Джеймсом были в постели, Анна сказала:

– Надеюсь, ты понимаешь, что они поехали не в Макао, а отправились на остров Грин.

– Не болтай чепухи. Джеймс сел в постели. Анна притянула его к себе.

– Эли Боггз прорвал блокаду Пасти Дракона и в данный момент плывет к острову Грин, чтобы навестить «Домик отдыха».

– Послушай, ну что ты несешь? – неприязненно заметил Джеймс. – Флот не дает ему выйти из пролива, его суда находятся под прицелом пушек форта Боуга, и два английских фрегата тут же отправятся за ним в погоню.

– Он прорвал их блокаду.

– Но только вчера из офиса губернатора сообщили, что они загнали его в угол.

– Ты не знаешь Эли Боггза. – Анна привлекла его к себе, начав целовать.

Но Джеймсу было не до того. Он оттолкнул ее.

– Откуда ты знаешь, что Боггзу удалось вырваться из окружения?

– Поехали сегодня со мной на остров Грин – и ты увидишь, как с наступлением темноты он приплывет туда на своей джонке «Ма Шан», чтобы встретиться с твоей женой.

Джеймс захохотал.

– Нам придется далеко ехать, чтобы поймать эту парочку, – до Макао на пятьдесят миль.

– Дружок, как же ты все-таки глуп! – не выдержала Анна. – Сейчас миссис Уэддерберн и Мами плывут на паровом катере к острову Грин. Это абсолютно точно! Если сомневаешься, давай поедем сейчас же в «Домик отдыха», сам все увидишь.

– Они не посмеют это сделать!

– Ну да, не посмеют. Ты считаешь, что Мами и миссис Уэддерберн в Макао, а они тайно встречаются с Боггзом и его черным дружком.

Джеймс выскочил из постели, забыв о том, что он совсем гол.

– Я сейчас напущу на них Морской департамент.

Анна улыбнулась.

– Сделай это, то-то порадуется ваш вице-губернатор.

– Что ты хочешь сказать? Она пожала плечами.

– Они напустят на Боггза целый флот, и тут выяснится, что тот улизнул у них из-под носа. Завтра в Морском департаменте многим будет не по себе. И особенно тебе, когда ты начнешь наводить справки…

– Что же мне тогда делать?

– Делай то, что я тебе говорю.

Она вылезла из постели и с кошачьей грацией потянулась.

– Забудь о своем Морском департаменте. Свяжись семафором с флотом. Пусть один из фрегатов ждет недалеко от острова Грин. Прикажи, чтобы послали лодку к берегу с десятью вооруженными матросами для ареста Боггза и его команды. И вези домой жену и служанку под охраной.

– Арестовать жену? Это же скандал на всю колонию.

Анна пожала плечами.

– Какое это имеет значение? Она же психически неуравновешенный человек. Все поймут, чего тебе от нее пришлось натерпеться. Пусть весь срам падет на ее голову, но поторопись – тебе надо проделать все это до того, как кончатся ее деньги.

– Они уже кончились, – мрачно заметил Джеймс. – Мне пришлось с их помощью оплатить долги компании.

– Да… Чуть-чуть не повезло. Нового губернатора хватит удар, когда он узнает о царящей тут коррупции и обмане. Он считает, что весь остров поражен подобными пороками. Ты только представь себе, как он станет радоваться, когда в Гонконг доставят Боггза в кандалах, чтобы тот предстал перед судом. И это сделаешь ты, Джеймс Уэддерберн!

Джеймс внимательно посмотрел на нее.

– Анна, для меня ты тайна, – тихо сказал он. – У тебя, наверное, развито какое-то подсознательное чутье, инстинкт… Я бы даже сказал что ты – одержима… Одержима потрясающей способностью предвидеть будущее. Ты иногда очень сильно отличаешься от той женщины, которую я брал в экономки.

– Мне не нравится слово «одержимость».

– Я буду выглядеть глупцом, если Милли и Мами окажутся в Макао, а Боггз зажат в дельте Перл Ривер, – все еще сомневался Джеймс.

– Тебе придется рискнуть. Выбирай – Милли или я!

Джеймс замолчал.

39

Китайцы назвали Эли «саранчой», потому что он, как саранча, мог быстро передвигаться с одного места на другое, и еще он все пожирал на своем пути. Покинув китайский порт, Эли отправился на юг, к Гонконгу.

Ранее с помощью семафора он получил разрешение китайских официальных лиц провести караван из трех судов с кули под дулом пушек в форте Боуг. Этим фортом имперский Китай защищал залив недалеко от Кантона, где он выгрузил кули – у доков Вампоа.

Кули были в восторге от нежданной свободы, так как они уже начали понимать, что их продали в рабство. У каждого из них было по пятьдесят долларов, которые им выплатил Джеймс Уэддерберн (целое состояние для крестьянина с рисовых полей). Они тут же отправились домой, в деревни, чтобы рассказать изволновавшимся домочадцам о неком земном аде. Многие были в ручных и ножных кандалах, и местным кузнецам было приказано, чтобы они снимали с них кандалы, тем самым снова делая их свободными людьми.

Эли представил документ китайскому старшему губернатору Тво Квангу, преклонил колени перед троном и быстро убрался, прежде чем они могли изменить свое обещание.

У Эли было кредо: достаточно одного зловещего события на день. После того, как он славно обанкротил Смита и Уэддерберна и возвратил их рабов в родные деревушки, у него было достаточно оснований чувствовать себя довольным, и он посчитал, что вполне заслужил отдых в объятиях своей любви на острове Грин.

– Ты сообщил флоту о твоих намерениях? – спросила Джеймса Анна.

– Им отдан приказ направиться к острову Грин под прикрытием темноты. Все готово, – сказал ей Джеймс.

– Как насчет английского фрегата? Он будет неподалеку?

– Сейчас нет луны, и его будет трудно обнаружить.

– А где вооруженные морские пехотинцы?

– В полночь они приплывут к острову и окружат «Домик отдыха». Все будет сделано, как ты говорила, Анна. Но если ты ошибаешься? И если моя жена и Мами в Макао?

– Нет, это не так, – ответила Анна. – Клянусь моими предками. Эти люди должны быть уничтожены: Боггз будет повешен, а твоя жена отправится в сумасшедший дом.

– Если мы сможем доказать, что она – сумасшедшая и путалась с пиратом, это еще не значит, что ты станешь здесь хозяйкой, – осторожно заметил Джеймс. – Это место тебе может обеспечить только ее смерть.

Анна отпрянула от него, как раненый зверь.

– Ты предлагаешь убийство?

– Что же еще? Сплетни о наших отношениях уже распространились по колонии. Слуги всегда болтают слишком много… Если мы не поженимся, ты не сможешь стать официальной хозяйкой дома. Если Милли останется жива, ты всегда будешь считаться только любовницей.

– А если она погибнет… ну, скажем, в то время, когда их схватят?

Джеймс начал рассуждать.

– Наверное, можно все организовать. Скажем, кто-то перестарается во время ареста.

– Нет, – возразила Анна. – Уж слишком подозрительное совпадение. Учти, кроме помешавшегося на вопросах морали губернатора в лице сэра Джона Боурлинга, здесь еще присутствует защитник английского правосудия – Майон Кейн. Если твоя жена умрет до того, как станут судить Эли, следует все очень тщательно организовать, а не полагаться на непродуманные действия испуганного солдатика.

– Мне кажется, что у тебя уже готов план, – сказал Джеймс.

В слабом свете луны он посмотрел на нее. Запах, который всегда окутывал ее, ассоциировался у него со злом. До сих пор он никак не мог определить, кто же она такая…

– Я предпочел бы отныне быть твоим другом, а не врагом, – признался Джеймс.

Он не заметил, как Анна улыбалась в темноте.

– Идет фрегат, – сообщил один из солдат. Джеймс схватил бинокль и направил его в сторону моря. Там проблеск лунного света высветил мачту среди тумана. На берегу Джеймс, Анна и двое солдат смотрели, как фрегат подплыл ближе и тихо бросил якорь.

С черного борта осторожно опустили лодку, и в темноте блеснули весла.

– Десять вооруженных матросов? – хихикнул солдат. – Этот пират должен быть самим Всемогущим Богом.

– Это Эли Боггз, – сказала Анна. – Может, десяти человек будет недостаточно.

Когда показался «Домик отдыха», лодка ткнулась носом в берег, и вооруженные матросы пошлепали к берегу по воде.


В «Домике отдыха» Милли и Эли спали так спокойно, как спят удовлетворенные страстью любовники. В их мире не звучало ни слова, только спокойное тихое дыхание и отдаленный гул волн вдоль темного берега.

К востоку от «Домика отдыха» Мами и Черный Сэм бродили в пене прилива, взявшись за руки. Они не разговаривали, потому что говорить в такое время, когда над ними светила луна и их окутывала прохладная ночь, казалось совсем лишним. Им было достаточно того, что они были вместе.

– Всегда, когда мы так гуляем, мы приходим к могиле Растуса, – сказал Черный Сэм, нарушив тишину. – Миссус, я вам хочу сказать, что для него выбрали хорошее место – этот парень здесь покачивается на волнах…

– Сэм, это нечестно, – заметила Мами. – Если у тебя есть пара старых замасленных башмаков со стоптанными каблуками, ты всегда выбрасываешь их и покупаешь себе новую пару?

– Я просто считаю, что ты должна была полностью использовать парня, прежде чем начать встречаться со мной, – недовольно промолвил Сэм.

Мами подняла глаза к луне, делая вид, что страшно поражена сказанным.

– В моей родной деревне в Каролине нам, девушкам, всегда внушали, чтобы у нас один парень был под рукой, а другого нужно держать про запас. А ты, старичок, разве не делаешь так же?

– Нет! С тех пор, как я тебя встретил, у меня больше никого нет, хотя в прошлом я достаточно покуролесил, что было, то было!

– Помолчи! – шепнула Мами. – Что такое? Ты слышишь?

Они стояли очень тихо, прислушиваясь к крикам совы. Потом до них донесся далекий шепот.

– Мы не одни.

– Мне тоже так кажется, – подтвердил Сэм, внимательно прислушиваясь.

– Ну, ладно, – воскликнула Мами. – Нам это показалось. Давай вернемся к «Домику отдыха».

– Ты подумала о том, чтобы снова отправиться в путешествие? – спросил Сэм, пока они шли обратно.

– Нет, сэр, – ответила Мами. – Я столько уже путешествовала, что мне хватит своего до конца моей жизни.

– Девушка, ты путешествовала только из Англии до Гонконга. Нет, я имел в виду путешествие на другой конец света.

– Черный Сэм, твою голову должен проверить доктор.

– Твоя правда. Разве нормальный человек связался бы с такой женщиной, как ты. У меня в Ванчае было столько девиц. В очереди стояли.

– Я тебя не держу, заводи себе хоть целую дюжину девиц!

– Мами Малумба, если я стану проводить с тобой все время, меня ждет монастырь, а это уже слишком, ведь я все-таки пират.

– Сэм, ты уже не пират, я сделала тебя приличным человеком.

– Мне так трудно оставаться именно таким. В особенности эти походы в церковь, если мне туда придется ходить до конца жизни. Правильно говорит Эли, мне больше подходят путешествия.

– Бога ради, куда? – спросила Мами.

– На юг, к Филиппинам: купим лодку, будем ловить сардин и ставить сети на кильку и омаров, а потом продавать их на рынке по два десятицентовика за сеть. Тебя это устраивает?

– Нет, только не меня, Черный Сэм. Я привыкла работать на земле!

– Значит, наши пути разойдутся?

– С меня хватит путешествий.

– Малумба, до чего же ты упряма.

– Да что ты, Сэм. Я и так вся испереживалась, как подумаю, что мне придется тебя потерять… ведь я полюбила тебя навеки. Однако ты нипочем не заставишь меня бросать в море сети ради каких-то там рыбешек; еще неизвестно, попадутся ли они в сеть. Мне нужен комфорт.

Сэм еще раз наклонил голову и внимательно прислушался. Они остановились, их босые ноги утопали в песке.

– У тебя и впрямь что-то с головой, – заметила Мами. – Что ты слушаешь, ну креветки шуршат, эка невидаль! Пошли!

И она потащила его вперед.

– Что-то не так. Я чувствую это, – заметил Сэм. – Что-то мне тревожно на душе.

– У тебя вообще не было души, пока я ее не спасла, – сказала Мами. – Тебе постоянно что-то мерещится, потому что у тебя совесть нечиста. То ли дело мой Растус – у него душа была, как огонек.

– Удивительно, что он не сжег себя, – ответил Черный Сэм.

Они продолжали брести, шлепая голыми ногами по маленьким лужицам и углублениям в песке. Джеймс с холма увидел их в бинокль.

– Вот одна парочка, – сказал он.


В два часа ночи Милли проснулась и подошла к окну. Она посмотрела вниз на пляж, освещенный полной луной.

Панорама моря, земли и неба расстилалась перед ней, полная спокойствия. Как всегда, луна гипнотизировала ее, и Милли не могла оторвать взгляда от красоты природы.

В такие моменты ее память снова вызывала образ умершего Тома Эллери. Или детские воспоминания о застывшей морде лисицы с оскаленными зубами и капающей кровью. О мертвой самке лисицы, в тот момент, когда ей отрубали голову. Но сегодня ей не снились кошмары, она вообще не видела никаких снов.

Рядом с ней среди разбросанных простынок спал Эли. До чего он был сегодня ретивым и соблазнительным, но сейчас его ничто не могло пробудить ото сна. Он был неутомимым любовником, но сейчас он был полностью опустошен.

Милли улыбнулась и подумала, что с этим человеком она могла бы проехать всю вселенную, и пережить голод и холод, и жариться под лучами невыносимого солнца. Она жаждала вечно быть рядом с Эли Боггзом, всю свою жизнь.

Она вспомнила поэму, которую учила наизусть в детстве. Ее слова словно зазвучали в этой комнате, похожие на звон отдаленного колокола.

«Если уйдешь ты, я не умру, и не нарушу криком

печали, мой сладостный друг, тверди небесной.»

Милли вернулась в постель и продолжала разглядывать мужчину, лежавшего перед ней. Темное лицо на белизне подушки.

У него были другие женщины, она знала об этом. Скоро он проснется и потянется к ней. Он занимался тем же и с другими женщинами до нее. До того, как она вошла в его жизнь. Милли подумала, не бросит ли он ее, как бросал женщин, бывших с ним до нее?

Лунный свет через решетку упал на лицо Эли. «Как же он красив», – подумала она. И еще она подумала, что не имеет права обладать таким великолепным любовником. Он был мечтой всякой женщины! Будь она красавицей или простушкой. А для нее эта мечта превратилась в реальность: этот мужчина лежал рядом с ней, с Милли. Она вдруг разволновалась. А что она могла предложить ему взамен? Совсем немногое. Джеймс во время своих неудачных попыток заняться с ней любовью грубо перекладывал всю вину только на нее. Эти раны, наверное, никогда не заживут. Он напрочь подорвал се уверенность в себе, в ее женской привлекательности. «…Наверное, я сошел с ума, когда тащил тебя с другого конца света, когда у меня здесь был такой выбор среди молодых английских девушек»

Он отворачивался от нее, а Милли лежала, глядя в потолок, и мечтала о том, что когда-нибудь утром она проснется, посмотрит в зеркало и увидит перед собой потрясающую красавицу.

Однако же Том Эллери считал ее прекрасной. А Эли? Конечно, характер и внутренняя красота тоже кое-что значили для мужчин…

Эли вдруг проснулся, как будто почувствовал ее горе. Он повернулся к ней и протянул руки.

– Привет, моя красавица, – промолвил он. Милли могла бы вытерпеть его пренебрежение, по его доброту она вынести не могла и… расплакалась.

– Тебе не спится? – спросил ее Эли.

Он встал с постели, подошел и обнял ее.

– Я спала, но мне приснилось, что ты покинул меня.

– Но теперь ты проснулась и видишь: я рядом с тобой.

Милли стояла в кольце его объятий. Они дышали в унисон и, казалось, были удивительно близки друг другу. Потом Милли сказала:

– Ты понимаешь, что через несколько дней нам придется расстаться?

– Почему?

– Потому что все против нас, Эли.

Он снова мгновенно стал храбрым авантюристом.

