Book: Дверь в никуда



Дверь в никуда

Рози Томас

Дверь в никуда

Рут Элери Моррис Посвящается

АВТОР БЛАГОДАРИТ ДЖЕНИФЕР И ДЖОНА КРИЗЛ, А ТАКЖЕ ПИТЕРА КАРВЕЯ

Глава 1

Пошел снег.

Серые хлопья падали с бледного неба, но прежде чем они долетали до садовых дорожек, ветер подхватывал их, закручивая в спирали.

Снежинки меняли цвет, становились белыми, почти невидимыми, а потом совсем исчезали в тусклом свете хмурого декабрьского утра.

Энни стояла у застекленной двери черного хода и смотрела в сад. «Вот и снег пошел, – подумала она. Это хорошо. Дай Бог, он не растает до Рождества. Рождество… Мальчики ждут не дождутся подарков от Санта Клауса. Всели я им приготовила? Пожалуй, да… Вот только елочные игрушки… Надо бы купить несколько новых шаров взамен разбившихся в прошлом году.

А главное – подарки Барбаре, Мартину, матери… При мысли о матери, как всегда в последнее время, тревога сжала ей сердце. Надо бы ее навестить. Точно, пойду-ка я в магазин пораньше, пока там мало покупателей, а на обратной дороге проведаю маму. До ленча успею. Приняв решение, Энни подошла к шкафу, который находился под лестницей, машинально вздохнув при виде того, как хранилась верхняя одежда.

Хаотично и безвольно повисли в нем плащи, пальто, куртки. Энни пришлось изрядно повозиться, чтобы найти свое пальто, а потом еще и вырвать его из объятий красной эскимосской парки.

На лестнице послышался шум.

Прыгая через ступени, сверху спускался мальчуган лет семи. Последние четыре ступени он одолел одним махом и шлепнулся на пол в прихожей.

– Осторожно, Том, – строго сказала Энни, – ты так когда-нибудь сломаешь ноги.

Мальчик внимательно посмотрел на мать, потирая ушибленное место и подыскивая убедительные слова для возражений. Наконец, ничего существенного не придумав, пожал небрежно плечами: «С чего мне ломать-то?» Он подбежал к двери в сад и прижался лбом к прохладному стеклу.

– Мама, посмотри, снег пошел. Ах, какой чудный снег!

Он повернулся к матери, увидел, что она уже застегивает пальто.

– А можно я пойду с тобой?

Энни взяла сумочку, щелкнула замком, проверяя, все ли на месте.

– Ма, ну можно?

Энни рассеянно взглянула на него, бросила взгляд через открытую дверь на кухонный стол, не лежит ли там ее чековая книжка. У нее появилось чувство какой-то раздвоенности, когда трудно сосредоточиться на чем-то одном. Впрочем, такое случалось с ней часто.

Сын уже требовательно дернул ее за рукав:

– Так я пойду, да?

– Нет, милый, оставайся-ка ты дома. Тебе же не нравится ходить по магазинам. Ты захочешь домой раньше, чем мы успеем сделать и половину покупок. К тому же у меня сегодня много разных дел в городе.

Том, присев на последней ступеньке лестницы, пристально смотрел на падающий снег. Внезапно ему пришла в голову какая-то мысль, и он лукаво посмотрел на Энни.

– Значит, ты идешь в магазин за чулками, в которые вы положите наши рождественские подарки, да? Да-да, так. Я знаю.

Одновременно и серьезный, и хитровато улыбающийся взгляд его серых ясных глаз был так похож на отцовский, что Энни непроизвольно улыбнулась.

Вспомнив, о чем давно хотела поговорить со старшим сыном, она ласково потрепала его по худенькому плечу.

– Ну, там видно будет. А вот послушай-ка, Томми, умница моя. Ты ведь уже совсем большой и все понимаешь, и должно быть, уже не веришь в Санта Клауса, а Бенджи так ждет его, так ждет этого славного белобородого старика, который привезет вам на Рождество из дальних стран игрушки, и новые краски, и сладости. Так что не огорчай малыша, не расстраивай, ладно?

– Хорошо, хорошо, – снисходительно пообещал Том. – Конечно, Бенджи ведь еще такой ребенок.

В комнате чуть потемнело, потому что снег пошел сильнее, большими пушистыми хлопьями, засыпая кусты и деревья, обрамляя белым садовую ограду.

Энни вздохнула, и в воздухе ей почудился аромат хвои, мандаринов, горящих в камине дров.

– Рождество… – снова подумала она, – совсем скоро, а столько осталось дел… Все эти хлопоты, предпраздничные приготовления, и все ради призрачного мифа о семейной идиллии.

Энни поплотнее завязала шарф, взяла перчатки, обняла Томаса и подошла к лестнице:

– Мартин, где ты? Я ухожу!

Наверху что-то глухо стукнулось, на секунду все стихло, а потом тишину прорезал отчаянный детский рев.

На верхней площадке появился муж Энни с ребенком на руках. Круглая мордашка Бена покраснела от крика, но в широко открытых глазах не было ни слезинки.

Продолжая старательно вопить, он в то же время следил, видит ли мать его страдания.

– Баловался, и вот – свалился с кровати, – пояснил Мартин.

Энни быстро взбежала наверх, и утешительно приговаривая, погладила малыша по круглой головке, чувствуя пальцами шишечки под его шелковистыми мягкими волосиками.

– «Какие они все-таки нежные, наши дети. И насколько порой крепче своих родителей», – подумала она, продолжая вслух успокаивать своего младшенького: «Бенджи, маленький мой, бедняжечка, все пройдет, все пройдет».

Мартин все так же держал сына, легонько пошлепывая и ожидая, когда тот угомонится.

– Ты собралась за покупками? Когда тебя ждать?

Мартин был высок и слегка сутулился, как бы стараясь стать меньше, одного роста со всеми. Энни, стоящей на ступеньку ниже, пришлось встать на цыпочки, чтобы прижаться к его щеке своей. Они не взглянули друг на друга, но мимоходом она заметила, что из его свитера высунулся краешек магазинного ярлыка.

Муж обнял ее свободной рукой.

– Что приготовить детям на завтрак?

Энни уже сбежала вниз по лестнице и на ходу ответила с легким раздражением:

– Ну, не знаю. Поищи что-нибудь в холодильнике. Или отведи в «Макдональд».

Тотчас из кухни высунулся Томас.

– Эй, пап, слышишь? Ма сказала – «Макдональд».

У самой двери Энни оглянулась и внимательно посмотрела на мужа и сыновей. Это было совсем на нее не похоже, но что-то, какое-то странное чувство заставило ее обернуться.

Мартин по-прежнему стоял наверху. Знакомое до последней черточки лицо его казалось таким привычным, что она давно перестала замечать его характерные особенности: упрямый подбородок, резко очерченный рот, высокие скулы и чуть прищуренные глаза, всегда такие улыбчивые.

Бенджи у него на руках окончательно успокоился и теперь сосредоточенно сосал свой большой палец.

А ниже их Томас нетерпеливо раскачивался, держась за перила. Все вокруг дышало такой безмятежностью и покоем. И сломанный пластмассовый автомобильчик на полу прихожей, и едва заметное пятно на стене, и корзина с бельем, которое надо бы, наконец, выгладить, и разбросанные на столике фотографии их сыновей – привычная картина устоявшегося быта и тихого семейного счастья.

– Так когда ты вернешься? – переспросил Мартин, казалось, не обративший внимания на ее раздражение. Иногда это ее злило, но сейчас она так остро ощутила волны тепла, словно струящиеся вокруг, что мягко улыбнулась в ответ.

– Право, не знаю. Постараюсь поскорее, но боюсь, что везде будет полно народу, а я хочу купить все к празднику, чтобы не тратить больше на это время.

– Ну-ну, не скучайте без меня.

Энни открыла входную дверь, и холодный ветер налетел на нее и пронесся по холлу, заставив зябко поежиться Тома.

– Пока, скоро увидимся, – бодро сказала она, торопясь закрыть за собой дверь.

Новый порыв ветра кинул ей в лицо горсть снега. На улице была тишина, но не та, легкая, сказочная, что приходит вместе со снегопадом. Словно рассеченные резким ветром, редкие минуты затишья были пронизаны тревожным ожиданием чего-то неизбежного, что вот-вот должно было произойти. Закрыв лицо воротником и чуть наклонившись вперед, Энни пошла по дорожке. Когда она открывала садовую калитку, до нее донеслось тихое урчание мотора, и из-за угла появился автомобиль молочника. Энни моментально прикинула, сколько им понадобится молока, и показала шоферу четыре пальца. Водитель в ответ поднял большой палец, и Энни заторопилась к ближайшей станции метро. Ей потребовалось ровно восемь минут, чтобы добраться туда. Мартин даже в метель не предложил ее подвезти.

Само собой разумеется, что проще дойти пешком, чем сначала одевать мальчиков, удерживать их в автомобиле во время короткой поездки, потом опять раздевать. За годы совместной жизни они с Мартином так хорошо научились понимать друг друга без слов, что сейчас Энни и в голову не пришло осуждать мужа за невнимание к ней. И снова Энни улыбнулась, вспоминая свой дом и милые лица родных.

Когда она повернула за угол к входу в метро, никто из немногочисленных прохожих не удостоил ее взглядом. В их глазах она была слишком неприметна. Обычная домохозяйка, жена и мать, каких немало, торопится сделать необходимые покупки. И надо было пристально вглядеться, чтобы увидеть, что эта женщина выглядит значительно моложе своих сверстниц, что широкие складки пальто скрывают тоненькую, почти девичью фигурку, что лицо у нее очень привлекательное, и даже выражение озабоченности не может скрыт мягкую улыбку и взгляд, словно излучающий доброжелательность и покой.

Когда Энни добралась до первого магазина, было еще очень рано. Улица сверкала рождественским убранством. Витрины супермаркета, возле которого остановилась Энни, привлекали внимание нарядными украшениями из блестящей мишуры, еловых ветвей с искусственным снегом и резко контрастировали с серой, промозглой атмосферой лондонской улицы, по лужам которой сновали автомобили, разбрызгивая грязь вперемешку с мокрым снегом.

Энни поспешно толкнула толстую стеклянную дверь, вошла в магазин и с наслаждением вдохнула теплый, пахнущий духами и хвоей воздух. Потом сняла вязаную шапочку, встряхнула головой, расправляя примятые длинные волосы, и подошла к лифту. Она решила, что сначала купит все самое необходимое наверху, а потом пройдется по первому этажу.

Список покупок лежал в кармане ее пальто.

В лифте никого не было. Энни посмотрела на электронный циферблат в кабине, мысленно поздравив себя с тем, что пришла раньше других покупателей. Двери раскрылись на верхнем этаже, и она вышла. Прямо перед собой она увидела длинный прилавок, заваленный грудами разноцветных стеклянных елочных шаров. Как будто целые пирамиды радужных мыльных пузырей высились, не опадая, сверкая волшебными переливами красного, синего, зеленого, золотистого оттенка.

Она взяла шар, крутнула его, и он сразу ослепительно вспыхнул на свету всем многоцветьем красок.

«Дороговато, – подумала Энни, – почти двадцать шиллингов за штуку». И все-таки не устояла перед искушением, взяла четыре шара и бережно уложила их в проволочную корзину, представив, как обрадуются малыши, и заглушая этой мыслью угрызения совести.

Через весь отдел она прошла туда, где вздымался настоящий фонтан из сверкающего елочного дождя, и погрузила руки в его блестящие шелестящие струи.

За спиной у Энни, возле ближайшей кассы скучали в ожидании покупателей две молоденькие продавщицы. Она услышала их разговор.

– Ты когда сегодня заканчиваешь работу?

– В семь часов. День будет таким долгим, прямо бесконечным, правда?

Энни уложила в корзину с шарами серебристые ленты серпантина и, чуть подумав, опустила туда же несколько пакетиков с конфетти и бенгальскими огнями.

«Ну, все, – подумала она, – мальчики будут довольны. И хватит тратиться на пустяки. Теперь надо подыскать что-нибудь подходящее в отделе «Товары для кухни» для матери Мартина, в отделе мужских принадлежностей для самого Мартина, а маме, пожалуй, куплю новый халат».

При мысли о матери снова тревога кольнула ей сердце. Энни торопливо направилась к кассе. Одна девушка, подавляя зевоту, завернула ее покупки и перевязала их зеленой тесьмой, другая подсчитала общий итог, неприятно резанувший своим внушительным размером.

Отсчитав деньги, она взяла свою сумку и пошла к лестнице в глубине торгового зала. Лестница была ближе, чем лифт, на ее тяжелой вращающейся двери была надпись «Аварийный выход». Краем глаза Энни заметила, что следом за ней идет мужчина, рядом с которым она только что стояла у кассы.

– Проходите, пожалуйста, – он открыл перед ней дверь, пропуская вперед. Энни обернулась, чтобы поблагодарить.

В это мгновение раздался страшной силы взрыв!

Служебные помещения были разрушены сразу.

Взрывом пробило огромную дыру в крыше супермаркета, а потом взрывная волна ринулась вниз, буквально вспарывая перекрытия огромного здания, и вслед за ней, опрокидываясь, рухнули все этажи. Ужасный грохот потряс окрестные улицы, и от него на милю вокруг качнулись дома.

Энни не услышала ни звука. На мгновение, на одно только мгновение, длинное, как вечность, огромная тяжесть обрушилась на мир. В полной тишине Энни увидела закружившиеся в воздушном водовороте красно-золотые пятна – это прилавок подбросил вверх свое сверкающее бремя стеклянных шаров, а потом всей своей тяжестью рухнул на них.

Энни почувствовала, как неслышный вихрь рванул на ней пальто и платье, опаляя кожу, подхватил и швырнул вниз, в гибельную бездну, где кипели изломанные снопы света и рушились стены.

Ослепительно яркий белый свет внезапно потух, и наступила темнота. Гром взрыва отдалился, сменился грохотом обрушивающейся каменной кладки. Со стороны могло показаться, будто здание стало этаж за этажом складываться внутрь, всасывая, словно гигантский водоворот, раскаленную мешанину камня и стекла…

А Энни все падала и падала в небытие. Звуки окружающего враждебного мира постепенно возвращались в ее замутненное сознание, неся с собой угрозу и страх. На смену стихающему реву катастрофы пришел грохот падающих обломков камня и штукатурки. Потом и этот шум стал неслышен, и остался только шепот пыли, сыпавшейся сквозь щели, и лишь тогда вновь вернулась сила тяжести.

Обе девушки у кассы погибли сразу. Погиб и рабочий, убиравший служебное помещение, и поднявший забытую кем-то клетчатую холщовую сумку.

А Энни осталась жива, хотя еще и не осознавала этого до самого конца. Она упала в пролом, а сверху, накрыв ее как щитом, рухнула тяжелая дверь.

Вскоре стих даже шелест пыли. Вновь наступила тишина, долгая, бесконечная, неподвижная. И тогда, там, наверху, над дымящимися клубами пыли, где мишура, елочный дождь и красивые осколки стекла перемешались с искореженными фермами здания, и где бесшумно и равнодушно падали хлопья снега, завыла первая сирена.

Но Энни не слышала. В ушах шумело эхо взрыва, а глаза видели ослепительно белый свет. Она закрыла глаза, вновь открыла их, но ослепительный блеск не тускнел.

Куда исчезла темнота? Ее милая, уютная темнота? Она ослепла или еще сохраняла способность видеть? Что вообще произошло?

Долго, долго Энни лежала без движения. Гул в ушах пошел на убыль. Белый свет в глазах тускнел, превращаясь в желтоватый с красной точкой в центре.

Наконец и тело напомнило о себе приступом тошноты.

Инстинктивно женщина попыталась повернуть голову, но в ту же секунду ее пронзила резкая боль.

Энни затихла, вглядываясь в желтое марево перед глазами. Медленно, как бы нехотя, тошнота отступила, и она поняла, что никакого света вокруг нет, что это ей кажется, а на самом деле она ничего не видит потому, что лежит в полной кромешной темноте.

Энни облизнула губы и почувствовала на них толстый слой пыли, а в уголках рта какие-то влажные комки, у которых был солоноватый вкус крови. Внезапно женщиной овладела паника – она попыталась повернуться, освободиться, поджать ноги, но ничего этого сделать не смогла. Ее избитое тело находилось в тисках, в западне, в тупике и мраке.

Где-то в стороне от Энни послышался чей-то стон. Стоны то стихали, то раздавались вновь, то опять стихали, когда человек переводил дыхание. Но вот стоны совсем прекратились, и Энни со страхом подумала, что на месте этого несчастного могла бы оказаться она.

