Book: Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций



Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций

Владимир Трут

Дорогой славы и утрат.

Казачество России в войнах и революциях начала XX века

Славному и доблестному казачеству России посвящается

Введение

Героическая история... Трагическая история... Неотъемлемая часть Великой истории Великой страны. Именно так можно назвать историю казачества России.

Возникнув вследствие естественно-исторического процесса много веков назад, казачество в результате довольно длительной и весьма своеобразной внутренней общественной эволюции сформировалось как уникальный социально-исторический и культурно-исторический феномен не только отечественной, но и мировой истории.

Происхождение казачества и время его появления на исторической арене вплоть до настоящего времени полностью не выяснено. Споры среди исследователей идут даже по этимологии (происхождению) самого слова-термина «казак». В исторической науке присутствует очень много теорий происхождения казачества. Только основных, наиболее аргументированных, насчитывается порядка восемнадцати! Все теории происхождения казачества подразделяются на две большие группы: теории миграционного, то есть пришлого, и автохтонного, то есть местного, коренного возникновения казачества. Каждая из них имеет свою базу доказательств, различную научную аргументацию и, естественно, сторонников или противников среди занимающихся изучением истории казачества профессиональных историков, краеведов и всех, кто интересуется богатой и славной казачьей историей.

Возникнув на южных просторах так называемого Дикого поля, первые общины вольных казаков являлись по-настоящему демократическими общественными образованиями. Основополагающими принципами их внутренней организации являлись личная свобода всех членов, социальное равенство, взаимное уважение, возможность каждого казака открыто высказывать свое мнение на казачьем круге, являвшемся высшим властно-управленческим органом казачьей общины, избирать высшее должностное лицо – атамана, и самим быть избранным.

Принципы свободы, равенства и братства в ранних казачьих общественных образованиях были всеобщими, традиционными, само собой разумеющимися. Однако с течением времени в них стали появляться и усиливаться признаки социального неравенства. Но «золотые века казачьего братства» не прошли бесследно. Все последующие поколения казаков превыше всего ценили свободу и справедливость.

Всему миру известны такие славные страницы казачьей истории, как вековая ожесточенная борьба донских казаков с татарами и с многочисленными войсками Османской империи, взятие Азова в 1637 году, знаменитое Азовское осадное сидение 1641 года и отчаянные морские походы к турецкому побережью, их участие в Азовских походах Петра I, практически во всех войнах России XVIII–XX веков. Отдельными вехами казачьей истории были участие казаков в Семилетней войне, русско-турецких войнах XVIII века, Итальянском и Швейцарском походах А.В. Суворова, Отечественной войне 1812 года и заграничных походах русской армии, Кавказской войне, Крымской войне, русско-турецкой войне 1877–1878 годов, Русско-японской войне, Первой мировой и Великой Отечественной войнах.

Активное участие казаки принимали в массовых народных движениях XVII–XVIII вв., предводительствуемых И.И. Болотниковым, С.Т. Разиным, К.А. Булавиным и Е.И. Пугачевым.

Поистине неоценим вклад казачества в освоение Сибири и Дальнего Востока. Казачьи отряды во главе с Ермаком Тимофеевичем, В.Д. Поярковым, В.В. Атласовым, С.И. Дежневым, Е.П. Хабаровым и другими землепроходцами частью отвоевали, а частью открыли и в ходе тяжелейшей военно-хозяйственной колонизации основали замечательное движение «встречь солнцу». Во многом именно благодаря казакам границы Российской державы простерлись вплоть до Тихого океана.

Самое непосредственное и массовое участие приняли казаки в революции 1905–1907 годов, Февральской и Октябрьской революциях 1917 года.

Тяжелейшие испытания выпали на долю казачества в страшные годы Гражданской войны и во время политических катаклизмов последовавшего за ней советского периода нашей истории. Полностью пройдя свой путь на Голгофу через кровавые, жестокие события новой русской смуты, в полной мере испытав на себе жуткие проявления бесчеловечной большевистской политики «расказачивания» и пережив страшный голод 1921 года, казачество оказалось практически обескровленным. Потери казаков на полях сражений, от эпидемий, террора и голода в процентном отношении к общей численности населения страны многократно превзошли аналогичные показатели всех других народов бывшей Российской империи. Общие потери только наиболее дееспособного мужского населения в некоторых казачьих войсках доходили до 50% от его довоенной численности. В эти же годы от лишений, массового террора погибли сотни тысяч ни в чем не повинных казаков – стариков, женщин и детей. Такой был печальный итог беспощадной Гражданской войны, прошедшей огненными фронтами по казачьим областям. Причем этот итог оказался практически одинаковым и для вовлеченных в смертельные схватки белых и красных казаков, и для тех, кто длительно, мучительно искал свой, третий, путь в революционных потрясениях и Гражданской войне. Завершающими аккордами нанесенного казачеству удара стали социалистические преобразования 30-х годов XX столетия.

Кроме колоссальных людских и материальных потерь казачество понесло и невосполнимые моральные и культурные потери. Все это самым непосредственным образом сказалось на последующей судьбе казаков.

Сегодня крайне трудно найти полный и объективный ответ на вопрос о том, какие же причины привели к столь губительным для казачества последствиям. Может быть, это был закономерный итог весьма противоречивых внутренних процессов, частично обозначившихся еще на рубеже веков. Или же определяющее значение имели последствия большевистской политики расказачивания, сочетавшей не только проявления массового террора, но и целенаправленные действия по подрыву и полной ликвидации многих основополагающих элементов казачьей жизни (начиная от общей политики, основанной на стремлении одним ударом покончить с казачьей сословностью, и заканчивая комплексом частных мероприятий по переселению в казачьи области неказачьего населения и выселению казаков, перекройке границ бывших казачьих войск, запрету на некоторые элементы традиционной казачьей одежды, переименованию станиц в села и т.п.). Нельзя игнорировать и последствия всеобщей революционной перестройки российского общества «в период построения основ социализма». Неправомерно сбрасывать со счетов результаты политических репрессий 30-х годов XX века и громадные потери в ходе Великой Отечественной войны.

Нельзя упускать из виду и влияние процессов «формирования новой исторической общности». По нашему мнению, каждый из отмеченных факторов в большей или меньшей степени сыграл определенную роль в изменении облика казачества. Естественно, что глубина и масштабность их воздействия различны.

Начавшиеся в конце 1980-х годов позитивные процессы возрождения казачества сразу же столкнулись со значительными трудностями. Последние были обусловлены многими причинами, как внешнего, так и внутреннего характера. Оформлявшееся казачье движение довольно неоднозначно воспринималось различными слоями общества. Часть населения, особенно в местах традиционного проживания казачества, отнеслась к нему с пониманием и поддержкой. Однако были и те, кто, наоборот, был настроен крайне недоброжелательно и откровенно враждебно. Властные структуры установили за казачеством самое пристальное наблюдение и даже попытались взять его под непосредственный контроль. Не остались в стороне и различные политические силы, стремившиеся разыграть «казачью карту» в своих целях и втянуть казаков в политическое противоборство.

Значительные проблемы возникли и внутри самого движения по возрождению казачества. Отчасти они были обусловлены болезнью роста, неорганизованностью, отчасти являлись прямым следствием сложности поставленных задач. Объективные трудности зачастую усугублялись субъективными факторами, связанными с личными качествами некоторых лидеров казачьих объединений. Определенные противоречия имели место и во взаимоотношениях между казачьими и государственными структурами, а также между различными казачьими организациями.

Одной из главных задач казачьего возрождения должно стать не восстановление сугубо внешних форм казачьей общественной организации, образование новых искусственных социальных институтов, а возрождение прежде всего внутренних качеств казачества. Как верно заметил еще в 1920-х годах XX столетия бывший председатель Донского правительства и глава эмигрантского Казачьего союза Н.М. Мельников, «сущность казачества не в лампасе и не в чубе (есть казачьи войска, и не носящие лампаса и чубов), хотя и это все дорого казаку, и не в „образе служения“, а в казачьем духе, традициях и навыках, казачьей психологии вольного человека, независимом характере и чувстве собственного достоинства, в безграничной любви казака к родному краю, в его широкой терпимости, в его предприимчивости, умении защищать свои права – вообще прежде всего во внутренних качествах казака». Необходимо возрождать и развивать и богатую казачью культуру, доминировавшие в казачьей среде высокие моральные принципы, позитивные элементы хозяйственно-бытового и семейного укладов, положительные общественные поведенческие стереотипы и нравственные установки.

Сегодня потомки казаков переживают крайне непростые времена. Мы убеждены, что у казачества кроме славного прошлого есть и светлое будущее. Его беззаветная любовь к Родине, искренний патриотизм, стремление, как и прежде, быть в первых рядах защитников Отечества, трудом и талантом способствовать процветанию и восстановлению величия России, пожалуй, как никогда, востребованы сегодня и будут необходимы завтра.

Как известно, без прошлого нет будущего. Пробелы в знаниях отечественной истории не только свидетельствуют об ограниченности общего культурно-образовательного уровня граждан, но могут привести к повторению допущенных исторических ошибок, к новым лишениям и бедам жителей нашей страны. Предлагаемая читателю книга, посвященная казачеству России начала XX века, его участию в военных конфликтах и революционных потрясениях, призвана расширить исторический кругозор, обогатить знаниями о рубежных, переломных этапах в истории России и истории казачества.

Глава 1

Казачество в начале XX века

Казачьи войска

Возникновение в отечественной истории такого социального феномена, как казачество, произошло в результате развития естественно-исторического процесса под непосредственным влиянием целого комплекса специфических объективных и субъективных факторов. Первыми на исторической арене возникли вольные общины донских и днепровских казаков, по вопросу происхождения и времени появления которых вплоть до настоящего момента отсутствуют общепризнанные научно обоснованные и всесторонне аргументированные точки зрения. Практически по каждой из существующих миграционных или автохтонных теорий происхождения казачества, в том числе и по наиболее разработанным, на протяжении довольно длительного времени в отечественной историографии шли весьма бурные научные дискуссии. Продолжаются они и сегодня [1].

Также естественно-историческим путем в XVI веке возникли вольные общины волжских (выходцы из среды донского казачества) и гребенских казаков. Позднее, в середине XVI века, часть малороссийских, потомков днепровских, казаков основала Запорожскую Сечь. Во второй половине столетия складываются вольные общины терских, яицких и сибирских казаков [2]. (При этом, естественно, процесс образования тех или иных военных казачьих общин имел свои специфические особенности и по содержанию, и по хронологии. Различной была и степень влияния на них внешних факторов, в том числе и самого главного – целенаправленной политики Русского государства. В отечественной историографии неоднократно отмечалось, что казачество сыграло очень важную роль в движении первопроходцев в Северо-Восточной Азии, быстрой и эффективной военно-хозяйственной колонизации обширнейших территорий, в основании и защите практически всех сибирских городков, в решении сложной и масштабной задачи хозяйственно-экономического освоения огромной восточной окраины страны от Урала до берегов Тихого океана [3].)

Кроме вольных казачьих сообществ на Руси существовала и особая социальная категория служилых, так называемых городовых казаков. Они появляются в XV веке. Существовали и такие специфические социальные институты служилого казачества, как сторожевые казаки, полковые казаки, верстанные казаки, беломестные казаки и так далее. Формирование шло путем найма охотников из числа вольных нетягловых людей. Все они представляли искусственные социальные образования, создаваемые правительством для выполнения конкретных задач. Они относились исключительно к социально-классовой категории структурной организации общества и, естественно, ничего общего, кроме названия, с казаками вольных общин не имели.

По-иному шло формирование и развитие казачества тех войск, которые возникли в результате целенаправленной деятельности русского правительства, преследовавшего государственные и военно-политические цели. Главной из них являлась стратегическая задача расширения, укрепления и надежной охраны границы государства, быстрое и эффективное хозяйственно-экономическое освоение новых, практически необжитых обширных территорий. Важную роль играло и то обстоятельство, что решение данной крупномасштабной и чрезвычайно сложной проблемы осуществлялось при весьма незначительных затратах.

Процесс создания новых казачьих войск особенно бурно начал развиваться с 30-х годов XVIII века. Особенно в тех случаях, когда основу образуемых правительством новых казачьих войск составляли пусть и немногие выходцы из бывших вольных казачьих общин и возникших позднее на их основе войск. Они, включая в свой состав различные социальные и даже этнические элементы, иногда во много раз превосходившие их по численности, тем не менее на протяжении длительных исторических периодов демонстрировали завидную организационную устойчивость, внутреннюю спайку и динамизм поступательного развития. Социальная жизнеспособность новых казачьих войск определялась тем обстоятельством, что потомственные казаки, в отличие от верствовавшихся впоследствии в казаки крестьян и солдат, привносили в новые казачьи образования особый казачий менталитет и особую парадигму казачьей жизнедеятельности [4]. Они, в свою очередь, формировались у вольного казачества на протяжении веков под непосредственным воздействием разнообразных естественных природных (географических, климатических и иных) и социально-политических (специфика внутреннего социального развития и организации, взаимоотношений, как мирных, так и военных, с сопредельными народами и государствами) факторов. И официальные правительственные органы, в ведении которых находились вопросы обороны и обустройства новых земель, пришли к пониманию и осознанию важности данного обстоятельства.

В начале XX века в России существовало 11 казачьих войск: Донское, Кубанское, Оренбургское, Терское, Забайкальское, Уральское (после Февральской революции было восстановлено историческое название – Яицкое), Сибирское, Семиреченское, Амурское, Уссурийское и Астраханское. Помимо них существовали также енисейские и иркутские казаки, официально именовавшиеся населением Енисейской и Иркутской губерний, организационно оформленные в Красноярский и Иркутский казачьи дивизионы [5]. Казачьими также числились Якутский городовой казачий пеший полк и Камчатская городовая казачья конная команда, которые, однако, в отличие от всех других казачьих формирований подчинялись не военному ведомству, а Министерству внутренних дел.

Учитывая положительный исторический опыт, большую роль и позитивное значение, которые сыграли казачьи образования в политическом, военном и хозяйственно-экономическом освоении вновь присоединенных к России территорий, охране и тыловом прикрытии восточных и южных границ страны, в самом начале XX века правительство рассматривало вопрос о создании нового Туркестанского казачьего войска. Оно было призвано сыграть роль не только важного форпоста Российского государства в Средней Азии, но должно было стимулировать дальнейший процесс включения огромного региона в единую общероссийскую политико-экономическую систему, стать весомым гарантом общего спокойствия в этом неспокойном крае и конечно же надежным защитником обширных южных рубежей страны. Основу нового войска должны были составить специально выделяемые для этого казачьи кадры из состава Донского, Сибирского и Семиреченского войск. Однако, несмотря на серьезное обоснование и весьма детальную разработку этого проекта и очевидные практические государственные выгоды от его реализации, данная идея в силу целого ряда причин, главными из которых стали отсутствие необходимых финансовых средств и людских контингентов, претворена в жизнь так и не была [6].



Позже, в 1915 году, после успешного наступления русской армии на Кавказском фронте и занятия ею территории так называемой Турецкой Армении с целью защиты от турок местного армянского населения и надежного прикрытия опасных направлений русско-турецкой границы принимается официальное правительственное решение об организации здесь Ефратского казачьего войска. Его основу должны были составить казачьи семьи различных казачьих областей, прежде всего юго-востока европейской России – Донской, Кубанской и Терской. Необходимая подготовительная работа шла достаточно активно, и уже осенью следующего, 1916 года Государственная дума утвердила решение правительства об ассигновании финансовых ресурсов на обустройство Ефратского казачьего войска [7]. Было даже образовано Войсковое правление. Но в силу революционных событий этот вопрос не получил дальнейшего развития и был снят с повестки дня.

Уже после Февральской революции возникла идея создания нового казачьего войска из числа проживавших в низовьях реки Амударьи, по восточному и юго-восточному берегам Аральского моря, вплоть до города Чарджоу, прямых потомков уральских казаков-староверов, высланных сюда еще в XIX веке за проявление открытого недовольства властями по поводу их притеснения по политико-экономическим и религиозным мотивам. Инициаторы этого начинания из числа местных жителей выступили с конкретным предложением об образовании Амударьинского казачьего войска для защиты местного русскоязычного населения. Опираясь на согласие и поддержку практически всего без исключения местного русского населения, они организовали выборы депутатов и провели Войсковой казачий круг, на котором явочным порядком было принято решение об образовании Амударьинского казачьего войска. С целью охраны русских жителей края было объявлено о создании добровольческих казачьих конных разъездов и дружин. Фактически же новое войско сформировано так и не было, а начавшаяся Гражданская война перечеркнула все начинания [8].

После Февральской революции, в марте 1917 года, исключительно по собственной инициативе, без каких-либо санкций новых как центральных, так и местных властей состоялся съезд представителей енисейских и иркутских казаков, объявивший себя Войсковым кругом. На нем было принято решение об образовании Енисейского казачьего войска [9]. По вопросу о времени образования этого войска в историографии существуют различные точки зрения. Одни исследователи, например Г.И. Романов, В. Маркин, считают, что Енисейское казачье войско было создано в марте 1917 года [10]. Другие, например А.Н. Баталов и А.П. Ермолин, указывают, что решение об образовании этого войска было принято летом 1917 года [11]. В большинстве же работ, в той или иной степени затрагивающих вопросы истории енисейского казачества, данный аспект не рассматривается. Примером может служить изданная сравнительно недавно под грифом Уральского отделения РАН коллективная трехтомная монография «История казачества Азиатской России» [12]. По этому дискуссионному вопросу в ней нет ни слова. Мы думаем, формально об образовании нового Енисейского казачьего войска было объявлено на мартовском совместном съезде (круге) енисейских и иркутских казаков. Но окончательно данное решение было подтверждено и официально оформлено только на I Большом Войсковом круге Енисейского казачьего войска, который состоялся в г. Красноярске 25 мая – 3 июня 1917 года [13]. Однако следует отметить, что существование Енисейского казачьего войска носило в основном сугубо формальный характер, поскольку практически оно создано так и не было [14].

В марте 1917 года, буквально сразу же после съезда (круга) енисейских и иркутских казаков, руководители станицы Красноярской, входившей в состав енисейского казачества, заявили о выходе этой станицы из только что формально провозглашенного Енисейского казачьего войска и об образовании самостоятельного Красноярского казачьего войска. Но уже в самом скором времени это войско прекратило свое чисто номинальное существование, и красноярские казаки организационно вновь вошли в состав Енисейского казачьего войска [15]. В начале мая 1917 года было заявлено и об образовании Иркутского казачьего войска [16]. Но и оно было провозглашено только на бумаге и реально сформировано и оформлено также не было.

Относительно общей численности казачьего населения страны в историографии представлены различные данные. В большинстве работ, в том числе и в авторитетных энциклопедических изданиях, приводится цифра 4 млн. 434 тыс. [17]. В других работах фигурируют 4 млн. 498 тыс. казаков [18]. Встречаются и иные данные. Причины расхождения в подсчете казачьего населения России самые разные. Зачастую, например, не учитывается казачье население Енисейской и Иркутской губерний. Наиболее же распространенной причиной является тот факт, что в одних случаях юридически числившееся казачьим инородническое население ряда казачьих областей включалось в общее число казачества того или иного войска, в других – нет. Наиболее яркий пример – определение численности донских казаков. В основной массе работ приводятся данные энциклопедических изданий о численности донского казачества – 1 млн. 495 тыс. [19]. При этом то обстоятельство, что к донскому казачеству было приписано, то есть официально числилось в его составе, 30 тыс. казаков-калмыков, опускается. Такой подход нельзя считать правомерным, поскольку в данном случае речь идет об общей численности и фактической, и формально-юридической, а не о своеобразии этнического состава казачьего населения того или иного войска. Исходя из этого, данные о количестве донских казаков, определяемые как 1 млн. 525 тыс., более правомерны [20]. Кубанских казаков насчитывалось 1 млн. 367 тыс., оренбургских – 533 тыс. (в том числе приписанных к казачеству 37,3 тыс. башкир, татар, калмыков), терских – 278 тыс. (включая и числившихся казаками небольшое количество осетин), забайкальских – 264 тыс. (в том числе 21 тыс. бурят и эвенков), сибирских – 172 тыс. (вместе с приписанными к ним 10,3 тыс. мордвы и татар), уральских (яицких) – 166,4 тыс. (включая 10,4 тыс. татар и калмыков), амурских – 49 тыс., семиреченских – 45 тыс., астраханских – 42,6 тыс., уссурийских – 35 тыс., енисейских – 14 тыс., иркутских – 7 тыс. [21]. В Якутском казачьем пешем полку и Камчатской казачьей конной команде насчитывалось около 3 тыс., причем гражданское казачье население в них отсутствовало [22].

По данным на 1913 год, территория Донского казачьего войска занимала общую площадь 141 тыс. км2, Забайкальского казачьего войска – 99 тыс. км2, Оренбургского казачьего войска – 93 тыс. км2, Кубанского казачьего войска – 75 тыс. км2, Уральского (Яицкого) казачьего войска – 71 тыс. км2, Амурского казачьего войска – 62 тыс. км2, Сибирского казачьего войска – 54 тыс. км2, Терского казачьего войска – 22 тыс. км2, Астраханского казачьего войска – 8,5 тыс. км2, Уссурийского казачьего войска – 8,3 тыс. км2, Семиреченского казачьего войска – 6,2 тыс. км2 [23].

Территории казачьих войск были включены в общероссийскую административно-хозяйственную систему[1]. При этом одни войска, например Донское, Кубанское, Терское, полностью занимали административные области, в которых они располагались (Донская, Кубанская, Терская), и, таким образом, выступали в качестве отдельных самостоятельных административно-хозяйственных единиц. Другие же, как, например, Астраханское и все казачьи войска востока страны, начиная с Уральского и заканчивая Уссурийским, находились в пределах одной или чаще даже нескольких губерний или областей, но все их полностью при этом не занимали. (К тому же данные губернии и области, в свою очередь, зачастую входили в состав более крупных административно-территориальных единиц – генерал-губернаторств.) Однако и в этих случаях казачьи войска имели собственный административно-территориальный статус в рамках единой общероссийской системы.

Но в случаях своеобразного наложения друг на друга территорий того или иного войска и тех или иных губерний и областей система внутреннего войскового административного устройства и управления значительно осложнялась. К тому же зачастую на одной и той же территории и войска, и губернии высшие функции власти одновременно осуществляли и войсковые управленческие структуры, подчинявшиеся военному ведомству, и губернские или областные органы власти, находившиеся в подчинении центральных гражданских ведомств. В отдельных случаях эти функции совмещались, и тот или иной губернатор или военный губернатор одновременно являлся и наказным войсковым атаманом того или иного войска. Однако, несмотря на предпринимавшиеся усилия, развести войсковые и губернские системы управления на среднем уровне все же не удавалось, в результате чего в их деятельности наблюдалось известное дублирование функций.

В плане внутреннего административного устройства территории казачьих войск делились на довольно крупные единицы (округа, отделы, округи), в которые, в свою очередь, входили низовые административные единицы – станичные округа. Иногда территории казачьих войск одновременно разделялись и на полицейские участки, находившиеся в ведении местной гражданской администрации.

Донское казачье войско располагалось на территории области Войска Донского. В плане внутреннего административно-территориального деления оно подразделялось на девять округов: Донецкий с окружным центром в станице Каменской, 1-й Донской с окружным центром в станице Константиновской, 2-й Донской с окружным центром в станице Нижне-Чирской, Ростовский с окружным центром в городе Ростове-на-Дону, Сальский с окружным центром в станице Великокняжеской, Таганрогский с окружным центром в городе Таганроге, Усть-Медведицкий с окружным центром в станице Усть-Медведицкой, Хоперский с окружным центром в станице Урюпинской, Черкасский с окружным центром в городе Новочеркасске. Административным центром войска являлся город Новочеркасск.

На войсковой территории располагалось 135 казачьих станиц, включая и 13 калмыцких станиц казаков-калмыков, и 1728 казачьих хуторов [24]. (По вопросу общего количества донских станиц в историографии существуют противоречия. В подавляющем большинстве работ, включая и энциклопедическую литературу, приводятся сведения о 134 казачьих станицах, существовавших в Донском войске в 1913 году [25]. В некоторых работах говорится о 136, включая 13 калмыцких [26]. И первые данные о 134 донских станицах, и вторые – о 136 считаются неточными.)

Кубанское казачье войско находилось на территории Кубанской области. Оно включало в себя семь отделов: Баталпашинский с центром в станице Баталпашинской, Ейский с центром в городе Ейске, Екатеринодарский с центром в городе Екатеринодаре, Кавказский с центром в станице Кавказской, Лабинский с центром в посаде Армавир, Майкопский с центром в городе Майкопе, Темрюкский (с 1910 года – Таманский) с центром в городе Темрюке. Административным центром войска был город Екатеринодар. На территории войска располагалось 278 казачьих станиц и 32 хутора [27].

Терское казачье войско располагалось на территории Терской области. В войско входило четыре казачьих отдела (Кизлярский с центром в г. Кизляре, Моздокский с центром в г. Моздоке, Пятигорский с центром в г. Пятигорске, Сунженский с центром в станице Сунженской) и шесть национальных округов (Владикавказский (центр – г. Владикавказ), Введенский (центр – станица Ведень (Ведено), Грозненский (центр – г. Грозный), Назрановский (центр – станица Назрань), Нальчикский (центр – селение Нальчик), Хасав-Юртовский (центр – слобода Хасав-Юрт). На территориях отделов в основном проживало казачье население, а в округах – горское. Административным центром войска являлся город Владикавказ. В Терском казачьем войске насчитывалось 70 казачьих станиц [28].

Уральское (с апреля 1917 г. – вновь Яицкое) казачье войско находилось на правом берегу реки Урал (Яик) на территории Уральской области. При этом оно занимало не всю область, а только три ее уезда (Гурьевский, Лбищенский, Уральский). Войско состояло из трех военных отделов. Территориально они в основном, но не полностью совпадали с названными уездами Уральской области. Первый военный отдел войска находился главным образом на землях Гурьевского уезда. Правление отдела располагалось в г. Гурьеве. Второй военный отдел войска занимал почти всю территорию Лбищенского уезда с правлением в г. Лбищенске. Третий военный отдел в основном располагался в Уральском отделе с местоположением отдельного правления в г. Уральске. Помимо этого существовало еще и три казачьих поселения (Уильское на реке Уил, Темирское на реке Темир и Нижнее-Эмбенское на реке Эмбе) в Темирском уезде Уральской области. Они располагались на местах упраздненных в начале века бывших казачьих степных укреплений. Административным центром войска был г. Уральск. В Уральском казачьем войске находилось 30 казачьих станиц и 450 казачьих поселков [29]. (По другим данным, 30 станиц и 480 поселков [30].)

Астраханское казачье войско занимало территории, тянувшиеся полосой на протяжении 900 верст в нижнем Поволжье и на северном побережье Каспийского моря, в пределах в основном Астраханской губернии. Отдельные участки войска находились в Саратовской и Самарской губерниях. В состав войска входило два военных отдела: 1-й с центром в г. Енотаевске и 2-й с центром в г. Камышине. Административным центром войска являлся город Астрахань. В Астраханском казачьем войске было 20 станиц, 26 хуторов и 13 поселков [31]. Основная масса казачьих поселений находилась в пределах Астраханской губернии, небольшая часть на территории Саратовской губернии. В Самарской губернии были только запасные земли и выпасы войска.

Оренбургское казачье войско располагалось вдоль реки Урал в юго-западной, южной и юго-восточной частях Оренбургской губернии. Войско занимало около половины территории губернии. (Обширная Оренбургская губерния состояла из пяти уездов – Верхнеуральского, Оренбургского, Орского, Троицкого и Челябинского – и имела двойное деление на войсковую и так называемую гражданскую территории.) Войсковые земли находились в основном в пределах трех уездов губернии: Оренбургского, Верхнеуральского и Троицкого. Войско делилось на три военных отдела: 1-й Оренбургский с центром г. Оренбурге, 2-й Верхнеуральский с центром в г. Верхнеуральске и 3-й Троицкий с центром в г. Троицке. Административным центром войска был город Оренбург. (Одновременно он также являлся административным центром Оренбургской губернии и большой Тургайской области, так называемого Степного края.) На войсковой территории находились 61 казачья станица, 446 казачьих поселков и 553 казачьих хутора [32].

Сибирское казачье войско располагалось довольно узкой полосой в Западной Сибири и северной части Казахской степи на территориях Акмолинского, Атбасарского, Кокчетавского, Омского и Петропавловского уездов Акмолинской области, Зайсанского, Каракалинского, Павлодарского, Семипалатинского и Усть-Каменогорского уездов Семипалатинской области, частично в Иркутском уезде Тургайской области, Алтайском, Барнаульском и Бийском округах Томской губернии, Березовском округе Тобольской губернии. Войско состояло из трех военных отделов: 1-й (Кокчетавский) с центром в г. Кокчетаве, 2-й (Омский) с центром в г. Омске и 3-й (Усть-Каменогорский) с центром в г. Усть-Каменогорске. Административным центром войска являлся город Омск. В Сибирском казачьем войске насчитывалось 53 станицы, 118 поселков, 437 хуторов и 14 выселков [33].

Забайкальское казачье войско занимало большую часть обширной Забайкальской области и тянулось почти непрерывной полосой в ее южной и юго-восточной частях на границе с Монголией и Маньчжурией. (Забайкальская область вместе с Забайкальским казачьим войском входили в состав Иркутского генерал-губернаторства.) Войско располагалось на территории Троицкосавского, Селингинского, Акшинского, Нерчинского, Нерчинско-Заводского и Читинского уездов Забайкальской области. В административном отношении оно было разделено на четыре военных отдела: 1-й отдел с центром в г. Троицкосавске, 2-й отдел с центром в селе Акша, 3-й отдел с центром в г. Нерчинске и 4-й отдел с центром в селе Нерчинский Завод. Административным центром войска был город Чита. В Забайкальском казачьем войске насчитывалось 63 станицы и 516 поселков, включая бурятские [34].

Амурское казачье войско располагалось на части территории Амурской области, занимая чуть меньше 1/7 ее площади. Эта земля официально считалась переданной ему во временное пользование до 1901 года. (Правда, позже об этом не вспоминали.) Земли войска тянулись длинной полосой, протяженностью около 1800 верст и шириной от 40 до 100 верст, вдоль левого берега реки Амур от Забайкалья до Приморья. Войско, как и вся Амурская область, входило в состав Приамурского генерал-губернаторства. В административно-территориальном плане оно было разделено на три военных и четыре полицейских участка, в которые входило десять станичных округов (Албазинский, Екатерининский, Екатерино-Никольский, Игнашинский, Иннокентьевский, Кумарский, Михайловско-Семеновский, Поярковский, Раддаевский и Черняевский) [35]. В состав войска в качестве самостоятельных единиц входило также и два военных поста.



Особенность Амурского казачьего войска заключалась в том, что существовавшие в нем станичные округа представляли собой одновременно и административно-территориальные единицы войска (как отделы в других казачьих войсках или округа в Войске Донском), и территориально-хозяйственные единицы (по типу станичных юртов на Дону и округов в других казачьих войсках страны). При этом станичные администрации выполняли и функции администраций окружных. При таких условиях в Амурском войске отмечалось очень тесное переплетение административно-территориальных и территориально-хозяйственных аспектов существования станичных округов, что придавало системе административно-территориального устройства войска и непосредственно связанным с ней элементам управления и хозяйствования определенную специфику. (Автор считает некорректным чисто механическое сравнение административно-территориального деления Амурского и Донского казачьих войск исходя лишь из одинакового названия их основных административно-территориальных единиц-округов.) Административным центром войска являлся город Благовещенск-на-Амуре. В Амурском казачьем войске насчитывалось 12 станиц, 69 хуторов и 15 выселков [36]. В некоторых современных работах указывается, что в Амурском казачьем войске не было станиц и хуторов, а существовало 120 поселков [37].

Семиреченское казачье войско сплошной войсковой территории не имело и располагалось отдельными участками в Семиреченской области, в основном в Верненском, Лепсинском, Капальском, Пржевальском (бывшем Каракольском), частично в Пишпекском и Джаркенском уездах. Внутреннего административного деления на отделы или округа в войске не существовало. Административным центром являлся город Верный. В составе Семиреченского казачьего войска было 19 станиц и 15 выселков [38].

Уссурийское казачье войско располагалось на территории Южно-Уссурийского края Приморской области. Его земли тянулись вдоль реки Уссури, а отдельные казачьи поселения находились южнее озера Ханка. Войсковая территория занимала в основном одну из трех округ Южно-Уссурийского края, а именно, Уссурийскую казачью округу с центром в станице Камень-Рыболов на озере Ханка. В административном плане в войске выделялось шесть станичных округов (по числу существовавших станиц) [39]. Их названия (Казакевичевский, Козловский, Платоно-Александровский и др.) устанавливались соответственно названиям станиц. Административным центром войска был город-крепость Владивосток. В Уссурийском казачьем войске располагалось 6 станиц, 67 поселков и 2 выселка [40]. (По другим данным, 6 станиц и 76 поселков [41].)

Казачье население Иркутской и Енисейской губерний собственной административно-территориальной системы не имело. Казаки проживали в 38 населенных пунктах Иркутской и в 36 Енисейской губерний.

Таким образом, процесс образования и полного организационного оформления того или иного казачьего войска страны и его включения в единые общероссийские государственно-политическую и административно-территориальную системы в каждом конкретном случае отличался определенным своеобразием и имел четко выраженные специфические особенности. Данное обстоятельство обуславливалось целым рядом общих причин и конкретных факторов, определяющими среди которых являлись содержательная логика и практические направления внутреннего общественно-политического и социально-экономического развития как страны в целом, так и конкретного казачьего образования, в частности. С течением времени доминирующими факторами в этом процессе становятся конкретные государственные интересы, обусловленные приоритетными направлениями внутренней и внешней политики, особенно в плане военной и хозяйственно-экономической колонизации слабо освоенных или недавно включенных в состав государства территорий, и возможностями их практической реализации в различные периоды.

На этапе существования казачества как своеобразной социально-этнической общности, сложившейся из вольных казаков, в казачьих общинах, а позже и в казачьих войсковых образованиях (войсках) на основе обычного права были выработаны и строго соблюдались основополагающие общие принципы, формы и методы внутреннего управления. С течением времени они претерпели определенную трансформацию, но сущность устоявшихся традиционных общинно-демократических принципов оставалась прежней. Существенные подвижки в данной сфере стали происходить как во внутреннем содержании, так и во внешних формах под влиянием процессов социально-классовой трансформации казачества и превращении его в специфическое военно-служилое сословие. Этот процесс происходил в XVIII – первой половине XIX века. Казачество утрачивает не только былую независимость от государства, но и важнейшие права в области власти и внутреннего управления, лишается высших органов самоуправления, иными словами, войсковых кругов и избираемых на них войсковых атаманов, а также вынуждено мириться с процессами изменений многих общинно-демократических прав и традиций.

Казачьи войска с течением времени включаются в общую систему государственного управления страны. Одновременно происходит и процесс полного законодательного оформления специфических прав и обязанностей казаков и их особой социальной функции [42].

Продолжается и активный процесс организационного оформления высших государственных управленческих структур, в ведении которых находились все казачьи войска страны. В 1815 году они были подчинены Главному штабу Военного министерства. А в декабре 1857 года образуется подчиненное Военному министерству специальное Управление иррегулярных войск, в компетенцию которого передавалось руководство всеми казачьими и другими иррегулярными войсками. 29 марта 1867 года оно переименовывается в Главное управление иррегулярных войск. А в 1879 году на его основе образуется Главное управление казачьих войск, которое также находилось в непосредственном подчинении Военного министерства. 6 сентября 1910 года Главное управление казачьих войск было упразднено, а все его функции переданы специально образованному Отделу управления казачьими войсками Главного штаба Военного министерства[2]. Формально атаманом всех казачьих войск страны с 1827 года считался наследник престола.

К началу XX века в казачьих войсках окончательно сложилась довольно стройная структура органов высшего управления и местного самоуправления. Высшим должностным лицом в каждом казачьем войске являлся назначаемый императором войсковой наказной атаман. (В казачьих войсках востока страны просто наказной атаман.) В его руках находилась высшая военная и гражданская власть на территории войска. В тех казачьих войсках, территории которых не составляли отдельных самостоятельных административно-территориальных единиц и располагались в пределах различных губерний и областей, что было характерно для Оренбургского, Астраханского, Уральского, Забайкальского, Семиреченского, Амурского и Уссурийского войск, посты наказных атаманов занимали по совместительству местные губернаторы или генерал-губернаторы (если территория конкретного казачьего войска входила в состав генерал-губернаторства) либо командующие соответствующими военными округами, как это было в Сибирском войске. Иногда следствием существования столь сложной, зачастую своеобразной «многослойной» системы управления являлось положение, при котором одно и то же лицо сосредотачивало в своих руках одновременно несколько высших административных и военных должностей. Например, командующий Омским военным округом одновременно являлся наказным атаманом Сибирского казачьего войска, а позже, за несколько лет до Февральской революции, и генерал-губернатором Степного края, в который входили Акмолинская и Семипалатинская области. Такое положение дел, естественно, осложняло осуществление управленческих функций высшим должностным лицом войска и сказывалось на их эффективности.

Донской, кубанский и терский войсковые наказные атаманы, хотя и осуществляли властные полномочия только в пределах своих казачьих областей, обладали правами губернаторов по гражданской части и генерал-губернаторов – по военной. Атаманы возглавляли высший орган управления в войсках – войсковые (областные, хозяйственные) правления (управления, управы). Они также назначали атаманов отделов (округов) и утверждали персональный состав отдельских (окружных) управлений.

Местные органы казачьего самоуправления были представлены сходами (съездами) казачьего населения той или иной станицы, которые фактически выполняли функции официально ликвидированных местных станичных кругов. На них казаками самостоятельно, без вмешательства вышестоящих органов казачьей войсковой и отдельской (окружной) администрации, избирались станичный атаман, станичные судьи и члены станичного правления.

Система высшего управления и местного самоуправления в каждом из казачьих войск прошла довольно непростую внутреннюю эволюцию, особенно активную на всем протяжении XIX века и окончательно оформившуюся в самом его конце. Система просуществовала вплоть до революции 1917 года.

К началу XX столетия окончательно оформившаяся система управления в Донском казачьем войске представляла собой стройную и довольно эффективную структуру. Во главе ее находился войсковой наказной атаман, обладавший большими правами генерал-губернатора по гражданской части и командующего войсками округа по военной. Он возглавлял военное управление, в которое входили Войсковой штаб, управление Донской казачьей артиллерии и гражданское областное управление Войска Донского. Войсковой наказной атаман назначал окружных атаманов семи округов (Черкасского, 1-го Донского, 2-го Донского, Усть-Медведицкого, Хоперского, Донецкого, Сальского), а также окружных начальников по гражданской части и окружных воинских начальников, имевших права уездных воинских начальников, по военной части Ростовского и Таганрогского округов [43][3].

Деятельность органов местного казачьего самоуправления (станичных и хуторских правлений во главе с атаманами), избиравшихся на станичных и хуторских сходах, осуществлялась на основе соответствующих законоположений об их функциях, правах и обязанностях. Они были изложены в «Положении об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года.

В начале ХХ века на Дону практиковался и созыв съезда выборных от станиц (так называемый войсковой съезд), который утверждал некоторые наиболее важные вопросы внутренней жизни войска.

В то же время работа этого органа казачьего самоуправления, созывавшегося весьма редко, носила исключительно формальный характер. То есть этот представительский орган выполнял не реальные властные и управленческие функции, а фактически исключительно внешние, декоративные. По мнению их организаторов, они должны были символизировать поддержку и одобрение всеми казаками деятельности войскового наказного атамана и войскового управления, а также некую преемственность с существовавшими ранее действительно высшими органами казачьего самоуправления – войсковыми кругами[4].

Система управления в Кубанском войске включала следующие элементы. Формально высшим должностным лицом в крае являлся, после восстановления в 1905 году наместничества на Кавказе, императорский наместник, который одновременно был и главнокомандующим Кавказским военным округом, и наказным атаманом Кавказских казачьих войск. Вся высшая гражданская и военная власть на территории войска принадлежала начальнику Кубанской области, совмещавшему свою должность с должностью наказного атамана Кубанского казачьего войска.

Органами гражданского управления являлись областное правление с административными, судебными, финансовыми, хозяйственными и прочими подразделениями и правления семи отделов области. В систему военного управления входили войсковой штаб со всеми подразделениями и отделы войска. Наказной атаман назначал атаманов отделов области, которые сосредотачивали в своих руках функции управления как по военной, так и по гражданской части на территориях своих отделов. Они возглавляли существовавшие в каждом отделе правления, имевшие собственную структуру и штаты, и контролировали местное управление [44]. Органы местного казачьего самоуправления (станичные сходы, станичные правления во главе со станичными атаманами) осуществляли свою деятельность в соответствии с нормами «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года.

В Терском войске система управления была следующей. Юридически всей полнотой власти на Кавказе обладал императорский наместник, возглавлявший высшее управление и Терского, и Кубанского войска и являвшийся одновременно войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск. Непосредственно во главе войска находился наказной атаман, совмещавший свою должность с должностью начальника Терской области. Он осуществлял высшие властные функции и в военной, и в гражданской областях, обладал всеми юридическими правами губернатора. Кроме этого, он также был наделен особыми властными полномочиями в отношении населения Терского казачьего войска и местной охранной стражи. В его непосредственном подчинении находились областное управление (правление), канцелярия начальника области, войсковой штаб. Военное и гражданское управление в отделах войска осуществляли назначаемые начальником области и наказным атаманом атаманы отделов, а в национальных округах – начальники округов. Последние при этом получали властные полномочия и все юридические права уездных исправников. Отделы и округа были разделены на административные полицейские участки, во главе которых стояли назначенные начальники участков. Они выполняли функции, аналогичные функциям приставов и частично земских начальников. Но в отличие от последних судебная сфера находилась вне их компетенции. На местах, в станицах и хуторах войска, вся административная деятельность осуществлялась в соответствии с «Положением об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года [45].

В Оренбургском войске в 1857 году разделялись военная и гражданская власть. Изменялась и структура управления войском, которая теперь представляла собой вертикаль: наказной атаман – войсковой штаб – начальники управлений и собственно управления трех военных отделов. С 1865 года должность наказного атамана была объединена с должностью Оренбургского генерал-губернатора. В 1881 году, после упразднения Оренбургского генерал-губернаторства и Оренбургского военного округа, высшее военное управление войском передается командованию Казанским военным округом, при штабе которого создается специальное казачье отделение. Вопросы гражданского управления в войске были отнесены непосредственно в ведение Главного управления казачьих войск. Через три года, в 1884 г., вышло специальное положение об управлении казачьими отделами войска [46].

Местное самоуправление в войске функционировало на основе «Положения об общественном самоуправлении в казачьих войсках» 1891 года. Причем в предварявшем его «Мнении Государственного Совета» было особо оговорено, что все дела по общественному управлению станиц Оренбургского казачьего войска, находившиеся до этого в ведении губернских правлений Оренбургской и Томской губерний, уездных исправников и уездных начальников этих губерний, передавались в войсковое хозяйственное правление и атаманам отделов Оренбургского казачьего войска [47].

В целом сложившийся порядок высшего и местного управления в войске просуществовал вплоть до 1917 года.

К началу ХХ века высшие органы управления Уральским войском состояли из назначавшегося наказного атамана и войскового хозяйственного правления (управления). Его председателем являлся сам атаман. При этом и атаман, и войсковое правление находились в непосредственном подчинении генерал-губернатора Уральской области [48]. Во главе каждого из трех отделов войска стояли назначавшиеся наказным атаманом атаманы отделов и отдельские управления. На местах, в станицах и поселках, атаманы и члены правлений избирались непосредственно казаками на сходах. Станичные и поселковые атаманы в военном отношении подчинялись атаманам отделов, а в гражданском – уездным начальникам [49].

Иногда наиболее важные вопросы внутренней жизни войска выносились на съезды выборных от станичных обществ, официально называвшиеся войсковыми съездами. Но они созывались весьма редко и проходили сугубо формально по заранее разработанным сценариям. Органы местного казачьего самоуправления работали по нормам «Положения». При этом учитывались законодательные установки, «Мнения Государственного Совета» о том, что Военным советом юридические нормы «Положения» в Уральском казачьем войске могут применяться с теми изменениями, какие потребуются по его местным условиям[5][50].

Во главе Сибирского войска находился войсковой наказной атаман, пост которого одновременно занимал генерал-губернатор Степного края и командующий войсками Омского военного округа [51]. Непосредственно в войске управление осуществляло войсковое хозяйственное правление. Местное самоуправление функционировало в соответствии с «Положением» 1891 года. В предварявшем его «Мнении» указывалось, что все вопросы, связанные с общественным управлением станиц Сибирского казачьего войска, передавались из компетенции областных правлений Акмолинской и Семипалатинской областей, уездных исправников и уездных начальников в войсковое хозяйственное правление и ведение атаманов отделов войска [52]. Станичные атаманы и члены станичных правлений избирались на сходах казаков.

Порядок военного и гражданского управления Забайкальским войском был следующим. В плане военного управления с 1906 года оно включается в состав Иркутского генерал-губернаторства и подчиняется командующему войсками Забайкальской области, который одновременно являлся и войсковым наказным атаманом Забайкальского казачьего войска. Но с упразднением в 1908 году должности командующего войсками Забайкальской области пост войскового наказного атамана передается военному губернатору Забайкальской области и командующему войсками Иркутского военного округа. В его подчинении находился войсковой штаб, а также атаманы и правления отделов. В плане гражданского управления войсковому наказному атаману подчинялось войсковое хозяйственное правление [53]. Местное казачье самоуправление строилось на принципах, изложенных в «Положении» 1891 года, с учетом «Мнения Государственного Совета» о том, что Военному совету предоставлялось право применять данное «Положение» к Забайкальскому казачьему войску с изменениями в соответствии с местными условиями [54].

В начале ХХ века управление Астраханским войском осуществляли войсковой наказной атаман, подчиненное ему войсковое правление, назначаемые атаманом начальники двух отделов войска и формировавшиеся по приказам атамана и войскового правления два правления отделов [55]. Станичные атаманы и правления избирались непосредственно казаками и действовали в соответствии с нормами «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года.

В конце XIX – начале XX века осуществлялись мероприятия по совершенствованию систем военного и гражданского управления в Амурском войске. В результате в начале XX столетия там сложилась следующая управленческая структура.

Официально войско находилось в подчинении Приамурского генерал-губернатора и командующего войсками Приамурского военного округа. Непосредственное управление войском осуществлял подчиненный ему военный губернатор Амурской области, который одновременно являлся и наказным атаманом Амурского казачьего войска. Он располагал всеми необходимыми правами как по военной, так и по гражданской части. В его подчинении находилось войсковое управление, которое осуществляло непосредственное управление в войске и по военной, и по гражданской части. Приказами атамана и войскового управления назначались окружные атаманы всех десяти станичных округов и начальники также входивших в состав войска трех отдельных участков. (Последние подбирались только из числа строевых армейских офицеров [56].) Местное казачье самоуправление в лице станичных и хуторских атаманов и правлений действовало на основе «Положения» 1891 года с учетом «Мнения Государственного Совета» о возможности Военного совета применять нормы данного «Положения» в зависимости от местных условияй Амурского войска [57]. Данная система управления войском существовала вплоть до 1917 года.

Семиреченское войско в 1899 году вновь переподчиняется туркестанскому генерал-губернатору, а непосредственное руководство им возлагается на наказного атамана, по совместительству военного губернатора Семиреченской области [58].

Высшим органом гражданской власти, ведавшим всеми делами по общественному управлению станиц войска, в соответствии с «Мнением Государственного Совета» от 1 июня 1891 г., предварявшим «Положение», областное правление Семиреченской области, уездные исправники и уездные начальники заменялись войсковым правлением [59]. Местное казачье самоуправление принимало решение в соответствии с «Положением». Такой порядок существовал до 1917 года.

Уссурийское войско находилось в подчинении Приморского генерал-губернатора. Военное и гражданское управление войском осуществлялось его наказным атаманом, по совместительству военным губернатором Приморской области [60]. Атаман назначал начальника Уссурийско-Казачьей округи, который одновременно исполнял обязанности командира Уссурийского казачьего конного дивизиона. Начальник округи сосредотачивал в своих руках непосредственное административное управление и имел права местного полицейского начальства.

Определенные функции гражданского управления войском осуществляло и областное правление Приморской области. Органы местного казачьего самоуправления (станичные и поселковые сходы (сборы), правления, станичный суд) функционировали на основе статей «Положения» с предоставлением Военному совету, как было сказано в предварявшем его «Мнении Государственного Совета», права вносить изменения в соответствии с местными условиями [61].

Казачье население Иркутской и Енисейской губерний, не имевшее войскового административного устройства и системы управления, находилось в подчинении губернских гражданских властей и их административных органов. Никаких собственных управленческих структур и органов местного самоуправления не было и у казаков Якутского городового казачьего пешего полка, находившегося в ведении Министерства внутренних дел, и у Камчатской городовой казачьей конной команды, бывшей в ведении местной гражданской администрации.

В начале ХХ века в среде казачьей общественности довольно широко обсуждались вопросы, связанные с необходимостью серьезного реформирования системы высшего казачьего управления, и в частности перераспределения высших властных функций непосредственно казачьим органам. Данная проблема даже обсуждалась в III Государственной думе. Группа депутатов, в которую входило 10 представителей от Донской области и 7 – от Кубанской, назвавших себя «казачьей группой», в 1907 году представила для обсуждения в Думе разработанный ею законопроект о значительном видоизменении высшего войскового управления. В нем содержались следующие важные положения. Во-первых, все высшее войсковое управление должно было разделяться на органы правительственной власти, функции которых определялись бы исключительно «потребностями общегосударственного управления» и устанавливались общероссийским законодательством, и органы местного самоуправления. Во-вторых, во главе каждого казачьего войска должен был находиться войсковой атаман, избираемый всем казачьим населением и утверждаемый императором. Атаман являлся бы высшим должностным лицом в войске и контролировал законность действий органов местного казачьего самоуправления. В-третьих, главным органом высшего казачьего самоуправления должен был стать войсковой круг (рада, сбор, съезд), делегаты которого также должны были избираться всем казачьим населением на три года. В его ведение передавались все вопросы «местных казачьих нужд», и прежде всего казачье землевладение и землепользование, хозяйственные дела, связанные с отбыванием казаками воинской повинности. Кругом избирался войсковой исполнительный орган – войсковое правительство. И хотя данный законопроект был отклонен, его выдвижение и обсуждение вызвали определенный общественный резонанс среди казачества, прежде всего в среде казачьей интеллигенции [62].

В период работы этой Государственной думы по настоянию казачьих депутатов ею была принята специальная рекомендация («пожелание») относительно расширения функций казачьего самоуправления. Она предусматривала «немедленное введение в казачьих областях широкого местного самоуправления на выборных началах, выделение из ведения военного управления гражданских, культурных, экономических вопросов казачьей жизни с передачей их органам местного самоуправления и изъятие органов гражданского управления из ведения военного министерства» [63]. Данное пожелание Думы правительство оставило без внимания, поскольку оно серьезно умаляло прерогативы государства в области существовавшей системы высшего управления в казачьих войсках.

Впоследствии и центральные правительственные, и местные властные структуры в казачьих областях внимательно следили за деятельностью казачьей общественности в плане постановки данной проблемы и попытках ее вынесения на какое-либо открытое обсуждение. Их отношение к данным действиям было резко отрицательным. Примером может служить следующий факт. В 1909 году во время работы довольно редко созывавшегося Донского войскового съезда два его участника, А.А. Назаров и А.П. Леонов, неожиданно для организаторов и руководителей форума выступили с предложением восстановить форму и основные функции высшего органа казачьего самоуправления – войскового круга [64]. Руководство съезда сразу же поспешило дезавуировать данное заявление и приложило все усилия, чтобы не допустить его обсуждения. Однако реакция правительственных органов на этот, казалось бы, совершенно незначительный эпизод не заставила себя ждать и была крайне негативной.

Правительство детально разработало и систему местного казачьего самоуправления, призванную функционировать в строгом соответствии с установленными законодательными нормами. Основным документом стало «Положение об общественном управлении станиц казачьих войск». Этот проект был детально рассмотрен в Государственном Совете и с незначительными изменениями и дополнениями, изложенными в «Мнении», утвержден 1 июня 1891 года. А 3 июня данное «Положение» было утверждено императором и в тот же день официально вступило в силу. «Положение» состояло из введения и 163 статей, сгруппированных в шести разделах. Оно четко и всесторонне регламентировало все аспекты формирования и деятельности органов казачьего самоуправления.

Общественное управление станиц казачьих войск включало в себя станичное и хуторское управление. Станичное общество состояло из лиц войскового сословия, числившихся в станице и принадлежавших ей поселениях. Станичное управление в каждом станичном обществе состояло из станичного сбора, станичного атамана, станичного правления и станичного суда. В станичный сбор входили станичный атаман, его помощники (там, где их не было, – кандидаты), хуторские атаманы, судьи, казначей и казаки-домохозяева. В станицах, насчитывавших до 30 дворов, в сборе участвовали все казаки. В тех станицах, где было от 30 до 300 дворов, на сбор делегировались 30 выборных. В станицах, имевших более 300 дворов, в работе сбора участвовало по одному выборному от 10 дворов. А в станицах, состоявших из 1000 и более дворов, по решению областного, войскового или войскового хозяйственного правления число выборных могло быть не столь большим, но не менее 100 человек.

Станичному сбору предоставлялись большие полномочия по регулированию местных хозяйственных и иных вопросов, четко определенные в его правах и обязанностях. Основными из них являлись: избрание членов станичного управления, открытие начальных училищ и кредитных учреждений, установление общественных запашек, распределение поземельного довольствия между всеми поселениями станицы, выдача хлебных или денежных ссуд нуждающимся, контроль за исправным снаряжением казаков на службу, исключение из станичного общества его членов и прием новых.

Главами местной исполнительной власти в станицах и хуторах являлись избираемые на сборах станичные и хуторские атаманы. Они должны были следить за порядком в станичных юртах и осуществлять весьма широкий круг обязанностей по общественным и полицейским делам. Станичное правление состояло из станичного атамана, его помощников или кандидатов, станичного казначея и доверенных. В его ведении находились все дела данной станицы, а также местные хозяйственные и финансовые вопросы. Решение в правлении принималось простым большинством голосов, а при их равенстве решающим был голос атамана. В станичном правлении должно было вестись 13 основных актов делопроизводства (метрическая книга, книга приговоров станичного сбора, ряд других книг, списков, инструкций, ведомостей).

Станичный суд состоял из суда станичных судей, который существовал в каждой станице, и суда почетных судей (одного на две станицы). В состав суда станичных судей станичным сбором избирались от 4 до 12 членов из числа наиболее уважаемых казаков. В суд почетных судей избиралось от 3 до 6 человек. Непосредственно в работе суда станичных судей участвовали только 3 его члена, один из которых избирался председателем. Остальные судьи считались запасными и исполняли свои обязанности поочередно. В компетенцию суда станичных судей входил разбор имущественных споров и тяжб, размеры которых не превышали 100 рублей, а также незначительных проступков (имущественные преступления, ущерб от которых не превышал 30 рублей, побои, оскорбления, пьянство, нарушения общественного порядка). Суд имел право налагать на виновных штраф до 6 рублей, подвергать их аресту на срок до 8 дней или приговаривать к общественным работам на этот же срок. При неоднократных нарушениях, допущенных одними и теми же лицами, на них мог налагаться штраф до 10 рублей или арест либо общественные работы до 12 дней.

В хуторское общественное управление входили хуторской сбор и хуторской атаман. Оно образовывалось во всех казачьих поселениях, насчитывающих не менее 60 дворов и имевших свое земельное довольствие.

«Положение» также регламентировало порядок назначения и снятия со своих постов должностных лиц органов местного казачьего самоуправления (избираемых станичного атамана, его помощников или кандидатов, казначея, судей, доверенных станичного правления, табунных смотрителей, хуторского атамана, а также избираемых или нанимаемых смотрителей магазинов (складов), различных общественных учреждений, сторожей, писарей). Примечательно, что на пост станичного атамана в некоторых войсках должно было избираться несколько кандидатур (в Донском и Оренбургском войске три, в Терском и Кубанском две), одну из которых утверждало вышестоящее начальство. Отдельный, пятый, раздел данного «Положения» содержал нормы обеспечения исправного выхода казаков на действительную военную службу, исполнения ими земских и станичных повинностей. (По этим вопросам станичное общество несло коллективную ответственность, т.е. существовал законодательно оформленный принцип так называемой круговой поруки.) В последнем разделе говорилось об осуществлении надзора за станичным общественным управлением, который возлагался на атаманов отделов (округов), а высший – на областные, войсковые, войсковые хозяйственные правления и на войсковых наказных и наказных атаманов конкретного войска [65]. Как видим, деятельность органов местного казачьего самоуправления, так же как и органов высшего управления казачьими войсками, подробно регламентировалась и достаточно пристально контролировалась соответствующими правительственными структурами.

Таким образом, существовавшая система высшего управления и местного самоуправления в казачьих войсках страны имела довольно стройную структуру, включавшую в себя управленческие органы всех уровней, отличавшуюся всесторонностью и функциональной эффективностью. Она охватывала практически все стороны жизни и деятельности войск и их структурных элементов внутренней организации. При этом данная система имела два управленческих поля, которые не просто были тесно взаимосвязаны, но даже как бы накладывались друг на друга, составляя при этом единый властно-управленческий комплекс. Во-первых, в нем присутствовали как гражданские, так и военные органы высшего управления войск. Во-вторых, имелись все звенья управленческой вертикали и по гражданской, и по военной частям: верхние (войско), средние (отдел, округ), нижние (станица). Причем последний уровень местного станичного казачьего самоуправления имел достаточно обширный спектр властных полномочий и весьма демократичные принципы формирования и функционирования.

Еще одной отличительной особенностью системы управления казачьих войск было совмещение в ней, что являлось особенно характерным для казачьих войск азиатской части России, гражданских губернских, военных окружных и собственно казачьих войсковых высших органов власти и управления. Эти войска (от Урала до Уссури) находились либо в подчинении высших должностных лиц административно-территориальных единиц, на которых они располагались (генерал-губернаторов, губернаторов), либо военных округов (командующих этими округами), либо и первых, и вторых одновременно и уж потом – высших должностных лиц собственно войсковой администрации (наказных атаманов). Примечательно, что зачастую все эти высшие посты занимало одно и то же лицо. Свои особенности (структуры и сферы деятельности) имели также и органы войсковой (войсковые управления, войсковые хозяйственные управления, войсковые правления), отдельской или окружной (соответствующие правления) и станичной (станичные правления) администрации.

Казачья жизнь

Проблема объективной и всесторонней характеристики законодательно оформленных прав и обязанностей казаков, их соотношения, значимости для казачества и для государства, влияния на общее политическое и социально-экономическое положение казачества и, естественно, на происходившие в его среде процессы имела довольно значительную как общественно-политическую, так и научную актуальность. Причем в научном плане она не утратила своей значимости вплоть до настоящего времени.

Многие аспекты данной проблемы неоднократно находились в центре внимания как официальных, так и различных общественно-политических кругов и весьма активно обсуждались в российском обществе еще с середины XIX века. И споры по ним, то затухая, то разгораясь с новой силой, продолжались вплоть до Октябрьской революции, точнее до ноябрьского 1917 года декрета СНК об упразднении сословий. Причем наиболее активно они шли в переломные периоды жизни общества, связанные либо со значительными внутренними преобразованиями, либо с нарастанием в нем серьезных социальных, политических и экономических противоречий и негативных тенденций, либо с развитием острых и значительных социально-политических кризисных явлений и процессов. Так, достаточно бурное обсуждение многих вопросов, непосредственно связанных с правовым статусом казачества, его привилегиями и тяготами, происходило и в правительственных, и в общественных кругах в период буржуазных реформ 60—70-х годов XIX века, особенно во время подготовки и осуществления военной реформы в конце XIX – начале XX века, наиболее активно в период революции 1905—1907 годов, а также после Февральской революции и в период Октябрьской. Позже эта тема в различных характеристиках, интерпретациях и оценках нашла свое отражение в публицистических и научных работах эмигрантских и советских общественных деятелей и исследователей, а затем и в работах ряда зарубежных авторов.

В советской историографии основное внимание уделялось рассмотрению привилегий казачества, прежде всего его прав на преимущественное землевладение. Правда, в историографии 20-х – начала 30-х годов еще высказывались различные мнения относительно данной проблемы, а отдельные авторы, например И. Ульянов, М. Лола, предпринимали попытки взвешенного подхода к ее рассмотрению [66]. Однако уже тогда обозначались и крайние точки зрения. Большинство авторов, в частности Г. Ладоха, И. Гольдентул, Н. Янчевский, считали, что сословные привилегии имели для всех казаков большое значение [67]. А М. Лола полагал, что они, наоборот, не являлись сколько-нибудь значимыми в жизни казачества, были мнимыми [68]. Среди исследователей второй половины XX – начала XXI века, внесших наиболее значительный вклад в изучение казачьей проблематики периода кануна и революций 1917 года, эти вопросы в той или иной степени рассматривали В.А. Золотов, Д.С. Бабичев, Ю.К. Кириенко, Л.И. Футорянский, И.Я. Куценко, С.А. Кислицын, Е.И. Дулимов, Р.Г. Тикиджьян [69]. В то же время в их работах доминировало рассмотрение льгот казачества, в первую очередь экономических [70]. И только спустя несколько десятилетий данная позитивная тенденция нашла отражение в некоторых работах второй половины 90-х годов [71].

Рассматривая проблему прав и обязанностей казачества, их соотношения, следует учитывать такие тесно взаимосвязанные аспекты, как политические, социально-экономические, морально-нравственные, психологические. Каждый аспект нужно анализировать не только с точки зрения его внешнего выражения, но и внутреннего содержания прав и обязанностей казаков и их влияния как на место казачества в политической и социально-экономической структурах общества, так и на всю его жизнь.

К началу XX века казачество обладало целым комплексом исторически сложившихся и впоследствии дополненных правительством и законодательно закрепленных прав или привилегий. Основными были следующие. В политическом плане это общее довольно значимое положение казаков в государственно-правовой и социальной структурах как особого социального слоя, сословия, своеобразных военных государственных служащих. Значительными были права казачества в области местного самоуправления. По достижении 25-летнего возрастного ценза каждый казак получал право участия в работе органов местного казачьего самоуправления (станичных и хуторских сходов (сборов), право голоса при рассмотрении тех или иных внутренних станичных социально-экономических вопросов, имел право избирать и быть избранным в местные властные и судебные органы. Это создавало условия доминирования казачества в общественно-политической жизни казачьих областей по сравнению с их неказачьим населением.

В экономическом плане очень важными были права казаков в области землевладения и землепользования. Войсковое землевладение и основанное на нем преимущественное право казаков на законодательно гарантированное получение земельного надела (пая) создавали значительную экономическую основу достаточно прочного положения их хозяйств, финансового и материального благосостояния.

В каждом казачьем войске существовали и так называемые войсковые капиталы, также игравшие весомую роль в обеспечении экономического положения казачества. Они формировались из различных местных финансовых источников, главным образом за счет средств, получаемых от сдачи в аренду земель войскового запаса, официально установленных местных налогов, части питейного дохода, прибыли войсковых предприятий. Эти капиталы являлись собственностью конкретного войска и играли важную роль в его существовании. На их средства содержались все учреждения гражданского управления, аппарат войскового штаба и наказного атамана, суды, военно-учебные заведения, казармы, казенные и контрольные палаты, казначейство, управление начальника артиллерии, местные воинские команды, запасные батареи, находившиеся на льготе (в запасе) и на пенсии офицеры и чиновники. Определенные суммы из них ежегодно отчислялись на содержание центральных органов управления казачьими войсками, например на существовавшее в свое время Главное управление казачьих войск. Несмотря на это, в самом начале XX века правительство попыталось поставить эти войсковые капиталы под непосредственный контроль и перераспределить его наиболее доходные статьи в свою пользу. Так, в государственный бюджет поступали не только все собираемые на территориях казачьих войск государственные налоги, что являлось вполне закономерным, но и до 90% местных питейных доходов и ряд других местных сборов. Неслучайно в это время военное министерство, в чьем ведении непосредственно находились казачьи войска, стало официально именовать войсковые капиталы общегосударственными [72].