– Что же нам делать? – Он беспокойно метался по комнате. – Может, ты опять хочешь поговорить о долге перед обществом и прочей ерунде…

– Ты украл их деньги. Ты можешь оскорблять их, угрожать их семьям, но ты не должен красть их деньги – за это они тебя сожгут заживо!

– Кто посмеет это сделать?

– Джеймс, Скофилд и все остальные.

Он помолчал и потом сказал более спокойно:

– Да, они точно попытаются сделать это. Сэм предупреждал, что мы сможем выбраться из Пасти Дракона с большим трудом, потому что они вызвали на подмогу британский флот. Что же мне, по-твоему, нужно делать?

– Уходи, пока твоя голова цела.

– Ты – железная женщина, Милли.

– Я пытаюсь трезво смотреть на вещи, и тебе стоит сделать то же самое. Уезжай сегодня, сейчас. Так было бы лучше всего. Иначе они отнимут тебя у меня – навсегда!

– Уехать… без тебя?

– А иначе тебе не спастись!

– Куда же мне ехать?

– Куда угодно, только подальше от этого Богом проклятого места.

– Ты все хорошо обдумала, это правда, – сказал Эли. – Но если я стану отсюда удирать, то ты поедешь со мной.

– Куда? – спросила Милли.

– На юг к Маниле и Каролинским островам – в Сиам и Индокитай. Там нас ждет новый огромный мир. Мы поселимся на берегу в глиняной хижине и целыми днями станем нежиться на солнце и заниматься любовью.

– Ты правда так думаешь?!

При мысли о побеге она разволновалась.

– Если не сейчас, то когда же… Как только я увидел тебя, эти мысли сразу пришли мне в голову и не оставляли меня ни на минуту…

Краем глаза Милли увидела что-то двигавшееся внизу вдоль берега, поросшего деревьями. Потом она уловила еще движение – крохотную фигурку, которая быстро перемещалась на фоне желтого песка. Фигурка двигалась короткими перебежками. Эли почувствовал, как Милли замерла, и отпустил ее.

– В чем дело?

Она быстро оттащила его от окна.

– Посмотри, там внизу! Кто-то бежит.

– Может, это Сэм и Мами?

– Нет, не они. Посмотри, там бегут мужчины!

Теперь они видели две фигурки. Они наконец выбрались из дюн и старались поскорее скрыться под тенью деревьев.

– Жду здесь! – закричал Эли, и в этот момент все началось…

Дверь спальни распахнулась и отлетела назад на петлях К ним ворвался солдат в форме. Он поскользнулся и упал, летя к ним навстречу через ковер. За ним ворвался другой солдат – огромный и коренастый.

Его медная каска сверкала при свете луны. Эли сразу схватил его за глотку, но следом ворвался третий солдат, который перехватил Милли и швырнул ее на пол. Четвертый шел на них с расставленными руками. Он налетел на Эли и повалил его в постель.

Комната заполнилась изрыгающими ругательства и вопящими солдатами. Эли пытался с ними бороться. Милли пронзительно кричала, и ее крики звучали громче мужских выкриков и команд офицера, появившегося вслед за солдатами. Он был огромным, с обнаженной шпагой наперевес, его тело загораживало дверь. Милли и Эли насильно поставили на ноги.

– Сержант, с женщиной не особенно усердствуйте. Ну а этот малый пусть только пикнет, тогда покажете ему небо в алмазах!

Бесцеремонно перерыв всю спальню, Милли и Эли вытолкали наружу и потащили на пляж.

– Ты опять что-нибудь слышишь? – спросила Мами.

– Они идут, – сказал Черный Сэм, схватив ее за талию и толкая в тень высокой травы, росшей на пляже. Потом он поднял ее на руки и уложил на песок.

– Что ты задумал, Черный Сэм? – воскликнула Мами. У нее перехватило дыхание. Она была не на шутку поражена.

– Замолчи, женщина.

– Да отпусти ты меня! – заорала она.

– Я сказал – тихо! Но было уже поздно.

Солдаты бесшумно окружили их. У них под ногами захрустел песок. Черный Сэм посмотрел на круг их мушкетов, нацеленных на них. Он медленно поднялся и помог встать Мами. Они стояли в сужавшемся кольце штыков.

Сэм приложил руки ко рту и заорал изо всей силы:

– Эли! Эли! Беги скорей! Беги!

Шум прибоя погасил звуки предупреждения. Это были последние слова Черного Сэма. Пехотинец рванулся к нему ближе, поднял вверх мушкет и прикладом ударил его сзади. Мами секунду глядела на распростертое перед ней тело Сэма. Потом она начала визжать и бить солдат. Она била их кулаками и ногами, пока другой удар мушкета не успокоил ее. Она молча рухнула рядом с Сэмом.

– Тащите носилки с лодки, – приказал сержант.

Небольшой отряд вместе с носильщиками, которые пригибались под тяжестью тел Мами и Сэма, шел по дюнам к «Домику отдыха».

40

Со времени основания колонии, то есть с тысяча восемьсот сорок первого года, суд проходил под руководством самого губернатора и его главного инспектора по торговле. Сейчас кое-что изменилось в судебном производстве, но не слишком много. Стал действовать суд присяжных. Огромные толпы окружили здание Верховного суда – на углу улиц Квинс Роуд и Педдер-стрит.

Судили Эли Боггза, обвиняемого в убийстве, в пиратстве и в похищении. От подобных обвинений могло смутиться даже самое храброе сердце.

Тем временем Ганс Брунер, один из свидетелей Эли, удрал куда-то морем, и Черный Сэм, как заявила возмущенная Мами, отправился его ловить, хотя это было дело полиции. Колония гудела от слухов: обсуждали все и вся. И ждали все, начиная от благородных членов гонконгского клуба до кули в аллеях Карлуна. Заключались пари о том, какой приговор вынесут Эли. Майор Кейн, государственный обвинитель, перед которым все трепетали, требовал вердикта «виновен», – перед Боггзом маячила перспектива быть повешенным.

В зале заседаний магистрата царила тишина. Публика ждала, что из камеры приведут жуткого убийцу со шрамами, которые делают его грубое лицо еще ужаснее. И когда перед ними предстал прекрасно одетый красавец в белой рубашке и в клетчатых штанах до колен, раздались удивленные возгласы. Его с двух сторон окружали солдаты. Боггз поклонился суду и занял место на скамье подсудимых.

Милли и Мами сидели рядом и старались сохранить равнодушные лица. Милли слегка ему улыбнулась. Анна Фу Тан – в последнее время ее называли Анна Безымянная – была одета в ярко-красный шелк и занимала место у стены. Она с радостным лицом смотрела на приговоренного. Возможно, Эли что-то и заметил, но виду не подал.

Потом в зал суда вошли специально подобранные присяжные заседатели. Как писали газеты, их выбрали, тщательно проверяя их незаинтересованность в торговле опиумом и отсутствие связей с криминальными элементами колонии. Их всех допрашивали и о Триадах, которые протянули свои щупальца ко многим финансовым сделкам в этом районе. В основном, они были европейцами, и еще были среди них несколько местных из Макао. Китайцев среди них не было: белого человека, пусть он пират, будут судить лишь его соотечественники. К тому времени в парке Шанхая появились такие объявления: «Воспрещается выгул собак, и вход закрыт для китайцев».

– Встать! – скомандовал судейский секретарь.

Облаченные в мантии, вошли майор Кейн, обвинитель, производящий расследование, и судья Хальм. Сэр Джон Боуринг, губернатор, вошел последним. Они с очень важным видом заняли места. В зале перестали шуметь.

Наступила тишина, которую нарушало лишь жужжание большой мухи, бьющейся о стекло. Народ в зале изнемогал от жары, но все сидели молча. Громким торжественным голосом судейский секретарь объявил:

– Начинается суд над Эли Боггзом, обвиняемым в пиратстве, торговле опиумом и похищении..

Каждое из этих обвинений, а тем более все они вкупе, гарантировали ему смертный приговор.

У Эли на лице не дрогнул ни единый мускул.

Майор Кейн, высокий, тощий и очень похожий на ястреба, подошел к скамье подсудимых. Он повернул лицо с острым носом к Эли.

– Подсудимый, назовите ваше имя.

– Эли Боггз.

– Вы – американский гражданин, не так ли?

– Да, сэр.

– От рождения?

– Да, я родом из Балтимора.

– Как я слышал, вы желаете сами защищаться. Я не ошибся? – недовольно заявил Кейн.

– Именно так.

– В суде имеется адвокат. Вам об этом известно?

– Я буду сам защищаться.

Кейн пристально глянул на него.

– Как давно вы живете в Китае?

– С тех пор, как себя помню.

– Ваша профессия?

– Пиратство.

Казалось, Эли не понимал, что его заявление выбилось из рамок привычных всем понятий. Джеймс, сидевший рядом с Эли, довольно крякнул, в зале громко ахнули.

– Вы признаетесь, что совершали пиратские действия? – спросил Кейн.

– Да, признаю.

– Вы понимаете важность вашего заявления?

Эли медленно кивнул.

– Отвечайте на мой вопрос.

– Я понимаю важность моего ответа.

– Что вы скажете по поводу обвинения вас в убийстве и похищении.

– Невиновен.

– Сколько вам лет?

– Тридцать.

– Сколько времени вы занимаетесь пиратством?

– С тех самых пор, как мне исполнилось восемнадцать лет.

– А до этого?

– До этого я работал под началом морского инспектора в Кантоне, где я и освоил эту профессию.

– Объясните.

Эли начал объяснять:

– Многие люди, работающие в этом учреждении, также занимались пиратством. То же самое относится к служащим соответствующего учреждения колонии.

В зале суда раздался смех.

– Весьма легкомысленно с вашей стороны, Боггз, заявлять подобные вещи. Вам могут принести вред такие высказывания, поэтому вам лучше сдерживаться, – резко приказал Кейн. Его лицо стало мрачным. – Одно дело китайская администрация, и совсем другое– наша администрация, колониальная. Здесь это совершенно исключено. – Он сверкнул глазами и оглядел зал.

– Однако я ничего не придумал! – повторил Эли. – Здесь творятся те же грязные делишки, что и в Кантоне.

В зале начали хохотать в открытую. Люди подталкивали друг друга локтями.

– Боггз, вы можете разыгрывать здесь комедию, но это вам не поможет. Только смотрите не перестарайтесь, – холодно предупредил Кейн. – Вы обвиняетесь в убийстве капитана да Коста, ранее работавшего в цейлонских войсках, но к моменту его смерти служащего в португальской таможне. Признаете себя виновным?

– Невиновен.

– В таком случае, друг мой; нам предстоит еще в этом разобраться, ибо я считаю, что вы лжете.

– Это ваше право, – ответил Эли. – Но это будут решать присяжные. А вот давить на них и делать не относящиеся к делу замечания вы не имеете права.

– Я не хотел этого делать.

Губернатор Боуринг внезапно перекрыл все перешептывания в зале:

– Майор Кейн, ближе к делу, иначе мы прозаседаем здесь всю ночь. Я хочу еще кое-что добавить. – Он обратился к Эли: – Очень приятно, когда тебя развлекают, но сейчас не время, а здесь не место для развлечений, и вы это вскоре поймете. Продолжайте.

– Вы являетесь владельцем территории, известной под названием «Пороховой завод», расположенной недалеко от деревушки Стэнли?

– Да, – ответил Эли.

– Вы недавно купили этот завод у человека Папа Тай, являющегося старостой деревни Стэнли?

– Да.

– После того, как вы заплатили заранее условленную сумму, этот человек отдал вам ключ от завода, и он оставался после этого у вас?

– Да.

– Что вы делали на этом заводе?

– Порох.

– Кому вы продавали порох?

Эли пожал плечами.

– Разным клиентам.

– Среди клиентов были пираты?

– Да.

– Вы имеете в виду вооруженные пиратские джонки, не так ли?

– Так. Джонки, имевшие на борту пушки.

– Чтобы они использовали этот порох против невооруженных торговых суденышек, плавающих в здешних водах и занятых выполнением своих вполне законных операций?

– Сэр, чтобы их остановить, приходится стрелять.

– Стрелять, целясь им по носу?

Эли кивнул. Кейн продолжал:

– Администрация порта знала, где расположен ваш завод?

– Теперь они знают, если они нашли в ней тело капитана.

– Но до этого никто не знал об этом?

– Да.

– Законно ли существование подобного завода?

– Нет.

– Тогда каким же образом бедному капитану удалось отыскать его?

Эли никак не прореагировал на этот вопрос.

– Может, мне рассказать вам? – спросил Кейн.

– Я уверен, что вы именно так и сделаете. Кейн глубоко вздохнул.

– Мне кажется, что его туда заманили и, когда он был внутри, заперли снаружи, чтобы он умер долгой и мучительной смертью от голода. Это жуткое преступление совершили вы? Я уверен в этом.

– Я в первый раз слышу об этом, – ответил Эли.

– Но имя капитана да Коста вы слышите не в первый раз?

– Я услышал это имя в первый раз, когда вы заявили, что я заманил его на завод.

– Если не вы, Боггз, кто тогда?

– Если бы я знал это, меня бы здесь не было. Кейн поднял ключ от завода.

– Это ключ от вашего завода?

Эли взял его в руки и внимательно посмотрел.

– Да, это он. Как он к вам попал?

– Это копия ключа, посланного к нам в магистрат неизвестным лицом, – ответил Кейн.

Эли повернулся и посмотрел на Анну. Она равнодушно смотрела ему в глаза.

– Вы не знаете, кто прислал нам ключ? – спросил Кейн.

– Я предполагаю, кто мог это сделать.

– Что вы хотите этим сказать?

Молчание.

– Мне кажется, – сказал обвинитель, – что кто-то, кому вы доверяли, послал ключ в магистрат и приложил к этому инструкции, как найти завод. Человек, которому вы полностью доверяли, – может, это был Черный Сэм?

– Ни за что на свете! – возмутился Эли.

– Где был ключ, пока его у вас не украли?

– В каюте, на борту моей джонки.

– Вы хотите сказать, что его у вас украли?

– Да.

– Вы считаете, что я вам поверю?

– Это правда.

– Ключ украли из каюты вашей пиратской джонки и использовали, чтобы убить да Косту, я правильно понял?

– Да.

– И вы считаете, что вор, укравший ключ, прислал его в наш магистрат?

– Конечно.

– И зачем он это сделал?

– Чтобы меня обвинили в убийстве капитана да Коста.

– А что, если тот человек, которому вы верили, – все же Черный Сэм, и что это он прислал ключ в магистрат? Слышите, я спрашиваю вас второй раз?

– Это невозможно!

– Поверьте мне, невозможного не бывает. Я хочу подчеркнуть перед судом, что разбойник, которому вы так верите, на самом деле не такой честный в отношении вас человек. Может, он это сделал, чтобы отомстить вам? Говорите нам правду. Напоминаю, что вы поклялись на Библии. Вы могли поссориться, может, из-за женщины?

Эли покачал головой.

– Правда, что многие женщины из низших слоев посещали вашу джонку? Девушки с Бек де Роза в Макао?

– Только не сейчас.

– Когда в последний раз к вам наведывалась дама из известного заведения?

– Перед убийством да Коста.

– Вы сможете узнать эту женщину?

– Да.

– Где она сейчас? В Макао?

– Она находится в зале суда.

– Сейчас, в данный момент? – Кейн был поражен. Заседатели задвигались от возбуждения.

– Да, – повторил Эли. – Она сидит вон там. – Он показал, где именно.

– Опишите ее.

– Женщина в красном платье, которая сидит у стены.

– Вы уверены, что это она?

– Абсолютно уверен.

Все повернули головы в сторону Анны.

Джеймс встал.

– Губернатор Боуринг, это просто безобразие, – возмущенно заявил он. – Эта дама моя экономка, женщина весьма достойная. Я протестую!

– Леди в красном платье. Прошу вас встать, мадам.

Анна равнодушно поднялась с места.

– Вы знаете подсудимого? – спросил ее Кейн.

– Нет.

– Вы являетесь экономкой мистера Уэддерберна? Вы когда-нибудь имели дело с подсудимым, до того, как вы стали работать у мистера Уэддерберна?

– Сегодня я вижу его впервые!

– Вы уверены в этом, мадам? Пожалуйста, подумайте, мадам, мы вас вскоре приведем к присяге.