– О, Боже, помоги мне!

Что же произошло? Что случилось с ней, с миром?

Волна холодного ужаса охватила Энни. Сжав зубы, она попыталась сглотнуть захрустевший на них песок, выплюнуть его, прочистить рот, сделать хоть что-нибудь, только бы освободиться от этого леденящего кровь страха.

Страх был живым существом, он был в ней, рядом с ней, он захватил ее!

– Нет! Господи, дай мне силы!

Чтобы избавиться от страха, надо хотя бы понять, где она находится. Медленно, очень осторожно Энни попыталась повернуться на бок. Слабый стон вырвался из ее израненных губ. Вся правая сторона тела – и плечо, и руки, и бедро онемели и не шевелились. Тогда она попробовала поднять левую руку. С трудом, но это все-таки удалось. Она ощутила что-то ровное, гладкое, уходящее под углом вверх.

Похоже, какая-то плита пригвоздила ее к земле. Рядом было что-то еще, твердое и одновременно крошащееся, с острыми выступами.

Энни перевела дыхание. Собравшись с силами, она ощупала свое тело.

Ноги! Что у нее с ногами? Она их совсем не чувствовала! Словно бы ее тело были из глины, и сейчас его укоротили до колен.

А вот бедра и живот пронзила острая боль, когда она неловко провела по ним. И мучительно ныла голова.



Как только Энни попыталась пошевелить ею, тягучая боль полоснула у корней волос. Еще одна попытка. И еще один приступ боли. Вероятно, волосы были чем-то прижаты. Совсем недавно, несколько минут назад она сняла шапочку, войдя в супермаркет, и волосы рассыпались по плечам. А теперь что-то невыносимо тяжелое лежало на ее длинных распущенных волосах, так что если даже ничего больше не давило на нее сверху, она все равно была бы обречена беспомощно лежать и смотреть… Но куда?

Вокруг была только беспросветная, бесконечная, глухая тьма, и ни звука, кроме шуршащего шелеста падающих мелких осколков. Энни сжала пальцы левой руки, ощущая грубую поверхность кирпичей и расщепленного дерева, и снова застонала, не в силах сдержать дрожь от вновь подступившего смертельного ужаса.

Что с ней будет, Господи, что ее ждет! Когда замер звук ее стона, совсем рядом с ней в темноте раздался голос: «Не надо, не надо стонать!»

Господи, что это? Голос незнакомый, мужской голос, хрипловатый, чуть слышный, здесь, в этом мраке! Пригрезилось? И вдруг она вспомнила! Прежде, чем появился грохот, раньше того беззвучного урагана, который подхватил ее и швырнул в гибель, был этот голос, был этот мужчина.

Тогда, когда она еще была домохозяйкой, спокойно идущей к выходу с сумкой, с елочными игрушками, этот мужчина подошел, открыл для не дверь. Краешком глаза в последнее мгновение она увидела его руку.

Страх переполнял ее. Энни окончательно пыталась собрать воедино свои мысли. Это все сделал он, этот человек! Наверняка. И если ему удалось совершить нечто настолько разрушительное, что же будет, если он доберется до нее? Где он, насколько близко к ней?

Чтобы остановить дрожь, Энни прикусила губу и вновь почувствовала во рту вкус крови. Она должна лежать тихо, а то он услышит… И Энни лежала, затаив дыхание, слегка повернув голову в том направлении, откуда слышался голос, и широко раскрыв глаза, пыталась вглядеться в эту непроницаемую мглу.

– Где вы? – спросил он. – Не думаю, что удастся до вас добраться… но попробую.

Услышав это, Энни хотела закричать: «Если вы только приблизитесь ко мне, если только… я убью вас!» Но эти слова застряли у нее в горле. На секунду воцарилась тишина.

Потом мужчина совсем тихо произнес:

– Все в порядке. Слышите, сирены? Скоро до нас доберутся. Они спасут нас.

Женщина-полисмен стояла на тротуаре напротив супермаркета и записывала номер серого автофургона, припаркованного в неположенном месте. Эта машина и защитила ее, когда, отброшенная взрывом, она упала на дорогу и почувствовала под щекой холодный металл крышки канализационного люка. Она услышала визг и скрежет автомобильных тормозов, вслед за ними грохот осыпающихся стекол.

Медленно, держась за стенку машины, женщина в форме поднялась на ноги. Сквозь клубы черного дыма она увидела фасад магазина. Крыша на здании отсутствовала. Ей были видны висящие пролеты лестниц, жалкие останки обвалившихся этажей. Все еще сыпались куски кирпичей. По дороге, спасаясь от падающих обломков, бежали какие-то люди, другие спешили им навстречу. Кто-то без движения лежал на тротуаре.

Усилием воли она заставила себя покинуть укрытие и вышла на дорогу. Под ее черными лакированными ботинками захрустели обломки стекла. Подняв руку в черной перчатке, чтобы, как ее учили, остановить движение, что, впрочем, уже произошло и без ее участия, другой рукой достала из кармана форменной куртки переносную рацию и вызвала наряд полиции.

Вскоре, сверкая мигалками и петляя на полной скорости среди стоящих в беспорядке автобусов и легковушек, появился первый патрульный автомобиль.

На дороге неподвижно лежал мужчина. Между пальцев его прижатой к щеке руки сочилась кровь, а сам он был как-то неестественно, жутко спокоен. Женщина опустилась возле него на колени. Здесь, около этого человека, вой сирен оказался особенно громким и резким.

Полицейский автомобиль резко затормозил у бордюра, и из него выскочили двое. У одного в руках был мегафон, и он сразу закричал в него: «Назад! Все назад!»

Один за другим люди, толпившиеся на тротуаре, стали медленно, шаг за шагом отступать от все еще окутанного клубами дыма разрушенного здания.

– Возможны новые взрывы, – разносился над улицей голос, усиленный мегафоном. – Пожалуйста, все отойдите как можно дальше.

Толпа еще подалась назад, на тротуаре остались только раненые и те, кто оказывал им первую помощь.

Внизу, в темноте, среди обломков и известковой пыли, мужской голос снова и снова спрашивал: «Вы слышите сирены? Вы их слышите?»

Наконец Энни произнесла: «Да…».

– Говорите громче, – попросил мужчина.

– Да! – повторила она и вдруг, внезапно для самой себя, задала мучивший ее вопрос: «Зачем вы это сделали?»

Наступило молчание, а потом она услышала, как что-то или кто-то двигается, стараясь приблизиться к ней. Вдруг совсем близко от нее вновь раздался знакомый голос:

– Это сделал не я… Должно быть, сработало какое-то взрывное устройство, а может, это был взрыв газа.

– Взрыв!

Она сразу вспомнила кадры телевизионных новостей с трупами среди каменных развалин. В мозгу всплыли виденные в кинохрониках картины разбомбленных горящих лондонских улиц и красноватого от пожарищ собора святого Павла, она представила себе дымный гриб над Хиросимой.

Эти страшные образы пронеслись перед ее мысленным взором с необычайной яркостью, а на смену им опять пришла всепоглощающая тьма. Энни ошеломленно старалась увидеть хоть что-нибудь в этой беспросветности.

Значит, это взорвалась бомба! Бомба похоронила ее под грудами камней, бетона, битых елочных игрушек, железа.

И та самая дверь, которую несколько минут назад перед ней предупредительно открыли, сейчас лежала, придавив ее всей своей тяжестью.

Осознав весь ужас случившегося, всю безысходность своего положения, Энни простонала:

– Что же будет? Господи, какой кошмар…

Мужчина пытался сообразить, как сможет он подобраться к ней поближе. Он пошевелился, помогая себе правой рукой.

– Что вы хотите сделать? – казалось, Энни сейчас может закричать от страха.

– Да успокойтесь же! Я пытаюсь подползти к вам поближе, чтобы помочь, если смогу. Где у вас болит? – Он представил, как она сейчас старается ощупать свое тело.

Наконец послышался ее голос:

– Я не чувствую ног… Бок болит… и что-то тяжелое свалилось на меня, кажется, дверь. А вы…

Он уловил в ее голосе сомнение и такую неуместную в данной ситуации подозрительность.

– Да нет же, я не причиню вам зла. Я хочу облегчить ваши страдания, если получится. Вероятно, эта дверь вас и защемила.

– И мои волосы… Их прижало. Не могу повернуть голову.

Вот теперь он вспомнил эту женщину. У нее были длинные густые светлые волосы. Он обратил на них внимание, когда она шла перед ним к выходу.

– А вы можете хоть чем-нибудь пошевелить? – настойчиво допытывался он.

– Рукой… и левой ногой, немного…

Затем до него донеслось легкое позвякивание, видимо браслет на часах задел на обломок кирпича, потом тихое царапанье ее пальцев, тянущихся к нему. И тогда он сам вытянул свою руку так, что даже заболели мускулы, дальше, еще дальше! Осколки разодрали ему кожу на запястье. И вдруг каким-то чудом, совершено случайно их пальцы встретились! И сразу же, как будто боясь вновь потеряться в кромешной тьме, их ладони сплелись с неожиданной силой.

– Спасибо, Господи! – чуть не вскрикнула Энни. Эта рука в темноте казалась такой надежной. Ее пожатие было до боли знакомо, почти родным.

Мужчина услышал, как из груди женщины вырвался вздох облегчения, когда ее холодная как лед рука оказалась в его ладони.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Энни.

– Энни… Мне всегда нравилось это имя. А меня – Стив.

– Стив…

Для них оказалось очень важным произнести вслух свои имена. Как будто этим они доказывали себе и всему миру, что все еще живы после всего этого кошмара и смогут пережить все остальное. Энни почувствовала, как он успокаивающе поглаживает пальцем тыльную сторону ее ладони. Ужас постепенно разжимал свои объятия, и ей стало легче дышать. Она повернула, насколько смогла, голову в его сторону. Но волосы продолжали цепко удерживать ее.

– А я думала, что это ты все устроил, – сказала она. – Прости, пожалуйста. Я боялась тебя.

– Нет… Это не я. Я, как и ты, просто хотел купить что-нибудь к Рождеству.

Рождество, рождественские подарки… Дорогие, переливающиеся всеми красками стеклянные шары, сверкающие нитью серпантина и мишуры, елочные ветви в витринах и, снег, падающий на зимние улицы, – когда это было? Где все это теперь?

Теперь – только темнота, страшная яма. Насколько она глубока?

Сразу после взрыва у Энни было чувство, что она целую вечность падала и падала в бездонную пропасть. Что сейчас находится над нею и ее товарищем по несчастью? Какая масса каменных обломков отделила их от чистого воздуха и зимнего неба?

Ее волосы снова чуть не сорвали ей кожу на голове, когда она резко вздрогнула от этой мысли.

– Лежи спокойно, – пальцы Стива легонько сжали ее ладонь.

Энни услышала, как потрескивает над ней дверь. Да, надо лежать тихо.

– А ты, – спросила она, – ты ранен?

– Порезался тут и там, но это не страшно. Вот с ногами плохо дело – похоже, они поломаны.

Теперь пальцы Энни шевельнулись, стараясь теснее сплестись с его пальцами.

– Осторожно, – торопливо сказал Стив. – Да… Я пытаюсь найти выход.

– Как нам отсюда выбраться? – Она попыталась успокоиться, насколько это было возможно, чтобы ее голос звучал естественно.

До них снова донесся звук сирен. Их стало теперь больше, но они звучали далеко и глухо.

– Энни… Похоже, самим нам не выбраться. Но нас спасут. Это не затянется надолго, Энни, нас скоро найдут и вытащат отсюда. Надо немного подождать, надо продержаться до их прихода.

– Как же они нас найдут? Как им это удастся? Никто ведь не знает, что я здесь. Я даже не сказала Мартину, куда пойду за покупками.

– Кто это – Мартин?

Только услышав вопрос Стива, Энни догадалась, что думает вслух. Все ее чувства пришли в смятение. Она пристально вглядывалась в окружающую ее темноту и ничего не видела, хотя и напрягала зрение так, что казалось, глаза вылезут из орбит. Теперь вокруг них было полно звуков. Выли пожарные сирены, с грохотом рушились стены, а она не могла бы сейчас с определенностью утверждать, слышит ли она все это на самом деле, или эти звуки ей только кажутся. Внезапно у нее появилось ощущение, что она снова падает куда-то во мрак. Энни сжала руки в кулаки и, превозмогая боль в корнях волос, потянулась вверх, пока ее щека не коснулась знакомой холодной поверхности тяжелой двери.

Чувство падения исчезло, и она, стараясь говорить нормальным, не дрожащим голосом, ответила:

– Мартин – это мой муж.

– Скажи что-нибудь еще, – попросил Стив, – говори, не важно что. Ты просто лежи и рассказывай мне о чем-нибудь.

Энни вышла из дому сегодня утром. Мартин и дети втроем провожали ее. Маленький Бенджи на руках у мужа и Том, раскачивающийся на лестнице, держась за перила. Перед уходом она взбежала наверх, торопливо прижалась к колючей щеке мужа. Тысячи раз она прощалась с ним так же торопливо, и в этот раз, как обычно, даже не взглянула на него. За годы семейной жизни лицо мужа стало таким привычным, что теперь казалось просто белым пятном. Внезапно Энни почувствовала, как ей жалко себя, какая она одинокая. Она так и умрет тут! А где в это время будет Мартин?

– Я тебя люблю, – часто говорили они друг другу, как будто стараясь убедить себя в этом, а совсем не потому, что они чувствовали что-то такое.

– Нет, это правда, – вновь подумала Энни. – Я действительно люблю Мартина.

Но ее попытки представить мужа здесь, среди этой боли и ужаса, оказались неудачными. Она никак не могла вспомнить, какое у него лицо. Вместо этого перед глазами возник их сад за домом. Она увидела его так отчетливо, как будто стояла у двери и смотрела в окно. Энни вспомнила один незначительный эпизод недельной давности.

Они с Мартином были в саду. Мартин нагнулся, чтобы поднять с дорожки молоток. Ей была видна его худая рука, потрепанные обшлага старой куртки, которую он одевал для работы в саду, и даже сейчас Энни слышала музыку, которая доносилась тогда из радиоприемника на кухне. Они работали вдвоем. Наконец-то Мартин выкроил время для починки забора, который должен был защитить их от набегов соседского прожорливого пса. Сыновья ушли на день рождения к кому-то из друзей. Они с мужем были одни – целых два часа абсолютного покоя!

Энни стояла рядом с клумбой. Мертвые коричневые стебли анемонов сухо шелестели за спиной, в воздухе стоял кисловатый запах морозной земли. Ее руки устали держать жердь в ожидании, когда Мартин наконец вколотит на место длинный гвоздь. Они не разговаривали. Энни мерзла, а Мартин злился из-за собственного неумения сделать такую простую вещь, и любой совет мог бы окончательно вывести его из равновесия. Он поднял молоток, ударил, гвоздь согнулся.

Мартин с проклятьем опять швырнул молоток на землю.

Энни тогда еще вспомнила, как задолго до рождения Тома они купили этот дом в викторианском стиле, в то время почти развалившийся. Денег, чтобы нанять строителей и маляров, у них не было, и пришлось самим без конца что-то прибивать и подкрашивать.

Они ссорились по малейшему поводу: из-за чуть видного пятна краски на полу или из-за черепицы, которая никак не укладывалась ровными рядами, а вздымалась подобно морским волнам.

Внезапно они останавливались, смеялись сами над собой и шли наверх, в свою спальню. Они занимались любовью, а сверху свисали оранжевые и фиолетовые лоскутья обоев, оставшихся от старых владельцев дома. И весь старый дом, казалось, звенел музыкой их молодости и любви…

Когда это было? Девять или десять лет назад…

Тогда в саду Мартин, наверное, тоже вспомнил то время, потому что он вдруг выпрямился и шагнул к Энни.

И словно вспышка яркого света здесь, среди гнетущего мрака, до боли ясно вспомнилось лицо мужа.

Он мало изменился с тех пор, когда они впервые встретились. Только резче обозначились морщины в уголках рта, да взгляд стал задумчивый.

Тогда в саду… Мартин крепко обнял ее, поцеловал, потом предложил:

– Давай сегодня попросим Одри посидеть с детьми, а сами поужинаем «У Коста».

Они с Мартином часто ходили в этот ресторанчик. Пожалуй, Энни не могла бы даже сказать, бывали ли они где-нибудь еще. В тот вечер, как обычно заказав на двоих мясной пудинг и бутылку рецины – красного греческого вина, они засиделись допоздна.

Когда они приехали домой, дети уже спали. Мартин повез няню к ней домой, а Энни едва добралась до кровати и заснула раньше, чем муж вернулся и лег рядом с ней.