Одной из основных функций и главных статей расходов войсковых капиталов являлась финансовая поддержка местных станичных бюджетов, расходы которых зачастую намного превосходили доходы. Ведь за счет станичных средств строились и содержались местные образовательные и медицинские учреждения, местная казачья администрация, станичные суды, оказывалась помощь в случае неурожая, стихийных бедствий, эпидемий, массовых мобилизаций, а самое главное – оказывалась необходимая помощь казакам, которые были не в состоянии самостоятельно обеспечить себя необходимым для военной службы снаряжением. Правда, учитывая данное обстоятельство, правительство выплачивало казакам при выходе их на службу специальное единовременное денежное пособие на приобретение строевых коней. Размеры этих пособий были различны для каждого войска и зависели от величины стоимости лошадей в конкретной казачьей области. Исходя из этого, донским казакам, например, полагалось по 100 рублей, сибирским – по 60 рублей, оренбургским и забайкальским – по 50 рублей и т.д. Осознавая, что данные выплаты только частично компенсируют траты казаков на приобретение строевых лошадей, цены на которых в несколько раз превосходили эти пособия и постоянно увеличивались, военному министерству после длительных обоснований и упорных споров удалось добиться в 1904 году правительственного решения об их повышении. В соответствии с вышедшим специальным постановлением правительства для казаков всех казачьих войск было установлено одинаковое 100-рублевое пособие. Казаки, направлявшиеся на службу в пешие части, например кубанские пластунские батальоны, получали по 50 рублей на приобретение обмундирования. Казакам также стали выдаваться и единовременные средства на починку снаряжения, так называемые ремонтные деньги. Конному казаку полагалось 27 рублей 45 копеек, а пешему – 19 рублей. Все эти выплаты, бесспорно, являлись существенным подспорьем для казачества. Но в то же самое время необходимо учитывать, что они далеко не в полной мере покрывали расходы казаков при их выходе на военную службу. Так, в предвоенные годы кануна Первой мировой войны общие расходы во всех казачьих войсках на снаряжение казаков на службу составляли порядка 9,2 млн рублей в год, а государственная помощь им на эти цели всего лишь 545,3 тыс. рублей в год [73].

К экономическим правам казачества следует отнести и освобождение их от уплаты прямых государственных, в том числе и поземельных, налогов и подушной подати[6], а также земского сбора. В соответствии с юридическими нормами «Положений» о воинской повинности казачьих войск на время нахождения казаков на военной службе они освобождались от всех личных денежных и натуральных повинностей. Исключение составляли налоги на имущество, которое служилые казаки платили наравне со всеми [74].

Казаки также имели право брать купеческие и промысловые свидетельства, разрешавшие заниматься торговой и мелкой производственной деятельностью. (Исключение составляли казаки, состоявшие в служилом разряде, которые не имели права выходить из войскового сословия и были обязаны отбывать воинскую повинность на общих для всех казаков основаниях.) В начале XX века они могли заниматься беспошлинной торговлей без каких-либо временных ограничений, но только на территориях казачьих областей. (Вне пределов войсковых земель этого права казаки не имели.) За казачьими войсками были закреплены исключительные права пользования находившимися на их территориях недрами, морскими, речными и озерными водами. А добыча полезных ископаемых и рыболовство во многих войсках были важными источниками доходов.

Казаки также имели права на бесплатное получение медицинской помощи и начальное образование в войсковых медицинских и образовательных учреждениях.

Все отмеченные права казачества самым непосредственным образом сказывались и на его довольно высоком социальном статусе в обществе, и на более значительных, по сравнению с общероссийской крестьянской массой, доходах, и на существенно лучшем Основными обязанностями казаков являлись следующие. Главной, достаточно сильно влиявшей на многие стороны их жизни, была поголовная, очень длительная и весьма обременительная обязательная военная служба. Порядки ее сроков, условий прохождения четко регламентировались специальными «Положениями» или «Уставами» о воинской повинности или о военной службе для каждого конкретного казачьего войска. (Исключение составляли только Семиреченское и Уссурийское войска, для которых аналогичные особые нормативные акты разработаны не были.) В самом начале XX века содержавшиеся в них конкретные нормативные положения были сведены в единый общероссийский свод «Законов о воинской повинности казачьих войск», изданный в 1901 году [75]. В соответствии с этими законами казаки всех казачьих войск, кроме Уральского, обязывались нести военную службу в течение 20 лет[7]. Уральские казаки служили 22 года. Весь период службы был разбит на три разряда. В первом, приготовительном, казаки служили 3 года, из них последний, 3-й год они находились в специальных тренировочных военных лагерях. После этого переходили в следующий, строевой, разряд, служба в котором продолжалась в течение 12 лет. Этот разряд подразделялся на три очереди, по четыре года в каждой. Действительную военную службу непосредственно в армии в течение 4 лет несли казаки 1-й очереди (на Кубани – частью и 2-й очереди) строевого разряда. Затем они, как тогда говорили, выходили на льготу и переводились в части 2-й очереди. Проходя службу в ней, казаки находились в постоянной мобилизационной готовности, имели строевых коней, полные комплекты исправного снаряжения и обмундирования, каждый год проходили 5-недельные военные лагерные сборы. Потом они переходили в части 3-й очереди, где также находились в течение 4 лет. При этом третьеочередные казаки получали право не содержать строевого коня и призывались на военные сборы только один раз на третьем году нахождения в этой очереди. По истечении 12 лет службы в строевом разряде казаки переводились в запасной разряд, в котором числились 5 лет. И только после этого, то есть после 20-летней службы, они выходили в отставку и могли призываться в армию лишь во время войны в ополчение. Несколько отличным был порядок прохождения военной службы уральскими казаками. После принятия присяги в 19 лет они на два года зачислялись в разряд внутреннеслужащих. Затем 15 лет служили в полевом разряде, из них 4 года на действительной службе. После этого они в течение 5 лет вновь были приписаны к разряду внутреннеслужащих, и далее выходили в отставку.

В 1901 году на основе предложений специальной правительственной комиссии во главе с генерал-лейтенантом М.А. Газенкампфом, изучавшей общее социально-экономическое положение казачества и причины его ухудшения, были приняты решения об освобождении от службы единственного кормильца в семье, о сокращении сроков лагерных сборов казаков 2-й очереди с 5 до 3 недель [76]. В 1909 году служба казаков в приготовительном разряде была уменьшена с 3 лет до 1 года и за счет этого общая ее продолжительность сокращалась с 20 до 18 лет [77]. Такой порядок воинской службы казачества сохранялся вплоть до 1917 года.

Выходя на службу, каждый казак обязан был за свой счет приобрести строевого коня, стоимость которого была очень значительной, несколько комплектов обмундирования, все необходимое снаряжение. Так, согласно официально утвержденному номенклатурному перечню, называвшемуся арматурным списком, каждый казак должен был иметь «седло с прибором» (т.е. со стременами, подпругами и так далее), уздечку, два мундира с шароварами и набрюшником, две шинели, полушубок овчинный или крытый (ватный, обшитый прочным сукном), теплую поддевку, теплую фуфайку со шлемом, две папахи, две фуражки, две гимнастические рубахи, две пары сапог, два башлыка, портупею, патронташ, холодное оружие (шашку, пику с погонным ремнем, наконечником и поножником; кубанцам и терцам – еще и кинжал), а также необходимое белье и «разную мелочь по арматурному списку», вплоть до бухч (сумочек с нитками и иголками) и ухналей (гвоздиков для подков) [78].

Общие прямые, не говоря уже о косвенных, финансовые затраты казачества на службу были достаточно велики. И хотя в каждом конкретном войске они, в зависимости от местного уровня цен на лошадей и амуницию, составляли различные суммы, но, тем не менее, такие траты для основной массы казачества являлись весьма и весьма существенными, а для части его – попросту нереальными. Так, на Дону они, по данным исследователей, составляли порядка 250–300 рублей [79]. (Характерно, что примерно такие же данные приводили в свое время и современники. Например, бывший в течение 11 лет, с 1906 по 1917 год, атаманом одной из донских станиц вахмистр И. Афонин впоследствии, уже находясь в эмиграции, свидетельствовал, что для исправного выхода на службу казаку требовалось порядка 307 рублей. При этом он приводил конкретные цены на все необходимые по арматурному списку предметы обмундирования и снаряжения, на строевых лошадей, которые он знал досконально, исходя из многолетнего опыта [80].) Примерно такими же были расходы и в большинстве других казачьих войск. В Сибирском войске, например, по данным авторитетных исследователей А.И. Долгих и А.Т. Топчего, они составляли до 300 рублей [81]. В Оренбургском войске уровень затрат казаков в начале XX века был одним из самых низких по сравнению с другими казачьими войсками и составлял, по мнению Л.А. Селивановской, тогда около 204 рублей [82]. Но уже к началу Первой мировой войны в том же войске он возрос вследствие постоянного роста цен на строевых лошадей и необходимое снаряжение (по данным Г.В. Пожидаевой, до 350–400 рублей) [83]. Затраты на приобретение всего необходимого при выходе на службу кубанским казакам, по подсчетам Н.И. Лебедика, накануне Первой мировой войны доходили до 500 рублей [84]. Помимо этого, казаки должны были содержать свое военное имущество и снаряжение в полном порядке, что также требовало определенных затрат. В среднем в год они составляли порядка 25 рублей [85]. Также дополнительных расходов требовали подготовка и прохождение казаками 2-й и 3-й очередей регулярных лагерных сборов. В Донском войске, в частности, они, по данным Д.С. Бабичева, обходились казаку в 112 рублей [86]. По мнению Л.И. Футорянского, на обеспечение воинской повинности у донских и оренбургских казаков ежегодно шла примерно половина средств, получаемых с пая середняцкого хозяйства [87]. Правда, данное утверждение нуждается в более обстоятельной и убедительной аргументации, основанной на конкретных цифровых выкладках доходов и расходов казаков.

Необходимо учитывать также, что все отмеченные финансовые затраты казачества на несение военной службы составляли только прямые денежные расходы. К ним конечно же надо добавить и косвенные материальные потери, связанные с отрывом от производственно-хозяйственной деятельности наиболее трудоспособного мужского казачьего населения. (Численность ежегодно служивших в армии казаков по отношению к общему количеству казачьего населения, по некоторым данным, в 13 раз превосходила неказачье население в целом по стране [88].)

Расходы, непосредственно связанные с материальным обеспечением выхода казаков на службу, довольно серьезно сказывались на состоянии их хозяйств. Данное обстоятельство отмечалось и официальными войсковыми и правительственными органами.

Помимо этого казачество было обременено прямыми финансовыми и также натуральными повинностями. Финансовые – это обязательные денежные платежи казаков, в соответствии с установленными в каждом войске порядками и размерами, в войсковые и станичные или, как их именовали в то время в официальных документах, общественные бюджеты. А казаки тех войск, территории которых находились в плане административно-территориального деления в пределах тех или иных губерний, несли дополнительно еще и губернские денежные повинности, составляющие по 0,9 копейки за десятину земельного пая или по 56 копеек с души [89]. Забайкальские казаки, как уже отмечалось, вследствие явных упущений в законодательстве, единственные до 1906 года ежегодно уплачивали и подушную подать. Государственный земский сбор, от уплаты которого казаки лично были освобождены, выплачивался из общих войсковых сумм каждого войска.

Натуральные повинности включали как общие для всего населения того или иного войска, казачьего и неказачьего, земские повинности, так и те, которые несло исключительно казачество. Земские – это выполнение дорожных, постовых, пожарных и ряда других частных обязанностей. Собственно казачьи натуральные повинности подразделялись на общевойсковые, станичные и хозяйственные. Причем помимо общих для всех казачьих войск обязанностей во многих из них, в основном на востоке страны, существовали и особые, дополнительные обязанности. Так, важнейшей обязанностью дальневосточного казачества являлась охрана государственной границы [90]. К пограничной службе активно привлекались забайкальские, семиреченские, амурские и уссурийские казаки.

Общевойсковые повинности – это участие в постройке, ремонте и текущем содержании дорог, мостов, служебных государственных и войсковых зданий и помещений, почтовых станций, казарм для расквартированных в области регулярных армейских частей, несение гарнизонной службы, перевозка и охрана или сопровождение почты, конвоирование арестованных и содержание их в пересыльных помещениях, устройство гатей и расчистка зимних дорог по льду рек (особенно активно эти работы велись в Забайкальском, Амурском и Уссурийском войсках), производство опалки (т.е. обивки деревом) мостов при переходе с санного на колесный путь и телеграфной линии и прочее. Помимо этого в том или ином войске казаки обязывались выполнять и иные дополнительные работы, необходимые, по мнению войсковой администрации, в интересах всего войска. Например, в Сибирском войске казачество принудительно использовалось для работы на соляных промыслах, часто привлекалось к перевозке провианта, заготовке сена для войсковых нужд, обслуживало войсковые винокуренные и консервные заводы, мукомольные мельницы и т.д. [91]. А в Амурском войске казаки постоянно осуществляли заготовку дров и угля для казенных пароходов [92]. И подобные названным или иные специфические внутренние войсковые обязанности имелись практически в каждом войске. Причем регламентировались они не государственными юридическими нормами и положениями, а местными подзаконными актами и административными решениями.

Станичными повинностями являлись подводная (т.е. несение казаками дежурства в станичном правлении с собственной лошадью и подводой (повозкой) для доставки служебной документации, пакетов, перевозы приезжавших по служебным делам представителей войсковой, а при необходимости и гражданской областной администрации), в казачьих войсках на востоке страны эта повинность зачастую называлась гоньбой; обеспечение постоянного сообщения по рекам (летом на лодках, зимой – по льду на санях), что особенно важным было в Амурском и Уссурийском войсках вследствие отсутствия там дорог; выполнение постойной повинности (т.е. предоставление жилых помещений проезжавшим транзитом или командированным в определенную станицу должностным лицам и проходящим войскам); несение караульной службы при станичных правлениях и на других важных общественных объектах (например, в запасных хлебных магазинах (складах); содержание в постоянной готовности летучей почты (экстренной связи посредством специальных верховых посыльных); выполнение казаками обязанностей вестовых при мировых судьях. Казаки также осуществляли строительство и ремонт общественных зданий и хозяйственных объектов в своей станице, плотин, станичных мельниц, паромов, перевозов, общественных зимовников, сенокошение станичных лугов и пойм, благоустройство станичных территорий и т.п. Кроме этого они привлекались и к другим специальным работам, носившим нерегулярный или разовый характер, таким как техническая и охранная помощь при межевании земель, сборе налогов, переписи населения и т.п.

В станицах всех войск, кроме Оренбургского, также был установлен обязательный ежегодный сбор хлеба или денег на его покупку в общественные станичные хлебные магазины (склады). Это был продовольственный страховой фонд на случай чрезвычайных обстоятельств (неурожая, гибели посевов и т.п.). Из этих же хлебных магазинов выдавались семенные и продовольственные ссуды нуждающимся казачьим хозяйствам, оказывалась безвозмездная помощь казакам и их семьям в экстраординарных случаях (потеря или тяжелая болезнь кормильца семьи, пожар и т.п.). В отличие от всех остальных войск в Оренбургском станичные хлебные магазины пополнялись за счет сохранявшейся, так называемой общественной запашки (т.е. посева, уборки и обмолота зерна, выращенного на общественных станичных землях).

Выполняя все отмеченные натуральные повинности, казаки не только тратили много сил и времени, но и несли экономические убытки. Несмотря на то что оценить их в денежном эквиваленте весьма сложно, некоторые исследователи, проведя подсчеты, получили следующие цифры. Так, Н.А. Хвостов считает, что все натуральные повинности казаков восточных войск страны в денежном содержании составляли до 60 рублей в год на каждого взрослого казака [93]. Л.А. Селивановская указывает на тот факт, что произведенный в 1906 году в некоторых станицах Оренбургского войска опыт переложения натуральных повинностей казаков на деньги показал, что они обходятся каждому из них в среднем от 50 до 70 рублей в год [94]. А по мнению дореволюционного историка А.П. Васильева, изучавшего положение забайкальского казачества, тяжесть его натуральных повинностей, переведенная на деньги, равнялась 18 руб. 88 коп. в год с каждой души мужского пола [95]. И хотя эта сумма была в несколько раз меньше приведенных выше данных по другим войскам, для основной массы забайкальских казаков и она являлась едва ли не предельной. Это подтверждали и официальные лица войсковой администрации [96].

Если же в целом оценивать экономический аспект соотношения прав и обязанностей казачества, то в начале XX века весьма значительные денежные расходы, которые несли казаки, еще покрывались за счет доходов, большая часть которых шла за счет имевшихся у них экономических льгот [97].

Помимо всех тягот и экономических последствий добросовестного исполнения казаками всех своих обязанностей, за чем строго и неустанно следили должностные лица станичных и войсковых администраций, казаки испытывали и немалые неудобства из-за законодательно оформленных ограничений свободы передвижения. В 1897 году были приняты специальные правила о порядке увольнения в мирное время казаков служилого состава в отлучку из мест проживания. В соответствии с ними казак мог покидать свою станицу в случае необходимости на срок до 3 месяцев только с разрешения станичного атамана и с обязательным его уведомлением о цели, месте и сроке поездки. Отлучка до 1 года допускалась только с разрешения атаманов отделов на основании соответствующего разрешения (приговора) станичного общества. Но даже и в этих случаях казак не освобождался от обязательных зимних занятий или лагерных сборов по военной подготовке. Увольнение от них он мог получить только в крайне редком случае по очень весомой причине, исключительно от наказного атамана войска [98]. Покидать место жительства на срок более одного года казакам строевого разряда было запрещено. Исключения из данного положения не допускались. Уехать из станицы на срок от 3 месяцев до года казак мог только после того, как получал специальный отпускной лист с указанием срока обязательного возвращения домой [99]. Такое положение дел давало веские основания современникам критически относиться к существовавшим обязанностям казаков и к условиям их жизни. Авторитетный дореволюционный, а затем эмигрантский донской историк С.Г. Сватиков по данному поводу высказал весьма категоричное суждение: «... вплоть до революции 1917 года казачество продолжало быть полукрепостным служилым сословием». По его мнению, «это видно из тех условий, которыми было обставлено передвижение казака с места на место даже во время состояния его на льготе» [100].

В морально-нравственном и психологическом планах отношение казаков к своим обязанностям было следующим. С одной стороны, чувство вполне законной гордости, определенного морального превосходства, основанные на общем социальном статусе казачества в обществе и на его отношении к возложенным обязанностям. Ведь главная из них – военная служба – рассматривалась ими не столько как обязательная тяжелая, длительная и обременительная повинность, а прежде всего как форма, причем весьма важная, ответственная и даже почетная, государственной службы. И думается, вся сложность и обременительность данной обязанности во многом нивелировалась ее общим государственным, а следовательно, почетным статусом. Принцип служения Отечеству считался в казачьей среде поистине основополагающим, незыблемым, одним из основных в целом в менталитете казачества. Восприятие его казаками, их отношение к нему во многом определяли и их жизненную парадигму. Отсюда и крайне серьезное отношение казаков к исполнению своего гражданского и воинского долга, высокое чувство ответственности при выполнении возложенных на них государством обязанностей. Казачество, исходя из доминировавших в его среде общих морально-нравственных принципов, в основной массе сознательно относилось к законодательно закрепленным обязанностям. А все это самым непосредственным образом влияло на формирование и постоянное укрепление устойчивой общественной и индивидуальной психологии казачества. Удивляющие современников стойкость и выносливость казаков, позволяющие им спокойно переносить все физические и морально-психологические тяготы военной службы и другие возложенные на них обязанности, основывались на весьма значительной и прочной базе, иными словами, на своего рода военно-корпоративном духе и особых чертах ментальности.

Вместе с тем имел место и известный консерватизм мышления, значительно влиявший на очевидное господство в сознании казаков практически полностью устоявшихся традиционных взглядов на существовавшие общественные и политические порядки, на основы политического строя и государственного устройства, представлявшиеся казакам незыблемыми. Это стало серьезным препятствием объективной оценке действительности с их стороны.

Несмотря на значительные материальные расходы казаков, на несение обязанностей, ухудшение общего экономического состояния их хозяйств, физический и морально-психологический гнет сословных тягот, подавляющее большинство, причем вне зависимости от их социального положения, довольно категорически выступало за сохранение существовавшей сословной организации казачества и самого его статуса как такового [101].

Таким образом, складывавшаяся на протяжении довольно длительного времени система прав и обязанностей казачества являлась одним из основных признаков его особой социальной организации в виде своеобразного военно-служилого сословия. Но в начале XX века внутри этой системы все более и более отчетливо обозначалось объективное, постоянно усиливавшееся кризисное состояние, обусловленное растущим несоответствием привилегий и тягот казаков, особенно в социально-экономическом и морально-психологическом планах. Причем данное проявление носило характер системного кризиса. Относительная устойчивость системы прав и обязанностей казаков определялась многими факторами, ключевыми из которых были ее официальные, законодательно оформленные принципы существования, постоянный государственный контроль за их сохранением и бесперебойным функционированием, а также существовавшие морально-нравственные основы казачьего мировоззрения по отношению к ней. Однако каждый из отмеченных аспектов помимо своей устойчивости и сильных проявлений имел и определенные противоречия как внешнего, так и внутреннего характера. Так, существовавшая законодательная база в данной области отставала от происходивших как в общем в стране, так и в казачьей среде, в частности, объективных социально-экономических процессов, неадекватно отражала частью уже сложившиеся, частью складывавшиеся новые жизненные реалии. Большому внешнему давлению и определенным внутренним противоречиям подвергались и лежавшие в основе отношения казачества к своим правам и обязанностям многие важные мировоззренческие принципы. Правда, некоторые из отмеченных аспектов существовали в скрытых формах, как, например, те, что были связаны с мировоззренческими установками казаков.

Растущая необходимость существенных корректировок и даже определенных реформационных преобразований в системе прав и обязанностей казаков диктовалась требованиями жизни, ее изменившимися условиями. Это вполне отчетливо осознавалось и представителями войсковых и даже правительственных органов власти и отчасти самим казачеством, особенно казачьей интеллигенцией.

Основу материального благосостояния казачества составляли доходы, получаемые главным образом от реализации его законодательно оформленных прав, и прежде всего от преимущественного земельного обеспечения. Одним из первых документов, регламентировавших положение дел в данной области, стало особое приложение к «Положению о Войске Донском» 1835 года, которое называлось «О поземельных довольствиях». В соответствии с ним служащим и отставным генералам полагалось по 1500 десятин земли, штаб-офицерам – по 400 десятин, обер-офицерам – по 200 десятин, рядовым казакам – по 30 десятин. Нормы этого документа были положены в основу аналогичных законодательных актов, относящихся ко всем другим казачьим войскам страны. 21 апреля 1869 года императором было утверждено «Мнение» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих войсках». По нему все земли того или иного войска подразделялись на три основные категории: 1) на отвод станицам; 2) на наделы генералов, штаб-офицеров и классных чиновников войска; 3) на различные войсковые надобности (так называемый войсковой запас) [102]. Новый статус получало станичное землевладение. Если раньше станичные земли юридически являлись собственностью каждой конкретной станицы, то теперь они находились в общинном владении. Это, естественно, гарантировало неприкосновенность данных земель и ограждало их от каких-либо посягательств со стороны как частных, так и юридических лиц, включая государственные и войсковые структуры. Правда, в случае возникновения необходимости изъятия части этих земель войсковыми органами между ними и станичными обществами возникали конфликтные ситуации из-за юридической неурегулированности данных процедур. И только с выходом в 1898 году специального положения Военного совета «О порядке принудительного отчуждения станичных земель для общественных войсковых нужд» была создана необходимая юридическая база и установились порядки разрешения возникавших спорных ситуаций [103].

Из отведенного каждой станице общего количества земли (так называемого станичного юрта) уже непосредственно на месте выделялись в первую очередь необходимые площади под так называемые общественные нужды (участки под станичные сенокосы, толоки, выгоны, дороги и т.п.). Затем для обеспечения увеличивавшегося вследствие естественного прироста казачьего населения предусматривалось формирование специального станичного (юртового) земельного запаса. И только после этого оставшаяся станичная земля делилась (нарезалась) на индивидуальные казачьи наделы (паи). Право на получение пая имели все казаки, достигшие 17-летнего возраста, а также казачьи вдовы (с детьми – полный пай, без детей – половину пая). Станичные юрты, а в Забайкальском, Амурском и Уссурийском войсках станичные округа, формировались из расчета обеспечения каждого казачьего пая 30 десятинами земли. Станичные земли не могли переходить в чью-либо частную собственность. Генералы и офицеры получали полагавшиеся им земельные участки в пожизненное владение. (Позже, в 70-х годах XIX века, в соответствии с нормами целого ряда законов они перешли в полную потомственную собственность владельцев.) Казаки имели право сдавать свои паи в аренду любым лицам на любой срок. (В 1888 году правительство приняло решение о запрете сдачи казаками своих паев в аренду на условиях закона 1869 года. А в соответствии с утвержденным императором 1 июня 1891 г. «Мнением Государственного Совета», ставшим своеобразной преамбулой «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» того же года, казаки могли сдавать свои паи в аренду лицам войскового и невойскового сословия на срок не свыше одного года [104].) Законодательные нормы данного «Мнения» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих войсках» стали основным правовым инструментом, регулировавшим, с некоторыми изменениями и дополнениями, порядки землевладения и землепользования в казачьих войсках вплоть до 1917 года.

Собственником земель, составлявших его территорию, являлось казачье войско. Данная норма неоднократно закреплялась и подтверждалась государством юридически в отношении каждого конкретного войска на протяжении того или иного исторического периода. В очередной раз это было сделано в самом начале XX века. В 1901 году специальным указом императора Николая II за всеми казачьими войсками навечно закреплялись все земли, которыми они владели. А по закону 1906 года земли Терского, Оренбургского, Астраханского, Уральского, Сибирского и Семиреченского войск считались их полной собственностью. (Донскому и Кубанскому, точнее, еще одному из его предшественников – Черноморскому, войскам земли в собственность были пожалованы, как известно, еще в ХVIII веке.) Исключение составило Забайкальское войско, которое прав полной собственности на занимаемые земли официально не получило. Причиной являлось то, что в данных войсках не было полностью завершено ни внешнее размежевание земель (т.е. не были точно определены границы войсковых территорий), ни внутреннее землеустройство (т.е. не были окончательно выделены площади станичных надельных земель и земель войскового запаса, а также не были выделены окружные владения каждой станицы). Эти казачьи войска по существовавшему законодательству владели своими землями на правах бессрочного пользования (по официальной терминологии того времени земли находились у них «в вечном владении»). Но по мере завершения землеустроительных работ им, так же как и другим войскам, должны были быть предоставлены права полной собственности на все занимаемые территории. Так, соответствующий законопроект, проект «Высочайшей грамоты», о передаче Забайкальскому войску его земель в полную собственность был представлен Казачьим отделом Главного штаба в правительство только в августе 1914 года, но в связи с начавшейся войной его рассмотрение было отложено.

При определении размеров войсковых земель по состоянию на 1913 год, вплоть до настоящего времени в литературе, включая серьезные специальные исследования и энциклопедические издания, имеют место расхождения. Примером может служить ситуация с Донским войском. По одним данным, содержащимся в авторитетном энциклопедическом издании, на его территории собственно войсковой земли было 12 млн 820 тыс. 781 дес. земли [105]. По другим – свыше 12 млн дес. [106]. По третьим – 12 млн 151 тыс. 788 дес., а без учета офицерских участков – 11 млн 577 тыс. 650 дес. [107]. В четвертых источниках речь идет об 11 млн 603 тыс. 492 дес. (77% от всей земли области) [108]. По нашим подсчетам, основанным на архивных материалах, из общего размера территории Донской области в 15 млн 11 тыс. 40 дес. войсковой земли числилось 11 млн 604 тыс. 157 дес. (77,3%), а невойсковой – 3 млн 406 тыс. 883 дес. (22,7%) [109]. (При этом из общего количества войсковой земли удобной, т.е. наиболее пригодной для земледелия, числилось 9 млн 846 тыс. 653 дес. [110].) Станицам всего было отведено 9 млн 678 тыс. 748 дес. надельной земли [111], включая 582 тыс. 57 дес., находившихся у 13 калмыцких станиц Сальского округа, из нее удобной – 8 млн 265 тыс. 7 дес. (включая 555 тыс. 134 дес. удобной земли калмыцких станиц) [112]. В распоряжении войскового земельного совета[8], включая земли областного правления, находилось 737 тыс. 551 дес. земли [113], в том числе 684 тыс. 560 дес. прежней войсковой и 52 тыс. 991 дес. купленной [114]. (По другим данным – 737 тыс. 541 дес. [115].) Под участки специального назначения было отведено 1 млн 105 тыс. 561 дес. земли [116]. Частновладельческие земли составляли, по нашим сведениям, 2 млн 472 тыс. 886 дес. [117]. (По данным энциклопедических изданий – 1 млн 264 тыс. 425 дес. [118], а по содержащимся в специальных работах – 2 млн 318 тыс. 53 дес. [119].)

Достаточно непросто установить и количество земли, которой располагали некоторые войска на востоке страны, в частности Забайкальское, Амурское и Уссурийское, поскольку их земли не были окончательно разграничены. Так, территория Забайкальского войска не была разграничена с землями, также находившимися на территории Забайкальской области, местных крестьян, бурят и владениями «Собственного Его Императорского Величества Кабинета». Станицам их надельные земли точно отведены не были, что иногда приводило к спорам с крестьянами, «Кабинетом». Не определены были и земли войскового запаса. Зачастую наделение казаков землей осуществлялось чересполосно или вообще на временных земельных отводах. К тому же, пользуясь существовавшей неопределенностью в земельном размежевании, казаки зачастую распахивали и смежные земли. Такая захватническая форма землепользования являлась противозаконным, но фактически устоявшимся явлением, с которым, несмотря на возникавшие споры и связанные с ним проблемы, поневоле вынуждены были мириться даже официальные государственные и войсковые органы. С целью упорядочения внешнего размежевания Забайкальского войска в 1899 году Сенат принял решение об образовании Особого совещания, на которое и возлагалась ответственность за решение данного вопроса. Однако вся практическая деятельность в этом направлении ограничивалась принятием 15 мая того же года правительственного решения о передаче Забайкальскому войску Нерчинского округа Забайкальской области, земли которого уже достаточно давно использовались казаками в захватном порядке. Войску также передавались и свободные земли Акшинского и Троицко-Савского округов области. В июне 1901 года, после специального рассмотрения об отводе земель Забайкальскому войску, Государственный Совет принял «Положение об отграничении земель Забайкальского казачьего войска от прочих земель Забайкальской области». Для его реализации была создана специальная комиссия в составе 7 человек, которая начала работу 1 января 1902 года в городе Чите [120]. Но в силу целого ряда объективных трудностей, с которыми она столкнулась, ее практическая деятельность в Нерчинском округе началась только в следующем году. К началу 1905 года комиссия прекратила свою деятельность, возобновить которую удалось лишь через несколько лет. Работа комиссии была официально завершена в 1912 году.

Землевладение Забайкальского войска составляло, по одним данным, 8 млн 983 тыс. 901 дес., из которых 6 млн 122 тыс. 79 дес. было отведено станицам, а 2 млн 861 тыс. 822 дес. относились к войсковому запасу [121]. По другим сведениям, войско располагало землями в размере около 10 млн. дес., в том числе 6 млн 133 тыс. 848 дес., находившихся в фактическом пользовании станичных обществ, и 2 млн 221 тыс. 38 дес. свободной земли Акшинского и 1 млн 645 тыс. 114 дес. Троицкосавского округов [122]. А согласно третьим источникам, в пользовании забайкальских станиц имелось 6 млн 775 тыс. 897 дес. земли, что составляло 67,7% всех войсковых земель [123]. Частновладельческих земель в войске, кроме «кабинетских», не было. Однако все эти данные не могут быть признаны абсолютно верными, поскольку государственная комиссия по разграничению земель войска не выполнила весь необходимый объем землеустроительных работ. Ею даже не были произведены замеры и съемки наделов всех станиц и поселков войска [124]. Данная работа была произведена лишь выборочно. Размежевание земель между станицами и выделение войскового запаса, шедшее после 1912 года, осуществлялось медленно. (В итоге к 1917 году из округов всех 63 забайкальских станиц были размежеваны земельные наделы только в 14 станицах [125].)

Оренбургскому казачьему войску, занимавшему 44% территории Оренбургской губернии, принадлежало, по одним данным, 6 млн 458 тыс. 170 дес. земли (из них 4 млн 967 тыс. 256 дес. станичной и 1 млн 490 тыс. 914 дес. войскового запаса) [126]. (По другим сведениям, войско владело 8 млн 16 тыс. 29 дес., включавших 4 млн 919 тыс. 569 дес. станичных земель и 3 млн 96 тыс. 460 дес. войсковых запасных [127].)[9] А по третьим данным, содержащимся тоже в энциклопедическом издании, войско имело свыше 7 млн 400 тыс. дес. земли [128].

Из общего количества земли Кубанской области в 8 млн 620 тыс. 589 дес. собственно войсковые земли составляли 6 млн 785 тыс. 144 дес. [129]. (По данным органов войсковой статистики, земли войска составляли 78,4% всей территории области [130].) Станицам, по сведениям войсковой администрации, было отведено 5 млн 970 тыс. 336 дес. (из них 4 млн 675 тыс. 224 дес. удобной земли), войсковой запас составлял 329 тыс. 324 дес., наделы офицеров 425 тыс. 458 дес. [131]. По другим данным, станичными являлось 5 млн 269 тыс. 289 дес. земли, войскового запаса было 1 млн 25 тыс. 61 дес., а частновладельческими – 550 тыс. 501 дес. [132].

Войсковые земли Уральского казачьего войска включали в себя 6 млн 464 тыс. 603 дес. [133]. Причем расхождений относительно этих данных в литературе нет. Особенностями землевладения в этом войске являлось отсутствие частновладельческих земель, что, впрочем, было характерно для Забайкальского и Уссурийского войск и что являлось исключительно индивидуальным отличием – отсутствие земель войскового запаса. То есть все земли войска были разделены между станицами.

Сибирское казачье войско имело 4 млн 923 тыс. 999 дес. земли [134]. При этом тот факт, что войску принадлежало около 5 млн дес. земли, является практически общепризнанным [135]. Из этого количества земли, по одним данным, представляющимся нам наиболее точными, станицам было отведено 3 млн 493 тыс. дес., из них удобной земли – 1 млн 460 тыс. дес., остальные являлись частновладельческими [136]. А по другим сведениям, станицы располагали 2 млн 926 тыс. 153 дес., земли войскового запаса насчитывали 1 млн 403 тыс. 510 дес., частновладельческие – 594 тыс. 336 дес. [137].

Терскому казачьему войску принадлежало, согласно сведениям войсковой администрации, 2 млн 6 тыс. 223 дес. земли [138]. (Это составляло 29,6% всей территории Терской области [139].) Из них станичной было 1 млн 738 тыс. 310 дес. [140] (удобной – 1 млн 414 тыс. 711 дес. [141], что составляло 53,4% всей удобной земли Терской области [142]), войсковых запасных – 149 тыс. 574 дес., частновладельческих – 118 тыс. 339 дес. [143].

Определить размеры землевладения Амурского казачьего войска довольно сложно. Во-первых, длительное время войско существовало в условиях, когда в нем не были проведены землеустроительные работы по его внешнему территориальному разграничению и установлению точных границ войсковой территории. Во-вторых, с 1894 по 1913 год общие размеры отведенных войску земель дважды существенно изменялись: увеличены более чем в пять раз, а затем вновь сокращены примерно до первоначального размера. В-третьих, по данному вопросу в историографии присутствует определенная путаница.

До 90-х годов XIX века Амурское войско располагало примерно 970 тыс. дес. земли. Исходя из необходимости военного и пограничного обеспечения протяженной и очень слабо прикрытой границы с Китаем, а также учитывая те обстоятельства, что в крае существовали обширные неосвоенные и незаселенные земельные массивы при явном недостатке земель сельскохозяйственного назначения у Амурского войска, усугублявшемся полным отсутствием удобных земель, в 1894 году генерал-губернатор Приморской области М.С. Духовский распорядился передать войску всю прибрежную незаселенную территорию вдоль реки Амура. Она тянулась длинной полосой шириной 50–60 верст от западных до восточных границ области. (Этим же решением большая часть этих земель передавалась Уссурийскому войску.) Данные земли получили наименование «отвода Духовского». Поселение на них крестьян-переселенцев запрещалось. В общей сложности Амурское войско получило около 6 млн дес. земли, из которой станицам было выделено всего чуть более 800 тыс. дес. [144]. (По более точным сведениям, «отвод Духовского» для Амурского войска составил 5 млн 785 тыс. дес. земли [145].) Но в 1913 г. правительство отменило данное решение. «Отвод Духовского» был упразднен, а все его свободные земли с 1 января 1914 года передавались переселенческому управлению министерства земледелия для их последующего заселения крестьянами-переселенцами. В распоряжении Амурского войска остался 1 млн 77 тыс. дес. земли [146]. Удобных земель в войске было очень мало. (Некоторое увеличение войскового землевладения по сравнению с 1894 годом произошло за счет заселения и хозяйственного освоения амурскими казаками небольшой части «отвода Духовского», которая в соответствии с решением правительства была оставлена у войска.) В этой связи вызывают удивление сведения, содержащиеся как в некоторых авторитетных энциклопедических изданиях, так и в отдельных сравнительно недавно вышедших специальных работах, по которым Амурскому войску накануне Первой мировой войны принадлежало якобы 5 млн 609 тыс. 353 дес. земли, в том числе 5 млн 272 тыс. 498 дес. земель войскового запаса, 336 тыс. 241 дес. надельных станичных и 614 дес. частновладельческих [147].

При характеристике земельных владений Уссурийского казачьего войска возникает ситуация, схожая с положением в Амурском войске. В 90-х годах XIX века Уссурийское войско имело 465 тыс. дес. земли [148]. Часть «отвода Духовского», переданная войску в 1894 году, включала 9 млн 42 тыс. 800 дес. [149]. Но после упразднения «отвода Духовского» в 1913 году почти все эти земли, за исключением тех, которые были заселены и введены в хозяйственный оборот уссурийскими казаками, так же как и находившиеся в этом «отводе» земли Амурского войска, были переданы в фонд переселенческого управления министерства земледелия.

Относительно количества земель, оставшихся у Уссурийского войска после этих реорганизаций, существуют различные данные. По одним сведениям, войско располагало 617 тыс. дес. земли [150], по другим – 754 тыс. дес. [151], по третьим – 1 млн 8 тыс. дес. [152], а по четвертым – 1 млн 73 тыс. [153]. Наиболее верными нам представляются последние. Удобных земель в войске, как и в соседнем Амурском, было крайне мало.

Астраханское казачье войско владело общими земельными массивами, величина которых, по одним сведениям, составляла 773 тыс. 689 дес. (из которых 610 тыс. 392 дес. находились в наделах станиц, 87 тыс. 338 дес. составляли войсковой запас, 75 тыс. 959 дес. были у частновладельцев) [154], по другим – 810 тыс. дес. [155], а по третьим – 808 тыс. дес. земли [156]. На наш взгляд, последние данные являются наиболее точными. (Первые сведения, содержащиеся в авторитетном энциклопедическом издании, хотя и отнесены авторами к 1917 году, фактически отражают состояние землевладения войска на 1908 год и не учитывают вошедших позднее в состав войска некоторых земельных участков Астраханской губернии. Вторые данные, как нам представляется, вобрали в себя и земельные владения калмыцких орд князей Тундутова и Тюмень, хотя официально эти калмыцкие рода были приняты в состав Астраханского войска буквально накануне Октябрьской революции.)

Семиреченское казачье войско имело, по официальным данным того времени, 681 тыс. дес. земли [157]. Эти сведения полностью подтверждаются современными исследователями и не имеют разночтений [158]. Подавляющее большинство войсковых земель, исходя из их географических, природно-климатических и хозяйственно-экономических специфических черт, использовалось не для ведения земледелия, а для развития скотоводства. Семиреченские казаки производительно использовали лишь довольно небольшую часть своих земель. Данное обстоятельство прямо отражалось официальной статистикой в 1913 году [159]. Широко практиковалась сдача войсковых земель в аренду казахам, киргизам, русским, а также крестьянам-переселенцам. Причем в основном аренда осуществлялась не за денежную плату, а на основе отработок [160].

Иркутские и енисейские казаки, не имевшие собственной войсковой организации ввиду малочисленности, рассматривались официальными правительственными органами как казачье население Иркутской и Енисейской губерний [161]. Вопрос о наделении их землей решался очень долго, около трех десятилетий [162]. В результате принятых решений было установлено, что иркутские и енисейские казаки должны пользоваться землей на тех же основаниях, что и крестьяне этих губерний [163]. При этом казачьи наделы, несмотря на то что эти казаки платили все сборы и подати наравне с местными крестьянами и кроме того несли тяжелую двадцатилетнюю военную службу[10], были значительно меньше крестьянских. А проводимое с 1904 года землеустройство этих казаков только еще больше ухудшило их положение и увеличило их малоземелье [164].

В исторической литературе, посвященной изучению социально-экономического положения казачества, большое внимание уделяется не только характеристике аграрных порядков в казачьих войсках, общим размерам войсковой земельной собственности, но и особо выделяется вопрос о непосредственном земельном обеспечении казаков. И это вполне правомерно, поскольку экономическую основу подавляющего большинства казачьих хозяйств, наиболее крупных по численности войск, составляли положенные им по закону земельные паи. (Исключение составляли казачьи хозяйства Астраханского и Семиреченского, а также частично Забайкальского, Амурского и Уссурийского войск, где в силу природно-климатических и хозяйственно-экономических условий земледелие не являлось определяющей сферой сельхозпроизводства.)

Размеры конкретного казачьего пая непосредственно зависели не только от общего количества войсковой земли в данном войске, но и от масштабов земельных наделов его станиц. Величина казачьего пая в той или иной станице определялась при разделе ее земельного юрта на количество паев по числу проживавших в ней казаков и казачьих вдов, имевших право на их получение. У рядовых казаков одной и той же станицы земельные паи были одинаковы и по площади и по качеству земли. Последнее достигалось путем нарезки каждого пая в нескольких местах, на разных по качеству землях, что неизбежно вело к чересполосности и дальноземельности казачьих наделов. Вследствие естественного прироста казачьего населения и ограниченности войскового запаса, что отмечалось в большинстве войск, размеры паев с течением времени неуклонно сокращались. Исключение составляли только Забайкальское, Сибирское, Амурское и Уссурийское войска, где существовал значительный войсковой запас ввиду наличия на их территориях больших земельных массивов, а в двух последних войсках даже незаселенных и неосвоенных. Во всех этих войсках была относительно небольшая численность казачьего населения и, как следствие, низкая его плотность. Поэтому здесь казачьи паи почти не уменьшались [165].

Если исходить из общего количества земли, как удобной, так и неудобной, отводимой на казачьи паи, то их средняя величина в каждом из войск была следующей. В Донском войске на один казачий пай в среднем приходилось порядка 13,5 дес. земли [166]. При этом наибольшие наделы были у казаков Сальского округа, а наименьшие у казаков Донецкого округа [167]. В Кубанском войске величина среднего пая колебалась в пределах 9 [168] – 9,8 дес [169]. В некоторых станицах казачьи наделы составляли, по официальным данным, всего 4–6 дес. земли [170]. В целом по войску, согласно войсковой статистике за 1913 год, наибольшие паи имели казаки Майкопского отдела – 14,35 дес., а наименьшие – казаки Екатеринодарского отдела – 7,5 дес. [171].

В Оренбургском войске средний казачий пай составлял 24 дес. пахотной земли [172]. Кроме этого, в войске полагалось на каждый пай 6 дес. лугов на сенокос, а там, где их не было, 12 дес. ковыльной степи [173]. В Оренбургском войске для достижения максимального равенства казачьих паев по качеству земли она была разделена на большое число категорий. Так, земли 1-го отдела войска подразделялись на 11 качественных категорий, 2-го отдела – на 9 категорий [174]. Наибольшая величина пая отмечалась в 1-м отделе – от 23,5 до 48 дес., а наименьшая – в 3-м отделе – от 21 до 29 дес. [175]. Если же исходить из количества удобных земель, то нормы наделов по категориям колебались от 40,8 до 17,8 дес. [176].

В Терском казачьем войске средний казачий пай составлял в начале XX века 16,8 дес. земли [177], а к началу Первой мировой войны он снизился до 15,1 дес. [178]. Наибольшая величина пая была в Кизлярском отделе – 24,9 дес., наименьшая – в Сунженском отделе – 9,6 дес. земли [179].

В Забайкальском казачьем войске средний казачий пай составлял 55 дес. земли [180]. Но поскольку в войске не были проведены необходимые землеустроительные мероприятия, не разграничены и четко не определены границы станичных юртов, распределение земли между казаками разных отделов и станиц было крайне неравномерным. Так, например, в станицах Акшинской и Чалбучинской 2-го отдела на один пай приходилось всего по 7,28 дес. земли. А в станице Дуроевской этого же отдела казаки имели паи по 126,32 десятины [181]! Контраст разительный.

Из-за очевидных издержек существовавшего положения после довольно длительного обсуждения этого вопроса 1 сентября 1911 года правительство утвердило специальные «Правила размежевания земель Забайкальского казачьего войска», в соответствии с которыми надел на одного казака должен был составлять не менее 30 десятин всей земли. В него по нормам данных правил помимо используемых под пашню удобных земель, которые составляли половину всей величины пая, включались и участки под сенокосы, выгоны и даже лесные массивы. Самостоятельно очищенные от лесов и осушенные от болот земельные участки должны были входить и в станичные, и в поселковые, и в личные наделы сверх установленных норм и отведенных земельных наделов [182]. Но, несмотря на принятые решения, процесс размежевания станичных земель шел очень медленно и не завершился вплоть до революции 1917 года.

Вот данные относительно величины казачьего пая в 1913 году. Одни авторы считают, что в среднем пай равнялся 50,55 дес. [183], другие – 46 дес. [184], третьи – до 34 дес. [185], четвертые – до 27 дес. [186], а пятые – около 10 дес. [187]. Разница огромная. Причем все отмеченные точки зрения основываются на тех или иных статистических выкладках. Причина, видимо, кроется в использовании исходного материала не комплексно, не в целом по войску, а по отдельным округам и даже станицам, в задействовании различных методик его отбора и обработки.

Данные относительно сведений о размерах среднего казачьего пая в Сибирском казачьем войске также весьма существенно различаются между собой. По одним сведениям, средний пай был равен здесь 27,4 дес. [188], согласно другим – около 41,6 дес. [189], по третьим – в пределах 30–50 дес. [190], а по четвертым – от 27 до 43 дес. земли [191]. В специальной литературе наиболее распространена последняя точка зрения. Нам же представляются наиболее верными данные о величине среднего пая в Сибирском войске в размере около 41,6 дес. земли. Они вычислены нами на основе базовых статистических выкладок, содержащихся в работе сибирского исследователя Б.В. Коршунова, по количеству трудоспособного казачьего населения в каждом из трех отделов войска и общего количества земли в каждом из трех отделов Сибирского войска по отдельности. В Сибирском войске, по нашим данным, наибольшие наделы имели казаки 2-го отдела, а наименьшие – казаки 3-го отдела [192].

В Уральском казачьем войске на один казачий пай в 1913 году в среднем приходилось до 80 дес. земли [193]. Но необходимо учитывать, что удобной земли там было в три раза меньше. Одновременно надо отметить и то обстоятельство, что в целом социально-экономическое положение и вопросы землевладения и землепользования уральских казаков изучены крайне слабо.

Определение величины среднего казачьего пая в Амурском казачьем войске также сталкивается со значительными сложностями. Первоначально, учитывая, что войско образовывалось на практически совершенно необжитой обширной территории, занятой в основном лесами и болотами, в «Положении об Амурском казачьем войске» 1860 года было сказано, что земельный надел казакам должен был отводиться в соответствии с «...силою и возможностями оную (т.е. землю) расчистить от леса, осушить из-под болот и обратить в полезное хозяйственное употребление» [194]. Позже, на основании норм «Мнения» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих войсках» от 21 апреля 1869 года, рядовым амурским казакам, как и казакам всех других войск, полагался надел 30 дес. земли. Исходя из этого, в 80-х годах XIX века на прилегавших к станицам землях было проведено временное землеустройство. Каждый казак, имевший право на пай, получал надел в 30 дес. удобной пахотной земли. В дополнение к этому каждой казачьей семье было отведено еще по 10 дес. удобной земли «на прирост». На Амурское войско с учетом ландшафтно-географических условий (лесисто-болотистая местность) и с целью стимулирования, вовлечения в хозяйственный оборот неосвоенных земель было распространено специальное правительственное решение, в соответствии с которым вся земля, которую казак осушал от болот и расчищал от леса, передавалась ему в частную собственность. Однако самостоятельно освоить эти территории амурским казакам было очень трудно, поэтому объемы их частных земель оставались крайне незначительными.

После передачи в распоряжение войска обширных земель «отвода Духовского» средний надел на казачью семью значительно увеличился и составил до 140 дес. земли [195]. В то же время до 85% выделенных земель пустовало, поскольку казаки попросту не могли их освоить [196]. А после упразднения «отвода Духовского» и передачи составлявших его земель Переселенческому управлению министерства земледелия общие размеры казачьих паев резко сократились. Накануне Первой мировой войны средний пай в войске составлял, по одним сведениям, 104,3 дес. [197], по другим, варьировал в пределах от 17 до 50,3 дес. [198], по третьим – от 17 до 51 дес. [199], по четвертым – 19,7 дес. [200], а по пятым, он не достигал и половины установленной нормы, т.е. равнялся 15 дес. земли [201]. Данные о величине пая в более чем 100 дес. правомерны, по нашему мнению, только для периода 1894–1913 годов, т.е. времени существования «отвода Духовского», а его размеры в 15–19 дес. следует отнести только к удобным землям. Исходя из этого, наиболее правомерным представляется определение величины среднего пая в размере более 50 десятин земли.

Определяя средний пай в Уссурийском войске, исследователи приводят сильно разнящиеся между собой сведения. Так, в одних работах говорится, что на одного казака приходилось 145,6 дес. земли [202], а в других речь идет всего о 18,1 дес. [203]. В третьих, и эта точка зрения наиболее распространена, указывается, что средний душевой надел в войске составлял 16–18 дес. земли [204].

Несмотря на большую разницу в приводимых сведениях, они все-таки отражают некоторые аспекты землепользования уссурийских казаков. Первые данные о более чем 145 дес. наделах относятся ко времени существования «отвода Духовского», а вторые и третьи – о 16–18 дес., отражают наличие в пае только удобных земель. Таким образом, картина землепользования в Уссурийском войске совпадает с положением в Амурском войске.

Юридически все необходимые правила и нормы землевладения и землепользования в Семиреченском войске были окончательно определены специальным законом «Об установлении правил и наделении землей Семиреченского казачьего войска» от 3 июля 1914 года. По нему на каждого имевшего право на пай казака полагалось по 30 десятин удобной (!) земли. Кроме этого каждой станице и выселку полагалось дополнительно еще до одной трети, т.е. до 10 дес. на каждый пай, общей площади «в запас».

По сведениям дореволюционных исследователей, на средний пай в этом войске приходилось 95,3 дес. земли [205]. В ряде современных работ, без каких-либо пояснений, даются на них ссылки, и их авторы соглашаются с приведенными цифрами [206]. Хотя, по общепризнанному мнению современных исследователей, средний пай в Семиреченском войске составлял всего порядка 28 дес. земли [207].

В Астраханском войске средний пай равнялся, по данным некоторых дореволюционных исследователей и согласных с ними отдельных современных авторов, 49,1 дес. [208]. Но, по мнению других современных исследователей, он равнялся всего 8 дес. [209]. Доминирующими же в современной специальной литературе являются данные, что размеры пая в этом войске колебались от 24 до 36 десятин земли [210].

Иркутские и енисейские казаки пользовались землей на тех же основаниях, что и крестьяне этих губерний. Результатом этого было постоянное уменьшение их земельных наделов. Казаки испытывали значительные трудности с земельным обеспечением. Большинство их имело наделы в лучшем случае в 5–6 десятин земли [211].

Характеризуя земельное обеспечение казаков, необходимо учитывать не только среднюю конкретную величину их земельного пая в общем, но и особенно выделять количество удобной земли, на которой велось пашенное земледелие. Ведь доходы и общее экономическое состояние казачьих хозяйств, основным видом деятельности которых являлось пашенное земледелие, зависели от наличия именно максимально пригодных для земледелия удобных земель. Данное важное обстоятельство учитывалось и особо выделялось официальной статистикой того времени. Поэтому практически во всех статистических отчетах указывалось не только общее количество земли в том или ином войске, станице, пае, но и отдельно – количество удобных земель. Конечно, наиболее важное значение это обстоятельство имело в тех казачьих войсках, где основная масса казачьих хозяйств носила или исключительно, или преимущественно земледельческую зерновую направленность. Прежде всего это конечно же войска юго-востока европейской части страны (Донское, Кубанское, Терское), а также, хотя и в несколько меньшей степени, Оренбургское, Сибирское и Уральское. А для дальневосточных войск (Забайкальского, Амурского, Уссурийского) и Семиреченского войска, где хозяйства казаков являлись скотоводческо-земледельческими и где ведение рентабельного земледельческого хозяйства было практически невозможно в силу существовавших там природно-климатических условий, данный фактор не имел столь определяющего значения.

Удобных земель в среднем казачьем пае в Донском войске было порядка 10,4 [212] – 11 дес. [213]. (Сведения, содержащиеся в работах некоторых дореволюционных авторов о том, что на надел донского казака приходилось 5–10 дес. удобной земли [214], представляются явно преуменьшенными.)

В Кубанском войске на средний пай приходилось, по официальным данным того времени, 7,6 [215] – 7,7 дес. удобной земли [216]. Современные авторы, в частности авторитетный кубанский исследователь В.Н. Ратушняк, обстоятельно изучив этот вопрос, пришли к аналогичному выводу [217]. В Оренбургском войске данные показатели равнялись 20 [218] – 24 дес. [219], в Уральском – 31,1 дес. [220], в Сибирском – до 24,7 дес. [221], в Забайкальском – от 27 [222] до 43,1 дес. [223] (последние данные представляются явно завышенными), в Амурском – до 19,7 дес. [224], в Уссурийском – до 18,1 дес. [225], в Терском – 12,3 [226] – 12,4 дес. [227]. (В 1905 году было 13,7 дес. [228], т.е. за 8 лет сокращение составило без малого 1,5 десятины, что весьма существенно.)

Данные о количестве удобной земли в среднем казачьем пае по Астраханскому и Семиреченскому войскам отсутствуют. Дореволюционные авторы приводили цифру 18,2 дес. удобной земли в среднем пае астраханских казаков, с чем полностью согласились и некоторые современные исследователи [229]. Другие современные авторы, например П.В. Казаков, указывают, что площадь запашки на одно казачье хозяйство в Астраханском войске составляла около 8 дес. земли [230]. При этом они подразумевали общее количество земли в пае, поскольку об удобных землях вообще ничего не говорили.

Существовавшие порядки землевладения и землепользования во многих казачьих войсках имели и другие специфические особенности, которые серьезно сказывались на хозяйствах казаков и, естественно, на их общем экономическом положении. Так, в казачьих войсках юго-востока европейской части России (Донском, Кубанском, Терском) имевшийся земельный фонд был практически весь задействован, его потенциал с большим трудом покрывал ежегодно увеличивавшиеся потребности казачьих хозяйств (вследствие естественного прироста казачьего населения) в земельных наделах. Это обстоятельство свидетельствовало о неуклонном нарастании внутреннего кризиса всей системы казачьего землевладения и землепользования. Причем кризиса практически неразрешимого в существовавших условиях. В результате с каждым годом возрастал дефицит юртовых земель, подавляющее большинство станиц этих войск испытывало значительный земельный голод. Стремление к максимально равномерному распределению станичных юртов на паи как по количеству, так и по качеству земли закономерно приводило к росту так называемого клинового деления юрта, а это, в свою очередь, увеличивало и без того большую чересполосицу [231]. Постоянно сокращались и сроки переделов станичных земель на паи. На Кубани, например, 14,7% станиц делили землю через год(!), 22,4% – через четыре года, 46,3% – через пять-шесть лет [232]. Самым непосредственным образом это сказывалось на соблюдении агротехнических норм и принципов, вело к нерациональному использованию земельных ресурсов, снижению плодородия почв и в конечном счете сокращению доходов казачьих хозяйств от земледелия.

В большинстве войск ощущался значительный недостаток наиболее пригодных для земледелия удобных земель. Причем это было характерно не только для войск юго-востока европейской части страны, но и для обладавших весьма обширными земельными массивами войск востока страны (Амурского и Уссурийского).

Свои особенности в различных войсках были и в порядках землепользования. В Сибирском войске, например, внутри казачьей общины действовали зачастую различные направления так называемого захватного права. В результате лучшие надельные земли занимали наиболее зажиточные казаки, имевшие экономически сильные хозяйства. Нормы использования земли ими также не соблюдались. А бедные казаки иногда не имели даже положенного им по закону количества земли. В том же войске в тех станицах, где активно велось пашенное земледелие, сильно различались сроки переделов надельных земель на паи – от довольно частых до пожизненных. А в тех станицах, где определяющую роль в хозяйствах казаков играло скотоводство, отмечались даже случаи отсутствия раздела станичных земель на паи, норм запашки. Об этом, в частности, писал бывший войсковой агроном Н.Г. Овчинников накануне Первой мировой войны [233]. В то же самое время во всех сибирских станицах вследствие широкого развития скотоводства строго соблюдались нормы раздела на паи лугов. Для достижения их равенства переделы станичных лугов осуществлялись ежегодно. А в некоторых станичных обществах для достижения равенства использования выгонов даже устанавливались предельные нормы содержания количества скота в каждом казачьем хозяйстве. При их превышении казаки платили своеобразный местный налог в станичную казну [234].

Захватная форма землепользования довольно широко практиковалась и в Забайкальском войске. Предпосылками для этого служило отсутствие размежевания многих станиц [235].

Своя особенность в землепользовании отмечалась и в Уральском казачьем войске. Она, к сожалению, практически полностью выпала из поля зрения исследователей, хотя отдельные эмигрантские авторы о ней упоминали. В войске официально присутствовал порядок, при котором в тех станицах, где не было проведено земельного размежевания, а таких там было немало, каждое казачье хозяйство имело право занимать и бесплатно пользоваться 20 дес. удобной земли при условии, что она была свободна и не поделена на паи. Если же казак хотел занять большее количество земли и для этого были соответствующие возможности, он был обязан заплатить в войсковую казну сумму из расчета 3 рублей за 1 десятину [236].

В Оренбургском войске особенностью землепользования являлись довольно длительные сроки передела паев – 12 лет. Спецификой ведения казачьих хозяйств было то, что, несмотря на довольно большие земельные наделы, засевалось зерновыми культурами в основном не более 7–10 дес. Большая же часть паев, как правило, сдавалась казаками в аренду по цене от 3 до 10 руб. за десятину в год [237].

В Семиреченском войске помимо полагавшихся казакам 30 дес. удобной земли станицам дополнительно отводились земли «в запас» для обеспечения новых паев, необходимость чего диктовалась естественным приростом казачьего населения. Причем размеры этих дополнительных земель составляли до одной трети общих масштабов станичного юрта. Такая практика была характерна только для этого войска. Семиреченские казаки, так же как и оренбургские, производительно использовали только часть своих земельных наделов [238]. В результате накануне Первой мировой войны под посевами у них были заняты довольно небольшие земельные площади, составлявшие в своей совокупности по войску чуть более 67 тыс. дес. [239]. Здесь также очень широко практиковалась сдача и казаками, и войском своих земель в аренду местным русским крестьянам, инородцам и переселенцам.

В Амурском и Уссурийском войсках наблюдалось, с одной стороны, наличие значительных массивов неосвоенных земель, а с другой – отсутствие необходимого количества удобных земель. Местные казачьи хозяйства, имевшие скотоводческо-земледельческую направленность, были малопроизводительными и в основе своей носили натуральный характер. Серьезно сказывался и негативный природно-климатический фактор. Территории этих войск находились в зоне так называемого рискованного земледелия. Неурожаи здесь были явлением достаточно частым.

Аналогичная ситуация с недостатком удобных земель и негативными для занятия земледелием природно-климатическими условиями складывалась в Астраханском войске. Поэтому основными сферами хозяйственной деятельности астраханских казаков являлись не земледельческие отрасли, а рыболовство и скотоводство.

В Астраханском, Уральском и Донском войсках очень большое значение имело рыболовство, являвшееся здесь отдельной и важной отраслью местной экономики. В Астраханском войске до 25% всех казачьих хозяйств являлись чисто рыболовными, а в хозяйствах смешанного земледельческо-промыслового типа рыболовство давало до 32% доходов от всей производительной деятельности [240]. Причем в станицах 1-го отдела войска выручаемые от продажи рыбы и рыбной икры денежные средства составляли до 70% общего ежегодного дохода. В целом же по войску денежные поступления от рыбного промысла достигали 57% его совокупного ежегодного дохода [241]. Доходы от рыбных промыслов на Дону ежегодно составляли более 1 млн руб. [242]. Весьма большую статью доходов составляла продажа рыбы и рыбопродуктов в Уральском войске.

При этом в каждом из данных войск рыбный промысел имел свои особенности. В Уральском войске, например, он носил не индивидуальный, а общинный характер [243]. А в Астраханском войске постоянное рыболовство казаков ограничивалось только районами их станичных рыболовных вод, в которых рыбы было не очень много. В обильных рыбой больших водах, принадлежавших войску, казаки имели право ловить рыбу только в период с 15 ноября до 15 марта. Во все остальное время, когда собственно и осуществлялась путина, эти воды сдавались войсковыми правлениями в аренду любым физическим и юридическим лицам. При этом все арендаторы после вылова рыбы обязаны были продавать ее войску и по заранее определенным твердым ценам [244].

Неплохим подспорьем для казачьих хозяйств являлись доходы от рыболовства и в некоторых других войсках, в частности в Кубанском, Амурском, Уссурийском. В двух последних они составляли ежегодно 10–15 руб. на душу мужского пола [245].

Среди других важных промыслов казаков можно назвать существовавшее во всех войсках огородничество. (Причем в некоторых из них, например в Донском и Кубанском, вблизи крупных городов оно носило ориентированный на рынок промышленный характер.) Во всех казачьих войсках, кроме Забайкальского, Амурского и Уссурийского, развивалось скотоводство. В Астраханском и частично в Донском и Кубанском войсках существенных размеров достигало бахчеводство. Кубань являлась крупнейшим в стране производителем подсолнечника [246].

В войсках на востоке страны существовал звериный промысел. Важное место он занимал в Забайкальском, Уссурийском и Амурском войсках. Доход от него в Забайкальском войске составлял 46 тыс. руб. в год, в Уссурийском – 26,5 тыс. руб., чуть меньше в Амурском [247]. Этот промысел существовал и в Сибирском войске, но большого значения для казачьих хозяйств не имел [248].

Казаки всех войск в большей или меньшей мере занимались и другими самыми разнообразными промыслами, такими как: пчеловодство, выращивание технических культур, смолокурение, виноградарство, табаководство, добывание соли. А также охотничьим, лесным, извозным и другими промыслами. Но все они в экономике основной массы казачьих хозяйств играли, как правило, вспомогательную роль. В то же самое время значение дополнительных доходов во многих из них постепенно возрастало.

На всю существовавшую в казачьих войсках систему социально-экономических отношений значительный отпечаток накладывали взаимоотношения местного казачьего и неказачьего населения. И хотя анализ положения последнего не входит в задачи данной работы, его некоторые характеристики представляются все же необходимыми.