– Я абсолютно уверена в этом.

Лицо Джеймса пошло красными пятнами, он возмущенно воскликнул:

– Сэр, это просто безобразие! Эта женщина жила в монастыре, и у нее прекрасные рекомендации.

– Пожалуйста, сядьте, мистер Уэддерберн, – приказал ему Кейн. – Подсудимый ведет собственную защиту и имеет право вызывать свидетелей.

Он повернулся к Эли.

– Вы желаете вызвать эту леди, чтобы расспросить ее?

– Не сейчас.

– Когда?

– Позже, когда у меня соберется больше доказательств.

Кейн заволновался.

– Я искренне надеюсь, что подобные доказательства действительно появятся.

Его вдруг прервал судья:

– Обвинитель, дайте ему возможность защищаться! А сейчас, – он обратился к Анне, – мадам, пожалуйста, садитесь. Вы слышали, в чем вас обвинил обвиняемый. Правда это или нет, но он имеет право вызвать вас и подвергнуть перекрестному допросу, если сочтет это необходимым… Пожалуйста, перед уходом из зала суда сообщите ваше имя секретарю и не уезжайте из города до конца процесса.

Анна недовольно глянула на Джеймса и села.

– Могу сказать только одно про твоего парня, – шепнула Мами Милли, – он борется, как лев.

– Но он же не знает Анну Фу Тан! – ответила Милли.

– Ты уверена, золотце мое? – сказала Мами. – До того, как он встретился с тобой, у него хватало женщин, и не могу сказать, что только они проявляли инициативу.

– Здесь просто невозможно дышать, – внезапно сказал обвинитель. – Я обращаюсь к судье Хальму, нам стоит объявить перерыв до тех пор, пока не станет прохладнее?

Кейн умоляюще посмотрел на судью.

– Согласен, – сказал судья. – Суд объявляет перерыв до шести часов вечера.

Послышался шум отодвигаемых стульев, люди начали расходиться. Джеймс наклонился вперед:

– Я слышал, что отсутствующий Черный Сэм тоже привлекается к суду. Когда воры попадают в беду, честные люди выигрывают от этого.

– Я тоже так думаю, – ответила ему Милли.

Позже Милли сказала Мами:

– Если Сэм вскоре не появится, его ждет беда еще большая, чем беда Эли.

– Не волнуйся, девочка. Он явится и притащит с собой этого Брунера.

– А где сейчас Брунер?

– Как сказал Сэм, он где-то в Лантау. Я бы не хотела оказаться на месте этого немца, когда мой Сэм найдет его. Он сказал, что если он его поймает, то спустит с него шкуру.

– Будем надеяться, – сказала Милли. – Если Сэм этого не сделает, то майор Кейн спустит шкуру с наших друзей.

– Солнышко, надейся на Черного Сэма, – успокоила ее Мами.

41

Выдержка из газеты «Кантон Реджистер».


«Суд над американцем Эли Боггзом, обвиняемым в убийстве, похищении и пиратстве, прерван после того, как на первом заседании судья Хальм отложил слушание дела из-за сильной жары. Еще сильнее помешал слушанию дела надвигающийся тайфун Руби. Предполагается, что дальнейшие слушания начнутся не ранее четверга.

В ходе слушания аудиторию потрясло заявление заключенного под стражу о том, что мисс Анна Фу Тан, в настоящее время прислуживающая семейству Уэддерберн, ранее была его любовницей. Это заявление сильно возмутило мистера Джеймса Уэддерберна, главу Морского департамента. Он даже вскочил на ноги, пытаясь защитить свою экономку. Тем не менее, судья Хальм обязал мисс Фу Тан никуда не отлучаться, на случай если обвиняемый, который сам ведет свою защиту, пожелает допросить ее.

Похоже, что суд над пиратом получил значительный общественный резонанс, вполне возможно, что слушания перенесут в более просторное помещение, где смогут уместиться все желающие.

На последующих слушаниях будет присутствовать наш репортер, и газета предполагает помещать сообщения из зала суда ежедневно с самым подробным анализом происходящего».


– Вызывается мисс Анна Фу Тан!

Голос судейского секретаря гулким эхом отразился от стен огромного зала.

– Она-то тут при чем, это несправедливо, – шепнула Милли. – Мне кажется, что на этот раз Джеймс был прав! Не могу понять, что затеял Эли.

Мами таинственно улыбнулась.

– Полагаю, он знает, что делает. В тихом омуте черти водятся. Я же говорила, если у девушки чистое личико, не мешает посмотреть, вымыты ли у нее уши.

Они сразу же замолчали, когда на них кинул взгляд судебный пристав.

Шаги Анны гулко отдавались на мозаичном полу, когда она шла к месту свидетелей.

У Эли было хорошее настроение, он улыбнулся и сказал:

– Ваше имя Анна Фу Тан, так?

У Анны было бледное и напряженное лицо. Глаза покраснели от слез. Она кивнула, подтверждая его слова.

– Но это не ваше настоящее имя. Верно? Девушка подняла голову, услышав это. На виске у нее сильно билась синяя жилка. Эли продолжал:

– Ваше настоящее имя Анна Безымянная, правильно? Так вас называли ваши родители, потому что вы были подкидышем. Я все излагаю правильно?

Анна слегка кивнула.

– Ваша национальность?

– Я – китаянка.

– Анна Безымянная, вы не китаянка. Вы – мусульманка. Вы мне очень подробно изложили свою историю.

– Боггз, такие подробные расспросы продержат здесь нас до следующего тайфуна, – холодно заявил судья Хальм. – Ограничьтесь важными фактами. Нас не интересуют вымышленные имена или фальшивая национальность.

– О причине подобных вопросов вы узнаете позже, – ответил Эли.

Он снова обратился к Анне:

– Вы сказали, что никогда до вчерашнего дня не видели меня. Это были ваши слова. Пожалуйста, повторите их под присягой.

– Я вас раньше никогда не видела, – сказала Анна.

– И вы отрицаете, что работали проституткой в фирме «Цветок в тумане», которая обслуживала владельцев лодок в Стэнли?

У Анны на глазах навернулись слезы. Она наклонила вниз голову и прижала кулак ко рту, как бы стараясь спастись от оскорблений.

Судья Хальм холодно прервал ее рыдания:

– Пожалуйста, отвечайте на вопрос, мисс Фу Тан. Постарайтесь прийти в себя. Вы можете сесть, если желаете.

Анна вся скорчилась и продолжала горько рыдать, потом сказала:

– Это ужасно, что меня обвиняют в подобных вещах! Я родилась в доме верующих даоистов, и меня воспитывали монашки католической миссионерской школы Фу Тан!

– Вы католичка, мисс Фу Тан, – сказал майор Кейн.

Анна подняла к свету залитое слезами лицо.

– Каждый день утром и вечером я молюсь Христу так, как меня учили. Каждое воскресенье я получаю святое причастие. Как вы можете позволить этому преступнику порочить мое имя перед всеми присутствующими?

– Подсудимый, вы весьма расстроили эту свидетельницу, – нахмурясь, заявил судья Хальм. – Суд не принимает ваши обвинения в ее аморальности. Я считаю, что вы ошиблись в отношении этой женщины.

– Человек не может ошибаться в отношении женщины, которая делила с ним постель, – заявил Эли. – Если бы Черный Сэм был бы здесь, он подтвердил бы мое заявление.

– Но ваш помощник, этот самый Черный Сэм, поспешил удрать от суда и следствия в тот самый момент, когда вы так нуждались в нем! Нет никаких доказательств, что мисс Фу Тан когда-либо была у вас на судне. Она даже не подходила к нему близко, – возмущенно заявил майор Кейн и аккуратно разгладил складки своей мантии. – Все дело в том, мой друг, что с вами делили постель столько разных женщин, что вы не в состоянии отличить честность от аморальности.

Он повернулся к Анне:

– Пожалуйста, возвращайтесь на свое место, мисс Фу Тан. В протоколе будет записано, что на вашей репутации не осталось ни пятнышка. Подсудимый, вызывайте вашего следующего свидетеля. Да побыстрее!

– У меня нет больше свидетелей, – сказал Эли.

– Погодите! – послышался чей-то голос.

Охранник что-то быстро шептал секретарю.

– Видимо, имеются еще свидетели, – почему-то покраснев, сказал обвинитель. – Введите их в зал суда.

В зале появилось три человека – португальский полицейский, Папа Тай и Сулен. Дочь и отец были скованы одной цепью. Папа Тай, как обычно, старался быть услужливым Сулен широко раскрыла глаза, выпрямилась и недоверчиво оглядывала зал.

– Это свидетели со стороны защиты, так? – быстро спросил судья Хальм.

– С вашего позволения, сэр, – ответил Кейн.

– Пусть они предстанут перед судом.

Полицейский подтолкнул вперед Папу Тая и Сулен, а потом сказал:

– Моя имя Профарио. Я пришел сюда, Ваша Честь, по приказанию португальского посла в Макао… – Он показал им бумагу. – Могу я прочитать инструкции?

– Пожалуйста, – ответил ему Хальм. Профарио начал читать:

«Прочитав в газете «Кантон Реджистер» отчет о суде над Эли Боггзом, посол считает, что в интересах правосудия следует заслушать показания этих китайских свидетелей и просит Верховный суд удовлетворить его просьбу».

Зачитав послание, полицейский вытер потное лицо и уставился па судью выпуклыми глазами.

– Продолжайте, – сказал ему судья.

У полицейского дрожали руки, и слышно было шуршание бумаги.

«Пожалуйста, используйте показания этих свидетелей, полученные без применения пыток, угрозы или каких-либо иных мер воздействия, так, как вам покажется нужным. Просьба отметить, что колония в Макао весьма обеспокоена недавним убийством одного из ее ценных служащих – капитана да Коста…»

В зале суда стояла мертвая тишина, прерываемая шумом крыльев бабочек под потолком.

Стайки бабочек бились крыльями о стекло. Некоторые из них сгрудились над головами людей, сидевших неподвижно. Сам Кейн тоже погрузился в летаргию под действием жары. Он постарался встряхнуться и поднял голову. Единственный, кто действовал энергично, – это был репортер из «Истерн Глоуб». Он что-то быстро строчил в блокноте. В зале были слышны только звуки его пера, шуршащего по бумаге, и слабый шум крыльев бабочек.

Внезапно раздался громкий голос майора Кейна:

– Судья Хальм, я протестую по поводу поступления дополнительных доказательств на этой стадии судебного разбирательства. Вина подсудимого полностью доказана перед присяжными, несмотря на его попытки свалить ее на других лиц.

– Я жду свидетельства со стороны моего друга Черного Сэма! – выкрикнул Эли.

– Сэр, свидетельство вашего драгоценного друга сильно запоздало. Суд и так ждал слишком долго и был удивительно терпеливым, – ответил Кейн. – Сколько еще мы должны ждать того, кто до сих пор не появился? И как долго нам предстоит откладывать акт правосудия?

Судья Хальм перебил его и очень спокойно сказал: – Пусть нам и не стоит ждать, пока появится сбежавший свидетель, он же второй подсудимый, но обязательно должны внимательно заслушать стоящих перед нами свидетелей, присланных сюда по рекомендации посла Макао, нашего уважаемого соседа. Продолжайте.

Папа Тай и Сулен, с которых сняли наручники, стояли рядом на месте свидетелей. Старый сморщенный человек в синем хлопковом сюртуке, который указывал на его должность управляющего деревней, и Сулен, в розовом платье, длиной до колен. Оно было здорово замаслено, после того как милый Чу Апу купил ей это платье на рынке в Стэнли. Эли подумал, что никакие тряпки не могут скрыть удивительную красоту этой женщины-ребенка. Он внимательно посмотрел па нее и решил, что скорее наоборот – эти жалкие тряпки только подчеркивали поразительное очарование этого прелестного местного цветка. У нее был чудесный, гордо поднятый вверх подбородок, великолепные слегка раскосые глаза. Все в зале смотрели только на нее, когда она начала отвечать на вопросы Кейна.

– Мое имя Сулен.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Шестнадцать, по мне известно, что ты имеешь дела с мужчинами. Правда, что ты была любовницей мужчины, который сидит здесь и ждет приговора?

– Неправда! – крикнул Пана Тай, ломая руки. – Сэр, я никогда не позволил бы ей этого! Как? Моей любимой дочери?

– Обвинитель, вы уверены, что ваши вопросы приведут пас к получению каких-то дополнительных сведений? – прервал их судья Хальм.

– Они приведут нас к пониманию моральной испорченности тех, кто свидетельствует в пользу обвиняемого, Ваша Честь.

– Мне кажется, что это не имеет никакого значения, пока мы не услышим показания свидетелей.

Судья обратился к полицейскому:

– Профарио, что вы держите в руках?

– Ключ, Ваша Честь.

– От чего этот ключ?

– Это ключ от порохового завода в Стэнли.

– Каким образом он попал в ваши руки?

Щеки Профарио густо покраснели, и он глубоко вздохнул, прежде чем ответить:

– Неизвестное лицо прислало его в магистрат Гонконга и оттуда его передали нам в таможню. К ключу была приложена карта, указывающая расположение порохового завода. Мы все очень долго пытались его отыскать, в том числе и капитан да Коста.

– Когда вы нашли завод и открыли его, вы там нашли тело несчастного капитана да Коста, правильно? Он был заперт снаружи.

– Ваша Честь, вы абсолютно правы.

Судья Хальм вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Хорошо, скажите мне, почему вы привели с собой этих свидетелей?

– Я обнаружил, что они были связаны со смертью нашего офицера. – Профарио, казалось, в чем-то сомневался.

– Это неправда! – завопил Папа Тай.

– Все ложь! – вопила Сулен.

– Каким образом они замешаны в этом, полицейский Профарио? – небрежно поинтересовался Кейн.

– Девушка показала одному лицу тайную дорогу на завод. Она сама признала это и сказала, что к ней пришла женщина из некой джонки и предложила ей деньги, чтобы Сулен показала ей тайный путь к заводу.

– Вам ясно? – продолжал вопить Папа Тай. – Я к этому не имею никакого отношения!

– Вы сказали, женщина из джонки?

Кейн начал осматривать лица присутствующих в зале суда.

– Вон она сидит и смотрит на нас! – визжала Сулен. – Вот эта женщина! – Она указала на Анну. – Она заплатила мне десять мексиканских долларов, чтобы я показала ей путь на завод!

Суд и судьи заметно оживились. Все начали оживленно переговариваться. Кейн поднял руку, и все замолчали.

– Пусть женщина в красном подойдет сюда, – приказал он, и Анна повиновалась.

– Эта женщина? – спросил он Сулен. – Подумай как следует, прежде чем ответишь, это очень важно. Ты этой женщине показывала дорогу на завод?

– Это она! Она пришла туда с джонки Эли Боггза!

– Ты поклянешься в этом? – спросил судья.

– Я могу поклясться много раз, что это правда! – воскликнула Сулен.

Папа Тай кричал от радости, высоко подняв вверх сжатые руки.

– Слушайте мою дочь! – вопил он. – Она никогда не лгала своему любимому отцу! Она говорит правду! Освободите меня!

В зале опять наступила тишина. Анна стояла, как будто ее удерживала невидимая цепочка. Она не отводила взгляда от Сулен и была похожа на разъяренного зверя.

– Но это еще не все, Ваша Честь, – продолжал Профарио, он понемногу перестал стесняться. – В ночь смерти капитана да Коста в таможню приходил молодой монах и увел его с собой.

– Вы видели этого человека?

– Молодого монаха? Да. Он был в оранжевой тоге, как одеваются послушники буддистского монастыря на острове Лантау. Согласно показаниям дочери, она видела на пляже всех троих – капитана да Коста, послушника и женщину. Они стояли и разговаривали на пляже Стэнли.

– Это была та женщина! – закричала Сулен, показывая на Анну.

– Послушник ушел, – продолжал Профарио, – а капитан и эта женщина отправились по направлению к пороховому заводу.

– Да! И она заплатила мне десять паршивых мексиканских долларов! – вопила Сулен.

Кейн не стал реагировать на сообщение. Он медленно перебирал бумаги, потом приказал охраннику:

– Отправь этих двоих в камеру. Мисс Фу Тан, займите место свидетеля.