Утром ни свет ни заря проснулся Бенджи, и чтобы спокойно поспать еще хотя бы часок, Энни взяла его к себе в постель. Малыш довольно заулыбался, торжествуя, засунул большой палец в рот и заснул между родителями.

Мартин потянулся к ней через спящего сына, нежно погладил ее бедро. Они с сожалением и пониманием взглянули друг на друга. Что же, в конце концов все так и должно быть… Молодость прошла… У них дети… В любом случае они рядом, им хорошо вместе.

От холода, пронизавшего ее, Энни содрогнулась.

Тьма и давящая тишина властно вторглись в ее воспоминания. И как к единственной надежде, потянулась она к тому, кто здесь, сейчас ждал ее слов.

– Мы всегда ходили в ресторанчик «У Коста», – сказала она. – Не знаю почему, но Мартину там все нравилось.

– Это мне понятно, – произнес Стив.

– Да? – как будто со стороны Энни услышала свой голос: – Ты женат?

Стив знал, как это бывает. Он несколько раз наблюдал работу спасательных бригад в подобных ситуациях и у него были все основания для уверенности, что их обязательно спасут. Но теперь ему надо было убедить в этом еще и эту молоденькую женщину. Ее рука была такой безжизненно холодной, так отчаянно дрожали кончики ее пальцев. Он должен был заставить Энни, чего бы это ни стоило, поверить в успех спасательных работ. Необходимо было вселить в нее надежду, а главное – вырвать из плена безысходности, отвлечь от боли и мрачной тишины западни, в которой они оказались.

– Я был женат. Правда, не очень долго.

– Почему?

Он понял, что женщина рядом с ним тоже хотела слушать его. В звуках чужого голоса, в рассказах о чужой жизни они старались найти и находили поддержку. Что еще пока они могли сделать друг для друга!

Стив почувствовал, как в горле першит от известковой пыли, а сердце сжимает давняя боль.

Действительно – почему?

В тот вечер Кэсс долго его ждала. С тех пор, как ее стали приглашать на съемки все реже и реже, она иногда целые дни проводила дома, бесцельно слоняясь по комнатам. Когда он пришел, было уже очень поздно, но он часто так приходил. Самым смешным было то, что в тот вечер он действительно был очень занят на работе.

– Ну, как провел время? – не глядя на него, спросила Кэсс. Рядом с ней на низеньком стеклянном столике стояла почти пустая бутылка. Она опять пила! Где бы Кэсс ни жила, ее всегда окружало множество всякой всячины: иллюстрированные журналы в блестящих глянцевых обложках, флакончики яркого лака для ногтей, зажигалки, какие-то смешные безделушки-талисманы, магнитофон «Сони», коробки от кассет, разбросанные по всему полу.



Стив бросил куртку на спинку стула, пошел на кухню, чтобы приготовить себе кофе.

– Ну как, хорошо отдохнул? – снова спросила Кэсс.

Он тщательно размолол кофе, с наслаждением вслушиваясь в звук кофемолки, поставил кофейник на плитку, потом подошел к двери и внимательно посмотрел на жену.

Она была манекенщицей. Не очень молодая для этого занятия, но все еще имеющая успех, хотя пик славы и остался позади. Ее полное имя было Дженнифер Кэсседи, но в агентстве, когда заключали договор с ней, посчитали это имя не совсем подходящим и сократили его до Кэсс.

Под этим именем она значилась в личной карте, оно же стояло и на ее визитках: «КЭСС».

«Волосы каштановые. Глаза зеленые. Рост 5 футов 10 дюймов. 35-24-34». И тому подобная информация. Размер обуви и перчаток. Особые приметы и особенности характера, готовность сниматься в рекламе нижнего белья.

Как и большинство ее подруг-манекенщиц, Кэсс редко пользовалась косметикой в свободное от работы время. У нее было бледное, сужающееся книзу лицо, широко расставленные ярко-зеленые глаза, маленький подбородок, бледный рот сердечком, коротко остриженные, как у мальчика, волосы. Своими грациозными движениями, то стремительно-быстрыми, то лениво-томными, хитроватым прищуром глаз, всеми своими повадками она часто напоминала Стиву персидскую кошечку.

Вот и сейчас в ее вольно раскинувшемся на диване теле, в мягких интонациях голоса было что-то обольстительное и коварное одновременно.

– Как отдохнул, спрашиваешь? – Стив говорил подчеркнуто спокойно. – Переснимали один эпизод для рекламного ролика корма для кошек. За весь день так и не присел ни на минутку.

Кэсс ответила, старательно выговаривая слова, придерживаясь однажды взятого тона:

– Ах, бедняжка! Ну уж, конечно, выкроил пару минут, чтобы прилечь на Викки… Или вы в это время стояли?

Стив ничего не сказал ей в ответ. Они оба отлично понимали, что любой дальнейший разговор просто бессмысленен. Он устало прошел на кухню, порывшись в ящике комода нашел ситечко, налил горячий кофе в большую чашку и усевшись напротив серого буфета, бездумно уставился в газету.

Когда он, выпив кофе, вернулся в гостиную, Кэсс уже не было. Стив выключил свет, открыл дверь в спальню и там увидел жену.

Она сняла свой легкий свитер и домашние брюки и слегка подкрасилась. Стив привык к внезапным изменением ее внешнего вида, но в этот раз он остановился как вкопанный, с изумлением глядя на нее. Чуть подведенные глаза и розовая губная помада оттеняли матовую бледность ее лица. Французские кружевные трусики с разрезами по бокам, черный, низко вырезанный лифчик на шнуровке и черные же чулки соблазнительно выделяли округлости упругого тела. Кэсс стояла, нарочито изогнувшись, положив руку на бедро, словно позируя фотографу.

Их глаза встретились, и Стив заметил в ее взгляде какую-то необъяснимую обиду.

– У тебя вечер напрасно пропал, милый? Сожалею. А может, теперь и я на что-нибудь сгожусь?

– Кэсс, ради бога!…


Улица, наконец, была очищена от любопытных.

После первых отчаянных попыток добраться до раненых и пострадавших, полиция установила порядок. Вокруг развалин универмага натянули оранжевые ленты, расставили щиты заграждения и внутри этого круга начала свои работы спасательные команды. Яркие светящиеся куртки полицейских выделялись на фоне серого неба; среди руин тут и там мелькали желтые каски пожарных и спасателей, устанавливающих свои блок-тали, подъемные приспособления и какие-то странные громадные камеры.

Все рабочие двигались быстро, но без суеты. За оранжевой линией оцепления выстроились автомобили спасателей. Серо-алые высокие борта пожарных машин образовали сплошную стену, за которой ждали машины скорой помощи и большой белый фургон реанимационного автомобиля. Несколько карет скорой помощи отъезжали от места взрыва, увозя последних пострадавших с тротуара перед супермаркетом; для них метрах в сорока раздвинули белые ленты внешнего оцепления и машины на полной скорости, громко сигналя, помчались по улице.

Пополнившаяся толпа зевак отхлынула от полощущихся на ветру белых лент. Один из констеблей с мегафоном в руках продолжал отгонять тех, кто пытался подойти поближе. Среди беспорядочно стоявших между внутренней и внешней линиями оцепления полицейских автомобилей едва заметен был бледно-голубой фургон управления Скотланд-Ярда. В эту минуту в нем находился дежурный инспектор из местного полицейского участка, который отчитывался о ходе спасательных работ перед только что прибывшем начальством.

Рядом со штабным фургоном пристроился такой же незаметный автомобиль, доставивший к месту взрыва саперов. В нескольких метрах от них, в специально отведенном месте, уже собрались беспокойные группы репортеров. Прибыли телевизионщики. Один из корреспондентов с диктофоном в руках отправился на поиски очевидцев события, но сразу же вернулся назад, как только в дверце штабного фургона показались главный комиссар полиции и офицер по связям с прессой.

– Пока нет никаких версий, – сказал офицер. – Магазин был открыт всего несколько минут, так что покупателей в нем оказалось немного. Мы располагаем списками сотрудников универмага и сейчас проверяем, кто из них остался в живых.

На него обрушился град вопросов.

– Нет… у нас нет точной цифры пострадавших… Ее не будет еще некоторое время. Спасательные работы уже начались и будут продолжаться, пока не найдем всех пострадавших.

В холодном сыром воздухе слышалась перекличка полицейских раций.

Резко кивнув, комиссар развернулся и ушел в свой фургон. На площадке для прессы офицер диктовал журналистам телефон главного следственного управления Скотланд-Ярда.


Она подошла к нему, покачивая бедрами, глядя на него расширенными глазами, подняв руки, расстегнула застежку лифчика и, придерживая его на груди одной рукой, другой спустила бретельки со своих гладких загорелых плеч…

Она была чертовски хороша! Высокая, стройная, может, немного больше, чем следовало, худощавая, ее широкие бедра восхитительно подчеркивали мягкость ее вогнутого живота с темной раковиной пупка. Против своей воли, сознавая, что она им просто играет, Стив положил руки ей на бедра, ощущая тепло ее кожи, чувствуя возбуждающий аромат, исходящий от этой женщины.

– Кэсс, – прошептал он, – что ты делаешь?

– Я, кажется, твоя жена! Или уже нет?

– Да…

Он прижал к себе ее полуобнаженное тело, стал целовать ее. Она страстно и требовательно отвечала на его поцелуи. Он почувствовал, как руки Кэсс умело начали расстегивать пуговицы его рубашки.

Не в силах больше сдерживать себя, Стив бросил ее на кровать и накрыл своим телом. В следующее мгновение она вывернулась и легла на него сверху, продолжая целовать его губы, прикасаясь к ним своим языком. Она расстегнула у него на рубашке последнюю пуговицу, и ее руки потянулись к ремню на брюках.

Кэсс склонила голову, ее глаза затуманились, пушистые волосы коснулись его обнаженной груди.

На секунду Стив совсем забыл об их давней отчужденности. Он нащупал кружевную кромку трусиков, и его пальцы скользнули вниз, внутрь…

Внезапно Кэсс резко оттолкнула его, вырвалась из объятий и вскочила с кровати. Не глядя на мужа, она бросилась к стенному шкафу, вытащила пальто и одела его прямо поверх своего прозрачного белья. Потом достала чемодан и стала швырять в него свои вещи.

– Ради всего святого, Кэсс, что случилось? – Стив почувствовал, как в нем разгорается гнев.

Кэсс не обернулась. Она деловито укладывала платья, свитера, костюмы.

– Я ухожу от тебя! Я тебя ненавижу! Ты мне противен!

– Слушай, не будь такой дурой!

Он приподнялся на локте, наблюдая за ней. Лицо его покраснело от гнева, злость клокотала в груди.

Кэсс всунула босые ноги в замшевые туфли, одним махом сгребла с ночного столика в сумочку ключи от машины, чековую книжку, дорогую косметичку. Потом она подошла к двери и только тут повернулась к нему.

– Прощай, Стив, – произнесла она трагическим голосом, даже теперь не удержавшись от театрального тона.

– Куда, черт возьми, ты направилась?

– Куда бы ни было, тебя это не касается! – И Кэсс вышла, хлопнув дверью.

Стив лежал без движения, потом резко встал с кровати и подошел к окну. Поправил одежду и отдернул шторы. Ему было видно, как Кэсс вышла на улицу, подошла к своему маленькому золотистому «Рено», бросила в машину чемодан и сумку. Стив вспомнил, что давно собирался отогнать ее машину в ремонт, чтобы отрегулировать мотор, да так и не нашел времени.

Кэсс завела автомобиль, подала «Рено» назад, а затем резко рванула вперед. А Стив все стоял у окна и смотрел на улицу уже после того, как маленькая золотистая машина исчезла из виду.

– Она вернется, – успокаивал он себя. Самое большее, через пару недель.

Но Кэсс больше не вернулась.


– Я никому не рассказывал о том, что у нас произошло, – сказал Стив. – Просто сказал, что мы расстались. Стыдился, наверное. А вот сейчас тебе рассказал.

– Думаю, что перед смертью стыд немного значит, – спокойно произнесла Энни. И тут же услышала, как он резко пошевелился и заскрипел зубами от пронзившей его боли.

– Мы не умрем, слышишь? – произнес он. А потом, не дождавшись ответа, добавил: – Скажи же что-нибудь, Энни! Мы не умрем, я уверен, что нас откопают.

– Нас откопают… – эхом отозвалась она.

Они лежали среди могильного беспросветного покоя, лежали не двигаясь, крепко схватившись за руки. Энни боялась и ненавидела этот покой. Он заглушал все звуки, он был кажущимся, – она знала это. Может быть сейчас, в эту секунду, где-нибудь уже раздается легкое потрескивание, и скоро вся огромная тысячетонная масса обломков обрушится на их жалкое убежище.

– Ты бы хотел, чтобы она вернулась? – торопливо спросила она, стараясь заглушить свои мысли.

– Не знаю… Не думаю… Нет!

У него было собственное небольшое рекламное агентство, и после ухода Кэсс он с головой погрузился в работу, стараясь заглушить обиду многочисленными делами и обязанностями. Постепенно все нормализовалось. Изредка он встречался с Викки. Бывали и случайные встречи с похожими на нее девушками.

Но чаще не было ни Викки, никого другого, и он приходил после изнурительного рабочего дня в пустую квартиру. Бизнес и одиночество – ничего в его жизни больше не было, ничего он больше не хотел.

– Сам себе не признаешься, но обвиняешь в этом весь мир и всех женщин, не так ли? И жалеешь себя.

Слова Энни заставили Стива пристально вглядеться в темноту в безнадежной попытке увидеть свою соседку.

– Ты говоришь, словно классная дама.

«Интересно, – подумал он, – откуда у нее моральное право судить других? Впрочем, нет, она не классная дама, а просто добропорядочная мать семейства».

Следующая фраза Энни заставила его рассмеяться хрипловатым болезненным смешком.

– Тебе не кажется странным, что мы тут, заживо погребенные, лежим, держась за руки, да еще и пытаемся оскорблять друг друга?

Он снова успокаивающе сжал ее пальцы и чуть подался ближе. Неосторожное движение отозвалось в ноге острой болью.

– Все нормально. Думается мне, в такой обстановке ничто не оскорбляет. Говори что хочешь и как хочешь. А лучше расскажи что-нибудь о себе. Скажи, у вас счастливая семья?

И снова он почувствовал, как холодны ее пальцы. Они так беззащитно вздрагивали в его руке! Казалось, вся она содрогается от холода и отчаяния, острых как нож. Энни усилием воли попыталась остановить эту мучительную дрожь.

– Да… Да, мы счастливы. Я счастлива, и думаю, Мартин тоже. – Она слышала, как прерывается ее голос и поэтому старалась говорить помедленнее. Складывалось впечатление, что она проговаривает слова вначале в уме, прежде чем протолкнуть их сквозь губы.

Проходит год за годом, такие похожие один на другой. Растут дети, муж увлечен работой, изменения если и происходят, то такие незначительные. Пожалуй, слегка тускнеет их любовь, вянут яркие краски, все становится таким стабильным, устоявшимся, обыденным.

– Я самая обыкновенная домохозяйка. У меня двое детей. Мальчики. Одному восемь лет, другому три года. О Томас, Бенджи, как я вас люблю! Только бы не умереть, не повидав вас!

– Мой муж дизайнер. Он занимается интерьерами офисов, магазинов, ресторанов. До рождения Тома, старшего сына, я тоже немного работала. После окончания художественного колледжа оформляла витрины небольших магазинчиков и художественных салонов. А сейчас хлопочу по дому, воспитываю детей, присматриваю за садом. Стараюсь, чтобы муж и дети были ухожены, аккуратно одеты, вкусно накормлены. И счастлива оттого, что так нужна им. И то того, что у меня все это есть, все эти такие простые радости. Тебе, наверное, трудно такое представить, да?

– Ну-ну, – подумал Стив, – до чего же вы все похожи. Наверняка я когда-нибудь встречал тебя в парке, гуляющей с детьми, или выходящей из метро. Один малыш в коляске, другой уцепился за материнское пальто.

Вслух он сказал другое:

– Кэсс, я думаю, тоже хотела чего-то в этом роде, несмотря на все ее сумасбродство и оригинальность. Видимо, как и большинству женщин, ей бы доставило удовольствие готовить обед к восьми вечера, в девять укладывать спать детей, в январе просматривать проспекты туристических агентств и строить планы на июль. Ну и, конечно, регулярно встречаться с мужем в постели.

– А ты бы этого не хотел?

– Нет, не хотел бы. У меня никогда не было нормальной семьи, того, что называется семейный очаг, когда у папы с мамой несколько детей и все собираются на кухне за семейной трапезой. И я с трудом представляю себя в этой семейной тягомотине. Откровенно говоря, я ее не переношу.