Все население казачьих областей невойскового сословия подразделялось на три основные социальные категории, обладавшие различным правовым статусом и имевшие разное социально-экономическое положение. К первой относилось так называемое коренное крестьянство – это местное крестьянское население, в том числе коренные жители, проживавшие на территориях казачьих войск либо еще до их организационного оформления, либо до реформы 1861 года, либо имевшие переселенческий статус. Коренные крестьяне обладали всеми законодательно оформленными основными гражданскими и имущественными правами, в том числе всеми правами собственности, включая земельную. Они проживали в принадлежавших им на праве частной собственности подворьях, располагавшихся или на их собственных надельных, или на государственных землях. Личное хозяйство они вели либо на собственных, либо на арендуемых у войска или частных лиц, либо (и это было наиболее распространенным явлением) и на тех, и на других одновременно землях. Их правовое и социально-экономическое положение было близко к положению казачества.

Ко второй категории относились так называемые иногородние, имеющие оседлость. (В казачьих областях на востоке страны их в обиходе именовали разночинцами.) В основном это были лица из числа пришлого населения. Они имели право приобретения недвижимости на территории войска (домов, усадеб, земли). Свое хозяйство они вели или на собственных, или чаще на арендуемых землях. В то же время данная категория населения была ограничена и в правовом, и в имущественном отношениях, занимала более низкое положение на социальной лестнице. На этих людях, помимо общих для всех жителей области, лежали и юридически узаконенные дополнительные обязанности, главной из которых была ежегодная уплата в станичные кассы посаженной платы. Она начислялась с каждой занимаемой ими десятины земли. Конкретная величина посаженной платы зависела от различных условий каждого войска и общего количества занимаемой этими крестьянами земли.

Третью категорию составляли иногородние неоседлые (во многих войсках в обиходе их называли квартирантами). Они не имели в своей собственности земли и другой недвижимости. Эта категория крестьян либо вела хозяйство на арендованных у войска или частных землевладельцев землях, либо нанималась на различные работы.

В начале XX века невойскового населения в Терском войске было 80,4% от всех жителей, в Донском – 57,2%, в Кубанском – 55,4%, в Уральском – 45,6%, в Сибирском – 42,3%, в Семиреченском – 19,9%, в Оренбургском – 17,5%, в Астраханском – 14,2%, в Амурском – 12,1%, в Забайкальском – 3,4%, в Уссурийском – 2,2% [249].

В большинстве казачьих войск общее социально-экономическое положение проживавшего там неказачьего населения было худшим, чем казачьего. Исключение составляли Сибирское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское войска, где у местных крестьян был более высокий уровень жизни, чем у казаков. Говоря о неравенстве социально-экономического положения казачьего и неказачьего населения, большинство исследователей акцентирует внимание на существовавших диспропорциях в их земельном обеспечении в пользу казаков. Такой подход является односторонним. Во-первых, подобное положение дел было характерно отнюдь не для всех казачьих войск страны. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, при этом не учитывались ни общее соотношение доходов и расходов различных категорий населения казачьих областей, ни влиявшие на них особенности их правового статуса, ни специфика ведения хозяйств, их производительность, хозяйственно-экономическая направленность. Даже если сравнивать только земельное обеспечение войскового и невойскового населения, необходимо учитывать существенную разницу в положении разных категорий последнего (коренных и иногородних крестьян). На Дону, например, ситуация в данном плане была следующей. На одно казачье хозяйство здесь приходилось в среднем 16,9 дес. земли, на одно хозяйство коренных крестьян – 15,1 дес., а на одно хозяйство иногородних крестьян – 7,7 дес. [250]. Как видим, разница между хозяйствами казаков и коренных крестьян была небольшой, а по сравнению с хозяйствами иногородних крестьян – весьма значительной. В других войсках, особенно на востоке страны, ситуация была обратная. В Сибирском войске, например, во многих станицах и поселках казаки имели наделы меньше крестьянских [251]. В Амурском войске [252] величина крестьянских наделов, как старожильческих, так и переселенческих, заметно превосходила казачьи. (Причем и общий уровень жизни крестьян был выше казачьего [253].) Таким образом, и само общее социально-экономическое положение неказачьего населения, и в частности его земельное обеспечение, и его сравнение с положением казачества в разных казачьих войсках имели свои отличия. Общим же для всех войск являлось то, что взаимоотношения казачьего и неказачьего населения оказывали значительное влияние на существовавшие в них системы социально-экономических отношений и на их общественную жизнь.

Хотя в целом общее экономическое положение основной массы казачьих хозяйств во всех войсках было довольно устойчивым, с течением времени оно в связи с ростом расходов казаков на несение военной службы и исполнение других обязанностей и одновременном сокращении их доходов постепенно ухудшилось. Данный процесс протекал неуклонно, хотя достаточно медленно, внешне зачастую даже незаметно. Это беспокоило не только самих казаков, но и официальные властные структуры. Озабоченность и правительственных, и войсковых органов данной проблемой была вполне объяснима: ведь от уровня общего благосостояния казачьих хозяйств самым непосредственным образом зависело исполнение казаками своих обязанностей, и прежде всего воинской. А это, в свою очередь, исходя из доли и значения казачьих частей в общем составе кавалерии Русской армии, могло негативно сказаться на общем состоянии столь важного рода войск.

В самом конце XIX века правительство предприняло попытки выяснения действительного экономического положения казачества и уровня его благосостояния в некоторых войсках. Так, в 1897 году на Дону работала социальная комиссия по изучению экономического положения Донского казачьего войска во главе с генерал-лейтенантом Н.А. Маслаковцом. На основании итогов обследования десяти станиц[11] члены комиссии пришли к заключению, что только 21% донского казачьего населения существуют в благоприятных экономических условиях, позволяющих ему нести все тяготы воинской повинности, для 45% это сопряжено «со значительными потрясениями хозяйственного быта», а 34% казачьего населения было отнесено к несостоятельному. По данным этой комиссии, только 52% казаков самостоятельно обрабатывали свои паи. Остальные же вынуждены были сдавать их в аренду, либо это делалось в принудительном порядке по решению станичных правлений в счет погашения долгов [254].

Через год по инициативе правительства и с ведома императора создаются комиссии для всестороннего обследования экономического положения казачества в Терском и Кубанском войсках. В их состав вошли правительственные и областные чиновники, наказные атаманы войск и атаманы отделов. В 1898 году приступила к работе комиссия по изучению общего экономического состояния казачьих хозяйств Терского войска. Всесторонне рассмотрев все интересовавшие ее вопросы, комиссия в качестве основных причин ухудшения материального положения терских казаков признавала общее понижение доходности земледелия и значительный рост расходов, связанных с исполнением ими военных обязанностей. В материалах этой комиссии говорилось, что доход, получаемый с паевого надела, «далеко не соответствует затратам на снаряжение казака на службу». Отмечалось также, что снижение уровня материального благосостояния казаков происходит с угрожающей быстротой [255]. Через год, в 1899 году, к аналогичным выводам пришла и комиссия по выяснению причин «оскудения» кубанского казачества. По мнению ее членов, таковыми являлись нерациональное ведение казаками хозяйства, постоянный передел ввиду малоземелья станичных юртов и конечно же большие издержки, связанные с несением военной службы. Признавалось, что отрицательные последствия для экономического состояния казачьих хозяйств имеют не только расходы, связанные с выходом казака на службу, но и постоянное отвлечение от хозяйства на длительное время наиболее дееспособного казачьего населения. Все это крайне негативно сказывалось на общем экономическом положении казачества и вело к усилению социальной дифференциации в казачьей среде. Так, после обследования Лабинского отдела в одном из документов комиссии указывалось, что казаки «...имевшие даже среднее состояние, оставляя таковое при женщинах или дряхлых стариках, после 4-летней действительной службы по возвращении домой уже переходили в разряд неимущих, с каждым годом увеличивая эту категорию казаков и тем самым понижая общий уровень казачьего благосостояния» [256].

В 1900 году с целью оценки воинского потенциала и ознакомления с экономическим положением донского казачества на Дон прибыла специальная инспекция Военного министерства, которую лично возглавлял военный министр генерал от инфантерии А.Н. Куропаткин. После проведенного обследования он представил императору доклад, в котором отмечалось осложнение экономического положения донского казачества. В качестве одной из мер его поддержки военный министр предлагал ввести правительственные денежные единовременные пособия выходящим на службу казакам [257].

На основании всех представленных в правительство отчетов и докладов данных специальных комиссий, изучавших проблемы экономического положения казачества и возможные перспективы дальнейшего выполнения ими своих обязанностей, правительство пришло к заключению о необходимости принятия конкретных мер в плане экономической помощи казакам. С целью разработки конкретной программы по данному вопросу в 1901 году создается правительственная комиссия под председательством генерал-лейтенанта М.А. Газенкампфа. В представленной ею программе мер предлагалось сокращение учебных лагерных сборов находящихся на льготе казаков 2-й очереди до 3 недель, освобождение от службы единственного кормильца в семье, выдача выходящим на службу казакам единовременного государственного денежного пособия в размере 100 рублей для приобретения строевых лошадей, а также специальных государственных денежных компенсационных выплат казачьим хозяйствам, пострадавшим от стихийных бедствий (наводнений, засухи, неурожаев и т.п.) [258].

В 1902 году в Оренбургское войско была командирована с аналогичной инспекционной целью комиссия Главного управления казачьих войск во главе с его начальником генерал-лейтенантом П.О. Щербовым-Нефедовичем. В своем отчетном докладе он констатировал, что «хотя в Оренбургском казачьем войске снаряжение на службу обходится дешевле, чем в прочих войсках, но затрата и такой суммы ложится довольно тяжелым бременем на хозяйство казака даже средней зажиточности, а для малоимущего казака является непосильным расходом, вовлекающим его в долги и расшатывающим его хозяйство» [259]. Аналогичная, а зачастую и еще более тяжелая картина наблюдалась и в других войсках. Например, исследователь Сибирского казачьего войска Ф.Н. Усов отмечал тогда, что казачья семья, имевшая несколько мужчин, после призыва их на службу полностью разорялась [260].

Но, несмотря на заключения комиссий о достаточно серьезных экономических трудностях казачьих хозяйств, которые не могли не сказаться на состоянии не только казачьих полков, но и всего военно-служилого сословия, никаких реальных мер для улучшения сложившегося положения принято не было. Причины этого следует искать не в невнимательности правительства или в его нежелании нести дополнительные финансовые расходы, как утверждали многие представители казачьей администрации. Скорее, наоборот. Ухудшение положения дел заключалось в неуклонно обострявшихся противоречиях между устаревшими общинными поземельными отношениями и жизненными реалиями развивавшихся капиталистических отношений. В условиях постоянного расширения глубины и масштабов товарно-денежных отношений, в характерных для более раннего исторического периода социально-политических институтах государства усиливались кризисные явления. Поэтому экономические трудности казачества как военно-служилого сословия во многом были объективно обусловлены.

Определенные попытки анализа экономического положения казачьих хозяйств и выработки мероприятий по его улучшению предпринимались непосредственно на местах в некоторых казачьих войсках. Так, в 1902 году в Кубанской и Терской областях образовываются «Комитеты о нуждах сельскохозяйственной промышленности». Причем к участию в их работе помимо официальных лиц местных администраций были привлечены представители местных органов казачьего самоуправления и даже некоторые авторитетные частные лица. Этим комитетам удалось собрать, обобщить и проанализировать значительный материал, большую часть которого составляли предложения станичных, хуторских и сельских обществ и отдельных лиц по широкому кругу вопросов, связанных с улучшением дел в сельскохозяйственной сфере. Особо отмечались такие проблемы, как тяжесть отбывания казаками воинской повинности (особенно приобретения лошадей и снаряжения), высокие арендные цены за землю, неразмежеванность юртовых земельных наделов и частных участков, отсутствие специальных органов местного самоуправления по нуждам сельского хозяйства. Имелись предложения по организации на местах агрономических станций, по введению должностей инструкторов по сельскому хозяйству, по открытию низших сельскохозяйственных школ [261]. В адрес этих комитетов также поступали и многочисленные «приговоры» целых станичных обществ, в которых обращалось особое внимание на процесс постоянно усиливавшегося малоземелья казачьих станиц. Причем в качестве разрешения столь сложной проблемы предлагалось отвести станицам дополнительные земли из войскового запаса, за счет войсковых капиталов выкупить частновладельческие земли и передать их в фонд станичных наделов, предоставить казачьему населению право пользования услугами Крестьянского поземельного банка для получения кредитов на приобретение частных участков, а также отменить существовавший запрет на сдачу казачьих паев в аренду на срок более одного года. В результате своей деятельности комитеты определили более 30 основных необходимых мероприятий, направленных на улучшение положения дел в сельскохозяйственной сфере [262]. Некоторые из выделенных предложений представляли несомненный практический интерес и были доведены до сведения соответствующих правительственных органов. Спустя некоторое время на их основе были приняты конкретные решения. В частности, на казачье население некоторых областей было распространено действие Крестьянского поземельного банка (в 1907 году на Кубанскую, в 1913 году на Терскую и ряд других областей). Также были поддержаны ходатайства казачьих администраций о том, чтобы при покупке земель через банк преимущества отдавались бы прежде всего казачьим станицам [263]. Хотя в целом покупка ими земель не получила сколько-нибудь масштабной реализации.

Следствием растущей обеспокоенности официальных органов положением в социально-экономической области в казачьих войсках и возможными значительными негативными последствиями этого, а также пониманием того очевидного факта, что изменить его можно только путем реформирования либо всей системы аграрных отношений в казачьей среде, либо ее отдельных ключевых элементов, стало решение представителем государственных структур вынести на обсуждение вопрос о возможных аграрных преобразованиях в казачьих областях. Впервые к данной проблеме обратились в 1909 году депутаты III Государственной думы при утверждении бюджета Военного министерства на следующий год. Тогда же в адрес последнего прозвучали и думские рекомендации относительно возможного перехода в казачьих войсках от землепользования общинного к подворному и отрубному, с предоставлением на подворные участки прав единоличной собственности [264]. Данные предложения подразумевали реализацию своеобразного «казачьего варианта» столыпинской аграрной реформы [265]. В то же самое время, учитывая, что возможные преобразования в данной сфере повлекут за собой более чем значительные изменения в характере казачьего землепользования и даже землевладения, вызовут значительные трансформации в казачьей среде в целом, правительственные чиновники вполне благоразумно решили предварительно выяснить доминирующие мнения по данному вопросу у официальных должностных лиц войсковых и местных станичных администраций, и даже у самого казачества. В июне 1911 года казачий отдел Главного штаба предписал войсковым штабам всех казачьих войск страны собрать и направить в его распоряжение официальные заключения по данной проблеме высших должностных лиц войсковых администраций – войсковых наказных и наказных атаманов. Атаманы же, в свою очередь, вынесли эту проблему на обсуждение непосредственно станичных и хуторских сборов и местных станичных администраций. В ходе развернувшегося обсуждения предлагаемых нововведений и их последствий для казаков последними высказывались самые различные суждения. Например, собрание атаманов Екатеринодарского отдела Кубанской области, состоявшееся в октябре 1911 года, не нашло возможным коренным образом изменить существующее общинное владение и пользование землей. По мнению его участников, предоставление прав единоличной собственности на землю, устройство отрубов, хуторов и поселков «неминуемо создаст класс безземельных» и вызовет рознь среди казачества [266]. Станичные сборы Лабинского отдела пришли к небезосновательному выводу, что при установлении отрубного хозяйства образуется, с одной стороны, класс населения, утративший собственность по различным причинам, а с другой – «класс казаков-богачей, сумевший скупить земли у слабых хозяев» [267]. А станичные и хуторские атаманы Таманского отдела считали, что предлагаемые меры приведут не только к разладу, упадку «казачьей семьи», но даже «...к уничтожению самого казачества» [268]. И такие утверждения носили достаточно распространенный характер. В донесении чинов местной кубанской войсковой администрации в военное министерство с тревогой отмечалось, что некоторые сборы и атаманы «...в возбуждении самого этого вопроса Государственной думой заподозрили последнюю в стремлении к упразднению казачества» [269].

Последствия предлагаемых реорганизаций были очевидны не только для казаков, но и для ответственных чинов военного ведомства. Они хорошо осознавали, что раздел и передача общинной казачьей земли в частную собственность казаков в самом ближайшем будущем приведет к неравенству в их земельном обеспечении. А образование значительного контингента малоземельных или безземельных казаков ставило под угрозу весь существовавший порядок казачьей воинской службы [270]. Более того, это самым непосредственным образом затронуло бы общее состояние такого важного в то время рода войск русской армии, как кавалерия. С другой стороны, правительственные чиновники осознавали всю глубину и остроту противоречий, изнутри раздиравших казачью общину, и надеялись если не устранить их полностью, то хотя бы ограничить возможные последствия. Поэтому, несмотря на одинаковые точки зрения на обсуждавшуюся проблему атаманов и представителей Военного министерства в казачьих областях о нежелательности перевода казачьих хозяйств на отруба [271], окончательное решение вопроса затянулось.

Получив и проанализировав поступившие отчеты наказных атаманов многих войск, правительственные органы предприняли попытку своеобразного «обходного маневра».

В постановлении Военного совета от 24 апреля 1913 года и директиве Главного штаба от 26 июля того же года, разосланных в казачьи войска, содержались конкретные указания по разработке и осуществлению комплекса мероприятий по улучшению экономического положения казачьих хозяйств и их землепользования без радикального изменения существовавших порядков казачьего землевладения. 29 августа 1913 года Военный совет принял окончательное постановление по разрешению этой сложной проблемы. В нем переход от общинного землевладения к личному на праве собственности признавался нежелательным и недопустимым [272]. Вместе с тем в данном постановлении местным начальствам всех казачьих войск предлагалось при участии самого казачьего населения решить вопрос о том, какие мероприятия было бы желательно провести в жизнь для улучшения порядка землепользования.

В ответ на данное предложение в казачьих областях развернулась активная работа. И уже в скором времени от станичных и хуторских обществ последовало множество конкретных предложений. Наиболее распространенными из них являлись пожелания о введении значительно более продолжительного (до 8–15–20 лет) срока передела юртовых земель на паи [273]. Но ввиду малоземелья во многих станицах введение длительных сроков передела паевых земель и использования трехпольной системы, также предлагавшейся казаками, не представлялось возможным [274]. Многие заявления казачьих сходов касались необходимости улучшения и повышения культуры хозяйствования, как, например, введения чередования посевов различных сельскохозяйственных культур, развития садоводства и огородничества, организации сети участковых агрономических школ с опытными полями и т.д. [275].

Некоторые станичные сходы настаивали на передаче паев в постоянное наследственное пользование [276], одновременно «воспретив продажу земли и поставив сдачу ее в аренду под контроль станичного сбора» [277]. Были высказаны и довольно интересные мнения об образовании хуторов по типу «немецких колонок (колоний)» в 10–30 дворов, с введением между ними обязательной трехпольной системы [278].

Не остались в стороне от обсуждаемых вопросов и местные власти. Видя сложности экономического положения казачьих хозяйств, понимая необходимость разрешения хотя бы части назревших проблем в рамках существующих отношений, администрации Донского, Терского, Уральского и Семиреченского войск выдвинули своеобразное компромиссное предложение по улучшению порядков казачьего землепользования. Суть его заключалась в образовании более мелких казачьих общин, состоявших из одного небольшого поселения с ограниченным количеством дворов. Тем самым несколько упорядочивалось бы местное станичное землепользование, места жительства казаков непосредственно приближались бы к их земельным наделам [279]. Органы исполнительной власти Астраханского войска внесли предложение об изменении сроков предоставления казакам земельных паев и передаче их в пожизненное пользование. Атаманы Оренбургского и Забайкальского войск, выступив в поддержку идеи перехода казаков к индивидуальной хуторской системе, тут же сделали оговорку об одновременном обязательном сохранении казачьей общины. О том же, как совместить эти два разноплановых мероприятия, они ничего не сказали [280]. Войсковые администрации Донского и Терского войск заявили о необходимости ограничить право станичных обществ, противодействовать образованию новых казачьих хуторов [281].

В результате обсуждения всех поднятых проблем станичными сборами, войсковыми специалистами по землеустройству и войсковой администрацией Сибирского казачьего войска была выработана своеобразная местная программа необходимых преобразований. Она включала в себя следующие мероприятия. В области землеустройства предлагались конкретные меры по ликвидации дальноземелья и чересполосицы за счет приближения надельных паевых участков к станицам и поселкам и объединения их в один нераздробленный юрт. Основным путем достижения этого должны были стать прирезка или обмен земли, переселение казаков во вновь образуемые на войсковых запасных землях поселки, предварительное снятие планов участков. В сфере землепользования намечалась окончательная замена захватной формы передельно-паевой, существенное, до 17 лет, увеличение сроков передела паев, что должно было заметно стимулировать улучшение агротехники, обязательное сохранение при очередных переделах за казаками хотя бы части их прежних паев, а также придания последним максимально возможных удобных для обработки очертаний, соединений их в группы по селениям и т.п. Предусматривались и меры по урегулированию арендных отношений путем увеличения срока аренды с 1 года до 6 лет, но с ежегодным внесением арендной платы, по улучшению общей культуры ведения сельскохозяйственной деятельности (обязательный переход от залежной к трехпольной и многопольной системе земледелия, расширение войсковых агрономических и ветеринарных служб, мероприятия по развитию кооперирования и т.п.). Кроме этого в программе были и особые пункты относительно обязательного учета традиций казачьего самоуправления, в соответствии с которыми казакам должен был быть гарантирован самостоятельный выбор казачьими обществами порядка землепользования, проведение переделов по решению станичного схода и по жребию [282].

Но, несмотря на множество конкретных предложений, возможности правительства и местных властей были сильно ограничены жесткими рамками существовавших общественно-экономических порядков и отношений, общим курсом самодержавия на незыблемость его социальных институтов. В таких условиях осуществление каких-либо принципиально значимых преобразований было попросту невозможно. И на деле реализовывались лишь второстепенные частные меры по улучшению агротехники в казачьих хозяйствах.

В казачьих областях по плану намеченных мер по улучшению эффективности и культуры земледелия образовывались технические прокатные станции и пункты. В их задачу входил показ приемов работы с новыми сельскохозяйственными орудиями и инвентарем для обработки почвы, посева, очистки и сортировки зерна, аппаратов для борьбы с вредителями и пр. Кроме того, предусматривалась конкретная помощь населению посредством проката данного инвентаря. Работа этих учреждений, находившихся в заведовании лучших хозяев, осуществлялась под личным наблюдением участковых агрономов. Общее число станций и пунктов было невелико. На Дону, например, их действовало всего 32 [283].

Довольно серьезная работа по улучшению общего уровня сельскохозяйственной образованности казаков чуть позже была развернута и в других войсках. Например, в Забайкальском войске в ст. Сухомлинской для казаков были организованы курсы по земледелию, в ст. Улятуйской – по скотоводству и молочному делу, в г. Чите при учебно-показательном поселке – по пчеловодству. В г. Нерчинске действовала сельскохозяйственная школа, в которой обучалось до 48% забайкальских казаков [284].

Все отмеченные мероприятия, хотя, безусловно, и приносили известную пользу, не могли существенным образом повлиять на общее состояние казачьих хозяйств в сторону улучшения их общего экономического положения. Общая тенденция осложнения положения была очевидной. И на данное обстоятельство продолжали обращать внимание и войсковые, и правительственные органы. Буквально накануне Первой мировой войны, в мае 1914 года, ответственные чиновники Военного министерства констатировали, что экономическое состояние казачьих войск находилось в «... крайне неудовлетворительном и даже угрожающем положении» [285]. Хотя буквально воспринимать данное заявление не следует, поскольку общее экономическое положение казачества становилось «угрожающим» не в абсолютном плане, оно ухудшалось по сравнению с предшествующим периодом времени и отнюдь не являлось бедственным. В то же время многочисленные и довольно масштабные предкризисные, а в некоторых случаях даже явные кризисные проявления вполне очевидны. Причем с течением времени они неуклонно обострялись.

Ухудшение общего экономического положения казачества стимулировало развитие в его среде процессов социальной дифференциации. Рассмотрению этой проблемы в отечественной историографии уделялось большое внимание. При этом сказывалось не только непосредственное влияние теоретико-методологических установок господствовавшей в советское время марксистской идеологии и соответствующих политико-идеологических постулатов, но (это следует отметить особо) и непосредственная значимость данной проблемы, как таковой, для всестороннего и объективного исследования социально-экономического положения казачества. А без этого, в свою очередь, необходимая характеристика его социально-политического облика, анализ политических позиций в период революций и Гражданской войны были бы серьезно затруднены.

Вопрос социальной дифференциации казачества предметом самостоятельного изучения стал в начале 30-х годов. Одним из первых к нему обратился И.П. Борисенко, который проделал большую работу по конкретному подсчету процентного соотношения уровня социальной дифференциации казачества Дона и Северного Кавказа. В результате он пришел к выводу о том, что 5–10% казаков являлись бедняками, 60–65% – середняками, 10–15% – кулаками. Он также посчитал необходимым отдельно выделить особую имущественную группу казаков, занимавшую промежуточное положение между бедняками и середняками, насчитывавшую, по его мнению, порядка 8–15% маломощных казачьих хозяев [286]. С этим выводом позже полностью согласились Н.Т. Лихницкий [287], С. Бойков, Н. Буркин, З. Кондюрина [288], которые в своих работах опирались на приведенные данные И.П. Борисенко. О преобладании середняцких казачьих хозяйств говорил и Н.Л. Янчевский [289]. Однако чуть позже в исторической литературе появляются иные данные относительно уровня социальной дифференциации казачества. Так, по подсчетам И.М. Разгона, на Кубани 48% всех казачьих хозяйств являлись бедняцкими, 41,1% – середняцкими, 10,9% – кулацкими [290].

В 50–60-х годах в историографии появляются новые процентные выкладки соотношения различных социальных групп среди казачества. При этом мнения исследователей относительно того, какая из них преобладала, разделились. Так, П.В. Семернин считал, что наибольшим был процент середняцких хозяйств. Они, согласно его расчетам, составляли от 41 до 62% общего числа казачьих хозяйств. Бедняцких, по его мнению, было 25–30%, а кулацких – 21–23% [291]. Разделяя общий вывод П.В. Семернина о преобладании в казачьей массе середняка, В.П. Зайцев привел несколько иные данные: 33,3% среди казаков составляли бедняки, 45% середняки, 21,7% кулаки [292]. Примерно о таком же соотношении, рассматривая состояние казачьих хозяйств терских казаков, говорил и Д.З. Коренёв [293].

Но в тот же период выходят и работы, в которых говорилось о преобладании бедняцких казачьих хозяйств. В.А. Золотов полагал, что 35–40% донских казачьих хозяйств были бедняцкими, а свыше 30% – зажиточными и кулацкими [294]. Данную точку зрения полностью разделяли Л.И. Берз и К.А. Хмелевский [295]. Эти же процентные выкладки были приведены и в совместной работе В.А. Золотова и А.П. Пронштейна [296]. И.В. Корольков согласился с данными И.М. Разгона [297]. Д.С. Бабичев, основываясь на данных официальных войсковых структур, пришел к заключению о том, что в самом конце XIX века обедневшие казачьи хозяйства составляли на Дону около 50% их общей численности [298], а в 1916 году 20% казачьих хозяйств были сильными, кулацкими, 23% середняцкими, 57% бедняцкими [299]. Отдельные авторы говорили даже о преобладании среди казаков кулаков. Так, например, В.П. Малышев считал, что кулацкими являлись 47,4% всех хозяйств амурских казаков [300]. В дальнейшем такой подход не только не получил развития, но и был практически дезавуирован.

В 70—90-х годах историками был сделан новый важный шаг в направлении более глубокого и всестороннего изучения этой проблемы. Но споры относительно того, какая из социально-имущественных групп, бедняцкая или середняцкая, доминировала в казачьей среде, продолжались. Л.И. Футорянский полагал, что во всех казачьих войсках страны, за исключением Оренбургского и Амурского, накануне Первой мировой войны 39,8% казачьих хозяйств являлось бедняцкими, 34,9% середняцкими, 25,3% кулацкими (а к 1917 году число бедняцких хозяйств выросло до 55,4%) [301]. Однако он не обосновал методику своих подсчетов. В его последней работе после приведения несколько иных данных процентного соотношения бедняцких, середняцких и кулацких казачьих хозяйств, основанных на военно-конской переписи 1912 года, содержится фраза: «Если судить только по количеству лошадей, процент зажиточных, кулацких элементов в казачестве (25,4%) был значительно выше, чем в крестьянстве» [302]. Возникает вопрос о правомерности рассмотрения проблемы социальной дифференциации казачества на основе одного этого критерия. Такой подход конечно же не может считаться научно обоснованным. Л.И. Футорянский также утверждает, что «наибольший удельный вес зажиточных казачьих хозяйств был на Кубани, в Забайкальском, Сибирском и Семиреченском казачьих войсках, середняцких – в Терском, Кубанском, Донском. Бедноты – в Астраханском (62,9%), Уральском (58,2%), Уссурийском (55,4%), Терском (47,1%)» [303]. Однако автор ничего не сказал ни о методике вычислений, ни о критериях, положенных в основу подсчетов. Неясно также, почему в Кубанском войске одновременно, если судить по приведенному выше высказыванию, преобладали и зажиточные, т.е. кулацкие, и середняцкие казачьи хозяйства, а в Терском – и середняцкие, и бедняцкие.

По мнению А.Я. Ворониной, в Забайкальском войске преобладали бедняцкие хозяйства. Согласно ее подсчетам, в земледельческо-скотоводческой группе хозяйств забайкальских казаков к бедным отнесены 42% хозяйств, к средним 38%, к зажиточным 20%. В скотоводческо-земледельческой группе соотношение было несколько иным: бедных 44,7%, средних 35%, зажиточных 20,3% [304]. А.И. Долгих считает, что 51,8% сибирских казаков не могли самостоятельно вести хозяйство [305].

В свою очередь, многие исследователи пришли к заключению о том, что в казачьей среде доминировали не бедняцкие, а середняцкие хозяйства. И.П. Осадчий сделал заключение, что на Кубани бедные казачьи хозяйства насчитывали 35,5%, средние 43,5%, зажиточные кулацкие 21% [306]. В.Н. Ратушняк указал на то, что 36,1% кубанских казачьих хозяйств являлись малопосевными, засевали всего лишь 6% общей посевной площади, а 5,1% были многопосевными и имели под посевами 21,5% площади [307]. Данный факт убедительно свидетельствует о преобладании в Кубанском войске среднепосевных хозяйств, т.е. середняцких. М.Д. Машин, рассмотрев данные о площади посевов оренбургских и уральских казачьих хозяйств, сделал следующий вывод: 33,4% казачьих хозяйств были малосеющими, 43,8% среднесеющими, 22,8% многосеющими [308]. А.П. Ермолин считает, что среди казаков бедняки составляли 25–30%, середняки около 60%, кулаки 15–20% [309].

Различные, подчас противоречивые и спорные выводы по проблеме социальной дифференциации казачества являются прямым следствием не столько ее сложности, хотя она сама по себе достаточно непростая, сколько отсутствием среди исследователей какого-либо общепризнанного подхода к ее разрешению. Конечно, совершенно не учитывать такие значимые факторы, как величина земельного надела, наличие рабочего и домашнего скота, инвентаря и пр., недопустимо. Но судить о степени социальной дифференциации, исходя только исключительно из этих данных, как это делали практически все занимавшиеся этим вопросом специалисты, представляется не совсем правомерным.

В Донской области 15,6% казачьих хозяйств не имело рабочего скота, 15,3% – коров, 8,5% числилось без всякого скота [310], 25,8% не имело инвентаря [311]. Но это не исключает возможности заниматься садоводством или виноградарством и получать доходы, превосходящие средний уровень. Не имея сельхозинвентаря, можно строить свое хозяйство на товарном скотоводстве или вести мелкую, но прибыльную торговлю и получать неплохой доход. И таких вариантов довольно много. Поэтому необходима всесторонне разработанная и научно обоснованная методика определения степени социальной дифференциации в казачьей среде, опирающаяся на единый комплекс объективных критериев [312].

Источники, на которых основываются в своих расчетах историки, достаточно многообразны. Среди них есть и такие, которые носят заметно односторонний, тенденциозный характер. Естественно, что при работе со всеми ними каждый исследователь использует свой метод, базирующийся на том или ином источниковедческом подходе. Но, как правило, сущность используемого метода, его составные компоненты, да и сама основа, на которой он строится, не раскрываются. Поэтому большинство предлагаемых подсчетов не имеют необходимого высокого уровня научного обоснования. Проверить их объективность и подвергнуть критическому анализу не представляется возможным. Все это непосредственно отражается на общих выводах и заключениях и в целом на уровне исследования.

Нужно также учитывать и большое число историко-географических, экономических, социальных и внутриполитических факторов. Однако даже при их комплексном изучении ответить на многие вопросы крайне сложно. Ведь в каждой из трех основных социальных групп можно выделить три подгруппы – верхнюю, среднюю, нижнюю. Но и они могут быть далеко не одинаковы [313].

А.И. Козлов предположил, что одним из ключевых элементов определения уровня социальной дифференциации является годовой прожиточный минимум наиболее распространенной по составу казачьей и крестьянской семьи юго-востока России [314]. На долю середняцких хозяйств, по его подсчетам, приходился 51,6%, бедняцких 24,6%, кулацких 23,8% [315].

Таким образом, доля середняцких хозяйств в большинстве казачьих войск страны была преобладающей. Нечто наряду со спецификой внутренней организации казачьей общины придавало ей известную устойчивость. Однако такое положение тормозило процесс социально-экономического разрушения общины и, как следствие, социальной дифференциации казачества. Но объективно обусловленные капиталистические отношения, социальная дифференциация казачества неуклонно развивались и ставили на повестку дня целый ряд экономических и социальных проблем и противоречий, разрешить которые в рамках существовавших отношений было практически невозможно. Внутри казачьей общины нарастали кризисные явления, в той или иной степени сказывавшиеся почти на всех сторонах жизни казачества.

Свои проблемы существовали и в жизни казачества. И войсковые, и местные станичные административные органы старались уделять значительное внимание развитию таких важных и социально значимых направлений, как народное образование и здравоохранение. По существовавшим порядкам финансовые средства на эти цели выделялись из войсковых и станичных бюджетов. И хотя их возможности, как правило, были довольно ограниченны, тем не менее общие показатели уровней начального образования и местного медицинского обслуживания в казачьих областях были значительно выше, чем в целом по стране. В Донском войске общий процент грамотности среди казачьего населения накануне Первой мировой войны составлял без малого 69% против 21% по стране. При этом среди донских казаков грамотных было 85,5%, а среди казачек 48,1% [316]. (По другим данным, грамотных донских казаков насчитывалось несколько меньше, порядка 74,8%, а казачек 48,7% [317].) Среди кубанского казачества в целом грамотных насчитывалось 43,1%. Среди казаков их было 68,8%, а среди казачек 30,2% [318]. В Терском войске грамотность казачьего населения составляла среди мужчин свыше 75%, а среди женщин 24,9% [319]. В Астраханском войске грамотных казаков было порядка 64%, а казачек 33% [320]. В Оренбургском войске общий уровень грамотности казачьего населения составлял 64,7%, в том числе среди казаков 77%, а среди казачек 52,7% [321]. (По другим данным, общий уровень грамотности среди оренбургского казачества равнялся 59% [322].) Общий уровень грамотности уральского казачества составлял более 34% [323], сибирского 39,9% [324], амурского 35,5% [325], уссурийского 33,2% [326]. Значительно более низким был уровень грамотности казачьего населения в Забайкальском войске – 20,5%. При этом грамотных забайкальских казаков было 32%, а казачек 9% [327].

Необходимо отметить, что темпы роста уровня грамотности среди казачества в начале XX века были весьма значительными. Например, в Амурском войске они составляли порядка 1% в год (в начале века уровень грамотности казачьего населения в целом равнялся 21,5%, а к концу 1914 года уже 35,5% [328]). А в самом отставшем по этим показателям Забайкальском войске уровень грамотности казачек за 10 лет, в период с 1904 по 1914 год, возрос почти в два раза: с 5% до 9% [329].

Примечателен и тот факт, что столица Донского казачьего войска г. Новочеркасск по показателю соотношения общей численности населения (70 тыс. чел.) и количества учащихся всех типов учебных заведений (около 20 тыс. чел.) занимала первое место в Европе [330].

Но если положение дел с начальным образованием в казачьих областях обстояло достаточно благополучно, то со средним и высшим были большие проблемы. Отсутствие необходимого количества высших учебных заведений негативно сказывалось на наличии в казачьих войсках квалифицированных специалистов самых разных специальностей: врачей, агрономов, ветеринаров, горных инженеров и т.д. Во многих войсках поднимались вопросы об открытии на их территориях вузов. Накануне войны, например, официальные органы Донского войска ходатайствовали в правительстве об открытии в г. Новочеркасске университета, который, по их мнению, был крайне необходим для подготовки квалифицированных специалистов для всех казачьих областей Юго-Восточного региона [331]. Но тогда положительного решения принято не было. (Только в 1915 году в г. Ростове-на-Дону начал функционировать эвакуированный сюда университет из г. Варшавы.)

Несколько двойственная ситуация складывалась в области здравоохранения. С одной стороны, практически в каждой станице большинства войск существовали и довольно успешно функционировали фельдшерские пункты. Причем медицинскую помощь в них получали не только казаки, но и представители местного неказачьего населения. С другой, во всех войсках отмечалась нехватка, причем зачастую весьма острая, медицинского персонала, особенно врачей. Не хватало и больниц, а в имевшихся было ограничено количество коек. Такое положение наблюдалось даже в достаточно благополучных в плане организации здравоохранения казачьих войсках. Так, в одном из докладов областного правления войска Донского накануне войны отмечалось: «... врачей в округах (т.е. на местах, в станицах. – В. Т.) почти нет, а больниц имеется крайне ограниченное количество» [332]. Заметно хуже обстояло дело с организацией здравоохранения в казачьих войсках на востоке страны. В Сибирском войске, например, было всего 9 врачебных участков, один врач приходился на 33,7 тыс. чел. войскового сословия [333]. Еще более сложное положение было в Амурском, Уссурийском и Семиреченском войсках. Эта проблема во всех без исключения войсках осложнялась тем, что войсковые и станичные бюджеты не могли выделять необходимые средства на развитие здравоохранения, очень остро стоял вопрос о значительной нехватке квалифицированных медицинских кадров. Хотя по сравнению с ситуацией в целом по стране положение дел в казачьих войсках, с учетом конечно же их местонахождения, было относительно благополучным.

Таким образом, существовавшая система казачьего землевладения и землепользования, несмотря на постоянно усиливавшееся влияние объективных внешних факторов, прежде всего товарно-денежных отношений и внутренних противоречий (в частности, неуклонного снижения величины земельного обеспечения казачьих хозяйств), продолжала обеспечивать довольно устойчивое положение основной массы казачества. Однако предкризисные проявления и кризисные обострения в данной области свидетельствовали об объективно обусловленных, масштабных и глубоких проблемах и противоречиях ее организации и функционирования.

Центральной фигурой практически во всех казачьих войсках, несмотря на имевшиеся различия в конкретных процентных соотношениях, являлся середняк.

Войсковая и общинная организации казачества сдерживали процессы его социальной дифференциации. Внешне их основные институты казались монолитными.

Официальные войсковые и правительственные структуры осознавали необходимость реформирования казачьей организации или ее отдельных элементов. Одновременно они опасались, что даже небольшие изменения в существовавшей системе социально-экономической организации казачества даже в каком-либо одном из ее основополагающих элементов могут иметь серьезные негативные последствия для ее дальнейшего существования. Но объективные социально-экономические процессы все сильнее и сильнее воздействовали на данную систему, ускоряли и обостряли шедшие в ней внутренние процессы экономического и социального развития, усиливали имевшиеся противоречия.

Таким образом, во всех казачьих войсках страны существовала окончательно оформившаяся и активно функционировавшая властно-управленческая система. При этом, в отличие от общероссийской, она имела ряд специфических особенностей, одновременно вобрав в себя как гражданские, так и военные органы власти и управления. В некоторых войсках, главным образом азиатской части страны, властные структуры очень тесно сочетались и взаимодействовали, можно сказать, накладывались друг на друга, с местными общероссийскими гражданскими (губернскими) и военными (генерал-губернаторскими или военно-окружными) органами власти. Кроме этого, казачья система власти и управления сочетала соответствующие элементы трех уровней единой властно-управленческой вертикали: высшего (войскового), среднего (отдельского или окружного) и нижнего (станичного). Причем если высший уровень формировался и функционировал на основе решений, принимаемых правительственными органами, а средний – непосредственно войсковыми, то нижний – путем реализации волеизъявления казачьего населения на основе существовавшего законодательства. Последний, в лице органов местного казачьего самоуправления (станичного и хуторского), обладал весьма значительными для своего уровня властными полномочиями. Принципы формирования и деятельности местных органов власти отличались демократичностью и открытостью.

Отличительные особенности казачьи органы власти и управления имели также и в плане их внутренней структурной организации (начиная от названий и заканчивая наличием соответствующих структурных подразделений), областей деятельности и форм и методов управления.

Законодательно оформленные права и обязанности казачества, составлявшие единую систему, отражали специфику его своеобразной социально-классовой организации как особого военно-служилого сословия. (Хотя в официальных документах такое определение казачества отсутствовало.) Противоречия, обозначившиеся и с течением времени постоянно усиливавшиеся, свидетельствовали как о растущем несоответствии прав и обязанностей казаков объективным процессам трансформации общего социально-экономического развития страны, так и об углублении и кризисном обострении внутренних противоречий всей системы. Относительная устойчивость системы продолжала сохраняться главным образом за счет влияния политических факторов. Вполне определенную роль играли и соответствующие мировоззренческие установки казачества.

Хотя существовавшая система всей внутренней организации казачества продолжала свое функционирование и внешне выглядела вполне устойчиво, внутри нее происходили противоречивые процессы.

Нарастал внешне скрытый процесс внутреннего социально-экономического кризиса казачьей войсковой и общинной организации. Развивавшиеся капиталистические отношения способствовали более активной социальной дифференциации казачества, которая, в свою очередь, обостряла и осложняла внутриобщинные экономические и социальные противоречия. Причем взаимное влияние и взаимное стимулирование данных тенденций постоянно возрастали.

В социальной структуре казачества всех казачьих войск доминировали середняки, хотя их процентное преобладание в различных войсках было несколько отличным: в казачьих войсках юго-востока европейской части страны несколько большим, чем в войсках ее восточной азиатской части. При этом внутренняя структура середняцких хозяйств в плане их экономической силы имущественного благосостояния не была статичной и монолитной. Она имела свои уровни, которые обладали известной динамикой: верхний тяготел к зажиточно-кулацкой части казачества, нижний, наоборот, к бедняцкой. Значительное преобладание середняков придавало дополнительную устойчивость казачьей социально-экономической организации. Однако данное обстоятельство не могло быть определяющим в процессе ее объективно обусловленного внутреннего развития.

Глава 2

На сопках Маньчжурии

В последнем десятилетии XIX века одним из важнейших регионов, к которому было привлечено внимание целого ряда ведущих мировых держав, являлся Дальний Восток, а именно – обладавший большим людским и ресурсным потенциалом Китай. Эта обширная страна являлась предметом вожделений Японии, России, Англии, Франции и Германии, боровшихся за расширение своего политико-экономического влияния в рассматриваемом регионе. В 1894 году Япония развязала войну против Китая, итогом которой стал переход под японский контроль островов Формоза (Тайвань) и Пэнхуледао по Симоносекскому мирному договору 1895 года. Япония также приобретала права на аренду имевшего стратегическое значение Ляодунского полуострова с портами Люйшунь, считавшимся военно-морской крепостью, и Даляньвань. Помимо данных территориальных уступок Китай полностью отказывался от своего сюзеренитета над Кореей, что создавало благоприятные возможности для японской экспансии в эту страну. Опасаясь чрезмерного усиления в регионе позиций Японии, в японо-китайский спор вмешались Россия, Германия и Франция. В результате под их давлением Япония вынуждена была отказаться от аренды Ляодунского полуострова.

В 1896 году между Россией и Китаем был подписан договор о дружбе, в соответствии с рядом положений которого Россия получала разрешение провести один из участков Транссибирской железной дороги к Владивостоку через китайскую Северную Маньчжурию. И в 1898–1900 гг. здесь была построена Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД), в территориальной полосе отчуждения которой поселились обслуживавшие ее русские технические специалисты и расположились охранные воинские части. Весной 1898 года Россия заключила договор с Китаем об аренде Ляодунского полуострова с портами Люйшунь (Порт-Артур) и Даляньвань (Дальний) сроком на 25 лет. Россия также получала право на строительство железнодорожной линии через южную Маньчжурию для соединения указанных портов с Транссибирской магистралью [1].

В 1899 году в ответ на открытое вмешательство иностранных государств в Северном Китае начались движения социального протеста, вылившиеся в следующем, 1900 году в восстание ихэтуаней. Европейцы называли их «большими кулаками» или «боксерами». Вскоре к восставшим примкнули и войска китайской армии. Восставшие осадили иностранный (посольский) квартал в Пекине, а также заняли значительные территории в Северном Китае. Повстанцы разрушали железнодорожные линии и поселения иностранцев. На борьбу с ними были направлены объединенные военные силы Англии, Франции, России, Италии, США, Австро-Венгрии и Германии. И уже в скором времени международный экспедиционный корпус под командованием генерала Н.П. Линевича нанес поражения войскам восставших и первого августа 1900 года занял Пекин.

Значительный размах и особую ожесточенность восстание приобрело в Маньчжурии. Здесь многочисленные отряды регулярной Китайской армии, «боксеров» и хунгузов нападали на русские посты и поселки практически на всем протяжении КВЖД. В середине июня они заняли всю полосу дороги и осадили переполненный беженцами ее основной пункт г. Харбин. Примерно в это же время китайская артиллерия с правого берега Амура подвергла массированному обстрелу административный центр Амурского казачьего войска г. Благовещенск [2]. Русское правительство в спешном порядке стало перебрасывать войска из европейской части страны на Дальний Восток и приступило к формированию воинских соединений непосредственно в Приамурском военном округе. Учитывая сложность обстановки, для похода в Маньчжурию были спешно мобилизованы в полном составе подразделения и части Амурского, Забайкальского и Уссурийского казачьих войск. Позже к находившимся в Китае русским частям присоединилась и Сибирская казачья дивизия. В июле с четырех сторон началось наступление русских войск в Маньчжурию. И уже к 20-м числам августа ими была полностью занята территория КВЖД. Через месяц вооруженное восстание в Маньчжурии было полностью подавлено. За участие в китайской военной кампании многие казачьи части получили почетные боевые отличия. Так, 4-й и 6-й Забайкальские казачьи батальоны были удостоены почетных знаков на головные уборы «За отличие в 1900 году», Амурский казачий полк был награжден почетными Георгиевскими серебряными трубами за победу у Хингана, 1-й Верхнеудинский казачий полк – такими же трубами за взятие Тяньцзиня и Пекина и знаками на шапки «За отличие 1900 года», 3-й Верхнеудинский казачий полк получил знаки на шапки за отличие в Северной Маньчжурии, 1-й Читинский казачий полк – знаки на шапки за Бейтан и Пекин, 1-й Нерчинский казачий полк – Георгиевские трубы за Хинган и Цицикар, 1-й Аргунский казачий полк – Георгиевские трубы и знаки на шапки за отличие в Северной Маньчжурии, 2-я Забайкальская казачья батарея – знаки на шапки «За отличие в 1900 году» [3]. В целом обстановка на Дальнем Востоке продолжала оставаться сложной. К тому же с течением времени все отчетливее обозначалось усиление напряженности в русско-японских отношениях.

Подавляющее большинство отечественных историков вполне обоснованно отмечает такие негативные факторы, как существовавшие накануне войны серьезнейшие просчеты русского правительства в общей оценке политической и военно-стратегической ситуации на Дальнем Востоке, неготовность русской армии в войне с Японией, отсутствие даже планов возможного ведения войны, серьезная недооценка сил предполагаемого противника. Все это, безусловно, верно. Однако данную проблему необходимо рассмотреть более глубоко и всесторонне. Отмечая грубейшие просчеты русского правительства в общей оценке существовавшей военно-политической ситуации в Дальневосточном регионе, целый ряд серьезных ошибок при осуществлении конкретных мероприятий в Маньчжурии и Корее, не следует упускать из виду чрезвычайную сложность общей политической ситуации в рассматриваемом регионе, тесное переплетение геополитических, военно-стратегических и экономических интересов ведущих мировых держав. В такой сложной ситуации русская дипломатия не сумела проявить себя на должном уровне, а руководство Военного министерства практически все внимание сосредоточило на европейском направлении. Очень большое влияние на формирование правительственной политики в регионе в это время оказывали обладавшие значительным политическим весом различные придворные группировки. Причем зачастую они толкали правительство на поспешные, непродуманные, а иногда и откровенно авантюрные действия. Хорошо известна в этом плане деятельность группы крупных столичных предпринимателей во главе со статс-секретарем Безобразовым, организовавших консорциум для разработки лесных массивов на реке Ялу вдоль корейско-маньчжурской границы. Опираясь на поддержку высших придворных кругов, «безобразовская группировка» развернула активную хозяйственно-экономическую деятельность в этом крае, что вызвало крайнюю озабоченность и негативную реакцию Японии, открыто заявлявшей о своих претензиях на корейскую территорию. В военно-политическом ракурсе высшее русское государственное и военное руководство считало дальневосточное направление второстепенным, что негативно отражалось на количестве, военно-техническом обеспечении и общей боеготовности находившихся на Дальнем Востоке вооруженных сил. Безусловно, вероятность возникновения масштабного военного конфликта в регионе учитывалась русским Генеральным штабом. Еще в 1895 году был разработан план ведения боевых действий в случае войны с Японией. Позже он дважды пересматривался и дополнялся. Основным недостатком этого плана следует признать отсутствие в нем положений об активных наступательных действиях, ориентация на пассивную оборону с целью сдерживания сил вероятного противника до прибытия подкреплений из Сибирского и Казанского военных округов. Тем не менее на Дальнем Востоке были осуществлены такие важные мероприятия, как увеличение общей численности войск, улучшение их качественного состава, обученности и боеготовности [4]. С целью совершенствования административного и военного управления в крае в конце лета 1903 года на Дальнем Востоке учреждается наместничество, в состав которого вошли Амурское генерал-губернаторство и занятые территории в Маньчжурии. Все эти преобразования по времени практически совпали с нарастанием в регионе серьезного политического кризиса. Начавшиеся летом 1903 года русско-японские переговоры о разграничении сфер влияния в Корее и в Маньчжурии шли трудно и медленно. Русская делегация, следуя указаниям правительства, уклонялась от окончательного разрешения данного вопроса. В итоге дело дошло до того, что 31 декабря 1903 года японское правительство направило в Петербург весьма резкую дипломатическую ноту с требованиями принятия японских предложений о разграничении сфер влияния (России – Маньчжурия, Японии – Корея). После некоторых раздумий русское правительство согласилось с предложенными условиями и отправило возглавлявшему русскую делегацию на переговорах послу в Японии соответствующую телеграмму. Но она пришла в Токио слишком поздно. По одной из версий, Япония, уже полностью подготовившись к войне, окончательно сделала выбор в пользу военного разрешения спора с Россией и пошла на прямую провокацию: переданная 21 января 1904 года из Петербурга правительственная телеграмма русскому посланнику в Токио специально была задержана японскими властями и вручена ему только 25 января [5].

24 января 1904 года Япония в одностороннем порядке разорвала дипломатические отношения с Россией. В ночь с 26 на 27 января без объявления войны японские корабли внезапно атаковали стоявшую на рейде Порт-Артура русскую эскадру и нанесли ей серьезный урон. Началась Русско-японская война.

Основу кавалерии русской армии на Дальнем Востоке составляли казачьи части. Накануне войны здесь находились пять казачьих полков (первоочередные шестисотенные 1-й Верхнеудинский, 1-й Читинский, 1-й Нерчинский, 1-й Аргунский полки Забайкальского казачьего войска и трехсотенный Амурский казачий полк Амурского войска), один казачий конный дивизион (двухсотенный Уссурийский казачий дивизион Уссурийского войска), а также две шестиорудийные казачьи батареи (1-я и 2-я Забайкальские казачьи батареи). Общая численность этих казачьих частей составляла около 5 тысяч человек [6]. В Порт-Артуре находилась 4-я сотня 1-го Верхнеудинского казачьего полка.

Сразу же после начала войны вышел приказ о мобилизации казачьих частей и подразделений второй очереди всех казачьих войск страны, территории которых входили в состав Приамурского и Сибирского военных округов. Помимо них мобилизации подлежали и некоторые второочередные казачьи части Уральского, Оренбургского и Донского казачьих войск. И уже 28 января в Амурском, Забайкальском и Уссурийском казачьих войсках началась массовая мобилизация казаков. В первых числах февраля она была объявлена в Сибирском и Оренбургском казачьих войсках. Мобилизация казаков в указанных войсках прошла очень быстро и организованно.

27 января 1904 года вышло правительственное постановление, согласно которому все финансовые расходы по формированию льготных и запасных казачьих частей Сибирского и Забайкальского казачьих войск «... в случае их мобилизации в этом году, вследствие наших осложнений с Японией отнести полностью на казну» [7]. В нем также содержалось положение о выплате единовременного государственного пособия всем казакам Сибирского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск, призванных в армию в составе льготных частей второй и третьей очереди и запасных частей. Другое постановление правительства от 31 января уточняло, что единовременные денежные пособия полагались также и казакам названных войск, призываемым в состав пополнения первоочередных казачьих частей [8]. В этот же день вышел и императорский указ о формировании в Кавказском военном округе отдельной Кавказской конной бригады. Полки этой бригады должны были формироваться из кубанских казаков и горцев-добровольцев. В первый Кубано-Терский полк бригады вошли 1-я Екатеринодарская и 2-я Баталпашинская сотни кубанских казаков, а также Осетинская, Кабардинская, Чеченская и Ингушская конные сотни горцев-добровольцев, на которых всеобщая воинская повинность в то время не распространялась. Из горцев также формировался и второй полк бригады – Дагестанский. В Забайкальском казачьем войске в ходе мобилизации была сформирована Забайкальская казачья дивизия в составе второочередных 2-го Аргунского, 2-го Верхнеудинского, 2-го Нерчинского и 2-го Читинского полков, 3-й и 4-й Забайкальских казачьих батарей. Уссурийское казачье войско выставило по мобилизации второочередной Уссурийский казачий полк шестисотенного состава, а Амурское казачье войско – также второочередной шестисотенный Амурский казачий полк и трехсотенный Амурский казачий дивизион [9].

Не располагая определенными сведениями о противнике, командование русской армии оказалось в весьма непростом положении. В такой ситуации адмирал И.Е. Алексеев приказал конному отряду под командованием П.И. Мищенко, в который входили 1-й Аргунский и 1-й Читинский казачий полки, Уссурийский казачий дивизион и 1-я Забайкальская казачья батарея, произвести глубокую рекогносцировку территории Северной Кореи с целью получения данных о численности и предполагаемых направлениях движения войск противника. Выполняя полученный приказ, генерал Мищенко, не дожидаясь окончания формирования своего отряда, выслал в разведку три казачьих разъезда из состава 1-го Читинского полка. Командиры этих подразделений – хорунжий Лоншаков, хорунжий Святополк-Мирский и подхорунжий Назаров – получили приказ произвести глубокую разведку, двигаясь вдоль западного побережья Корейского полуострова по направлению к городу Пхеньяну. Через два дня вслед за этими разъездами в том же направлении проследовала 3-я сотня 1-го Читинского казачьего полка, возглавляемая войсковым старшиной Куклиным. Предпринятые действия по активной разведке были более чем своевременными, поскольку 6 февраля началась крупномасштабная десантная операция японских войск по высадке на юге Кореи в районе города Фузан 1-й армии генерала Куроки. 9 февраля к шедшим в разведку казачьим разъездам присоединился 1-й Аргунский казачий полк, а через три дня по направлению к Пхеньяну в полном составе выступил и весь конный отряд генерала Мищенко [10]. 14 февраля 1-я сотня 1-го Читинского полка под командованием есаула Перфильева практически вплотную приблизилась к Пхеньяну, но в 15 км от него подверглась сильному ружейному обстрелу и отошла на исходные позиции. Казакам, со слов местного корейского населения, удалось установить, что в самом городе находилось до восьми тысяч японцев, а высадка их основных сил происходит в порту Цинампо. 22 февраля отряд генерала Мищенко возвратился обратно. Несмотря на то что он прошел 150 км в глубь корейской территории, поставленную задачу командование отряда не выполнило. Не были обнаружены основные силы противника и важнейшие районы его сосредоточения. В марте казачьи разъезды неоднократно посылались в разведку на расстояние 100–150 км, однако собрать необходимые сведения о японских войсках казакам не удавалось. В 20-х числах марта отряд генерала Мищенко с большими трудностями был вынужден отойти на правый берег реки Ялу из-за опасности быть отрезанным начавшимся на реке ледоходом от основных сил русской армии. Только в начале апреля казачьи сотни, достигнув Пхеньяна, смогли установить, что 1-я японская армия двигалась к нижнему течению реки Ялу в направлении города Тюренчен.

В это же время завершилось сосредоточение сил и русской Маньчжурской армии, и 1-й японской армии. Захватив инициативу, японцы перешли в наступление и без особых трудностей переправились на правый берег реки Ялу. 18 апреля произошло сражение на реке Ялу. Его основные события развернулись на десятикилометровом участке фронта в районе Туренчена. Из-за 5—6-кратного превосходства в силах японцы нанесли поражение русским войскам, которые вынуждены были отступить. 23 апреля началась высадка 2-й японской армии генерала Оку на Квантунском полуострове, а чуть позже – 3-й армии генерала Ноги. В это время казакам отряда генерала Мищенко, реорганизованного в отдельную Забайкальскую казачью бригаду, пришлось участвовать в упорных и ожесточенных боях с авангардом японских войск. Однако малочисленным казачьим подразделениям не удалось воспрепятствовать высадке японских сил в районе Дагушань—Сюань—Хайчен.

В начале мая в составе Маньчжурской армии помимо конного казачьего отряда генерала Мищенко были конный отряд генерала П.К. Ренненкампфа (20 казачьих сотен, три пехотных батальона, 12 орудий), конный отряд генерала А.В. Самсонова (2 казачьих полка и 6 орудий) и конный Ляохейский отряд (10 сотен, полтора пехотных батальона, 8 орудий) [11]. В это же время на театр боевых действий прибыла Сибирская казачья дивизия генерала Н.А. Симонова в составе 4-го, 5-го, 7-го и 8-го Сибирских казачьих полков.

17 мая у станции Вафаньгоу произошел бой двух сотен 8-го Сибирского казачьего полка и двух сотен конных пограничников с японской кавалерийской бригадой генерала Акиямы в составе 8 кавалерийских эскадронов, двух пехотных рот с 4 пулеметами. Несмотря на значительную разницу в силах, казаки 4-й и 6-й сотен 8-го Сибирского казачьего полка под общим командованием подъесаула Долженко в конном строю смело атаковали неприятеля и обратили японцев в бегство. При этом один эскадрон японской бригады был почти полностью изрублен. За проявленные в этом бою мужество и героизм сибирские казаки И. Великанов, М. Самсонов, В. Кузьмин, И. Замотаев и М. Сазонов были награждены Георгиевскими крестами [12].

Примерно в это же время на другом фронте в районе Порт-Артура отличились находившиеся там казаки 4-й сотни 1-го Верхнеудинского полка. Несмотря на сложные условия, казаки постоянно вели разведку, а позднее храбро сражались при обороне этой крепости. Затем казаки были переведены в резерв командующего сухопутной обороной Порт-Артура генерал-лейтенанта Р.И. Кондратенко. За совершенные подвиги и проявленный героизм многие казаки сотни были награждены Георгиевскими крестами и медалями, а сама 4-я сотня позже, в 1907 году, была удостоена Георгиевских серебряных труб. Героем обороны Порт-Артура стал командовавший всей артиллерией крепости кубанский казак, генерал-майор В.Ф. Белый [13].

Но далеко не всегда казачья конница действовала успешно на поле боя. Так, казачьи части весьма слабо проявили себя в ходе сражения при Ляояне. В бою 17 августа кавалерийская группа генерала Мищенко не вступила в бой с японской кавалерией и отошла. Создавшееся угрожающее для 1-го Сибирского корпуса положение было исправлено после подхода к группе Мищенко резерва Уральской казачьей бригады. После этого казаки оказали упорное сопротивление наступавшим превосходящим силам противника и остановили его дальнейшее продвижение. В ходе сражения довольно нерешительно действовал и конный отряд генерала Самсонова. Командование этого отряда не использовало представившуюся возможность нанести сильный удар во фланг и тыл японской 12-й дивизии и спасти от поражения 54-ю дивизию генерала Орлова. Когда же она была фактически разбита, спешившиеся сибирские казаки отряда Самсонова в течение суток в упорных боях удерживали стратегически важные позиции у Янтайских копей и практически спасли находившуюся в трудном положении всю Маньчжурскую армию. Проявленное во время этого боя мужество сибирских казаков было особо отмечено главнокомандующим русской армией на Дальнем Востоке генералом А.Н. Куропаткиным. 20 августа по приказу командования русские войска отошли к городу Мукдену.

В начале октября на фронт прибыла 4-я Донская казачья дивизия под командованием генерал-майора М.Н. Телешова. В ее состав входили 19-й, 24-й, 25-й и 26-й Донские казачьи полки и двухбатарейный 3-й Донской казачий артиллерийский дивизион. Примечательно, что перед отправкой дивизии на фронт в Маньчжурию в Персиановских военных лагерях около Новочеркасска находившийся там проездом император Николай II произвел ее смотр и высказал удовлетворение боевой подготовкой казаков. Шестнадцать сотен этой дивизии вошли в западный отряд Маньчжурской армии. В октябре началось и формирование Сводной Кавказской казачьей дивизии в составе 1-го Екатеринодарского и 1-го Уманского казачьих полков Кубанского войска, 1-го Кизляро-Гребенского и 1-го Сунженско-Владикавказского казачьих полков Терского войска. Примерно в это же время 1-я Кубанская и 1-я Терская казачьи батареи были сведены в Кавказский казачий артиллерийский дивизион. В ноябре к отправке на фронт стала готовиться сформированная 2-я Кубанская пластунская бригада в составе 8-го, 9-го, 10-го, 11-го и 12-го Кубанских казачьих пластунских батальонов.

В 20-х числах ноября 1904 года была проведена структурная реорганизация соединений Маньчжурской армии. Входившие в ее состав Западный и Восточный отряды расформировались, вместо них образовывались три армии. В их состав вливались и казачьи отряды, действовавшие в качестве отдельных воинских подразделений. Так, в находившуюся на правом фланге 1-ю Маньчжурскую армию под командованием генерала Н.П. Линевича наряду с другими частями вошли 5-й и 6-й Забайкальские пешие казачьи батальоны, Сибирская казачья дивизия, Забайкальская казачья дивизия. Во 2-ю Маньчжурскую армию под командованием генерал-адъютанта О.-Ф.К. Гриппенберга, находившуюся на левом фланге, были включены 4-я Донская казачья дивизия, 2-я бригада Оренбургской казачьей дивизии, 1-й Аргунский и Амурский казачьи полки. В 3-й Маньчжурской армии под командованием генерала А.В. Каульбарса находились Урало-Забайкальская казачья дивизия, Кавказская конная бригада, 1-й и 10-й Оренбургские казачьи полки и Уссурийский казачий полк [14].

В начале ноября командование русской армии приняло решение о сформировании отдельного большого кавалерийского отряда для активных боевых действий во вражеском тылу. Основными задачами этого подразделения должны были стать многокилометровые рейды по занятой неприятелем территории, разрушение коммуникаций (в первую очередь железнодорожной инфраструктуры), по которым осуществлялась переброска 3-й японской армии из района Порт-Артура, захват и уничтожение обозов и складов противника и, самое главное, занятие одной из важнейших баз снабжения неприятеля и стратегического железнодорожного и морского узла – станции и порта Инкоу. Однако подготовка предстоящего рейда велась довольно медленно, без соблюдения необходимой в таких случаях секретности. О предстоящей операции, по некоторым данным, открыто говорили не только на Маньчжурском театре военных действия, но даже в Петербурге [15]. В образованный сводный конный отряд, состоявший из 72 казачьих сотен и эскадронов регулярной кавалерии, вошли части Урало-Забайкальской казачьей дивизии, 4-й Донской казачьей дивизии, Кавказской конной бригады, трех драгунских полков, четырех конно-охотничьих команд. Общая численность этого отряда составляла 7,5 тысячи шашек [16] при 22 орудиях [17]. Вместе с отрядом должен был следовать и огромный обоз в полторы тысячи лошадей, груженных вьюками с продовольствием. Большой вьючный транспорт и пешие проводники очень сильно сковывали отряд и снижали скорость его передвижения. Но на это важное обстоятельство никто из представителей командования, к сожалению, внимания не обратил. Руководство отрядом поручили генералу Мищенко.