Действие слов свидетелей на Анну было ужасным. Она медленно повернулась лицом к судьям. Из ее полуоткрытых губ исходили странные непонятные звуки, будто она была животным, желающим выбраться из железных челюстей западни. Кейн поднял голову. Изо рта Анны лилась пена и слюна. Она уставилась, раскрыв рот, на Сулен. Потом она рванулась в ее сторону, переворачивая по дороге столы и стулья, в жажде напасть на девушку. Пока Анна мчалась к Сулен, она успела по пути отшвырнуть двух охранников. Сулен начала кричать, когда Анна напала на нее, и продолжала вопить, когда Анна начала рвать ее лицо когтями.

По полу катался клубок из двух охранников, Профарио, Папы Тая, Сулен и Анны. Мелькали руки и ноги. К ним примчались надзиратели.

Во время свалки судья не шевелился, потом, когда все успокоилось и прекратились выкрики, тяжелое дыхание и мелькание рук и ног, он сказал:

– Охрана, проводите мисс Фу Тан в камеру, где она будет ожидать решения суда. Присяжные удаляются для обсуждения приговора по обвинению заключенного в убийстве капитана да Коста.


Еще одна выдержка из газеты «Истерн Глоуб».


«Во время заседания суда по обвинению Эли Боггза в убийстве, похищении и пиратстве случилось нечто неожиданное. Мисс Анна Фу Тан, в последнее время работавшая экономкой в семье Уэддербернов из «Английского особняка», услышав обвинение свидетелей из Макао в ее адрес (по поводу участия в убийстве капитана да Коста), внезапно пришла в жуткую ярость и совершила нападение на свидетеля защиты. Только быстрые действия надзирателей и охраны позволили обезвредить ее и посадить в камеру. В данное время присяжные обсуждают приговор, который будет объявлен Эли Боггзу.

Мистер и миссис Уэддерберн были весьма огорчены случившимся, ибо оно, возможно, осложнит ведение их домашнего хозяйства. Они считали мисс Анну Фу Тан верной прислугой и другом семьи.

Продолжается странное вторжение бабочек в зал суда, где царит сильный запах мускуса, который обычно привлекает насекомых. Зрители весьма заинтригованы этим явлением, к которому многие проявляют не меньший интерес, чем к самому судебному процессу.

Профессор Антон Бекроф, известный энтомолог, недавно прибывший из Парижа, сейчас пытается разрешить эту загадку. Он заявил, что некоторые виды присутствующих в зале насекомых были изображены на старых рисунках, относящихся к 1615 году».


«Экстренное сообщение:

После обсуждения, длившегося меньше часа, присяжные вернулись с приговором «Невиновен» в отношении Эли Боггза, обвиняемого в убийстве капитана да Коста. Далее суд будет рассматривать предъявленные ему обвинения в похищении и пиратстве».

42

Третий день суда над Эли Боггзом секретарь, как обычно, начал с объявления:

– Обвиняемый был признан невиновным в убийстве да Косты. Продолжается суд над Эли Боггзом по второму важному пункту обвинения – похищение миссис Милдред Уэддерберн, в девичестве Смит, с борта судна «Монголия», направлявшегося в Гонконг. Он держал ее в заложницах примерно четыре недели в тысяча восемьсот пятидесятом году. С разрешения судьи Хальма суд продолжит свое заседание.

Майор Кейн поднялся на ноги и подошел к Эли.

– Подсудимый, поднялись ли вы на борт судна «Монголия» восьмого июля тысяча восемьсот пятидесятого года? Верно ли, что в то время судно плыло под командованием капитана О'Тула из Пенинсьюлар энд Ориентал Шиппинг Кампани?

– Да, это так, – ответил Эли.

– Совершили ли вы вместе с остальными сообщниками, имена которых будут представлены позже, похищение с целью получения выкупа девицы под именем Милдред Элизабет Смит?

– Нет, сэр.

– Каковы были ваши намерения в то время?

– Сэр, когда я поднялся на борт этого судна, у меня не было подобных намерений. Я не знал тогда о присутствии мисс Смит на борту этого судна.

– Где вы сели на «Монголию»?

– В Сингапуре.

– Вы были знакомы с капитаном О'Тулом?

– Конечно, мы с ним были старые друзья. Я часто ездил на его судах, возвращаясь из поездок в Малайю.

– Поэтому он не подозревал вас и ваших сообщников в постыдных намерениях?

– Нет.

– Вы воспользовались дружбой, чтобы сесть па его корабль с сообщниками и потом его ограбить?

– Мы не грабили капитана, мы только забрали груз с его корабля.

– Перечислите название груза.

– Разные товары, включая опиум.

– Опиум? Но компания отрицает наличие опиума на борту корабля.

– Они могут говорить все, что им угодно, но на борту корабля был опиум.

– И вы не подозревали о присутствии мисс Смит на борту корабля?

– Нет, пока я не увидел ее.

Эли посмотрел на Милли, и та опустила глаза.

– Когда вы ее увидели, то решили разработать дополнительный план, так? – спросил прокурор.

– Какой план?

– Вы решили, что если похитите мисс Смит, а затем станете требовать за нее выкуп, то получите гораздо больше, чем сможете получить за две тонны опиума?

Эли покачал головой.

– Я пришел к такому решению не сразу.

– Что вы хотите сказать?

Эли стал говорить медленно и очень взвешенно:

– Капитан О'Тул получил предупреждение о приближающемся тайфуне и решил переждать у Парасельских островов. Мне было ясно, что это была ловушка, чтобы легче было взять в плен корабль.

– Кем была задумана эта ловушка?

– Чу Апу. В то время этот пират властвовал на морских дорогах. Я сказал об этом О'Тулу, но он не обратил внимания на мое предупреждение.

– Что вы ему посоветовали?

– Чтобы он продолжил обычный маршрут.

– Но он все равно пошел к Параселам? Эли кивнул.

– Как только «Монголия» отдала якорь, к ней подошли две вооруженные джонки?

– Да.

– Одна из этих джонок принадлежала вам, а вторая была под командованием мистера Брунера, вашего сообщника?

– Да, – подтвердил Эли.

– Будет ли правильным принять, что ваш совет капитану преследовал ваши собственные цели?

– Конечно.

– Чтобы было легче похитить опиум?

– Да, и чтобы помешать Чу Апу похитить пассажирку мисс Смит.

Кейн тяжело вздохнул.

– Вы считаете, что суд поверит вам, что вы старались только в интересах мисс Смит?

– Я так считаю, – ответил Эли. – У некоторых пиратов есть совесть. Чу Апу, и здесь в суде все знают это, был ужасным, когда дело касалось женщин. Я не мог позволить, чтобы молодая европейская девушка попала в руки подобного чудовища. Мне был нужен опиум. Я не занимаюсь торговлей желтой костью или продажей наложниц.

– Что могло случиться с мисс Смит?

– Ее продали бы в наложницы, если бы она попала в руки Чу Апу.

– Брунер был с этим согласен?

– Я его не спрашивал.

– Вы решили торговаться с ним, так?

– Я сказал, что он может забрать опиум, если мне достанется мисс Смит.

– Значит, Брунер отплыл с опиумом, а вы захватили мисс Смит, чтобы получить выкуп у ее отца, весьма уважаемого в колонии джентльмена?

Эли согласился с этим утверждением.

– Что произошло дальше?

– «Монголия» отправилась в Гонконг. Ганс Брунер нагрузил опиум на свою джонку и отплыл на юг к Малаккскому полуострову.

– Вы теперь знаете, что «Монголия» не достигла Гонконга. Видимо, она пошла ко дну со всеми, кто был на борту во время настигшего ее тайфуна.

– Да, я знаю.

– Вы хотите сказать, что не имеете никакого отношения к гибели судна и к смерти восемнадцати членов команды?

– Я крайне сожалею об этом, – сказал Эли.

– Я вас обвиняю, Боггз, в том, что после того, как вы и Брунер ограбили «Монголию» и похитили мисс Смит, вы затопили судно, чтобы скрыть ваше преступление.

– Мы не совершали этого, и у вас нет никаких доказательств на этот счет.

– Я хочу сказать, что в этих водах такие случаи не редкость – когда пираты топят захваченное ими судно. Пусть в протоколе запишут, что не решена загадка исчезновения судна «Монголия», но расследование продолжается. И тех, кто в этом виноват, привлекут к ответственности.

– Майор Кейн, продолжайте допрос обвиняемого, – сурово предупредил Кейна судья. – Расследование катастроф кораблей в связи с тайфуном – дело Морского департамента.

Прокурор грозно нахмурился, ему не понравилось подобное вмешательство.

– Куда вы высадились, когда у вас на борту была мисс Смит? – холодно спросил он Эли.

– На остров Лантау.

– Вы поместили ее в старом форте под охраной, как мне известно, а сами отправились требовать выкуп в пятьдесят тысяч мексиканских долларов у ее отца, правильно?

– Да.

– Вы получили эти деньги?

– Нет. Слуга сказал мне, что сэр Артур болен, и что вскоре он может умереть, поэтому я вернулся в Лантау с пустыми руками.

– Но если бы вам отдали эти деньги, вы бы их взяли?

– Конечно.

– Вы признаете, что отправились в «Английский особняк» с единственной целью – получить выкуп?

– Да.

– Вы хотите сказать, что лишь из жалости, узнав, что сэр Артур болен, не стали настаивать на цели вашего прихода?

Эли кивнул.

– Не болен… Они сказали, что он умирает.

Он показал в сторону Мами:

– Эта женщина, экономка сэра Артура, подошла к двери и пригласила меня войти. Мне показалось это подозрительным, и я ушел.

– Что вы сделали потом?

– Вернулся в Лантау.

– Сколько времени вы оставались там с мисс Смит?

– До Лунного фестиваля.

– Почему вы так долго удерживали там мисс. Смит?

– Я надеялся, что ее отец выздоровеет.

– Он не оправился от болезни и умер. Вы знали об этом?

– Нет. Они скрывали это.

– Конечно. Мистер Уэддерберн, друг и партнер сэра Артура, понял, что вести о его смерти могут толкнуть вас на ужасные поступки.

– Каким образом?

– Мой друг, все стали бояться, что, узнав о том, что требовать выкуп больше не у кого, вы убьете похищенную вами девушку.

– Я отметаю подобное предположение.

– Не понимаю, чем вы так возмущаетесь. Вы отослали ее отцу отрезанное у нее ухо, не так ли?

– Даже с моего места видно, что у нее благополучно остались целыми оба уха, – заметил Эли.

– Прекратите острить. Сэр Артур считал, что присланное ухо принадлежит его дочери. Доктор Скофилд, которого я вижу в зале, свидетельствовал, что шок после получения этого доказательства ускорил смерть сэра Артура. Он был старым и больным человеком. И вы еще смеете рассуждать о сочувствии!

– Я не посылал ему ухо! Кейн выпрямился во весь рост.

– Судебный клерк, принесите образец номер один и поставьте сосуд перед обвиняемым. После чего передайте его судье.

– У меня нет никакого желания рассматривать отвратительные образцы, майор Кейн, – судью Хальма передернуло. – Я вам верю па слово, что это человеческое ухо.

– Как заявил доктор Скофилд, и я думаю, что он не ошибается, это ухо какой-то несчастной крестьянской девушки в возрасте мисс Смит.

– Да, я именно так считаю, – заявил доктор Скофилд.

Сосуд с ухом представили присяжным, которые рассматривали его с выражением отвращения на лице.

– Таким образом, хотя мы слышали выражение сочувствия со стороны пирата по поводу болезни сэра Артура, – продолжал Кейн, – он не колеблясь отрезал ухо у какой-то несчастной женщины и прислал его в окровавленном пакете.

– Я уже говорил, что не имею к этому никакого отношения.

Кейн постучал пальцами по столу.

– Присяжные заседатели безусловно смогут сами выработать свое мнение в отношении всего вышесказанного. Но мне кажется, что похищение молодой беззащитной женщины ужасно не менее убийства. Тот, кто забирает молодое существо из семейного тепла, а потом требует деньги за ее возвращение, не может носить звание человека, он не способен испытывать сочувствие или жалость к тем людям, которым он принес невыразимые страдания. В данном случае – украв единственную дочь умирающего человека. При всем своем опыте, я впервые сталкиваюсь с таким цинизмом. Джентльмены, вы можете себе представить агонию этого старого умирающего человека? Он уже успел оплакать свою дочь. И вдруг он получает известие, что она жива, но у него требуют выкуп за ее освобождение. Но на этом его страдания не закончены. Он получает в кровавом пакете ухо девушки, и он уверен, что оно принадлежало его дочери. Он в ужасе – он боится, что неповиновение этому чудовищу, укравшему его дочь, приведет к кошмарным последствиям: он будет получать и остальные части ее тела.

Кейн гордо расправил плечи, потом начал вышагивать, как тигр в клетке, перед обомлевшими присяжными.

– Поставьте себя на место этого старого больного человека, весьма слабого и чувствительного, и к тому же лежащего на смертном одре. Вы себе можете представить, как он страдал? Его юная дочь в руках бандитов, одна, и некому защитить ее чистоту и непорочность… и ее могут изрезать на кусочки, если он не подчинится их требованиям…

Голос судьи Хальма разрядил тяжелую атмосферу зала суда.

– Господин обвинитель, вы уже обо всем сообщили нам: и о фактах, и об испытанных вами чувствах. Всем давно известно кровавое содержание этой трагедии. – Он вздохнул. – Между тем, обвиняемый уже давно пытается ответить на ваши обвинения. Я желаю его выслушать.

Он кивнул в сторону обвиняемого.

– Мне так же противно все это видеть, как и любому из присутствующих здесь, – сказал Эли. – Но я повторяю под присягой, что я не имею никакого отношения к присланному сэру Артуру уху. Я тут совершенно ни при чем!

Прокурор надменно оглядел всех присутствующих.

– Я считаю, – продолжил он, – что военная полиция сделала все, что от нее зависело, чтобы найти жертву, которую лишили уха, но безрезультатно. Я хочу повторить еще раз: Эли Боггз, и никто иной, отвечает за то, что у кого-то было отрезано ухо. Он виновен в этом, несмотря на все его протесты.

Судья Хальм вмешался в его рассуждения.

– Столько неприятных моментов. Я надеюсь, что после перерыва мы сможем продолжить работу, не опасаясь отвратительных впечатлений, подобных тем, с которыми мы столкнулись сегодня утром.

Он устало посмотрел на потолок.

– Даже обожаемые профессором Бекрофом бабочки покинули зал. Очень жаль, уважаемые присяжные заседатели, что нам нельзя последовать их примеру. А пока я благодарю вас за внимание, выдержку и терпение и объявляю перерыв до завтра до одиннадцати часов. А к тому часу попрошу военную полицию привести для допроса молодого человека по имени Янг, брата мисс Фу Тан, это та женщина, которую мы поместили пока в больницу. Известно, что этот Янг находится под попечительством монастыря Лантау.

Все встали.


Оказалось, что судья Хальм ошибался.

Узнав о том, что Анна задержана, Янг удрал из монастыря и скрывался в их семейной лодке, спрятанной среди зарослей камыша в заливе Стэнли. Оттуда он мог видеть, что происходило в расположенной рядом больнице, где находилась его сестра Анна…

43

– Уважаемые присяжные заседатели, – обратился к ним судья Хальм на четвертое утро суда, – я получил письмо от миссис Уэддерберн, в котором она просит позволить ей дать показания, и я готов удовлетворить ее просьбу. Миссис Уэддерберн присутствует сейчас в зале?

Милли, сидевшая чуть в стороне от мужа, подняла руку.

– Ты сошла с ума, – зашикал Джеймс ей в ухо. – Совершенно ясно, что его повесят, и тем не менее, ты желаешь сделать из меня посмешище, да и из себя тоже!

– Чуть быстрее, мадам, пожалуйста, – попросил секретарь.

Милли села на скамью свидетелей, и перед ней было теперь море разных лиц. Проходя мимо Эли, она уверенно улыбнулась ему, хотя у нее самой совершенно не было никакой уверенности.

– Ваше имя Милдред Элизабет Уэддерберн?

– Да.

– Принесите присягу. Милли повиновалась.

– Подсудимый, вы можете начинать свои вопросы, – сказал судья.