– Как и многие завсегдатаи ресторана «У Коста», – подала реплику Энни.

– Я не большой любитель греческих вин. Мне нравится разнообразное меню. Так что предпочитаю бывать в разных ресторанах.

Энни вслушивалась в звуки его голоса, чувствовала пожатие руки. У него была такая широкая, теплая ладонь… Внезапно ее охватил необъяснимый гнев на этого человека, такого самоуверенного, такого себялюбивого…

– Мне кажется, ты рассуждаешь по-свински!

Стив издал смешок, больше похожий на отрывистый кашель: «И все-таки эта свинья выживет на этот раз! Да и ты тоже спасешься, уверяю тебя, милая!»

Ее гнев испарился так же быстро, как и появился. Чувствуя спокойную убежденность, она поверила ему, человеку, которого никогда прежде не видела. Это было очень важно – поверить, что выживешь, – она сама это понимала.

– Сколько мы уже тут находимся? – как-то совсем по-детски спросила она. – Когда они к нам доберутся?

– Должно быть, прошло около часа после взрыва, а может, и еще меньше. У тебя на часах есть стрелки?

– Стрелки? – Энни с трудом поняла, о каких стрелках он ведет речь. – Зачем они?

– У меня электронные часы, да и разбились к тому же. А если у тебя на часах есть стрелки, и они не сломались, то мы сможем определить время на ощупь. Будем за ними следить – все-таки хоть что-то.

Его практичность удивила ее. Он, казалось, совсем не растерялся и не поддался панике. Энни закрыла глаза. Боль в голове и в боку не давала сосредоточиться. Наконец, собравшись с силами, она сказала:

– Мои часы здесь.

И шевельнула рукой, которую держал Стив. Она услышала его прикосновение на запястье, когда он нащупывал браслет, потом легкое металлическое позвякивание.

Это простое движение стоило ему больших усилий, но наконец, браслет расстегнулся, и часы соскользнули с ее руки. Стив не удержал их в своих пальцах, и они упали, звякнув где-то в темноте.

Тогда Стив, чертыхаясь, собрал все силы, напрягся всем телом, стараясь повернуться на бок, чтобы еще хоть на дюйм подвинуться к Энни. Он обшаривал землю у них под руками, но ему все время попадались только обломки камней, куски дерева, осколки стекла и пластика.

Энни терпеливо ждала. Наконец каким-то чудом пальцы Стива опять натолкнулись на браслет с часами, все еще хранящий тепло женской кожи. Он взял часы и ощупал гладкую поверхность стекла на циферблате. Оно оказалось целым!

Очень осторожно Стив стукнул по стеклу острым обломком кирпича, пытаясь разбить его. Потом стукнул еще раз, еще. Маленький стеклянный кружочек не желал разбиваться, и Стив почувствовал, что у него от напряжения намокли волосы, и по лбу побежали струйки пота. Это стало очень важным, важнее всего на свете – узнать, который час.

Если только он узнает время, они смогут продержаться. Стараясь рассчитать силу, он стукнул часами по кирпичу, а потом снова ощупал стекло кончиками пальцев. На этот раз оно, наконец, растрескалось. Тогда Стив положил часы на грудь и аккуратно вынул осколки. Нащупал кнопку завода, потом тоненькие, как волоски, стрелки.

Прикосновение к пальцу минутной стрелки было похоже на прикосновение насекомого. Он быстро отдернул руку.

– Половина одиннадцатого, – сказал он.

Они пришли в магазин к открытию, значит, прошло около сорока минут, а может, и меньше.

Стив передернул ногами. Он не знал, как глубоко они упали, но то, что им придется ждать долго, это он знал точно.

– Энни! – позвал он.

– Возьми меня снова за руку, – попросила она. Он сунул часы в карман пальто и вытянул руку. Их пальцы тут же встретились и сплелись.

– Так лучше, – прошептала она.

Стива внезапно пронзила острая жалость к ней. Ему захотелось взять ее обе руки, согреть все ее тело. Невозможность сделать это, собственное бессилие просто убивали его. Она сильно изранена, и если ей станет хуже, ну как он сможет помочь?

В это мгновение Стив понял, насколько важно для него то, что эта женщина оказалась рядом с ним. Кто знает, окажись он один, стал бы он бороться за жизнь?

– Энни, скажи мне, о чем ты думаешь? – спросил он.

– Ты знаешь, я вижу лица, слышу разговоры… И так ясно, отчетливо, – ее голос звучал сонно, как будто издалека. – Вижу и слышу все, что было раньше. Говорят, такое случается, а?

– Да. А что было раньше, Энни?

Она вспомнила прошлое Рождество, украшенную елку у окна. Бенджи, которому еще только два годика, удивленно открыл ротик, широко распахнул глазенки и тянется к ее сиянию.

– Сыновья… Вижу только их. Они растут, изменяются и все равно остаются детьми. Если своих детей нет, то этого не поймешь. Впрочем, мне кажется, что вообще мужчинам этого не понять.

– Ну вот, так-то лучше, – подумал Стив, уже не слушая, что она там говорит. Ее голос звучал увереннее, тверже:

– Пока детей не было, я об этом не думала. Даже когда мы решили, что у нас будет маленький, и потом, когда я была беременна, я не знала, что это будет значить для нас.

Когда ей пришло время рожать, она поехала в больницу с Мартином. И только много позже она поняла, что эти несколько дней, которые она провела в родильном отделении, полностью изменили их. Те юные Мартин и Энни, независимые и беспечные, остались в прошлом. В настоящем был их сын, их Томас, комочек из черных волос и красной плоти, со сморщенным сердитым личиком.

На всю жизнь она запомнила мгновение, когда он открыл свои глазки и посмотрел на нее.

В последующие за этим дни она почти физически ощутила, какая огромная ответственность за это крохотное существо легла на нее. Любовь к ребенку захватила все ее существо настолько, что порой ей казалось, что она парит над миром. Плач малыша ранил ее в самое сердце, а часы, когда ему было хорошо, переполняли всю душу никогда не испытанным наслаждением.

И снова Стив внимательно слушал Энни, захваченный какой-то необыкновенной нежностью, звучащей в ее голосе. А по-привычке продолжал думать:

– Ну-ну, это все хорошо известно. Она из тех женщин, которые расстегивают за обедом кофточку, чтобы сунуть грудь, пахнущую молоком, младенцу. Она почти наверняка ходит на лекции, чтобы узнать, как правильно воспитывать детей, а потом демонстрирует свои знания в педагогике перед восхищенными подругами.

Она из тех, кто только и говорит о своих детях. Ничто в целом мире ее больше не интересует!

Вдруг Энни удивила его, внезапно прервавшись на полуслове:

– Наверное, тебе все это кажется ужасно глупым. И таких женщин, как я, ты всегда считал просто недалекими, так?

Он даже улыбнулся про себя:

– Надо же, какая догадливая! – А сам ответил:

– Да нет, совсем не так. Просто мне этого, действительно, никогда не понять.

– Кэсс, наверное, тоже хотела ребенка, – полуутвердительно произнесла Энни.

Снова догадалась.

– Да, ты права, она хотела малыша. Время от времени мы говорили об этом. В последние месяцы перед ее уходом, насколько я помню, не часто, но с завидным упорством, она заговаривала об этом снова и снова. Жалко, конечно, что все у нас так вышло. Теперь мне кажется, я просто боялся, что она будет принадлежать кому-то еще, кроме меня. Мне хотелось, чтобы она всегда оставалась той Кэсс, которую я знал, которой обладал, а не чьей-нибудь матерью.

– Чьей-нибудь? – с осуждением воскликнула Энни.


…Он вспомнил один вечер, очередной разговор на эту тему. Кэсс сидела на черном кожаном диване, уютно свернувшись калачиком, и смотрела на него сквозь полуопущенные ресницы. В руках у нее были какие-то безделушки, которые она, не глядя, перекладывала с места на место.

– А как же твоя работа? – раздраженно спросил он ее тогда.

– Но ведь работают же другие женщины! Я точно знаю, многие мои подруги продолжают и после рождения ребенка – и ничего. И потом, можно нанять няню, пока я буду на съемках.

– Ха! Зачем же в таком случае заводить ребенка?

– Потому что я этого очень хочу, – вздохнула Кэсс.

– Ну а я – нет! – отрезал Стив.

Стив знал, какая огромная ответственность, сколько забот легло бы на их плечи в случае рождения ребенка. На самом деле он прекрасно понимал то, что ему рассказала Энни. Он знал или догадывался, что ребенок затмит собой весь мир, заполнит все их существование особым смыслом. Чего же он боялся? Сейчас он лежал и вслушивался, как боль в сломанных ногах тянет свои жгучие щупальца по всему телу. Стив почувствовал, как рот наполняется горечью. Правда ли то, что он не хотел делить Кэсс ни с кем, даже с будущими детьми? Это ведь она разделила его с другими. Это ведь он первый, сначала невольно, но чем дальше, тем охотнее, отдалялся от нее.

Когда он сообщил, что женится на Кэсс, Боб, его друг и партнер, откинулся в кресле и с недоумением уставился на него.

– Ты? Женишься?

– Почему бы и нет? Ты же женат, Фил женат, и большинство моих друзей, многие наши клиенты.

– Ха! Ты-то тут причем?

– А что, если я почувствую на своем лице холодное дыхание одиночества!

Боб фыркнул.

– Укутайся потеплее, вот и все! Тебе что, проблем не хватает?

– Знаешь, Джеферс, катись ты!

– Куда? – уже открыто Боб захохотал.

Спустя две недели Стив женился на Дженифер Кэсседи. Ему тогда было около тридцати, Кэсс – двадцать три года. Карьера ее была удивительной. Они оба были выходцами с самого низа и приложили много сил, чтобы достичь намеченной цели. Стиву импонировали энергичность, деловая хватка и одновременно милая наивность, пусть даже и слегка наигранная, и очаровательное легкомыслие его будущей жены.

Ему нравились ее взгляды на жизнь, ее профессиональные способности, уже не говоря о потрясающей фигуре и неуемном темпераменте. В постели она сводила его с ума, а лицо ее в день их свадьбы смотрело на Лондон с сотни рекламных щитов.

Стив вспомнил, что это была реклама крема для загара.

В тот день, день их свадьбы, праздник начался в офисе его компании часов в одиннадцать.

Боб старательно замаскировал свое скептическое отношение к его женитьбе и с энтузиазмом взялся за организацию торжества. Каждый уголок помещения украсили красными и белыми розами. Три ящика шампанского были запрятаны во льду, в ванной комнате директора.

«Для затравки», – как объявил Боб.

Жених и невеста собирались прогуляться по улочкам в Сохо, а потом пойти в ресторан, чтобы скромно отметить это событие. Но едва они вышли из офиса, как дорогу им преградил роскошный автобус, ярко разрисованный, украшенный развевающимися на ветру ало-серебристыми лентами. Автобус был битком набит развеселой толпой друзей и знакомых, и только впереди для виновников торжества оставлены были два места.

Один из редакторов сидел за рулем, а какой-то режиссер из телекомпании, одетый кондуктором, размахивал компостером.

Стив замер на тротуаре, но Кэсс подтолкнула его к автобусу:

– Здорово! Вот это да! – выдохнула она, захлебнувшись от восхищения. Ее глаза сияли от неподдельного детского восторга, блестели от радостных слез.

– Ты видел что-нибудь прекраснее и удивительнее, Стив?

Праздничный пир, продлившийся весь день и всю ночь, он помнил очень смутно. Зато на всю жизнь осталось в его памяти, как Кэсс, сидевшая рядом с ним во главе длинного стола, посматривала на своего законного супруга гордо и собственнически.

Семейная жизнь их поначалу была словно продолжением этого праздника. Встречи с друзьями, веселые уикэнды, шумные успехи Кэсс, ночи, переполненные страстью, казалось, так будет всегда…

Такая семейная жизнь продлилась недолго.

Прошло не так уж много времени после свадьбы, когда однажды Стив пригласил по чисто деловому поводу одну хорошенькую девушку. После ленча они выпили бренди.

Сидя за бархатной портьерой ресторанной кабины, они взглянули друг другу в глаза – и Стив ее нежно обнял. Потом они долго бродили по залитым горячим солнцем улицам. Потом девушка спросила, искоса взглянув на него:

– Зайдем ко мне на часок?

Он зашел, ни на что особенное не рассчитывая, но оказалось, что их бурная торопливая любовь принесла ему больше наслаждения, чем месяцы, проведенные с Кэсс. Почему? Не очень-то он над этим задумывался.

Это была еще не Викки. Она появилась через месяц, когда Кэсс уже знала, что он ей изменяет.

К тому времени паутина обмана со всеми этими «деловыми встречами, поездками, необходимыми для бизнеса» все крепче запутывала их обоих. Праздник кончился.

Привычка к полной свободе и независимости брала свое. Через два года и восемь месяцев после их бело-розовой свадьбы Кэсс ушла от него. Наступила пора обратной стороны свободы – одиночество.

– Я не осуждаю ее, – произнесла Энни.

Звук ее голоса поразил Стива. Несколько мгновений он не мог понять, откуда идет этот голос и кому он принадлежит. Он лежал дома, на своем диване, в квартире, которую Кэсс отделала по своему вкусу, сразу после свадьбы. Сквозь воспоминания начал проступать окружающий его мрак, и Стив наконец вспомнил, чью руку он сжимает.

– Женская солидарность, да? – спросил он.

– Отчасти, – ее голос звучал бодро. Стиву пришло на ум, что эта молоденькая женщина уже оправилась от потрясения. А она между тем продолжала:

– Тут главным образом личная симпатия. Просто я подумала, каково бы мне было, если бы Мартин вдруг стал изменять.

– А что, он не изменяет тебе?

Энни с удивлением поняла, что он совсем не смеется, а спрашивает ее вполне серьезно. И поэтому просто ответила:

– Нет, думаю, не изменяет.

Каждый вечер Мартин приходил домой между шестью и семью часами. Ей всегда было приятно слышать глухой стук портфеля, когда муж опускал его перед дверью, чтобы поискать в карманах ключ. Том бросал свое рисование или игру, отрывался от телевизора и говорил: «Папа пришел». И если Бенджи еще не спал, то и он ковылял в своей пижамке к двери, чтобы встретить отца.

Частенько, особенно в последнее время, ожидая мужа или накрывая на стол, Энни ловила себя на мысли о том, что они с Мартином уж очень похожи на семью из рекламного ролика. Все так же гладко, спокойно и предсказуемо.

Каждый вечер, приходя домой, Мартин обнимал детей и слушал их рассказы о дневных событиях. После того, как сыновья отправлялись спать, они вдвоем садились ужинать и неторопливо перебирали мелкие события прошедших суток.

Энни знала распорядок работы Мартина. Знала, что ему нужно было делать, потому что он обо всем ей рассказывал. Она знала, что на его пути домой не было и не могло быть какой-то другой женщины. Она знала – и радовалась этому.

А когда монотонность домашней жизни наскучивала ей, или мальчишки проказничали, или просто становилось страшно, что жизнь проходит чередой неприметных дней, Энни напоминала себе, что сама сделала такой выбор.

Она сама решила идти этой тропой, которая вилась и вилась вокруг ее семьи и дома.

Внезапно Энни почувствовала тоску по этой своей жизни, такую острую, что от нее было больнее, чем от физической боли. Ей пришли на память все мельчайшие подробности, интимные детали их совместной жизни. Она почувствовала запах свежести, который издавали чистые простыни, когда она меняла постельное белье и застилала ими двуспальную кровать, услышала гулкое тиканье и бой стенных часов в затихшей вечерней комнате.

– Я не хочу умирать! – с отчаянием произнесла она.

Всего несколько дней назад она рассказала Мартину за обедом о своих планах.

Скоро Бенджи пойдет в ясли, и она снова может начать работать, пусть неполный день. В то время, когда Энни говорила об этом мужу, у нее было чувство, будто перед ней распахивается широкая перспектива, открываются новые возможности.

Энни казалось, что удача, как жемчужное ожерелье, окружила ее.

– Я не хочу умирать! Я не могу все это оставить! – Рука мужчины была нежной и надежной.

– Ты не умрешь, Энни!

Снегопад прекратился, и стало очень холодно.

Полицейские в оцеплении топтались и подпрыгивали, чтобы хоть немного согреть ноги; изо рта у них вырывались сизоватые облачка пара.

И все так же в отдалении, кутаясь в пальто, стояли зеваки и телевизионщики, ожидая новостей с места взрыва. Медленный, болезненно нудный процесс подъема всевозможных балок, стропил, обломков начался час назад.