26 декабря отряд тремя колоннами вышел в рейд. По пути его продвижения были уничтожены некоторые мелкие части противника, в двух местах повреждено железнодорожное полотно, захвачено более 500 неприятельских повозок с продовольствием, фуражом и снаряжением. Для штурма Инкоу генерал Мищенко выделил всего около третьей части имевшихся в его распоряжении сил. Но буквально накануне штурма японцы перебросили в город дополнительные части. Поздним вечером 30 декабря пешим строем казаки пошли в атаку на Инкоу. Однако противник сумел организовать сильную оборону и отбил атаку. Неудачей закончилась и вторая атака, в ходе которой атакующие понесли серьезные потери. 1 января 1905 года генерал Мищенко отдал приказ об отходе отряда. Начав на следующий день отступление от Инкоу, русские части были неожиданно атакованы японцами. Их основной удар пришелся на подразделения 4-й Донской казачьей дивизии. В ходе скоротечного, но очень ожесточенного боя 2 января донские казаки, понеся немалый урон, отбили все атаки противника и прикрыли основные силы отряда. 5 января участники рейда возвратились на исходные позиции. В целом отряду не удалось выполнить все поставленные перед ним задачи. Замедлить переброску сил 3-й японской армии на основной участок военных действий в результате рейда не удалось. Потери, понесенные отрядом, составили 39 офицеров и нижних чинов, в основном казаков. Результатами 300-километрового рейда стали захват 69 пленных, уничтожение до трех рот пехоты противника, около 500 повозок с имуществом, поджог нескольких японских складов в пригороде Инкоу [18].

Значительно более успешно действовало соединение генерала Мищенко во время январского наступления русской армии на город Сандепу. После переформирования в его состав входили 42 сотни Урало-Забайкальской казачьей дивизии, 4-й Донской казачьей дивизии, Кавказской конной бригады и 24 орудия 1-й и 2-й Забайкальских и 3-й Донской казачьих батарей. Казачий отряд Мищенко активно поддерживал наступление 2-й Маньчжурской армии. 12 января казаки начали наступательные действия, в ходе которых уже на следующий день части отряда переправились через реку Хуньхэ и атаковали фланг и тыл оборонявшихся японских соединений. В результате уже к вечеру того же дня им удалось охватить весь левый фланг основных сил противника и вынудить его к отступлению. Отмечая успешные наступательные действия казаков, командующий 2-й Маньчжурской армией Гриппенберг направил в адрес генерала Мищенко специальную телеграмму с выражением благодарности. Для награждения казаков отряда было пожаловано по пять Георгиевских крестов на каждую сотню, а наиболее отличившиеся казаки и офицеры были представлены к именным знакам отличия Военного ордена и к внеочередным воинским чинам [19]. Впоследствии, в 1910 году, действия казаков отряда Мищенко под Сандепу специальной военно-исторической комиссией Генерального штаба Военного министерства России по изучению Русско-японской войны были охарактеризованы как «прекрасный образец боевых действий кавалерии в условиях дальневосточного театра военных действий и современной военной науки» [20].

Накануне знаменитого Мукденского сражения конный отряд полковника Я.Ф. Гелленшмитта, в который входили казаки двух сотен 1-го Верхнеудинского полка и по одной сотне от Кубано-Терского казачьего и 2-го Дагестанского полков, совершил успешный кавалерийский набег в глубокий тыл противника с целью разрушения его транспортных коммуникаций. Совершив быстрый многокилометровый переход, умело маневрируя, этот отряд на третий день операции вышел к цели – большому железнодорожному мосту через реку Сяохэ севернее города Хайчена и вечером 8 февраля захватил этот мост. Казаки серьезно повредили железнодорожное полотно, но взорвать мост не смогли из-за недостатка взрывчатки. Выполнив поставленную задачу, они успешно возвратились [21]. Все эти удачные боевые эпизоды весьма красноречиво свидетельствовали, что при грамотной организации и умелом командовании казачьими кавалерийскими частями они успешно выполняли самые сложные задания, дезорганизуя тыловое снабжение и передвижение противника, нанося ему урон и вызывая панику. К сожалению, таких успешных рейдов казачьих отрядов по тылам неприятеля из-за недостаточного внимания к их организации командования было довольно мало. Хотя возможная результативность их действий могла бы оказаться весьма значительной.

Непосредственно в ходе Мукденского сражения в феврале 1905 года отличились забайкальские казаки 1-го Аргунского, 1-го Нерчинского, 2-го Читинского казачьих полков, уральские казаки 5-го Уральского казачьего полка, уссурийские казаки Уссурийского казачьего полка, сибирские казаки 4-го, 5-го, 7-го и 8-го Сибирских казачьих полков, оренбургские казаки 11-го и 12-го Оренбургских казачьих полков, а также казаки 5-го Забайкальского пешего батальона и 4-й Забайкальской казачьей батареи.

После Мукденского сражения русская армия отошла на Сыпингайские позиции. Казачий отряд генерала Мищенко, располагавшийся на правом фланге армии, выполнял задачи по охране этого фланга и ведению постоянной разведки перед фронтом 2-й Маньчжурской армии. Чуть ли не ежедневно казаки участвовали в боевых столкновениях с противником. Так, в середине марта высланная в разведку одна из сотен 4-го Уральского казачьего полка под командованием подъесаула П.В. Железнова неожиданно столкнулась с двумя усиленными эскадронами японских гусар. Несмотря на более чем трехкратное численное превосходство противника, подъесаул Железнов отдал приказ об атаке неприятеля. Неожиданная лихая атака уральских казаков ошеломила японцев. Один из эскадронов бежал с поля боя. Однако оставшиеся японские кавалеристы, видя свое значительное численное превосходство, двинулись навстречу казакам. Завязался беспощадный встречный кавалерийский бой. Благодаря мужеству и высокой военной выучке уральские казаки полностью разгромили противника. За это сражение подъесаул был награжден орденом Святого Георгия IV степени, а наиболее отличившиеся казаки – Георгиевскими крестами [22].

В первых числах мая 1905 года конному отряду генерала Мищенко была поставлена боевая задача – совершить рейд в тыл 3-й японской армии, нарушить работу одного из ее коммуникационных путей и тем самым задержать переход этой армии в наступление. Учитывая предыдущий опыт подобных операций, 4 мая отряд в составе 46 сотен с минимальным объемом снаряжения, двумя колоннами вышел в поход. Правая колонна под командованием генерала Карцева двинулась по бездорожью параллельно дороге на Ляоянвопынь, а левая колонна под командованием генерала Логвинова направилась непосредственно по этой дороге. В боях 5 и 7 мая казаки отряда нанесли поражение ряду частей противника, заняли несколько важных населенных пунктов, уничтожили неприятельский обоз в 800 повозок, захватили много пленных. С боями отряд продвинулся далеко в глубь тыла 3-й японской армии и серьезно осложнил работу ее тыловых структур. Выполнив поставленные задачи, 11 мая отряд возвратился. В ходе рейда казаки убили и ранили 270 японских солдат и офицеров, взяли в плен 234 человека, захватили 2 пулемета, уничтожили несколько неприятельских обозов и складов. Потери отряда составили 37 человек убитыми и 150 человек ранеными [23]. Но самое главное – казаки успешно выполнили трудное боевое задание.

На полях сражений Русско-японской войны казаки многократно демонстрировали образцы личного и коллективного мужества и героизма. Они не только стремились полностью выполнить стоявшие перед ними задачи, но зачастую с риском для жизни совершали подвиги, которые сразу становились известны во всей армии и поднимали боевой дух ее солдат и офицеров. В качестве одного из таких примеров можно привести боевой эпизод, имевший место на участке Сибирской казачьей дивизии. 19 июня солдаты одного из стрелковых полков и казаки-сибирцы выдержали несколько напряженных боев с наступавшими силами противника. Пользуясь значительным численным превосходством, неприятелю удалось несколько потеснить казаков и солдат, которые отошли из одного населенного пункта на новые позиции. Но когда бой уже затих, среди измученных жаркими схватками солдат и казаков пронесся слух о том, что в спешке солдаты не успели вынести из оставленной деревни одного из раненых. Несмотря на смертельную опасность, есаул Егоров с тремя казаками отправился в занятую японцами деревню на поиски оставленного солдата. С большим трудом его удалось разыскать и вынести живым на свои позиции [24]. И таких случаев мужества и отваги казаков было немало.

28 августа 1905 года военные действия на всех фронтах были прекращены. Неудачная для России война закончилась.

В период войны в армию было мобилизовано большое количество казаков всех трех очередей строевого разряда многих казачьих войск, прежде всего с востока страны. Массовые мобилизации казаков были проведены в Уссурийском, Забайкальском и Сибирском казачьих войсках. В боевых действиях в Маньчжурии принимали участие подразделения Оренбургского, Уральского, Амурского, Кубанского, Терского и Донского казачьих войск.

Относительно численности воевавших казаков каждого из казачьих войск страны в исторической литературе приводятся различные данные. Так, по одним сведениям, в Забайкальском войске в период войны на фронт было направлено свыше 15 тысяч казаков [25]. По другим – более 19 тысяч, 17 401 человек из числа которых непосредственно находился в действующей армии, а 2 тысячи казаков запасного разряда было послано на охрану дальневосточной границы [26]. Уссурийское казачье войско в период войны выставило около полутора тысяч казаков [27]. В Амурском казачьем войске всего было призвано в армию 1687 человек, большинство из которых, однако, непосредственного участия в боевых действиях не принимало [28]. Сибирское казачье войско направило на фронт около 12 тысяч казаков [29]. Численность находившихся в действующей армии уральских казаков может быть определена исходя из того факта, что непосредственно на театре военных действий находилось всего два уральских казачьих полка, насчитывавших 1488 человек [30]. Кроме этого небольшое количество уральских казаков несло службу в отдельных и запасных казачьих сотнях, находившихся в ближних и дальних тыловых районах. В Оренбургском казачьем войске в армию во время войны было отправлено, по одним данным, свыше 5000 казаков, из которых 4780 конных и 340 пеших и служивших в пяти пулеметных командах [31]. По другим, всего в войске было мобилизовано 429 казачьих офицера и 19 755 рядовых казаков [32]. Кубанских казаков непосредственно на фронте насчитывалось 8574, терских – 2264, донских – 3700 [33]. Из всех казачьих войск страны, таким образом, только Семиреченское и Астраханское войска не направили свои казачьи части на войну. Всего в период Русско-японской войны в действующей армии находилось около 54 тысяч казаков и казачьих офицеров.

Мужество, героизм, высокая воинская доблесть, проявленные казаками в ходе войны, многократно отмечались командирами и начальниками русской армии. Ярким свидетельством проявленных казаками в боях высоких морально-нравственных и боевых качеств стали полученные ими почетные военные награды. В период войны сотни казаков были награждены Георгиевскими крестами, а 16 казачьих офицеров и 1 казачий генерал были удостоены орденов Святого Георгия Победоносца. После учреждения в начале 1906 года особой медали за участие в войне с Японией 1904–1905 гг. все непосредственно участвовавшие в боевых действиях казаки были награждены светло-бронзовыми (второй степени) медалями. Казаки, несшие в период войны различную тыловую, охранную и пограничную службу в частях, находившихся на Дальнем Востоке, получили темно-бронзовые (третьей степени) медали. А участвовавшие в обороне Порт-Артура забайкальские казаки 4-й сотни 1-го Верхнеудинского полка были награждены серебряными (первой степени) медалями.

Почетных воинских наград после войны были удостоены целые казачьи части и подразделения. Так, 4-й, 5-й, 7-й и 8-й Сибирские казачьи полки Сибирского войска, 1-й Верхнеудинский и 1-й Читинский казачьи полки Забайкальского войска были награждены Георгиевскими знаменами «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 гг.». 4-я сотня 1-го Верхнеудинского казачьего полка и 2-я Забайкальская казачья батарея Забайкальского войска удостоились Георгиевских серебряных труб соответственно «За Порт-Артур в 1904 году» и «За Бедайлинский перевал с 16 по 23 февраля 1905 г.». 4-й и 5-й Уральские казачьи полки Уральского войска, 1-й Аргунский, 2-й Аргунский, 2-й Верхнеудинский, 2-й Читинский, 2-й Нерчинский казачьи полки, 3-я и 4-я Забайкальские казачьи батареи Забайкальского войска, 1-й, 11-й и 12-й Оренбургские казачьи полки Оренбургского войска, Уссурийский казачий полк Уссурийского войска, Амурский казачий полк Амурского войска получили знаки отличия на головные уборы «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 гг.», 1-й Екатеринодарский, 1-й Уманский казачьи полки и 1-я Кубанская казачья батарея были награждены знаками отличия на головные уборы «За отличие при покорении Западного Кавказа в 1864 г. и в войну с Японией в 1904–1905 гг.», 3-я сотня 1-го Сунженско-Владикавказского казачьего полка Терского войска получила знаки отличия на головные уборы «За отличие в турецкую войну 1877–1878 гг. и за дело 7 мая 1905 года». 1-й Нерчинский казачий полк Забайкальского войска был награжден знаками отличия на головные уборы «За поход в Корею в 1904 и 1905 гг.» [34].

Показателем проявленной казаками в тяжелой и неудачной Русско-японской войне воинской доблести стало и то обстоятельство, что пленных казаков практически не было. Исключение составили только казаки 4-й сотни 1-го Верхнеудинского полка, участвовавшие в героической обороне Порт-Артура и вместе с остатками его гарнизона попавшие в плен после сдачи крепости, а также буквально единичные случаи пленения неприятелем, как правило, раненых и контуженых казаков на различных участках фронта в Маньчжурии. В этой связи можно привести весьма характерное замечание начальника штаба Забайкальской казачьей дивизии подполковника А.И. Деникина. В своей книге «Путь русского офицера» он отмечал, что «наши казаки считали бесчестием попасть в японский плен и предпочитали рисковать жизнью, чтобы избавить от него себя и товарищей. Мало того, я помню случай, когда в одном бою уральцев сменили на позиции забайкальцы, и восемь уральских казаков, никем не побуждаемых, остались до ночи в цепи, подвергавшейся сильнейшему обстрелу, желая вынести тело своего убитого урядника, лежавшего в ста шагах от японской позиции... и вынесли» [35].

Участвовавшие в Русско-японской войне 1904–1905 годов казаки стойко и доблестно сносили выпавшие на их долю суровые испытания. Они мужественно переносили боль потерь, горечь поражений, страдания и тяготы войны. Воинская стойкость и мастерство, личный и массовый героизм служили примерами и моральной поддержкой для солдат и офицеров всей русской армии. Казаки с честью выполнили свой воинский долг перед Родиной.

Глава 3

Вихри враждебные

Существовавшие в стране в начале XX века значительные противоречия в общественно-политической, социально-экономической, национально-государственной и других сферах внутренней жизни государства, постепенно накапливаясь и усиливаясь, стали приводить к серьезным кризисным обострениям. В это время в основных социальных слоях российского общества возрастали критические настроения. В стране довольно отчетливо обозначились проявления общественно-политического кризиса. Его окончательное созревание и дальнейшее развитие было заметно ускорено неудачами в ходе Русско-японской войны, которые, по мнению С.Ф. Платонова, «...дали окончательный толчок общественному недовольству, и оно вылилось в ряд революционных вспышек» [1]. Правительство, в свою очередь, всячески стремилось, не прибегая к сколько-нибудь значительным преобразованиям, разрядить внутриполитическую ситуацию. Назначенный еще в конце августа 1904 года министром внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский заявил о стремлении правительства установить с обществом некие отношения «доверия». Вслед за этими высказываниями предпринимаются и некоторые конкретные действия. Прежде всего была ослаблена цензура, и как следствие этого в печати стали свободно критиковаться как отдельные недостатки существовавшего бюрократического управления, так и изъяны всей государственно-политической системы. Активно обсуждались и вопросы необходимости существенных, а в некоторых случаях коренных, реформ государственного строя и управления. 12 декабря был опубликован правительственный Указ «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка», в котором нашли отражение планы определенных общественных преобразований [2]. Однако в нем ничего не говорилось об одном из самых главных требований широких общественных кругов – о введении так называемого народного представительства, то есть о парламентских реформах.

Известные события в столице 9 января 1905 года стали точкой отсчета первой русской революции, в бурные и трагические события которой были вовлечены практически все социальные слои российского общества. Не стало исключением и казачество. При этом, правда, в общественном сознании на долгие десятилетия укоренился поверхностный взгляд на казачество исключительно как на карательно-охранную силу. Он преобладал в подавляющем большинстве работ советской историографии [3]. И даже в некоторых публикациях самого последнего времени встречаются следующие утверждения: «В начале революции казаки послушно выполняли роль прислужников полиции, бесчинствовали над безоружными гражданами, проявляли зверства в разгроме демонстрантов, в стрельбе по ним. Вполне заслуженно слова „казак“ и „казачья нагайка“ стали тогда символом палачества» [4]. С другой стороны, некоторые исследователи при рассмотрении данного вопроса основное внимание уделяли революционным и антиправительственным выступлениям казаков [5]. Существует и объективный, наиболее позитивный подход при характеристике поведения казачества в период революционных событий 1905–1097 годов [6]. Данная проблема нуждается в дальнейшем всестороннем изучении, объективном и деидеологизированном беспристрастном научном осмыслении и анализе.

После начала революции правительственные структуры для борьбы с различными революционными и стихийными анархистскими выступлениями кроме полиции и жандармерии стали все чаще и чаще прибегать к использованию армейских подразделений. Причем активность и масштабы их привлечения по мере расширения революционного движения неуклонно возрастали. Коснулось это конечно же и казачьих частей. Так, уже во время Кровавого воскресенья 9 января 1905 года в Петербурге против народного шествия было выставлено 19 пехотных полков, гвардейский экипаж, отдельный саперный батальон и 8,5 сотни Лейб-гвардии Атаманского и Лейб-гвардии Казачьего Его Величества полков [7].

Причем если в начале революции для борьбы с беспорядками использовались находившиеся в армии на действительной военной службе полки 1-й очереди всех казачьих войск страны и часть полков 2-й очереди Кубанского казачьего войска, то уже 22 февраля 1905 года была проведена первая частичная мобилизация второочередных казачьих полков, по которой на «внутреннюю службу» направлялось 16 полков [8]. В июне-июле дополнительно мобилизуется 9 второочередных казачьих полков, а в августе еще три казачьих полка второй очереди [9].

Осенью 1905 года в правительственных кругах встал вопрос о гораздо более масштабном и активном использовании казачьих частей и подразделений для борьбы с различными антиправительственными выступлениями. Первого ноября последовало «Высочайшее повеление» о мобилизации 12 третьеочередных льготных сотен Оренбургского, 24 второочередных и третьеочередных сотен Донского и 12 льготных конных сотен Кубанского казачьих войск [10]. По другим данным, в это время было мобилизовано 18 сотен третьей очереди Оренбургского, 24 сотни второй очереди Донского и 6 пластунских батальонов Кубанского казачьих войск [11]. Причем казаки всех этих подразделений призывались в армию исключительно для поддержания порядка в различных регионах страны. Во многом это было поистине беспрецедентное решение, поскольку оно шло вразрез не только с давно установленным и строго соблюдавшимся до этого времени порядком направления мобилизуемых льготных казачьих частей именно на фронты различных войн, но и с действовавшим законодательством. Согласно имевшему законодательный статус «Уставу о воинской повинности Донского казачьего войска» 1874 года мобилизация и вывод с территории Донской области казачьих частей и подразделений второй и третьей очередей в мирное время не допускались. Они могли быть мобилизованы только для борьбы с внешним врагом. Однако данное обстоятельство не смущало правительственных чиновников, сильно обеспокоенных вопросами ликвидации и революционных, и откровенно погромных народных выступлений.

Масштабы привлечения для этих целей казачьих частей существенно увеличивались, и уже 26 ноября 1905 года всем казачьим войскам страны официально объявляется особая «Высочайшая» благодарность «за их самоотверженную, неутомимую и верную службу Царю и Родине» как на фронтах войны, так и при поддержании порядка внутри империи [12]. 31 декабря последовала «Высочайшая благодарность» донскому казачеству за ревностную службу [13].

Ширились и размеры мобилизации казаков льготных 2-й и 3-й очередей в армию. К началу 1906 года в армии находилось уже 125 казачьих полков (в начале 1905 года их количество составляло 81 полк) [14]. В феврале 1906 года была проведена последняя в период революции мобилизация казачьих частей третьей очереди, в соответствии с которой в армию призывалось 12 казачьих сотен, направлявшихся на «внутреннюю службу» [15]. В результате массовых призывов в армию в Донском войске, например, к началу 1906 года были полностью мобилизованы все части и подразделения второй очереди за исключением батарей. В этом же году мобилизовались и некоторые третьеочередные донские части (35-й, 36-й, 41-й полки) [16]. Всего же во время революции было мобилизовано 39 донских полков (Лейб-гвардейский Атаманский, Лейб-гвардейский Казачий, 1-й, 36-й, 41-й Донские казачьи полки, причем после ратификации 2 октября 1905 года мирного договора между Россией и Японией, подписанного 23 августа, находившиеся на фронте 19-й, 24-й, 25-й и 26-й Донские казачьи полки 4-й Донской казачьей дивизии не были демобилизованы, их направили на «внутреннюю службу») и 36 отдельных донских сотен (с 1-й по 36-й отдельные Донские казачьи сотни; позже сотни с 13-й по 36-ю включительно были сведены в 1-й, 2-й, 3-й и 4-й Сводно-Донские казачьи полки[12], и всего донских полков стало 43) [17]. В Кубанском казачьем войске помимо находившихся в армии всех первоочередных, ряда второочередных полков и пластунских батальонов в это время были мобилизованы все второочередные части [18]. В Русско-японской войне участвовали только два первоочередных кубанских полка – 1-й Екатеринодарский и 1-й Уманский, 6 пластунских батальонов второй очереди и 1-я батарея Кубанского войска [19]. Также в 1905—1906 годах помимо несших действительную военную службу всех полков первой очереди Терского войска (из них 1-й Сунженско-Владикавказский и 1-й Кизляро-Гребенской сражались на фронте в Маньчжурии) были мобилизованы все части второй очереди [20]. Для «поддержания порядка внутри империи» в 1906 году были полностью мобилизованы все три полка Астраханского казачьего войска [21]. С этой же целью в период революции мобилизуются все части и подразделения Уральского казачьего войска. (Исключение составили находящиеся на фронте 4-й и 5-й Уральские казачьи полки [22].) В 1905—1906 годах помимо воевавших 1-го, 9-го, 10-го, 11-го и 12-го Оренбургских казачьих полков была осуществлена мобилизация всех полков и сотен Оренбургского казачьего войска [23]. В эти же годы аналогичные мероприятия осуществляются и в Сибирском казачьем войске (4-й, 5-й, 7-й и 8-й Сибирские казачьи полки находились на фронте, а все остальные части войска – на «внутренней службе») [24]. В 1905 году были мобилизованы все три полка Семиреченского казачьего войска [25]. После окончания Русско-японской войны Забайкальское казачье войско в 1905–1906 годах в полном составе принимало участие в ликвидации «беспорядков» на Дальнем Востоке [26]. Также после войны на борьбу с революционными выступлениями в крае были брошены все части и подразделения Амурского и Уссурийского казачьих войск [27]. (Правда, к октябрю 1906 года все третьеочередные полки были демобилизованы [28].) Всего для «поддержания порядка» внутри страны было направлено, согласно официальным данным Главного управления казачьих войск, до 17% всего взрослого казачьего населения (около 110 тысяч человек) [29]. Из них примерно 50 тысяч составляли казаки второй и третьей очередей [30]. Приводимые в некоторых публикациях иные сведения, почерпнутые из периодической печати, о том, что, например, во время революции только Донское войско выставило 133 тыс. 377 чел. [31], представляются явно завышенными[13].

Примечательно, что в 1905 году численность казаков, брошенных на борьбу с беспорядками и на усиление пехотных армейских частей, превышала численность выделенных для этих же целей кавалерийских подразделений, составляющих тогда порядка 10% общей численности всех военнослужащих русской армии, в 4,7 раза. Однако активность использования кавалерийских частей при этом была примерно в 1,5 раза выше, чем пехотных (в 1906 году это соотношение увеличилось до 2,5 раза, а в 1907 году – значительно снизилось) [32]. Частота же использования казачьих частей по сравнению с частотой использования других войск составляла всего лишь 11,7% [33]. Приведенные цифровые выкладки убедительно свидетельствуют: утверждения о какой-то особой роли казачьих частей в борьбе с различного рода народными возмущениями не соответствуют действительности.

В период революции казачьи части и подразделения привлекались, как и все другие армейские формирования, для выполнения самых разных заданий – от разгонов митингов и демонстраций, борьбы с забастовщиками и стихийными выступлениями крестьян до охраны важных объектов, отдельных помещичьих имений, для усиления полиции, патрулирования и поддержания порядка в городах. И казаки, как правило, беспрекословно выполняли все приказы командования. Одной из основных причин такого поведения в период революционных катаклизмов 1905–1907 годов являлось то обстоятельство, что в это время в их сознании доминировали такие морально-нравственные принципы, как высокое чувство ответственности, верность воинскому долгу и присяге, исполнительность, неукоснительное следование всем существовавшим законодательным установлениям. При этом наиболее значимым для них являлся, безусловно, воинский долг и все связанные с ним установки, не без основания олицетворявшиеся в сознании казаков с общей глубокой и высокой идеей служения Родине. Поэтому отношение казачества к армейской службе было очень серьезным и ответственным, а сама она рассматривалась им как одна из форм выполнения государственных обязанностей. Незыблемыми представлялись казакам и все основы существовавшего политического строя и государственного устройства. Кроме того, с известной долей осторожности можно говорить о господстве в рассматриваемый период времени в казачьей среде своеобразного военно-корпоративного духа. Следствием всего этого являлись не только чувство высокой гражданской ответственности, но и известный консерватизм мышления. А последнее обстоятельство самым непосредственным образом сказывалось на существовании у казаков устойчивых взглядов и представлений о тогдашних порядках [34].

Все это вместе взятое, а также и целый ряд других важных факторов сугубо практического характера способствовали активному привлечению казачьих частей различными государственными структурами для «внутренней службы». И казачьи части, как правило, неукоснительно исполняли все приказы. Уже в начале 1905 года многие казачьи подразделения направляются на борьбу с революционными выступлениями. Так, во время Февральской стачки в г. Ростове-на-Дону 17 февраля 1905 года казаки разогнали полуторатысячную демонстрацию рабочих. На следующий день они вновь разгоняли ростовских стачечников [35].

По мере роста революционного движения от Польши до Дальнего Востока возрастало и привлечение для борьбы с ним армейских, в том числе и казачьих подразделений. Весной-летом 1905 года они очень часто направлялись на борьбу с набирающим силу движением крестьян против помещиков [36].

Даже фронтовые казачьи части сразу же после окончания военных действий в Маньчжурии направлялись для наведения порядка внутри страны. В сентябре 1905 года именно казачьи сотни бросили против бесчинствовавших в городах и на станциях Маньчжурии солдат различных запасных формирований, которые громили продовольственные склады, магазины, питейные заведения и силой захватывали поезда для отъезда вне очереди в Россию [37]. В этом же месяце казаков неоднократно бросали против бастовавших железнодорожных рабочих на Дальнем Востоке [38]. Они также несли службу по охране промышленных предприятий, шахт, рудников и других важных объектов с целью предупреждения возможных выступлений забастовщиков [39]. В октябре 1905 года для подавления стихийного бунта солдат и матросов Владивостокского гарнизона, требовавших немедленной отправки домой, в город спешно были направлены 1-й Верхнеудинский казачий полк и 1-я Забайкальская казачья батарея под общим командованием генерала П.И. Мищенко. Казаки выполнили приказ. При этом, как отмечалось в официальной реляции, усмирение было осуществлено бескровно [40]. 7 ноября казачьи разъезды вызывались на усиление полиции, разгонявшей митинговавших рабочих и работниц ростовских табачных фабрик [41]. В декабре казачьи сотни совместно с другими частями армии участвовали в вооруженных столкновениях с рабочими Владикавказских железнодорожных мастерских, на баррикадах в районе рабочих кварталов на Темернике и на железнодорожном вокзале в городе Ростов-на-Дону [42]. 7 декабря солдаты и взвод казаков выполнили приказ по разгону митинга рабочих депо и мастерских станции Уфа [43]. Казаки направлялись против бастовавших железнодорожников Челябинска, заняли депо и станцию [44]. В декабре сотня казаков совместно с батальоном солдат участвовала в вооруженных столкновениях с рабочими станции Мотовилиха. Причем эти столкновения, как известно, вскоре переросли в настоящий бой, было убито 10 рабочих, отмечены жертвы среди солдат и казаков [45]. Трагическая хроника революции продолжалась день за днем, месяц за месяцем. Свое место в ней поневоле сыграли и казаки, в 1906—1907 годах казачьи части использовались против различных народных выступлений. Особенно активно в это время они привлекались для борьбы с так называемыми аграрными беспорядками. Причем география их использования для этих целей более чем обширна – от Кавказа и западных губерний страны до Алтая и Забайкалья. В Забайкалье, например, по приказам губернатора Забайкальской области и наказного атамана Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенанта Холщевникова забайкальские казаки многократно привлекались для выполнения жандармско-полицейских заданий [46]. Небольшие казачьи подразделения часто направлялись местными властями на борьбу с самовольными порубками лесов на Алтае. Так, в марте 1906 года исполняющий обязанности начальника Алтайского округа получил в свое распоряжение команду из 50 казаков для секвестра на самовольно вырубленный местными крестьянами лес в ряде частных имений [47]. Казачьи сотни неоднократно бросались против крестьян, выступавших летом 1906 года в Донецком округе Донской области [48]. Аналогичных примеров можно привести довольно много.

Казачьи части, как правило, исправно справлялись с возлагаемыми на них обязанностями. Со своей стороны, правительство, заинтересованное в дальнейшем привлечении казачьих подразделений для выполнения полицейских функций, предпринимало вполне конкретные действия, направленные на предоставление различных, в частности финансовых компенсаций. 6 февраля 1907 г. Главное Управление казачьих войск направило ходатайство в Совет Министров об отпуске 7,5 млн руб. на экономическое поддержание хозяйств мобилизованных казаков [49]. И уже 17 февраля того же года по указанию Николая II Государственный Совет принял постановление о выделении на эти цели 5,2 млн руб. [50]. Из этих средств каждый мобилизованный на «внутреннюю службу» казак получал специальное пособие в размере 207 рублей [51]. Немалая сумма для рядовых казаков. Однако не стоит на основании данного факта впадать в какую-либо крайность или упрощать вопрос выдачи казакам денежных пособий и говорить об их якобы прямом подкупе [52]. Тогдашняя действительность была намного сложнее, и все ее проблемы и противоречия, в том числе и отношение казачества к привлечению к полицейской службе, нельзя примитивизировать и сводить к сугубо материальным аспектам. Как справедливо отмечал М.П. Богаевский, на эту службу казачество шло не потому, что раздавались «пособия и обещания ублаготворить различными милостями, но потому, что в душе казачества жило сознание государственной необходимости и мысль о незыблемости» [53].

Немало споров возникало среди исследователей и по вопросу о масштабах использования казачьих частей при подавлении различных выступлений в период революции. Подавляющее большинство авторов утверждало, что они были очень и очень значительны. Правда, данные суждения не подкреплялись конкретными выкладками. Только в отдельных работах содержались обоснованные цифровые данные, которые свидетельствовали о том, что доля привлеченных для борьбы с «внутренними беспорядками» казачьих частей и подразделений составляла 16,7% от общего количества использованных с этими целями войск русской армии в 1906 году [54]. В следующем году она снизилась до 12,6% [55]. Эти данные можно охарактеризовать по-разному: и как значительные, и как не очень большие. Однако если оценивать их объективно, учитывая и долю казачьих частей в общем составе вооруженных сил страны, то можно прийти к заключению, что они свидетельствуют о довольно масштабном привлечении казачьих формирований для борьбы с революцией.

Почему же правительственные органы с такой охотой прибегали к использованию именно казачьих подразделений? Думается, что правящие круги исходили из целого ряда серьезных предпосылок, начиная от идейно-политических воззрений казаков и их моральных качеств и заканчивая факторами сугубо практического свойства. К сожалению, на последнее обстоятельство в исторической литературе внимания практически не обращалось. Между тем это очень важный момент, нуждающийся в самом пристальном рассмотрении. Именно на это обстоятельство еще в период революции указывали некоторые видные царские сановники, непосредственно руководившие борьбой с революционными выступлениями. При этом в большинстве случаев они стремились использовать не пехотные, а кавалерийские подразделения. Потому что, во-первых, когда против манифестантов, забастовщиков или демонстрантов бросались пешие солдатские части, это зачастую приводило к многочисленным жертвам и, как следствие, к усилению возмущения и революционной активности масс. Свидетельство тому – кровавый опыт трагических событий в Петербурге 9 января 1905 года и во многих других городах страны. Это осознавали многие видные правительственные чиновники. Один из них – товарищ (заместитель) министра внутренних дел в кабинете П.А. Столыпина, а позже заведующий делами департамента полиции генерал П.Г. Курлов в своих воспоминаниях, опубликованных уже в эмиграции в начале 20-х годов, особо отмечал, что он был «врагом применения пехоты для подавления беспорядков, так как прекрасно знал, что при современном состоянии оружия столкновение толпы с пехотными частями неизбежно влекло за собой значительные человеческие жертвы, а потому прибегал всегда в таких случаях к кавалерии» [56]. Во-вторых, конные подразделения являлись наиболее мобильными, их можно было быстро направить в любые отдаленные районы, города или села, охваченные волнениями. Ну а поскольку казачьи полки и сотни составляли большую часть всей кавалерии русской армии, то довольно часто именно их бросали на подавление восставших. Практически все ответственные высшие чиновники Министерства внутренних дел неоднократно заявляли о том, что «при возникновении крестьянских беспорядков испытывается необходимость в военных силах, главным образом казачьих частях, как наиболее подвижных и пригодных для указанной цели» [57]. Такого же мнения, исходя из анализа конкретной обстановки и имевшегося практического опыта, придерживались и главы местных губернских властей. Так, бывший в 1905 году уфимским губернатором генерал Цехановский также отмечал в своих воспоминаниях: «Когда крупные земельные беспорядки разыгрались в двух соседних губерниях (Казанской и Самарской) и докатились до Уфимской губернии, нужна была конница, чтобы быстро перебрасывать в каждую угрожающую местность и вовремя парализовать всякое поползновение к грабежу» [58]. Далее он указывал, что «наиболее пригодным для поддержания порядка в деревнях» являлось соседнее с Уфимской губернией Оренбургское казачье войско. «Я отправлял телеграмму за телеграммой министрам – военному и внутренних дел, – писал бывший губернатор, – настаивая на безусловной необходимости присылки трех казачьих эскадронов (сотен. – В. Т.) в Уфимскую губернию, чтобы быть в состоянии везде поддерживать порядок»[14][59].

Стоит обратить внимание также и на сугубо технические аспекты причины частого задействования казачьих формирований при разгоне митингов и демонстраций. Данный вопрос только однажды затрагивался в статье Б.А. Алмазова [60]. По его мнению, система обеспечения безопасности в городах царской России была тщательно разработана и работала весьма эффективно. Наряду с четко функционировавшими полицейскими и пожарными частями существовал конная полиция и конная жандармерия, постоянно использовавшиеся против демонстрантов. Наряду с ними для этих же целей часто использовались и казачьи сотни. Причины этого Б.А. Алмазову видятся чисто технические, а именно – особенности казачьей экипировки. Как правило, казаки сидели в мягких высоких кавказских седлах, в них всадник держался гораздо лучше, чем в обычном седле строевого образца. Кроме этого, в иррегулярных казачьих частях применялось простое, но веками проверенное очень эффективное изобретение, которое позволяло всаднику прочно держаться в седле, даже сражаясь в самой гуще пехоты: под брюхом коня стремена были скошеваны, т.е. состегнуты специальным прочным ремнем, что во много раз повышало устойчивость седла. Поэтому выбить всадника из такого седла было очень трудно, скорее можно было повалить коня [61]. Далее, именно казаки были в состоянии быстро разогнать демонстрацию или митинг, так как очень умело управляли лошадьми. При этом часто все обходилось без большого кровопролития и жертв[15]. На разгон демонстраций казаки направлялись, как правило, без огнестрельного оружия, они могли использовать лишь нагайки. Нагайка полагалась каждому казаку как обязательный компонент его экипировки и предназначалась для подстегивания коня, поскольку в силу сложившихся традиций казаки, в отличие от всех других кавалеристов, не имели шпор. В экипировке казаков, как довольно точно заметил Б.А. Алмазов, были нагайки двух видов. Основная масса имела простые нагайки – обыкновенная камча на обтянутой кожей деревянной или костяной рукоятке с расширением на конце. Такой нагайкой можно было нанести максимум оглушающий удар, сопровождаемый сильным хлопком, но покалечить человека, например разбить голову или повредить глаз, нельзя. Второй вид нагаек – это оплетенные кожей стальной трос или тонкая цепочка со специальным мешочком на конце, в котором лежали пули или кусочки свинца. Такая нагайка весила до двух килограммов и могла причинить тяжелые увечья. Но их имели лишь два-три человека во взводе из числа опытных старослужащих вахмистров. Они могли применять такие нагайки в крайних случаях, главным образом против находящихся в толпе среди демонстрантов вооруженных экстремистов, боевиков, хулиганов [62]. Да и простые нагайки использовались казаками при разгонах митингов и демонстраций далеко не всегда. Стремительный выезд казаков, со свистом и гиком навстречу демонстрантам, грозный вид казачьей конницы в большинстве случаев обращал последних в бегство [63]. Известный историк Г.З. Миронов подчеркивал, что всадник, сидевший на высоте двойного человеческого роста, уже выглядел очень внушительно. Эффективность действий кавалеристов, по его мнению, была таковой, что иногда даже толпу в пять тысяч человек рассеивали взвод полицейских, полувзвод конных жандармов и взвод казаков, то есть всего 70—100 человек [64].

Не стоит забывать и о высокой дисциплинированности, исполнительности казаков, их верности воинскому долгу и присяге царю, общей политической и общественной благонадежности. Все эти обстоятельства, вместе взятые, и определяли частое привлечение казачьих подразделений для выполнения ими жандармско-полицейских функций.

В общем и целом казачьи части, как и все остальные армейские подразделения, безусловно, внесли свой вклад в дело подавления различных революционных выступлений. И на данное обстоятельство указывали многие отечественные и зарубежные исследователи [65]. В то же время не следует впадать в крайность и утверждать, что, например, «казаки подавили революцию», «задушили свободу», играли роль «опричников», «нагаечников» и т.п.[16] Их доля в общем количестве войск, брошенных правительством на подавление восставших, не была преобладающей.

Вопрос о привлечении казаков к несению жандармско-полицейской службы уже в период революции обсуждался в различных общественных кругах, его ставили и в Государственной думе. Однако реакция при этом была неоднозначной. В ходе возникших дискуссий представители революционно-демократической и либеральной частей общества резко отрицательно отзывались о роли казаков, сторонники консервативных сил одобряли их действия, отдельные представители казачьей интеллигенции пытались найти объективный ответ. Усилия последних не проходили бесследно. Большой общественный резонанс получили аргументированные статьи в газете «Русское слово» походного атамана Войска Донского П.Х. Попова, ставшего впоследствии известным общественно-политическим и военным деятелем. Он служил штаб-офицером для поручений в штабе Московского военного округа и располагал достаточными данными. Как отмечали позже современники, П.Х. Попов «с цифрами в руках доказывал необоснованность обвинений» казаков и выступал решительно против негативных широких обобщений в адрес казачества [66]. Однако, хорошо зная казачью историю и имея опыт сотрудничества с такими печатными органами, как «Донская старина», «Донские областные ведомости», «Донской край», он зачастую заканчивал свои статьи историческими справками об участии казаков в строительстве Русского государства и явно хватал через край, утверждая, что «это их участие не только давало им право, но и налагало обязанность бороться с анархией и поддерживать порядок в стране» [67].

Несмотря на то что основная масса армейского казачества послушно исполняла все приказы по «наведению порядка», с течением времени и там стало назревать недовольство возложенными на казаков жандармско-полицейскими обязанностями. Более того, в некоторых случаях дело доходило до открытого неповиновения и даже до антиправительственных выступлений. Все это было характерно не только для армейского казачества, хотя именно в его среде отмечалось большинство подобных случаев, но и для станичного. На Дону уже в самом начале мобилизации казаков второй и третьей очередей в целом ряде станиц они не являлись на мобилизационные пункты, заявляя при этом, что «не хотят защищать помещиков» [68]. (Такое поведение известных своей дисциплинированностью и исполнительностью казаков стало событием поистине экстраординарным.)

К осени 1905 года нарастающее недовольство казаков многих частей и подразделений, участвовавших в различных усмирениях, приводит к нарушению воинской дисциплины, отказам от выполнения приказов, связанных с выполнением полицейских функций, начинаются серьезные брожения и даже открытые выступления. Отказались выполнять приказы командования по подавлению забастовочного движения подразделения сибирских казаков в городе Иркутске [69]. В октябре этого же года из Воронежской губернии домой на Дон самовольно ушли казаки 3-го Сводно-Донского полка. Тогда же от несения полицейской службы отказались казаки 5-го Донского казачьего полка [70]. В ноябре из-за серьезного недовольства приказами по борьбе с «внутренними беспорядками» возникли волнения в 13-м, 14-м, 15-м, 16-м и 17-м Кубанских пластунских батальонах, находившихся в Новороссийске, в станицах Тихорецкой, Крымской, на станции Евлах [71]. Тогда же начались волнения расквартированных в Азербайджане казаков 2-го Полтавского полка [72]. В ноябре казачья сотня сибирских казаков не выполнила приказ о разгоне митинга в губернском центре и столице Сибирского казачьего войска городе Омске [73]. А находившиеся в составе Читинского гарнизона забайкальские казаки предъявили командующему войсками Забайкальской области ряд требований, основное из которых: казаки не должны выполнять обязанности полицейских и усмирять народные волнения [74].

Накануне декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1-м Донском казачьем полку, находившемся в столице, начались брожения, а митинги и общий настрой казаков 1-й и 3-й сотен этого полка некоторым революционным лидерам внушали надежду на то, что они примут участие в готовившемся восстании [75]. Непосредственно во время восстания командование смогло привлечь только часть казаков этого полка, сведенных в отряд под командованием войскового старшины Краснушкина. Причем в борьбе с восставшими казаки проявляли «большую гуманность» [76].

В декабре 1905 года в г. Чите на одном из митингов его участники приняли решение освободить политзаключенных из местной тюрьмы, а также содержавшихся в Акатуйской тюрьме матросов – участников восстания на транспортном корабле «Прут». Это решение поддержали и присутствовавшие на митинге казаки-забайкальцы Читинского гарнизона. И когда пятитысячная колонна с красными флагами и пением революционных песен двинулась к дому губернатора с целью силой заставить его выполнить требование об освобождении политических заключенных, шествие возглавили 600 казаков [77]. В январе 1906 года в ходе состоявшегося судебного разбирательства по делу о насильственном освобождении политзаключенных из Акатуйской тюрьмы наряду с другими участниками было привлечено и 16 казаков Читинского гарнизона. Четырнадцать из них были приговорены к смертной казни, замененной затем длительными сроками каторжных работ, двое – освобождены от наказания из-за недостатка необходимых доказательств [78]. Также в декабре месяце на почве недовольства выполнением полицейских обязанностей произошли брожения во 2-м Кавказском казачьем полку Кубанского казачьего войска и во 2-м Горско-Моздокском казачьем полку Терского казачьего войска [79]. В этом же месяце в Екатеринодар, где назревало революционное выступление рабочих и казаков местного гарнизона, в спешном порядке из Новороссийска перебрасываются 4-я и 6-я сотни 2-го Урупского казачьего полка. Казаки 2-й сотни отказались выполнить приказ о направлении в Екатеринодар, не пожелав участвовать в возможном «усмирении». Сильное недовольство по этому же поводу отмечалось и среди прибывших казаков 4-й и 6-й сотен. Более того, уже вскоре оно переросло в брожение, вылившееся 19 декабря 1905 года в настоящее восстание.

Казаки 2-го Урупского полка самовольно покинули Екатеринодар и 22 декабря прибыли в станицу Гиагинскую [80]. В воззвании восставших было сказано: «мы готовы защищать нашу Родину от внешних врагов до последней капли крови», но от борьбы с народом они отказывались [81]. При этом были выдвинуты политические требования немедленного созыва высшего представительного органа и немедленного освобождения всех политзаключенных. После артиллерийского обстрела станицы верными правительству войсками 7 февраля 1906 года полк сдался. Сразу же начавшееся расследование продолжалось более полугода. В сентябре состоялся суд над участниками восстания. По приговору суда возглавлявший выступление урупцев казак А.С. Курганов был осужден на смертную казнь, замененную позже 20 годами каторжных работ, а двое других руководителей восстания, вахмистр Бычков и фельдшер Шумаков, получили по 15 лет каторги. Приговорены к отбыванию наказания в дисциплинарных батальонах или ротах на сроки от 1 года до 3 лет 29 казаков [82]. После восстания правящие круги приложили максимум усилий, чтобы затушевать столь серьезное событие и сгладить общественный резонанс. Ими даже было принято решение об упразднении самого наименования восставшего 2-го Урупского полка. Однако чиновники Военного министерства допустили ошибку. Дело в том, что 9 апреля 1906 года был переименован не «провинившийся» 2-й Урупский полк, а 1-й Урупский генерала Вельяминова казачий полк Кубанского казачьего войска, получивший название 1-го Линейного генерала Вельяминова казачьего полка Кубанского казачьего войска [83]. 2-й Урупский казачий полк был переименован во 2-й Линейный казачий полк только 9 января 1910 года [84].

В течение 1905 года было отмечено шесть выступлений в кубанских казачьих частях, направленных для несения полицейской службы в закавказские губернии. На Северном Кавказе официальные органы зафиксировали 32 случая выступлений солдат и казаков [85].

В этом же году имели место многочисленные случаи волнений в забайкальских казачьих частях и открытые антиправительственные выступления подразделений забайкальцев [86].

Всего же, по данным В.А. Петрова, только в октябре—декабре 1905 года из всех происшедших в армии в этом году 195 выступлений 17 случилось в казачьих частях [87]. А из 48 вооруженных выступлений, имевших место в армии, 7 произошли в казачьих подразделениях [88]. Иные сведения приводит Л.И. Футорянский, согласно подсчетам которого, в 1905 году было отмечено 29 различных выступлений в казачьих частях [89]. Он особо отметил, что это составляло 14% от общего числа зафиксированных в это время инцидентов такого рода, притом что численность казачьих формирований тогда составляла только 7% общей численности армии в целом [90]. В 1905 году был отмечен и факт участия забайкальских казаков Читинского гарнизона в работе созданного в городе Совета солдатских и казачьих депутатов. Это был единственный в то время Совет, в котором были представлены депутаты от казачества [91].

Немало открытых выступлений произошло в казачьих частях и в 1906 году. Так, в феврале официальными органами было возбуждено дознание о беспорядках среди забайкальских казаков Акшинского гарнизона [92]. Чуть позже волнения и даже прямые антиправительственные выступления забайкальцев были зафиксированы в Читинском, Нерчинском и Сретенском гарнизонах [93]. В июле происходит событие из ряда вон выходящее: расположенная близ г. Бахмута Донская казачья сотня вступила в настоящий бой с пытавшимися разогнать митинг рабочих драгунами одного из кавалерийских полков. Огонь по посланной на подавление крестьянского выступления в Старицком уезде Тверской губернии армейской части открыли находившиеся там казаки из состава прибывшей с фронта 4-й Донской казачьей дивизии. На защиту рабочих с оружием в руках встали казаки одной из сотен 3-го Донского казачьего полка, расквартированного в г. Вильно [94]. В июне-июле 1906 года казаки 3-й отдельной Донской казачьей сотни и 2-й сотни 41-го Донского казачьего полка отказались участвовать в подавлении забастовки рабочих Рутченковских рудников в Донбассе [95]. Также в июле сотник 22-го Донского казачьего полка И.И. Минаев уговорил казаков двух сотен этого полка отказаться от направления на завод «Никополь» в Мариуполе [96]. Все эти случаи стали предметом разбирательства, в ходе которого на скамье подсудимых оказались 25 казаков 3-й отдельной Донской казачьей сотни, 47 казаков 2-й сотни 41-го Донского казачьего полка. Отдельный судебный процесс состоялся над сотником И.И. Минаевым [97]. Летом-осенью этого же года отмечались многочисленные случаи отказов казаков-донцов разгонять рабочие демонстрации в Лодзи, Вильно, Донбассе и других местах [98].

За 1906 год только на Северном Кавказе официально было учтено 38 различных выступлений солдат и казаков, в 17 случаях из которых казаки отказались от выполнения полицейских обязанностей [99]. А в частях забайкальских и амурских казаков в этом году произошло 28 разного рода антиправительственных выступлений [100]. В 1906 году различные революционные волнения произошли в пяти оренбургских казачьих полках [101]. Всего же за этот год было отмечено 28 различных открытых выступлений в казачьих частях различных казачьих войск страны, что составило 16,9% всех официально зарегистрированных за это время выступлений в армии [102].

Помимо отмеченных крайних форм проявления недовольства армейского казачества властные структуры фиксировали такие совершенно нетипичные для казачьих частей, но довольно распространенные в то время и весьма показательные явления, как общее падение дисциплины, недовольство службой, неприязненное отношение к начальству, особенно к полицейским. Например, в донесении губернатора Нижегородской губернии К.П. Фредерикса на имя министра внутренних дел П.А. Столыпина летом 1906 года говорилось: «За последнее время в расквартированном в Нижегородской губернии 32-м Донском казачьем полку начали обнаруживаться упадок дисциплины, неприязненное отношение к местной полиции и вообще неблагонадежное отношение, вся часть сильно волнуется и вышла из повиновения, пришлось вывести нижних чинов полиции из занимаемой ими совместно с казаками казармы ввиду угрожающего поведения последних и опасения насильственных с их стороны действий». Вывод губернатора был достаточно категоричен: «При существовании подобного духа и отсутствия дисциплины среди казаков нахождение их в Нижегородской губернии не только бесполезно, но может создать серьезные осложнения, почему является крайне желательным заменить их конвоем армейской кавалерии» [103]. Аналогичные донесения в то время были довольно распространенным явлением.

Постоянно усиливавшееся внутреннее недовольство казаков использованием их в качестве полицейской силы нашло красноречивое выражение в многочисленных обращениях и требованиях казаков к властям, а также в так называемом «притворном движении», отмечавшемся как среди армейского, так и среди станичного казачества. Особенно казаки активизировались после созыва I Государственной думы. На имена депутатов от казачьих областей стали поступать многочисленные заявления и «приговоры» казаков, в которых содержались настоятельные просьбы об освобождении их от несения несвойственных и чуждых им полицейских обязанностей. Например, казаки 31-го Донского казачьего полка в письме донским депутатам Думы отмечали, что они «...с радостью пошли на войну (с Японией. – В. Т.)», но их задержали внутри страны и отправили нести полицейскую службу, а это, по мнению казаков, «позор и срам вообще казачьему званию» [104]. С требованием принятия специального закона, запрещающего использование казаков в качестве силы для подавления революционного движения и немедленной демобилизации казачьих частей 2-й и 3-й очередей, обратились в Государственную думу казаки 8-го и 14-го Оренбургских казачьих полков и 7-го Уральского казачьего полка [105]. А в обращении в Думу казаков 1-го Сводно-Донского полка говорилось: «Молим уволить нас от полицейской службы, которая противна нашей совести и которая оскорбляет достоинство нашего славного Донского войска»[17][106]. В Государственной думе группой депутатов был сделан специальный запрос, в котором говорилось о незаконности мобилизации казачьих частей и подразделений льготных очередей для привлечения их к внутренней полицейской службе. При его рассмотрении на заседании Думы 13 июня 1906 года выступило 13 депутатов, большинство из которых возмущалось направлением казаков на ликвидацию массовых народных выступлений, что, по их мнению, делало последних ненавистными для народа [107]. На этом же заседании с большой речью, посвященной «казачьему вопросу» в целом, выступил известный донской литератор и общеизвестный деятель Ф.Д. Крюков. Он высветил истоки легенды об особой жестокости казаков и их якобы баснословных привилегиях. Причем все его утверждения были подкреплены точными цифрами и конкретными фактами [108]. Речь донского депутата вызвала большой общественный резонанс. С категорическим требованием освобождения казаков от выполнения полицейских обязанностей выступили и депутаты от оренбургского казачества М.М. Свешников, Т.И. Сидельников [109] и М.И. Завалишин [110]. По итогам слушаний Дума приняла решение образовать специальную комиссию для рассмотрения данного вопроса, в состав которой вошли 33 депутата [111]. Донские депутаты 1-й Государственной думы Ф.Д. Крюков, М.П. Араканцев и В.А. Харламов выступили инициаторами думского запроса правительству о демобилизации казачьих льготных частей [112]. Значительные масштабы «притворное движение» принимает и в казачьих станицах. Причем его география была очень обширна – от Дальнего Востока до Дона. Широк был и спектр затрагивавшихся в «приговорах» вопросов – от экономических до политических требований. В ноябре 1905 года, например, казаки станицы Титовской Читинского округа Забайкальского казачьего войска приняли «приговор» о необходимости ликвидации владений императорского «Кабинета» в Забайкальской области и передачи принадлежащих ему земель и лесов казачеству. Аналогичные требования содержались и в «приговорах» целого ряда других забайкальских станиц (Макковеевской Читинского округа, Куенгской и Сретенской Нерчинского округа, Кударинской Троицко-Савского округа и др.) [113]. Так, станичный сбор станицы Куенгской решительно потребовал передачи всей «кабинетской» земли «тем казакам и крестьянам, которые ею пользовались раньше, а в настоящее время еще более нуждаются» [114]. В этом же «приговоре» содержался и ряд других социально-экономических и политических требований (созыв Учредительного собрания и др.) [115].

В рассматриваемый период различные оппозиционные политические партии и организации предпринимали попытки ведения среди казачества антиправительственной агитации и пропаганды [116]. Деятельность эта осуществлялась посредством распространения среди казаков листовок и обращений революционного содержания. Осенью 1905 года в рапорте атамана 1-го отдела Астраханского казачьего войска полковника Кондакова прокурору Астраханского окружного суда с большой тревогой сообщалось о распространении таких листовок среди казаков станицы Косиновской [117]. Специальные листовки, обращенные непосредственно к астраханскому казачеству, в ноябре-декабре этого же года выпускали местные социал-демократические организации. В них содержались призывы к казакам поддерживать борьбу народных масс с царским правительством [118].

Недовольство, зревшее во многих станицах практически всех казачьих войск страны, иногда выливалось и в открытые антиправительственные выступления станичного казачества. Одним из них стал съезд представителей казачества Амурского казачьего войска. Первоначально он созывался для рассмотрения сугубо социально-экономических или, как тогда говорили, «практических» вопросов, связанных с конкретными нуждами казаков. Но во время выборов делегатов на казачий съезд станичные сходы одновременно вырабатывали для них различные «приговоры», «наказы», «списки вопросов», «программы», содержание которых существенно выходило за рамки сугубо социально-экономических проблем амурского казачества [119]. Стало очевидным, что готовившийся съезд грозит вылиться в политическое мероприятие. Видимо, именно поэтому по прибытии делегатов (2 человека от каждого из станичных отрядов) в г. Благовещенск Войсковое правление «как бы отказалось от съезда» [120]. В результате делегаты никаких конкретных указаний относительно своей деятельности со стороны официальных войсковых структур не получили. В такой ситуации руководство съездом взяла в свои руки небольшая группа радикально настроенных делегатов, главным образом из числа станичных учителей [121].

Сам съезд проходил в Благовещенске с перерывами с 15 декабря 1905 года до 21 января 1906 года. Он вылился в значительное общественно-политическое мероприятие в области и имел четко выраженную оппозиционную направленность по отношению к официальным властям. В ходе достаточно резких дебатов делегаты обсудили и приняли целый ряд постановлений по наиболее актуальным социально-экономическим и политическим вопросам, касающимся жизни амурского казачества и всего населения Амурской области. В общей сложности было утверждено 71 постановление (!), наиболее важными из которых являлись следующие: постановление № 13 от 19 декабря 1905 года об уничтожении казачьего сословия (при этом было особо оговорено: ввиду того, что многие делегаты не были уполномочены обсуждать данный вопрос, участники съезда решили запросить мнение всех станичников, т.е. вынести на обсуждение всех казаков-амурцев); постановление № 32 от 29 декабря 1905 года об отказе от исполнения лежавших на амурских казаках повинностей по перевозке почты и проезжих должностных лиц, по исправлению почтового тракта, постройке и ремонту дорог, мостов, гатей и т.п.; постановление № 33 также от 29 декабря 1905 года, содержавшее требование к правительству выдачи казакам при их выходе на службу всего обмундирования, снаряжения и лошадей за счет государства; постановление № 53 от 12 января 1906 года, в котором до сведения наказного атамана Амурского казачьего войска доводилось желание всего казачьего населения не назначать амурских казаков для подавления народных движений [122]. Делегаты съезда высказались за создание в Амурской области новой власти в лице избираемого всем населением, как казачьим, так и неказачьим, областного исполнительного комитета, предоставления политических свобод [123]. Все принимаемые постановления сразу же рассылались по амурским станицам для ознакомления, а часть из них – и для исполнения.

Казачий съезд и его решения произвели ошеломляющее впечатление на царскую администрацию [124]. Во время его работы вся деятельность местных гражданских и войсковых властей была практически парализована [125]. Спустя некоторое время опомнившиеся власти в спешном порядке ввели в Благовещенск вернувшийся с фронта из Маньчжурии Амурский казачий полк, однако казаки этого полка отказались выполнять приказы начальства о разгоне съезда и борьбе с местными забастовщиками. Командование вынуждено было выслать полк в Приморье, а в Благовещенск перебросить пехотные части, которые и подавили проходившую в городе забастовку почтово-телеграфных служащих и разогнали казачий съезд [126]. Его наиболее активные участники были арестованы и привлечены к судебной ответственности [127]. Расследование дела об организации, работе и постановлениях казачьего съезда велось военными властями во главе с командующим Приамурского военного округа. После окончания следствия был составлен «Обвинительный акт о лицах казачьего сословия Амурского казачьего войска, в числе 35 человек, преданных Приамурскому военному окружному суду командующим войсками Приамурского военного округа» [128]. В сентябре 1906 года военный суд приговорил 33 участников казачьего съезда к различным срокам заключения и другим наказаниям, из них, по одним данным, 9 человек [129], а по другим 24 [130], были осуждены на каторжные работы.

В декабре 1905 – январе 1906 года произошло серьезное волнение в станице Славянской Кубанского казачьего войска. В нем приняли участие местные казаки, крестьяне и примкнувшие к ним казаки 15-го Кубанского пластунского батальона [131]. Летом следующего года 20 казаков этого батальона были осуждены на различные сроки лишения свободы [132].

Всего за 1905 год брожения произошли в 17 донских [133], 40 кубанских [134], 12 терских, 7 уральских и в целом ряде оренбургских, сибирских, забайкальских и амурских казачьих станицах [135]. Всего же в этом году, по данным Л.И. Футорянского, было отмечено 488 волнений в 80 станицах различных войск [136]. В процентном отношении они в среднем охватили от 14 до 23% всех станиц [137].

Продолжались подобные события, хотя в гораздо меньших масштабах, и в следующем, 1906 году. Особенно значительных размахов во многих казачьих областях достигает крестьянское движение. Под его влиянием, а в Донской области и под воздействием мощного рабочего движения в ряде пролетарских и шахтерских центров, на территориях целого ряда казачьих войск вводится военное положение. Так, с 3 января 1906 года на военное положение была переведена Кубанская область, чуть позже – Терская [138]. В январе военное положение вводится и в пяти округах Донского войска [139]. Спустя некоторое время оно объявляется в Амурской области [140], затем в Забайкалье и во всей Сибири [141].

Аграрное крестьянское движение в ряде мест поддерживало и станичное казачество, например на Дону [142] и в других казачьих областях. В феврале 1906 года в Забайкальском казачьем войске были проведены дознания и следствия по фактам самовольного захвата «кабинетских» земель казаками станицы Титовской, по поводу беспорядков в 1-м военном отделе, привлечен к ответственности атаман станицы Сретенской, допустивший принятие на станичном сборе «приговоров», содержавших антиправительственные высказывания. По некоторым из приведенных фактов были возбуждены уголовные дела [143]. Летом-осенью этого же года донские казаки станиц Старочеркасской, Хомутовской, Котельниковской поддержали требования крестьян о разделе помещичьих земель [144].

Не ослабевали и требования станичного казачества об освобождении казачьих частей и подразделений от выполнения полицейских функций. Настоятельные просьбы по исполнению этих требований содержались в многочисленных «приговорах» и «наказах» станичных обществ, многие из которых направлялись в адрес Государственной думы. На сходе казаков терской станицы Незлобной был принят «приговор», в котором помимо политических требований имело место и положение об отмене полицейской службы казаков. При этом особо отмечалось единодушное мнение станичников: «Выразить чувство глубокой скорби по поводу вынужденной роли казаков в усмирении забастовщиков» [145]. Схожие по содержанию «приговоры» были приняты в станицах Ессентукской и Прохладной Терского казачьего войска [146]. «Наказы» с решительными требованиями освобождения казаков от полицейской службы в разное время были приняты и во многих донских станицах (Глазуновской, Егеревской и др.).

Драматические события, получившие большую известность и вызвавшие значительный общественно-политический резонанс как на Дону, так и далеко за его пределами, произошли в окружной станице Усть-Медведицкой. 17 мая 1906 года станичным атаманом был собран сход, на котором в соответствии с поступившими указаниями войсковых властей планировалось составить «приговор» об имущественном и семейном положении мобилизованных казаков льготных очередей. По сути дела, данный документ должен был одобрить призыв этих казаков в армию для несения «внутренней» службы. Однако в ходе станичного схода многие казаки выступили категорически против этого. Большое воздействие на собравшихся оказали страстные речи подъесаула Ф.К. Миронова и дьякона Н. Бурыкина. Сход практически единогласно отказался от навязываемого ему официального «приговора» и постановил не пускать находившихся на льготе казаков на службу. Более того, был составлен совершенно иной по содержанию «Наказ Усть-Медведицкой станицы Донским казакам», в котором говорилось о том, что полицейская служба недостойна звания казака, охрана помещичьих имений и интересов фабрикантов противны казачьим взглядам. Содержалось также требование «... казаков на службу не только не отдавать, но и возвратить уже забранных в полки 2-й и 3-й очереди» [147]. Этот так называемый «Усть-Медведицкий приговор», а тогдашняя печать и современники именно так называли «Наказ Усть-Медведицкой станицы Донским казакам», получил довольно большую известность и вызвал соответствующую реакцию и у казаков, и официальных лиц, и в различных слоях в целом.

Аналогичный по содержанию «наказ» был принят и на сходе казаков еще одной донской станицы – Усть-Быстрянской. В нем даже содержались более радикальные политические требования: провозглашение конституционной монархии и провозглашение Думы высшим законодательным органом. Отличались большой «левизной» и требования в социально-экономической области, особенно в аграрной сфере [148]. Однако данный «наказ» в силу ряда причин не получил столь широкой известности, как Усть-Медведицкий.

Настоятельные пожелания об освобождении от полицейской службы и роспуске казачьих льготных частей по домам выражались и в пяти «приговорах» кубанских казачьих станиц [149].