– Миссис Уэддерберн, благодарю вас за то, что вы стараетесь мне помочь. Я постараюсь не обременять вас долго, – сказал Эли. – Пока вы жили против вашей воли в Лантау, как я обращался с вами?

– С уважением и вниманием.

– Я когда-нибудь проявлял против вас силу?

– Если бы вы плохо обращались со свидетельницей, вы бы никогда не пригласили ее сюда, – резко возразил майор Кейн. – Поставьте вопрос по-другому.

– Я пытался помешать вам убежать? – спросил ее Эли.

– Нет.

Кейн снова прервал его словами:

– Мадам, поскольку вы содержались на острове, у вас было мало шансов удрать оттуда.

Эли продолжал, не обращая внимания на его выпады.

– Почти три недели, пока вы были на острове, вы были больны малярией, правда?

– Да.

– Все это время за вами ухаживал член моей команды, старый джентльмен. Теперь он уже умер.

– Да.

Кейн зевнул и, извинившись, заметил:

– В этом есть своя логика. Ваша смерть не принесла бы вашему тюремщику никакой выгоды.

– Я должна быть честной, – парировала Милли. – Эти люди заботились обо мне все время, пока я была с ними.

Судья Хальм сделал Кейну замечание:

– Обвиняемый ведет свою собственную защиту, и он вправе делать это, мистер прокурор. Пожалуйста, не перебивайте.

Судья громко вздохнул и попросил:

– Боггз, постарайтесь держаться ближе к делу. Мы так медленно двигаемся вперед.

– Узнав о болезни вашего отца, я сразу отвез вас домой, помните? – спросил ее Эли.

– Да.

– Но ваш отец умер до вашего возвращения.

– К сожалению, да.

– Кто вас там встретил?

Милли показала на Мами, сидевшую в зале.

– Миссис Малумба, она тогда работала у нас экономкой.

– Вы помните, что я стоял у крыльца, откуда меня было хорошо видно.

– Да.

– Когда миссис Малумба увидела меня, что она тогда сказала?

Милли улыбнулась.

– Не стоит повторять.

– Почему же? Она сказала: «Ты, чертов негодяй! Ты привез мою девочку домой? Подожди, я сейчас принесу ружье!» Или что-то в этом роде.

– Я к этому еще много чего добавила! – заявила Мами из зала.

Судья Хальм застучал молотком и призвал всех к тишине.

– Но я все равно привез вас домой, рискуя жизнью. Неужели так поступают безжалостные убийцы, готовые на все ради денег?

Милли покачала головой.

– Что было дальше?

– Вы ушли.

– Вы видели, как я получал деньги?

– Нет.

– После этого у вас была возможность проверить счета вашего отца. Заплатил он к тому времени выкуп?

– Да.

– Кому?

– Человеку по имени Брунер.

– Вы уверены в том, что он платил именно ему?

– Уверена.

По залу прошел шепот.

– Ганс Брунер? – теперь в дело вступил прокурор.

– Совершенно верно, – подтвердила Милли.

– Какой выкуп был заплачен вашим отцом?

– Пятьдесят тысяч мексиканских долларов.

– В валюте Гонконга?

– Нет, в валюте Суматры.

– Вы можете представить суду доказательства этого?

Милли повернулась.

– Мой муж может сделать это! Он в то время занимался счетами фирмы «Смит и Уэддерберн», и именно он подписал этот чек.

– На чье имя был выписан чек?

– На имя мистера Брунера в «Банк Суматры».

– Пожалуйста, сообщите нам имя этого человека.

– Ганс. И на чеке было написано Ганс Брунер.

– Откуда вам это известно?

– У меня есть копия чека из «Банка Суматры».

– Вот как? Откуда?

– Я написала туда и просила прислать мне копию чека.

– И они выполнили вашу просьбу? Значит, у вас есть этот чек?

– Нет, у меня есть копия.

Кейн взял у нее из рук копию чека.

– Это настоящая копия?

– Она заверена по всем правилам.

– Почему вы нам не представили это доказательство раньше?

– Вы меня о нем не спрашивали. Судья Хальм снова вмешался:

– Господин обвинитель, при всем моем уважении к вам, я вынужден спросить, каким образом эти доказательства могут быть «за» или «против» обвиняемого?

– Если этот документ действительно является заверенной копией настоящего чека, Ваша Честь, тогда мы не сможем доказать виновность обвиняемого в получении денег в качестве выкупа, потому что эти деньги получило другое лицо.

– Не совсем так. Обвиняемый все равно может быть связан с этим делом.

– Возможно, но возникают кое-какие осложнения. Это вынуждает нас трактовать некоторые моменты совсем иначе. Мне тяжело вести дальнейший допрос.

Кейн повернулся к Милли.

– Ваш муж, Джеймс Уэддерберн, был доверенным лицом вашего отца на момент его смерти и после, верно?

– Это чудовищная ложь! – заорал Джеймс, вскакивая с места.

– Мистер Уэддерберн, попрошу вас занять ваше место, – сказал судья.

– Это – ложь, и она знает это!

– Пожалуйста, замолчите, или я прикажу, чтобы вас вывели из зала суда.

– Ну и выводите, – продолжал орать Джеймс, вырывая руку у судебного пристава. – Я не собираюсь здесь сидеть и молча выслушивать эти грязные наветы!

– Ведите себя достойно, или я прикажу вас арестовать, – сказал Хальм, глядя на него поверх очков. – Не смейте превращать суд, в зверинец, мистер Уэддерберн, ваше положение в здешнем обществе меня совершенно не касается. Вам еще дадут слово, успокойтесь!

Джеймс сел, продолжая пыхтеть от злости.

– Майор Кейн, прошу вас продолжить допрос свидетельницы.

Обвинитель повернулся к Милли.

– Вы говорите, что ваш муж был доверенным лицом отца. В то время, когда был выписан чек, вы знали об этом?

– Я обнаружила это позже.

– Насколько позже?

– Примерно через неделю после того, как приехала домой.

– Вам кто-то подсказал это?

– Да.

– Кто?

– Миссис Малумба, она была другом отца и моей экономкой.

– Она тоже лжет! – взорвался Джеймс.

– До этого вы знали Ганса Брунера?

– Да, он был на судне до того, как там появился Эли Боггз и остальные владельцы чайных плантаций. Он был там в качестве первого помощника капитана О'Тула.

– Но они не были владельцами чайных плантаций, миссис Уэддерберн, вы понимаете это? Поэтому не стоит так о них говорить. Брунер был пиратом, таким же как Боггз, ясно?

– Да, наверное, это так.

– Значит, он собирался совершить те же преступления, что и обвиняемый, но был заранее внедрен на судно в качестве члена команды.

– Видимо, так.

– Что вы хотите этим сказать, миссис Уэддерберн, вы все время употребляете «наверное» и «видимо»? Разве он не вел себя абсолютно так же, как Боггз, который захватил «Монголию» и украл весь груз?

Милли медленно кивнула.

– Мне кажется, что вам не нравится, когда обвиняемого называют пиратом.

– Это потому, что она влюблена в него! – снова заорал Джеймс.

– Господин секретарь, прошу вас удалить мистера Уэддерберна из зала суда, – строго заявил судья.

Джеймса вывели из зала.

– Суд объявляет перерыв до трех часов дня. Публика стала расходиться.


Когда заседание суда снова началось, судья Хальм обратился к присяжным заседателям:

– Джентльмены, проанализировав ситуацию, я пришел к заключению, что суд, вместо того чтобы рассматривать дело Эли Боггза, обвиняемого в похищении, стал слишком усердно обсуждать финансовые злоупотребления в семье Уэддербернов. Я требую, чтобы заседание занялось обвиняемым. Я только что получил послание от губернатора, который в данный момент присутствует на заседании суда. – Судья Хальм поклонился в сторону маленького стола, за которым сидел сэр Джон Боуринг. Перед ним были разложены бумаги. – Сэр Джон заявил, и я совершенно с ним согласен, что недавние показания со стороны миссис Уэддерберн непонятно почему отвлекли нас от разбирательства вины подсудимого.

Он глубоко вздохнул и, помолчав, продолжил:

– Кроме того, мне сообщили, что вице-губернатор мистер Деннинг сегодня утром подал в отставку и уже отбыл обратно в Англию.

Публика затихла. Эли незаметно подмигнул Милли.

– Его отставка последовала в очень неподходящий момент, поскольку мы собирались вызвать мистера Деннинга в качестве свидетеля. Боюсь, что мы теперь не сможем это сделать.

Далее: во время перерыва было установлено и подтверждено адвокатами фирмы «Смит и Уэддерберн», что чек на сумму восемь тысяч долларов был выплачен через «Банк Суматры» мистером Гансом Брунером мистеру Джеймсу Уэддерберну. В следующем месяце мистер Уэддерберн перевел чек в наличность. – Судья посмотрел в зал. – Мне сообщили о задержании вышеупомянутого мистера Брунера, которого доставил в суд один из сообщников Боггза, человек по имени Черный Сэм. Брунер присутствует в зале суда?

– Он здесь, – ответил судебный пристав.

– Доставьте его ко мне.

Брунер предстал перед судьей, он был весьма напряжен.

– Мне сообщили, мистер Брунер, что вы пожелали изобличить своих сообщников, это так? – спросил его судья.

– Да, сэр.

– Вы поклялись на Библии?

– Да.

– Тогда объясните мне, что это был за чек в восемь тысяч долларов, который вы передали мистеру Уэддерберну? За что вы ему платили?

– Это деньги за проданный опиум, сэр.

– Вы что-то получали за это?

– Да, сэр. За каждую продажу груза опиума я получал всего десять тысяч долларов, потом я платил Уэддерберну восемь тысяч, а себе оставлял две тысячи долларов.

– Это были обычные комиссионные?

– Когда я имел дело с Уэддерберном, у меня обычно оставалось двадцать процентов.

– Значит, когда вы занимались продажей опиума, вы получали от Уэддерберна двадцать процентов, а остальное он забирал себе? Вы не знаете, принимал ли кто-нибудь еще участие в этих опиумных сделках? Например, Эли Боггз?

– Насколько мне известно, больше никто, сэр. Я просил принять во внимание, что такие сделки совершались многими.

– Да, я принял все во внимание. Судья медленно обвел глазами зал.

– Присяжные, рассматривавшие дело обвиняемого Эли Боггза в похищении мисс Смит, не могут признать обвиняемого замешанным в сделках, связанных с опиумом, но остается в силе предъявленное ему обвинение в пиратстве. Повторяю: вопрос об участии обвиняемого в продаже опиума закрыт Я хочу поблагодарить присяжных за то, что они уделили нам так много времени и проявили похвальное усердие ради вынесения справедливого приговора. Суд объявляет перерыв и снова продолжит свою работу утром десятого октября. Во время же перерыва будут проводиться дальнейшие расследования финансовых махинаций компании «Смит и Уэддерберн». Я уверен, что господин губернатор даст нам на это разрешение.

Сэр Джон Боуринг встал и поклонился, подтверждая свою готовность дать разрешение на подобное расследование.

– Поступившая от некоторых лиц просьба отпустить их под залог отклоняется, – продолжил судья. – Мистер Брунер и личность, известная под именем Черный Сэм, останутся под надзором до конца расследования.

Сообщив это, он покинул зал суда.

44

– Милли, мне кажется, покуда тут бродит твой злобный муж, нам лучше пожить на острове Грин – пока все не закончится, – сказала Мами на пятый день суда над Эли.

– Мне тоже так кажется, – согласилась с ней Милли.

– Особняк не настолько велик, чтобы торчать нам тут втроем. Теперь, когда Черный Сэм приволок наконец этого вонючку Брунера, пусть они с Уэддерберном торчат тут одни.

– Да, те, кто выступает на суде против своих же сообщников, никогда не пользовались особой симпатией.

– Что да, то да. Если доберутся до него твой Джеймс, мистер Гудчайлд или пресловутый доктор Скофилд, его просто убьют. Старик Деннинг сумел удрать в Англию, но его в один прекрасный день тоже настигнет кара.

– За все это мы должны благодарить Эли, – заметила Милли.

– Да уж. Нам в самый раз благодарить Эли. Или Черного Сэма. Я – почтенная вдова, мой бедный Растус перевернется в своей могиле, если узнает, что я таскаюсь по судам, и мое имя звучит там вместе с именами пиратов.

– Ничего, скоро все забудется.

– Надеюсь, но все равно приятного мало. Как ты считаешь, они могут заставить меня давать показания?

– Нет, если не прознают, что Сэм твой возлюбленный!

Мами что-то ворчала и возмущалась.

– Я только буду рада, скорее бы закончились все эти непристойности, с какой радостью я вернусь тогда в мою церковь и к моему пастырю.

– Если он захочет тебя принять, – с иронией заметила Милли.

В начале октября, когда солнце уже сияло вовсю, они снова отправились в здание суда. Остановив носилки, они прошли к пересечению Педдер и Квинсроуд. У здания Верховного суда уже собралась толпа. Возбужденная и взмыленная толпа разбилась на группки; судя по доносившейся болтовне, все очень надеялись на смертный приговор. Милли сказала, что эти людишки очень напоминают ей отбросы французской революции. Там тоже всякие ротозеи собирались на Площади Согласия и чесали языки в ожидании, когда их развлекут казнью.

– Что там было у этих французов, мне неизвестно, – ответила ей Мами. – Но я точно знаю, что нам хотя бы на время стоит уехать отсюда. Остров Грин может быть неплохим местом, там больше не шныряет Анна.

– Да, – сказала Милли. – Ты знаешь, кого мне жаль, так это се, зря она впуталась в эту историю.

– Нашла кого жалеть! Она же убийца. Она не дрогнув расправилась с этим капитаном да Коста! И хотела спихнуть все на твоего Эли!

– Интересно, почему она это сделала?

Они стояли в очереди, выстроившейся у зала суда. Милли прищурилась от сильного солнца.

– Может, она все еще любит его?

Рядом стоял пожилой европеец. Он слышал ее слова и, приподняв шляпу, процитировал:

– В самом аду нет фурии страшней, чем женщина, отвергнутая милым.[8]

– Нет, нет! – ответила ему Милли. – Эли не отвергал ее, он просто приютил ее временно на борту своей джонки. Нет никакого доказательства, что у него была с ней связь!

Мами обернулась к джентльмену и украдкой ему подмигнула.

– Вы правы, – снова поклонился ей джентльмен. – Зло на того, кто помыслит дурное!

– Вот это действительно верно, – сказала Милли. Мами крепко обняла ее за плечи, словно хотела защитить свою девочку. Двери магистрата наконец распахнулись, и они вошли.

Эли сидел на своем месте. Секретарь объявил:

– Вызывается второй свидетель защиты, мистер Брунер!

Брунер развязной походочкой проследовал на место свидетеля.

– Ваше имя Ганс Брунер? – спросил его Эли.

– К вашим услугам, сэр.

– Где вы работали?

– До последнего времени в управлении флота, Гонконг.

– Вы морской офицер?

– Правильно. Я работал под началом мистера Джеймса Уэддерберна, главного суперинтенданта.

– Вы выполняли его приказания?

– Да.

– Я должен вам напомнить, мистер Брунер, что вы сейчас выступаете в роли свидетеля и должны давать показания против своих сообщников, – сказал ему Эли. – Вы дали клятву говорить только правду, хотя ваши показания будут использованы против вас и ваших сообщников. Вам это ясно?

– Да.

– Почему вы выбрали подобную форму защиты?

– Потому что у меня лопнуло терпение. Слишком много лжи было вокруг, лжи и преступления, – сказал Брунер.

Майор Кейн поднял голову, жестко и внимательно посмотрев на него.

– Остановимся поподробнее на случае с «Монголией». Вы должны были забрать опиум и похитить мисс Смит, не так ли? Такой приказ последовал от Уэддерберна?

– Да, но явились вы и забрали мисс Смит с собой. В зале раздалось жужжание голосов, все горячо обсуждали услышанное.

– Итак, вам достался опиум, а мне – мисс Смит. Мистер Уэддерберн знал об этом?

– Когда он узнал, то только улыбнулся: «Ничего не меняется», – сказал он.

– Что произошло после того, как я забрал мисс Смит па борт джонки «Ма Шан»?

– «Монголия» отправилась в Гонконг, – сказал Брунер. – И я продал его опиум на Суматре.