Вдруг там, в развалинах, среди спасателей, работавших под разрушенными, обвалившимися этажами, началась какая-то суматоха. Вытащили и отбросили в сторону большой сломанный брус. Одна из машин скорой помощи двинулась с места и проехала несколько ярдов вперед. Спасатели и врачи, подбежавшие к месту аварийных работ, сгрудились в круг и стали смотреть куда-то вниз в пролом. Затем кто-то из членов медицинской бригады выпрямился и пошел назад к машине.

Спасатели продолжали работать, и те, кто туда смотрел, могли видеть, как вдруг появилось на поверхности что-то светлое, потом рабочие отбросили в сторону большой кусок штукатурки, и спустя секунду из пролома достали женщину. Ее положили на носилки и закрыли лицо простыней.

По улице пронесся единый вздох, как будто все, кто там был, вздохнули одновременно.

Операторы нацелили свои длинные черные объективы на носилки с лежащим на них телом, и проследили их путь до кареты скорой помощи. Носилки поставили в машину, тяжелые дверцы захлопнулись. Спустя секунду-другую машина медленно выехала из ограждения и рванулась вниз по улице.

– Надо бороться за свою жизнь, Энни.

Она едва слышала его. Горькое чувство огромной утраты всецело завладело ею. Жизнь, которую она сама себе создала, пусть не очень бурная, обыкновенная, но такая спокойная и уютная, приобрела для нее бесконечно огромную ценность.

Эта ужасающая темнота, сжавшая ее в своих тисках и наполнившая ее дрожью, становилась просто нестерпимой.

Энни страстно захотела пошевелиться, сбросить свои оковы, чтобы вырваться на волю, но ничего не смогла сделать. Тело ее болело. А там, где боли не было, казалось, что и тела никакого нет. Ей стало нестерпимо страшно в этой темноте, и она, будто со стороны, услышала, как из ее горла вырвался крик ужаса и отчаяния.

Огромная невидимая махина искореженного камня и бетона поглотила ее крик, как детский шепот.

– Не надо! – резко сказал Стив. – Побереги силы до поры, когда тебя смогут услышать!

– Смогут услышать? Где же спасатели, черт возьми!

Стив почти физически ощущал тяжесть окружавшей их темноты. Он напряг слух в надежде услышать звуки спасательных работ, которые, по его подсчетам, должны были идти уже недалеко от них. Но у него в ушах стояли отголоски женского крика, и ничего, кроме этого звука, он не услышал.

– Подожди, – прошептал он, отпустил ее пальцы, своей рукой провел у себя по груди, чтобы нащупать часы. Наконец он отыскал их и потрогал циферблат. По его расчетам уже прошло около часа, и сейчас должно быть примерно половина двенадцатого. И вдруг он понял, что циферблат поломан, а стрелки стоят в прежнем положении. Наверное, он стряхнул их в прошлый раз, или часы сами сломались. Эта неудача страшно расстроила его.

Он так надеялся на то, что можно будет следить за временем и рассчитывать свои силы.

Секундная стрелка снова безнадежно царапнула его палец. Стив положил часы и опять взял женщину за руку.

– Половина двенадцатого, час прошел. Все нормально.

Его голос, прикосновение руки снова отогнали ее страх.

– Надо бороться, чтобы выжить, – настойчиво повторил он.

Энни повернула в его сторону голову, снова чувствуя щекой холод двери.

– Бороться, – повторила она, – тебе так дорога жизнь?

– Дорога? – Стив взвесил это слово применительно к последним месяцам.

Для Энни жизнь, конечно, представляла огромную ценность. Он начал понимать это, слушая, как она говорит о сыновьях. Желание видеть, как дети растут, страстная решимость оберегать их от невзгод – все это он не раз наблюдал в других женщинах, и в ее жизни это было главным.

Но у него самого ничего похожего не было. В последнее время Стив вообще думал без особого удивления или сожаления, что жизнь для него в общем-то не имеет смысла.

Ему вспомнилась длинная череда тоскливых дней и ночей. Викки… Он хотел ее и был абсолютно уверен, что и она его хочет. Заполучить ее было совсем не трудно.

Они встретились на одной из вечеринок, которые так часто без всякого повода устраивала Кэсс.

Викки работала в каком-то издательстве. Она выглядела несколько старомодно в своей плиссированной юбке и толстом вязаном свитере. Когда их познакомили, Стив задал ей несколько вежливых вопросов и равнодушно обернулся, провожая взглядом стройную фигурку жены. Но через минуту Викки снова попалась ему на глаза. Невольно он обратил внимание на удивительно свежую кожу и изумленное выражение лица.

У нее были такие выразительные темные глаза. Внезапно Стив поймал себя на мысли, что ему хочется знать, что это ее так изумляет. Викки стояла, непринужденно наклонившись и слегка отставив ногу. Улыбаясь, она наблюдала за ним, а он, присмотревшись, заметил под грубоватой одеждой гибкие линии ее тела.

Они немного поговорили о каких-то пустяках, и вдруг Викки облизнула уголки губ быстро, как котенок, при этом прикрывая рукой мелькнувший кончик языка. Совсем как школьница, украдкой посылающая воздушный поцелуй. Они оба рассмеялись. Через два дня она очутилась в его постели. Ее изобретательность, изощренность, темперамент и экзотический вкус поразили Стива.

– Тебя этому научили в Оксфорде? – спросил он.

– Ну, предположим, – усмехнулась она. Сейчас, вспоминая все случившееся с ним в последнее время, он словно бы следил за своей жизнью, отношениями с женщинами через экран телевизора. Теперь-то он понимал, что и проблемы с Кэсс, и связь с Викки, и одиночество были неизбежны.

Стив ощутил, как судорога сковала его вытянутую руку.

Рядом с собой он слышал болезненное дыхание женщины. Стив ждал, напряженно прислушиваясь, каждого вдоха и выдоха Энни. Дыхание Энни, да еще черная бездна вокруг, пыль, запорошившая глаза и скрипевшая на зубах, боль, сковавшая все тело. Только это и было истинной реальностью.

Стиву вдруг захотелось громко рассмеяться над самим собой. Чего стоят его рассуждения! Господи, какая, оказывается, уязвимая штука – жизнь! Такая хрупкая, такая беззащитная! И если ты ею хоть немного дорожишь, за нее надо бороться.

Чтобы выжить, надо сражаться за эту самую жизнь!

Он не хотел умирать!

Он был напуган ничуть не меньше, чем Энни, но заставил себя отбросить страх с решительностью, которая была так необходима в данной ситуации. Стремление выжить и страх – несовместимы. Надо побороть страх, надо жить!

– Жизнь дорога? – спросила Энни…

Нет, его жизнь, пожалуй, не представляет большой ценности. Да, она была пустой, бесцветной, так постыдно потерянной в погоне за удовольствиями, за мнимыми ценностями. Даже удивительно! Стив отчетливо, как будто перед ним зажгли яркий свет, понял, что истинно ценным была только потребность бороться, что-то преодолевать ради своего счастья и счастья тех, кто рядом, а он, оказывается, не понимал этого до конца, и уже давным-давно упустил для этого время.

– Ты знаешь, Энни, мне всегда хотелось стать богатым.

– Ну и как, получилось? – чуть слышно спросила она.

У него мелькнуло: «Сколько же времени прошло с тех пор, когда я был вынужден отказывать себе в чем-то только потому, что не имел денег?»

Он помолчал, а потом заговорил снова.

– У меня свое дело, вполне приличная, совсем новая квартира, несколько очень хороших картин современных художников. И есть еще маленький домик в деревне, в который я едва ли когда-нибудь поеду. У меня БМВ, больше костюмов, чем могу износить. У меня есть все, что я когда-то хотел иметь. Кажется, что еще нужно человеку? И удивительное дело, когда все это есть, оказывается, что уже давно ничего не хочется.

Энни вслушивалась в интонации его голоса, стараясь представить, как выглядит ее сосед. Она догадывалась, что он никогда и ни с кем так раньше не говорил.

И странно, но что-то из того, что она услышала, затрагивало ее.

– Это именно то, чего ты хотел? – спросила она.

Стив не ответил. Отвечать на этот вопрос – значило заглянуть в такую страшную бездну, что перед ней побледнела бы и эта пропасть, в которой они сейчас очутились. Неожиданно все, ради чего он жил, оказалось суетой, такой далекой от того, к чему он в действительности стремился, что он теперь даже и не знал, осталось ли у него хоть что-нибудь, ради чего стоило ожидать спасения от этой тяжести, сковавшей их обоих.

Напрягая мускулы, он приподнял голову, словно мог этим движением сбросить все обломки и позволить дневному свету проникнуть сюда, вниз.

Идет ли там еще снег? Что же они там, наверху, так долго копаются!

– Я бы хотел, как и ты, остаться в живых, – наконец прошептал он. И не позволил себе добавить:

– Только вот не знаю, ради чего?

– Нас спасут, – прошептала Энни ему в ответ. – Я знаю… Нас спасут.

Стив захотел дотянуться до нее, обнять, прижать к себе.

Это был первый проблеск ее собственной уверенности в конечном спасении, уверенности, не навязанной ей, не вынужденной.

На него нахлынула теплая волна благодарности к ней, к этой женщине. Но это было в то же время и проявлением слабости, потому что его глаза увлажнились.

Нет! Остановись! Важно не расслабляться!

Он должен по-прежнему держать ее руку и прислушиваться к ее дыханию.

– А ты, Энни? У тебя есть то, к чему ты стремилась? – Она хорошо понимала, насколько откровенным был он сейчас с ней, как нелегко досталось ему это откровение.

После его рассказа между ними возникла удивительная близость, еще совсем зыбкая, непрочная, но такая же важная, как и стремление преодолеть боль, как и его желание удержать ее ускользающее сознание.

Да! Она тоже поделится с ним самым сокровенным!

Очень тихо, так, что ему пришлось напрягать слух, чтобы не пропустить ничего из сказанного, она произнесла:

– Однажды я сделала слишком легкий выбор.

Глава 2

Мартин подождал, пока чайник, закипев, отключился. Достав из шкафа банку растворимого кофе, он положил одну ложку в чашку и плеснул туда кипятку. Потом открыл холодильник и с огорчением обнаружил, что молока нет. Вспомнив, что молоко должны были привезти, Мартин прошел через холл и, толкнув дверь, вышел на улицу.

Мчались автомобили, из почтового ящика торчали свежие газеты, на крыльце стояли четыре бутылки молока. Он забрал их, взял утреннюю корреспонденцию и, насвистывая какой-то мотивчик, вернулся в кухню.

В кухне он поставил три бутылки в холодильник, а из четвертой налил молока себе в чашку. Придерживая ложечку большим пальцем, он пил кофе и просматривал газеты. Не найдя ничего любопытного, отложил их в сторону и с чашкой в руках пошел в гостиную, где мальчики смотрели утреннюю субботнюю передачу.

– Ну совсем неинтересно, – пожаловался Томас, подойдя к телевизору и собираясь переключить канал. Но отец успел заметить кадры последних новостей, где мелькнул искореженный фасад какого-то супермаркета, и услышал слова репортера: «…сегодня в девять тридцать. Под обломками обнаружено одно тело. Поиски продолжаются. Полиция не имеет…» Тут же кадры исчезли, сменившись эмблемой другого канала, потом появилась реклама детского питания.

– Мы это будем смотреть, – заявил старший. Несколько мгновений Мартин стоял, оцепенев от внезапной тревоги, глядя на сыновей, крутившихся перед экраном. Потом, не чувствуя, что горячая чашка обжигает пальцы, шагнул к телевизору, отстранил мальчиков, взял дистанционный пульт, нажал кнопку.

Захныкал Бенджи. Том протестующе воскликнул: «Ну па, зачем?». Не обращая на них внимания, он пристально вглядывался в экран, где снова возникла прежняя картина. Вдоль улицы мел ветер. За спиной корреспондента возвышалось массивное здание без крыши, с укороченными, словно обрубленными стенами. Даже не слушая комментарий, Мартин знал, где находится этот магазин. Недалеко от него, в тесной квартирке многоэтажного дома, на одной из соседних улочек жила Энни еще в ту пору, когда они встречались.

Рядом со станцией метро находился уютный бар, куда они часто ходили вдвоем или с друзьями. И всегда проходили мимо высоких нарядных витрин этого супермаркета.

Вот и сейчас вход в метро виднелся справа от репортера. «Других пострадавших пока не нашли, но несколько минут назад из-под обломков извлекли одного погибшего…» О чем это он говорит?

Мартин опустился перед телевизором на колени, вплотную придвинулся к экрану, как будто от этого ему стали виднее детали изображения.

Бледное бесстрастное лицо репортера терялось на фоне городского пейзажа, зато назойливо лезла в глаза изломанная тень разрушенного здания.

Сыновья за его спиной опять недовольно захныкали.

– Да тихо вы, подождите немножко, – бросил он, не оглядываясь.

Что это сказала ему Энни утром перед своим уходом?

Он стоял на лестнице с Беном на руках, жена поднялась к ним, чтобы утешить малыша. Мартин попытался вспомнить, что же она тогда говорила. Нет, кажется, ничего конкретного. Обещала вернуться побыстрее, но куда точно пойдет, нет, об этом разговор не шел.

Но если ехать на метро, то именно этот супермаркет ближе всего. Энни считала его «своим», потому что привыкла к нему еще с тех пор, как жила неподалеку. Она и теперь очень часто делала покупки именно там.

Мартин продолжал внимательно следить за происходящим на экране телевизора. Вот появилась панорама места происшествия: автомобили скорой помощи, толпа уличных прохожих и телевизионщиков за лентами заграждения, мелькающие тут и там желтые шлемы спасателей и полицейских.

«С Энни случилось несчастье… И оно как-то связано с кадрами теленовостей». Предчувствие беды было смутным, неопределенным, но заставило его похолодеть от ужаса.

Что сказал репортер?

«Тело одного пострадавшего извлекли несколько минут назад…»

Мартин встал на затекшие, непослушные ноги, покачнулся и пролил кофе. Недоуменно взглянул на чашку, которую все еще продолжал держать в руках, машинально поставил ее на телевизор. В эту минуту репортаж закончился. Возникло привычно-бесстрастное лицо диктора: «Новые подробности о взрыве в Вест-Энде мы сообщим вам, как только узнаем что-нибудь дополнительно. А сейчас…»

Отвернувшись от телевизора, Мартин невидящим взглядом окинул комнату. Комок стоял у него в горле, лицо побледнело. Томас сразу заметил, что с отцом происходит что-то неладное.

– Папа, что-то случилось?

Господи, как же старший сын похож на мать! Даже интонации голоса те же, что у Энни. И сердце ему сжал мучительный страх за жену.

– Да что там такое, па?

– Ну что ты, малыш, ничего не произошло. Пожалуй, съезжу-ка я за мамой, – он перевел дыхание, чтобы унять дрожь в голосе. – Позову Одри, чтобы она побыла с вами, а сам поеду и привезу маму.

Наверное, ему лучше было бы остаться дома, но у него уже не было сил сопротивляться все нарастающему чувству. Он знал, что помчится к разрушенному магазину и там, даже голыми руками будет раскапывать развалины, чтобы спасти жену.

Он подошел к телефону и набрал номер Одри.

Казалось, он разговаривал с ней целую вечность. Чтобы не напугать сыновей, Мартин старался подбирать обтекаемые, нейтральные фразы. И тем не менее он видел, что его волнение отразилось и на смущенных личиках детей.

– А почему ты хочешь поехать за мамой? – спросил Том. – Она ведь совсем недавно ушла за покупками. Зачем тебе ее искать? И где ты ее будешь искать?

– Ну, это не трудно. В метро и в магазинах так много народу перед праздником. Ты ведь не хочешь, чтобы мама испытывала неудобства, чтобы она устала? Вот увидишь, я ее быстренько найду, помогу сделать покупки и мы скоро вернемся домой.

Мартин представил заполненный людьми магазин, а потом то, что увидел по телевизору: взорванное здание, груды обломков. Как он найдет Энни в этом хаосе? Лучше пока об этом не думать. Он заставил себя спокойно улыбнуться:

– Побудьте с Одри, а мы с мамой обязательно привезем вам что-нибудь вкусненькое.

Но его беспокойство словно передалось мальчикам по воздуху. Младший вдруг отчаянно заплакал: «Хочу к маме! Где мама?»

Мартин постарался взять себя в руки, чтобы скрыть ужас, все сильнее охватывающий его.

– Бенджи, сынок, ну будь умницей, ну не плачь… Обещаю, что мама будет дома совсем скоро.