Такие же положения присутствовали и в «наказах» и «приговорах» многих станичных обществ, направленных во II Государственную думу уже в 1907 году. При этом, правда, общее количество обращений казачества к депутатам 2-й Думы было значительно меньше, чем к депутатам 1-й Думы. Данное обстоятельство можно объяснить двумя факторами. Во-первых, во время работы 2-й Государственной думы (20 февраля – 3 июня 1907 года) революционное движение в стране явно пошло на спад и, как следствие, существенно сократилось использование казачьих частей в качестве жандармско-полицейской силы. Характерно, что ряд депутатов от казачества (10 донцов и 7 кубанцев), объединившихся во 2-й Думе в так называемую «Казачью группу», свое основное внимание сосредоточили на попытках постановки и разрешения внутренних казачьих проблем, имевших, по их мнению, первостепенное значение. Это были вопросы аграрный и внутреннего войскового управления. В частности, этими депутатами даже был разработан особый проект переустройства войскового управления, предусматривавший значительное увеличение прав и функций местного казачьего самоуправления [150]. Во-вторых, для подавляющего большинства казаков к этому времени становится очевидным, что, несмотря на направленные в Думу просьбы и требования, ее депутаты оказались не в состоянии решить практически ни один из казачьих Заказов. Как следствие, наступает разочарование казачества в Думе как авторитетном и влиятельном представительном государственном органе, обращения к ней стали считаться бесплодными. Но даже, несмотря на все это, в Думу продолжали поступать разного рода «наказы» и требования. Так, в своем «напутствии» избранным депутатам 2-й Государственной думы от Области Войска Донского участники частного совещания выборщиков партии «народной свободы» (кадетов), выражая доминировавшие настроения донского казачества, особо отмечали, что «согласно закону 1874 года (имелся в виду „Устав о воинской повинности Донского казачьего войска“ 1874 г. – В. Т.) не допускать вывода с Дона второй и третьей очередей в мирное время, а употреблять их только для внешней войны, полицейская служба всех донских полков во внутренних губерниях должна быть отменена» [151]. Данное положение было включено в текст этого, носившего название программно-установочного, «напутствия» далеко не случайно. И обстоятельство, связанное с массовым недовольством казаков по поводу использования их в качестве полицейской силы, учитывали как депутаты Думы от казачьей курии, так и представители различных политических партий и организаций и их члены в Думе, стремившиеся привлечь широкие слои казачества на свою сторону.

Относительно общего количества выступления и проявлений тех или иных недовольств станичного и армейского казачества в целом по всем казачьим войскам страны и в каждом отдельном в период революции 1905–1907 годов существуют различные точки зрения, а приводимые конкретные данные являются далеко не полными [152].

Наиболее аргументированные и научно обоснованные сведения по этому вопросу на сегодняшний день имеются по Кубанскому, Забайкальскому и Амурскому казачьим войскам. Всего за годы революции на Кубани официально было зарегистрировано 119 проявлений различных брожений и открытого недовольства, 50 из которых были акциями исключительно казаков, а 69 – совместные с крестьянами. В них приняло участие казачество 58 кубанских казачьих станиц [153]. В местах нахождения кубанских и терских казачьих частей только на территории Северного Кавказа произошло более 20 выступлений армейского казачества [154]. В Забайкальском казачьем войске разного рода оппозиционные выступления охватили 15 казачьих станиц, т.е. 24% всех забайкальских станиц, и 7 казачьих поселков [155]. Третья часть станиц войска выступила с различными революционными «приговорами» [156]. Помимо этого в Забайкальском и Амурском казачьих войсках во время революции произошло 28 серьезных открытых антиправительственных выступлений как армейского, так и станичного казачества [157]. Приведенные данные свидетельствуют о весьма значительном влиянии революционных бурь 1905—1907 годов на самые разные социальные категории казаков. Конечно, по сравнению, скажем, с крестьянским движением в эти годы они выглядят весьма скромно. Но ведь и социальный статус, и мировоззрение, и социально-политические воззрения, и конкретные устремления казаков и крестьян в то время сильно различались.

В среде казачества доминировали тогдашние официальные политико-идеологические постулаты и вытекавшие из них конкретные установки. Воздействие на казаков в целом и на их отдельные социальные слои или группы каких-либо оппозиционных политических партий или организаций и их программных положений было крайне незначительным. Исключение составляла лишь небольшая часть казачьей интеллигенции, разделявшая далеко не все положения кадетской политической программы. Встречающиеся же в эмигрантской литературе утверждения о том, что «большинство казачьей интеллигенции пошло к кадетам» [158], представляются гиперболизированными. Возникавшие благодаря деятельности отдельных радикально настроенных представителей казачьей интеллигенции накануне и в период рассматриваемых событий общественно-неполитические группы, например, такие как «Казачья Воля», «Казачий Союз», «Донская казачья организация» и ряд других, были более чем немногочисленными по своему составу, окончательно неоформившимися по организационному принципу и неопределившимися по основным программным установкам, целям, формам и направлениям деятельности. С очень большой долей условности их можно определить как организации народнического типа. Их влияние на казачество, на его мировоззренческие установки, общие политико-идеологические взгляды и конкретные позиции были практически неощутимыми. В то же время сам факт их возникновения свидетельствовал о начале кризиса господствовавшей официальной идеологии в отдельных группах казачьей среды. В общем и целом революционные события периода 1905—1907 годов и участие в них казачества не прошли для него бесследно. Помимо довольно серьезного воздействия, оказанного революцией на устоявшиеся взгляды и представления казаков, их общие идейно-политические приоритеты и конкретные позиции, она породила и оппозиционные настроения в казачьей среде, носившие как скрытый характер брожений в казачьих воинских частях и станицах, так и открытые антиправительственные выступления, имевшие более радикальный характер.

Одно из последствий – события 1910 года. К этому времени в силу самых разных причин, каждая из которых имела свою конкретную подоплеку, обстановка в станицах Донского казачьего войска стала серьезно накаляться. Доминирующими факторами являлись социально-экономические проблемы казачества, прежде всего растущее недовольство ухудшающимся экономическим положением, малоземельем и т.п. Однако сказались и причины субъективные, а отчасти и мировоззренческие идеологические, связанные с отголосками революционных событий. Весной 1910 года настроения казаков Усть-Медведицкого и Хоперского округов области войска Донского, по агентурным сведениям, становились все более оппозиционными и взрывоопасными. (Как отмечалось в официальных документах, и агрессивными.) В одном из донесений жандармских властей указывалось: «...казаки высказывают сожаление, что подчинились начальству и усмиряли в 1905–1907 гг. бунтующих крестьян(выделено автором данного донесения. – В. Т.), которые и волнуются только потому, что их притесняет несправедливое начальство и богачи-помещики» [159].

В мае 1910 года произошла целая серия волнений в казачьих учебных лагерях на территории Донской области. Первое открытое выступление имело место 17 мая в учебном лагере Хоперского округа. Оно носило массовый характер. Непосредственное участие в нем приняли казаки 1-го и 2-го учебных полков. Причем в данном случае дело не ограничилось одними брожениями и даже открытыми проявлениями недовольства казаков существующим положением в лагерях и станицах. Во время возникшего инцидента произошло вооруженное столкновение с офицерами. При этом казаки пустили в ход пики, офицеры – шашки. Для расследования столь серьезного происшествия в лагерь прибыла специальная следственная комиссия. Во время начавшегося разбирательства, принявшего затяжной характер, один из членов комиссии в письменном донесении начальству отмечал, что «беспорядок был предварительно обдуман, а не явился вспышкой массового недовольства, требования, предъявленные казаками, привезены ими из станиц и с тех заводов и фабрик, на которых им пришлось стоять во время забастовок, соглашение заявить требования было между обоими полками и во главе „забастовки“ стояло несколько человек» [160]. Данное утверждение расходилось с выдвинутой официальной версией, согласно которой беспорядки возникли на почве плохих бытовых условий в лагерях и грубого поведения офицеров и носили случайный стихийный характер.

Чуть позже, но тоже в мае возникли волнения и в учебном казачьем лагере в 1-м Донском округе. В их ходе произошло открытое столкновение казаков с офицерами. В мае же подобные события развернулись и в учебных лагерях во 2-м Донском и Усть-Медведицком округах. Всего в ходе волнений в четырех учебных казачьих лагерях Донской области приняло непосредственное участие около 2 тысяч казаков. В результате проведенных следственных дознаний к военному суду было привлечено 407 казаков (279 человек в Хоперском округе, 110 – в 1-м Донском, 13 – во втором Донском и 5 – в Усть-Медведицком) [161]. По другим данным, к суду привлеклось 829 казаков [162]. Большая часть из них была осуждена на различные сроки тюремного заключения и каторжные работы (в некоторых случаях вплоть до пожизненного заключения и бессрочных каторжных работ), и лишь небольшое количество подсудимых приговорили к отбыванию различных дисциплинарных наказаний. Например, из 279 казаков, привлеченных к суду по делу о волнениях в лагере Хоперского округа, 215 человек получили разные сроки тюремного заключения, 9 – каторжные работы, один – пожизненное заключение, а 54 человека получили наказания в виде различных дисциплинарных взысканий. Правда, позже часть из осужденных была помилована императором.

Расследовавшие причины казачьих выступлений во всех четырех учебных лагерях служащие Донского областного жандармского управления в своем донесении в департамент полиции пришли к заключению, что «волнения не были результатом пропаганды, а имели почву в том настроении, которым казаки были охвачены в хуторах и станицах... Казаки пришли в лагеря готовые... благодаря бытовым условиям дома и на службе» [163]. Жандармские следователи констатировали, что революционные выступления в стране в предшествующий период (имелись в виду события 1905–1907 гг.), прошедшие на глазах казаков, а в лагерях в то время находились казаки 2-й очереди, большинство из которых непосредственно участвовало в различных усмирениях, не могли на них не отразиться [164]. Примечательно, что в конце донесения жандармские чины выделили основные вопросы, в наибольшей степени, по их мнению, волновавшие казаков: земельный вопрос, расширение местного самоуправления (по трактовке следователей, не сильно искушенных, видимо, в сущности, системе и принципах местного казачьего самоуправления, казаки якобы хотели «введения земского самоуправления». – В. Т.), улучшение общего положения дел в области образования и просвещения («стремление казаков к просвещению», как было написано в данном документе), улучшение значительно более тяжелых условий воинской службы казаков по сравнению с условиями службы в регулярных армейских частях (отсюда стремление к переводу их воинской службы «на общие основания»), отмена несения полицейской службы [165]. Озабоченное происшедшим правительство дало указание местным властям Области Войска Донского по возможному устранению причин недовольства казаков и улучшению условий их пребывания в учебных лагерях в будущем с целью недопущения каких-либо непосредственных поводов к неудовольствию. Но, несмотря на это, в следующем, 1911 году в некоторых донских учебных казачьих лагерях в Хоперском, Усть-Медведицком и Втором Донском округах вновь начались брожения. Правда, они носили локальный характер. Было очевидно, что ликвидировать основные причины не только местные, но и центральные власти не в состоянии.

Таким образом, бурные события революции 1905—1907 годов затронули и вовлеченное в них в той или иной степени и армейское, и станичное казачество. При этом и сами события, и уроки, извлеченные из них казаками, не прошли бесследно. Непосредственно в период революции в сознании казачества весьма отчетливо обозначились две противоречивые тенденции. С одной стороны – верность гражданскому и воинскому долгу, присяге, идеям законности и правопорядка, а с другой – внутреннее чувство солидарности со многими требованиями основной массы народа, нежелание выполнять насильно навязанные жандармско-полицейские функции. Однако подавляющее большинство казаков, несмотря на внутреннюю борьбу, послушно выполняло приказы командования по борьбе с революционными выступлениями, стойко выносило все тяготы возложенных на них полицейских обязанностей, осознавая негативную оценку общественности. И все же революция серьезно повлияла на традиционные идеологические и общественно-политические взгляды казачества. С известной долей осторожности можно говорить о том, что в сознании казаков, особенно тех казаков, кто находился в армии, постоянно усиливался мировоззренческий конфликт между чувствами гражданского и воинского долга и протеста. Недаром участились случаи волнений и выступлений и среди армейского, и среди станичного казачества.

При характеристике всех отмеченных аспектов допускать какую-либо гиперболизацию, впадать в крайность, переоценивать их, преувеличивать масштабы и значение, равно как и совершенно игнорировать или упускать из виду, сознательно замалчивать, преуменьшать их, совершенно недопустимо.

Глава 4

Казаки в «Великой войне»

Казачий «сполох»

В один из жарких июльских дней 1914 года во всех казачьих областях страны от станичных правлений галопом поскакали в разные стороны дежурившие казаки.

Каждый из них держал в руке маленький красный флажок – «сполох», означавший сигнал общей тревоги и немедленного сбора казаков второй очереди строевого разряда. Завидев мчавшихся во весь опор всадников с флажками, народ понял, что это была не обычная учебная тревога. Бросив дела (а в это время шла уборочная страда), казаки поспешили к своим станичным правлениям. Так в казачьи курени постучалась война, названная потом и Великой, и даже Второй Отечественной, а еще позже осуждающе-пренебрежительно империалистической и грабительской. В обыденном же сознании простых людей она получила незамысловатое наименование Германской.

В ответ на бесцеремонные и откровенно агрессивные действия Австро-Венгрии по отношению к находившейся под покровительством России маленькой славянской православной Сербии, последовавшие после убийства в боснийском городе Сараеве австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда, исчерпав все возможности урегулировать возникший конфликт дипломатическим путем и натолкнувшись на жесткое противодействие уже полностью готовых к войне Германии и Австро-Венгрии, русское правительство вынуждено было прибегнуть к чрезвычайным мерам.

17 июля[18] в стране была объявлена мобилизация. 19 июля Германия объявила России войну. Вскоре в войну вступили и остальные участники противостоящих друг другу коалиций – австро-германской и Антанты, а позже их стратегические союзники.

Казачьи воинские части формально относились к иррегулярным войскам русской армии и отличались от регулярных армейских формирований исторически сложившейся системой комплектования, порядком прохождения воинской службы, внутренней структурной организацией.

Как известно, все мужское казачье население по достижении 18 лет считалось военнообязанным и должно было не только отбывать положенную действительную службу в армии, но и очень длительный срок после этого числиться в запасе, и призывалось в армию в случае военной угрозы или иных экстраординарных обстоятельств. По достижении призывного возраста казаки зачислялись в так называемый приготовительный разряд[19], в котором в течение года проходили начальную военную подготовку в специальных военных лагерях на территориях своих войск. Затем они переводились в строевой разряд, подразделявшийся на три очереди. Всего в строевом разряде казаки числились 12 лет. Из них на действительной военной службе в армии находились четыре года, состоя в первой очереди строевого разряда. При выходе на службу каждый казак должен был за свой счет приобрести строевого коня, стоившего очень дорого, а также полный комплект обмундирования и снаряжения, включая и холодное оружие. После отбытия действительной военной службы казаки переводились во вторую очередь, в которой они числились следующие четыре года. Части второй очереди находились в постоянной мобилизационной готовности, поэтому второочередные казаки обязаны были иметь строевых лошадей, полную военную экипировку и проходить ежегодные трехнедельные тренировочные военные сборы в лагерях. Потом они переводились в третью очередь строевого разряда, в которой находились еще четыре года и должны были проходить один лагерный сбор. По истечении установленного двенадцатилетнего срока строевого разряда казаки зачислялись в запасной разряд. А после пятилетнего пребывания в нем переводились на льготу и в случае крупномасштабной войны могли призываться уже не в строевые, а только в ополченские формирования. Фактически казаки числились военнообязанными и несли службу в течение целых восемнадцати лет. Данный порядок прохождения воинской службы был очень тяжелым и сильно тяготил казаков и морально, и физически, и материально. Но он позволял государству при незначительных затратах располагать большим числом отлично подготовленных воинов и значительным количеством находящихся в постоянной готовности опытных резервистов.

Кроме того, казачьи подразделения формировались призывниками из одних и тех же мест по четко установленному и строго соблюдаемому территориальному принципу. Данное обстоятельство оказывало очень позитивное воздействие на спаянность казачьих частей, морально-психологический климат, что способствовало усилению и без того высоких чувств долга и ответственности каждого казака.

В 1914 году до объявления мобилизации в русской армии всего находилось 54 казачьих полка, 6 пластунских (пеших) казачьих батальонов, 3 казачьих конных дивизиона (из них два отдельных), 23 казачьи батареи, 11 отдельных казачьих сотен, а также «Собственный Его Императорского Величества конвой». Всего в этих частях и подразделениях числилось 68,5 тысячи казаков [1].

В общее число казачьих полков входили 3 гвардейских (Лейб-гвардии Атаманский, Лейб-гвардии Казачий и Лейб-гвардии Сводно-Казачий), 17 Донских, 11 Кубанских, 6 Оренбургских, 4 Забайкальских, 4 Терских, 3 Сибирских, 3 Уральских, 1 Амурский, 1 Астраханский и 1 Семиреченский. В армии также находились Уссурийский казачий конный дивизион, входивший в Уссурийскую конную бригаду, отдельный гвардейский Кубанский казачий конный дивизион, дислоцировавшийся в Варшаве, и также отдельный Оренбургский казачий конный дивизион.

Большинство из этих казачьих полков (общей численностью 31) было сведено в собственно казачьи соединения (1-ю Донскую, 2-ю Сводно-Казачью, 1-ю, 2-ю, 3-ю Кавказские, 1-ю Туркестанскую казачьи дивизии, Закаспийскую, Сибирскую и Забайкальскую отдельные казачьи бригады, Уссурийскую отдельную конную бригаду). Пешие (пластунские) казачьи части составили 1-ю Кубанскую пластунскую бригаду шестибатальонного состава, 19 казачьих полков несли службу в составе 17 кавалерийских дивизий регулярной конницы. (По установленному порядку казачьи полки входили в кавалерийские дивизии регулярной конницы четвертыми полками наряду с драгунскими, уланскими и гусарскими полками. Таким образом, кавалерийская дивизия имела в своем составе по одному драгунскому, уланскому, гусарскому и казачьему полку.) А 4 казачьих первоочередных полка (7-й Донской, 3-й Сибирский, 2-й Верхнеудинский и 1-й Астраханский) не входили в состав дивизий и бригад и числились как отдельные воинские подразделения [2].

После объявления мобилизации в армию были призваны казаки второй и третьей очередей строевого разряда. Характерно, что согласно разработанному и существовавшему еще в мирное время мобилизационному плану в случае начала крупномасштабных военных действий мобилизации подлежало до 12,5% всего взрослого казачьего мужского населения [3]. (Для сравнения можно отметить, что процентная норма мобилизации неказачьего населения страны составляла 4,2% [4].) Из призванных второочередных казаков были сформированы полки второй очереди, а позже из числа третьеочередных казаков формируются кадры и полков третьей очереди. Из части этих так называемых льготных полков были образованы 9 новых казачьих дивизий (3-я, 4-я и 5-я Донские, 1-я и 2-я Кубанские, 4-я Кавказская, 1-я Терская, Уральская и Оренбургская, 6 отдельных конных и 2 пешие казачьи бригады – две Забайкальские, Донская, Кубанская, Сибирская, Туркестанская конные и две Кубанские пластунские). Остальные казачьи полки, главным образом 3-й очереди, были приданы некоторым пехотным дивизиям и армейским корпусам в качестве войсковой конницы [5].

Общее количество казачьих полков после мобилизации сразу же увеличилось в три раза.

В соответствии с общим мобилизационным планом русская армия должна была быть полностью отмобилизована и развернута на предполагаемом театре военных действий в течение 45 суток. Учитывая масштабы мобилизации и размеры российской территории, это были достаточно сжатые сроки. Однако германская и австро-венгерская армии, загодя начавшие непосредственную подготовку к войне, к июлю 1914 года фактически уже заканчивали все свои военные приготовления, включая и мобилизацию, осуществлявшуюся ими в скрытом виде. (Об этом, в частности, свидетельствуют факты заблаговременного сосредоточения австро-венгерских армий в приграничных с Россией местностях и переход их в наступление уже в июле 1914 года, а также ввод двух полностью укомплектованных немецких армейских корпусов в Люксембург 21 июля, в день объявления Германией войны Франции, и быстрое начало широкомасштабного немецкого наступления на Западном германском фронте. На подготовку таких крупных военных операций даже в экстренном порядке требовалось от нескольких недель до нескольких месяцев.) По сравнению с противником русская армия серьезно запаздывала со своими приготовлениями. А это сразу же ставило ее в невыгодное стратегическое положение.

В такой ситуации русское командование вынуждено было принимать срочные меры для прикрытия приграничных рубежей и обеспечения планомерного сосредоточения основных сил. Сложная и очень ответственная, но одновременно и почетная задача надежного прикрытия своей территории и мобилизующейся армии была возложена на 11 кавалерийских и казачьих дивизий, заблаговременно сосредоточенных вблизи границы специально на случай возникновения военной угрозы. После объявления войны они получили приказ в срочном порядке выдвинуться вперед и образовать своеобразную завесу вдоль всей границы [6]. При этом в их авангарде, как правило, шли казачьи полки. Так, в 5-й русской армии выполнение данной задачи было поручено 7-й кавалерийской и 1-й Донской казачьей дивизиям. Причем из состава 7-й кавдивизии первым к границе был направлен 11-й Донской казачий полк. В 3-й армии это поручение выполняла 3-я Кавказская казачья дивизия, а во вновь образуемой 8-й армии – 12-я кавалерийская и 2-я Сводно-Казачья дивизии. К тому же уже на восьмой день мобилизации (!) на передовую линию стали прибывать подразделения 3-й, 4-й, 5-й Донских казачьих, 1-й и 2-й Кубанских казачьих, 1-й Терской казачьей и Оренбургской казачьей дивизий, сформированных из льготных казачьих полков второй очереди [7]. Таким образом, казаки одними из первых вступили в бой.

Первым нижним чином, удостоенным в период Первой мировой войны самой почетной солдатской воинской награды – Георгиевского креста, стал донской казак, уроженец хутора Нижне-Калмыковского Усть-Медведицкой станицы Области Войска Донского, приказный (ефрейтор) 6-й сотни 3-го Донского имени Ермака Тимофеевича казачьего полка Кузьма Фирсович Крючков. О подвиге К.Ф. Крючкова и его боевых товарищей, неравной схватке четырех донских казаков с 27 немецкими драгунами много писала пресса. Этот боевой эпизод нашел отражение в официальных изданиях того времени [8], и в эпопее М.А. Шолохова «Тихий Дон» [9], в работах историков В.Н. Королева [10] и Г.Л. Воскобойникова [11], литературного краеведа Г.Я. Сивоволова [12] и в других изданиях. При этом необходимо отметить, что на освещении этого боя непосредственно сказался целый ряд таких отрицательных факторов, как поднятая еще в то время газетная шумиха, в результате которой даже появились быстро ставшие очень популярными папиросы с портретом К.Ф. Крючкова на коробке, неуемное сочинительство непорядочных репортеров, публикации правительственных официозов и наспех сочиненных патетических стихотворений на эту тему и даже совершенно некритический подход к описанию данного боя М.А. Шолоховым и более поздние, довольно разноречивые пересказы историков, краеведов и литераторов. В результате в настоящее время существует, по крайней мере, четыре разные версии изложения этого события [13]. Наиболее полно и объективно о подвиге четырех донских казаков рассказано в работе В.Н. Королева, положившего в основу письменные свидетельства самого К.Ф. Крючкова.

Сразу же после известия о начале войны 3-й Донской казачий полк был в эшелонах направлен в сторону границы с Восточной Пруссией. Сойдя на станции Торжок, полк занял позиции в непосредственной близости от государственной границы. Вдоль ее, на отведенном полку участке, командование выставило казачьи посты.

На один из таких постов утром 27 июля были направлены служившие в 6-й сотне приказный К. Крючков, казаки В. Астахов, назначенный, несмотря на более низкое, чем у Крючкова, воинское звание, начальником поста, поскольку он недавно окончил учебную команду и должен был получить полагавшееся в таких случаях унтер-офицерское звание, присвоение которого по каким-то причинам запаздывало, И. Щегольков, М. Иванков, Г. Рвачев и Попов. Прибыв на указанное место недалеко от местечка Любов, казаки заняли пост и поочередно стали вести наблюдение за местностью. Вечером с поста в расположение сотни с донесением о ходе боевого дежурства уехал Попов. Следующий день, 28 июля, так же как и предыдущий, прошел спокойно. И только поздно вечером 29 июля казаки получили тревожное сообщение, что невдалеке от них в глубь российской территории прошел вражеский лазутчик. Они всю ночь стояли на посту. Утром 29 июля к дежурившему Астахову прибежали местные жители и сообщили о приближении конного отряда немцев. Тот поднял тревогу, и казаки стали спешно седлать лошадей. Отослав Рвачева с донесением начальству о появлении неприятеля, Астахов принимает решение о преследовании противника вдоль границы в направлении соседнего казачьего поста. Казаки разделились: Крючков и Иванков поскакали вслед за немцами, а Астахов и Щегольков – наперерез. По пути к ним присоединились конные – пограничник и солдат-ординарец, но они вскоре отстали.

Соединившись вместе, казаки вчетвером продолжали погоню. Дважды они спешивались и обстреливали из винтовок уходившего от них неприятеля. Немцы, убедившись в малочисленности преследователей и в своем численном превосходстве – двадцать семь против четырех, – развернулись и пошли в атаку на казаков. Продолжая обстрел врага, казакам удалось убить командовавшего отрядом немецкого офицера. Считается, что меткий выстрел сделал Астахов. Но немецкие драгуны продолжали атаковать, и казакам пришлось вскочить в седла и, повернув назад, рассыпаться в разные стороны, двое вправо, один влево, а Крючков поскакал прямо. Но, увидев, что враги догнали Иванкова и стали колоть его пиками, остальные казаки сразу же повернули коней обратно, и все вместе вступили в неравную схватку. И без того тяжелое положение, в котором оказалась горстка храбрецов, усугублялось отсутствием у них пик. Достать шашкой вооруженных пиками немецких кавалеристов было очень трудно. В завязавшейся ожесточенной схватке Крючкову сначала пришлось сражаться с тремя противниками, а чуть позже с двенадцатью! Но, несмотря на это, ему удалось не только отразить большинство ударов, но и, вырвав из рук одного из немцев пику, поразить несколько врагов. Подскакавшие к нему вскоре товарищи, расправившиеся со своими противниками, спасли положение. В ходе неравного и жестокого боя отважная четверка казаков наголову разбила немецкий кавалерийский взвод. Из 27 немцев 22 было убито, двое найдено раненными и пленено, и только троим удалось бежать с поля боя. Досталось и казакам. Во время перевязки в лазарете у Крючкова на теле было обнаружено шестнадцать (!) ран от пик и сабельный порез (как говорили казаки – уруб) трех пальцев правой руки. У Иванкова оказалось три раны от пики, у Щеголькова – две и у Астахова – одна. Сильно изранены были и кони казаков. У коня Крючкова было одиннадцать ран и уколов, а у коня Иванкова – десять [14].

Все раны казаков, к счастью, оказались легкими. В лазарет приехал командующий 1-й армией генерал П.К. Ренненкампф и вручил казакам боевые награды. К. Крючков получил Георгиевский крест IV степени, В. Астахов, М. Иванков и И. Щегольков были награждены Георгиевскими медалями. От имени командующего армией в адрес наказного атамана Войска Донского была направлена поздравительная телеграмма по случаю награждения К.Ф. Крючкова первым Георгиевским крестом в ходе шедшей войны.

Первым кавалером офицерского военного ордена Св. Георгия в войне 1914–1918 гг. также стал казак. Но и здесь также не обошлось без путаницы. Во многих публикациях военного времени, а затем и в различных эмигрантских изданиях указывалось, что первым Георгиевским кавалером среди офицеров стал уроженец станицы Богоявленской Области Войска Донского сотник 1-го Донского имени генералиссимуса князя Италийского графа Суворова-Рымникского полка Сергей Владимирович Болдырев [15]. Современные исследователи считают, что первым орденом Св. Георгия IV степени 12 августа 1914 года был награжден воевавший в 20-м корпусном авиационном отряде военный летчик кубанский казак подъесаул Вячеслав Михайлович Ткачев [16]. В то же время есть сведения о казаках-офицерах, получивших эту награду еще раньше. Это и войсковой старшина 2-го Терско-Гребенского казачьего полка терский казак Г. Донсков, удостоенный столь высокого ордена за мужество и героизм, проявленные в бою 6 августа 1914 года, и полковник 1-го Оренбургского казачьего полка Л. Тимашев, получивший награду за бой 8 августа 1914 года, и подъесаул 1-го Линейного казачьего полка кубанец Е. Тихоцкий, ставший Георгиевским кавалером за отличия, проявленные в бою 10 августа 1914 года [17].

В начальный период войны отмечались случаи массового героизма казаков. Причем сами по себе такие явления во всех воевавших армиях фиксировались довольно редко. И уж тем более примечательными они были в самом первом месяце войны. Один из таких случаев произошел в середине августа 1914 года. В ходе одного из тяжелых боев восемь казаков 2-го Оренбургского казачьего полка попали в окружение, но они не струсили, и не только с боем вырвались из вражеского кольца, но и спасли знамя своего полка. Все казаки (Проганкин, Игнатьев, Ковешников, Репьев, Русанов, Толкачев, Чернев, Щербинин) были награждены Георгиевскими крестами IV степени, а их родным от имени наказного атамана Оренбургского казачьего войска генерал-лейтенанта Сухомлинова были подарены иконы со специальными благодарственными монограммами [18]. Данный случай был далеко не единичным. Одним из свидетельств отваги и доблести, проявленных казаками в самом начале войны, может служить весьма показательный факт, что в течение ее первого месяца только из числа кубанских казаков более 500 человек было представлено к боевым наградам [19].

В первый месяц войны хорошо себя зарекомендовали целые казачьи соединения. 4 августа 5-я кавалерийская дивизия австро-венгерской армии, конница которой военными специалистами всех стран справедливо считалась одной из лучших, перешла границу и углубилась в пределы русской территории. Однако в тот же день в ходе ожесточенного кавалерийского боя под Городком она была остановлена и разбита 2-й Сводно-Казачьей дивизией, а ночью совершенно разгромлена у Сатанова [20].

8 августа 10-я кавалерийская дивизия под командованием графа Ф.А. Келлера в знаменитом встречном конном бою у Ярославице наголову разгромила считавшихся лучшими в австро-венгерской армии «белых драгун» 4-й кавалерийской дивизии. В этом бою, определяемом исследователями как самом большом кавалерийском столкновении всей Первой мировой войны, отличились казаки 1-го Оренбургского казачьего полка [21].

В один из моментов знаменитой Галицийской битвы в ходе боев под Томашевом в тяжелом положении оказался 19-й армейский корпус 5-й армии Юго-Западного фронта. Он был полностью окружен противником, над ним нависла угроза уничтожения. Положение спасла неожиданная для врага отчаянная конная атака 1-й и 5-й Донских казачьих дивизий в тыл 2-й австро-венгерской армии. Австрийцы были разбиты и отброшены, а солдаты 19-го корпуса благополучно вышли из окружения [22]. Чуть позже в этих же томашевских боях казаки 1-й Донской казачьей дивизии отличились в боях у Недзелиски, Баламутовки, Ржавенцев, где они даже захватили неприятельскую артиллерию [23].

В Варшавско-Ивангородском сражении, явившемся одним из самых крупных в ходе всей войны, особо проявили себя казаки Уральской казачьей дивизии в составе 4-го, 5-го, 6-го и 7-го Уральских казачьих полков и 1-й Забайкальской казачьей бригады в составе 1-го Верхнеудинского, 1-го Читинского и 1-го Аргунского казачьих полков. За успешное выполнение поставленных перед ними трудных и ответственных поручений в первой половине октября 1914 года эти соединения были отмечены командующим 4-й армией генералом А.Е. Эвертом и получили заслуженные благодарности Верховного Главнокомандующего. В этом же сражении отличились и казаки-гвардейцы Лейб-гвардии Атаманского, Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полков и Лейб-гвардии 6-й Донской казачьей батареи, а также совместно действовавшие с ними казаки 1-го Астраханского казачьего полка. Их храбрые и умелые действия в сентябре-октябре 1914 года получили высокую оценку командира отдельного конного отряда генерала Шарпантье [24].

После вступления в октябре 1914 года в войну Турции на стороне австро-германской коалиции в русской армии был образован новый Кавказский фронт. На него в спешном порядке были направлены кубанские, терские конные и пластунские казачьи части, а также полки и батареи оренбургских и сибирских казаков. И уже вскоре они громко заявили о себе в ходе упорных боев под Сонамаром, Хоросаном, особенно хорошо проявили свои боевые качества во время сражения под городом Саракамышем. С наилучшей стороны в этом сражении и последующем контрнаступлении показали себя казаки 1-го и 2-го Сибирских казачьих полков, 2-й Оренбургской казачьей батареи, 2-й Кубанской пластунской бригады (7-й и 12-й пластунские батальоны, 1-й Лабинский казачий полк, 5-я Кубанская казачья батарея, сотня 3-го Кавказского полка), 3-го, 4-го и 6-го батальонов 1-й Кубанской пластунской бригады. За проявленные отличия эти казачьи части получили в награду почетных шефов из числа членов императорской семьи. Хорошо действовали в это время и кубанские казаки 1-го Уманского казачьего полка 1-й Кавказской казачьей дивизии [25]. Из большого количества их доблестных боевых дел можно выделить беспрецедентную конную атаку 21 декабря под Караурганом, когда кони шли в глубоком по брюхо снегу. В ходе атаки кубанцы не только разбили турецкие силы, но и сумели захватить 8 неприятельских орудий [26]. В тяжелых для русской армии боях под Ардаганом отличилась недавно прибывшая на фронт Сибирская казачья бригада под командованием генерал-майора Калитина. Ошеломив врага стремительной атакой в конном строю по оледенелым кручам, сибирцы нанесли чувствительное поражение и захватили два орудия. А казаки 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеевича полка в конной атаке уничтожили более 500 турецких солдат и офицеров, пленили более 200 и захватили знамя 8-го турецкого Константинопольского полка [27].

Таким образом, уже в ходе боев 1914 года самое непосредственное участие приняли казачьи части и подразделения всех казачьих Войск страны за исключением Семиреченского. Казаки отважно и стойко сражались на всех трех фронтах русской армии (Северо-Западном, Юго-Западном и Кавказском) и продемонстрировали высокий уровень боевой подготовки, воинского мастерства, морально-психологических качеств. За проявленные в боях кампании 1914 года мужество и героизм многие были удостоены высоких военных наград, а некоторые казачьи части особых благодарностей командования.

К концу 1914 года в действующей армии находилось свыше 180 тысяч казаков и 4 тысячи казачьих офицеров. К этому времени было мобилизовано более половины всех казаков призывного возраста.

Уже на первом этапе войны перед казачьими войсками страны встали серьезные социально-экономические проблемы. Массовый призыв в армию наиболее дееспособных работников очень скоро сказался на экономическом состоянии подавляющего большинства казачьих хозяйств. Крайне негативные последствия в этом плане имели и значительные финансовые затраты казаков на приобретение строевых коней, снаряжения и обмундирования. К тому же зачастую из одной и той же семьи на фронт уходило несколько мужчин. В большинстве случаев это приводило к тяжелым последствиям, вплоть до подрыва общей экономической базы казачьих хозяйств. В первую очередь, конечно же, это сказывалось на состоянии бедняцких и середняцких хозяйств, которых было подавляющее большинство.

Предоставлявшиеся при уходе в армию государственные пособия не покрывали всех расходов казаков. А средства, выделявшиеся для поддержки наименее обеспеченных казаков из станичных и войсковых капиталов, не могли облегчить тяжелое экономическое положение. Да и станичные и войсковые капиталы были серьезно истощены в период массовых мобилизаций. Складывающееся положение не могло не беспокоить не только войсковые, но и правительственные структуры. Для частичного облегчения уже в сентябре 1914 года правительством принимается специальное постановление «О переложении с войсковых капиталов казачьих войск на казну расходов, имеющих государственное значение». Согласно данному положению казачьи Войска освобождались от уплаты государственному казначейству денежных средств на содержание Казачьего отдела Главного штаба, некоторых управлений Генерального штаба и ряда других общегосударственных ведомств. Все затраты, связанные с содержанием и деятельностью войсковых наказных атаманов, войсковых штабов, местных команд, учебных сборов льготных частей, выплатой пособий офицерам и казакам при выходе на службу, а также с некоторыми другими войсковыми нуждами, государство брало на себя [28]. Однако все эти мероприятия носили частный и весьма ограниченный характер и не могли оказать сколько-нибудь значительного влияния на общее состояние войсковых капиталов. Основная масса всех связанных с мобилизацией расходов по-прежнему лежала на местных общественных капиталах и, главным образом, непосредственно на самих казачьих хозяйствах.

В годину тяжких испытаний

Тяжелые испытания принес новый военный 1915 год. В январе началось немецкое наступление в Восточной Пруссии, а весной и летом крупномасштабные наступательные операции противника были осуществлены в Галиции и Польше. Германским командованием была поставлена стратегическая цель нанесения сокрушительного поражения русской армии и вывода России из войны. Сосредоточив на Восточном фронте огромное количество сил и средств, в том числе и тяжелой артиллерии, немецкие и австро-венгерские армии устремились вперед. И без того крайне неблагоприятная ситуация, сложившаяся для русской армии в 1915 году, была серьезно осложнена большим недостатком оружия, особенно боеприпасов. Практически отсутствовала тяжелая артиллерия и ряд других видов необходимых вооружений (например, минометов и бомбометов) и технических средств. Но хуже всего было положение с артиллерийскими снарядами. Неся большие потери, русская армия вынуждена была начать отступление почти по всему фронту. В этих сложных условиях на кавалерию возлагалась нелегкая задача арьергардного прикрытия отходящих войск, максимально возможное в тех условиях изматывание и ослабление передовых частей противника и приостановление его продвижения вперед. Выполнение данной задачи в основном должны были осуществить казачьи части и соединения.

В это время казачьи полки и дивизии бросались на самые ответственные и опасные участки. Так, на Северо-Западном фронте в феврале 1915 года 27-й, 28-й и 29-й Донские казачьи полки 5-й Донской казачьей дивизии и 1-й Верхнеудинский казачий полк 1-й Забайкальской казачьей бригады решительной атакой отбросили войска противника, вклинившиеся в расположение русских позиций на стыке 5-й и 6-й армий и создавшие реальную угрозу их флангам. В мае-июне на этом же фронте неоднократно отличались забайкальские казаки 1-го Нерчинского и уссурийские казаки Уссурийского казачьих полков Уссурийской конной бригады. В ходе непрерывных боев эти полки потеряли около 70% своего личного состава убитыми и ранеными, но продолжали стойко сражаться и исполняли все приказы командования. 1 июня забайкальцы и уссурийцы в кровопролитном бою у местечка Попеляны нанесли поражение противнику. За проявленные мужество и героизм большая группа казаков и офицеров 1-го Нерчинского и Уссурийского казачьих полков была награждена орденами и медалями. А умелые действия и личная храбрость командира Уссурийской конной бригады генерал-майора А.М. Крымова были отмечены орденом Св. Георгия IV степени [29]. 3 июня бригада, прорвав вражеские боевые порядки, углубилась в тыл противника, где уничтожила несколько обозных колонн и разбила часть 6-й немецкой кавалерийской дивизии [30].

Хорошо воевали и казаки других казачьих войск страны. В ночь с 22 на 23 июля терцы 1-го Волгского и кубанцы 1-го Линейного казачьих полков, составлявших 2-ю бригаду генерал-майора Плаутина 2-й Сводно-Казачьей дивизии, неожиданной атакой разгромили угрожавший штабу и тылу 14-го армейского корпуса вражеский авангард. Благодаря этому русский корпус был спасен от серьезного поражения. Более того, моральное потрясение противника от ночной атаки казаков оказалось настолько сильным, что его наступление было приостановлено на пять суток. Все это время терские и кубанские казаки самостоятельно прикрывали части 14-го корпуса [31]. В отступательных боях у Гродно и Вильно отлично действовали сибирские казаки Сибирской казачьей дивизии генерала князя Мышецкого [32].

В ноябре-декабре 1915 года хорошо проявили себя казаки 1-й Кавказской и Сводно-Кубанской казачьих дивизий, Кавказского казачьего дивизиона, составлявших основные силы русского Экспедиционного корпуса, направленного в Персию в конце октября – начале ноября 1915 года. Активная деятельность в этой стране германо-турецкой агентуры и созданных ею многочисленных вооруженных отрядов из навербованных местных жителей привела к росту антирусских настроений и враждебным действиям по отношению к русским дипломатическим миссиям. Экспедиционный корпус под командованием генерал-лейтенанта Н.Н. Баратова, полностью выполнив все поставленные перед ним задачи, разгромил антирусские вооруженные формирования, возвратил на места русских дипломатов. После этого в лучшую сторону изменилось и отношение к России персидского правительства и самого шаха.

Однако казачьи соединения не всегда успешно справлялись с приказами и поручениями. Так, довольно посредственно проявили себя 2-я Сводно-Казачья, 3-я Донская и 3-я Кавказская казачьи дивизии во время Горлицкого прорыва немецких войск в апреле 1915 года на Юго-Западном фронте. В упорных боях полки этих дивизий не смогли выполнить поставленных им задач и отступили. Неудачными были и действия на этом фронте 1-й Туркестанской казачьей бригады в составе 2-го Уральского и 5-го Оренбургского казачьих полков в июне-июле. Совместно с 1-м Кавказским корпусом бригада не справилась с возложенным на нее заданием: соединениям не удалось задержать наступление противника. Правда, значительная доля ответственности ложится не на казаков, а на слабо действовавших командиров казачьих соединений и допустившее серьезные просчеты командование фронта. Не стоит забывать и того, что в данном случае казакам в очередной раз пришлось сражаться со значительно превосходящими силами противника.

С учетом той важной роли, которую играли на фронте казачьи части, а также с целью улучшения общего руководства и своевременного разрешения проблем материально-технического снабжения в марте 1915 года принимается решение об учреждении должности походного атамана всех казачьих Войск непосредственно при Верховном Главнокомандующем. На этот высокий пост был назначен великий князь Борис Владимирович. Первоначально прямые обязанности самого походного атамана и приданного ему аппарата управления ограничивались только вопросами тылового обеспечения казачьих частей и подразделений, контроля за полным и своевременным исполнением принятых в их отношении тех или иных решений, представление к наградам наиболее отличившихся офицеров и казаков, а также отдельных казачьих частей.

Но уже в сентябре 1915 года функции походного атамана были существенно расширены. Началось формирование специального штаба походного атамана при Верховном Главнокомандующем, начальником которого в октябре стал генерал-майор А.П. Богаевский. По новому положению походный атаман и его штаб получили право непосредственно контролировать деятельность казачьих частей, назначать казачьих офицеров на все командные посты, вплоть до командира отдельных казачьих бригад, они могли разрабатывать и подавать представления по улучшению структурной организации казачьих соединений, частей и подразделений, полной или частичной организации снабжения, а также имели право образовывать под своей эгидой особые казачьи партизанские отряды и отряды специального назначения, предназначавшиеся для действий во вражеских тылах, осуществлять общее руководство боевой деятельностью.

Примечательно, что личный значок (знамя) походного атамана был окрашен во все традиционные казачьи цвета (алый, синий, малиновый, желтый), что должно было условно символизировать объединение всех казачьих войск под общим командованием. Образование поста походного атамана и его штаба помимо чисто утилитарных целей должно было способствовать повышению статуса казачьих подразделений в армии, усилению их общей значимости. Бесспорно, это начинание поднимало воинский дух и морально-психологический настрой казаков как одних из лучших частей армии.

В октябре 1915 года русско-германский фронт стабилизировался почти на всем своем протяжении. Начавшаяся позиционная война существенно повлияла на характер ведения боевых действий. Значительно уменьшались возможности активного использования высокомобильных кавалерийских соединений, в том числе и казачьих. Часть из них спешивалась и направлялась в окопы, основная масса отводилась с передовой в ближний тыл для приведения в порядок после длительного, непрерывного участия в напряженных боях. В это время штабом походного атамана принимается решение о формировании из казаков-добровольцев специальных разведывательно-диверсионных отрядов, получивших название партизанских. В задачи этих небольших, как правило, в одну-две сотни человек, отрядов входили разведка, диверсии и налеты с целью дезорганизации управления и снабжения войск противника, захват языков, организация партизанских отрядов из местного населения и другие действия во вражеском тылу. Эти отряды образовывались на всех фронтах. Уже осенью 1915 года только на Юго-Западном фронте было сформировано одиннадцать партизанских отрядов общей численностью 1700 человек, начавших активные действия в очень удобном для ведения скрытных операций районе Полесья [33].

Вначале боевая деятельность партизан была довольно успешной. Они не только добывали важные разведывательные данные о противнике, но и совершали внезапные налеты на расположения вражеских частей и гарнизонов, захватывали пленных, громили обозы, склады и штабы, уничтожали живую силу, нарушали связь и пути сообщения в тылу неприятеля. Громкую и вполне заслуженную боевую славу снискал себе действовавший на Юго-Западном фронте в Полесье партизанский отряд капитана Леонтьева, образованный из добровольцев оренбургских и кубанских казаков и бойцов 11-й кавалерийской дивизии. 31 октября три отряда оренбургских казаков и спешенных конников 11-й кавдивизии общей численностью 450 человек под командованием Леонтьева совершили ночной налет на деревню Кухоцкую Волю и разбили стоявшие там на ночлеге 271-й резервный пехотный и 8-й резервный драгунский немецкие полки, уничтожив до 2 тысяч неприятельских солдат и офицеров. Спустя две недели, в ночь на 15 ноября, сводный летучий партизанский отряд в 800 шашек, составленный из оренбургских и кубанских казаков и небольшого числа кавалеристов 11-й дивизии, во главе с капитаном Леонтьевым осуществил дерзкий рейд в глубь занятой противником территории. В результате отчаянной ночной атаки партизан был разгромлен находившийся в Невеле штаб 82-й немецкой дивизии, уничтожено более 600 солдат и офицеров противника. Более того, враг потерял трех генералов, из числа которых один был зарублен в бою, а два, включая командира дивизии, взяты в плен [34]. За проявленную в этом бою смелость многие казаки были отмечены боевыми наградами, а подъесаул 11-го Оренбургского казачьего полка Николай Мензелинцев получил почетное Георгиевское оружие [35]. И таких примеров геройских дел партизан было немало. Многие казаки-партизаны заслуженно получали высокие боевые награды, включая и самые почетные – Георгиевские. Среди наиболее отличившихся были даже полные Георгиевские кавалеры (обладатели, как тогда говорили, полного Георгиевского банта). Так, за участие в многочисленных успешных боевых делах в составе одного из казачьих партизанских отрядов Георгиевские кресты и Георгиевские медали всех четырех степеней получил донской казак с хутора Поповского Еланской станицы Егор Каменев [36].

По оценкам исследователей, в Полесье хорошо воевали казаки Забайкальской и Оренбургской казачьих дивизий [37].

Однако с окончательной стабилизацией фронта и в результате принятых противником мер по усилению охраны своих тылов использование партизанских отрядов заметно ограничилось. Наступившее время вынужденного бездействия и отдельные случаи безобразного поведения некоторых партизан и даже их командиров в собственном тылу послужили основанием для негативной оценки казачьих партизанских отрядов вообще. Известны весьма нелестные отзывы о партизанах генералов А.А. Брусилова, П.Н. Врангеля и некоторых других военачальников [38]. Позднее их высказывания и повторили некоторые исследователи. В результате сложились ошибочные отрицательные представления о действиях партизан в целом. Такая характеристика казачьих партизанских отрядов необъективна и не соответствует реальному положению дел.

По-разному можно оценивать, скажем, действия Н.М. Голубова и А.Л. Шкуро в годы братоубийственной Гражданской войны. Но замалчивать или предвзято истолковывать многие успешные боевые дела возглавляемых ими партизанских отрядов в период Первой мировой войны не стоит.

В тяжелых условиях, сложившихся на фронте в 1915 году, проявились лучшие качества казаков-воинов. По достоинству оценивая боевые качества казачьих частей, их стойкость и умение сражаться в любых ситуациях, командование приняло решение о вкраплении определенного числа казачьих полков, отдельных сотен и пластунских батальонов в расположение пехотных частей на передовой. Эта мера, по замыслам ее инициаторов, должна была существенно поднять боевой дух солдат и усилить «крепость фронта» [39]. В отдельных случаях отмечались даже переброски казачьих пластунских батальонов с Кавказского фронта на Западный, а после выполнения ими всех поставленных задач и непосредственной поддержки солдат батальон возвращали обратно [40].

Казаки неоднократно демонстрировали личное мужество и героизм. В период кровопролитных боев под Холмом в июле 1915 года беспримерный подвиг совершили два отважных летчика: кубанский казак поручик В.Л. Покровский и корнет Плонский. Вылетев в разведывательный полет, в небе они неожиданно встретились с немецким аэропланом. И хотя силы оказались явно неравны – немецкий «Альбатрос» был вооружен пулеметом, а у русских летчиков только револьверы, – они смело атаковали противника. Умелыми воздушными маневрами Покровский принудил немецких летчиков совершить посадку. Приземлившись рядом с вражеским аэропланом, Покровскому и Плонскому удалось пленить двух летчиков и тут же взлететь на виду подбегавших к ним австрийских солдат [41]. За этот и другие подвиги в 1915 году по представлению Верховного Главнокомандующего поручик В.Л. Покровский[20] был награжден орденом Св. Георгия IV степени. А в сентябре того же года он вновь особо отличился, успешно выполнив сложное задание Ставки Верховного Главнокомандования по разведке в глубоком тылу противника [42].

Добрую память о себе оставили казаки у мирного армянского населения. В 1915 году казачьи части Кавказского фронта совместно с другими подразделениями русской армии, невзирая на смертельную опасность и трудные условия боевой обстановки, приняли самое активное участие в спасении анатолийских армян от турецкой резни [43].

О мужестве, стойкости и верности казаков воинскому долгу говорилось в специальном приказе Главного управления Генерального штаба от 20 мая 1915 года. В нем отмечалось, что захваченный в плен на Наревском участке Северо-Западного фронта в ночь со 2-го на 3 мая казак 5-й сотни Уссурийского казачьего полка Иван Пигуев за отказ сообщить данные о местонахождении и численности своей части подвергся зверским истязаниям немецкого офицера. У казака были отрезаны уши, на правом бедре сделаны четыре разреза по 13 сантиметров – так немцы делали «лампасы». В данном приказе отмечалось, что подобные издевательства над пленными казаками носят не единичный характер [44].

Второй год войны потребовал от казачества нового напряжения сил. В казачьих областях прошли очередные массовые мобилизации. К концу 1915 года непосредственно в действующей армии на фронте находилось уже 292 тысячи казаков [45]. Всего же к этому времени на военную службу было призвано свыше 8 тысяч казачьих офицеров и 327 тысяч рядовых казаков. Из них было сформировано 163 казачьих полка[21], 28 пластунских батальонов[22], 3 казачьих конных дивизиона, более 50 казачьих артиллерийских батарей, значительное количество отдельных[23] и особых сотен[24], а также конвойных полусотен[25].

К этому времени Войско Донское выставило 60 Донских казачьих полков, включая Лейб-гвардии Казачий и Лейб-гвардии Атаманский казачьи полки (из них первой очереди – 19 полков 6-сотенного состава и 1 полк 4-сотенного состава, второй очереди – 18 полков 6-сотенного состава, третьей очереди – 16 полков 6-сотенного состава и 6 полков 5-сотенного состава) [46], 6 Донских казачьих пеших батальонов, составивших Донскую казачью пешую бригаду, 23 отдельных сотни и 54 особые сотни, 56 казачьих конвоев [47]. Кубанское войско направило в армию 37 Кубанских казачьих полков (из них первой очереди – 11 полков 6-сотенного состава, второй очереди – 10 полков 6-сотенного состава и 1 полк 5-сотенного состава, третьей очереди – 15 полков 6-сотенного состава) [48], 22 пластунских батальона, составивших 4 Кубанские пластунские бригады, 6 Кубанских казачьих батарей, 31 особую сотню и 20 отдельных сотен, 5 казачьих конвоев [49], а также отдельный Кубанский казачий дивизион 2-сотенного состава. Из терских казаков к этому времени было сформировано 12 Терских казачьих полков (по 4 полка 6-сотенного состава в каждой из трех очередей) [50], 2 Терских пластунских батальона, вошедших в 4-ю Кубанскую пластунскую бригаду, 3 Терские казачьи батареи, 3 казачьих конвоя [51]. Оренбургским казачьим войском было полностью укомплектовано 18 Оренбургских казачьих полков (из них по 6 полков 6-сотенного состава первой и второй очередей, 5 полков 6-сотенного состава и 1 полк 5-сотенного состава третьей очереди) и отдельный Оренбургский казачий дивизион. Из числа уральских казаков было образовано 9 Уральских казачьих полков (из них по 3 полка 6-сотенного состава первой и второй очередей, 1 полк 6-сотенного состава и 2 полка 4-сотенного состава третьей очереди). Астраханцы составили 3 Астраханских казачьих полка (из них по одному полку 6-сотенного состава первой и второй очереди, один полк 4-сотенного состава третьей очереди). Сибирское войско сформировало 9 Сибирских казачьих полков (по 3 полка 6-сотенного состава в каждой из трех очередей). Также 9 казачьих полков направило в армию Забайкальское казачье войско (из них по 4 полка первой и второй очередей и 1 полк третьей очереди, все полки 6-сотенного состава). Из амурских казаков первой и второй очередей строевого разряда образовали 2 полка 6-сотенного состава. Уссурийское казачье войско направило в действующую армию один первоочередной полк 6-сотенного состава и отдельный Уссурийский казачий дивизион. В Семиреченском казачьем войске было сформировано три 4-сотенных полка (по одному в каждой из трех очередей строевого разряда[26][52]). Из казаков казачьих войск Востока страны были также сформированы Лейб-гвардии Сводно-Казачий полк в составе Оренбургской и Уральской сотен, Сибирской и Забайкальской полусотен, Амурского, Астраханского, Семиреченского и Уссурийского взводов, 19 артиллерийских казачьих батарей и 62 отдельные и особые сотни[27][53].

Итогами очень тяжелых и кровопролитных сражений 1915 года явилось оставление русской армией территорий Южной Прибалтики, Польши, Галиции, части Белоруссии. Однако ее упорное сопротивление не позволило австро-германским войскам выполнить стратегическую задачу. Русская армия, несмотря на обрушившиеся на нее мощные удары превосходящих сил противника, не только не была разгромлена, но и продолжала играть одну из самых важных ролей на театрах военных действий Первой мировой войны.

На направлениях главных ударов

Конец 1915 года – начало 1916 года ознаменовались крупными успехами русской армии на Кавказском фронте. 29 декабря 1915 года началось наступление русских войск в направлении сильной турецкой крепости Эрзерум. На главном участке наступления успешно действовали 3-я Кавказская казачья дивизия, Донская пешая казачья бригада, Сибирская конная казачья бригада. На других направлениях наступали 3-я Кубанская пластунская бригада, 1-й Кавказский, 3-й Екатеринодарский, 3-й Горско-Моздокский казачьи полки, ряд казачьих особых сотен и батарей.

Во время успешного развития Эрзерумской наступательной операции отрядом генерала Чернозубова был нанесен вспомогательный удар на Ван-Азербайджанском направлении. В составе этого отряда действовали 4-я Кавказская казачья дивизия, 2-я и 3-я Забайкальские казачьи бригады, 4-я Кубанская пластунская бригада. В ходе успешного наступления отряд 22 января 1916 года полностью перекрыл подходы к Эрзеруму и лишил противника возможности спасти положение крепости переброской своих резервов из Месопотамии [54].

Много подвигов совершили солдаты и казаки при штурме сильно укрепленной крепости Эрзерум. Среди них была и смелая конная атака терских казаков 1-го Кизляро-Гребенского полка на неприятельские укрепления Деве-Бойну на подступах к самой крепости. А первым в Эрзерум ворвался кубанец есаул Медведев с конвойной сотней штаба 1-го Кавказского корпуса, казаки которой проложили себе дорогу шашками [55]. 3 февраля 1916 года Эрзерум пал. Но враг продолжал упорное сопротивление, и бои продолжались с неослабевающим напряжением. 4 февраля в бою у Илиджи (за Эрзерумом) вновь отличилась Сибирская казачья бригада в составе 1-го и 2-го Сибирских казачьих полков. Атаковав неприятеля в конном строю по глубокому снегу, сибирцы сумели захватить несколько штабов и знамен турецких частей, а также вражескую артиллерию [56].

Завершающим аккордом Эрзерумского сражения явилось занятие русскими войсками важнейшего анатолийского порта Трапезунда, являвшегося и главной базой снабжения 3-й турецкой армии. В операции по овладению им решающая роль отводилась десанту, который должен был быть высажен с кораблей в неприятельский тыл. Учитывая важность и опасность данного предприятия, его лично возглавил командующий Кавказской армией генерал от инфантерии Н.Н. Юденич. Вместе с назначенными в десант 1-й и 2-й Кубанскими пластунскими бригадами и своим штабом он высадился с кораблей на берег у Сюрмене 25 марта 1916 года [57]. Кубанцы с честью выполнили возложенное на них ответственное поручение. Турки в панике отступили. Имевший важное стратегическое значение порт Трапезунд был без боя занят 5 апреля.

Весной 1916 года небольшой отряд кубанских казаков совершил беспримерный рейд по вражеским тылам, вошедший яркой страницей в историю войны. 27 апреля 1-я сотня 1-го Уманского казачьего полка под командованием сотника В.Д. Гамалия по приказу командира Экспедиционного корпуса генерал-лейтенанта Баратова выступила из Майдешта в районе Керманшаха на соединение с находившимися на р. Тигр на Багдадском направлении английскими частями. Пройдя по турецким тылам 300 верст, 9 мая казаки прибыли в Ставку командующего английским Экспедиционным корпусом в Месопотамии [58]. Успех этого похода в определенной степени сказался, видимо, на принятии русским командованием плана переброски в Месопотамию на соединение с союзниками Кавказской кавалерийской дивизии, развернутой для этого в Кавказский кавалерийский корпус [59]. (Осуществлению этого весьма рискованного мероприятия помешало окончание войны.) И хотя данный рейд имел больше показательное, чем военное значение, его осуществление, по свидетельствам современников, сыграло очень важную политическую, морально-психологическую и пропагандистскую роль.

Казачьи соединения принимали активное участие в известном крупномасштабном наступлении Юго-Западного фронта в мае-июне 1916 года. В его составе находились 2-я Сводно-Казачья, 1-я и 6-я Донские, 1-я Терская, 3-я Кавказская казачьи дивизии, отдельные казачьи полки, приданные пехотным соединениям и входившие в состав кавалерийских дивизий регулярной конницы. Всего на фронте было сосредоточено 40 казачьих полков. И если в первые дни наступления, начавшегося 22 мая, действия входивших в 4-й кавалерийский корпус 8-й армии генерала А.М. Каледина 2-й Сводно-Казачьей и 3-й Кавказской казачьих дивизий не увенчались успехом, то атаки 1-й Донской и 1-й Терской казачьих дивизий 3-го кавалерийского корпуса 9-й армии генерала П.А. Лечинского оказались очень удачными. Казаки этих дивизий существенно расширили прорыв вражеской обороны и, развивая наступление, начали преследование отступавшего неприятеля. Позже на Юго-Западный фронт, в составе переданной ему 3-й армии генерала Л.П. Леша, были переброшены 5-я Донская, 1-я Кубанская и Забайкальская казачьи дивизии [60]. В боях у Гниловод 2–4 июня особо отличился 1-й Уральский казачий полк. Только во время конной атаки полка во главе с его командиром полковником М.Н. Бородиным 2 июня было взято в плен 24 офицера и около 1500 солдат противника, захвачено 3 орудия и 2 пулемета [61].

Во время сражения на Стоходе командованием были отмечены успешные действия Забайкальской казачьей дивизии, и особенно ее лихая атака на крупные неприятельские силы вечером 23 июня у Маневичей. Наиболее удачно в этом бою действовали казаки 1-го Верхнеудинского казачьего полка. Полк наголову разбил врага, взял много пленных и богатые трофеи [62].

В июле в наступление совместно с другими частями переброшенного сюда Гвардейского кавалерийского корпуса была брошена Гвардейская казачья бригада генерал-майора Орлова в составе Лейб-гвардии Казачьего, Лейб-гвардии Атаманского и Лейб-гвардии Сводно-Казачьего казачьих полков. Вынужденные сражаться в непривычном для себя пешем строю, в сложных условиях болотистой местности, казаки-гвардейцы достойно выдержали все выпавшие на них испытания. Но их атаки не увенчались успехом. Глубоко эшелонированная вражеская оборона на участке наступления бригады прорвана не была.

В ходе наступления на других участках фронта очень хорошо действовали Уссурийская конная дивизия[28] генерал-майора

А.М. Крымова, ряд отдельных казачьих полков, 1-я Оренбургская казачья дивизия. Два полка последней, 10-й и 11-й Оренбургские казачьи – в сражении при Кошево 15 июля в конной атаке пленили 10 неприятельских офицеров, 821 солдата и даже захватили бившие по ним картечью буквально в упор 16 вражеских орудий [63].

Однако казачьим частям случалось терпеть и поражения. Так, например, 17 июня 1916 года во время конной атаки под Олешвой лавы 6-й Донской казачьей дивизии попали под сильнейший ружейно-пулеметный огонь неприятеля. По свидетельству авторитетного исследователя А.А. Керсновского, «геройская дивизия была расстреляна» [64]. Атака захлебнулась, дивизия понесла невиданные для конницы потери.

В боях 1916 года казачьи соединения, части и подразделения вписали множество новых славных страниц в свою боевую историю. И в любой ситуации – в наступлении и отступлении, в победе и в поражении, казаки достойно выполняли свой воинский долг, проявляли стойкость, мужество и отвагу.