– Вы заплатили Уэддерберну?

– Конечно. Ведь он передавал мне местоположение судов, на которые следовало нападать, и я потом платил ему за это.

Эли с торжествующей улыбкой посмотрел на Милли.

– А те, которые я должен был получить в качестве выкупа, откуда они появились?

– Со счета сэра Артура Смита в «Ориентал Банке» в Гонконге. Это была часть его состояния.

– И по завещанию сэра Артура мистер Уэддерберн был единственным распорядителем этих денег?

– Да. Пятьдесят тысяч долларов были вписаны в отчетность как сумма, выплаченная в качестве выкупа вам. – Брунер широко ухмыльнулся. – Но они оказались на счету мистера Уэддерберна. – Для нас с ним все шло просто великолепно. Особенно для Уэддерберна. Он был не только единственным распорядителем состояния Смита, но еще и опекуном мисс Смит. Он мог творить с деньгами все, что ему заблагорассудится.

Майор Кейн прервал его.

– Мистер Брунер, я должен вам напомнить, что вы приняли присягу. Вы сейчас сказали «мы». Означает ли это, что вы собираетесь назвать тут кого-то еще? Я бы посоветовал вам быть осторожнее. Ну и кого же вы имели в виду?

– Мистера Гудчайлда, доктора Скофилда и мистера Деннинга, вице-губернатора, – сказал Брунер.

Зал ахнул от удивления.

– Вы обвиняете этих уважаемых людей в сообщничестве с вами и к тому же пытались обманным путем заполучить деньги мисс Смит?

– Да, это так. Для этого ее и доставили из Англии, только для этого, – заявил Брунер.

– Неужели?!

– Уэддерберн говорил, что она сумасшедшая, и сэр Артур желал выдать ее замуж за того человека, который бы стал заботиться о ней.

– Значит, для выполнения этой задачи был избран Уэддерберн? – спросил Эли и вздохнул, закатив глаза к потолку.

Майор Кейн снова вмешался:

– Подождите, мы так зайдем слишком далеко! Здесь позволяют себе марать честное имя уважаемых джентльменов. Я хочу напомнить, что сейчас идет разбирательство пиратских деяний и похищения мисс Смит Я протестую против подобных высказываний.

– Протест поддержан, – сказал судья Хальм. – Но я обязан заметить, что хотя подобные выступления слишком нас уводят от нашего основного дела, сейчас, тем не менее, складывается такая ситуация, когда потребуются новые расследования и допрос еще ряда личностей. В связи с этим я объявляю перерыв. Только когда эти расследования будут проведены, мы сможем продолжить процесс. Итак, объявляется перерыв до тех пор, пока у меня не будет подробного полицейского отчета.

Перерыв длился недолго. Затем суд над Эли Боггзом, обвиняемом в пиратстве и похищении мисс Смит, был продолжен. Судья Хальм сделал следующее объявление:

– Господа присяжные заседатели, по просьбе защиты я разрешаю касаться – в той мере, в какой это необходимо в ходе следствия, – событий, которые обсуждались до перерыва. Меня убедили, что они тесно связаны с рассматриваемыми вопросами.

Он кивнул Эли Боггзу.

– Пожалуйста, продолжайте допрос мистера Брунера, свидетельствующего против своих сообщников. Напоминаю: обсуждению подлежат лишь лица, которые в настоящее время находятся в колонии.

Эли криво улыбнулся и повернулся к Брунеру.

– Пожалуйста, расскажите суду, кто на первых порах осуществлял контроль за деньгами мисс Смит?

– Мистер Уэддерберн, – ответил Брунер.

– А затем он привлек к сотрудничеству вас, адвоката Гудчайлда, доктора Скофилда и вице-губернатора?

– Попрошу вас не упоминать вице-губернатора! Поскольку его здесь нет, он не сможет защитить себя, – тут же вмешался судья.

Эли, точно не слышал его, продолжал:

– Какова была роль мистера Гудчайлда?

– Он открыто посоветовал сэру Артуру передать дочь под судебную опеку под контролем Уэддерберна. Он также составил завещание, где оговаривалось подобное положение.

– У вас есть доказательства вашего заявления?

– Я могу показать копии бумаг.

– А доктор Скофилд, какова его роль в этом деле?

– Он должен был доказать, что мисс Смит – психически неуравновешенная личность, нуждается в специальном уходе и опекунстве.

– На каком основании доктор поставил подобный диагноз?

– Когда мисс Смит еще училась в школе, там был какой-то скандал, и на этом решили сыграть.

– Доктор Скофилд был врачом-консультантом в ее школе в Англии? И она была там его пациенткой, так?

– Об этом мне ничего неизвестно.

– Стало быть, усиленные попытки доказать, что мисс Смит психически неуравновешенная личность, делались с момента прибытия ее в Гонконг.

– Я к этому непричастен.

– Но вам было известно о намерениях Скофилда?

– Да.

– Теперь я хочу спросить вас вот о чем: вы когда-нибудь выдавали себя за другого человека, чтобы тем самым как можно ярче продемонстрировать окружающим ее психическое нездоровье?

– Да.

– Когда?

– На приеме в «Доме с флагштоком».

– Мисс Смит уже встречала вас до этого?

– Естественно. Я же был первым помощником капитана на судне «Монголия», с которого ее похитили.

– Вы не сомневались в том, что она вас узнает, и стали изображать другого человека?

– Да.

– Ну и кем вы тогда назвались?

– Акилом Тамаринсом, голландским послом.

– Зачем?

– Чтобы мисс Смит предстала перед присутствующей публикой в нелепом виде.

– Вы хотели доказать всем, что она имеет отклонения в психике?

– Да.

– И чья это была идея?

– Скофилда. Он хотел, чтобы ее официально признали сумасшедшей.

– Кто предложил прислать отрезанное ухо сэру Артуру?

Зал замер.

– Скофилд.

– Вы можете рассказать нам об этом подробнее? Брунер тяжко вздохнул, потом начал рассказ:

– Он, видимо, заплатил деньги жулику, который отыскал десятилетнюю девочку-нищенку. Скофилд отрезал ей ухо, но оказалось, что оно слишком маленькое. Пришлось покупать другое. В Китае этим не удивишь – нищие часто уродуют детей, чтобы легче было клянчить деньги.

– А второе ухо? Оно было взято у кого-то, кто был постарше?

– Да, его продала ему проститутка из борделя за пятьдесят долларов.

– Значит, это было то самое ухо, которое получил сэр Артур вместе с запиской, написанной от моего имени? – спросил Эли.

– Да, я опустил ее в почтовый ящик на Педдер-стрит.

– Как подействовало это письмо на сэра Артура? Брунер пожал плечами.

– Меня там не было, но я знаю, что он умер через два дня, как раз перед тем, как вы вернули его дочь домой.

– Он умер от сердечного удара, – сказал Эли и замолчал, поскольку судья Хальм поднял руку, останавливая его, и строгим голосом произнес:

– Достаточно. Мне кажется, что на сегодняшний день нам уже хватит всяческих ужасов. Запишите в протокол, что защитник доказал свою невиновность.

* * *

Тридцатого октября в газете «Кантон Реджистер» была напечатана статья ее репортера.

«Процесс над Эли Боггзом, обвиняемом в пиратстве, стал процессом с целым рядом перерывов и отсрочек. Последний перерыв был объявлен сегодня утром, после того как обвиняемым были упомянуты некоторые джентльмены. Боггз сам ведет свою защиту.

В финансовых кругах известно о полицейском расследовании состояния дел мистера Уэддерберна на период, когда он был опекуном мисс Милдред Элизабет Смит (и настоящее время она является его женой). В неблаговидных действиях также обвиняются мистер Гудчайлд, известный адвокат, доктор Скофилд. консультант супруги Уэддерберна, и мистер Деннинг, бывший вице-губернатор колонии.

Решение по делу пока не принято, и никаких дополнительных сведений мы сообщить не можем. Но мы надеемся, что, как только все окончательно прояснится, мы на законном основании напечатаем подробный и обстоятельный отчет»

Спустя несколько дней после этого сообщения, Милли и Мами, чтобы не находиться в одном доме с жутко пьющим Уэддерберном, собрали вещи и поселились в «Домике отдыха».

Это было весьма важное событие, и Янг, брат Анны Безымянной, обратил на это внимание.

Прячась под полотняным навесом своей лодки, Янг грустно смотрел на свою сестру, когда сумасшедших выводили на вечернюю прогулку из сумасшедшего дома в Стэнли, имевшего тогда официальное название «Стэнли Бедлам».

Среди больных был Чу Апу, когда-то бывший мужем Сулен. Он передвигался на четвереньках и на поводке. Его лицо было постоянно искажено. За ним, высокая и стройная, шла в белом халате до пят Анна. При ходьбе ее распущенные черные волосы развевались по ветру. Когда сопровождающий отошел в сторону, она подошла к лодке и увидела внутри оранжевую накидку Янга.

– Это ты, малыш?

– Да, – ответил Янг.

– Ты пришел меня спасти, как обещал?

– Да, я пришел ради наших родителей, – ответил Янг.

Увидев, что сопровождающие заняты другими, быстро шепнул:

– У меня есть новость об Эли Боггзе. Ты его помнишь?

– Как я могу его забыть? – спросила Анна. Ее лицо в полумраке было смертельно белым, а под глазами были черные тени: это было лицо трупа, глаза горели огнем. – Он умрет последним, так? Мы поклялись, что к нему смерть придет к последнему!

– Терпение, – шепнул Янг. – Пусть они продолжают верить, что ты – сумасшедшая. Я приду к тебе, когда будет полная луна. И тогда, пока Эли Боггз будет спать в доме на острове Грин, я отвезу тебя к нему.

– От чего он умрет?

– От ран, нанесенных когтями, как Чу Апу. Его душа погибнет, хотя его тело останется живым. Золотая Сестра, он погибнет от когтей.

Анна стиснула бледные ладони, глядя на поднимавшуюся луну.

Ее все это вполне устраивало: Янг, чтобы отомстить за свою сестру, видимо, поменял свои убеждения…

45

На седьмой день процесса над Боггзом, прослушав заключительное выступление судьи Хальма, Милли и Мами смотрели, как вводят в зал Эли и Черного Сэма – чтобы те выслушали приговор. Они замерли, когда судья мрачно объявил:

– Вы, Эли Боггз, и вы, человек, которого знают под именем Черный Сэм, признали себя виновными по обвинению в актах пиратства в открытом море. Вы хотите что-нибудь сказать в свою защиту, прежде чем будет оглашен приговор?

– Нет, – воинственно ответил Черный Сэм.

– Да, – ответил Эли.

Лорд-судья Хальм тяжело вздохнул.

– Говорите, но прошу вас побыстрее. Процесс слишком затянулся, все измучены жаркой погодой, и присяжные уже устали.

– Будет ли официально зарегистрировано все, что я скажу?

– Это английский суд, – холодно заметил судья.

– Хорошо, – сказал Эли и обратился к присяжным заседателям: – Я стою перед вами, и меня обвиняют в совершении актов пиратства, но разве здесь, в колонии, не приходится сталкиваться с подобными вещами на каждом шагу? На всех ступенях общества, начиная с самого могущественного финансиста и до самого низшего слоя криминальной Триады? Вы много дней слушали голословные утверждения и различные обвинения. Эти обвинения были правдивыми, и ни одно из них не относилось ко мне и моему другу. Вы слышали, как главный суперинтендант Морского департамента обокрал свою опекаемую и забрал у нее принадлежащее ей по закону наследство. Вы слышали перечисление обвинений в мошенничестве и обмане против многих официальных лиц. Я вам прочитаю выдержку из английской газеты «Тайме»:

«Здесь, в Гонконге, чтобы оказаться в тюрьме, чтобы пребывать там или выйти на волю, достаточно обвинения стороны одного или нескольких лиц, которые насквозь продажны. Все здесь готовы перегрызть друг другу глотки».

Эли замолчал, переведя дух.

– Вот нас здесь судят – Черного Сэма и меня. Обвиняют в пиратстве… Но я могу вам рассказать об ужасных, отвратительных преступлениях, совершенных теми, кто здесь занимает высокие посты. Разве главного судью этой колонии не отстраняли на какое-то время от работы – за пьянство?

Хальм от стыда низко наклонил голову.

– А разве начальника службы актов гражданского состояния не отстранили от работы за то, что он обвинил окружного прокурора в сотрудничестве с пиратами? И разве не было доказано, что главный инспектор проявлял горячий интерес, и не только по долгу службы, к все расширяющейся сети борделей. А министр, ответственный за колонию, сейчас находится в тюрьме – но обвинению местного журналиста в том, что у него были связи с подпольной опиумной монополией.

– Боггз, Бога ради, сядьте и замолчите! – жалобно попросил лорд Хальм, но Эли продолжал.

– Вице-губернатора обвиняли в том, что он брал комиссионные от владельцев лотков на центральном рынке. А сам губернатор? Не его ли обвиняли газеты в протекционизме? Да что там говорить – его собственный сын работает, успешно пополняя доходы собственного семейства, у одного из самых богатых купцов Хонгса.

Эли пристально посмотрел на присяжных заседателей.

– Если все эти вещи не считаются провинностями, тогда каким образом Черный Сэм и я можем обвиняться в пиратстве? Верно, мы забираем немного товаров, чтобы продать их на Леддер-стрит. Но это сущие пустяки по сравнению с поборами, совершаемыми должностными лицами. Джентльмены, если мы – преступники, то кем же являются эти люди? Они – виновны, этого даже не нужно доказывать, и вы все знаете это.

– Вы кончили, наконец? – Судья Хальм, уже не выдержав, встал.

– Да поможет мне Бог! – воскликнул Эли. – Я еще даже не начинал! Если мне и Черному Сэму суждено болтаться в петле, то мы порядочные люди! Ибо в Гонконге нет закона, кроме закона жадности, алчности и подлости, богачи богатеют все больше, а бедные подыхают с голоду. Вы порасспросите того же Уэддерберна. Такие, как он, успели заработать по целому состоянию, когда тут появился я. Четыре тысячи несчастных кули сорвали с родных мест и отправили морем неизвестно куда. А зачем? Чтобы загрести еще больше денег! И вы еще смеете рассуждать о пиратстве? Тонны опиума тайком переправляются в Китай у вас под самым носом, несмотря на официальные протесты Китая… И мы готовы начать с ним очередную войну, лишь бы не снизились прибыли ваших торговцев, у которых нет ни совести, ни чести! А на днях, едва запахло жареным, все быстренько сплавили в Англию вице-губернатора, чтобы тут не разразился огромнейший скандал, равного которому Гонконг еще не знал! Несколько джентльменов собрались запереть невинную жертву в сумасшедшем доме, чтобы украсть у нее два миллиона долларов. Как можно назвать подобное деяние?

– Сядьте, или я прикажу приставам выбросить вас отсюда! – завопил Хальм.

– Я бы не советовал вам это делать, – предупредил Черный Сэм. Лицо его стало страшным.

Хальм махнул рукой и сел.

– Разрешите мне огласить приговор. Если вы прекратите ваши никому не нужные излияния и соблаговолите меня выслушать, то поймете, что все обстоит не так плохо!

Он начал колотить молотком по столу.

– Когда-нибудь, – продолжал выкрикивать Эли, – историки назовут эту Жемчужину Востока логовом бесправия, грязным притоном коррупции, где английские джентльмены вдали от дома могли жульничать и предаваться блуду!

– Как вы смеете! – взревел судья Хальм. Кейн молча пыхтел от злобы. Но Эли уже было не остановить.

– Вы устроили здесь помойную яму, где слабые умирают, а сильные процветают. Здесь царит моральное разложение. Бедные мрут от истощения, а вы купаетесь в роскоши, созданной для вас теми, кто страдает от голода и холода! Так судите нас, а мы выбьем из-под ваших проклятых ног землю этого несчастного и Богом забытого места!

Верховный лорд-судья Хальм, съежившийся от этих гневных слов, поднял голову, только когда прозвучала последняя фраза.

– Ради Христа, вы закончили?

Эли даже не стал ему отвечать. Стоявший рядом с ним Черный Сэм с вызовом смотрел в зал.

– Если ваше выступление закончено, – продолжал судья, – тогда, может быть, вы все-таки позволите мне зачитать приговор. Слушайте все.