Он говорил малышу ласковые словечки, а сам нетерпеливо поглядывал на дверь. Наконец он увидел, как в калитку их сада вошла Одри, и взяв Бенджи за руку, пошел открывать ей. Видно было, что собиралась она впопыхах: пальто, надетое прямо поверх халата и фартука, распахнуто, на ногах домашние тапочки, которые она даже не успела переобуть, шарф небрежно повязан. И это Одри, всегда такая аккуратная. Ее вид только усилил волнение Мартина, и он почувствовал, как дрожит его рука, крепко сжавшая мягкую ладошку сына.

Одри вошла и прямо с порога спросила:

– Ты точно знаешь, что она там?

– Нет, но это вполне вероятно. Она может там быть.

– В таком случае не лучше ли тебе остаться дома и подождать уточняющих сообщений? Ну чем ты там сумеешь помочь?

… Тело одного пострадавшего извлекли несколько минут назад…

– Наверное, ты права. Но я не в силах сидеть в бездействии. Да я себе места не найду, пока дождусь чего-нибудь определенного. Там я, по крайней мере, буду все видеть своими глазами.

Одри сочувственно кивнула. Он одел дубленку, похлопал по карманам в поисках ключей от машины.

– Если она позвонит, – осторожно сказала Одри, – я скажу, что произошло и где ты.

– Да-да, конечно. Я тоже позвоню, как только будет возможность.

Так, ключи на месте. Он торопливо обнял мальчиков. Бенджи совсем успокоился и теперь стоял рядом с Одри, держась за ее передник. Том проводил отца.

Уже у самой двери сын легко дотронулся до его руки и спросил почти шепотом, словно боясь, что младший брат услышит:

– Мама… она там? В том разрушенном магазине, что показывали по телевизору?

Мартин отвел взгляд в сторону.

– Что ты, Томми, конечно, нет. Но знаешь, если на улице такое творится, лучше, чтобы мама была дома. Да ты не волнуйся, мама совсем в другом месте, я знаю…

Он сознательно лгал. А что ему еще оставалось?

Мартин вышел и плотно прикрыл за собой дверь, чтобы не впустить в дом пронзительный злой ветер. Под его резкими порывами он торопливо дошел до ворот и сел в автомобиль. В машине царил привычный беспорядок, валялись забытые детские игрушки, комиксы.

Энни иногда брала машину, чтобы покатать ребятишек или съездить с ними в гости к бабушке. Внезапно полыхнула страшная мысль: а что, если она погибла? В ужасе Мартин склонился на руль, сжал руками голову и взмолился:

«Боже, спаси и сохрани Энни! Боже, сделай так, чтобы ничего не случилось! Боже, отведи от нас эту беду!»

Он резко рванул машину с места и погнал ее к супермаркету, обезображенный фасад которого стоял у него перед глазами так же ясно, как и дорога, убегавшая под колеса его машины.

Полицейский комиссар спустился по ступеням служебного фургончика вслед за своим коллегой из команды спасателей. Они вместе направились через тротуар к зияющим разбитым витринам. Поблизости на углу улицы упала рождественская елка, украшенная блестящими игрушками. Она лежала среди бумажных лент с наклеенными на них серебряными звездами и разваленных груд каких-то перевязанных розовыми тесемками красных коробок. Везде валялось битое стекло, и ботинки комиссара хрустели, когда он шел по асфальту.

Они подошли к тому, что когда-то было большими дверями, заглянули через проломы вверх. В провалах у них над головами сквозь острые углы разорванных ферм и разрушенных этажей светилось хмурое серое небо. Пыль все еще кружилась в воздухе и удушающим облаком висела над рабочими, разбиравшими мешанину из кирпича и металла.

Молоденький полицейский подошел к начальству, подал комиссару защитную каску. Рядом, ожидая их, стояли еще два человека. Один, крупный мужчина в водонепроницаемой куртке, был инженером местного департамента. Его подняли с постели и сейчас под курткой и свитером на нем все еще была пижама. Другой мужчина с озабоченным лицом стоял рядом, и ветер трепал его седые волосы. У него в руке была защитная каска, и когда офицер подошел к нему, то он неумело и неловко одел ее. Это был один из директоров магазина, только что приехавший сюда прямо из своего дома в Кемпстеде.

– Наша главная проблема, – начал бригадир спасателей, и директор подошел поближе к говорившему, – заключается в том, что вот эта часть фасада, – тут он поднял руку, как будто останавливая транспорт, – в любую секунду может рухнуть, – тут он резко опустил руку. – Вот где серьезная угроза нашим работам.

Во время разговора развороченные руины здания скрипели и шатались.

– Понадобится несколько часов, чтобы разобрать фасад, – продолжал инженер. – Да еще сколько времени уйдет на то, чтобы поставить леса. Конечно, мои парни будут работать настолько быстро, насколько это вообще в человеческих силах, но…

Они не говорили о том, что и без слов хорошо понимали все, кто тут работал, – если внизу еще были живые люди, то они навряд ли смогут продержаться так долго.

– Возможно ли продолжать спасательные работы, – спросил директор взорванного магазина, – пока рабочие будут укреплять фасад?

Полицейский комиссар и руководитель спасателей посмотрели друг на друга, а потом последний сказал:

– Мы продолжим работу, хотя это рискованно.

Снова возникла пауза. Комиссар подождал, подкручивая маленькие ровные усы кончиками пальцев, и наконец сказал:

– На том и порешим, джентльмены. Будем продолжать спасательные работы и в то же время постараемся как можно быстрее укрепить фасад или разобрать его.

Трое его собеседников кивнули.

– Хорошо, – тихо сказал комиссар, – спасибо. Они еще немного постояли рядом, ежась от ветра, врывающегося в зияющие проломы витрин фасада. В нескольких ярдах от них стояла группа санитаров с носилками. Все молча наблюдали за тем, как двое пожарников в черных бушлатах, стоя на коленях, вытаскивали обломки штукатурки из темного зева провала.

– Еще одна молоденькая девушка… Мы ее нашли при помощи теплового индикатора, который реагирует на излучение человеческого тела. Ее уже скоро вытащат.

Комиссар посмотрел в сторону санитаров:

– Жива?

– Боюсь, что нет.

Прошло еще несколько минут. Подъехал автомобильный кран и начал маневрировать среди обломков, готовясь к труднейшей операции по разборке фасада. Спасатели продолжали работы внизу, не поднимая голов и не глядя на его действия.

Комиссар полиции постоял немного, подождал, пока не откопали второе тело. Когда девушку укладывали на носилки, всем бросились в глаза ее худые жалкие ноги. Носилки поставили в автомобиль, и девушка отправилась тем же путем, что и ее подруга, через оцепление, в больницу.

Комиссар покачал головой и, повернувшись, направился по осколкам битого стекла к фургону экспертов-взрывников. Там его уже ждал предварительный доклад.

Взрывное устройство было одно. Спрятали его на третьем этаже, возле служебного выхода, возможно, в раздевалке рабочих. Теперь уже совершенно ясно, что вероятность наличия других взрывных устройств, скрытых где-либо, может быть исключена.

– Хвала господу и за это, – пробормотал полицейский.

Эксперты-криминалисты работали уже около часа. Один из них передал ему второй рапорт, и комиссар быстро пробежал его глазами. Диаграммы показали возможное направление распространения взрывной волны и падения обломков здания.

– Почти та же картина, которую мы наблюдали в Брайтоне, сэр, – произнес один из офицеров.

– Будем надеяться, что госпоже премьер-министру не пришло в голову сегодня отправиться сюда за рождественскими покупками.

– Да, сэр.

Судя по расчетам, наиболее вероятным местом, где могли быть живые люди, был фундамент, защищенный от падающих обломков армированным перекрытием первого этажа. Комиссар взглянул сквозь окно фургона на громоздящиеся обломки бетона на этом этаже, и опять нервно подергал усы.

– А можно пробиться к фундаменту? – спросил он.

– Доступ практически заблокирован. Сейчас его расчищают с двух сторон.

Комиссар посмотрел на часы. Было без пяти двенадцать. Если только там есть люди, то они уже провели под обломками два с половиной часа.


Одиннадцать лет назад…

Энни больше не мерзла. Ей было уже почти удобно. Словно она покачивалась в маленькой лодке на темной воде широкого озера. Рука Стива была для нее якорем.

Она пыталась вспомнить, что же произошло одиннадцать лет назад. Сейчас это стало для нее особенно важным еще и потому, что она решила рассказать об этом Стиву. Она чувствовала его рядом с собой, знала, что он слушает ее. Ощущение плавного покачивания все усиливалось. На тихих убаюкивающих волнах они вместе все удалялись от берега.

– Я сделала слишком легкий выбор, – повторила она.

– Какой же? – казалось, его голос излучает тепло, казалось, он шепчет что-то, а его пальцы перебирают ее волосы и щеку согревает его дыхание.

– Я выбрала путь обычный и безопасный, потому что это было проще, – она засмеялась надтреснутым голосом. – Забавный путь, не правда ли? Как будто можно упростить жизнь…

Теперь она все ясно вспомнила. Картины прошлого вставали из небытия, яркие, как предутренние сны. Они встречались с Мэттью за два месяца до ее свадьбы. В тот день она так торопилась поскорее добраться до квартиры своей подруги Луизы. Выкрашенные в ядовито-зеленый цвет лестничные марши подъезда шестиэтажного дома, где та жила, пахли, как всегда, карболовым мылом и железом. Лифт тоже, как всегда, не работал, и тяжелая сумка отбила Энни все ноги, пока она добралась до знакомой двери.

Она позвонила, и когда Луиза открыла, вбежала в квартиру и радостно закричала:

– Достала! Десять ярдов, очень дорого, но такая прелесть! Тебе понравится!

– Да-а? – Луиза взяла сумку и заглянула в нее.

– О да! Я сделаю себе из него такое подвенечное платье, каких свет еще не видел.

Короткий смешок раздался из угла комнаты.

– Ах да, Энни, познакомься – это Мэттью.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, скрестив длинные ноги в вытертых до белизны джинсах. Светлые, коротко стриженные волосы, загорелое худощавое лицо, серые глаза с густыми темными ресницами, чуть ироничная улыбка на красиво очерченных губах.

Мускулистая грудь выступала из-под полурасстегнутой рубашки. На вид ему было не больше двадцати, значит, года на два меньше, чем Энни.

Юноша посмотрел на нее серьезно, почти строго, и сразу же решительно сказал:

– Кто бы он ни был, не выходи за него замуж. Стань моей женой.

Энни рассмеялась, он показался ей обыкновенным флиртующим бездельником, но Мэттью даже не улыбнулся. Он смотрел на нее, на Луизу, стоявшую сзади с сумкой в руках, так открыто, так уверенно…

Больше о ее свадебном платье они не говорили. Вместо этого они втроем пили чай, удобно расположившись на залитом солнечным светом коврике.

Девушки слушали удивительные рассказы Мэттью. Целый год он провел в Мексике, нигде долго не задерживаясь, за еду и ночлег работая на маленьких фермах.

Он рассказывал о долгих днях утомительной однообразной работы на истощенных крестьянских полях, о неплодородной земле, которую приходится обильно поливать водой из реки, протекающей порой за несколько миль, о душных ночах, проведенных в жалких сараюшках, где сквозь дыры в крыше светят такие огромные, такие, кажется, близкие звезды.

– Как ты там оказался? Зачем тебе это было нужно? – спросила Энни.

Он улыбнулся в ответ ласково и снисходительно, словно маленькой девочке.

– Я там размышлял. Обожаю это занятие, но, увы, не могу этим заниматься в обычной обстановке.

– Почему же ты вернулся обратно?

– Закончил свои размышления.

Так сидели они до самого вечера, пока солнце не прошло через всю комнату. Энни вдруг обратила внимание, что разговаривали большей частью только они с Мэттью, а Луиза в основном молчала, внимательно поглядывая то на парня, то на свою подругу-невесту.

В шесть вечера Энни, наконец, встала. Мэттью тоже поднялся, и она увидела, что он, оказывается, очень высокий, с подтянутой, ладно скроенной фигурой.

– Давай немного погуляем где-нибудь в парке, – предложил он.

– Но я, право…

– Мне бы этого очень хотелось.

Сумка с белой нарядной тканью так и осталась на полу в комнате Луизы. Уже стоя на тротуаре с Мэттью, Энни вспомнила, что так и не договорилась с подругой о новой встрече, чтобы посмотреть сделанные Луизой выкройки.

Энни заколебалась, подняться ли снова наверх, но появилось такси, и Мэттью остановил машину. Он открыл перед ней дверцу, потом сел рядом на заднее сиденье, и они поехали, с удовольствием рассматривая улицы, залитые мягким вечерним солнцем, переполненные, как обычно в час пик, оживленными спешащими прохожими.

Этот день… майский, первый по-настоящему теплый, совсем летний день…

В парке, за столиками кафе, вынесенными на траву, сидели отдыхающие. Садилось солнце, и его последние лучи косо пробивались сквозь листву и золотились на воде пруда.

Глядя на их слившиеся тени, Мэттью сказал:

– Видишь, мы принадлежим друг другу.

– Да нет, ты ошибаешься. Я выхожу замуж за Мартина. Мы знаем друг друга семь лет.

– Это еще не причина, чтобы вступать в брак. Точно так же, как и то, что мы с тобой знакомы всего семь часов, еще не основание, чтобы отказаться стать моей женой.

Энни нахмурилась. До этого дня она безмятежно двигалась по проторенной дорожке, ровной и прямой, особенно не задумываясь о своем будущем – впереди было все ясно и предсказуемо. Этот новый знакомый стал у нее на пути и заглянул в такие уголки души, о которых она и сама не подозревала.

Энни почувствовала, как в ней растет раздражение против Мэттью, но в то же время с удивлением обнаружила, как поднимается и крепнет страстное желание сделать шаг навстречу этому высокому парню, прислониться к его широкой груди, крепко прижаться.

Он снова внимательно и настойчиво заглянул ей в глаза:

– Мне кажется, ты и сама это знаешь, – и подняв руку, он ласково провел по ее волосам. Их первое прикосновение друг к другу было таким трепетным. Энни чуть улыбнулась:

– Ты предлагаешь выйти за тебя замуж всем девушкам, кого ни повстречаешь? Может, ты и Луизе это предложил в уплату за ночлег или пока не подыщешь еще что-нибудь подходящее?

Он засмеялся в ответ.

– Да что ты! Я никогда и никому такого раньше не говорил. Да мне и в голову не приходило – обзаводиться семьей. Ты – совсем другое дело. Я тебя сразу узнал, как только увидел на пороге комнаты. Понимаешь, Энни, ты появилась – и я узнал твое лицо, голос, движения. Мы ведь до этого никогда не виделись, но я тебя всегда знал, знал даже, что и как ты скажешь.

Ей нечем было опровергнуть его слова, потому что она моментально поняла: все, что он говорит – правда.

Мэттью ничего не сочинял, ни капельки не преувеличивал. Но она-то о нем не знала ровным счетом ничего!

– Послушай, – растерянно произнесла Энни, – а как же я? Ты ведь для меня загадка из загадок! Ну вот, рассказал о своих похождениях в Мексике. А что было до этого? Кто ты? Откуда и зачем возник в моей жизни?

Это было не праздное любопытство. Энни знала почти наверняка, что отношения с этим сероглазым незнакомцем станут чем-то большим, чем простая интрижка.

Мэттью взял ее за руку, бережно обнял, ее голова оказалась у него на плече. И так они пошли по аллее парка, закат горел у них за спинами, и тени их протянулись прямо перед ними.

– Я тебе все расскажу о себе, – пообещал он. – Много времени это не займет.

Мэттью был единственным сыном крупного промышленника, чье имя в определенных кругах имело немалый вес. Семья всегда была убеждена, что сын, конечно же, пойдет по стопам отца. До поры до времени он не разочаровывал родителей, хотя отличался, на их взгляд, странными пристрастиями. В школе он интересовался только столярным делом и действительно хорошо изучил это ремесло, после чего счел свое образование законченным. И в тот же день, когда Мэттью посчитал себя достаточно взрослым, чтобы отстаивать собственное мнение, он решительно отказался следовать семейным традициям. В то время, когда его школьные товарищи грызли гранит науки в Оксфорде или Кэмбридже, Мэттью вместе с компанией хиппи отправился путешествовать в Афганистан.

С тех пор он постоянно колесил по белу свету, перебиваясь случайными заработками, а часто и просто работая за ночлег и еду или за деньги, необходимые для того, чтобы отправиться дальше, в какое-нибудь новое место. Он побывал на Ближнем Востоке, потом перебрался в Южную Америку, и вот вернулся в Англию из Мексики.