Во время войны в силу целого ряда причин (массовые мобилизации и связанные с ними большие материальные расходы, сокращение численности работников и, как следствие, снижение размеров посевных площадей, падение урожайности, уменьшение поголовья скота, падение общего уровня сельскохозяйственного производства привели к уменьшению получаемых казачьими хозяйствами доходов, существенно сказались и рост цен на сельскохозяйственный инвентарь и предметы первой необходимости и т.п.) происходит серьезное осложнение общего социально-экономического положения казачьих хозяйств во всех без исключения казачьих войсках страны. Все это вызывало растущее беспокойство и вполне обоснованные опасения за будущее в различных государственных структурах самого высокого уровня, что вполне объяснимо, так как от состояния казачьих хозяйств напрямую зависела боеспособность такого важного рода войск русской армии, как кавалерия. Ведь именно казачьи части составляли почти две трети ее общей численности. Поэтому после соотнесения объемов необходимой экономической помощи казачеству и реальных возможностей правительства высшие государственные органы уже в начале 1916 года предпринимают ряд конкретных действий. По «Высочайшему повелению» 9 февраля при Главном штабе образуется специальная комиссия, названная «Совещанием о поднятии экономического и сельскохозяйственного положения Донского и Оренбургского казачьих войск» [65]. Возглавил его член Военного совета генерал от инфантерии П.О. Щербов-Нефедович. В состав «Совещания» вошли начальник Главного штаба генерал Н.П. Михневич, начальник Казачьего отдела Главного штаба генерал-лейтенант П.О. Агапов, представители министерств земледелия, торговли, промышленности, директора горного и геологического департаментов, наказные атаманы Донского и Оренбургского казачьих войск – генерал от кавалерии В.И. Покатило и М.С. Тюлин [66]. Первое заседание «Совещания» собралось в Петрограде уже через три дня после решения о его образовании – 12 февраля 1916 года [67]. Рассмотрев общее экономическое положение казачества в Донском и Оренбургском войсках, его члены отметили, что существующие в казачьих областях «...порядки землепользования[29] привели к крайней чересполосности, разбросанности угодий внутри станиц и хуторов, длиннополосности и дальнеземельности» [68]. Это существенно влияло на экономический потенциал казачьего пая [69]. Нередко казак имел надел в 6–7 местах, удаленных до 60 верст от хутора [70]. Поля казаков, по официальной оценке специалистов, были «...истощены и засорены в невероятной степени» [71]. Урожайность на казачьих землях в Донской области значительно уступала сбору зерна на смежных частновладельческих и крестьянских участках [72]. На совещании отмечалось «...серьезное, даже угрожающее положение такого экономически важного для Донского войска промысла, как рыболовство» [73]. Общий вывод присутствовавших был крайне неутешительный: ухудшение общего экономического положения казачьих хозяйств. Однако участники не ограничились только обсуждением данных проблем. Ими была разработана конкретная программа действий, призванных способствовать реальному улучшению экономического состояния Донского и Оренбургского войск. Прежде всего на заседании 19 февраля принимается решение об увеличении денежного пособия казакам при выходе на службу. В мирное время оно должно было составлять 200 рублей конному и 50 рублей пешему казаку, а в военное время соответственно 300 и 75 рублей (для казаков второй очереди – 20 и 50 руб.) [74]. Позже утверждается комплекс землеустроительных и агротехнических мероприятий. В то же время на одном из заседаний, проходившем под председательством военного министра генерала А.А. Поливанова, принимается решение о недопустимости перехода в казачьих войсках от общинного порядка землепользования к единоличному на правах собственности [75]. Это лишь подтверждало известное постановление Военного совета от 23 августа 1913 года по вопросу о предложении относительно изменения характера казачьего землепользования. Иными словами, какие-либо улучшения по землеустройству и землепользованию в казачьих войсках могли проводиться только по разделению «многоселенных» наделов между отдельными хуторами и упорядочению паевого наделения казаков [76]. Созданной совещанием комиссии по улучшению казачьего землепользования совместно с Министерством земледелия предлагалось разделить станичные юрты на постоянные хуторские довольствия. Эта мера, по мнению ее инициаторов, имела «самое важное землеустроительное значение»[30][77]. По решению участников совещания на Дон командировалась комиссия в составе столичных специалистов по землеустройству и землепользованию, агрономии, лесной отрасли, укреплению песков и оврагов, по рыболовству. В ее задачу входило изучение на месте поднятых на совещании проблем, их совместное обсуждение с войсковыми специалистами под руководством Войскового наказного атамана и определение необходимых мер для быстрейшего улучшения соответствующих отраслей войскового хозяйства [78].

В заключение работы столичной комиссии было признано необходимым в возможно короткие сроки «обсудить вопрос о поднятии экономического и сельскохозяйственного положения также и в отношении Кубанского казачьего войска» [79].

Несмотря на суровые условия военного времени, намечалось осуществление серьезных организационных мероприятий для улучшения экономического положения казачьих областей. Но обращает на себя внимание и тот факт, что столь необходимых казачьим войскам прямых денежных субсидий совещание не только не выделило, но даже и не ходатайствовало об этом перед правительством. В то же время принятое решение об увеличении пособий казакам при выходе на службу начало реализовываться без промедления. Уже в марте правительство утвердило новые размеры этих пособий, одновременно расширив и круг лиц, которым давалось право на их получение (к ним были отнесены призывавшиеся в армию казаки 3-й очереди, запасного разряда и войскового ополчения). Соответствующее постановление правительства по этому вопросу вступило в силу уже в начале следующего месяца. Велась работа и по параллельным направлениям.

В феврале 1916 года выходит приказ Военного совета, согласно которому в случае утраты строевой лошади на фронте не по вине владельца и невозможности ее адекватной замены из конского запаса конкретного войска, офицеры и классные чиновники получали право на соответствующую денежную компенсацию в размерах, давно существовавших в регулярной кавалерии. Для нижних чинов казачьих частей устанавливались специальные денежные пособия, дифференцировавшиеся по каждому из войск в зависимости от реальной цены строевой лошади в той или иной казачьей области. Поэтому размеры этих пособий колебались от 275 рублей для кубанских казаков до 115 рублей для уральских [80]. Разница была более чем существенной. Она обуславливалась реальной рыночной ситуацией в казачьих областях страны.

Однако все отмеченные мероприятия носили довольно ограниченный, частный характер и не могли кардинально повлиять на общее экономическое состояние казачьих хозяйств. Более того, в очень непростых социально-экономических условиях, сложившихся отчасти еще в довоенный период и серьезно осложнившихся непосредственно в годы войны, процессы значительного ухудшения экономического состояния как в целом войсковых, так и в непосредственно казачьих хозяйствах быстро набирали темпы. Многие хозяйства не только бедных, но и средних казаков приходили в упадок, а часть наиболее слабых разорялась. Во много раз ускорялась социальная дифференциация казачества. Об этом с тревогой докладывали в столицу высшие должностные лица казачьих администраций. Например, донской наказной атаман в 1916 году сообщал, что основная часть казаков не в состоянии вести самостоятельное хозяйство и выполнять воинские повинности. По его данным, тогда на Дону было 20% сильных казачьих хозяйств, 23% средних и 57% бедных [81]. Конечно, в этом донесении процентные показатели количества бедняцких казачьих хозяйств сильно завышены. Атаманы сознательно сгущали краски с целью получения финансовых субсидий для своих войск. Вместе с тем в их докладах находило отражение и реальное положение дел. Обо всем этом в правительстве были хорошо осведомлены. Там понимали, что казачья экономика нуждается и в реформировании, и в существенной помощи. Но преобразования в ее основной, аграрной сфере, в силу известных причин были недопустимы, а выделение необходимых финансовых средств в условиях крупномасштабной войны, требовавшей многомиллионных средств, было попросту невозможно. Выход из ситуации многие должностные лица видели в организационных структурных изменениях порядка управления казачьими войсками на высшем уровне. В 1916 году в адрес военного министра, в чьем ведении находились казачьи войска, и на имя самого императора неоднократно направлялись специальные памятные записки о необходимости разработки и принятия нового закона об управлении казачьими областями. В некоторых из них содержались и вполне конкретные предложения на этот счет. В частности, предлагалось вместо Казачьего отдела Генерального штаба образовать «Управление Августейшего Атамана казачьих войск» с правами Главного управления Военного министерства. В его задачи, помимо прочего, входило бы и непосредственное разрешение всех экономических проблем казачьих войск.

Особо можно выделить идею образования при атамане всех казачьих войск, которым номинально являлся наследник престола, специального высшего органа по управлению казачьими войсками в виде Совета из представителей всех 11 казачьих войск страны. Этот Совет казачьих войск должен был выдвигать достойных кандидатов на должности наказных атаманов и чиновников по внутреннему управлению казачьими войсками, осуществлять постоянный и пристальный контроль за деятельностью местных казачьих органов и ряд других необходимых функций [82]. Но никаких конкретных решений по всем этим предложениям принято не было.

Помимо значительных материальных издержек, казачество испытывало множество других, вызванных военным временем тягот. Первое место среди них, безусловно, занимала массовая мобилизация, принявшая всеобщий характер. Общий уровень мобилизации с учетом соотношения общей численности населения и количества призванных в армию среди казачества был намного выше, чем в среднем по стране [83]. Этот показатель будет еще более высоким, если рассматривать не количество призванных в армию вообще, а направленных непосредственно в действующую армию на фронт. В 1916 году напряжение в этом плане достигло своего апогея: количество призванных в армию казаков уже превысило треть миллиона, ухудшилась и ситуация, сложившаяся в запасных казачьих подразделениях. Их состояние служило зеркальным отражением положения дел с людскими мобилизационными ресурсами в казачьих войсках. По существовавшему в то время положению каждая запасная казачья конная сотня должна была укомплектовывать полное полковое звено, то есть три казачьих полка (по одному в каждой из трех очередей строевого разряда), и несколько отдельных и особых сотен [84]. С уходом из запасной сотни на пополнение находящихся в армии соответствующих казачьих частей[31] какой бы то ни было по численности маршевой команды из станиц, к которым эта запасная сотня была приписана, для ее пополнения до штатного состава призывались очередные казаки [85]. Каждая запасная казачья сотня направляла в казачьи части одинаковое, но строго не установленное количество казаков.

Конкретная численность отправлявшихся в действующую армию маршевых команд, формировавшихся той или иной запасной сотней, и периодичность их отбытия четко не регламентировались. Например, в Донском и Терском казачьих войсках каждая запасная конная сотня за год в среднем отправляла в армию около тысячи казаков, а в Кубанском – около 600 казаков [86]. Учитывая, что штатная численность запасной казачьей конной сотни составляла 224 казака [87], количество подготавливаемых в ней казаков было весьма значительным. В некоторых случаях это непосредственно сказывалось на качестве подготовки новых призывников. На данное обстоятельство в сентябре 1916 года в своей докладной записке на имя начальника штаба Походного атамана указывал, в частности, начальник 2-й Сводно-Казачьей дивизии генерал-майор П.Н. Краснов [88]. Для устранения этих недостатков и установления непосредственного контроля и руководства обучением новобранцев со стороны полкового начальства он предлагал изменить местонахождение запасных сотен и перевести их в ближайший фронтовой тыл. Конкретно осуществить данное мероприятие генерал Краснов считал возможным в отношении донских запасных сотен. Предложение было принято и в значительной мере реализовано на практике[32]. Причем помимо Донского данное мероприятие было распространено и на другие войска. Аналогичные решения были приняты и в отношении подразделений отделений конского запаса [89]. Учитывая масштабы мобилизации казачества и стремясь улучшить условия подготовки казачьего пополнения и облегчить условия пополнения запасными казачьими частями, в конце 1916 года была признана настоятельная необходимость увеличить во всех казачьих войсках, кроме Астраханского, число запасных казачьих сотен вдвое и свести их в запасные казачьи полки, дивизионы и батальоны[33][90]. Во исполнение данного решения 24 января 1917 года Военный cовет принял постановление о формировании в казачьих войсках новых неотдельных запасных конных казачьих сотен. В Войске Донском их должно было быть образовано 18, в Кубанском – 11, в Терском – 4 и т.д. [91]. Всего в составе донских запасных частей числилось 6 запасных казачьих полков, 3 запасные казачьи артиллерийские батареи. В составе кубанских запасных частей находилось 4 запасных казачьих полка, 3 запасных пластунских батальона, одна запасная казачья артиллерийская батарея. В Оренбургском войске было 2 запасных казачьих полка (всего – 6 сотен), в Терском – 2 запасных казачьих полка, а также одна запасная пешая сотня, в Уссурийском – 2 запасные казачьи конные сотни и т.д. Кроме того, во всех казачьих областях из казаков неспособного разряда (т.е. негодных к службе в армии по состоянию здоровья) формировались местные команды, в задачу которых входило обеспечение порядка в своих станицах.

Осуществление невиданной по размерам массовой мобилизации потребовало от казачества большого внутреннего напряжения и задействования всех имевшихся средств и ресурсов. Однако к концу 1916 года они оказались уже полностью на исходе. В это время Совет военного министра, располагавший всесторонними и полными сведениями о состоянии дел в данной области, пришел к заключению, что все казаки, ранее уже служившие в войсках (т.е. 1-й, 2-й и 3-й очередей строевого разряда), полностью мобилизованы и находятся в армии. Дома остались только казаки старшего возраста запасного разряда, малопригодные для службы в коннице [92]. В сложившейся ситуации дело дошло до того, что пополнение запасных конных казачьих сотен производилось «...исключительно переосвидетельствованными казаками неспособного разряда[34](!) и молодыми казаками»[35][93]. Все это более чем красноречиво свидетельствовало о действительных размерах мобилизации казаков.

Война и вызванные ею тяготы и лишения оказывали непосредственное влияние на ухудшение экономического положения подавляющего большинства казачьих хозяйств и вызвали определенные изменения в сознании станичного казачества. Хотя, учитывая известный консерватизм мышления казаков старших возрастов, то, что они находились в привычных условиях станичной жизни, отсутствие влияния на них всего того, что постоянно воздействовало на сознание находившихся в армии казаков-фронтовиков, процессы трансформации сознания станичного казачества происходили менее заметно.

Более видимым было ухудшение состояния казачьих хозяйств. Довольно быстрыми темпами шло уменьшение земельных наделов казаков, увеличение числа беспосевных хозяйств, падение урожайности, заметное сокращение получаемых ими доходов и, как следствие всего этого, рост обнищания значительной части казачьего населения и его социальной дифференциации. Наиболее активно процесс уменьшения казачьих паев происходил в казачьих войсках Юго-Востока европейской России (Донском, Кубанском, Терском), где аграрный вопрос и раньше стоял наиболее остро, а также в Астраханском, Оренбургском, Сибирском и Семиреченском войсках. К 1917 году в Кубанском войске, например, согласно официальным данным войсковой администрации, казачьи наделы уменьшились достаточно существенно. В некоторых кубанских станицах паи казаков составляли всего 4–6 десятин земли [94]. В это время казаки Екатеринодарского и даже Майкопского отделов, а в последнем до войны были самые большие казачьи наделы, имели земельные паи в среднем всего от 5,6 до 6,3 дес. [95]. В других отделах дела обстояли не так плохо, но и хватало серьезных проблем. В Кавказском и Ейском отделах, в частности, величина среднего пая колебалась в пределах всего 9,3–10 дес. земли [96]. А в некоторых станицах отнюдь не самого малоземельного Таманского отдела, например в ст. Степной, казаки имели всего лишь по 5 дес. земли [97].

Сокращение величины земельных наделов казаков наблюдалось и в войсках азиатской части страны, хотя здесь ситуация была не столь серьезной. В Оренбургском войске, например, средний пай с 24 дес. к 1917 году уменьшился до 20 дес. земли [98]. А в отдельных густозаселенных станицах размеры паев сократились даже до 7–10 дес. земли [99]. В Сибирском войске величина среднего казачьего пая сократилась до 24,7 дес., в Забайкальском до 27 дес., в Уссурийском до 18,1 дес. земли [100].

В большинстве казачьих войск востока страны также быстрыми темпами росло количество беспосевных казачьих хозяйств. Так, согласно результатам Всероссийской сельскохозяйственной переписи 1917 года, в Уральском, Сибирском, Семиреченском, Забайкальском и Амурском войсках в них насчитывалось 28,8% беспосевных казачьих хозяйств [101].

В этих же войсках, по данным переписи, 3,2% казачьих хозяйств вообще были безземельными [102].

За годы войны усилились процессы социальной дифференциации казачества. Росло его обеднение. Причем, по мнению некоторых авторов, изменения в этом плане происходили весьма существенные. Л.И. Футорянский утверждает, что к 1917 году доля бедняцких хозяйств возросла с 39,8% до 55,4% [103]. По мнению А.Я. Ворониной, к этому времени в Забайкальском войске к бедноте можно отнести уже 52% [104], то есть примерно на 10% больше по сравнению с довоенным периодом. О значительном увеличении обедневших казачьих хозяйств в Оренбургском, и особенно в Сибирском войске говорит Н.А. Хвостов [105].

По нашему мнению, в период войны, безусловно, происходило ухудшение общего экономического положения основной массы казачьих хозяйств, усиливались процессы социальной дифференциации казачества. Но гиперболизировать данные процессы, говорить о том, что количество бедняцких казачьих хозяйств возросло почти до 55%, представляется неправомерным. (Особенно при отсутствии методики таких подсчетов, необходимой источниковой базы и, что также весьма важно, без учета масштабов и особенностей этих процессов в различных казачьих войсках.) В этой связи не стоит забывать о том, что своеобразные «защитные механизмы», сдерживавшие процесс социальной дифференциации казачества, в целом продолжали выполнять свою роль. Войсковые администрации и правительственные органы предпринимали определенные усилия по их сдерживанию, несмотря на сложные условия военного времени. Следует обратить внимание на то, что процессы ухудшения общего экономического положения казачества, рост его обеднения носили не абсолютный, а относительный характер. Необходимо отметить, что усиление социальной дифференциации казачества, увеличение доли бедных хозяйств происходило за счет самой многочисленной середняцкой прослойки, причем главным образом за счет ее наиболее слабой в хозяйственно-экономическом плане части. Эта низшая группа середняцких казачьих хозяйств в целом не была преобладающей и, следовательно, не могла значительно повлиять на изменение общей картины социальной дифференциации казачества. Доля же высшей и средней групп казачьих середняцких хозяйств, не говоря уже о зажиточных кулацких, существенно не сократилась. Причем это было характерно даже для тех войск, где, как, например, в Забайкальском, общий уровень экономического благосостояния казаков был ниже, чем в большинстве других войск.

Грудь в крестах

Определить точную численность призванных в армию в годы войны казаков трудно. Поэтому даже в имеющихся в архивах официальных документах разных структурных подразделений военного ведомства содержатся отличные друг от друга данные. Существуют и проблемы, вытекающие из внутренней специфики воинских призывов. При их рассмотрении необходимо учитывать численность армии к моменту начала мобилизации, так как казаки, находившиеся к этому времени в армии, в мобилизационные списки не попадали. Отдельно надо выделять данные по общему числу мобилизованных в армию, направленных непосредственно в действующую армию и в тыловые части, отметить, по каким статьям проходили призывники, в каких областях и в какое время проходила мобилизация тех или иных призывных возрастов, какие при этом были официально допущены отступления от установленных правил и т.п.

О сложности этой проблемы говорят и различные данные, содержащиеся в военной и исторической литературе, специальной и энциклопедической литературе. Например, в Советской военной энциклопедии и в Большой советской энциклопедии говорится, что общая численность призванных в армию казаков всех казачьих войск страны составила свыше 200 тысяч человек [106]. Более поздние работы издательства «Советская энциклопедия», такие как «Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия», Советский энциклопедический словарь и другие, содержат данные о том, что казачеством в Первую мировую войну было выставлено около 300 тысяч человек [107]. Эта же цифра приводится и во всех последующих энциклопедических и специальных изданиях и является, по сути, общепризнанной. Ее приблизительность и некоторая условность почти никого особо не смущали.

В вышедшем совсем недавно коллективном трехтомнике «История казачества Азиатской России» на основании данных, почерпнутых из книги «Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия», общая численность призванных в армию казаков – 319,9 тысячи [108]. Эта цифра не может не вызвать удивления, поскольку исходные данные, положенные в ее основу, не соответствуют названным данным из источника [109]. Например, по Оренбургскому казачьему войску дается цифра 60 тысяч призванных в армию казаков [110]. А в работе, откуда якобы были взяты исходные материалы, называется около 30 тысяч [111]. Аналогичные расхождения не единичны. Как можно получить точную итоговую цифру 319,9 тысячи, если многие ее составляющие даны со словами «свыше» и «около»?

Наиболее аргументированные, точные и научно обоснованные данные общего количества мобилизованных казаков содержатся в работах авторитетного исследователя Г.Л. Воскобойникова. По его сведениям, всего казачество в годы войны выставило свыше 8 тысяч офицеров и 360 тысяч нижних чинов [112]. Таким образом, итоговая цифра находившихся в армии в период Первой мировой войны казаков всех казачьих войск страны составляет свыше 368 тысяч человек.

Серьезные трудности возникают и при количественном определении мобилизованных во время войны казаков в каждом из казачьих войск в отдельности. Приводимые данные довольно часто носят спорный и весьма противоречивый характер. Одним из достаточно показательных примеров может служить ситуация с разными подходами к определению общего количества призванных в армию кубанских казаков.

В энциклопедических изданиях приводится цифра 90 тысяч находившихся в армии кубанцев [113], а в более поздней специальной военно-энциклопедической работе называется около 89 тысяч призванных в армию в годы войны кубанских казаков [114]. В некоторых изданиях, без приведения конкретных сведений об источниках данной информации, говорится о том, что в рассматриваемый период в армии было около 80 тысяч кубанских казаков[36][115]. В других работах содержится утверждение о 97 тысячах мобилизованных кубанских казаков [116]. Новейшие данные говорят о более значительном количестве кубанцев, сражавшихся на фронтах Первой мировой. Например В.Н. Мальцев убежден, что только в рядах действующей армии в годы войны находилось 107 тысяч кубанских казаков [117]. Г.Л. Воскобойников приводит аргументированные цифры, говорящие о том, что на конец 1916 года в армии, без учета кубанцев, находившихся в отдельных и особых сотнях, числилось 2409 кубанских казачьих офицеров и 103 706 нижних чинов [118]. Всего 106 115 кубанских казаков.

То же и в других казачьих войсках. Так, численность призванных в армию в годы войны донских казаков колеблется от около 100 тысяч [119] до свыше 100 тысяч [120] и 125 тысяч [121]. Количество мобилизованных к концу 1916 – началу 1917 года астраханцев определяется и в 1,8 тысячи [122], и в 2,6 тысячи [123]; амурцев – и в 2,5 тысячи [124], и в 3,5 тысячи [125], и даже в 5,7 тысячи [126]; забайкальцев – и в около 13 тысяч [127], и в 14–14,5 тысячи человек [128], и в 14,9 тысячи [129]; оренбуржцев – и в 32 тысячи [130], и в 27 тысяч [131], и в явно нереальные 60 тысяч [132]; семиреченцев – и в 3,5 тысячи [133], и около 4,6 тысячи [134]; сибирских казаков – и в 11 тысяч [135] и в 11,5 тысячи [136]; терцев – и в 18 тысяч [137], и в 19,3 тысячи [138]; уральцев – и в 13,5 тысячи [139], и в 13 тысяч [140]; уссурийцев – и в 2,5 тысячи [141], и в 2 тысячи [142]. Многие из приведенных данных существенно расходятся друг с другом.

В настоящее время наиболее точно выверенные и аргументированно обоснованные итоговые сведения о количестве мобилизованных казаков имеются по Донскому и Оренбургскому казачьим войскам. Донское казачество в период Первой мировой войны направило в армию 113 742 казака [143], а оренбургское – 36 674 казака [144].

Отдельную и тоже к настоящему времени окончательно не разрешенную проблему составляет точное определение количества воинских частей и подразделений, выставленных во время войны каждым казачьим войском. При ее рассмотрении исследователи неминуемо сталкиваются со многими факторами, осложняющими нахождение верных ответов на интересующие вопросы. Среди них можно отметить расхождения и неточности, содержащиеся как в разнообразной источниковой базе, так и в различных исследовательских работах, затрагивающих данную проблему. При этом, к сожалению, не служат исключением и серьезные общие, военные и исторические энциклопедические издания и специальные исследования.

Нельзя не учитывать и трудности, непосредственно вытекающие из характера самого предмета изучения. В период войны происходили многочисленные формирования, переформирования и расформирования различных частей и подразделений, изменения их численности, нумерации, названий, передачи в составы крупных соединений, переброски на другие фронты, в тыл и т.п. В ходе ведения боевых действий неоднократно изменялись не только общая численность казачьих соединений всех казачьих войск, вместе взятых, или каждого в отдельности, но даже количество тех или иных конкретных частей практически в каждом из войск.

Характерным примером может служить положение с количеством донских казачьих конных полков. В подавляющем большинстве работ, в том числе и во всех энциклопедических изданиях, указывается, что Войско Донское во время войны помимо других подразделений выставило 60 конных казачьих полков [145]. Эта цифра в принципе верна. Но в то же время практически нигде не указывается, что в разные периоды Первой мировой войны количество даже таких крупных частей, как донские казачьи полки, было различным. Так, в августе 1915 года в документах командования русской армии говорится о 62 донских казачьих полках [146]. А уже в ноябре того же 1915 года штабные сводки содержат сведения о 60 донских казачьих полках [147]. (Заметим, что и в первом, и во втором случаях достоверность архивных источников сомнения не вызывает, поскольку это материалы высших органов командования и управления русской армии.) В октябре 1916 года количество донских казачьих полков составляет 61 [148], а в июне 1917 года вновь 60 [149].

Такая же противоречивая ситуация складывается и с количеством кубанских казачьих полков. В энциклопедических изданиях фигурируют и 41 кубанский конный казачий полк [150], и 37 полков [151], выставленные Кубанским казачьим войском в годы войны. В исследовательских работах, затрагивающих данный вопрос, встречаются данные и о 37,5 полка [152], и о 36 кубанских казачьих полках [153]. Расхождения, как видим, очевидны. Данные здесь таковы.

К августу 1915 года в армии находилось 36 кубанских казачьих полков [154]. В ноябре этого же года их было уже 37 [155]. В октябре 1916 года в армии насчитывалось всего 35 кубанских казачьих полков [156]. Летом 1917 года в документах опять фигурируют 37 полков [157].

Схожая ситуация наблюдалась и в отношении количества полков на разных этапах войны и в некоторых других казачьих войсках. Еще более пестрая картина наблюдается при рассмотрении числа казачьих подразделений (отдельных и особых сотен, артиллерийских батарей, отдельных полусотен).

Различны и приводимые в научной литературе сведения о находившихся в армии к концу войны частях и подразделениях каждого из казачьих войск. Войско Донское направило в армию, по одним данным, 60 конных полков, 6 пеших батальонов, 33 артиллерийские батареи, 136 отдельных сотен и полусотен, 5 запасных полков [158]; по другим – 2 гвардейских и 58 армейских полков, 23 отдельные и 55 особых сотен, 58 конвойных полусотен, 1 пешую оршаду (6 батальонов), 3 гвардейских и 14 простых конно-артиллерийских дивизионов (41 батарею), 2 отдельные артиллерийские батареи, 6 запасных конных полков, 1 запасной конно-артиллерийский дивизион [159]; а по третьим – 61 конный полк, 6 пеших батальонов, 33 артиллерийские батареи, 77 отдельных и особых сотен, 58 конвойных полусотен [160]. В 1917 году в армии находились следующие донские казачьи части и подразделения: 60 конных полков (в том числе два гвардейских – Лейб-гвардии Казачий и Лейб-гвардии Атаманский полки) [161], 36 из которых были сведены в 9 Донских казачьих дивизий, 6 пеших батальонов (сведенных в Донскую пешую бригаду), 36 артиллерийских батарей (из них были сформированы 3 гвардейских и 14 обычных конно-артиллерийских дивизионов 2-батарейного состава по 6 орудий в батарее, 2 батареи считались отдельными), 23 отдельные [162] и 55 особых сотен [163], 58 конвоев полусотенного состава [164], 36 запасных сотен (позже сведенных в 6 запасных конных полков) и 3 запасные артиллерийские батареи, сведенные в запасной конно-артиллерийский дивизион.

Кубанское Войско сформировало, по некоторым сведениям, 37 конных полков, 1 конный дивизион, 2,5 гвардейские сотни, 22 пластунских батальона, 6 батарей, 49 различных сотен и 6 полусотен, 12 команд [165]; по другим – 37 конных полков, 1 гвардейский и 1 отдельный конные дивизионы, 4 пластунские бригады (22 батальона), 1 отдельный пластунский дивизион, 32 особые конные сотни, 6 конвойных конных полусотен, 9 конно-артиллерийских батарей, 4 запасных конных полка, 3 запасных пластунских батальона, 1 запасную конно-артиллерийскую батарею [166]; по третьим – 37,5 конного полка, 22 пластунских батальона, 7 артиллерийских батарей, 31 отдельную и особую сотни, 7 конвойных полусотен [167]. Из кубанцев было сформировано 37 конных полков [168], 32 из которых были сведены в 4 Кубанские и 6 Кавказских (совместно с терцами) казачьих дивизий, 22 пластунских батальона (сведенных в 4 Кубанские пластунские бригады)[37], 6 конно-артиллерийских батарей, 31 особая сотня [169], 7 конвоев полусотенного состава, 1 отдельный конный дивизион и 2 Лейб-гвардии Кубанские казачьи сотни личного императорского конвоя (в апреле 1917 года конвой был расформирован, а из этих сотен был образован отдельный Кубанский гвардейский конный казачий дивизион), 4 запасных конных полка, 3 запасных пластунских батальона, 1 запасная артиллерийская батарея.

Из казаков Терского войска было укомплектовано, по одним мнениям, 12 конных полков, 2 пластунских батальона, 2 батареи, 2 гвардейские сотни, 5 запасных сотен, 15 команд [170]; по другим – 12 конных полков, 1 гвардейский конный дивизион, 2 пеших батальона, 3 батареи, 3 конвойные полусотни, 2 запасных конных полка и 1 запасная пешая сотня [171]; по третьим – 12,5 конного полка, 2 пеших батальона, 3 артиллерийские батареи, 5 отдельных и особых сотен, 6 конвойных полусотен [172]. Терское казачье войско выставило 12 конных полков, 4 из которых составили Терскую казачью дивизию, а еще 4 вошли совместно с кубанцами в Кавказские казачьи дивизии, 2 пластунских батальона, 3 артиллерийские батареи, 3 конвоя полусотенного состава [173], 5 отдельных сотен, 2 Лейб-гвардии Терские казачьи сотни императорского конвоя (из которых в апреле 1917 года после расформирования конвоя был сформирован гвардейский Терский казачий дивизион), 2 запасных конных полка и 1 запасная пешая сотня.

Оренбургское войско выставило, по одним данным, 18 конных полков, 1 конный дивизион, 9,5 артиллерийской батареи, 1 гвардейскую сотню, 9 пеших сотен, 39 отдельных и особых сотен, 7,9 запасной сотни [174]; согласно другим – 1 гвардейскую конную сотню (входившую в Лейб-гвардии Сводно-Казачий полк), 18 конных полков, 1 отдельный конный дивизион, 4 отдельные сотни, 35 особых сотен, 9 конвойных конных полусотен, 3 конно-артиллерийских дивизиона (6 батарей), 2 отдельные батареи, 3 запасных конных полка, 1 запасную пешую сотню, 1 запасную гвардейскую полусотню, 1 запасную артиллерийскую батарею [175]; согласно третьим – 18,5 конного полка, 8 артиллерийских батарей, 39 отдельных и особых сотен, 9 конвойных полусотен [176]. Представляется, что из числа оренбургских казаков было сформировано 18 конных полков (8 из которых были сведены в 1-ю и 2-ю Оренбургские казачьи дивизии), 1 отдельный конный дивизион, 8 артиллерийских батарей, 39 отдельных и особых сотен, 1 гвардейская конная сотня (входившая в состав Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка), 9 конвоев полусотенного состава, 3 запасных конных полка, 1 запасная пешая сотня, 1 запасная гвардейская конная полусотня и 1 запасная артиллерийская батарея.

Забайкальские казаки, по мнению одних исследователей, вошли в состав 9 конных полков, 1 гвардейской полусотни, 4 батарей, 3 запасных сотен [177]; по мнению других, в состав 1 гвардейской полусотни (Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка), 9 конных полков, 1 конно-артиллерийского дивизиона (3 батареи), 2 отдельных конно-артиллерийских батарей, 1 запасного конного дивизиона, 3 запасных пеших сотен, 1 запасного конно-артиллерийского взвода [178]; по мнению третьих, в состав 9 конных полков, 1 гвардейской полусотни (в Лейб-гвардии Сводно-Казачьем полку), 5 артиллерийских батарей [179]. По нашему мнению, из забайкальских казаков были сформированы 9 конных полков, 1 гвардейская конная полусотня Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 1 конно-артиллерийский дивизион 2-батарейного состава, 2 отдельные артиллерийские батареи, 1 запасной конный дивизион, 3 запасные пешие сотни и 1 запасной конно-артиллерийский взвод.

Уральские казаки укомплектовали, по одним данным, 9 конных полков, 1 артиллерийскую батарею, 1 гвардейскую сотню, 9 особых и запасных сотен, 2 команды [180]; по другим – 9 конных полков, 1 гвардейскую конную сотню (входившую в Лейб-гвардии Сводно-Казачий полк), 6 особых конных сотен, 2 конвойные полусотни, 1 конно-артиллерийский дивизион (2 батареи), 2 отдельные артиллерийские батареи, 1 запасной конный полк, 1 запасной гвардейский конный взвод [181]; по третьим – 9 конных полков, 2 артиллерийские батареи, 6 отдельных и особых сотен, 2 конвойные полусотни [182]. В Уральском казачьем войске было сформировано 9 конных полков (из которых 4 составили Уральскую казачью дивизию), 6 отдельных и особых сотен, 2 артиллерийские батареи, 1 гвардейская конная сотня Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 2 конвоя полусотенного состава, 1 запасной конный полк, 1 запасной гвардейский конный взвод.

Сибирское войско мобилизовало, по некоторым сведениям, 9 конных полков и несколько отдельных сотен [183]; по другим – 9 конных полков, 1 гвардейскую конную полусотню (входившую в состав Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка), 1 пеший дивизион, 4 отдельные конные сотни, 1 конно-артиллерийский дивизион (3 батареи), 2 запасных конных дивизиона, 1 запасной гвардейский взвод, 1 запасной конно-артиллерийский взвод [184]; по третьим – 9,5 конного полка, 3 артиллерийские батареи, 4 отдельные и особые сотни [185]. Мы считаем, что сибирские казаки укомплектовали 9 конных полков, 3 артиллерийские батареи (сведенные в конно-артиллерийский дивизион), 1 отдельный пеший дивизион, не числившийся в рядах действующей армии и находившийся в тылу, 1 гвардейскую полусотню Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 3 отдельные сотни, 2 запасных конных дивизиона, 1 запасной гвардейский конный взвод, 1 запасной артиллерийский взвод, в январе 1917 года развернутый в артиллерийскую батарею.

Семиреченское казачье войско сформировало, по различным данным, 3 конных полка и 12 отдельных сотен [186]; по другим данным – 3 конных полка, 1 гвардейский конный взвод (входивший в Лейб-гвардии Сводно-Казачий полк), 4 отдельные сотни, 3 особые сотни, 4 ополченские сотни, 2 запасные сотни [187]; по третьим – 3 конных полка, 1 гвардейский конный взвод в составе Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 7 отдельных и особых сотен [188]. Мы считаем, что из семиреченских казаков было образовано 3 конных полка, 1 гвардейский конный взвод Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 3 отдельные и 2 запасные конные сотни. Семиреченские казачьи полки под командованием полковников Гущина и Куликова и войскового старшины Угренникова прибыли в действующую армию в ноябре 1916 года, а в боевых действиях начали участвовать с первых чисел декабря того же года.

Астраханские казаки выставили 3 конных полка (12 сотен), 1 гвардейский взвод, 1 батарею, 1 особую и 1 запасную сотни [189]; по другим данным – 3 конных полка, 1 гвардейский конный взвод (в составе Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка), 1 конную батарею, 1 особую и 1 запасную сотни [190]; по третьим – 3 конных полка, 2 артиллерийские батареи, 1 особую сотню [191]. Мы думаем, что Астраханское войско смогло укомплектовать 3 конных полка, 1 гвардейский взвод Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 1 артиллерийскую батарею, 1 особую и 1 запасную конные сотни.

Амурское казачье войско направило в армию, по одним данным, 2 конных полка, 1 гвардейскую конную сотню (в составе Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка), 1 конную артиллерийскую батарею, 5 особых и 2 запасные сотни [192]; по другим – 2 конных полка, 1 гвардейский взвод (в Лейб-гвардии Сводно-Казачий полк), 1 артиллерийскую батарею, 5 особых сотен [193]. Представляется, что амурцы образовали 2 конных полка, 1 гвардейский конный взвод Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 1 артиллерийскую батарею, 5 особых и 2 запасные конные сотни.

Уссурийские казаки сформировали 1 конный полк (6 сотен), 1 конный дивизион (3 сотни), 1 гвардейский взвод и 6 особых сотен [194]; по другим данным – 1 конный полк, 1 отдельный конный дивизион, 1 гвардейский конный взвод (в составе Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка), 5 особых и 2 запасные сотни [195]; по третьим – 1,5 полка, 1 гвардейский взвод, входивший в Лейб-гвардии Сводно-Казачий полк, 5 особых сотен [196]. На наш взгляд, Уссурийское войско укомплектовало 1 конный полк, 1 отдельный конный дивизион, 1 гвардейский конный взвод Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка, 5 особых и 2 запасные конные сотни.

Общая численность находившихся в армии казачьих частей и подразделений на 1917 год определяется по-разному. Так, в основных энциклопедических работах приводятся данные о 164 конных полках, 54 артиллерийских батареях, 30 пластунских (пеших) батальонах, 179 отдельных сотнях, 78 полусотнях, 9 конных и пеших дивизионах, императорском конвое, а также 63 запасных сотнях и 3,5 запасной артиллерийской батарее [197]. В вышедших позже специальных энциклопедических изданиях говорится о 164 казачьих конных полках (113 из которых составили 28 казачьих дивизий и 5 отдельных казачьих бригад), 7 отдельных конных казачьих дивизионах, 35 отдельных, 142 особых и 4 ополченских казачьих сотнях, 78 конвойных полусотнях, 30 пеших казачьих батальонах (сведенных в 5 отдельных пеших казачьих бригад), 2 отдельных пеших казачьих дивизионах, 27 казачьих конно-артиллерийских дивизионах (63 казачьих батареях), 15 отдельных казачьих конных артиллерийских батареях [198].

Различные сведения содержатся даже в работах практически единственного на сегодняшний день исследователя проблемы количества всех казачьих войск страны в Первой мировой войне Г.Л. Воскобойникова. В одних случаях в них говорится о том, что казачество в годы войны выставило всего 166,5 полка, 30 пластунских батальонов, 54 артиллерийские батареи, 175 отдельных и особых сотен, 77 конвойных полусотен [199]. В других приводятся данные о 167,5 полка, 30 пеших батальонах, 64 артиллерийских батареях, 180 отдельных и особых сотнях, 82 конвойных полусотнях [200].

Среди сведений, опубликованных в печати в последнее время, можно встретить и данные о 162,5 казачьего полка, 57,5 казачьей артиллерийской батарее, 30 пеших батальонах, 280 отдельных казачьих сотнях[38][201].

Скорее всего, к началу 1917 года в армии находилось ровно 164 конных казачьих полка [202], в том числе Лейб-гвардейские (после Февральской революции – просто гвардейские) Казачий, Атаманский, Сводно-Казачий (в него входили Оренбургская и Уральская гвардейские конные сотни, Забайкальская и Сибирская гвардейские конные полусотни, Амурский, Астраханский, Семиреченский и Уссурийский гвардейские конные взводы), 3 казачьих отдельных конных и 1 казачий отдельный пеший дивизионы, казачий «Собственный Его императорского Величества» конвой (в апреле 1917 года из входивших в него 1-й и 2-й Лейб-гвардии Кубанских и 3-й и 4-й Лейб-гвардии Терских казачьих сотен были образованы отдельный гвардейский Кубанский конный казачий и гвардейский Терский конный казачий дивизионы), 30 пластунских батальонов, 64 казачьи артиллерийские батареи (из части которых были образованы 3 гвардейских и 16 обычных отдельных конно-артиллерийских дивизионов), 177 казачьих отдельных и особых сотен, 79 казачьих конвоев полусотенного состава, 16 казачьих запасных конных полков, 3 казачьих запасных пеших батальона, 6 казачьих запасных артиллерийских батарей (в том числе 3-батарейный Донской запасной конно-артиллерийский дивизион), 3 казачьих запасных конных дивизиона, 7 казачьих запасных конных сотен, 5 казачьих запасных пеших сотен, 1 гвардейская казачья запасная полусотня, 2 гвардейских казачьих запасных конных взвода, 1 казачий запасной артиллерийский взвод, а также большое количество местных (станичных) команд.

В период Первой мировой войны казаки многократно демонстрировали личный и массовый героизм, мужество, доблесть, верность воинскому долгу и военной присяге, большое воинское мастерство, высокие морально-психологические качества. По достоинству оценивал казаков-воинов даже неприятель, в том числе и видные военачальники, такие, как, например, немецкий генерал-фельдмаршал Август Макензен [203]. Это же подтверждали полученные казаками многочисленные боевые государственные награды. Более чем наглядно об этом свидетельствовал тот факт, что только наиболее высоких и почетных военных наград – Георгиевских – за годы войны был удостоен каждый третий находившийся в армии казак! Всего более 500 казачьих офицеров было награждено орденами Св. Георгия и почетным Георгиевским («Золотым») оружием. Георгиевскими крестами и медалями было отмечено свыше 120 тысяч казаков [204]. Из этого общего числа казачьих Георгиевских кавалеров 193 офицера и 37 тысяч нижних чинов являлись донскими казаками [205]. Не стоит упускать из виду и такого важного обстоятельства, что очень многие казаки были награждены несколькими Георгиевскими наградами, и поэтому их общее количество намного выше.

Подтверждением отмеченных выше качеств казаков-воинов служит и то, что за все годы войны среди них не оказалось ни одного дезертира. На данное обстоятельство, не имевшее аналогов в мировой военной практике, далеко не случайно указывали многие видные военные авторитеты, такие, как, например, генерал-лейтенант А.И. Деникин [206].

Казаков, бежавших из плена, награждали Георгиевскими медалями со специальной надписью «За смелый побег», вручал медали сам император. Такие медали, согласно принятому в ноябре 1916 года постановлению Военного совета, полагались всем бежавшим из плена нижним чинам (солдатам и унтер-офицерам) при обязательном полном выяснении обстоятельств их пленения[39]. Уже в декабре 1916 года для награждения за побег из неприятельского плена были представлены старший урядник 30-го Донского казачьего полка Николай Заикин, казак 21-го Донского казачьего полка Тимофей Лепнухов, казак 34-го Донского казачьего полка Иосиф Горелов, казак 40-го Донского казачьего полка Тимофей Пучков и младший фельдшер 20-й отдельной Донской сотни Иван Филимонов [207].

Необходимо отметить и еще одно весьма существенное обстоятельство. Авторитетный исследователь в области военной социологии, автор более 100 публикаций, в том числе 30 монографий, переведенных на восемь иностранных языков, инициатор создания, основатель и бессменный руководитель пользовавшихся авторитетом и признанием русской белоэмигрантской общественности функционировавших в Париже (1927–1939) и в Белграде (1931–1944) под эгидой Русского Общевоинского Союза Высших военно-научных курсов, выполнявших за рубежом, по сути, функции русской военной Академии, генерал-лейтенант Н.Н. Головин при анализе качественного состояния армии особое внимание обращал на такой важнейший фактор, как моральная упругость войск [208]. Данный показатель отражал соотношение общего количества убитых, раненых, отравленных газами и т.п. с количеством пленных. Чем выше было количество первых и ниже вторых, тем был выше и показатель моральной упругости войск. Интересны сравнительные данные в этой области, приведенные Н.Н. Головиным по русской армии периода Первой мировой войны. Средний показатель из общего количества потерь по всем частям и родам войск был 69% убитых, раненых и т.д. и 31% пленных [209]. В отборных гвардейских частях он составлял соответственно 91% и 9%, в гренадерских – 78% и 22%, в армейской пехоте – 65% и 35%, в стрелковых частях – 82% и 18%, в регулярной кавалерии – 79% и 21%, в артиллерии – 56% и 44%, в ополчении – 42% и 58%. Но самым высоким во всей русской армии данный показатель был в казачьих частях – 94% и 6% [210].

Общее количество попавших в плен казаков было крайне невелико. Г.Л. Воскобойников правильно заметил, что военнопленных и без вести пропавших[40] среди личного состава казачьей конницы значительно меньше даже по сравнению с личным составом регулярной конницы. И это при том, что казачьи части составляли примерно 70% всей кавалерии русской армии. По его мнению, крайне незначительное количество пленных и пропавших без вести казаков «говорит о высокой дисциплине и моральном духе личного состава казачьей конницы, верности воинскому долгу» [211]. За весь период войны без вести пропавших и находившихся во вражеском плену числилось всего 6453 казака [212]. (По другим данным – 6763 казака [213].) Высокие качества казачьих формирований проявлялись не только в ходе боевых действий, но и в других, зачастую не менее сложных обстоятельствах. При этом от всего их личного состава требовались высокая воинская дисциплина, безусловная исполнительность и завидная выдержка. Одним из таких обстоятельств явилась намеченная командованием в самом конце 1916 года существенная организационная перестройка всей кавалерии русской армии. В рамках ее осуществления предусматривалась серьезная структурная реорганизация и сокращение общей численности регулярной и казачьей конницы на третью часть [214]. Она должна была осуществляться путем перевода кавалерийских и казачьих полков из шестиэскадронного (шестисотенного) состава в четырехсотенный за счет спешивания двух эскадронов (сотен). На принятии такого непростого решения сказались два фактора: переход к принявшей затяжной характер позиционной войне по всей линии фронта, что сильно ограничивало возможности использования кавалерии, а также то обстоятельство, что к этому времени на всех фронтах обнаружились значительные трудности в снабжении продовольствием и фуражом. В январе 1917 года Ставка Верховного Главнокомандующего направляет в войска приказ о начале практических мероприятий по реорганизации всех конных подразделений. Он сразу же вызвал отрицательную реакцию как командования и офицеров кавалерийских и казачьих полков, так и нижних чинов. Особенно негативной, даже болезненной она была среди казаков. Ведь намечавшиеся изменения противоречили вековым традициям казачества, несшего военную службу в конных частях. Вся система подготовки казака к службе в армии начиная с самого раннего возраста была ориентирована на ее несение в казачьих кавалерийских формированиях. Без преувеличения можно сказать, что именно характер конной службы доминировал в традиционных взглядах, представлениях и даже в общем мировоззрении казака-воина. Поэтому приказ о спешивании и переводе в пешие казачьи подразделения, непосредственно затрагивающий каждого третьего казака, явился еще одним испытанием на прочность. На это очевидное обстоятельство в специальной записке на имя начальника штаба Верховного Главнокомандующего обращал внимание и Походный атаман. Он отмечал, что исполнение данного приказа произведет на казаков крайне неблагоприятное впечатление, поскольку они «...любят только службу на коне» [215]. О своем нежелании воевать в пехотных частях открыто заявляли не только рядовые казаки, но и казачьи офицеры. Показательны, однако, практические действия казаков по исполнению полученного приказа. По этому поводу в одном из документов Ставки Верховного Главнокомандующего особо отмечалось, что, хотя пехотная служба является для них «...совершенно чуждой и нежелательной... казаки безропотно идут в пешие батальоны» [216]. Чувство воинского долга, дисциплина и исполнительность казаков-фронтовиков оставались на высоком уровне.

Ввиду постоянно поступавшего в Ставку множества сведений об отрицательной реакции на начавшееся реформирование казачьих полков, в 20-х числах февраля 1917 года Верховный Главнокомандующий сначала приостановил, а спустя несколько дней отменил приказ о сокращении численности казачьей конницы и спешивании значительной части казаков.

Отмеченные качества казаков были очень хорошо известны командованию. И оно пользовалось этим в полной мере, особенно в сложных и критических ситуациях как на фронте, так и в тылу. Особо пристальное внимание на казачьи части обращалось при необходимости выполнения непростых по форме и чрезвычайно тяжелых по внутреннему содержанию морально гнетущих заданий военно-полицейского характера. Небольшие по численности отдельные казачьи подразделения активно использовались командованием при поддержании порядка в ближнем тылу, особенно на железнодорожных станциях, в населенных пунктах, при задержании дезертиров. Казаки пресекали любые противоправные действия солдат в отношении лиц военной администрации и местного населения. Казачьи разъезды, выполняя приказ, постоянно дежурили на всех ведущих в тыл дорогах и задерживали самовольно покинувших воинские части солдат. В большинстве случаев именно на казачьих сотнях и полусотнях практически целиком лежала весьма неблагодарная задача поимки дезертиров в прифронтовой полосе.

Отважные воины, смело смотревшие в лицо смерти, отчаянно шедшие навстречу любой опасности, испытывали колоссальное морально-психологическое напряжение от несшихся в их адрес оскорблений со стороны фактически разложившейся солдатской массы. В сознании большинства казаков происходила тяжелая и напряженная внутренняя борьба между чувством верности присяге, воинским долгом и очевидным нежеланием выполнять не свойственные им функции и терпеть публично наносимые оскорбления. Сильно тяготила многих казаков и печальная память о 1905 годе. В казачьем сознании стал обозначаться определенный внутренний перелом, некоторая постепенная трансформация устоявшихся традиционных взглядов и представлений. В казачьей среде подспудно нарастало чувство протеста и негодования. С течением времени это начинало проявляться и в настроениях казаков. Неслучайно, характеризуя внутреннее состояние части донских казаков-фронтовиков еще в начале 1917 года, жандармерия отмечала усиление недовольства в их среде. В жандармских донесениях по этому поводу все чаще стали звучать весьма тревожные нотки, а в одном из них прямо отмечалось, что некоторые казаки «...почти открыто повсюду высказываются: „После заключения мира мы со всеми за все рассчитаемся“ [217]. Но, несмотря на это, казаки продолжали выполнять свой долг и все приказы командования.

В ходе военных действий в период Первой мировой войны русская армия понесла большие потери убитыми, ранеными, без вести пропавшими и пленными. Немалыми они были и в казачьих соединениях, частях и подразделениях. К началу осени 1917 года, то есть ко времени, когда крупномасштабные боевые действия на фронтах практически прекратились и даже позиционная война не имела былого накала, а на смену артиллерийским и огневым дуэлям пришло братание с противником, когда армия стала явочным порядком самораспускаться и отказываться не только от выполнения боевых приказов, но даже от простого сиденья в окопах и впадать в своеобразное коматозное состояние – ни войны, ни мира, официальными органами были подведены масштабы всех потерь русской армии за годы войны. Согласно этим данным, среди казачества они составили 8314 человек убитыми и умершими от ран, 30 032 человека ранеными и контужеными и 6453 человека пленными и без вести пропавшими [218]. Общие потери во всех казачьих частях и подразделениях исчислялись цифрой 44 799 [219].

Конечно, при поверхностном взгляде на фоне очень значительных потерь, в том числе убитыми и ранеными, в русской армии в целом, приведенные данные могут показаться более чем скромными. Но это только в том случае, если, во-первых, не принимать во внимание специфику участия в боевых действиях конных соединений и количество потерь в кавалерии вообще, причем не только в русской, но и во всех других воевавших армиях; а во-вторых, не учитывать воинское мастерство казаков и высокий уровень боевой подготовки казачьих частей. А эти факторы самым непосредственным образом сказались на количестве потерь в казачьих частях и подразделениях. Для сравнения можно отметить, что в регулярной кавалерии русской армии количество погибших и умерших от ран составило 3238 человек, раненых и контуженых – 12 874 человека, без вести пропавших и пленных – 10 274 человека [220]. И это при том, что соотношение численности иррегулярных казачьих и регулярных кавалерийских частей в русской армии составляло примерно 2/3 к 1/3.

То есть если говорить о жертвах, понесенных казачеством во время войны, то они были немалыми. В то же время во многом благодаря высокому воинскому профессионализму казаков, их умению стойко сражаться и в конном, и в пешем строю, высоким морально-психологическим качествам общие потери среди них были гораздо меньше потенциально возможных.

Бывший атаман Терского казачьего войска генерал-лейтенант Г.А. Вдовенко справедливо отметил, что «казачество на эту войну отдало все до последнего напряжения. Оно честно выполнило свой долг перед Родиной. Казачьи полки заслужили похвалу – даже от неприятеля, и во время развала ушли с фронта последними» [221].

Глубокое осознание казаками своего гражданского долга и обязанностей, высокая дисциплина и исполнительность, заложенные еще в ранней юности основополагающие морально-нравственные принципы, вся система воспитания и подготовки к несению считавшейся почетной и важной воинской службы, искренняя убежденность в правоте такого подхода к несению возложенных на него государством обязанностей, традиционные для казачества верность воинской присяге и готовность по первому зову грудью встать на защиту Отечества – все эти положительные качества в полной мере проявились в кровопролитных сражениях и всех тяжелейших испытаниях Первой мировой войны. Отвага, стойкость, воинское мастерство, дисциплинированность казаков многократно заслуженно отмечались командованием.

На войну было практически поголовно мобилизовано все мужское казачье население призывных возрастов. Уровень мобилизации среди казачества значительно превышал аналогичные показатели среди других категорий населения страны. Казаки в полной мере изведали все ужасы и тяготы войны, понесли большие потери. За время войны заметно ухудшилось экономическое состояние подавляющего большинства казачьих хозяйств, а мирное казачье население полностью изведало трудности и лишения военного времени.

Война оказала очень большое влияние на изменение сознания казачества, прежде всего казаков-фронтовиков. Под влиянием этого известную трансформацию претерпевали их традиционные устоявшиеся взгляды, настроения, стереотипы мышления и поведения и даже многие основополагающие мировоззренческие ориентиры. Это, в свою очередь, сказалось на поведении казачества во время политических бурь 1917 года и братоубийственной Гражданской войны [222].

В прошлом участие России в одной из самых больших, страшных и кровопролитных войн во всей истории человечества – Первой мировой – либо всячески замалчивалось, либо отмечалось поверхностно. При этом сама война характеризовалась исключительно как «империалистическая» и «грабительская». А участие в ней преподносилось либо как досадное недоразумение, либо чуть ли не как провинность и преступление.

В настоящее время, к очень большому сожалению, эта война по праву может быть названа забытой.

Миллионы простых людей, в том числе и сотни тысяч казаков, в Первой мировой войне сражались прежде всего за свое Отечество и его интересы. И в этом их несомненная заслуга перед Россией и всеми последующими поколениями россиян.

Глава 5

«Свобода, равенство и братство»

Казаки и Февральская революция

К 1917 году казаки всех призывных возрастов, то есть наиболее трудоспособная и социально активная часть казачества, находились в армии. Основная масса казачьих частей и подразделений была на фронте, а некоторые в соответствии с приказами командования и общей диспозицией армейских частей – в тыловых городах и населенных пунктах.

Непосредственно накануне революции в Петрограде, где впоследствии развернулись основные события, находились расквартированные незадолго до этого по распоряжению императора и соответствующего решения Ставки Верховного Главнокомандования 1-й и 4-й Донские казачьи полки. В императорской резиденции в Царском Селе охрану Николая II и его семьи осуществляли казаки «Собственного Его Императорского Величества конвоя» в составе 1-й и 2-й Кубанских и 3-й и 4-й Терских лейб-гвардии казачьих сотен. Смешанная кубано-терская казачья полусотня, несшая службу по охране двора вдовствующей императрицы в г. Киеве, также формально входила в состав этого конвоя. Поэтому во всех официальных армейских документах того времени императорский конвой определялся как пятисотенный [1]. Данное обстоятельство, к сожалению, в специальной литературе практически не отражено. Во время революционных событий февраля 1917 года одна часть конвоя, которая сопровождала царя в его поездках, находилась вместе с ним в Ставке в г. Могилеве, а другая охраняла оставшихся в Царском Селе членов его семьи. Смешанная конвойная полусотня несла службу по охране двора вдовствующей императрицы в г. Киеве.

Об участии казачьих частей столичного гарнизона в событиях начавшейся Февральской революции сказано много [2]. Мы остановимся только на некоторых, наиболее важных аспектах данного вопроса.

Буквально с самого начала революции в Петрограде казаки были вовлечены в бурные события. Казачьи сотни в числе первых воинских подразделений столичного гарнизона направлялись командованием на борьбу с начавшимися стихийными митингами и демонстрациями. В первый день революции, 23 февраля[41], против манифестантов были брошены в основном пешие и конные полицейские. Из числа армейских подразделений в этот день были привлечены довольно немногочисленные разъезды донских казачьих полков, которые вместе с полицией выполняли приказы по поддержанию порядка в городе. Утром следующего дня они по приказу взяли под свой контроль наиболее важные объекты столицы [3]. Казаки послушно исполняли все приказы, в том числе и по разгону демонстрантов [4]. Уже тогда они, как верно замечали некоторые исследователи, проявляли явное нежелание выполнять возложенные на них функции, вели себя пассивно [5]. Так, в середине дня того же 24 февраля 3-я и 6-я сотни 1-го Донского полка блокировали Знаменскую площадь и разогнали митинговавшую там толпу [6]. Но к вечеру казаки не стали препятствовать демонстрантам и отказались помогать конной жандармерии. Заметившие это манифестанты стали кричать им «Ура!». Казаки отвечали поклонами [7].

Полусотня казаков 1-го Донского полка беспрепятственно пропустила большую колонну демонстрантов к Николаевскому мосту. Когда демонстранты двинулись к Среднему проспекту, дорогу им преградили полицейские. В это время мимо проезжали казачьи патрули из состава 1-го Донского полка, к которым полицейские обратились за помощью. Но казаки ответили отказом и не стали разгонять демонстрантов [8]. За весь день 24 февраля казачьи подразделения всего в двух случаях оказали помощь полиции в разгоне митингов, а в четырех случаях проявили сочувствие по отношению к манифестантам [9]. В поведении казаков просматривалось вполне определенное стремление избежать непосредственного вмешательства в развернувшиеся события, по возможности воздержаться от каких-либо активных действий против демонстрантов. Вместе с тем казаки внимательно наблюдали за митинговавшими, пытаясь разобраться во всем происходящем. В их настроениях начинал обозначаться определенный перелом.

На состоявшемся в ночь с 24 на 25 февраля совещании высших чинов полиции, жандармерии и воинских частей Петроградского гарнизона под председательством командующего Петроградским военным округом генерала С.С. Хабалова при выработке мероприятий по борьбе с манифестантами было отмечено, что казаки вели себя пассивно и вяло разгоняли демонстрантов [10]. И это было отнюдь не случайно, поскольку уже в эти дни в некоторых местах соприкосновения казачьих подразделений с манифестантами симпатии казаков стали склоняться на их сторону [11].

Своеобразным критическим рубежом в изменении настроений и позиций казаков столичного гарнизона стали события 25 февраля. Охватившая Петроград всеобщая политическая забастовка способствовала усилению революционного подъема населения города. Многотысячные колонны демонстрантов с транспарантами и красными флагами решительно двинулись к центру столицы. На пути их следования по приказу командования встали полиция и воинские части, в том числе и казачьи сотни. Казаки оказались в эпицентре событий. В большинстве случаев они по-прежнему выполняли приказы командиров по противодействию демонстрантам. Но именно в этот день были отмечены и довольно многочисленные случаи отказов казаков от исполнения полученных приказов, ряд эпизодов их открытого неповиновения начальству, а также несколько событий экстраординарного характера. Так, во время столкновения демонстрантов с полицией на углу Нижегородской и Симбирской улиц 4-я сотня 1-го Донского казачьего полка самовольно бросила место своей дислокации в этом районе и ушла в казармы [12]. У Казанского моста взвод казаков 4-го Донского полка присоединился к манифестантам, силой разогнал противостоявших им полицейских и освободил арестованных чуть ранее демонстрантов [13]. Но самое неожиданное случилось в этот же день на Знаменской площади у памятника Александру III. Против собравшегося здесь большого количества митингующих были направлены полицейские и жандармы. Вскоре на помощь к ним прибыло 50 казаков 6-й сотни 1-го Донского полка. Ситуация быстро накалялась и грозила вылиться в серьезное столкновение. Командовавший жандармский ротмистр отдал приказ открыть огонь по манифестантам. Но казаки его открыто проигнорировали. Тогда разгневанный жандарм с размаха ударил по лицу казака. Увидев это, подхорунжий М.Г. Филатов, который за проявленные на фронте мужество и героизм был награжден Георгиевскими крестами всех четырех степеней и произведен в офицерский чин, выхватил шашку и на скаку зарубил жандармского ротмистра [14]. (Существуют противоречивые мнения относительно фамилии подхорунжего 1-го Донского полка. И.И. Минц считает, что это был М.Г. Филатов [15]. А И.П. Лейберов и Л.И. Футорянский – что фамилия донского офицера была Филиппов [16].) Бросившиеся к месту происшествия конные городовые и жандармы были отогнаны казаками. После этого они ушли в свою казарму. Правда, спешно вызванные на Знаменскую площадь казаки только что прибывшей из Павловска одной из сотен Лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка разогнали демонстрантов [17]. Поведение казаков 1-го Донского полка серьезно обеспокоило командование Петроградского гарнизона, которое в спешном порядке вывело из гарнизона четыре из шести сотен этого полка, не без основания посчитав их неблагонадежными [18].

Многочисленные случаи отказа казаков выполнять приказы по борьбе с восставшими и даже факты их открытого перехода на сторону последних отмечали многие современники, в том числе и большевистские деятели. Об этом, в частности, писал хорошо известный И.И. Ульянов [19]. А Л. Ильин утверждал, что «Февральской революции казачество не противодействовало, а наоборот, активно ей помогали» [20]. Данное высказывание весьма красноречиво. В течение всего дня 25 февраля казаки, по мнению И.П. Лейберова, 8 раз разгоняли демонстрантов, в 7 случаях уклонились от выполнения приказов и отказались помогать полиции, а в 2 случаях совместно с демонстрантами даже участвовали в открытых вооруженных схватках с полицейскими [21]. Некоторые зарубежные исследователи высказывались о том, что «власти не знали, что на роль полиции эти казаки уже не годились» [22].

Неспособность правящего режима и дальше управлять страной, приблизить окончание войны становилась очевидна и для казачества. Немаловажным фактором, непосредственно повлиявшим на казаков Петроградского гарнизона, стал массовый взрыв недовольства десятков тысяч петроградцев, вылившийся в мощное революционное выступление. Против самодержавия и правительства выступали практически все слои городского населения и основная масса более чем 300-тысячного столичного гарнизона. Последний почти в полном составе перешел на сторону восставших уже 27 февраля. Не стали исключением и входившие в него казачьи части. Но в то же самое время позиции казаков были более сдержанными.

В этой связи можно привести ряд весьма примечательных примеров. В ряде работ отечественных исследователей для характеристики революционных казаков приводится цитата из советской газеты «Известия ВЦИК», в которой отмечалось, что «...в 1917 г. казаки помогли свергнуть самодержавие» [23]. Но при этом прежде всего подразумевается не столько непосредственное и активное участие казаков столичного гарнизона в восстании, поскольку такие факты были весьма редкими, скорее единичными, сколько их отказ от защиты существовавшего режима и борьбы с участниками антиправительственных выступлений. Рассматривая позиции казаков Петроградского гарнизона в дни Февраля и говоря о случаях их отказа от выполнения приказов и перехода на сторону восставших, не стоит впадать в крайность и утверждать, как это делают некоторые авторы, что в данный период казачество активно участвовало в общероссийском революционном движении [24].

При рассмотрении поведения казаков во время Февральской революции иногда приводят довольно любопытный факт посещения Государственной думы делегацией собственного императорского конвоя еще за два дня до официального отречения от престола Николая II. И вслед за В.И. Старцевым многие исследователи говорят о том, что эта делегация заявила о признании конвойцами новой власти [25]. Аналогичный подход имел место и в наших работах [26]. Но в настоящее время его следует признать неточным. Недавно чешский исследователь С. Ауский довольно верно заметил, что в феврале Дума вынуждена действовать под давлением нескончаемого потока делегатов, приходивших в Таврический дворец не только за тем, чтобы выразить свою поддержку, но и для того, чтобы выставить свои требования. По его мнению, «не остались в стороне и казаки императорского конвоя, представители их полка пришли в Таврический дворец, чтобы заявить протест против нападений, которым подвергались на улицах их офицеры» [27].

Крушение монархии и последовавшие за этим значительные внутриполитические события буквально шквалом обрушились на армейское казачество. В наибольшей степени революционная стихия затронула именно казаков-фронтовиков. И первой реакцией казачьей армейской массы на революцию стал своеобразный социально-психологический шок, после которого наступили растерянность и неуверенность в сознании и поведении казаков. Такая их реакция была обусловлена как масштабностью, значимостью, радикальностью происшедших революционных событий и вызванных ими кардинальных изменений во внутренней политической жизни страны, так и вполне определенным непониманием казаками их политической сущности и характера вызванных ими социально-политических процессов в обществе. Но через некоторое время их замешательство сменилось интересом. Белоэмигрантский историк Г.П. Янов, говоря о тогдашних чувствах и настроениях казаков-фронтовиков, весьма точно отметил: «В первые моменты по получении телеграмм об отречении Государя Императора Николая II в казачьих частях чувствовалась некоторая растерянность... Значит, так нужно, – решили казаки, – там знают, что делать...». Позже в казачьих частях наступило деловито-спокойное настроение. Казаки начали оценивать случившееся, рассуждать о настоящем, прикидывать будущее. И общий вывод был: «Казакам хуже не будет» [28].