– Вы, Эли Боггз, по истечении недели после оглашения этого приговора будете отпущены на свободу при условии, что немедленно покинете колонию и никогда больше сюда не вернетесь. А вы, человек, носящий имя Черный Сэм – за вас поручилась некая леди, чье имя мы не станем оглашать – вы будете находиться под ее наблюдением, пока она не решит, что вы готовы для жизни в цивилизованном обществе. В зале разразились крики.

– Но пока вы будете находиться под стражей, пока вам не разрешат покинуть тюрьму, – продолжал судья, – вы не должны выступать с обвинениями против живущих в этой колонии. До тех пор, пока вам не разрешат делать это.

В зале стояла полная тишина, ее нарушал лишь шорох бабочки, бившейся о дальнее стекло. Потом судья резким голосом объявил:

– Секретарь, мы приступаем к слушанию следующего дела! Приведите господ Уэддерберна, Гудчайлда и Скофилда, обвиняемых в денежных махинациях с целью собственного обогащения.

– Ввести Уэддерберна, Гудчайлда и Скофилда! – выкрикнул секретарь.

46

– Нам лучше убраться из этого вонючего Гонконга подобру-поздорову, – сказала Мами, выглядывая из окна «Домика отдыха» на острове Грин.

– Говорят, что солдаты мрут в своих бараках как мухи. Их косит малярия.

Милли кивнула.

– Это из-за питьевой воды. Они ее не кипятят. Ты же знаешь, как там у них заведено с солдатами.

– Странно, а мы всегда считали, что заразу переносят москиты.

– Вот еще! – воскликнула Милли. – С чего ты взяла, что москиты переносят малярию?

Она отложила головную щетку и посмотрела на себя в зеркало. Да неужели та неказистая, усыпанная веснушками школьница, приехавшая в Гонконг, наконец превратилась в женщину. И весьма привлекательную к тому же!

– Девочка моя, ты такая хорошенькая! При взгляде на тебя просто дух захватывает, – заметила Мами, как будто прочитав мысли Милли. – Как только они выпустят Эли, он возьмет тебя на руки и заберет тебя отсюда в Балтимору. И если он это не сделает, значит, он просто глупец!

– Дай Бог!

– И ты оставишь меня здесь с этим осточертевшим мне старым Черным Сэмом!

Милли повернулась к Мами, потому что увидела в зеркале, что ее глаза заблестели от слез.

– Мами!

Она крепко обняла свою Мами.

– Тебе принадлежит «Домик отдыха» и Черный Сэм… Неужели тебе не хватает еще чего-либо?

– В том-то вся беда! – рыдала Мами. – У Сэма есть я, а у меня-то только он!

Милли засмеялась.

– И тебе этого мало?

– Наверное. Мами вытерла слезы.

– Но понимаешь, я все еще тоскую по моему большому черному Растусу!

Они стояли обнявшись, пока Мами продолжала рыдать.

– Я тебя так сильно люблю! А этот Эли, он собирается забрать тебя на край света!

– Не переживай заранее, – ответила ей Милли.


Анна Безымянная сидела тем временем в другой части Гонконга и смотрела на луну.

Уже прошел Осенний праздник. Уже настало полнолуние, но Янг, ее брат, так и не приплыл за ней в лодке.

Еще раньше Анна как-то слыхала, что бедную миссис Ллойд, покинутую своим любовником лейтенантом Роджерсом, нашли мертвой на Спринг Гарден Лейн, где обитают всякие подонки. Анна подумала, что, пожалуй, ее вполне бы устроило, если бы так кончила свою жизнь одна особа… по имени Милдред Элизабет Уэддерберн: вначале ее надо хорошенько истерзать когтями и потом пусть подыхает в какой-нибудь выгребной яме среди разнузданных грязных шлюх, которые сыпят гнусными словечками, курят трубки с длинными мундштуками и пристают к матросам. Да, да, решила Анна. Очень подходященький конец для этой высокомерной шлюшки, изображающей из себя леди. И она вполне его заслужила!

Но прежде всего, она должна отомстить Эли Боггзу, который только что исхитрился избежать петли.

Она должна предать его смерти, всякая иная месть была бы слишком мала.

Скоро Эли освободят, думала Анна, прячась в камышах и высматривая лодку Янга. И он поплывет прочь отсюда со своей женщиной. Анна ждала этого мига.

Янг пришел, когда луна стала ущербной на четверть.

– Ты здесь, Золотая Сестра?

– Я здесь, – ответила ему Анна.

– Эли Боггз один на острове Грин, – солгал ей Янг. На самом деле Эли еще не покидал тюрьму Виктории.

– Ты только отвези меня туда, а с остальным я справлюсь сама, – сказала Анна.

Они сели в лодку. Янг греб передними веслами, а Анна гребла сзади.


Эли действительно собирался покинуть тюрьму в соответствии с распоряжением лорда Хальма. В ту ночь он был на борту своей джонки «Ма Шан» и готовил свою новую команду к отплытию.

Милли была начеку в своей спальне на острове Грин. Она ждала его. На всякий случай она решила снова принять образ китаянки, в таком виде ей можно плыть с Эли куда угодно, не боясь, что кто-нибудь ее узнает. Она подвела куском жженой пробки веки так, чтобы их копчики смотрели вверх. Она затемнила свое бледное английское лицо и стала смуглой, как женщины хакка. На голову Милли надела традиционную шляпу, щедро отделанную бусинками. На шее у нее было ожерелье, которое позвякивало при ходьбе. Женщины хакка обожали такие украшения. Темные волосы она заплела в две косы. Когда Милли нанесла последний штрих и посмотрела в зеркало, для китайской девушки, отправляющейся на край земли, она выглядела совсем неплохо.

Полностью преобразившись, Милли спустилась вниз, где жила прислуга, чтобы попрощаться с Мами. Но ее там не было: на постели лежала записка.

«Я на пляже с моим возлюбленным Черным Сэмом».

Милли вернулась в свою спальню и стала ждать полуночи. Именно в это время «Ма Шан» должна была быть у пристани острова Грин.

Сидя на кровати, она начала сомневаться. А что, если Эли не приедет за ней? Что, если он уже вышел из тюрьмы Виктории и уплыл подальше без нее? Что тогда станет с нею? Неужели ей придется всю жизнь провести в одиночестве в этих огромных комнатах, дожидаясь возвращения из тюрьмы своего законного муженька?!

Мами начнет новую жизнь с Черным Сэмом, и тогда Милли останется лишь одно – вернуться в Англию. Эта мысль заставила ее содрогнуться от ужаса. Ей было сейчас так одиноко, что она вспомнила Тома Эллери. А что, если бы Том не умер, и она бы вышла за него замуж? Ей пришлось бы вести спокойную сельскую жизнь: сидеть в своем маленьком домике и ждать, когда ее муж вернется с поля. Жизнь шла бы неспешной и предопределенной чередой: сначала поле вспахать, потом боронить, потом сеять и мотыжить. Это была бы простая и трудная, но настоящая жизнь. А что предлагает ей Эли? Ничего определенного. Любовница пирата, бороздящего моря с пушкой на борту. Вот ее будущее.

Милли прилегла на подушку и задремала. Перед ней возник удивительно ясный образ Тома Эллери. Совсем как живой явился он из глубин ее памяти. Черты его лица, сначала неясные и расплывчатые, постепенно делались более четкими – ярче стали глаза, потом обрисовался и подбородок, а затем – улыбающийся рот.

Милли зажмурилась, чтобы его образ пропал. Но лицо Тома не исчезало. Оно было перед ней, такое отрешенное… Милли сразу расхотелось спать. Она села и поморгала глазами: видение медленно исчезло.

Это было началом галлюцинаций, которые мучили ее с самого детства. Она знала, что теперь, как это бывало раньше, ей привидится застывший окровавленный оскал лисьей морды, теплая размазанная кровь… Когда этого не случилось, Милли облегченно перевела дух, но ее начала преследовать иная галлюцинация.

Уже не картинки, а запах.

Она ясно чувствовала этот запах. Сначала было трудно точно определить его. В открытую дверь спальни снаружи долетел ветерок. За дверью же расстилались прекрасные лужайки, застывшие под светом луны. Запах все усиливался. Ветерок приносил с собой аромат пряного мускуса.

Милли подошла к двери и выглянула в ночь. Вдалеке, если смотреть вдоль линии тополей, светилась пара ярких глаз. Лисица? Скорее всего – ночью по саду бродило много лисиц.


В проливе Сульфур медленно прибывал прилив. Черные бархатные воды мирно покоились в серебряном свете луны. Янг повернул лицо к Анне. Она придвинулась к нему ближе. На лице брата отражались волнующиеся воды пролива.

– Ты любишь своего брата? – спросил он.

– Как котята любят кошку, – ответила Анна, как отвечала ему раньше, когда они оба были детьми.

– Золотая сестренка, ты понимаешь, что ты больна? – спросил ее Янг.

– Больна?

Лицо Анны, только что такое милое, исказила угроза.

– Это болезнь, от которой страдали многие поколения, – сказал Янг, запахивая плотнее свою оранжевую накидку. – Много дней я разговаривал с наставниками и пытался получить от них совет. Мы оба знаем об этой твоей болезни, хотя никогда не обсуждали ее. Если ты любишь меня, то позволь мне попытаться избавить тебя от этой напасти.

Глаза Анны так и светились при свете луны. Запах ее тела доносился до Янга.

– Золотая Сестра моя, твоя болезнь известна давно, – быстро добавил он. – Еще в древности великие мандарины, мудрейшие из мудрейших, становились жертвой духов умных лисиц. Поселившись в их теле, эти духи творили добро, но иногда и зло. Ты когда-то была даоисткой. Ты помнишь сказание о даоистском жреце, который посадил злых духов в бутылку и заткнул ее пробкой. Он хранил ее в подвале, чтобы они не причиняли вреда людям? Я молю тебя вспомнить учение наших предков!

– Это болтовня дурачка, а не моего брата, – ответила ему Анна.

– Ты – моя сестра, и я могу умереть ради тебя, – сказал Янг. – Я готов пожертвовать своей жизнью, лишь бы душа твоя была спасена! – Умоляю, позволь мне прочитать молитву, которая изгонит лисицу, проникшую к тебе в лоно!

– Ты – идиот! – шепнула Анна, и лицо ее исказилось от ненависти. – Я всегда подозревала это, теперь я все знаю точно! Я достаточно много времени провела в этом чертовом сумасшедшем доме, где люди воют на полную луну и скребут замогильные камни!

Она, покачиваясь, встала на ноги и глянула на него сверху вниз. Изо рта у нее хлынула пена, замочив ей платье.

Анна стояла в лодке, которая двигалась по кругу в начинавшемся приливе. Янг начал молитвы. Анна широко раскрыла глаза, глядя, как он зажигает свечи и они потрескивают у ее ног. Янг поднял вверх руки, умоляя своих богов, и хрипло вскрикнул:

– Злой дух! Дух лисицы! Покинь ее и сгори в священном огне Будды. Всемогущий бог земли и небес, услышь мои молитвы! Изыди! Изыди!

Реакция последовала сразу же. Анна ударила его, и когда Янг упал, она с воплем на него бросилась и стала бить по лицу кулаками. Янг закричал и начал отбиваться. И тут у нее вместо кулаков появились когти, которые рвали и терзали его тело. Янг отпрянул назад, пытаясь избежать ее ударов. Но он не мог сопротивляться силе и ярости ее нападения. Тогда, чтобы хоть немного укрыться от ее когтей, он попытался перевалиться через борт лодки, но Анна вцепилась в него мертвой хваткой и с поразительной для женщины силой подняла его, заставив встать на ноги. Они некоторое время стояли вместе, покачиваясь и сплетя руки, как в последнем объятии, а потом, не выпуская друг друга, упали в море, с головой уйдя под воду. В тот же миг лодку отнесло в сторону, и они остались беспомощные среди океана.

Анна начала кричать, а Янг молчал. Сквозь толщу воды он видел ее тело. Оно было сильным и гибким. Янг рывком поднял се над водой, хватая ртом воздух, но это уже не было его сестрой.

При первом броске его руки, если сначала его пальцы чувствовали под развевающимся платьем атласно-гладкую женскую кожу, то через несколько секунд звериные мускулистые ноги старались его оттолкнуть, жестким мехом покрылась кожа, и когтистые лапы рвали его кожу. Вместо лица Анны перед ним возникла слюнявая оскаленная пасть, полная острых зубов. Янг успел все это разглядеть и почувствовать, а через миг сестра-оборотень перестала на него набрасываться, поджарое лисье тело растаяло в темноте. Взволнованное море внезапно успокоилось.

После яростной борьбы вдруг наступила тишина. Янг увидел рядом с собой погибшую женщину. Ее тело безжизненно плавало на поверхности моря.

Янг притянул к себе тело Анны и начал плыть к далекому острову Грин, но настал пик прилива, и пролив стал весьма бурным. Брат и сестра плыли среди свирепеющих волн. Но мало кому удавалось остаться живым, угодив в бурные струи пролива Сульфур, когда там начинался прилив.

Позже их можно было видеть под луной, когда они плавали, не разжимая объятий, и прибой покачивал их на волнах и медленно, но верно тащил все дальше в море в беспокойные воды Южно-Китайского моря.

Великая Лисица, чей дух был в теле Анны Безымянной, выбралась на берег и яростно посмотрела на «Домик отдыха», где одинокий огонек горел в окне спальни.

47

Милли в ожидании полночи привернула огонь лампы. Она хотела задернуть занавески, но увидела, что мистер Сунг, старый их сторож, стоит у дверей своего домика – в конце сада. Ей захотелось поговорить с ним, и Милли вышла в сад.

– Мисс, теперь, когда закончился суд, вы уедете отсюда? – спросил он.

– Надеюсь.

– Может, мисс Мами останется здесь. Теперь у нее есть другой возлюбленный – вместо Растуса?

– Может быть. Мистер Сунг, я не знаю пока, что она решила.

– Но вы уедете и больше сюда не вернетесь?

– Почему? Мы когда-нибудь сможем сюда вернуться.

– Так говорят все англичане, но они никогда не возвращаются. – Его старое, испещренное от привычного китайцам недоедания морщинами лицо расплылось в улыбке. Он вдруг поклонился ей, потом взял и поцеловал ее руку. Милли была просто ошарашена.

– Как говорят китайцы – вы понимаете меня, а я понимаю вас.

– Вы мой очень хороший друг, и я весьма рад за вас.

Такие слова говорили в Китае на прощание в прежние времена. В этих словах было выражено уважение и искренность.

– До свидания, мистер Сунг. Милли тоже поклонилась ему.

Милли знала, что они видятся в последний раз, потому что она не собиралась возвращаться в Гонконг. Но она еще не знала, что старик погибнет всего лишь через час. И погибнет страшной смертью, такой же, как Суиткорн.

Из кустарников, окружавших дом старика, за ними наблюдали два горящие глаза.

Милли вернулась в комнату, где подле кровати стоял упакованный чемодан, и посмотрела на часы. Было без десяти двенадцать. Но где же Мами? Очень странно, что ее не было дома в такой поздний час – уже подошло время прощаться. И Сэм не пришел ей помочь с чемоданами. Тут Милли улыбнулась: те, у кого в голове любовь, редко вспоминает о чем-то еще. Примчатся потом с извинениями и будут ждать ее на «Ма Шан».

Подумав так, она услышала крик.

Такого ужасного крика она никогда еще не слышала. Это был пронзительный вопль боли и ужаса, который издал мужчина. Милли застыла, а вопли звучали снова и снова, потом послышались судорожные вдохи и хрип.

Милли резко повернулась, пытаясь понять, откуда доносились эти ужасные крики, потом подбежала к стеклянным дверям, ведущим прямо в сад. Она резко растворила двери и прислушалась. Окне домика Сунга внезапно вспыхнуло желтым светом, и тут же она увидела мужскую фигуру, которая неуверенно направилась в сад. Человек вытянул руки перед собой, будто не мог понять, куда идет. Она видела его силуэт на красном фоне, потом вдруг ярче засияла луна, и Милли смогла его разглядеть – то был Сунг. Он был весь в огне. Она решила, что старик споткнулся и у него загорелась одежда. Позади него дом был объят пламенем.