Он жил простой трудовой жизнью, но мысль его находилась в неустанном поиске, анализируя, сопоставляя, пытаясь найти ответы на вечные вопросы бытия…

– Так о чем же ты размышлял, странствуя по дальним странам? – поинтересовалась Энни.

– О смысле жизни. И о том, что мне делать дальше. И вдруг меня потянуло домой с такой силой, как будто меня кто-то позвал. Я почувствовал, что должен вернуться сюда. Приехал и встретил тебя.

– А если ты ошибаешься во мне или в своих чувствах? Вдруг ты видишь во мне то, что хочешь видеть, а совсем не то, что есть на самом деле?

Он не колебался ни секунды.

– Нет. Ты именно та женщина, которая мне нужна. Я всегда был уверен, что сразу узнаю тебя из тысячи других – так и вышло. Ты – это ты, и именно ты мне нужна. А я нужен тебе. Это правда. Да ты и сама это знаешь. Отбрось же сомнения и давай радоваться жизни и нашей встрече.

– Мэттью, уж не думаешь ли ты, что мы любили друг друга в нашей предшествующей жизни?

Он изумленно повернулся к Энни и даже чуть отстранился от девушки.

– Господи, конечно нет! Ты считаешь, я похож на этих безумцев, что видят тайну в самых простых вещах? Ну нет, я слишком большой реалист, чтобы верить во всю эту мистическую дребедень.

Энни задумчиво взглянула на юношу, а потом вдруг рассмеялась заразительно и звонко, и Мэттью вторил ей высоким радостным смехом. Они хохотали до слез, а потом Энни уткнулась головой ему в грудь, и он обнял ее так крепко, что перехватило дыхание. Совсем стемнело. Они были, кажется, на Пэлл Мэлл. Мимо них в мягком свете уличных фонарей проносились автомобили, редкие прохожие не обращали внимания на юную пару.

Вот сейчас, сейчас Мэттью ее поцелует. Энни, не новичок в любви, ждала этого мгновения с трепетом молоденькой девчонки.

Губы Мэттью прижались к ее волосам…

– Я хочу есть, – вдруг произнес он.

Энни подавила вздох минутного разочарования. Он не поцеловал ее, но может, это и к лучшему.

– Давай куда-нибудь пойдем, – Энни с сожалением выскользнула из теплого кольца его рук и слегка отодвинулась от него.

– Видишь ли, у меня совсем не осталось денег, – честно признался он.

– Ну, нет проблем, – беззаботно отозвалась Энни, – ладно, сегодня угощаю я.

И они пошли дальше по улице, все так же держась за руки. Ее обручальное кольцо царапнуло его ладонь, и он поднес руку поближе к глазам, чтобы рассмотреть как следует. В ярком свете фонарей камни засверкали холодным надменным блеском.

– Ух ты! – присвистнул Мэттью. – Алмазы! Я тебе ничего подобного подарить не смогу. Твой Мартин, наверное, решит забрать у тебя кольцо. Ты как, не слишком расстроишься?

Энни по-настоящему рассердилась. Да что же это такое? Что он себе позволяет, этот мыслитель? Тоже мне: пришел, увидел, победил. Ее раздражение стало еще сильнее из-за подавляемого чувства вины перед женихом.

Через восемь недель у них свадьба, а она весь день провела с первым встречным! Энни вырвала руку у Мэттью и сунула в карманы сжатые кулаки.

– Я выхожу замуж за Мартина. Это обязательно, что бы ты по этому поводу не думал. И кольцо останется у меня.

– Вот и прекрасно, – холодно ответил Мэттью.

Они шли рядом, но словно злая тень пролегла между ними, отдалив, нарушив ту хрупкую связь, что возникла между этими двумя такими родными и такими похожими молодыми людьми.

Он первым не выдержал этого напряженного молчания. Его голос звучал мягко, но тревожно:

– И все-таки, Энни, милая, что же ты собираешься делать? Ведь не хочешь же ты сказать, что мы вот так расстанемся?

От этого мягкого голоса, от его настойчивого и тревожного взгляда Энни совсем растерялась.

– Не знаю… Все так неожиданно, – подумав немного, она пожала плечами, – Нет, просто не знаю, что и делать. Попробую, пожалуй, поразмыслить. Как ты. Вдруг что-нибудь прояснится.

– Ну что ж, я могу и подождать, – сказал Мэттью. И она знала: он будет ждать. С этого дня Энни жила какой-то странной жизнью, которую и двойной в общем-то нельзя было назвать. Просто половина этой жизни проходила в мире грез, а другая – была наполнена обычными, даже слишком обычными делами и заботами.

Продолжались приготовления к свадьбе с Мартином. Несколько раз Энни была у Луизы и с удовольствием примеряла подвенечное платье, которое действительно получалось необыкновенно красивым. Из типографии были получены пригласительные билеты, и они с матерью в очередной раз просматривали список гостей, а потом Энни сама подписывала приглашения.

Уикэнды они, как и всегда, проводили вдвоем с Мартином, обустраивая свой будущий дом, и Энни помогала ему красить окна и собирать шкафы. Хватало дел и на ее работе, как раз появился очень интересный заказ. Но как только среди всех этих хлопот и волнений выдавалась свободная минутка, Энни бежала к Мэттью.

У него был свой, особенный мир. Он жил везде и нигде. Днем подрабатывал на какой-то стройке, мыл посуду в маленьком кафе, ночевал в комнатушке над магазином, по вечерам оформлял кабинет хозяина. Он кочевал из квартир с чужими диванами в пустые комнаты, где спал на одеяле, брошенном прямо на пол, перебивался случайными заработками, не строил планы и никогда не беспокоился, что с ним будет завтра. С огромным удивлением и даже с чувством какого-то сладкого ужаса Энни обнаружила, что, оказывается, Мэттью живет без особых проблем, довольствуясь малым и ни в чем себе не отказывая.

И именно поэтому, – все чаше думала Энни, – ему и удается получать такое удовольствие от жизни. Это качество – умение наслаждаться жизнью, радуясь любым ее проявлениям и не требуя слишком много, особенно нравилось ей в новом друге. Уже через много лет, вспоминая то время, Энни с грустью должна была признаться, что это были счастливейшие часы ее жизни.

Деньги, как только они заводились, он тратил не задумываясь. Мэттью очень любил вкусно поесть, поэтому он облачался в свой единственный приличный костюм и приглашал Энни на ужин в какой-нибудь фешенебельный ресторан, где, естественно, за один вечер исчезал его недельный заработок. Было видно, что он получает такое наслаждение от окружающей роскоши, прекрасной музыки, оживленной нарядной толпы посетителей и экзотических блюд, которые они заказывали, что у нее просто не хватало мужества, чтобы отказаться пойти с ним, или хотя бы настоять на том, чтобы самой расплатиться.

– Ты знаешь, – нередко говорил Мэттью, – по-моему, просто смешно, когда имеешь возможность все это позволить себе – и по каким-то дурацким причинам все время себя ограничивать. Мой отец всю жизнь каждый день обедает в таких местах, и единственное, что он заказывает – это кусок жареной камбалы и бутылку минеральной воды.

Когда деньги кончались, Мэттью никогда не огорчался. Он был просто неистощим в поисках разнообразных удовольствий, порой почти грошовых. Именно с ним Энни открыла для себя маленькие парки с тенистыми аллеями, солнечными полянами, о существовании которых она раньше даже не подозревала. С ним она видела больше картин и скульптур, древних соборов и памятников архитектуры, чем тогда, когда изучала искусство в колледже. Но где бы они не проводили время, чем бы не занимались, казалось, ничто не имеет значения, кроме главного – они вместе.

Мэттью был счастлив, если Энни удавалось побыть с ним хотя бы час или два. Кроме нее для него никого не существовало. Никогда еще Энни не ощущала так остро, как важны и прекрасны для другого человека каждый ее шаг, взгляд, слово.

И все их прогулки и развлечения, безумно дорогие или наоборот, совсем бесплатные, казались прекрасным, невероятным, волшебным подарком судьбы.

Уже потом, выйдя замуж, Энни часто возвращалась в своих воспоминаниях к тем скамьям на набережной Темзы, где они сидели летними вечерами, наблюдая за волшебной игрой серебристых огней на тихой глади реки, к таинственным, сладко пахнущим пылью прошедших веков залам Национальной галереи, к уютным крошечным кафе с их нехитрыми лакомствами и негромкой музыкой.

Вспоминая изысканные обеды и скромные завтраки, она часто думала, что дни, проведенные с Мэттью, были последними, когда она чувствовала себя молодой, беспечной и восхитительно легкомысленной. Мэттью сделал ей и еще один сказочно щедрый подарок: именно с ним Энни познала во всей полноте мир чувственных радостей.

Однажды после работы Энни впервые пришла к нему в комнату над магазином. Стоял теплый июньский вечер, и на Энни было легкое голубое платье без рукавов. Ее волосы как будто светились, рассыпавшись по плечам. Когда Мэттью открыл ей дверь, его поразило, как она красива. И он протянул к ней руки, запустил свои ладони под тяжелую копну ее золотых волос – его пальцы коснулись ее шеи.

После того первого вечера в Сент-Джейском парке он как-то мимолетно, почти шутя раза два или три поцеловал ее. Но никаких попыток к чему-то большему он не предпринимал, и Энни убеждала себя в том, что она поддерживает знакомство с Мэттью просто так, для разнообразия, и уж конечно ни в коем случае она не изменит Мартину. Но она также знала, что Мэттью, следуя какой-то собственной логике, просто ждет подходящего случая. И вот теперь он взял ее за руку и повел через комнату к серому одеялу, лежащему на голом полу с простым спальным мешком в изголовье. Ей бросились в глаза электрический чайник, какая-то коробка, в которой Мэттью хранил минимальный запас продуктов, открытый чемодан с его одеждой, небрежно брошенной туда.

Он встал у нее за спиной, взъерошил ей волосы, а потом склонился к ней, его губы прикоснулись к мягкому пуху у нее на шее в том месте, где начинались ее волосы. А потом она почувствовала, как он начал медленно, одну за другой расстегивать пуговицы у нее на платье сзади. Она все так же стояла спиной к нему, когда его ладони легли ей на грудь.

– Здесь? – прошептала Энни.

Она растерянно посмотрела на окна без штор, на удлиненные золотые квадраты, которые образовались от солнечных лучей, пробившихся сквозь пыль на окнах.

Энни поняла, что Мэттью улыбается, продолжая целовать ее шею.

– Кружева паутины на моих окнах так же эффектны, как и твои кружевные шторы.

– А у меня нет кружевных штор. – Платье соскользнуло у нее с плеч…

– Думаю, что у твоей матери есть.

Его ладони скользнули по ее плечу вниз, и вслед за ними платье упало на пол, и они перешагнули через него, тесно прижавшись друг к другу. Кончик его языка коснулся ее шеи, потом двинулся вниз к ложбинке на спине. Сердце Энни гулко стучало, у нее пересохло горло. А его губы были уже у нее на пояснице. Прохладные ладони Мэттью легли ей на бедра. Энни вздрогнула, чувствуя, как он снимает с не остальную одежду. Потом он повернул ее к себе лицом. Энни показалось, что она видит солнечный свет сквозь тугую кожу на его скулах. Ее руки дрожали, когда она подняла их и стала расстегивать его рубашку. У его горла, между ключиц пульсировала жилка, и на груди была небольшая ямка; у него была такая бледная кожа. Энни закрыла глаза… Их губы слились.

– Видишь, – шептал он, – совсем неважно где… – Он потянул ее за руку на одеяло и опустился рядом с ней… Она была не очень опытна. А Мэттью ласкал ее не спеша, как бы во сне, покрывая поцелуями каждый дюйм ее обнаженного тела. Его губы и руки были везде. Он целовал бедра, ступни. Потом его губы стали подниматься вверх, повторяя изгибы ее разведенных ног. Его ласки были похожи на сладкую пытку; ожидание для нес стало нестерпимым; ее дыхание прерывалось. И наконец, мужчина быстро и мощно проник в нее, и Энни громко вскрикнула и застонала от наслаждения, которого раньше не испытывала.

Когда все закончилось, они лежали рядом – рука Мэттью на ее талии, а ее голова у него на груди. Она тихо, устало сказала:

– Я думала, такое бывает только в кино или в книгах.

Он улыбнулся ей:

– Я точно знал, что такое иногда возможно в жизни, но у меня так произошло впервые. Мы и впрямь созданы друг для друга. Энни, девочка моя, слушай, я тебя люблю!

У нее заныло сердце, и она шевельнулась, пытаясь выскользнуть из его объятий.

– Мэттью, я…

– Не надо, – остановил он ее. – Все нормально. – Мартин, конечно, узнал в конце концов. Однажды он повернулся к ней, аккуратно положил кисть на банку с краской, чтобы не закапать кафельный пол на кухне, и спросил:

– Кто он, Энни?

Он старался говорить небрежно, но Энни слишком хорошо его знала и догадывалась, что Мартин пытается выяснить, какую угрозу несет лично ему ее новый знакомый. Его это очень задевало. Энни ответила:

– Мне мало что про него известно. Мы встретились месяц назад у Луизы.

Они стояли рядом, касаясь друг друга плечами, и молча смотрели за окно, на белый от голубиного помета карниз соседнего дома. Она не видела лица своего будущего мужа, но знала, что он нахмурился. Меж его бровей залегла вертикальная складка. Он осторожно спросил:

– Как ты считаешь, у меня есть основания для беспокойства по этому поводу?

Наступило долгое молчание.

«Решай, – говорила себе Энни. – Ну же, ты должна сейчас решиться!»

И уже понимая, что совершает предательство, чувствуя, как меркнет в глазах свет, она наконец прошептала:

– Нет…

Его рука обняла ее. У него на пальцах были пятна краски; Энни почувствовала, как он с облегчением распрямил плечи.

– Ну тогда я спокоен.

Пальцы Мартина сжали ее ладонь и сразу же отпустили. Мартин взял кисти и начал работать.

– Что это? – через минуту спросил он ее. – Предсвадебная лихорадка?

– Видимо, да, – невыразительно ответила Энни.

В эти секунды она одинаково ненавидела и себя, и Мартина за то, что ей приходится отказываться от Мэттью.

Пролетели недели. То лето было самым жарким за последние несколько лет. Каждый его день вжигался в память полыхающими от жары улицами и ослепительно синими небесами. Мэттью закончил свою работу в магазине, поэтому ему пришлось выехать из маленькой жалкой комнатушки. Он поселился у одного своего друга, развернув свой спальный мешок на новом диване.

Энни не могла разрешить ему приходить к ней, потому что у Мартина был свой ключ.

Они встречались где только могли и как только появлялась малейшая возможность. Энни поражала способность Мэттью заставить ее забыть обо всем, что не имело отношения к ним двоим. С ним она чувствовала себя невообразимо счастливой. Когда Мэттью был рядом, казалось, что вот это и есть ее истинная жизнь, а все остальное – приобретение нарядов для медового месяца, составление букетов – все это мир придуманный, не настоящий.

Однажды – это было за неделю до свадьбы – Мэттью снова спросил ее о том, что же будет с ними. Они были в доме каких-то его знакомых. Те уехали за город на уикэнд, так что Мэттью немедленно оккупировал их жилье.

Они лежали в постели, волосы Энни разметались по подушке. Изнуренная двойственностью своего бытия, она устало подумала: «Все, это в последний раз.

– Энни, ты выйдешь за меня замуж?

За окном гудели машины, в соседнем скверике на деревьях раскричались какие-то птицы.

Лежа в этой чужой постели, она пыталась представить, как все сложится у них с Мартином. Наверняка, будут подобные чудесные минуты, но только это будет ее собственный дом. Мир, комфорт, вкусные запахи из кухни, простой ритм домашней жизни и Мартин, которого она давно знает, отлично понимает, и он любит ее. Она закрыла глаза, чтобы не видеть Мэттью, потому что боялась не выдержать, потому что ее чувство к Мэттью было больше, чем любовь.

– Я не могу его бросить! – прошептала она. – Я не могу выйти за тебя замуж, Мэттью.

– Это две абсолютно разные проблемы, – мягко возразил он. – Давай разберемся, чего именно ты не можешь?

Что ее ждет, если она все же выйдет за Мэттью?

Непрерывная череда сдающихся внаем комнат, а он будет пытаться заставить ее поверить в то, что это дворцы. Будут резкие перепады от нужды к богатству и назад, к нищете. И ни один день не будет похож на предыдущий. Да, конечно, они будут счастливы. С той самой минуты, как она узнала его, счастье, подобно яркому факелу, горело в ее душе. Но будет ли это счастье долгим и прочным?