Длительное нахождение вдали от родных станиц и хуторов с их традиционным жизненным укладом, длительное и постоянное общение с солдатами – вчерашними крестьянами, общая усталость от тяжестей войны, безрадостные известия из дома об ухудшении состояния их хозяйств, морально-психологические потрясения, вызванные крушением монархии и радикальными изменениями в политической жизни, сложные, во многом непонятные и отчасти противоречивые внутриполитические события, постоянное воздействие хлынувших в армию агитаторов самого разного толка – каждое из этих обстоятельств в отдельности и все они, вместе взятые, по-своему воздействовали на сознание армейского казачества, непосредственно влияли на вполне определенную трансформацию их общего мировоззрения. По мнению некоторых исследователей позиций казачества в период Февральской революции, таких, например, как И.И. Ульянов, очень сильное, практически определяющее влияние на сознание казаков и их позиции оказала мировая война [29].

С течением времени казаки-фронтовики начинают включаться в бурную политическую жизнь того периода, посещать солдатские митинги и собрания, участвовать в обсуждениях «политического момента», выборах комитетов, а самое главное, переосмысливать многие привычные взгляды и представления, еще недавно казавшиеся единственно правильными, возможными и незыблемыми.

Под влиянием развернувшихся процессов демократизации страны и армии, усиливавшихся буквально с каждым днем и все в большей и большей степени начинавших становиться стихийными и неконтролируемыми, казаки вместе со всеми остальными фронтовиками начинают открыто и бурно обсуждать все интересовавшие их вопросы, высказывать собственные суждения по самым различным аспектам, включая проблемы политического характера. И хотя в их среде по-прежнему наибольшим авторитетом пользовались казачьи офицеры, в то же время они стали значительно более внимательно прислушиваться и к голосу солдатской массы. Армейское казачество считает, что ему необходимо быть «вместе с народом». В казачьей среде начинается подспудное брожение, а спустя известный период времени наблюдаются и весьма существенные сдвиги в общественном сознании и общественном поведении казаков-фронтовиков. Однако большинство отмеченных явлений и процессов еще продолжало носить скрытый характер. Последующие действия армейского казачества являлись далеко не случайными, имели вполне конкретную и существенную подоплеку, соответствующую мотивировку и убедительное объяснение.

Вопрос о том, как проходила Февральская революция в казачьих областях страны, хорошо рассмотрен различными авторами [30]. Наиболее существенные изменения здесь происходят в системе органов местной власти. Она включала в себя значительное число различных властно-управленческих структур: аппарат власти Временного правительства (областной, отдельские (окружные), станичные, сельские исполнительные комитеты, областных и отдельских (окружных) комиссаров), органы власти казачества (отдельские (окружные), станичные, хуторские правления во главе с атаманами, а позже и высшие органы казачьего управления – круги, раду, съезды, войсковых атаманов и войсковые правительства), Советы разных уровней, органы городского самоуправления [31]. Однако в каждом казачьем войске страны имелась своя специфика как в плане наличия или отсутствия тех или иных властных органов, их названий, так и в плане обладания ими реальными властными полномочиями и исполнительными функциями.

Сложившееся на территориях казачьих областей внутриполитическое положение А.И. Деникин назвал неким троевластием (атаман с правительством, комиссар (Временного правительства. – В. Т.), Советы) [32]. При этом он значительно переоценил роль и общее значение Советов, которые здесь образовывались главным образом в городах, и их реальные властные функции. Современные исследователи по-разному характеризуют сущность двоевластия на территориях казачьих войск. Так, одни авторы, признавая влияние старых казачьих местных властных учреждений, в то же время однозначно утверждают, что в казачьих районах, как и повсюду в стране, образовалось двоевластие [33]. Однако данное суждение, к сожалению, не подкрепляется необходимой аргументацией и даже конкретным фактическим материалом.

Другие авторы считают, что в большинстве станиц «...практически двоевластие не сложилось и долго не возникало, являлось весьма условным и номинальным» [34].

Общепризнанным, по сути, является факт, что Февральская революция в казачьих областях на первых порах не принесла значительных видимых изменений. Она протекала здесь мирно и достаточно спокойно по сравнению с другими районами страны. Причем воздействие революционных событий на казачьи станицы и хутора не было значительным. Во многих из них ни жители, ни даже властные структуры не испытывали какого-либо существенного влияния происшедшей революции.

Никаких заметных, не говоря уже о кардинальных, изменений местный аппарат казачьего управления не претерпел. Конечно, не стоит впадать в крайность и считать, что Февраль прошел в стороне от казачьих областей. Революция, безусловно, принесла известные политические изменения. Но вот каковы были их масштабы, как глубоко они проникли во внутриполитическую и социально-экономическую основы жизни казачьих регионов и какое влияние оказали на казачество?

Известно, что основным вопросом любой революции является вопрос о власти. И официально на территориях казачьих войск, так же как и в других регионах страны, власть Временного правительства стала осуществляться как посредством сформированных на местах исполнительных властных органов, так и направленных сюда представителей комиссаров – членов Государственной думы. Существовавшие в городах гражданские исполнительные комитеты не получили распространения в казачьих станицах. Но и там, где они возникали, вся их деятельность зачастую сводилась к смещению наиболее одиозных представителей старой администрации, а также мероприятиям частного характера. Более заметной не только по внешней форме, но и значительно существенной по конкретному выражению была деятельность комиссаров Временного правительства.

Решение об образовании особого властного института Временного правительства – направлявшихся на места правительственных комиссаров, было принято уже 4 марта 1917 года. Их официальный статус, властные полномочия, управленческие функции определялись специальными циркулярными распоряжениями правительства от 5 и 11 марта и 1 апреля 1917 года. Одновременно одной из комиссий Особого совещания по реформе местного самоуправления поручалась разработка соответствующего законопроекта[42][35].

Направлявшимися во все крупные административно-территориальные образования (края, губернии, области) правительственными комиссарами назначались доверенные лица новой власти из числа депутатов IV Государственной думы. При этом предпочтение отдавалось думцам – членам кадетской партии. Назначая комиссаров в казачьи области, правительство стремилось учитывать, по возможности, и их близость к казачеству. Так, в Донскую область был послан кадет-казак В.М. Воронков, в Кубанскую кадет-казак К.Л. Бардиж, в Терскую кадет-казак М.А. Караулов [36]. Причем два последних играли довольно заметную роль в среде местных казачьих руководящих кругов.

8 марта комиссаром в Степной край назначается И.П. Лаптев, на Дальний Восток А.Н. Русанов, в Забайкальскую и Иркутскую губернии уполномоченный «Земгора» П.И. Преображенский [37], в Сибирь А.С. Суханов и член Государственного Совета Е.Л. Зубашев [38]. Комиссаром в Амурской области стал Кожевников [39], в Семиречье, уже позже в июне, чиновник Переселенческого управления Шканский и один из лидеров алашордынцев Тынышпаев [40]. В казачьих войсках комиссары отделов (округов) назначались самими областными комиссарами.

В казачьих областях непосредственно на местах реальная власть сосредоточилась в руках казачьих властных структур – станичных и хуторских правлениях во главе с их атаманами. В редких случаях в станицах действительной властью обладали исполкомы. Но и тогда они действовали в одном русле с казачьими органами [41]. Что касается Советов, то они в казачьих регионах не получили такого развития, как в целом по стране. В некоторых районах казачьих областей, где казаки непосредственно соприкасались с крестьянами и рабочими, иногда создавались Советы рабочих, крестьянских, казачьих и солдатских депутатов [42]. Советы же только казачьих депутатов на территориях казачьих войск возникали крайне редко. Даже в войсках востока страны, где демократические настроения в казачьей среде были более значительными, Советы казачьих депутатов возникали весьма редко. Можно отметить, что во всей Западной Сибири они сформировались буквально только в нескольких станицах (Атбасарской, Кашкаралинской, Елизаветинской и в двух станицах бывшей Бийской линии – Чарышской и Змеиногорской) [43].

На территориях отдельных казачьих войск в процессе становления новых высших органов местной власти наблюдалась своя специфика. В Астраханской губернии, например, она выразилась в том, что здесь во главе оказались казачьи генералы, которые поставили под свой контроль не только Астраханское войско, но и всю губернию. Председателем образованного 4 марта Временного губернского исполнительного комитета стал казачий генерал-майор Ляхов [44]. В этот же день большая группа казачьих офицеров выступила с заявлением в адрес данного комитета, в котором от имени астраханского казачества, 1-го Войско-

вого круга Астраханского казачьего войска[43], заявила о признании казаками Временного правительства и его органов власти [45]. Наказной атаман Астраханского казачьего войска и губернатор Астраханской губернии генерал Соколовский был отстранен от занимаемых должностей. Временным губернатором был назначен также казачий генерал И.А. Бирюков, а пост атамана занял казачий полковник Соколов [46].

Специфическая внутриполитическая обстановка складывалась на территории Терского казачьего войска. Во многом это обуславливалось сильным влиянием на происходившие там политические процессы местного этнического фактора. Буквально в один день, 5 марта, в столице войска г. Владикавказе образуется сразу два политических центра: Терский областной гражданский комитет и «Союз объединенных горцев». Во временный центральный комитет последнего под председательством Б. Шаханова вошли также Т. Чермоев, князья Р. Капланов, Т. Пензулаев и ряд других видных горских деятелей. Дворянских и буржуазных лидеров различных горских народов объединил ярый национальный курс. Основной функцией временного ЦК «Союза объединенных горцев» стала громкая национальная пропагандистская кампания по подготовке съезда горских народов Кавказа [47]. Она проходила под откровенными антирусскими и антиказачьими лозунгами, обострявшими межнациональные отношения в крае.

Таким образом, сложившееся в стране двоевластие в казачьих станицах и хуторах практически не существовало. В некоторых случаях, и то с определенной оговоркой, можно говорить об особенной, своеобразной форме двоевластия в казачьих областях – правительственных комиссаров и местных исполкомов и казачьих органов управления. На Тереке к ним добавляется национальный «Союз объединенных горцев» и оформляется некое троевластие.

На смену государственной власти казачье население в общем и целом реагировало спокойно. Правящие структуры старого режима стремились сохранить такую ситуацию для разрешения вопроса о власти на местах без эксцессов и какого-либо стихийного движения широких слоев населения, способного дестабилизировать ситуацию. Так, в предписании временного генерал-губернатора Терской области и наказного атамана Терского войска атаманам отделов, начальникам округов и полицмейстерам от 5 марта 1917 года говорилось о необходимости всеми средствами поддерживать среди жителей области спокойствие и не допускать никаких поступков, способных вызвать их раздражение [48].

Все же среди казачества чувствовалась определенная растерянность, вызванная как отзвуками столичных политических бурь, так и неясностью дальнейшего развития событий на местах. К тому же в происходившем они разбирались несильно.

Оценивая реакцию основной массы и станичного, и фронтового казачества, тогдашние казачьи лидеры единодушно говорили о господстве растерянности, замешательства, неуверенности, непонимания сущности происходивших событий. Так, характеризуя позицию оренбургских казаков, бывший полковник дутовской армии И.Г. Акулинин отмечал, что в первое время после Февральской революции «оренбургские казаки, как в станицах, так и на фронте, не отдавали себе отчета о происходящих событиях и не знали, как их воспринимать» [49]. Аналогично реакцию казачества на революционные события в стране, находясь в эмиграции, охарактеризовал ставший первым после революции войсковым атаманом Кубанского казачьего войска генерал-лейтенант А.П. Филимонов: «Февральский переворот застал казачье население врасплох. Сущность и значение политических событий усваивались с трудом и вселяли в умы наиболее домовитых казаков большие тревоги» [50]. Настороженность казачества по отношению к новой власти была вполне объяснима. Оно опасалось, что крушение старой государственной власти может повлечь за собой изменение сложившихся порядков и установлений. Прежде всего казаки беспокоились за свои права на войсковые земли. По словам генерала П.Н. Краснова, командовавшего в то время 1-й Кубанской казачьей дивизией, казаков «больше всего интересовали вопросы „данного политического момента“ и, „конечно, земля, земля, земля...“ [51]. Их тревоги возрастали под влиянием усиливавшихся требований коренного и иногороднего крестьянства о разделе казачьих земель. Напряжение в отношениях казаков и крестьян росло очень быстро. Особенно остро этот вопрос весной 1917 года встал на Дону. Уже в 20-х числах марта временный войсковой атаман Е.А. Волошинов отправляет на имя Председателя Совета Министров телеграмму, в которой говорилось, что слухи о предполагаемом якобы отбирании земли у казачества и ограничении его прав обостряют отношения между казаками и неказаками. Он признавал необходимым „немедленное обращение Временного правительства к населению Дона с указанием, что казачья земля... отчуждению не подлежит, а права и привилегии казаков остаются за ними“ [52]. Тревожное сообщение донского атамана не осталось без внимания, и уже 3 апреля на заседании Временного правительства принимается решение срочно обратиться к населению области войска Донского с воззванием, подтверждающим права казаков на землю [53]. Через несколько дней официальная правительственная телеграмма с текстом этого обращения отправляется на Дон [54]. Она была опубликована в местной печати. Но обеспокоенность казаков не ослабевала.

В скором времени после Февральской революции аграрный вопрос стал выходить на первый план в Астраханском, Уральском (Яицком) и Сибирском войсках. На их территориях начались массовые самовольные захваты казачьих земель крестьянами, а в Уральском и Сибирском войсках еще и местными казахами. Дело дошло до того, что высшие казачьи властные органы вынуждены были также обращаться со специальными посланиями по данному вопросу к Временному правительству. Так, казачьи власти Астраханского войска просили правительство оградить войсковые земли от крестьянских захватов в Астраханской и Саратовской губерниях [55]. На территории Сибирского войска казачьи земли были захвачены казахами в Акмолинской и Семипалатинской областях. Обращения казачьих властей к правительству успеха не возымели. Тогда во избежание дальнейшего обострения ситуации Войсковая управа Сибирского войска направила особое воззвание по этому поводу национальным казахским лидерам. А позднее аналогичное послание было отправлено в адрес съезда казахских буржуазных националистов, в котором, среди прочего, содержалось требование призвать казахское население «...спокойно ожидать разрешение всех земельных споров и недоразумений Учредительным собранием» [56]. Весной 1917 года начались многочисленные самовольные вторжения казахов Букеевской орды на пастбищные земли Уральского казачьего войска. Они приводили к серьезным столкновениям с немногочисленной казачьей стороной [57].

Складывавшаяся довольно напряженная ситуация между казаками и крестьянами не помешала, однако, их совместным выступлениям весной 1917 г. в некоторых войсках против местных помещиков. Это имело место, в частности, на Дону и Кубани [58]. При этом казаки надеялись не столько увеличить за счет помещичьих земель свои паевые наделы, сколько хотя бы частично удовлетворить земельные требования крестьян и таким образом обезопасить войсковые земли от их настойчивых притязаний. В то же самое время права крестьян на помещичьи земли казачьи лидеры признавали только за коренным крестьянством.

В Забайкалье казаки вместе с крестьянами добивались передачи им «кабинетских» земель. А в Сибири казаки требовали отчуждения всех частновладельческих земель в войсковой запас без всякого выкупа [59]. Как видим, сама аграрная проблема и пути ее разрешения в различных войсках представлялись по-разному, с учетом своеобразия местных условий, настроений основной массы казачества, его взаимоотношений с крестьянством.

И армейское фронтовое, и станичное казачество встретило Февральскую революцию с известной растерянностью, в определенной мере даже с замешательством. Такая реакция была обусловлена как привычным и довольно устойчивым восприятием существовавших государственно-политических основ и соответствующих государственных властных институтов, так и экстраординарностью происходивших событий, их масштабностью, значимостью политических последствий и определенным непониманием их внутренней сущности. Следствием этого явились известная тревога, неуверенность в сознании и поведении казаков. В то же самое время фронтовое казачество гораздо более быстро преодолело это состояние и спустя некоторое время включилось в происходившие бурные общественно-политические процессы. Станичное же казачество пребывало в данном состоянии гораздо более значительный период времени. При этом старшее поколение переживало серьезнейший морально-психологический кризис.

Революция оказала значительное воздействие на сознание казачества, трансформацию его традиционных социально-политических взглядов и настроений. Под непосредственным влиянием вызванных ею процессов постоянно формировалась их вполне конкретная демократизация. Активизировалось и политическое сознание казачества, особенно армейского.

В отличие от других регионов страны в казачьих областях революция не привела к коренным преобразованиям. Властные органы местного казачьего самоуправления не только не претерпевали каких-либо радикальных изменений, но фактически даже сосредоточили в своих руках реальные властно-управленческие функции. На местах, в станицах и хуторах, двоевластия практически не существовало. На высшем уровне, в масштабах войсковых организаций, сложилась ситуация, которую с определенной оговоркой и известной долей условности можно охарактеризовать как особенную, своеобразную форму двоевластия в казачьих областях: комиссаров Временного правительства, областных исполкомов и казачьих органов управления. Казачьи общественно-политические лидеры начали активную деятельность по организации высших органов казачьего управления – войсковых кругов, рады, съездов и избираемых на них высших должностных лиц и высших исполнительных органов казачьих администраций.

Высшая казачья власть

После Февральской революции главным вопросом внутренней жизни казачьих областей, так же как и других регионов страны, являлась организация местных органов новой государственной власти. Первоначально Временное правительство не планировало осуществления каких-либо значительных преобразований в сфере административно-государственного управления на территориях казачьих войск. Об этом свидетельствовало его постановление от 4 марта 1917 года, в котором говорилось, что вопрос об организации административной власти в казачьих областях «...оставить временно открытым» [60]. Однако уже 11 марта, учитывая настроения на местах, особенности социального статуса казачества и факт существования ограничений в области его гражданских прав, Временное правительство издает специальное постановление, в котором отменялись все ограничения казачества в гражданских правах и одновременно разрешались выборы в образовывавшиеся высшие органы казачьего управления в виде традиционных казачьих областных войсковых кругов [61]. При этом правительство, принимая во внимание доминировавшие в казачьей среде настроения, заявило и о том, что оно приступило к непосредственному рассмотрению проблемы самоуправления в казачьих областях. В данном плане, по его заявлению, предполагалось реорганизовать местное управление в казачьих войсках «на началах самого широкого самоуправления» [62]. 14 марта издается подписанный военным министром А.И. Гучковым приказ «О реорганизации местного гражданского управления казачьего населения». В нем, в частности, говорилось, что ввиду установления нового государственного строя намечается скорейшая отмена всех правоограничений казаков, не оправдывающаяся их военной службой, реорганизация местного управления казачьими войсками на началах самого широкого самоуправления, а также о том, что правительство рассмотрит вопрос об облегчении бремени казаков при их снаряжении на службу как в военное, так и в мирное время [63]. Через четыре дня новым приказом военного министра на казачьи круги и съезды возлагались обязанности внесения своих предложений и пожеланий относительно «улучшения самоуправления и облегчения военной службы казаков». Их предписывалось подготовить по следующим основным направлениям: «1. Мероприятия, которые могут быть осуществлены непосредственно компетенцией и распоряжениями военного министра; 2. Мероприятия, которые могут быть осуществлены решениями Временного правительства; 3. Мероприятия, которые могут быть осуществлены только законодательным путем, то есть Учредительным собранием» [64].

В то же самое время представителями правительства как «центрального органа государственной власти» в казачьих областях страны являлись назначаемые им по своему усмотрению комиссары [65]. Основной их обязанностью должно было стать наблюдение за деятельностью местных государственных учреждений и за законностью действий органов местного самоуправления [66]. На основе всех этих положений правительственные чиновники начали разработку проекта о казачьем самоуправлении. И если в целом казачьи администрации на местах разделяли основные подходы правительства к вопросу о самоуправлении, то по поводу введения постов правительственных комиссаров в казачьих областях они сразу же решительно выступили против. Представители казачьих органов власти не без основания усматривали в комиссарах Временного правительства его стремление поставить под контроль всю деятельность местных администраций. В дальнейшем возникшие разногласия стали предметом специального обсуждения Войсковых кругов и особых комиссий правительства.

Общий же внутриполитический курс Временного правительства в то время во многом совпадал с интересами правительственных казачьих органов. В свою очередь, высшие правительственные чины, заинтересованные в поддержке такой серьезной политической и военной силы, как казачество, прилагали максимум усилий для установления тесных взаимоотношений с казачьими органами власти и совместной внутриполитической деятельности.

Стремясь объединить казачество в масштабах всей страны для защиты его интересов и надеясь не допустить возможного политического размежевания в его среде, казачьи лидеры подготовили открытие в столице так называемого общеказачьего съезда, который формально созывался по инициативе казаков – членов Думы и Казачьего отдела Генерального штаба [67]. В день открытия съезда 23 марта 1917 года во все казачьи войска страны была разослана телеграмма А.И. Гучкова, в которой говорилось о мерах правительства по укреплению войсковой сословной организации и о его стремлении немедленно удовлетворить нужды и пожелания казаков. Подчеркнув поддержку открывающемуся съезду, военный министр выразил пожелание совместной разработки правительством и съездом необходимых законопроектов о казачестве [68].

Говоря о представительстве на этом съезде делегатов от казачьих войск, исследователи приводят разные данные. Одни утверждают, и данная точка зрения является доминирующей в историографии, что на съезде присутствовали делегаты от 11 казачьих войск страны [69]. Другие говорят о наличии посланцев от 12 казачьих войск, а некоторые, в основном белоэмигрантские авторы, упоминают представителей 13 казачьих войск страны [70]. Естественно, возникает вопрос, почему имеют место расхождения по, казалось бы, довольно простому, хотя и весьма важному вопросу о количестве казачьих войск в России в марте 1917 года? Ответ на него следует искать в сущности и первых итогах внутриполитических процессов, обозначившихся в казачьей среде сразу же после Февральской революции. Одним из них был, безусловно, процесс, отражавший стремление основной массы казачества, и прежде всего казачьих лидеров, к внутренней, в масштабах своих войск, и к внешней, в рамках всей страны, консолидации. Созыв общеказачьего съезда как раз и являлся одним из конкретных следствий данного процесса. Не случайно поэтому, что буквально сразу после революции казаки, проживавшие в Иркутской и Енисейской губерниях, предприняли активные действия по своему организационному объединению в рамках единой войсковой единицы. Уже в первой половине марта 1917 года представители казачьего населения этих губерний съехались на специальное собрание, объявленное его участниками войсковым кругом, на котором было принято решение об объединении иркутских и енисейских казаков в одно вновь образуемое Енисейское войско. На этом круге был избран и атаман войска, им стал казачий офицер Сотников, и делегаты от Енисейского войска на общеказачий съезд [71]. Поэтому некоторые исследователи и говорят о присутствии на данном съезде представителей 12 казачьих войск страны.

А на каких основаниях в таком случае появились утверждения о делегатах от 13 войск? Впервые такое заявление было сделано официально в день открытия первого общеказачьего съезда в Петрограде, что и нашло соответствующее отражение в материалах съезда. Ряд авторов считал данное обстоятельство либо следствием ошибки, либо речь шла об Иркутском казачьем войске, датой образования которого называли то июнь [72], то сентябрь 1917 года [73]. Но на самом деле такого войска в действительности не существовало. Более того, о его образовании никогда не объявлялось. Так что же это за тринадцатое казачье войско, откуда появились сведения о нем и что с ним стало потом?

Дело заключалось в следующем. Буквально следом за первым войсковым кругом Енисейского казачьего войска, на котором и было объявлено о его образовании, среди казаков станицы Красноярской, отличавшихся, по свидетельству современников, «свободным образом мышления» [74], то есть очевидной несогласованностью своих подходов к различным вопросам, возникло несогласие с ходом и итогами работы этого круга. Поэтому они решили отделиться от Енисейского войска, в которое только что вошли, и образовать свое собственное Красноярское казачье войско. На своем собрании, также объявленном кругом, они приняли соответствующее официальное решение и даже избрали делегата от своего Красноярского войска на общеказачий съезд. Им стал казак ст. Красноярской И.Л. Лукин [75]. Он в качестве официального делегата принял участие в общеказачьем съезде в Петрограде. Таким образом, тринадцатым казачьим войском страны на съезде посчитали Красноярское войско. Но оно, образованное практически на базе одной станицы Красноярской, как таковое просуществовало очень недолго. Уже вскоре после общеказачьего съезда оно прекратило свое существование, а красноярские казаки вновь вошли в состав Енисейского казачьего войска [76].

На первый общеказачий съезд, проходивший в Петрограде с 23 по 29 марта 1917 года, прибыло более 300 делегатов от всех казачьих войск страны, которых на тот момент формально считалось тринадцать, и фронтовых казачьих частей. Работа съезда нашла освещение в историографии [77].

Поэтому мы остановимся на наиболее важных моментах его хода и решений, а также на неисследованных аспектах.

Главной целью общеказачьего съезда лидеры казачества считали объединение казачества в лице всех войск в масштабе страны и образование Союза казачьих войск. Он должен был не только консолидировать все казачество, но и способствовать отстаиванию всеми войсками своих, общеказачьих политических и экономических интересов. Говоря об атмосфере первых дней съезда, современники отмечали довольно неоднородный состав его участников, общее возбуждение. Как писал, уже будучи в эмиграции, один из них: «Многочисленный съезд, состоящий частью из представителей войсковых частей, частью из представителей с мест от отдельных казачьих войск, оказался довольно сложным по политическим настроениям своих участников; старое и молодое казачество, служилые люди, офицерство – все это различно восприняло революцию, но одинаково горячо было возбуждено и встревожено. Решительность, бурное устремление вперед, вера в будущее, в свои силы – в молодых рядах. Скептицизм и осуждение, враждебность – в рядах старых и служилых казаков. Для всех положение было необычное; будущее рисовалось неопределенно, загадочно... Душевные переживания были бурные, но неясные. Чувствовалась общая растерянность на фоне различных переживаний» [78]. Но уже вскоре все эти противоречивые чувства и настроения уступили место бурным и деловым обсуждениям наиболее злободневных внутриполитических и собственно казачьих проблем.

В повестку дня съезда был включен довольно широкий круг вопросов: организация, т.е. объединение казачества в общероссийском масштабе; его подготовка к выборам в Учредительное собрание; отношение казачества к войне, к Временному правительству, к Советам; злободневный для казаков аграрный вопрос; вопрос о широком самоуправлении в казачьих войсках; об изменении порядка воинской службы казаков. Избранный председателем съезда донской общественный и политический деятель М.П. Богаевский позже отмечал, что «...более 2/3 этого съезда были фронтовики; настроение было очень бурное, но уже была намечена казачья программа по 3-м пунктам: общеполитическому, местного самоуправления и земельному» [79]. Обсудив общеполитические проблемы, делегаты съезда приняли важные резолюции: об отношении к Временному правительству, к войне, по земельному вопросу и о казачьем самоуправлении [80]. В них от имени съезда заявлялось следующее. Относительно войны говорили о необходимости ее доведения до победного конца в единении с союзниками. Временному правительству съезд выразил полное доверие. Бурное обсуждение вызвал аграрный вопрос, в итоговой резолюции по которому было заявлено о том, что казачьи земли являются неприкосновенными, а находящиеся на территориях казачьих войск все частновладельческие земли (помещичьи, офицерские, чиновничьи, выделенные из войсковых земель для высочайших пожалований, наград и т.п.), а также земли государственные, удельные, кабинетские, монастырские и церковные должны были быть возвращены в собственность того войска, где они находятся. В резолюции о казачьем самоуправлении участники съезда высказались за введение в казачьих областях широкого казачьего самоуправления, включающего в себя не только местные, но и высшие его органы в виде войсковых кругов, рад, съездов и избираемых ими войсковых атаманов и войсковых правительств (правлений). При этом было решено, что каждое войско самостоятельно решает вопросы местного самоуправления. После всестороннего обсуждения делегаты проголосовали за образование «Союза казачьих войск» страны и утвердили его программу. В ней, в частности, содержались положения о том, что деятельность организационного союза будет направлена на укрепление нового государственного строя, а его члены примут участие в разработке ключевых положений и норм будущей государственной и общественной жизни казачества. В качестве руководящего органа был избран Временный Совет «Союза казачьих войск» в составе 36 представителей от всех казачьих войск страны. Нормы представительства в нем были установлены в зависимости от численности того или иного войска. Так, от Донского войска в него вошло 6 членов, от Кубанского – 5, от Оренбургского и Терского по 4 и т.д. [81]. Председателем этого Совета был избран А.П. Савватеев. Помимо руководящих и координирующих функций Временному Совету «Союза» поручалась окончательная проработка и подготовка Учредительного общеказачьего съезда.

На съезде во время одного из заседаний произошел следующий инцидент. Против руководителей съезда открыто выступили малочисленные делегаты радикально-демократической направленности. Не согласившись с ходом и решениями съезда, 25 марта они покинули зал заседаний и объявили об образовании Центрального Совета казаков. Возглавил его кубанский казак из станицы Таманской В.Ф. Костенецкий. Эта группа делегатов не имела четко выраженной политической направленности. В программном заявлении Центрального Совета казаков говорилось, что его целью является «...широкая пропаганда идеалов трудящихся, призыв к объединению казачества для борьбы с буржуазией» [82]. Казаки призывали к отстаиванию местного самоуправления и своих прав на землю [83].

События, развернувшиеся на мартовском съезде, свидетельствовали о появлении глубоких трещин в среде кажущегося монолита казачества. Обозначилось существование небольших по численности групп казаков, открыто оппозиционных официальным казачьим лидерам. Последние впервые достаточно отчетливо увидели, что протекавшие в обществе политические процессы все сильнее затрагивали и казачество. Наибольшую тревогу у них вызывали настроения казаков-фронтовиков.

Весной и в начале лета 1917 года во всех казачьих войсках страны состоялись войсковые круги, рада, съезды. Официально они созывались для «разрешения назревших вопросов по отбыванию казаками воинской повинности, а также относящихся к устройству их гражданского быта» [84]. На самом же деле центральным вопросом их созыва и работы являлась организация высших органов казачьего самоуправления в лице войсковых кругов, съездов, рады и избираемых ими войсковых атаманов и войсковых правительств (правлений).

Помимо этого, спектр обсуждавшихся на них основных проблем был практически одинаков и включал такие вопросы, как общеполитические, аграрный вопрос, о самоуправлении в казачьих войсках, о военной службе казаков и об управлении войсковым хозяйством. Причем рассматривались они сквозь призму соответствующих резолюций прошедшего в марте в столице общеказачьего съезда. Неудивительно поэтому, что решения, принятые по ним в каждом войске, совпадали по своему содержанию. Но разнились в зависимости от местных социально-экономических и общественно-политических условий конкретного войска.

Одним из самых первых, уже 14 марта 1917 года, собрался войсковой круг Терского казачьего войска. Он проходил в г. Владикавказе. На круг было делегировано по два представителя от каждой станицы и делегаты от армейских терских казачьих частей. Центральным вопросом данного форума являлась организация органов высшего казачьего управления войска. Участники круга практически единогласно высказались за избрание войскового атамана и войскового хозяйственного правления, являвшегося практически войсковым правительством. Атаманом войска был избран М.А. Караулов. Он в соответствии с действовавшими правовыми нормами стал и председателем войскового хозяйственного правления, в состав которого было избрано 6 членов. Помимо этого на круге было принято специальное решение о необходимости скорейшей выработки особого «Положения о самоуправлении Терского казачьего войска» [85]. Как видим, в Терском войске значительно раньше, чем в других казачьих войсках, образуются и начинают действовать высшие органы казачьего самоуправления в лице войскового круга, войскового атамана, войскового правления (правительства). Одной из основных причин этого стала проблема межэтнических взаимоотношений в крае.

21 марта в г. Благовещенске в здании общественного собрания открылся съезд амурских казаков, на который прибыли представители от всех станиц войска. Делегатов от фронтовых частей не было. Официально его участниками было объявлено, что это II съезд казаков Амурского войска[44]. (Первым съездом посчитали их собрание, состоявшееся еще в конце декабря 1905 – январе 1906 года.)

Съезд открыл бывший делегат и активный участник еще первого съезда амурских казаков А.А. Вертопрахов. Участники съезда приветствовали свержение самодержавия и высказались за доверие Временному правительству и в его поддержку. Они полностью одобрили идею созыва Учредительного собрания как высшего властного форума и выступили за установление демократической республики [86]. После этого делегаты перешли к рассмотрению внутренних вопросов войска. Прежде всего они выразили недоверие старому составу войскового правления и приняли постановление об отстранении от должностей бывшего наказного атамана полковника Филинова и советника правления есаула Толстосумова. Войсковым атаманом был избран И.М. Гамов. Он же стал и председателем войскового правления. Чуть позже участники съезда образовали абсолютно новый и нетипичный для казачьих войск представительный орган – исполнительный комитет Амурского казачьего войска. Его председателем избрали весьма радикально настроенного казака С.Ф. Шамова.

На II съезде Амурского войска обсуждался и крайне сложный, в значительной мере даже основополагающий для казаков вопрос об упразднении казачьего сословия, войсковой организации и уравнении казаков во всех отношениях с крестьянством. Сама его постановка была вполне объяснима: соотношение прав и обязанностей амурских казаков и местных крестьян-старожилов и даже переселенцев было далеко не в пользу казачества. И казаки это прекрасно осознавали. Тем не менее, несмотря на это, данный вопрос вызвал бурные споры. Когда же он был поставлен на голосование, то 20 делегатов съезда проголосовало за резолюцию об упразднении казачьей сословной организации, а 21 делегат – против [87]. В такой сложной ситуации, а также принимая во внимание тот факт, что в наказах казаков своим делегатам об этой проблеме даже не упоминалось, подавляющее большинство участников съезда высказалось за передачу данного вопроса на обсуждение непосредственно на местах станичным и хуторским сходам [88]. Через месяц своей работы, 22 апреля, съезд завершился. Что же касается обсуждения на местах вопроса об упразднении казачества, то казаки Покровской, Кумарской, Екатерининской и Пашковской станиц заявили о выходе из казачества, а казаки Игнашинской, Албазинской, Черняевской, Константиновской, Поярковской и других станиц высказались за сохранение казачества [89].

Достаточно активную деятельность по консолидации казачества и оформлению высших органов казачьего самоуправления развили лидеры донского казачества. В марте инициативная группа донских казачьих офицеров войскового штаба, атаманской канцелярии и служащих областного правления во главе с начальником Новочеркасского казачьего военного училища генерал-майором П.Х. Поповым выступила с инициативой образования «Союза казаков», основными задачами которого провозглашалось объединение всех донских казаков на так называемой казачьей платформе, подготовка и созыв войскового круга. На состоявшемся 14 марта в г. Новочеркасске довольно представительном собрании этот союз был создан. Его председателем избрали есаула Сухорукова [90]. Спустя совсем немного времени, 6 апреля, произошло объединение этой организации с «Союзом донских казачьих офицеров». Председателем объединенного «Войскового союза донских казаков» стал есаул Епифанов [91]. После этого военному министру Гучкову была послана телеграмма с сообщением о создании на Дону казачьего союза, изложением его целей и задач и просьбой юридически утвердить данную организацию. В ответной телеграмме от 24 марта Гучков одобрил ее программу и утвердил этот союз [92]. Таким образом, он получил официальный статус и уже 7 апреля выпустил специальное «Воззвание к донским казакам» с призывом к объединению и образованию высших органов казачьего самоуправления [93].

Работа в данном направлении активно осуществлялась и местными казачьими административными органами, неоднократно обращавшимися к Временному правительству с просьбой о разрешении созыва Донского войскового казачьего съезда. 16 апреля 1917 года по взаимному согласованию правительства и ответственных должностных лиц донской казачьей администрации в Новочеркасске открылся войсковой казачий съезд, цель которого – «рассмотрение внутренних вопросов войска» [94]. В ходе работы съезда, вернее в характере его ведения председательствовавшим на нем М.П. Богаевским, присутствовала одна очень существенная особенность. Речь идет о хорошо известной современникам, а позже отмечавшейся и белоэмигрантами, специфике организации съездовских делегатских групп и о предварительном обсуждении в них каждого значимого вопроса перед вынесением его на рассмотрение съезда. Об этом, будучи в эмиграции, один из участников съезда писал: «Он (М.П. Богаевский) прежде всего организовал всю впервые съехавшуюся казачью массу, разбивши ее на группы не по политическому принципу, а по округам, по принципу „земляческому“. Каждый большой вопрос, прежде чем выноситься на общее заседание съезда, обсуждался в округах, которые общались между собой, осведомляли друг друга. На общем собрании съезда выступали ответственные, назначенные округами представители, которые высказывали суждения и решения округов. Эта земляческая система сохранилась во всех бывших на Дону войсковых кругах. Значение этой системы для войсковых кругов велико» [95].

Анализ работы апрельского съезда и всех последующих донских войсковых кругов убеждает, что данное утверждение соответствует действительности. Даже последняя фраза из приведенной цитаты не является излишне гиперболированной. Так называемый земляческий принцип действительно играл очень значительную роль и в ходе апрельского съезда, и в период работы последовавших за ним войсковых кругов второй половины 1917 года. Исчерпал он себя только под мощным воздействием радикальных революционных процессов и вызванных ими изменений традиционных мировоззренческих и собственно политических взглядов казаков в самом конце 1917 – начале 1918 года.

Делегаты Донского казачьего съезда утвердили общеполитическую резолюцию о полном доверии Временному правительству и о его поддержке. Затем они перешли к рассмотрению наиболее важных проблем войска. Обсудив вопрос об органах власти и управления, делегаты признали необходимым избрание войскового круга как высшего органа казачьего самоуправления. Члены круга должны были избрать исполнительную власть в лице войскового атамана и правительства.

Съезд высказался за отбывание казаками воинской повинности на основаниях, общих для всего населения страны. Участники съезда заявили о необходимости продолжения войны до победы. А резолюция по аграрному вопросу гласила: юртовые и войсковые земли являются собственностью казачьей земельной общины и распределяются между станицами и хуторами по числу душ на основании решений войскового круга. Недра, леса, воды составляют исключительную собственность войска. За коренными крестьянами сохранялись принадлежащие им земли. Относительно частновладельческих земельных угодий было принято постановление, что они могут отчуждаться на основаниях, выработанных Учредительным собранием. За счет фонда, образуемого из этих земель, будут наделяться коренные крестьяне, согласно также утвержденным Учредительным собранием нормам. Об иногороднем крестьянстве ничего не говорилось. Съезд избрал временным войсковым атаманом Е.А. Волошинова.

Донской войсковой казачий съезд сыграл существенную роль в подготовке и проведении Первого Большого войскового круга войска Донского. В основу законопроектов, утвержденных этим кругом, легли решения съезда.

Кроме этого, в период работы войскового съезда принимается еще одно важное решение: делегаты съезда проголосовали за повсеместное учреждение исполнительных комитетов: хуторских, сельских, станичных, волостных, окружных и областного. Эти исполкомы признавались временными общественными организациями, функционирующими вплоть до издания закона о местном самоуправлении [96]. Кроме того, делегаты внесли предложение съездовскому исполнительному комитету в полном составе войти в Донской областной исполком и в его президиум. Как видим, участники войскового казачьего съезда стремились к сотрудничеству с различными политическими партиями и общественными организациями, представленными в ДИКе. В этом же они видели один из путей, ведущих к снижению напряженности между казачьим и неказачьим населением области, к разрешению всех спорных вопросов без ненужной конфронтации за столом переговоров. Правда, в силу различных причин все эти намерения оказались не более чем благими пожеланиями. (Состоявшееся уже 24 мая, за два дня до начала работы I Большого войскового круга, объединенное заседание исполкома войскового казачьего съезда, Совета крестьянских депутатов и президиума Доноблисполкома не оказало практически никакого влияния на решения круга и на улучшение ситуации в области [97]. Более того, позже, уже в период заседаний I Большого круга, между его делегатами и членами Доноблисполкома выявилось столь значительное расхождение по многим важным вопросам организации жизни в Донской области, что круг отозвал представителей казачества от Доноблисполкома и отправил жалобу в Совет Министров и военному министру по поводу вмешательства последнего в чисто казачьи дела. Всем хозяйственно-административным учреждениям войска запрещалось вступать в сношения с Доноблисполкомом без ведома и согласия круга [98]. На таком развитии событий сказалась, вероятно, и запальчивость членов так называемой «Партии независимых казаков области войска Донского», живущих в Петрограде. Они в категорической форме настаивали на роспуске Доноблисполкома, дабы избежать двоевластия на Дону [99].)

В последний день работы войскового съезда, 27 апреля, состоялось заседание его исполкома, на котором было создано временное Бюро исполнительного комитета под председательством М.П. Богаевского. Его товарищами (заместителями) избрали Каклюгина, Любимого и Макарова [100]. Бюро непосредственно занималось подготовкой войскового круга и разработкой инструкций по выборам его делегатов. Оно также организует особые представительные органы-комиссии – по всем основным сферам внутренней жизни области. Их деятельность была довольно активной и масштабной. О серьезности подхода к данному вопросу может свидетельствовать одно только перечисление созданных комиссий: по управлению, по подготовке круга, военная, судебная, финансовая земская, по пропаганде, земельная, землеустроительная, рыболовная, горная, лесная, по путям сообщений, по медицине, народного образования и шлюзовая [101].

В период с 9 по 18 апреля в г. Екатеринодаре работал областной съезд представителей населенных пунктов Кубанской области. На нем присутствовало более тысячи делегатов, в том числе 759 – от станиц, сел, аулов. Остальные представляли различные общественные организации, группы и политические партии. Одну из главных политических ролей на нем играли эсеры [102]. Участники съезда формально узаконили полномочия и функции существовавших в области гражданских комитетов, но в то же время отметили, что их деятельность не распространяется на территории проживания казачьего населения, где сохранялась местная власть органов казачьего самоуправления. В резолюции по аграрному вопросу съезд высказался за сохранение прав войска на принадлежащие ему земли, оговорившись, что окончательное решение вопроса о земле откладывается до созыва Учредительного собрания [103].

Делегаты данного съезда от казачьих станиц еще во время его работы объявили об образовании высшего органа казачьего самоуправления Кубанского войска – войсковой рады. 17 апреля состоявшийся отдельный казачий съезд подтвердил факт создания Кубанской краевой войсковой рады: его участники объявили съезд 1-й Кубанской войсковой радой. Было образовано Временное Кубанское войсковое правительство. В его первый состав вошло 15 человек – 7 членов от Кубанского областного исполнительного комитета и 8 членов, избранных непосредственно радой, представителей казачества. Председателем рады был избран Н.С. Рябовол, а главой войскового правительства стал полковник А.П. Филимонов (позже этот пост занял Л.Л. Быч) [104]. В этот же день члены рады официально объявили, что она и войсковое правительство являются высшими органами управления Кубанского войска [105].

Проходивший также в апреле в г. Астрахани первый круг Астраханского войска после принятия общеполитических резолюций о поддержке Временного правительства и о продолжении войны до победы вместе с союзниками перешел к обсуждению наиболее важных для войска вопросов – организации и работы органов высшего казачьего самоуправления и аграрного. По первому из них было принято решение продолжить деятельность по окончательному оформлению круга и войскового правительства. В сфере аграрного вопроса участников круга сильно беспокоили наблюдавшиеся массовые захваты крестьянами войсковых земель в Астраханской и Саратовской губерниях. Этой проблеме было посвящено даже экстренное заседание круга. В специальной телеграмме Временному правительству по данному вопросу делегаты от имени круга высказали настоятельную просьбу об ограждении казачьих земель от самочинных захватов крестьян [106].

Одним из самых острых вопросов для казачества в то время являлся вопрос о существующем порядке прохождения им воинской службы. Его изменения усиленно добивались и представители казачьей администрации, и все слои казачьего населения. Учитывая их жгучую заинтересованность в разрешении данного вопроса и стремясь к более прочному привлечению казачества на свою сторону, правительство объявило о рассмотрении мер по облегчению воинской службы казаков после войны. По приказу военного министра в Терскую, Кубанскую, Донскую, Астраханскую, Уральскую и Оренбургскую казачьи области командировалась специальная комиссия, возглавляемая бывшим наказным атаманом Амурского казачьего войска генерал-майором Хагандоковым. В начале апреля она прибыла во Владикавказ. После непродолжительной работы комиссия приняла заключение, в котором говорилось об установлении срока военной службы терских казаков – год и восемь месяцев, о выделении пособия от казны на приобретение строевого коня и об отмене лагерных сборов для второй и третьей очередей и приготовительного разряда [107]. Аналогичные заключения были приняты комиссией и по другим казачьим войскам, в которых она работала. Это нашло живой отклик и одобрение в казачьей среде. Однако никаких реальных решений по данному вопросу Временное правительство ни тогда, ни позже так и не приняло.

В период со второй половины апреля по июнь 1917 года состоялись и заседания войсковых кругов, рады и съездов в других войсках. 16–21 апреля в г. Чите проходил 1-й съезд представителей казачьего населения Забайкальской области, буквально сразу же после открытия которого было заявлено о его переименовании в 1-й съезд Забайкальского казачьего войска. 17 апреля в г. Оренбурге открылся 1-й войсковой круг Оренбургского казачьего войска. 19–30 апреля в г. Верном работал 1-й съезд Семиреченского казачьего войска. В конце апреля – начале мая во Владикавказе проходили заседания войскового круга Терского войска II созыва. 11 мая в г. Омске начал свою работу 1-й съезд Сибирского казачьего войска. В начале этого же месяца в г. Уральске состоялся 1-й съезд Уральского войска. С 25 мая по 3 июня в г. Красноярске шли заседания 2-го круга Енисейского казачьего войска. А с 26 мая по 18 июня в г. Новочеркасске проходил 1-й Большой войсковой круг Донского казачьего войска.

Все эти форумы имели много общего. В первую очередь это относится к подходам к рассмотрению общеполитических вопросов и принятых решений по наиболее важным для казачества проблемам – аграрной, прохождения казаками воинской службы и деятельности высших органов казачьего самоуправления.

В общеполитических резолюциях высших представительных казачьих органов выражалось доверие коалиционному составу Временного правительства и заявлялось о необходимости ведения войны до конца.

Решения по аграрному вопросу гласили, что все войсковые и юртовые земли целиком и полностью являются собственностью казачьей земельной общины. Войску принадлежат все недра, леса, воды и рыбные промыслы. Частновладельческие земли могли отчуждаться государством на основе положения, выработанного Учредительным собранием, и передаваться коренному крестьянству. О каком-либо наделении землей иногородних не упоминалось. Признавалось необходимым полное самоуправление казачьих областей. Всеми делами войска должен был полностью управлять войсковой круг, съезд или рада, которые выбирают стоящего во главе войска войскового атамана и исполнительный орган в лице войскового правительства (правления, Совета).

Относительно воинской службы казаков резолюции кругов, съездов и рады требовали ее отбывания на общих для всего населения страны основаниях. Снаряжаться на службу казаки должны были за счет государства или войска. На эти цели предусматривались специальные государственные субсидии.

Войсковые круги и съезды и Кубанская Войсковая рада приняли постановления о присоединении к общеказачьему союзу. (Исключение составил I съезд Забайкальского казачьего войска, делегаты которого были против вхождения в общеказачий союз.) В них отмечалось, что Совет Союза казачьих войск должен избираться объединенным съездом из представителей всех казачьих войск страны [108].

Помимо отмеченных общих моментов каждый круг или съезд имели и собственную специфику в плане общего спектра и конкретных вопросов рассматривавшихся проблем. Так, отличительной особенностью I съезда Забайкальского войска являлось отсутствие на нем делегатов от фронтового казачества, поскольку они вообще не были приглашены. По свидетельствам очевидцев, например войскового старшины Лоншакова и казаков-отпускников, на съезде присутствовали случайные представители казачества, собранные наспех агрономы, учителя, отставные офицеры, писари [109]. Их взгляды в значительной мере отличались от взглядов основной массы казачества, особенно фронтового.

В самом начале работы съезда один из выступавших по первому вопросу повестки дня, А.И. Большаков, довольно неожиданно для большинства присутствовавших внес предложение ликвидировать сословную организацию забайкальских казаков. Этот вопрос был поставлен на голосование, и большинство делегатов (15 выступили против) высказалось за упразднение казачьего сословия [110]. В итоговом постановлении говорилось о том, что должно быть осуществлено «уничтожение постоянных армий и вооружения всего народа», отсюда вытекало и заключение, зафиксированное в 4-м пункте постановления: «Казачье сословие как пережиток старины и следствие постоянных армий должно быть уничтожено и сравнено со всеми свободными гражданами» [111]. Таким образом, данное решение затрагивало исключительно казачью организацию и проистекало из желания делегатов ликвидировать существовавший порядок несения казаками воинской повинности. Речи же об «упразднении казачества», как это утверждают некоторые авторы [112], в данном постановлении съезда, как видим, не было. В качестве высшего исполнительного органа власти на территории войска делегаты избрали новый административный орган – областной комитет Забайкальского казачьего войска [113]. Съезд также постановил отобрать все земли, находившиеся в собственности «Кабинета», и передать их тем станицам и казачьим поселкам, у которых они были ранее изъяты. Помимо них этой землей, до решения Учредительного собрания по аграрному вопросу, временно наделялись малоземельные станицы [114].

На открывшемся 17 апреля 1-м войсковом круге Оренбургского войска было утверждено «Временное Положение о самоуправлении войска Оренбургского». В соответствии с ним высшим законодательным и распорядительным органом войска являлся созываемый два раза в год войсковой круг. Его депутаты избирались всем казачьим населением на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. При необходимости могли созываться чрезвычайные круги. Кругом избирались войсковой атаман и члены войскового правительства [115]. В обиходе и в литературе его зачастую именовали управой. В соответствии с принятыми на этом круге решениями весьма значительно реформировалась система административного деления войска и органов местного казачьего самоуправления. Вместо упразднявшихся военных отделов образовывались округа, причем из прежних трех военных отделов создавалось четыре новых округа – Оренбургский, Верхнеуральский, Троицкий и Челябинский [116]. Тут же было решено сформировать и отдельный Орский округ, но на практике данное решение не осуществилось [117]. Взамен упраздняемых управлений атаманов военных отделов создавались окружные съезды казачьих депутатов и избиравшиеся на них исполнительные органы – окружные правления (управы). Станичные и поселковые сборы заменялись сходами, участвовать в которых могли все достигшие 18 лет казаки. Казачки получали равные с казаками права. На сходах избирались станичные и поселковые правления (управы) [118].

На круге было принято решение о выборе войскового атамана. На этот пост депутатами было выдвинуто пять кандидатур. В результате голосования победу одержал бывший до этого атаманом 1-го военного отдела (Оренбургского) генерал Н.П. Мальцев, за которого из 170 членов круга проголосовало 64 депутата [119].

1-й съезд Семиреченского казачьего войска, состоявшийся 19–30 апреля в г. Верном, помимо решений по общеполитическим аспектам (поддержка Временного правительства, продолжение войны) принял решение и об организации высших органов казачьего самоуправления. На съезде, объявившем себя высшим законодательно-распорядительным органом войска, было сформировано войсковое правительство. Выборы же войскового атамана были отложены, поскольку возможные кандидаты на этот пост из числа наиболее авторитетных старших офицеров находились на фронте. Поэтому выборы атамана были отложены до их возвращения вместе с семиреченскими частями с фронта [120]. (Гораздо позже, уже в июне 1917 года, Временное правительство командующим войсками Степного края и одновременно атаманом Семиреченского войска назначило генерала Кияшко [121]. Избран же войсковой атаман был только на круге в конце февраля 1918 года. Им стал полковник А.М. Ионов [122]. Позже он стал генерал-лейтенантом, и в белоэмигрантской литературе его называли генералом Ионовым 2-м.)

11 мая в г. Омске открылся 1-й съезд Сибирского казачьего войска. После принятия общеполитических резолюций его участники приступили к обсуждению внутренних войсковых проблем. Причем в самом начале его работы между делегатами разгорелись споры относительно будущей войсковой сословной организации. Часть делегатов, получивших обиходное наименование староказаков, безоговорочно выступила за сохранение существовавшего положения казачества. Другие, так называемые новоказаки, заявляли о необходимости упразднения казачьего сословия. После бурных обсуждений большинство участников съезда высказалось за сохранение казачьего сословия [123]. Но при этом почти все делегаты проголосовали за постановление, в котором говорилось о необходимости изменения характера воинской службы казаков на основаниях, общих для всего населения страны, и снаряжении на нее казаков за счет государства [124]. Еще одно постановление съезда касалось отмены ограничений казачества в гражданских правах и гласило, что казак «...волен избирать место проживания и может поступать на службу государственную, общественную, частную, не спрашивая особого разрешения ни у своего начальства, ни у своего общества» [125]. По настоянию фронтовиков съезд запретил использование казачьих частей в качестве полицейской силы. Резолюция съезда по аграрному вопросу гласила, что все находящиеся на территории войска и не входящие в состав юртовых наделов частновладельческие, офицерские, монастырские, церковные и причтовые земли должны быть отчуждены у прежних владельцев и переданы в постоянное пользование органов местного казачьего самоуправления [126]. О характере отчуждения ничего не говорилось. Войсковым атаманом Сибирского казачьего войска был избран генерал Иванов-Ринов.

На 1-м съезде Уссурийского казачьего войска его делегаты после принятия политических резолюций в поддержку Временного правительства, созыва Учредительного собрания как высшего органа власти и продолжения войны поставили вопрос об образовании высших органов управления в войске. Высшим законодательным органом был объявлен войсковой съезд. Войсковым атаманом делегаты съезда избрали войскового старшину Н.Л. Попова, а его заместителем подъесаула И.П. Калмыкова [127]. Были избраны также и члены войскового правительства (правления).

Хотя присутствовавшие на этом съезде делегаты от северных станиц войска и высказывались за упразднение казачьей сословной организации [128], по решению большинства его участников данный вопрос не был вынесен на обсуждение.

На состоявшемся в конце апреля – начале мая войсковом круге II созыва Терского казачьего войска обсуждались вопросы о доверии Временному правительству, о войне, аграрный вопрос, вопрос о самоуправлении в казачьих областях, о военной службе казаков. Принятые по ним резолюции были выдержаны в духе решений общеказачьего съезда, практически совпадали с ними. Обсуждались также вопросы внутренних проблем войска, одними из основных являлись взаимоотношения казачьего и горского населения и ход работы над «Положением о самоуправлении Терской области». Делегаты проголосовали за вступление войска в общеказачий союз [129].

В начале мая в г. Уральске работал 1-й съезд Уральского казачьего войска. Одной из его отличительных особенностей являлось то, что по сравнению с другими кругами и съездами состав делегатов отличался монолитностью и значительным консерватизмом. Самым непосредственным образом это сказалось на решениях съезда. Прежде всего все без исключения делегаты проголосовали за возвращение войску его старого исторического названия – Яицкого. Они приняли резолюции в поддержку Временного правительства и его курса за продолжение войны. Постановление съезда по аграрной проблеме было однозначным: все войсковые земли, недра, леса, воды являются неприкосновенной собственностью войска. Частновладельческие земли подлежали отчуждению в пользу войска. Часть из них впоследствии могла быть передана крестьянам [130].

Войсковой съезд был объявлен высшим законодательным органом войска. Было сформировано и войсковое правительство. Что же касается вопроса избрания войскового атамана, то он остался открытым. В литературе существует несколько подходов к объяснению такого положения дел. В большинстве работ говорится о том, что уральцы якобы стремились управлять войском посредством коллегиальной народной власти, представителем которой являлся войсковой съезд. Должность войскового атамана, по их мнению, олицетворяла власть единоличную [131]. Поэтому его и не избрали. Некоторые белоэмигрантские авторы говорили о том же [132]. Другие же характеризовали данный вопрос иначе. По их мнению, наказной атаман войска генерал-лейтенант С.С. Хабалов еще до революции был отозван и назначен командующим Петроградским военным округом. Нового наказного атамана не прислали, поэтому временно на этой должности находился уральский казак генерал-майор В.П. Мартынов. После революции войско управлялось войсковым съездом и правительством, а генерал Мартынов вскоре по возрасту ушел в отставку. Вместо него войсковым атаманом выбрали генерала А.К. Еремина, но через две недели он скоропостижно скончался. После этого нового атамана не избирали [133]. Отдельные современные исследователи придерживаются другого мнения: на съезде права войскового атамана были официально в значительной мере ограниченны. Временным войсковым атаманом уже после съезда избрали генерала Еремина. Но в сложившихся условиях он отказался занять эту должность. После этого на данный пост избрали генерала Мартынова, но и он, ознакомившись с положением дел в области управления войском, отводимой войсковому атаману ролью, вскоре добровольно подал в отставку. Вопрос об избрании атамана после этого решался несколько месяцев [134]. Факт добровольного длительного отсутствия в Уральском войске войскового атамана являлся особенностью функционирования здесь высших органов казачьего самоуправления, ведущей ролью съезда и войскового правительства.

25 мая в г. Красноярске открылся съезд енисейских казаков [135]. Его делегаты утвердили резолюцию о поддержке Временного правительства и продолжении войны [136]. Была также принята резолюция (и это являлось особенностью решений данного съезда) о создании единого Совета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов [137]. Участники съезда также в значительной мере разделяли и устремления сторонников так называемого областничества и проголосовали за созыв Сибирской областной думы [138]. А в уже упоминавшейся резолюции об образовании объединенного Совета содержалась вполне конкретная установка: ему предписывалось осуществлять функции «парламента по отношению к Временному правительству» [139]. Делегаты однозначно решили «...громко заявить всем гражданам России, что енисейское казачество не отказывается от названия „Казак“ [140]. На съезде было также юридически утверждено решение об образовании Енисейского казачьего войска [141].

С 26 мая по 18 июня в г. Новочеркасске работал 1-й Большой войсковой круг войска Донского. Открывая его заседание, председательствовавший М.П. Богаевский, по свидетельствам очевидцев, объявил: «Позвольте мне, господа, после 198-летнего перерыва объявить открытым Большой Войсковой круг» [142]. Тем самым подчеркивалась преемственность вновь созданных органов высшего казачьего самоуправления с их историческими предшественниками.

Ход и решения этого круга хорошо освещены в различных изданиях [143]. Депутаты приняли резолюции в поддержку Временного правительства и о необходимости продолжения войны до победы. Обсуждая проблемы внутриполитического развития страны, многие выступавшие члены круга выражали серьезные опасения по поводу усиливавшейся «анархии и разрухи», подразумевая при этом нараставшие неконтролируемые процессы в обществе, рост революционной активности широких масс. Поэтому в посланной Временному правительству от имени круга телеграмме говорилось о готовности казачества оказать всемерное содействие правительству в борьбе с анархией [144].

Отличительной чертой круга, по свидетельствам очевидцев, являлось то, что на нем «...не было партий, партийной борьбы, партийных страстей... Партийные настроения, если они выявлялись, что было нечасто, нивелировались и сглаживались в округах (т.е. в объединениях депутатов по территориальному окружному принципу. – В. Т.)... На круге выступлений от имени партий не было и не могло быть, а опираться можно было только на округа» [145]. В то же время участники круга указывали на наличие среди его членов явственного разделения. С одной стороны, это были так называемые деды, старики, т.е. казаки старших возрастов, являвшиеся делегатами от станиц, а с другой – молодежь, а именно, казаки более младших возрастов, бывшие представителями армейского фронтового казачества. По мнению очевидцев, уже тогда политические взгляды и настроения первых и вторых существенно различались [146]. Правда, тогда еще не было открытого внешнего противостояния.

Бурные дебаты на круге разгорелись при обсуждении аграрного вопроса. Часть депутатов от фронтового казачества и северных округов, Усть-Медведицкого и 2-го Донского выступила с довольно радикальными требованиями принудительного отчуждения всех частновладельческих, офицерских и чиновничьих земель, а также излишков земельных юртов станиц южных, главным образом Черкасского, округов [147]. Но основная часть депутатов их не поддержала. В итоге было принято «Положение о земельном устройстве войска Донского», в котором говорилось, что все юртовые и войсковые запасные земли являются собственностью войска и подлежат распределению по станичным юртам; частновладельческие земли подлежат отчуждению и идут на наделение коренных крестьян, а оставшиеся передаются наиболее нуждающимся станичным обществам (при их распределении в основе должен лежать уравнительный подушевой принцип, порядок общего пользования станичными землями, их распределение, севооборот определяются непосредственно внутри каждого станичного или хуторского общества) [148]. В соответствии с решениями круга юридически утверждались образование, полномочия и функции высших органов казачьего самоуправления войска – войскового круга и избираемых на нем войскового атамана и войскового правительства. На пост атамана было выдвинуто 20 кандидатур. Подавляющее большинство депутатов проголосовало за генерала от кавалерии А.М. Каледина. По словам избранного тогда же товарищем (заместителем) войскового атамана М.П. Богаевского, «за Каледина голосовали не только станицы, но и огромная часть фронтовиков. Каледину поверили оттого, что это был не только генерал с громкой боевой славой, но и, безусловно, умный и безукоризненно честный человек» [149].

На круге живо обсуждался и вопрос относительно будущего государственного устройства страны. Особенно жаркие споры разгорелись по поводу принципов федерализма. По данному вопросу между членами круга согласия достигнуто не было, и его сняли с повестки дня. Но при этом практически все участники круга выступали за единство России. В этой связи весьма показательна следующая деталь: в ответ на приветствие кругу Украинской рады в ее адрес в г. Киев была послана от имени круга телеграмма, в которой, в частности, говорилось, что «стремясь к самому широкому самоуправлению с правом законодательства по местным делам, правом самостоятельного распоряжения землями и недрами земельной казачьей общины, мы, казаки, за неделимую Россию. Во имя спасения стоящей на краю гибели России зовем и Вас к тому же» [150]. Причем эта позиция неоднократно подтверждалась и на круге, и высшими должностными лицами войска, разделялась казачеством. В то время на Дону сколько-нибудь существенных «самостийных» поползновений практически не было.

Необходимо обратить внимание и еще на один важный аспект, связанный с проблемами во взаимоотношениях между высшими органами казачьего самоуправления всех войск страны и Временным правительством. Так, если в оценке внутриполитической ситуации и вероятных перспектив ее развития подходы высших правительственных казачьих органов и Временного правительства совпадали, то по некоторым аспектам внутриказачьей жизни, и особенно системы местной областной власти, между ними существовали определенные разногласия. Наибольшие споры вызывал вопрос о комиссарах Временного правительства в казачьих областях. По нему даже начинается противоборство по принципу «кто кого». Еще в мае во все казачьи войска были разосланы инструкции Министерства внутренних дел, в которых определялись полномочия, функции комиссаров и регламентировались их права и обязанности [151]. Несмотря на это, в утвержденных войсковыми кругами, съездами и радой законопроектах о самоуправлении казачьих областей о комиссарах Временного правительства даже не упоминалось. Результатом явилось нескрываемое недовольство правительства и его ответные действия по данному вопросу. Утвердив представленный донским кругом законопроект о самоуправлении Донской области, члены правительства внесли в него поправки. Основной из них являлось включение в предложенный законопроект «Положения о комиссаре войска Донского». В проекте этого «Положения» прямо указывалось, что на правительственного комиссара возлагается надзор за законностью действий органов войскового общественного управления. Он назначался и увольнялся военным министром. Комиссару предоставлялось право производить ревизию дел войскового самоуправления и требовать предоставления интересующих его сведений и объяснений. Все без исключения постановления органов казачьего самоуправления утверждались или отклонялись комиссаром через суд. Для этого правительственному комиссару предоставлялся двухнедельный срок. Ему также принадлежал надзор за исполнением решений судов по данным вопросам. Жалобы на противозаконные действия комиссара представлялись только в Сенат. Атаман и Войсковое правительство резко возражали против такого откровенного, по их мнению, вмешательства правительства в дела казачьих органов [152]. Притом, как довольно точно замечали современники, фигура представителя центральной власти «не вязалась с властью войскового атамана» [153]. Однозначно отрицательное отношение к комиссарам Временного правительства наблюдалось не только в Донском, но и во всех остальных войсках. И правительственные министры вынуждены были с этим считаться.

Аналогичная ситуация возникла и еще по одному вопросу. С весны 1917 года в правительственных кругах обсуждался вопрос о реформе органов местного самоуправления в казачьих областях в плане придания им общего для всей страны характера. В июне работа по нему была завершена, и правительство утвердило «тезисы реформ гражданского управления в казачьих областях». Основной идеей данного документа являлось введение в казачьих областях единого для всего населения управления. Выборы в областные, окружные (отдельские) и станичные земства должны были осуществляться на общих для всех жителей области принципах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Функции станичного управления ограничивались исключительно делами военного казачьего характера. В их распоряжении оставалась только часть войсковых капиталов, предназначенных на нужды, связанные с воинской службой казаков. Войсковые атаманы устранялись от ведения дел местного хозяйства и должны были выполнять «...функции исключительно военного значения» [154].