Милли побежала, на ходу схватив одеяло. Она пронеслась через лужайку. Но, когда она добежала до него, старый китаец рухнул у ее ног.

– Мистер Сунг!

Милли стала на колени и хотела набросить на него одеяло, чтобы потушить огонь. И тут увидела, что вся его одежда пропитана кровью. И что у него нет лица, оно превратилось в клочья кожи и мяса, все в следах от когтей. Глаза у него были вырваны, и пустые глазницы кроваво зияли.

Милли охватил ужас, ее била дрожь. Эта дрожь сотрясала всю ее, а потом она пронзительно закричала. Милли встала и уставилась на тело китайца. Потом, точно по чьей-то команде, одна его окровавленная рука медленно поднялась вверх и пальцем указала в небо, после чего он вздохнул и умер. Милли, спотыкаясь, попятилась от него и побежала прочь, чтобы укрыться в спальне.

Начался дождь. Сначала он был слабым, потом начал сильнее колотить по плоской крыше спальни. Эти звуки заглушали почти все остальные.

Казалось, что освещенные луной небеса в ярости разверзлись и пытались затопить остров.

Оказавшись в надежном укрытии своей спальни, она в ужасе застыла. Мокрые следы на ковре от застекленной двери шли через всю комнату и вели в коридор.

Она поняла, что это были не человеческие следы, а мокрые отпечатки лап крупного животного. Это был дух какого-то зверя, не иначе. Поскольку она не слышала и не видела, как оно появилось здесь. Милли попыталась взять себя в руки и быстро захлопнула двери, ведущие в сад, потом заперла их и выскочила в коридор. Она держала высоко над головой лампу, чтобы что-то видеть.

Новые отпечатки чьих-то грязных лап испачкали роскошный белый ковер в коридоре.

Милли застонала от страха, в ответ раздался грохот дождя.

Стеклянная крыша в спальне усиливала этот грохот. Она услышала, как в той части дома, которую занимали слуги, разлетелось стекло. Этот резкий звук встряхнул ее, и она приложила ухо к двери. Она надеялась, что это Сэм и Мами вернулись с пляжа. Они не знали, что находится в комнатах, и могли встретиться с той же судьбой, что постигла бедного Сунга.

В ней боролся ужас и желание предупредить их. И все-таки победило желание помочь друзьям. Она осторожно открыла дверь и высоко подняла лампу, потом на цыпочках вышла из спальни. Молния сразу осветила путь к помещению для слуг. Разряды следовали один за другим. Потом все потухло, и остался только слабый круг света от лампы, дрожавшей в ее руках.

Милли остановилась и прислушалась. Кругом не было ни звука.

Но потом она вдруг услышала тихое шлепанье лап по белому мозаичному полу. Это были шаги какого-то зверя. Когти на лапах щелкали по плиткам пола. Зверь приближался все ближе и ближе, затем остановился. Чтобы прислушаться? Пытался понять, где Милли?

Она подвернула лампу. Желание выжить заставило ее мысли работать четко и быстро. Кто бы это ни был – зверь или человек, – он постарается ее убить, как делал до этого. Жуткие зубы удерживали жертву на месте, а кривые когти разрывали тело, и через эти раны уходила жизнь. Зверь действовал, как кошка, убивающая крысу. Так же умер Сунг. Милли с ужасом вспомнила, как покойный Суиткорн рассказывал ей о странных вещах, происходивших на Лантау.

Неужели это она, огромная лисица?

Милли прикрутила фитиль и вслушивалась в прерывистое дыхание животного, приближавшегося к ней. Оно было на расстоянии десяти ярдов, может, и меньше, она точно не знала. Но тихое рычание снова напомнило, что необходимо действовать. Позади нее была кладовка для белья. Мами так гордилась ею. Милли нащупала ручку и проскользнула внутрь. Она стояла там в темноте, ничего не слыша. Только потрескивали балки их старого деревянного дома.

Потом ей вдруг стало страшно в этом тесном, ограниченном со всех сторон пространстве. Милли поняла, что ей не стоило забираться в подобное место.

Злое чудище, подстерегавшее ее в коридоре, сможет воспользоваться преимуществом неожиданной атаки, как только она попытается выйти отсюда. И вдруг она услышала мягкий голос Анны:

– Мисс Милли, вы здесь? Мисс Милли, вам не стоит здесь прятаться…

Глаза широко раскрылись от изумления. Она не верила своим ушам. Снова послышалось тяжкое звериное дыхание. На этот раз у самой двери этой тесной кладовки. Перед мысленным взором Милли тут же возникло истерзанное, истекающее кровью лицо мистера Сунга… Затем – так хорошо знакомые ей по ее снам оскаленные клыкастые челюсти и вывалившийся язык… Образы мелькали и мелькали – у нее начала кружиться голова – один страшнее другого… По лицу Милли лил пот.

И потом снова этот голос. Ясно-ясно:

– Мисс Милли… Мисс Мами вернулась обратно… Она в своей комнате….

Значит, ей не почудилось. Она ничего не могла понять. И все-таки это был голос Анны Фу Тан.

Потом в дверь начали скрестись – дверь задрожала. Скрежет когтей был все сильнее и все громче. Дверь не поддавалась, и ее стали трясти и раздирать когтями. Послышался свирепый рык – так злобно рычит хищник, у которого отняли добычу. Дверь дрожала и трещала под сильным напором снаружи. Зверь завыл и стал что есть силы бросаться на дверь. Этот вой напоминал вой волка, но был очень странным, настоящие звери так не воют… этот потусторонний звук почти сразу прекратился. Казалось, что зверь пытался понять, что же происходит внутри кладовки. Держась за ручку, Милли медленно сползла на колени.

Она была почти без сознания и привалилась к защищающей ее жизнь двери. Теперь все ее чувства заглушил смертельный ужас, и она упала в обморок.


Через некоторое время Милли пришла в себя. В кладовке было страшно душно, она начала задыхаться. Инстинкт самосохранения заставлял ее внимательно вслушиваться в то, что происходило за дверью.

Неведомое существо, кем бы оно ни было, видимо, отступило. Милли теперь слышала шаги у себя над головой, на чердаке. Ее легкие требовали воздуха, она толкнула дверь кладовки и буквально вывалилась оттуда.

Раскаты грома громыхали теперь где-то вдалеке. Шаги у нее над головой стали более энергичными.

Вдохновленная угаснувшей было надеждой спастись, Милли быстро ринулась в свою спальню и, содрогаясь от ужаса, заперла дверь, ведущую в коридор. У нее дрожали руки. Она поставила лампу на столик у кровати, чиркнула спичкой и снова зажгла лампу. Свет лампы был таким мягким, таким золотистым. Какое счастье после душной темноты кладовки вновь очутиться в чудесной, просторной комнате. Ей казалось, что теперь она в безопасности, что призрак зверя, охотившегося за ней, исчез.

Она взглянула вверх – полные злобы глаза следили за ней через стеклянный фонарь на крыше.

Нет, никакой это не призрак. Передними лапами существо обхватило стеклянный фонарь. При свете бушующих молний это чудовище показалось ей колоссальным. Милли знала, что уже видела его раньше в Лантау – это была огромная лисица. Она была просто великолепна, но красота ее наводила страх. Она была больше, чем взрослая собака, и глаза ее между вспышками молний светились в темноте, точно желтые круги.

Облизнувшись, чудовище начало стучать лапами по крыше, стекло не выдержало и треснуло. Милли застыла от ужаса. Ноги ее точно приросли к полу. Она стояла и смотрела, как это существо продолжало бить лапами по стеклянному фонарю на крыше. Время от времени зверь прекращал колотить по стеклу и, запрокинув голову, принимался выть в свинцовое нависшее небо… Только когда стекло начало разлетаться на куски, Милли пришла, наконец, в себя. Она вскрикнула и побежала "к стеклянным дверям, ведущим в сад, но зацепилась ногой за ковер и упала. Встав на четвереньки, она подползла к кровати, чтобы уцепиться за нее и подняться на ноги. Поднимаясь, она сдвинула ночной столик, и горящая лампа грохнулась на пол.

Стекло над головой разлеталось под ударами лап. Милли пробежала через комнату, ухватилась за ручку двери и попыталась открыть дверь. Но ведь она заперта! Дверь была заперта!!! Рыдая в голос, она нащупала в замке ключ, стараясь быстрее повернуть его. Ей это удалось как раз за миг до того, как чудище пролетело через фонарь и упало на пол. На секунду оно лишилось способности двигаться. Воя от боли, существо развернулось и через всю комнату прыгнуло к Милли, ударившись с силой о стеклянные двери, ибо в этот миг Милли была уже снаружи; она быстро вставила ключ в скважину и повернула его, потом вытащила его и рухнула в траву под струи ливня.

Оглушенная падением, Милли не сразу открыла глаза.

Чудище уже выбивало стекла из дверей. Оно, как бешеное, старалось вырваться оттуда. Из лампы вылилось горящее масло, и огонь перекинулся на занавески.

Жутко воя, зверь метался по спальне, задыхаясь в дыму и пламени. Он снова и снова бросался на двери, но стекло не поддавалось. У Милли не было больше сил, она не могла пошевельнуть и пальцем и только тупо смотрела, как полыхала спальня. Вверх поднялся столб дыма и пламени. Разбитый фонарь служил вытяжной трубой, помогая пламени разгореться еще сильнее. Пожар бушевал теперь вовсю – слышался сильный треск. Она видела, как у существа загорелся мех. Оно жалобно завыло. На миг Милли увидела его целиком – сквозь стекло дверей. И вот оно скрылось в пламени.

Милли с трудом поднялась на ноги. Пожар разгорался все сильнее, в прорвавшееся ливнем небо валили клубы дыма. Пар и дым странно сливались воедино, наполняя ночной воздух ни на что не похожим запахом.

Она безучастно брела вдоль дороги, ведущей к пристани острова Грин. И вдруг наткнулась на Эли, мокрого от дождя.

– Где ты была?

Он подбежал к Милли и крепко ее обнял.

– Пожар? Бога ради, что там стряслось?

К ним бежали Мами и Черный Сэм. Мами семенила мелкими шажками. Они втроем окружили Милли. Эли все добивался от нее, почему она не пришла в назначенное время на причал. Милли слышала его голос, но слов не понимала. Они повторялись и кружились вокруг нее, не касаясь ее сознания, а потом слились в какое-то непонятное бормотание.

– Она без чувств, – сказал Эли.

– Ты ненормальный, что ты на нее орешь! Дай мне ее! – приказала ему Мами.

– Она обожглась? – спросил Эли.

– Ну да, тогда бы она, знаешь, как орала, – добавил Черный Сэм.

– Положи эту женщину на землю. – Мами говорила грозным голосом. – Я никогда не видела таких беспомощных недоумков. Вы не знаете, как нужно помочь женщине, упавшей в обморок.

– Ее нужно отнести на борт, нечего ей тут мокнуть, – сказал Эли. Он отстранил Мами и легко поднял Милли на руки.


Команда «Ма Шан» молча следила, как Милли несли в каюту. Мами потом сказала, что никогда прежде не видела таких оборванных головорезов. У них в руках были швартовы, они были готовы отчалить и только переглядывались друг с другом.

Потом Черный Сэм заорал:

– Вы что, никогда раньше не видели, как женщина падает в обморок! Поднять якоря. Отчаливаем, дубовые ваши головы!

Покачиваясь на южном ветру, большая джонка отплыла от пристани острова Грин. Пламя в «Домике отдыха» все еще бушевало. Судно, вспенив носом волну, развернулось на запад в Южно-Китайское море.

48

Паруса «Ма Шан» надулись под юго-западным ветром. Судно быстро прошло через пролив Капсингмун.

– Ты знала, что вместе с нами на борту будут Черный Сэм и Мами? – спросил у Милли Эли.

– Я этого не знала, – ответила Милли. – Я считала, что они пока останутся жить в «Домике отдыха», чтобы поутихли слухи, и пошлют к черту всякие пиратские вылазки.

– Послать к черту такое доходное дело! – возмущенно завопил Сэм. – Вы можете представить, что я разлегся на диване, положив ноги на подушки, и передвигаюсь только в носилках, а по воскресеньям еще и дважды захаживаю в церковь!

– Да, ты забыл еще про занятия в воскресной школе, – добавила Мами. – Если бы все получилось по-моему… Подумать только, я родилась в семье пастора, росла в Каролине, а теперь оказалась на пиратском судне, да еще и якшаюсь со всякими подлыми пиратами. Господи…

– Ну да… если бы бедный Растус знал об этом, он перевернулся бы в своей могиле, – закончил за нее Сэм. – Но твоего Растуса здесь больше нет, поэтому тебе придется делать то, что говорит тебе этот парень! – Он стукнул себя в грудь.

Волны усилились, и «Ма Шан» начала крениться. Пена с шорохом плескалась об ее корпус. Ветер выл так пронзительно, будто певец из кантонской оперы.

– Мне ясно одно, – не отступалась Мами, – если у нас нет денег, добытых праведным трудом, а Эли и Смит собираются разбойничать дальше, то я напялю на себя мешковину и стану посыпать голову пеплом, вы нипочем не заставите меня заниматься этой поганой стряпней, которая вконец мне осточертела.

– Женщина! – вскричал Эли. – Все не так уж плохо. Мы сейчас направляемся прямо в Первый Восточный банк, как только доплывем до Суматры!

– Только не говорите мне, что вас на Суматре поджидают сундуки денег, – вмешалась Милли.

– Еще как поджидают, и не один…

Эли дурашливо пощекотал ее под подбородком.

– Идите за вашим дядюшкой Эли, и смотрите не упадите в обморок, милые дамы!

Когда они спустились в каюту, Черный Сэм вытаскивал из-под койки сундук. На него падал луч солнца из иллюминатора. Эли открыл замок и приподнял крышку. Сундук был полон серебряными долларами. Стоя на коленях, они смотрели на груды серебра.

Блеск монет отражался на их лицах.

– Боже милостивый, – прошептала Милли.

– Можешь посчитать, но это займет у тебя целый день, – сказал Эли.

– Здесь около двух миллионов долларов, и еще прибавь по десять китайских долларов за катти[9] опиума, которого было две тонны. Опиум принадлежал бедному Гансу Брунеру. Я сжег его перед кантонскими складами, и половина населения Кантона плясала вокруг этого костра!

– Это все пиратская добыча? – спросила Мами. Глаза ее стали круглыми, как блюдца.

– Девушка, это честно заработанные деньги за оказанные услуги Китаю! – ответил ей Сэм. – Они заплатили это Черному Сэму…

– Заплатили Эли Боггзу, – поправил его Эли, – в соответствии с договором Дейбо, это недавние мирные предложения китайцев Англии, на которые Англия никак не прореагировала. Меня отблагодарили за доставку им трех кораблей, ранее принадлежавших «Смит и Уэддерберн», и за то, что четыре тысячи кули вернулись теперь домой в провинцию Квантунг.

– Всего три миллиона мексиканских долларов, – добавил Сэм. – Мисс Милли, это больше того, что украл у вас этот гнусный Уэддерберн.

– Хочется надеяться, что все деньги заработаны честным путем, – заявила Мами, поднявшись и пытаясь разогнуться. – Мало того, что я живу с тобой в грехе, а еще и эти неведомо где и как добытые деньги! – Она толкнула Сэма в бок. – Я согласилась поехать в это странное путешествие, только чтобы порадовать мисс Милли. Но, как только мы достигнем Суматры, я потащу тебя к пастору, чтобы я снова могла стать уважаемой женщиной.

– А что скажешь ты? – спросил Эли Милли. – Что это ты притихла?

– Просто задумалась, – ответила она.


Позже, когда луна покоилась на призрачных облаках и «Ма Шан» шла по курсу, окутанная облаком пены и мелких брызг, Мами и Сэм, обнявшись, стояли у борта и любовались свечением моря.

Милли с Эли тоже не спали в своей каюте.

– Дорогая, ты могла себе представить, что будешь лежать рядом с пиратом в Южно-Китайском море, а позже станешь прожигать жизнь на Суматре?

– Ты что-то разошелся, – заметила Милли, – и стал невоздержан на язык. Ирландская кровь играет?

– Дорогая, если бы ты прожила всю жизнь, как я, балансируя на грани закона, ты бы тоже кое-чему научилась. Даже разным акцентам. Изображая португальский акцент, легче договориться с