Данные проекты были крайне негативно восприняты казачьими органами власти. Поэтому они не только не получили конкретного воплощения, но и не обсуждались в дальнейшем. И правительственные, и казачьи должностные лица, прекрасно осознавая, что на повестке дня стояли куда более важные и серьезные политические проблемы, стремились избежать открытой конфронтации. К тому же все основополагающие внутриполитические вопросы рассматривались ими с одинаковых или близких позиций. Во многом совпадали их мнения о путях дальнейшего развития страны. Поэтому и правительство, и казачьи органы прилагали максимум усилий для установления более тесных контактов и совместной деятельности. Спорные же проблемы они стремились разрешать без резких заявлений в адрес друг друга, не говоря уже о применении каких-либо силовых методов.

Показательна в этом отношении реакция казачьих властей на инцидент, происшедший в столице с 1-м и 4-м Донскими полками. Речь идет о так называемом отказе казаков этих полков присягать Временному правительству.

Данные события рассматриваются в литературе несколько противоречиво. Л.И. Футорянский считает, что «поведение казаков, находившихся в Петрограде в период двоевластия, нельзя правильно понять, если не учесть, что в первой половине июня 1917 г. они отказались присягать Временному правительству» [155]. Он делает вывод, что 1-й и 4-й Донские полки отказались подчиняться правительству, потому что сочувствовали большевикам [156].

По мнению Ю.К. Кириенко, это не соответствует действительности. Для подтверждения этого он приводит веские аргументы, основанные на ряде документальных фактов, относительно полной и безоговорочной поддержки Временного правительства личным составом этих полков [157]. Но в то же время Ю.К. Кириенко считает, что «обвинения в адрес 1-го и 4-го Донских полков выдвинул в конце мая на I Большом войсковом круге в Новочеркасске не кто иной, как временный войсковой атаман Волошинов, который, вспоминая прошлое, не смог простить 4-му казачьему полку его отказа 21 апреля подчиниться и поддержать буржуазное Временное правительство и не понял, что самыми левыми организационными силами в полках были вовсе не большевики, а мелкобуржуазные демократы»[45][158]. Это означает, что

весь инцидент был инспирирован атаманом Е.А. Волошиновым, который якобы решил свести счеты с 4-м Донским полком, усмотрев в нем некие большевистские настроения, под влиянием которых он отказался поддерживать правительство 21 апреля. Сомнительно, что для выяснения отношений с 4-м полком Волошинов избрал такую своеобразную форму. Едва ли временный войсковой атаман прибег к абсолютно безосновательному заявлению на круге об отказе донских полков столичного гарнизона присягать правительству. Оглашая поступившие из Петрограда непроверенные сведения относительно находившихся там казаков, Волошинов сильно сгустил краски. Но сделал это он не для того, чтобы проучить казаков 4-го полка. Атаман, видимо, хотел показать делегатам, что происходит усиление большевизма, проникнувшего даже в казачьи части, и, вызвав их отрицательную реакцию, придать кругу соответствующую политическую направленность.

Особо рассмотрев вопрос об «отказе» донских полков присягать правительству, заслушав заявления представителей 1-го и 4-го полков о том, что казаки этих частей присягнули Временному правительству еще в начале марта, круг отдал им решительный приказ немедленно принести присягу [159]. Это было сделано для быстрейшей и полной ликвидации возникшего недоразумения, а вовсе не «в профилактических целях» [160]. Комиссии из состава делегации на общеказачий съезд поручалось расследовать все обстоятельства дела непосредственно в Петрограде.

Таким образом, во всей истории «отказа» донских полков, расквартированных в столице, присягать правительству не следует усматривать доказательство их революционности и сочувствия большевикам. Имевший место инцидент не нужно представлять и как попытку атамана Волошинова отыграться на 4-м Донском полке за неповиновение. (Зачем в таком случае обвинения выдвигались и против 1-го Донского полка, безупречно выполнявшего все приказы?)

К лету 1917 года завершилась работа по подготовке второго общеказачьего съезда, который должен был стать учредительным в плане окончательного юридического и практического образования союза казачьих войск страны.

В консолидации казачества в общероссийском масштабе наряду с представителями казачьих властных структур было заинтересовано и правительство, усматривавшее в нем вероятного союзника в период надвигавшегося внутриполитического хаоса. Поэтому высшими правительственными инстанциями всем государственным органам предписывалось оказание возможного содействия открывавшемуся в июне 1917 года общеказачьему съезду [161].

Второй Всероссийский учредительный казачий съезд проходил в Петрограде с 7 по 18 июня. В его работе принимало участие около 600 представителей от всех казачьих войск страны, кроме Забайкальского, круг которого высказался против вступления в общеказачий союз. В постановлениях съезда содержались требования «единой и сильной власти», которая бы могла навести порядок в стране и поддерживать деятельность правительства по прекращению анархии [162]. Выступившие на заседаниях съезда лидеры октябристов А.И. Гучков и глава кадетской партии П.Н. Милюков призвали казачество к решительной борьбе с революционной стихией [163]. А делегаты от Терского, Кубанского, Донского и Астраханского войск предложили правительству свою конкретную помощь [164]. Съезд высказался за продолжение войны до полной победы. Его резолюции по аграрному вопросу и о воинской службе казаков были выдержаны в духе мартовского общеказачьего съезда и решений войсковых кругов и рады [165]. На этом съезде, так же как и на предыдущем, против принятых решений выступили малочисленные делегаты более радикальной революционно-демократической направленности. Но, как и в прошлый раз, оказать сколько-нибудь существенного влияния на ход съезда они не смогли [166]. В период работы съезда довольно отчетливо проявилось недоверие многих делегатов – рядовых казаков по отношению к делегатам-офицерам. Непримиримую позицию к офицерскому составу заняли, по свидетельству очевидцев, представители 16-го Донского полка [167]. В определенной мере это отражало настроения некоторой части казаков-фронтовиков. Но политические взгляды этих делегатов в общем можно охарактеризовать как революционно-демократические по содержанию и весьма расплывчатые по форме их выражения. О каких-либо более радикальных, левых или пробольшевистских позициях этой незначительной части присутствовавших на съезде оппозиционных делегатов говорить не приходится.

Председателем Совета Союза казачьих войск был избран оренбуржец войсковой старшина А.И. Дутов, его товарищем (заместителем) донец есаул А.И. Аникеев, секретарем донец сотник П.Л. Калмыков. Членами Совета делегаты съезда избрали хорунжего В.К. Барозина и сотника В.Я. Поночевного от Кубанского войска, подъесаула П.Д. Мигунова, казаков К.А. Шамшина и В.С. Зайцева от Терского, казака И.Е. Соколова от Оренбургского, хорунжего Г.М. Мусатова от Яицкого, сотника Г.В. Герасимова от Сибирского, казака Ф.Г. Тюменцева от Забайкальского, казака П.В. Николаева от Астраханского, казака С.Ф. Ларионова от Уссурийского, урядника И.С. Макридина от Енисейского [168]. (Представители Амурского войска на съезде отсутствовали, поскольку на его втором съезде делегаты высказались против вступления в союз казачьих войск.) Следующий общеказачий съезд намечалось провести в феврале 1918 года [169].

Как мы видели, на некоторых войсковых съездах поднимался вопрос об упразднении казачества, т.е. ликвидации его сословного статуса и связанных с ним норм. При рассмотрении этого вопроса надо учитывать, что, как верно заметили авторы одной из современных работ, «разные партии и социальные силы вкладывали в лозунг „расказачивания“ различное, порой прямо противоположное содержание» [170]. При этом речь шла об отмене особых прав и обязанностей казаков, уравнении их в этом отношении со всеми гражданами страны, то есть об упразднении особого военно-служилого сословия [171]. Исходя из анализа сложившейся в рассматриваемое время ситуации в Забайкальском, Амурском, отчасти в Уссурийском и Сибирском войсках, связанной с самой постановкой, обсуждениями и решениями по данному вопросу, можно сделать следующие заключения. Во-первых, выступая за «упразднение казачества», сторонники такого подхода подразумевали прежде всего освобождение казаков от несения тяжелых и физически, и морально, и материально многочисленных обязанностей, полном уравнении социального статуса казачества со всем населением страны. Во-вторых, этот вопрос дебатировался в казачьих войсках востока страны. Преимущества социально-политического и финансово-экономического порядков, получаемые казаками из-за своего особого сословного статуса, были значительно меньшими, чем в войсках юго-востока европейской части страны. По сравнению с местным крестьянством и даже переселенцами, не отягощенными тяжелыми и многочисленными обязанностями, положение казаков оставляло желать лучшего. В-третьих, сказалось и то, что на съездах этих войск отсутствовали представители наиболее дееспособной части казачества, находившейся в армии на фронте. В то же время в их работе активное участие принимало довольно значительное количество делегатов, не связанных с насущными проблемами жизни казачества (как, например, на съезде Забайкальского войска). Весьма показательна в этом отношении реакция на решения съездов Забайкальского и Уссурийского войск об упразднении казачьего сословного статуса казаков-фронтовиков этих войск, а позже (летом и в начале осени) и позиция по данному вопросу основной массы забайкальского и уссурийского станичного казачества. Так, против известного решения 1-го съезда Забайкальского войска об «упразднении казачества» и за его сохранение очень категорично выступили казаки-фронтовики 1-го Читинского, 1-го Верхнеудинского и других полков Забайкальской казачьей дивизии [172]. В телеграмме, посланной на имя председателя съезда, они заявляли, что «всякие посягательства и впредь на упразднение вольного казачества будем отстаивать всеми средствами» [173]. А представители казачьих частей Особой армии Юго-Западного фронта направили телеграмму населению Забайкальского, Уссурийского и Амурского войск с настоятельной просьбой как можно быстрее опротестовать решения их съездов об «упразднении казачества» [174]. Постановления по данному вопросу, принятые на собраниях забайкальских частей и подразделений, дали основания военному министру А.И. Гучкову направить телеграмму в адрес высших органов казачьего самоуправления Забайкальского войска, в которой отмечалось: «Решение войскового съезда об упразднении забайкальского казачества вызывает протесты большинства строевых частей войска и не является единодушным желанием и со стороны войскового населения. При таких обстоятельствах решение вопроса об упразднении войска должно быть отложено до возвращения фронтовых частей в войско и до тех или иных постановлений по казачьим войскам, какие будут приняты Учредительным собранием» [175]. Такая же телеграмма была послана в г. Читу атаману Забайкальского войска начальником Полевого штаба казачьих войск при Верховном Главнокомандующем [176].

В довольно скором времени во вполне определенном направлении эволюционировало и отношение к данной проблеме не только большинства станичного казачества названных войск, но и делегатов их войсковых съездов. В итоге станичные и поселковые сходы Уссурийского, Амурского и Забайкальского войск уже в середине лета 1917 года однозначно высказались за сохранение казачьего звания [177]. Позже аналогичные постановления приняли и войсковые съезды: III съезд Амурского войска в августе, II съезд Забайкальского войска и II съезд Сибирского войска в сентябре, III съезд Уссурийского войска в октябре 1917 года [178].

Следует согласиться с точкой зрения Э.М. Щагина, что факты постановлений I съезда Забайкальского войска, позиции половины делегатов II съезда Амурского войска и представителей северных округов на II съезде Уссурийского войска об упразднении казачьего сословия не следует переоценивать, как это делают некоторые исследователи [179]. Он не согласился с подходами В.П. Малышева и Л.И. Футорянского, которые усматривали в этом проявление некой революционности казачества [180].

Таким образом, сразу же после революции и смены государственного строя в стране начинается активная деятельность по организации и началу работы высших органов казачьего самоуправления – войсковых кругов, рады, съездов и избираемых на них войсковых атаманов и войсковых правительств (правлений). На них обсуждались наиболее важные вопросы внутренней жизни казачьих войск: о местном самоуправлении, аграрный, о порядке прохождения казаками воинской службы и некоторые другие. По всем основным как общеполитическим, так и внутривойсковым проблемам подходы и решения высших представительных и исполнительных органов всех казачьих войск страны в основном совпадали. Это же отмечалось на состоявшихся в столице двух общеказачьих съездах. Данное обстоятельство обуславливалось не только сходством основополагающих аспектов жизни казачества, но и характером стоявших перед ними наиболее злободневных проблем в рассматриваемый период времени. В то же время на функционировании кругов и съездов самым непосредственным образом сказывалась специфика каждого войска. В Донском, например, на первый план начинали выходить межсословные взаимоотношения казачьего и неказачьего населений, в Терском, Семиреченском и Сибирском они весьма тесно переплетались с межэтническими, в Астраханском и Кубанском войсках главным был аграрный вопрос и т.д.

Общими стратегическими целями высших органов казачьего самоуправления являлись конкретные действия по консолидации казачества, стремление к согласованию общих политических позиций, а также совместные действия в плане наиболее актуальных проблем внутриполитического развития страны, и особенно казачьих областей в общероссийском масштабе. Это диктовалось следующими обстоятельствами. Во-первых, сложной и довольно противоречивой ситуацией в стране, связанной со сменой государственной власти, изменениями в системе и органах центрального и местного управления, созданием новых политических и административных структур, демократизацией общественной жизни. Нельзя не учитывать дезорганизацию и сбой деятельности властно-управленческих структур всех уровней при общей политической нестабильности в стране. Во-вторых, стремлением новых высших казачьих органов власти максимально увеличить свои властные полномочия. При этом ими преследовалась двоякая цель: освободиться от жесткого централизованного и всеобъемлющего контроля и диктата центральных государственных органов власти и управления, их постоянного вмешательства в местные казачьи дела и удержать ситуацию на территориях своих войск под своим контролем. В-третьих, казачьи лидеры, ясно отдавая себе отчет в сложности, масштабности и глубине внутренних проблем самого разного плана: аграрных, межсословных, межэтнических, классовых, вполне обоснованно опасались еще большего их обострения, развития неконтролируемых политических и социальных процессов, возможных внутренних взрывов и очень опасных разрушительных процессов.

«С кем вы, казаки?» (Кадеты, Корнилов и большевики)

К лету 1917 года обострились проблемы и противоречия внутриполитического развития страны. Нарастал политический кризис. Сложные политические, социальные, экономические, этнические процессы все в большей и большей мере приобретали неконтролируемый характер и серьезно осложняли положение дел как в отдельных регионах, так и в стране в целом.

Одним из непосредственных проявлений этого стало начало июньского политического кризиса. Он, как известно, был приостановлен начавшимся наступлением русской армии на Юго-Западном фронте. Однако его причины не были устранены. Попытки же правительства ликвидировать наиболее зримые источники политического напряжения путем частных разовых мероприятий не могли серьезно повлиять даже на ближайшую перспективу. Более того, иногда действия правительственных органов приводили к обратным результатам. Весьма показательным, на наш взгляд, является известный инцидент вокруг занятой анархистскими организациями дачи бывшего царского министра внутренних дел Дурново в пригороде Петрограда. После неоднократных отказов их руководителей на требования официальных органов освободить здание правительственные структуры решили перейти к активным действиям. В ночь на 19 июня сводный отряд юнкеров и казаков, который лично возглавил министр юстиции П.Н. Переверзев, после ожесточенной перестрелки штурмом взял дачу. Из находившихся на ней анархистов двое убиты, остальные арестованы [181]. И хотя данные действия одобрили не только правительство, но и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов и I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов [182], в среде леворадикальных политических сил и поддерживавших их социальных слоев части столичного пролетариата и гарнизона это событие вызвало резко негативную реакцию. В ряде рабочих регионов города прошли митинги и забастовки протеста против действий правительства [183]. Определенная неустойчивость и скрытое брожение отмечались и в некоторых частях гарнизона. Но казаки находившихся в Петрограде 1-го и 4-го Донских полков поддержали действия правительства и были готовы к исполнению его приказов.

Аналогичные позиции они заняли и в период острого политического июльского кризиса.

Открытое антиправительственное выступление солдат 1-го запасного пулеметного полка и поддержавших их других армейских подразделений и части рабочих, начавшиеся в городе массовые демонстрации и даже вооруженные столкновения, а также попытка большевиков использовать складывавшееся положение в своих политических целях сильно осложнили и без того кризисную ситуацию. В эти дни казаки находившихся здесь двух донских полков оказались в самом центре событий. 3 июля их командование получило правительственное распоряжение иметь наготове дежурные части для выступления по первому требованию [184]. Как наиболее надежные и боеспособные, эти полки на следующий день одними из первых были направлены на борьбу с повстанцами. Уже к вечеру этого же дня по приказу командования Петроградского военного округа две сотни 1-го и 4-го Донских казачьих полков были посланы на Дворцовую площадь, а еще одна сотня блокировала Михайловский манеж и не допустила возможного использования находившихся там сил, в том числе и броневого дивизиона, для поддержки участников выступления [185]. В критический момент противоборства вечером 4 июля донские казачьи полки в срочном порядке были переброшены к зданию Таврического дворца, где размещался ВЦИК Советов, для отражения возможного штурма. При продвижении казаков на углу Невского и Садовой, на Марсовом поле, у Литейного моста между ними и повстанцами происходили ожесточенные перестрелки [186]. Казаки участвовали в вооруженных столкновениях и в других частях города.

Очень важную, чуть ли не решающую, роль казачьих полков в ликвидации антиправительственного вооруженного выступления в столице позже отмечало и командование, и многие политики, и иностранные дипломаты. Известный белоэмигрантский исследователь С.В. Денисов писал, что «...фактическое усмирение мятежа, начавшегося 3 июля, совершалось 1-м и 4-м Донскими полками, 6-й Гвардейской казачьей батареей, отрядами юнкеров и Георгиевской дружиной, причем боевые действия выпали на долю донских казаков, а прочие указанные части и отряды ликвидировали скандалы, возникавшие в различных районах города» [187]. А английский посол в России Д. Бьюкенен написал в своем дневнике следующее: «Положение правительства в этот день (4 июля. – В. Т.) было критическим, и если бы казаки и несколько верных полков не подоспели вовремя, чтобы его спасти, ему пришлось бы капитулировать» [188]. Неслучайно поэтому, что среди вызванных правительством с фронта в Петроград верных частей были и казачьи подразделения. Так, по его приказу, поддержанному ЦИКом Советов, уже 6 июля в столицу из 5-й армии в срочном порядке прибыл 14-й Донской казачий полк [189]. Причем по прибытии полк в пешем строю, повзводно с развернутым знаменем, промаршировал по улицам города. Как заметил чешский исследователь С. Ауский, во время этого марша «впереди шел взвод пулеметчиков, вооруженный тридцатью шестью „максимами“ и „льюисами“, что красноречиво свидетельствовало об отношении казаков к только что подавленному большевистскому путчу» [190].

15 июля состоялись похороны погибших во время июльских событий семерых донских казаков. Их хоронили с большими почестями, как павших за свободу и демократию. Похороны, в которых приняли участие члены Временного правительства, Государственной думы, ВЦИКа Советов рабочих и солдатских депутатов, исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, эсеровской и меньшевистской партий, многих общественных организаций, сопровождало большое количество манифестантов [191]. Армейское казачество выполнило приказы правительства, поддержало его в период кризиса. В то же самое время июльские события и участие в них фронтового казачества явились еще одним, и весьма существенным, обстоятельством, способствовавшим росту в его среде недоверия правительству.

Недовольство казаков-фронтовиков вызвало и постоянно учащавшееся использование их правительством и командованием в качестве жандармско-полицейской силы по борьбе с различными беспорядками, растущими открытыми выступлениями крестьян и солдат, приобретавшим массовый характер дезертирством. Так, если в мае для поимки дезертиров в ближайшем тылу армии было направлено 24 казачьих полка, то к июлю их число возросло до 39 [192]. А с учетом привлекавшихся отдельных и особых казачьих сотен общее количество казачьих частей и подразделений, использовавшихся в этих целях, составляло около 100 [193]. Причем к этому времени такие приказы исполняли только казачьи части, так как другие армейские подразделения, включая и регулярные кавалерийские, по свидетельствам современников, уже разложились [194]. Не имея в своем распоряжении надежных частей, в которых бы полностью сохранялись дисциплина и исполнительность, командование вынуждено было возлагать на казачьи подразделения охранные, патрульные функции, поимку дезертиров в прифронтовой полосе, без снятия их с передовой [195]. Следствием этого было перенапряжение физических и моральных сил казаков. И хотя основная масса их по-прежнему исполняла приказы командования, среди них росло недовольство. Были случаи отказов. Причем летом, по официальным данным, количество таких случаев намного увеличилось [196].

Постепенную трансформацию претерпевали и политические позиции казачества. А.И. Деникин позже отмечал, что «если до июля казачество вотировало всемерную поддержку правительству и полное повиновение, то позже оно, признавая до конца власть правительства, вступает в резкую оппозицию по вопросам об устройстве казачьего управления и земства, против применения казаков для усмирения мятежных войск и районов и т.д.» [197].

В складывавшейся ситуации казачьи лидеры предпринимают действия по консолидации сил в масштабах отдельных войск и целых регионов, дальнейшему перераспределению властных полномочий в свою пользу, мотивируя все это необходимостью противостояния «анархии и внутренней разрухе». Показательна в данном плане работа по организации регионального казачьего союза на юго-востоке европейской части страны. Первый практический шаг в этом направлении предпринимается в конце июля. В г. Новочеркасске 27–28 июля проходила конференция войсковых атаманов и членов войсковых правительств Донского, Кубанского, Терского, представителей Уральского (Яицкого) и Астраханского казачьих войск и Совета Союза казачьих войск страны. Участники конференции, обсудив политическое положение, приняли резолюцию, в которой констатировалось, что, несмотря на все предпринимаемые Временным правительством меры, страна по-прежнему находится в состоянии анархии и государству грозит «полное разложение». Следовательно, «вывести Россию на путь спасения» может сильная власть, ответственная только перед Учредительным собранием. В итоге состоявшегося обмена мнениями о положении дел в стране в целом и в казачьих областях в частности собравшиеся пришли к заключению о необходимости скорейшего объединения казачества региона и наметили конкретные пути для достижения этой цели [198]. Полную поддержку получила идея образования Юго-Восточного союза казачьих войск. Для разработки «Положения» о нем была образована специальная комиссия, в состав которой должны были войти специальные уполномоченные от присутствовавших на совещании войск [199]. Участники совещания считали, как об этом позже писал кубанский атаман А.П. Филимонов, что образуемый казачий союз «...создаст надежный оплот против бушующей и бунтующей Великороссии» [200].

Одновременно во многих казачьих войсках происходил процесс официального расширения властных полномочий войсковых атаманов и правительств. Так, с согласия Временного правительства и по предписанию его комиссара в Кубанской области К.А. Бардижа с 9 июля вся полнота власти здесь была передана Кубанскому войсковому правительству [201]. С целью укрепления и расширения полномочий местной казачьей власти проходивший в конце июля – начале августа Войсковой съезд Уральского (Яицкого) войска принял соответствующее постановление и наконец-то решил вопрос о выборе войскового атамана. Им стал генерал-майор В.П. Мартынов [202]. Мероприятия по усилению местной власти осуществлял и атаман Семиреченского войска генерал Кияшко [203]. Его действия поддержал работавший в г. Верном с 26 июля по 5 августа войсковой съезд Семиреченского войска. Делегаты выступили также и за установление более тесных связей с другими войсками. На съезде также был избран высший исполнительный орган войска – войсковой Совет [204].

Проходивший 1–5 августа Терский войсковой круг III созыва постановил предоставить атаману М.А. Караулову чрезвычайные полномочия ввиду необходимости «охраны порядка на территории войска и борьбы с изменниками» [205]. Одновременно было принято решение о возложении на войсковое правительство «высшего надзора» за деятельностью местных Советов, исполкомов и общественных организаций и о подчинении атаману всех строевых казачьих частей, находившихся в Терской области [206]. Для увеличения реальных военных сил атаман Караулов рассылает телеграммы в Ставку и в штаб Кавказского фронта с настоятельными просьбами направить в область в его распоряжение все четыре терских казачьих полка третьей очереди [207], Терскую льготную дивизию [208], оставить в Терской области Кубанский 1-й Хоперский казачий полк [209].

Работавший в начале августа Малый войсковой круг войска Донского полностью поддержал устремления Временного правительства, атамана Каледина и войскового правительства к поддержанию порядка. Было принято решение об образовании совместного политического блока войска с кадетской партией на предстоящих выборах в Учредительное собрание [210].

II съезд Забайкальского казачьего войска, проходивший 5–22 августа в г. Чите, также высказался за «поддержание порядка и борьбу с анархией». Но его центральным вопросом стала дальнейшая судьба забайкальского казачества как сословного образования. При его обсуждении решающую роль сыграла позиция делегатов от фронтового казачества, которые были объединены и возглавлены генералом Шильниковым [211]. В результате состоявшегося голосования большинство участников съезда поддержало решение о сохранении забайкальского казачества [212]. Аналогичные постановления о поддержке действий по «наведению порядка и борьбе с анархией» и о сохранении казачества принял заседавший 6–11 августа в г. Благовещенске III съезд Амурского казачьего войска. Депутаты также высказались за вхождение войска в общероссийский Союз казачьих войск [213]. Хотя часть участников высказалась за переизбрание представителей высших войсковых исполнительных структур, в ходе состоявшегося голосования большинство поддержало прежний состав войскового правления и войскового атамана Гамова [214].

Летом 1917 года, учитывая важность происходивших политических процессов, среди казачества, как фронтового, так и станичного, активизировали свою агитационно-пропагандистскую деятельность представители различных политических партий. Набирала обороты и большевистская агитация. Так, располагавшие довольно небольшими силами местные большевики весьма активно действовали на Кубани [215] и на Тереке [216].

В августе 1917 года в стране нарастал серьезный политический кризис. Все отчетливей проявлялась неспособность Временного правительства эффективно контролировать внутриполитические процессы. Падал его авторитет. Пробуксовывала деятельность государственного аппарата управления. Углубившийся кризис власти усугублялся активизацией крайне правых и крайне левых политических движений. Это происходило на фоне усиления недовольства широких народных масс, придавало новый импульс революционному движению. Выход из сложившейся крайне тревожной ситуации, по мнению правительства, должно было подсказать Всероссийское Государственное совещание, открывшееся 12 августа в Москве. В его работе принимали участие и делегации от казачьих войск страны.

Поселившиеся вместе в одном зале Московского дворянского собрания 40 казачьих делегатов решили провести до официального открытия Государственного совещания собственное собрание [217]. На нем был даже избран президиум под председательством А.М. Каледина. Собравшиеся от имени своих войск изложили мнение о положении в стране. По словам одного из присутствовавших на этом заседании, посланцы различных казачьих войск «...заговорили на одном и том же языке – одинаковая оценка положения и одинаковые методы лечения» [218]. В ходе состоявшегося обсуждения основных вопросов политической жизни страны казачьи делегаты выработали положения совместной политической декларации. Ее текст был утвержден на объединенном заседании представителей от всех казачьих войск. Выступить с ней с трибуны Государственного совещания поручили донскому атаману А.М. Каледину [219].

Уже во время работы этого совещания 13 августа произошла короткая встреча Верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова и атамана А.М. Каледина. Они в общих чертах обсудили положение в стране, ситуацию на фронте и в тылу, пути выхода из нее, содержание докладов, с которыми планировали выступить. По свидетельству члена донской делегации Н.М. Мельникова, после этой встречи Каледин внес дополнения в текст своей речи. На вопрос, зачем он это сделал, последний ответил, что в пункте об ограничении деятельности армейских комитетов он хочет изложить более радикальные требования с тем, чтобы на их фоне предложения Корнилова по данному вопросу показались «умеренными и относительно приемлемыми» [220].

Оба генерала выступали на заседании 14 августа. Первому слово было предоставлено Л.Г. Корнилову. Изложенная им программа необходимых мер почти полностью совпадала с содержанием его записки, представленной на утверждение правительства еще 10 августа. Корнилов предлагал восстановить дисциплину в армии путем предоставления всей власти командирам, поднять авторитет офицерского корпуса, ограничить функции всевозможных комитетов в армии только хозяйственными вопросами, распространить меры по ужесточению дисциплины не только на армию, но и на тыл. Он призвал к решимости и твердой непреклонности в проведении этих мер [221].

Выступавший затем атаман Каледин предложил безотлагательно осуществить более суровые и радикальные мероприятия. По его мнению, армия должна быть вне политики, необходимо полное запрещение в ней митингов и собраний с их партийной борьбой и распрями, все Советы и комитеты должны быть упразднены как в армии, так и в тылу, кроме полковых, ротных, сотенных и батарейных, которые должны выполнять чисто хозяйственные функции; декларацию прав солдата нужно пересмотреть и дополнить декларацией его обязанностей; дисциплину в армии поднять и укрепить самыми решительными мерами; учитывая то, что тыл и фронт – единое целое, все меры, необходимые для укрепления дисциплины на фронте, должны быть применены и в тылу; дисциплинарные права начальствующих лиц необходимо восстановить. Вождям армии должны быть предоставлены все полномочия; страну может спасти от окончательной гибели только действительно твердая власть, находящаяся в опытных, умелых руках лиц, не связанных узкопартийными групповыми программами; власть должна быть единой в центре и на местах; Россия должна быть единой, всяким сепаратным стремлениям необходимо поставить предел в самом зародыше; в области государственного хозяйства нужна строжайшая экономия, приведение в соответствие цен сельскохозяйственной и промышленной продукции, введение нормированной заработной платы и прибыли, разработка и проведение закона о трудовой повинности, прекращение подрыва производства сельскохозяйственной продукции вследствие нарушения порядка землепользования и арендных отношений [222].

По словам очевидцев, декларация, прочитанная Калединым от имени всего казачества, «произвела очень сильное впечатление» [223, 224]. Его несколько ослабило, по их мнению, последовавшее на другой день выступление есаула 7-го Оренбургского казачьего полка, председателя Казачьей секции ВЦИКа Советов рабочих и солдатских депутатов А.Г. Нагаева [225]. Он заявил, что трудовое казачество не разделяет изложенные Калединым положения, к тому же последний не имел права якобы выступать от имени всего казачества [226]. Налицо был вполне определенный политический раскол, правда, не столько среди казачества как такового, сколько между казачьими лидерами и выразителями мнений небольшой части радикально настроенных казаков. Но на свидетелей данного инцидента это произвело весьма значительное впечатление, поскольку противоречило их устоявшимся воззрениям на казачество как единую и прочно сплоченную массу.

Возвращаясь с Государственного совещания, А.М. Каледин, весьма мрачно и пессимистически оценивая внутриполитическое положение в стране и перспективы его развития, высказал мысль о том, что «Россию можно будет восстанавливать частями, по кускам, постепенно оздоравливая отдельными оазисами» [227]. Одним из таких оплотов, по словам атамана, мог бы стать юго-восток. Предполагалось, что и в других регионах страны (в Сибири, на Урале, в Украине) также могут создаваться крупные «здоровые от надвигавшегося революционного развала образования». А после того, как они добьются «оздоровления» у себя на местах, объединенными усилиями «помогут затем подняться всей России» [228]. То есть, еще раз убедившись в неуклонности нарастания революционного кризиса в стране и неспособности центрального правительства остановить этот процесс, лидеры крайне правых политических сил решают переходить к самостоятельным активным действиям. Понимая сложность противодействия революционному кризису в общероссийском масштабе, они, не отказываясь от идеи консолидации сил по всей стране, избирают тактику региональных действий. Ее преимущества очевидны. Во-первых, в окраинных областях революционное движение являлось более слабым, чем в центральных районах с крупными промышленными центрами. Во-вторых, для «оздоровления» отдельных областей и регионов не требовались столь значительные силы, как для страны в целом. В-третьих, такая тактика позволяла постепенно объединять все консервативные силы, не привлекая лишнего внимания и не вступая в открытую конфронтацию с правительством. Причем у представителей правящих казачьих структур имелась внешне нейтральная официальная цель – образование федерации казачьих областей региона. Донские, кубанские и терские лидеры стремились ускорить объединение всех своих сил на вполне законном основании под флагом федерации. Неслучайно за идею организации Юго-Восточного союза, по словам кубанского войскового атамана А.П. Филимонова, «схватились правительства трех казачьих областей» [229]. Это позволяло в какой-то мере обособить их от «бурлящих» крестьянских губерний и крупных промышленных центров Центральной России. Обширный Юго-Восточный регион, располагавший огромным экономическим и военным потенциалом, в случае новых революционных катаклизмов должен был стать оплотом существующей государственной власти.

После Государственного совещания, 23 августа, между Б.В. Савинковым, действовавшим по поручению А.Ф. Керенского, и Л.Г. Корниловым состоялись переговоры в Ставке, в ходе которых была достигнута договоренность о выдвижении к Петрограду надежных войск, об образовании Петроградского военного губернаторства, в которое должны были войти Петроград и его окрестности, о подчинении его Ставке и о возможном объявлении в Петрограде военного положения после подхода войск [230]. Одновременно Корнилов отдает приказ об образовании Отдельной Петроградской армии, основу которой должны были составить соединения 3-го конного корпуса (1-я Донская казачья и Уссурийская конная дивизия) и выделенная из его состава Кавказская туземная (так называемая дикая) дивизия. Эта армия, подчинявшаяся лично главковерху, должна была стать основной ударной силой, нацеленной на столицу.

Подготовка и ход так называемого корниловского мятежа хорошо освещены в историографии [231]. В то же время заслуживает внимания и точка зрения некоторых зарубежных исследователей, таких как Дж. Мунчи, М. Хильдермайер, о том, что его причины полностью все еще не выяснены [232].

Выступление генерала Корнилова, в значительной степени ускоренное и отчасти даже спровоцированное некоторыми политическими авантюристами [233], началось в ночь с 26 на 27 августа. Корнилов объявил, что берет власть в свои руки. Командующий Петроградской армией генерал-лейтенант А.М. Крымов получил его приказ о немедленном движении частей на столицу, «...занять город, обезоружить части Петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков, обезоружить население Петрограда и разогнать Советы» [234].

В это время вверенные генералу Крымову части были рассредоточены на значительном расстоянии друг от друга. Большинство полков 1-й Донской казачьей дивизии находились еще в г. Пскове, а ее передовые эшелоны подходили к Луге. Авангард Кавказской туземной дивизии достиг станции Дно. Составы Уссурийской конной дивизии стояли около Великих Лук и Новосокольников. Ближайшие к Петрограду части стояли в 200—250 км от него, дальние – в 600 км. Если не принимать во внимание отдаленное расположение военных частей, выполнение приказа Корнилова осложнялось рядом причин организационного характера: отсутствием постоянной связи со Ставкой, продолжавшимся переформированием всех соединений в Петроградскую армию, а Кавказской туземной дивизии одновременно и в корпус, а также сугубо техническими сложностями движения по железной дороге столь большого количества кавалерийских войск [235].

В планах мятежного генерала одно из ведущих мест отводилось казачьим полкам, шедшим в авангарде брошенных на Петроград войск. Он рассчитывал привлечь казаков к активному участию в выступлении «...помня поддержку, которую ему оказывали ответственные казачьи организации» [236]. Незадолго до мятежа Совет Союза казачьих войск, войсковые атаманы, правление казаков Юго-Западного фронта и другие казачьи организации открыто поддержали действия главковерха по наведению порядка на фронте и в тылу [237]. К тому же казачьи части продолжали оставаться верными командованию, сохраняя порядок и дисциплину в своих рядах. Корнилов не без основания надеялся на их поддержку и беспрекословное исполнение любых приказов.

В день своего выступления главнокомандующий русской армией обратился к казакам с особым воззванием [238] и отправил телеграмму атаману А.М. Каледину с предложением поддержать его действия [239]. 29 августа следует новая телеграмма Корнилова в Новочеркасск, в которой говорилось о необходимости координации действий [240]. Мятежная Ставка Верховного главнокомандующего по прямому проводу запрашивает начальника войскового штаба в Новочеркасске, верно ли сообщение о том, что Каледин с казаками отрезает Москву, но получает отрицательный ответ [241]. На Дон посылаются два представителя Корнилова «с просьбой надавить» [242].

Интересно поведение в это время руководства и членов Совета Союза казачьих войск, которым командующий Петроградским военным округом сообщил о возникшем «...между Временным правительством и Верховным главнокомандующим конфликте» [243]. Сразу же состоялось экстренное заседание Совета Союза, на котором были обсуждены текущие события и принята резолюция, не содержавшая никаких конкретных заявлений. К А.Ф. Керенскому отправляется делегация, предложившая посредничество Совета Союза казачьих войск в «урегулировании отношений между правительством и главнокомандующим» [244]. Такой демарш преследовал две цели. Во-первых, члены Совета Союза хорошо понимали, что их открытое выступление в поддержку действий Корнилова не оказало бы существенного влияния на успешный исход дела, поскольку никакими реальными силами они не располагали. Привлечение к участию в выступлении 1-го, 4-го и 14-го Донских полков было весьма и весьма проблематично и значительных шансов на успех не имело. Да и открытое заявление о солидарности с корниловским движением полностью бы раскрыло крайне правую, а по терминологии того времени – реакционную и контрреволюционную, политическую направленность высшего органа Союза казачьих войск страны. Во-вторых, они до самого последнего момента рассчитывали на то, что Корнилов и Керенский все же смогут договориться и возникший конфликт будет исчерпан к обоюдному удовлетворению.

В такой ситуации Совет Союза казачьих войск счел за лучшее не выступать с каким-либо заявлением, а, приняв озабоченный вид и соблюдая внешний нейтралитет, дожидаться итогов развертывающихся событий. Но занятая им позиция не являлась пассивной. Пресса отмечала стремление членов Совета Союза «перекинуть мост» между Временным правительством и генералом Корниловым [245]. Об этом же позже, уже в эмиграции, начал писать и находившийся в рассматриваемый период времени в самой гуще событий генерал А.С. Лукомский. Он, в частности, отмечал, что «Совет Союза казачьих войск хотел выступить в качестве посредника между Керенским и Корниловым, но из этого ничего не вышло» [246]. На все вопросы журналистов, на чьей же стороне Совет Союза, его представители не давали четкого ответа [247]. Некоторые столичные газеты поспешили сообщить о поддержке ими Корнилова [248]. А один из бывших членов Совета Союза, П.И. Ковалев, впоследствии говорил, что эта организация «...приняла все меры, чтобы это мероприятие (т.е. корниловское выступление. – В. Т.) закончилось благополучно» [249]. Но ничего конкретного в данном плане он сделать не смог.

В период выступления и сразу же после него возник вопрос о позиции и действиях атамана Каледина. Но еще 24 августа он выехал на север Донской области в Хоперский и Усть-Медведицкий округа. Официально было объявлено, что атаман решил ознакомиться с ходом подготовки к выборам в Учредительное собрание, с возможными последствиями неурожая и другими хозяйственными вопросами. В ходе поездки А.М. Каледин разъяснял казакам содержание своих предложений, высказанных на Государственном совещании [250]. За один день он объезжал 3–4 станицы. Только за первые четыре дня он посетил 16 станиц Хоперского округа и 2 станицы Усть-Медведицкого округа [251].

В момент начала корниловского выступления донской атаман находился в районе станицы Нижне-Чирской. А известие о начале этого выступления получил только 28 августа из телеграммы М.П. Богаевского, полученной им в станице Усть-Хоперской. Данное сообщение явилось для него, по свидетельству очевидцев, полной неожиданностью [252].

Тем не менее 29 августа в столичной прессе появилось сообщение о том, что Каледин якобы направил телеграмму Временному правительству с ультиматумом в поддержку Корнилова. Это известие тут же было перепечатано практически всей центральной и местной прессой и стало известно всей стране и фронту. Утром 29 августа в редакцию официального органа войскового правительства газеты «Вольный Дон» пришла циркуляционная телеграмма Петроградского телеграфного агентства, являвшегося правительственным, о том, что атаман Каледин якобы присоединился к Корнилову. Она вызвала растерянность и замешательство, поскольку в редакции об этом ничего не знали [253]. Но, несмотря на все сомнения, 31 августа в газете «Вольный Дон» она была опубликована [254]. Более того, на следующий день в газете помещается более подробная информация с изложением «ультиматума Каледина правительству», в котором он, заявляя о полной солидарности с Корниловым, указывал правительству на необходимость согласиться с его требованиями, а в случае отказа грозился отрезать Москву и Петроград от юга страны [255]. Необходимо отметить, что факт посылки Калединым телеграммы правительству в рассматриваемый период ни тогда, ни позже в историографии документально подтвержден не был [256]. Ни сама эта телеграмма, ни другие документальные свидетельства ее существования, иные документы, проливающие свет на данное обстоятельство, не обнаружены.

Сам донской атаман в это время находился в районе ст. Обливской, где получил сведения о том, что его с целью ареста разыскивают отряды красногвардейцев из Царицына. Поэтому он с сопровождавшими лицами верхом на лошадях выехал в глубь 1-го Донского округа, где был встречен посланными за ним М.П. Богаевским новочеркасскими юнкерами на автомобилях [257].

Откуда же появились все эти газетные сообщения, послужившие основанием для начала расследования так называемого «дела Каледина»? Кому потребовалось широковещательное распространение версии о присоединении донского атамана к корниловскому выступлению и какие политические цели при этом преследовались? Данные вопросы в соответствующих изданиях не освещались, несмотря на то что представляют несомненный интерес и позволяют составить более полную картину политических событий конца августа 1917 года. Как известно, внутриполитическая ситуация в стране в тот период была очень сложной. Авторитет и влияние Временного правительства неуклонно снижались. Правительственные органы в центре и на местах с трудом справлялись с возложенными на них функциями. Все более очевидным становился кризис власти. Массы, разуверившись в способности правительства удовлетворить их чаяния, открыто начинали выражать недовольство существующей политикой, отказываясь от поддержки и подчинения органам государственной власти. Среди широких слоев населения увеличивалось влияние леворадикальных политических сил, и прежде всего большевистской партии. Провозглашаемые ею популистские лозунги оказывали все возрастающее влияние на настроения и позиции рабочих, крестьян, солдат. Особенно успешно большевистская пропаганда велась в крупных промышленных центрах среди рабочих и солдат гарнизона, а также на фронте. Воинские части «большевизировались», то есть выходили из подчинения командования, отказывались выполнять приказы и все громче заявляли о необходимости скорейшего окончания войны. Ситуация и в армии, и в тылу становилась трудноуправляемой для правительства.

Надо отметить, что всего за неделю до корниловского выступления лидер большевиков В.И. Ульянов-Ленин, говоря о «предательстве революции меньшевиками и эсерами» в период июльских событий, отмечал, что «...этот факт меньшевикам и эсерам хочется замять, затушевать, заставить забыть посредством „слухов“, будто казаки идут на Москву помимо Керенского, Церетели, Скобелева, Авксентьева, будто меньшевики и эсеры „защищают революцию“ и т.п. Дешевой ценой, состряпав глупенький „слух“: мы-де получим „доступ“ к большевистским воинским частям и подкрепим вообще доверие к Временному правительству» [258]. Ленин достаточно верно определил возможный политический маневр руководителей эсеровской и меньшевистской партий, стремящихся отмежеваться от правых политических сил во главе с кадетами и поддержать сильно пошатнувшийся авторитет Временного правительства. Еще до мятежа стали усиленно распространяться различные догадки, предположения и ничем не подтверждаемые сообщения о якобы готовящемся выступлении «контрреволюционеров». Появляются туманные сведения о передвижениях казачьих частей. К тому же политические взгляды казачьих лидеров, сложившиеся под влиянием речи А.М. Каледина на Государственном совещании, были хорошо известны. Поэтому постоянно муссируемые в печати слухи тревожили различные слои населения, включая и солдат тыловых гарнизонов. Эсеры и меньшевики «пугали казаками» для того, чтобы повести «самую решительную борьбу с контрреволюцией» на страницах газет и тем самым еще раз продемонстрировать свою революционность. Не последнее место занимали и судорожные попытки правительственных должностных лиц дезавуировать имевшие место тесные контакты с представителями буржуазных партий правого толка, корниловской Ставкой и генералитетом.

Началось корниловское выступление. Испугавшись, что в случае успеха Корнилов может разогнать не только большевиков и другие крайне левые политические организации, но и вообще все социалистические партии, эсеро-меньшевистские деятели призывают мелкобуржуазную демократию, рабочих и солдат к борьбе. Таким образом они надеялись разгромить становившееся опасным праворадикальное политическое движение и привлечь на свою сторону широкие слои населения и армейские подразделения. Керенский объявляет Корнилова мятежником и отстраняет от должности главнокомандующего армией. И именно в этот критический момент в столичных газетах появляется напугавшее многих сообщение о присоединении к мятежникам донского атамана. Кто был объективно заинтересован в искусственном раздувании масштабов начавшегося выступления? Конечно, лидеры социалистических партий – меньшевистской, эсеровской и большевистской. Причем большевики вполне резонно рассчитывали на то, что развернувшиеся события позволят окончательно преодолеть последствия июльских событий и официально легализовать свою деятельность. Меньшевики и эсеры же вовсю стремились показать свою революционность и решительность в борьбе с контрреволюцией, укрепить социальную базу.

К сожалению, никаких достоверных сведений относительно авторства сообщения о «выступлении атамана Каледина» исследователями не обнаружено. Нами найдено только косвенное доказательство непосредственной причастности к этому делу органов Временного правительства. В начале 20-х годов в одном из белоэмигрантских изданий промелькнула фраза о том, что о телеграмме Каледина Временному правительству газетам было сообщено через бюро печати при Временном правительстве (курсив мой. – В. Т.) [259]. Видимо, в момент развивавшегося кризиса кто-то из членов правительственного кабинета или близких к нему структур предпринял данный маневр. Благо и общественное мнение в определенной мере уже было подготовлено к «выступлению казаков». Эти действия конечно же вели к осложнениям отношений правительства с казачьими лидерами. Но зато во много раз повышались шансы возможного привлечения на сторону Временного правительства широких слоев населения и, что было для него особенно важно, армейских подразделений, в большинстве которых наблюдалось доминирование большевистского влияния.

Характерно и поведение правительства по отношению к донскому атаману в период рассматриваемых событий. После появления сообщений о присоединении его к Корнилову Керенский лично направляет на Дон телеграмму под № 59, в которой говорилось, что Временное правительство «...отчислило генерала от должности и предало его суду» [260]. Но буквально следом в Новочеркасск приходит телеграмма под № 60, также подписанная Керенским, в которой содержалось указание задержать выполнение телеграммы № 59 [261]. А в час ночи 1 сентября на имя коменданта Новочеркасского гарнизона поступает телеграмма военного министра А.И. Верховского, где сообщается о подтверждении отстранения Каледина от должности и об его аресте [262]. 4 сентября Керенский вновь сообщил в Новочеркасск о смещении Каледина с поста войскового атамана и предании его суду, но в то же время «...решено ареста в качестве меры пресечения не применять» [263]. Налицо определенная растерянность и очевидная непоследовательность действий правительства. Один из участников тех событий впоследствии с ядовитой иронией отмечал, что «Временное правительство, без всяких оснований, руководствуясь лишь появившейся в некоторых газетах провокационной телеграммой (якобы отправленной Донским атаманом А.М. Калединым на имя Вр. Правительства), не проверив правильность сообщения, невзирая даже на то, что само Вр. Правительство (которому якобы была адресована депеша) такой телеграммы не получало, не запросив самого атамана и Донское правительство, не запросив даже своего собственного областного комиссара М.С. Воронкова ... – Вр. Правительство объявило Донского атамана изменником, предало суду, отрешило от должности... В то же время целых два военных округа – Московский и Казанский – были мобилизованы против Дона и около некоторых городов (например, Пензы) стали рыть „для защиты от казаков“ окопы» [264].

28 августа на Дону стало известно о выступлении генерала Корнилова. В этот же день в областном правлении в Новочеркасске под председательством товарища войскового атамана М.П. Богаевского созывается совместное заседание войскового правительства и областного военного комитета, образованного еще в июне на съезде делегатов воинских частей в качестве совместного органа представителей казачьих и солдатских подразделений. Председатель комитета В.А. Арнаутов настаивал на принятии решения о поддержке Временного правительства и осуждении мятежа главковерха. Однако войсковое правительство уклонилось от принятия резолюции об отношении к происходящим событиям. М.П. Богаевский говорил о необходимости воздержаться от каких-либо действий, пока события не определятся и не выяснится соотношение сил [265]. На закрытом заседании войскового правительства принимается решение о созыве Большого войскового круга [266].

29 августа областной военный комитет вынес резолюцию в поддержку Временного правительства. Аналогичное заявление делает Новочеркасская городская дума. Но войсковое правительство по-прежнему безмолвствовало. На заседании городской Думы столицы войска Донского М.П. Богаевский вновь высказался в пользу выжидательной позиции, заявив: «Вопрос ставится прямо: чья возьмет: Корнилов или Керенский» [267]. На какие-либо активные действия войсковое правительство не решалось [268].

В Кубанском войске атамано-офицерские верхи не скрывали своей солидарности с выступлением и даже заявляли о готовности его поддержать [269]. В местных газетах появляются провоцирующие сообщения об участии на стороне генерала Корнилова нескольких кубанских полков и артиллерии [270]. Кубанский казачий круг, проходивший 29–31 августа в Армавире, обсудив с представителями невойскового сословия текущие события, принял решение «никаких резолюций не принимать» [271]. Официальные кубанские казачьи органы никаких конкретных действий и заявлений не принимали.

В ходе движения корниловских войск к Петрограду отмечалась значительная неорганизованность. В них царили неразбериха и растерянность [272]. По свидетельству генерала П.Н. Краснова, «...не только начальники дивизий, но даже командиры полков не знали точно, где находятся их эскадроны и сотни» [273]. 29 августа к казакам 1-й Донской дивизии прибыли новые группы агитаторов от ВЦИКа Советов, местных Советов рабочих и солдатских депутатов. В настроениях казаков, и без того обуреваемых сомнениями, начал обозначаться перелом. Он произошел на следующий день, когда казаки 9-го и 13-го Донских полков этой дивизии заявили о категорическом отказе продолжать движение на Петроград [274]. В этот же день, 30 августа, общее собрание комитетов, частей и подразделений Уссурийской конной дивизии приняло постановление о подчинении Временному правительству и осуждении корниловского выступления [275]. Большая часть офицеров 1-го Уссурийского, 1-го Нерчинского и 1-го Амурского казачьих полков и Приморского драгунского полка, входивших в состав дивизии, были арестованы [276]. Казаки отказались участвовать в выступлении. Поход на столицу полностью провалился. Не были выполнены также и приказы Корнилова о направлении к Петрограду 5-й Кавказской казачьей дивизии из Финляндии [277] и 5-й Донской казачьей дивизии с фронта [278].

Большинство армейского казачества не поддержало корниловское движение. Во многих казачьих частях принимаются даже резолюции с его осуждением. Так, общее собрание полковых комитетов 1-го, 4-го и 14-го Донских казачьих полков сразу заявило протест против начавшегося выступления. А казаки 4-го Донского полка высказались за оказание поддержки в подавлении контрреволюции [279]. Казачьи полки Западного фронта принимают резолюцию в поддержку Временного правительства, а некоторые настаивали на том, чтобы их вели против Корнилова. Пропаганда ряда офицеров в пользу мятежа пресекалась полковыми комитетами [280]. Собрания многих казачьих частей Румынского фронта выносили постановления, объявляющие генерала Корнилова врагом свободы и изменником [281]. Против корниловщины выступили казаки 7-й, 8-й, 11-й и Особой армии Юго-Западного фронта [282], ряд казачьих частей, находившихся в пределах своих областей [283]. Во многих полках корниловски настроенные офицеры отстранялись от командования, часть из них арестовывалась [284]. По некоторым данным, корниловское выступление осудили 40 полков разных казачьих войск страны [285].

Делегаты 1-й Донской казачьей дивизии, входившей в 3-й конный корпус, позже заявили, что казаки были обмануты и не знали, зачем их посылают в столицу [286].

10 сентября в Петрограде состоялось созванное Советом Союза казачьих войск совещание представителей 19 казачьих полков и 9 казачьих батарей, находившихся в столице и близлежащих районах. Выступивший на нем делегат 4-го Донского казачьего полка Калмыков «...подчеркнул предательскую затею Корнилова и упрекнул командный состав в том, что они не разъяснили рядовому казачеству этих затей о нашествии на Питер» [287].

Бурные политические события, последовавшие вслед за Февральской революцией, длительное нахождение на фронте и общая усталость от войны, постоянное общение с солдатами, революционная агитация различных партий – все это заметно влияло на изменение политических взглядов и настроений казаков-фронтовиков и их поведение. Определенной степени достигла общая демократизация казачества. Поэтому в период корниловского выступления, не без оснований отождествляемого многими как попытку возврата к старым дореволюционным порядкам, подавляющее большинство казаков его не поддержало, а даже осудило. Некоторая часть казачества отнеслась к нему нейтрально-выжидательно. Тем самым казаками был сделан вполне осознанный и определенный политический выбор в пользу буржуазной демократии.

Корниловские дни оказали большое политическое и морально-психологическое воздействие на сознание основной массы казачества. В его среде стали заметно усиливаться революционно-демократические тенденции [288].

Объявление России республикой, сделанное Временным правительством 1 сентября, вызвало большую обеспокоенность представителей высших органов казачьего самоуправления. Так, в экстремальном порядке созывается конференция представителей войсковых правительств войск, которые вели подготовку к объединению в рамках Юго-Восточного союза. Она проходила 4–5 сентября в г. Екатеринодаре. Обсудив политическое положение, сложившееся в стране после корниловского выступления, участники встречи приняли резолюцию относительно вопроса об объявлении России республикой [289]. В ней представители Донского, Кубанского, Терского и Астраханского войск заявили о своем протесте против данного решения Временного правительства, поскольку оно не имело права определять форму государственного строя страны, что являлось прерогативой Учредительного собрания [290]. Одновременно в резолюции говорилось о стремлении казачества к провозглашению России республикой демократической и федеративной [291]. Тем самым представители казачьих правительств еще раз заявили о своем стремлении к отстаиванию принципов федерализма. После окончания конференции атаман и председатель войскового правительства Кубанского войска А.П. Филимонов направил телеграмму на имя Керенского с сообщением о принятых на ней решениях [292].

В начале сентября продолжалось рассмотрение так называемого «дела Каледина». С этой целью 5 сентября созывается II Большой войсковой круг войска Донского. В начале его работы сам донской атаман, официально передавший все свои властные полномочия М.П. Богаевскому еще 1 сентября, избирается делегатами почетным председателем круга [293]. Но Каледин, заявив о подчинении решению правительства об отрешении его от должности, от почетного председательства на круге отказался [294]. На заседаниях круга атаман дал честное слово, что никакой телеграммы с ультиматумом правительству не посылал [295]. Он категорически отверг все обвинения в участии в корниловском выступлении. Но при этом он прямо заявил, что его личные взгляды совпадают с взглядами Корнилова и он не считает это преступным [296]. После продолжительного и обстоятельного рассмотрения всех аспектов данного дела 10 сентября круг принял постановление, полностью оправдывающее Каледина. Его первый пункт предписывал атаману немедленно приступить к исполнению своих обязанностей [297]. В довольно категоричной форме круг потребовал от правительства немедленно официально отменить распоряжение об отстранении Каледина от должности и опровергнуть сообщения о мятеже на Дону [298]. Последний, пятый, пункт постановления не допускал выезд атамана за пределы области [299]. 12 сентября круг еще раз запретил Каледину поездку в Могилев по приказу Временного правительства для дачи показаний специальной следственной комиссии, не без оснований опасаясь самосудных действий в отношении его [300].

В сложившейся ситуации, не получив желаемой опоры «слева» со стороны широких слоев населения и пробольшевистски настроенных армейских частей и окончательно теряя доверие «справа», Временное правительство стремится поскорее закончить «калединское дело». В Новочеркасск на имя II Большого войскового круга поступает телеграмма военного министра А.И. Верховского, в которой от имени правительства он засвидетельствовал верность казачества и категорически заявил, что «...клеветнические наветы на казачество должны замолкнуть» [301]. 11 сентября находившийся в Ставке Керенский в своей телеграмме в адрес правительства заявил о необходимости «ликвидировать дело смелым жестом, признав объяснения Каледина удовлетворительными» [302]. А спустя месяц он характеризовал «калединское дело» как печальное недоразумение [303].

Полную невиновность А.М. Каледина подтвердила и специально посланная на Дон Чрезвычайная следственная комиссия, возглавляемая главным военно-морским прокурором Шабловским [304]. Инцидент считался исчерпанным, хотя отношения донского атамана с правительством оставались натянутыми [305].

В сентябре состоялись и войсковые круги, и съезды во многих казачьих войсках страны. 10–21 сентября в г. Омске работал II съезд Сибирского казачьего войска. После обсуждения вынесенных на него наиболее важных вопросов политической жизни страны и войска делегаты приняли соответствующие резолюции. В первой из них говорилось об отмене решения I съезда о ликвидации казачьей сословной организации. За сохранение казачьего звания проголосовали и представители станиц, и делегаты от фронтового казачества [306]. В следующей резолюции излагалось решение съезда об отзыве из Советов рабочих и солдатских депутатов представителей казачества [307]. В еще одной резолюции участники съезда выразили поддержку Государственной думе [308]. О поддержке же Временного правительства ничего не говорилось. Относительно корниловского выступления съезд заявил, что «...в генерале Корнилове наша сибирская кровь и он не изменник» [309]. Важное решение было принято по аграрному вопросу. Делегаты съезда поддержали предложение об отчуждении всех частновладельческих земель, включая офицерские, передаче их без всякого выкупа в войсковой запас [310]. На съезде также были избраны войсковой атаман, им стал генерал Копейкин, члены войскового правления во главе с его председателем, полковником Березовским [311].

Участники съезда решили восстановить старинную казачью традицию – публичное вручение атаману булавы как знака его высшей власти. Это решение не только отдавало дань исторической традиции, но и преследовало сугубо практическую цель оказания соответствующего идеологического воздействия на казачество, особенно армейское. По случаю намечавшихся торжеств также планировалось провести в Омске казачий военный парад. Но ввиду отказа казаков-фронтовиков участвовать в этом мероприятии он не состоялся [312].

В период работы съезда небольшая часть делегатов, в основном от армейского казачества, не согласившись с его ходом и принятыми решениями, покинула зал заседаний. Вскоре они заявили об образовании Совета строевых и нестроевых частей [313]. (В некоторых работах данная организация именуется войсковым Советом казачьих депутатов строевых частей [314].) Одним из следствий оппозиционных настроений армейского казачества по отношению к официальным казачьим властным структурам стало образование в начале октября Совета казачьих депутатов. Уступая требованиям казаков, штаб Омского военного округа своим приказом № 675 от 4 октября объявил об избрании Совказдепа. В его состав вошел 21 депутат. Но процесс его окончательного организационного оформления затянулся [315]. (Полностью он был сформирован только 5 ноября.)

Сложная ситуация сложилась в сентябре в административном центре Астраханского войска г. Астрахани. Там происходили массовые выступления горожан, требовавших улучшения продовольственного снабжения. Масштабы и острота «хлебных бунтов» нарастали с каждым днем. Представители губернских и городских властей бежали из города, и с 12 сентября там фактически образовалось безвластие [316]. А делегаты проходившего в это время там Большого войскового круга Астраханского войска сочли за лучшее устраниться от какого-либо вмешательства в происходившие события. Положение в городе продолжало ухудшаться. Начались грабежи и погромы. Но даже в такой ситуации казачьи властные структуры продолжали занимать позицию сторонних наблюдателей. Заседания круга шли своим чередом. На них обсуждались вопросы о вхождении войска в образуемый Юго-Восточный союз казачьих войск и о принятии в состав войска калмыков [317]. (Просьба князей Дербентской калмыцкой орды Тундутова и Тюмени о включении в Астраханское войско была удовлетворена кругом в 20-х числах сентября [318]. Но это решение осталось нереализованным, поскольку калмыцкие лидеры вскоре взяли курс на образование отдельного Калмыцкого казачьего войска. Формально оно было провозглашено в декабре 1917 года.)

На одном из заседаний этого круга был поднят вопрос об отношении казачества к Советам и об участии в их деятельности казачьих представителей. Подавляющее большинство депутатов круга высказало отрицательное отношение к Советам, и 25 сентября круг принял постановление об отзыве казаков из местных Советов [319].

С 20 сентября по 3 октября работал чрезвычайный войсковой круг Оренбургского казачьего войска. В общеполитической резолюции круга говорилось, что до созыва Учредительного собрания вся власть в стране должна принадлежать Временному правительству. Относительно формы государственного устройства страны делегаты высказались в пользу федеративной демократической республики. Единственным выразителем позиций и мнений всего казачества объявлялся Совет Союза казачьих войск. Специальным постановлением круга Оренбургское войско провозглашалось самобытным «свободным братством» с собственным войсковым самоуправлением и со всеми правами на казачьи земли, недра и угодья [320]. На круге были рассмотрены и наиболее злободневные вопросы внутриполитического положения. 24 сентября принимается постановление, в котором говорилось о решимости казачьих властных органов не допускать на территории войска никаких беспорядков, а любые открытые оппозиционные выступления подавлять силой [321]. 1 октября войсковым атаманом избирается войсковой старшина А.И. Дутов. Одновременно была проведена реорганизация высшего исполнительного органа войска: войсковая управа переименовывается в войсковое правительство с более широкими властными функциями [322]. Был утвержден список из 10 кандидатов от войска на выборы в Учредительное собрание. Круг также принял постановление в поддержку образования Юго-Восточного союза [323]. При этом ряд делегатов высказались за более тесное сотрудничество казачьих войск страны, особенно находящихся рядом с Оренбургским войском. Эти пожелания были поддержаны и присутствовавшими на круге представителями Донского и Яицкого (Уральского) войск. Они вошли в наказ оренбургской делегации, направляющейся в Астраханское и Яицкое войска [324].

Обеспокоенные усилением различной оппозиционной пропаганды среди казаков, особенно среди фронтовиков, делегаты круга постановили лишать казачьего и офицерского звания «...за внесение раздора и смуты в казачьи части» [325]. На заседании круга 3 октября казачьего звания были лишены и исключены из войска есаул А.Г. Нагаев, Т.И. Седельников и ряд других «раскольников».

III съезд Уссурийского казачьего войска, проходивший 3–14 октября, уделил внимание обсуждению наиболее важных вопросов внутренней жизни войска. Прежде всего его участники приняли постановление о сохранении казачьего звания [326]. Причем каких-либо существенных противоречий и инцидентов по данной проблеме среди делегатов не возникло. Ряд ораторов настаивали на решительных действиях по противодействию «анархии и разрухе». На съезде принимается решение о безусловной необходимости участия Уссурийского войска в деятельности общероссийского Союза казачьих войск [327].

В рассматриваемый период политическая ситуация в стране продолжала осложняться. По мнению правительства, одной из реальных и значимых сил, на которую оно могло рассчитывать, являлось казачество. Неслучайно, что именно в это время официальная пресса начинает превозносить казаков как «опору порядка» [328]. Предпринимаются и конкретные действия по стягиванию казачьих частей к окрестностям столицы. Керенский лично отдает секретный приказ о немедленном сосредоточении частей 3-го конного корпуса в районе Павловск – Царское Село – Гатчина – Петергоф, якобы для его отправки в Финляндию. Но, по свидетельству командира корпуса генерала П.Н. Краснова, дислокация его полков указывала на истинную цель Керенского – удар по Петрограду [329]. К тому же еще в начале сентября командующий Петроградским военным округом генерал Теплов в разговоре с Красновым прямо сказал, что важнейшей задачей корпуса является разгром Петроградского Совета [330].

Правительство по-прежнему продолжало видеть в казаках послушных исполнителей любых его приказов и рассчитывало использовать их в случае необходимости в своих целях. Так же смотрело на казаков и армейское командование. И казачьи части и подразделения наиболее активно использовались для борьбы с дезертирами и взбунтовавшимися солдатскими полками. При этом им упускался из виду факт существенного изменения настроений подавляющего большинства армейского казачества. Значительно повлияли на сознание казаков корниловские события и их последствия. Так, один из армейских казачьих делегатов Всероссийского демократического совещания в своем выступлении 16 сентября, говоря о настроениях казаков-фронтовиков, отмечал, что «ни в коем случае казачество не пойдет за Корниловым на демократию. Казачество крайне возмущено несени