Не наступит ли однажды момент, когда проблемы неустроенного быта просто заслонят собой романтическую прелесть их необычной жизни?

Энни так боялась, что волшебный подарок судьбы не устоит перед напором житейских невзгод. Наверное, это был ее недостаток.

Она была осторожна, предусмотрительна и слишком предсказуема, а Мэттью, он совершенно иной.

Ах, как бы она хотела быть похожей на него, бросить все и уплыть с ним далеко-далеко! Но это было выше ее сил.

Она проживет спокойную, безоблачную и безопасную жизнь с Мартином. Вершины наслаждения, которые ей недоступны, но и пропасть разочарования не будет ее подстерегать.

Энни заставила себя посмотреть прямо в его серые внимательные глаза.

– Мэттью, – сказала она, – я трусиха. Я не могу выйти замуж за тебя.

Он кивнул, больно сжал ее пальцы своими, потом снова с пониманием взглянул на нее.

– Я знаю, почему ты так думаешь. Ты убеждена, что женатый мужчина должен хорошо зарабатывать и иметь кучу ценных бумаг. У него должны быть перспектива и хорошая материальная база. Ты боишься, что через некоторое время, поскольку у меня ничего этого нет, ты станешь презирать меня. Так, да?

Она растерянно кивнула. В общем, все было сложнее, но именно в этом и состояла прозаическая суть дела.

– Ну так вот, – продолжал он, – сегодня я ходил к отцу. Я попросил у него работу в компании. Ну, естественно, пришлось выслушать длинную лекцию о необходимости начинать с азов, с нуля, как всем. Учиться бизнесу. Не ждать поблажек на том основании, что я его сын, сын босса. Было сказано, что я обязан упорно трудиться, чтобы показать, чего я стою.

Лицо Мэттью было воплощением скуки, пока он все это ей рассказывал. Энни даже засмеялась, представив себе их разговор. Мэттью бросил на нее взгляд и продолжал:

– Я уже было хотел запустить в него чем-нибудь, но сдержался ради тебя. В конце концов он сказал, что все-таки рад тому, что я взял себя в руки и что, конечно, я получу какую-нибудь простую работу в штате компании. Так что, – тут его улыбка стала ослепительной, – я становлюсь настолько похож на всех окружающих, что только эксперт вроде тебя сможет заметить разницу. И я смогу, наконец, покупать тебе алмазные кольца, роскошные наряды и все такое, если, конечно, именно этого ты действительно хочешь.

Он пытался рассмешить ее, чтобы она не догадалась, на какую жертву он идет и от чего отказывается ради нее. Все, что было у него и чем он дорожил, Мэттью предлагал ей в полное ее распоряжение. Энни почувствовала, как уголки глаз защипали слезы.

– Я не хочу, чтобы ты все это делал. Я не хочу, чтобы ты каждое утро, уходя на работу, одевал костюм. Спасибо тебе за это предложение, но я не достойна его.

Она не хотела, чтобы он видел, как она плачет, но слезы против ее воли побежали по щекам.

Мэттью издал тихое огорченное восклицание.

– Похоже, я проиграл, да? Ты не сможешь быть моей женой, если у меня не будет перспективы. А если она у меня появится, ты не сможешь за меня выйти, потому что респектабельный Мэттью – это не Мэттью.

Они все еще лежали рядом, касаясь друг друга, но в это мгновение оба почувствовали, как между ними разверзлась пропасть. И Энни знала, что через нее не построить мост никогда.

– Прости меня, – безнадежно прошептала она. Такой пристыженной, ничтожной она никогда в жизни себя не чувствовала.

– Скажи мне только одно, – произнес он, – Это не потому, что у тебя не хватает мужества отменить свадьбу, отослать назад все эти дурацкие свадебные подарки и шокировать подруг матери?

Энни приподнялась на локте и посмотрела на него серьезно и прямо:

– Если бы я была достаточно храброй, чтобы выйти за тебя замуж, у меня хватило бы смелости сделать и все остальное.

Мэттью отпустил ее руку, сел на кровати, отодвинувшись от нее, и стал смотреть в окно на деревья в сквере.

– Все это время, – тихо, почти про себя сказал он, – я был убежден, что смогу не проиграть.

Больше говорить было не о чем. С тяжелым чувством вины, понимая, что окончательно потеряла его, Энни соскользнула с кровати, оделась. Потом подошла к входной двери и обернулась, чтобы взглянуть на любимого в последний раз.

Мэттью все так же пристально смотрел на деревья за окном. Энни вышла, осторожно прикрыв за собой дверь, спустилась по лестнице и оказалась на улице, где дневная жара все так же заливала тротуары убийственно ярким светом.

Больше Мэттью она не видела.

Энни пришла к себе домой и обнаружила, что Мартин сидит за кухонным столом, ожидая ее.

– Я вернулась, – просто сказала она, зная, что у нее на лице еще видны следы недавних слез.

Мартин встал, прошел через всю комнату, обнял ее и крепко прижал к себе.

– Как я рад тебе, Энни, – сказал он.

Через неделю, в яркий солнечный июльский день они поженились. На свадьбе были родители, их общие друзья, которых они успели завести за годы знакомства.

Энни с Мартином шли под сверкающим дождем конфетти и улыбались фотографу, ждавшему их, чтобы увековечить это событие. Потом эту фотографию поставили в серебряной рамке на столике из красного дерева, в их спальной комнате. Спустя одиннадцать лет, передвигая фото, чтобы стереть пыль, и вглядываясь в улыбку на своем лице, Энни забыла, как ей было больно тогда улыбаться.

– Я обо всем забыла, – сказала она, – а сейчас так ясно вижу лицо Мэттью.

Лодка, в которой они плавно покачивались, остановилась у невидимого берега. И рука Стива, которая все это время так ласково держала руку Энни, в этот момент вдруг стала рукой давнего друга, возвращающей, влекущей ее назад, в прошлое.

Его голос был теперь совсем другим, но руки были так хорошо знакомы. И Энни вспомнила каждый миг, каждый час из тех, что они провели вдвоем, как будто заново переживала их.

Они с Мартином соткали сияющую теплым мирным светом картину совместного бытия. Нити их судеб сплелись, чтобы окутать дом и детей прочно и надежно. Яркие в прошлом нити поблекли, превратившись за одиннадцать лет в неброскую, но такую крепкую основу их жизни. И вот теперь… Мартин… сыновья… Им еще предстоит увидеть, как оборвется линия ее жизни. Все бессмысленно… Все!

Внезапно она заплакала, и это были слезы счастья и облегчения.

«Еще ничего не потеряно, – думала она, – Почему я так уверена, что все уже позади? Да нет же!»

Она улыбнулась и тут же почувствовала дергавшую боль в уголку рта, там, где засохла кровь.

Это не рука Мэттью! Этого человека зовут Стив. Он совсем посторонний, но сейчас он для нее стал нужнее и важнее всех на свете. Боль, но не физическая, а боль тоски и сожаления о том, что прошло, пронзила ее.

– Как бы я хотела очутиться рядом, совсем рядом, – сказала она, – я бы хотела обнять покрепче и держаться за тебя.

А слезы все капали, горячими струйками стекали по щекам и терялись в волосах.

– Мы и так держимся друг за друга. Чувствуешь? – Стив пожал ее руку.

Но Энни, превозмогая боль, рванулась всем телом, стараясь дотянуться до своего соседа, чтобы прижаться лицом к другому человеческому лицу и найти у него защиту и успокоение.

Ей было страшно, что ее вновь охватит слабость. Страх уже тянулся к ней своими костлявыми пальцами, и тогда ее рот открылся в отчаянном крике и из рассеченной губы заструилась кровь.

– Поздно! – закричала она. – Слишком все поздно! – Рыдания сотрясали ее тело. И снова волосы рванули кожу на голове.

– Не плачь! – сказал Стив. – Пожалуйста, Энни, милая, не плачь! Еще ничего не поздно!

«Эх, если бы только дотянуться друг до друга! – подумал он. Тогда бы они своим теплом, как щитом, защитили бы друг друга.»

Он сделал еще одну попытку подползти к женщине и понял, что не сможет вытянуть свою сломанную ногу из-под обломков.

Все еще всхлипывая, но постепенно успокаиваясь, Энни сказала внезапно:

– Моя мать больна… ей сказали, что у нее рак. Наверное, это похоже на наш случай.

Стив с удивлением обнаружил, что с необыкновенной легкостью ловил ее мысли, угадывал даже то, что только она хотела сказать. Эта способность проникать в чужие мысли могла бы показаться сверхъестественной, но Стив спокойно принял это открытие.

– Нет! – возразил он ей. – Это совсем не одно и то же. Ты смешиваешь разные веши. Твоя мать увидела, как ты выросла, вышла замуж. Она увидела своих внуков. Нет, Энни, болезнь – это не насилие.

Он ни за что не позволил бы себе сказать «насильственная смерть». Но Стив понимал, что сейчас и Энни обладает таким же сверхъестественным чутьем. Он услышал ее голос:

– Возможно… возможно, когда приходит смерть, это всегда насилие.

Они лежали вдвоем в абсолютной тишине, не имея возможности увидеть друг друга, и все-таки объединенные темнотой и несчастьем. И казалось, что они ведут разговор без слов, и мысли их звучат какими-то детскими, совсем не похожими на их собственные, голосами.

– Если нас все-таки найдут, – сказала или подумала Энни, – у нас еще останется ну хоть чуть-чуть жизни, я не дам бесцельно пропасть ни одному дню. Я буду считать каждый час. Я наполню их смыслом. Я бездарно прожила столько лет, и от них не осталось никакого следа. Потерянное время! Каждое мгновение теперь будет таким ценным! Ты понимаешь меня, Стив?

– О да! – ответил он. – Когда мы отсюда выберемся, мы будем жить совсем по-другому.

Стив попытался представить себе, как все это будет. Но в голову ничего не лезло, кроме смутного образа Викки, маленьких ресторанчиков, где обычно он проводил время, да деловых встреч, когда он в ожидании заказчиков снова и снова прокручивал в темном просмотровом зале готовые рекламные ролики.

– Тут надо еще подумать, хорошо, Дэвид? – звучит в ушах его собственный голос: – Ты всему этому научилась в Оксфорде, Викки? Это то, чем он был. Работа чередовалась с развлечениями, безразлично, виток за витком наматываясь на катушку его жизненного пути, совсем как кинолента.

И вот лента оборвалась, и фильм, который он досмотрел едва до половины, может больше не возобновиться.

Стив открыл глаза в этой удушающей темноте. Ему показалось, что уже целую вечность он разматывает свою жизнь назад, пытаясь в череде сотен исчезающих образов отыскать один, который мог бы удержаться в памяти.

– Энни, внезапно испугавшись позвал он, – ты здесь?

– Да… – откуда-то издалека сонно отозвалась она.

– Энни!

Наконец она ответила громче:

– Да, я тут…

– Расскажи еще что-нибудь. О матери, о чем угодно, только говори, не молчи.

– Я… – вздохнула легко, почти неслышно она. Он знал, что ему только показалось, будто он слышит ее дыхание на своей щеке.

– Я не могу больше говорить, Стив. Говори ты. Мне нравится слушать твой голос.

Когда же это было в последний раз? Это то, что он хотел уловить прежде, чем станет слишком поздно.

Когда он в последний раз почувствовал никчемность чрезмерных желаний?

Когда в последний раз ему хотелось чего-нибудь так же сильно, как сейчас ему хочется жить?

Ведь не мог же он быть уничтожен бомбой маньяка? Может быть, это и есть ключ ко всему? Он не мог быть уничтожен…

Стив помотал головой, мысли и воспоминания стали отчетливее, яснее. Он широко открыл глаза и, стараясь не терять создание, заговорил.

– Да, мое прошлое… Оно так далеко, что я уже и забыл, что тогда было для меня важно. Наверное то, что я всегда хотел уйти из дома. Квартира моей бабушки Нэн на Боу-Хай стрит, четвертый этаж. Я хотел сбежать оттуда с того самого дня, когда меня впервые там оставили.

Он долго решался окончательно уйти из этого дома, но однажды все-таки выполнил свое обещание. Когда наступил этот день, он вошел в свою маленькую комнатку рядом с кухней бабушки и запихнул свои свитера и рубашки в старый голубой рюкзак.

Нэн сидела в кухне и смотрела телевизор. Через приоткрытую дверь ему были видны ее грузная фигура и скатерть, свисающая с пластикового кухонного стола, и коричневый от заварки чайник, и бутылка молока, и бабушкина чашка на блюдечке, стоящая в ожидании того времени, когда ее вновь наполнят крепким черным чаем.

– Снова убегаешь, да? – крикнула Нэн, стараясь перекричать телевизор.

До этого уже были попытки сбежать.

Ночи в переполненных ночлежках, где их истощенные обитатели засыпали сразу, как только касались головой подушки. Однажды он сбежал на целую неделю. Запомнилось, как он стоял с девушкой возле парка Виктории. Это было слишком прекрасно, чтобы долго продолжаться. Несмотря на все его попытки скрыть свой настоящий возраст, она раскусила его довольно скоро.

«Шестнадцать?! Ах, какой ты дьявольски взрослый! Ему шестнадцать! Иди-ка ты! Катись обратно к своей мамочке, пока меня не обвинили в растлении малолетних!»

Нэн радостно приветствовала его возвращение, и даже резкость ее язычка не смогла скрыть ее облегчения.

– Где тебя черти носили? Ни одной весточки за целую неделю! Ты что, не понимаешь, как я волновалась? Стив, несмотря на все мои заботы, ты все-таки кончишь, как твой папаша.

Он обнял ее. Бабуля была полной, это была нездоровая полнота. Уже долгое время она только и могла, что передвигаться по кухне на своих толстых негнущихся ногах.

– Все будет отлично, ба. Ты же знаешь.

Нэн облизнула губы, мелькнул розовый кончик ее языка, и язвительно проговорила:

– Может быть, может быть. Но кривых дорожек слишком много. Боюсь, что ты из них выберешь какую-нибудь, которая тебя устроит.

После этого он успокоился на несколько месяцев. И вот теперь, задвигая один за другим пустые ящики комода в своей комнате, Стив попытался снова позвать бабушку: «Нэн, Нэн! Я переезжаю в Вест-энд».

Конечно, она его не услышала. Телевизор заглушал все звуки. Стив закончил укладывать свои вещи, захватил даже оставшиеся с детских лет плакаты с изображением футбольной команды «Вест Хэм Юнайтед» и фотографии Бадди Холли и вышел в кухню.

Он поставил свои полные набитые сумки на потрескавшийся линолеум, подошел к телевизору и повернул выключатель. Наступила тишина.

– Э, э! Я смотрю, это Стив! Включи сейчас же, не балуйся, будь хорошим мальчиком!

– Нэн, нам надо поговорить. Я собираюсь перебраться в Вест-энд. Я уже подыскал себе комнату… У меня все будет нормально! – Каким жестоким он был тогда! Бабушка сидела неподвижно, беспомощно глядя на него, а ее бледные пальцы дрожали на коленях.

– Ты хочешь там жить, а? Чего ради? Ты ведь живешь тут с той поры, когда был вот таким, – она показала рукой его тогдашний рост – не больше фута от линолеума.

Стив подумал: «Да, я помню это, как и то, что с той самой поры я всегда мечтал выбраться отсюда». А вслух он сказал:

– Нэн, я не могу тут жить вечно. Я желаю чего-то добиться в жизни. Я обещаю, что буду часто приезжать к тебе на уикэнд.

Ее лицо помрачнело.

– И это благодарность за все, что я для тебя сделала, – прошептала она.

С легкомыслием, так свойственным шестнадцатилетним, он подумал о том, что она действительно делала для него все, что только возможно. Вместо матери заботилась о нем, одевала и кормила все эти годы. Он никогда не сможет до конца отблагодарить ее за всю доброту.

– Буду навещать тебя часто-часто, – повторял он. – А как только разбогатею, куплю тебе жилье рядом с собой или где захочешь.

– Разбогатеешь? – бабка посмотрела на него. – А как ты собираешься разбогатеть? А школа? Тебе можно было бы поступить в колледж. Мистер Грувер сам мне это говорил.

Стив попытался было ей объяснить:

– Ба, мне нет необходимости идти в колледж. Это только потеря времени. Я уже нашел работу и в школу не вернусь.

Его слова страшно разозлили ее. Она так разъярилась, что ему пришлось прорываться мимо своей грузной, несгибаемой бабули. У порога Стив торопливо подхватил свои пожитки и выбежал вон. Покидая бабкину квартиру, он чувствовал огромное облегчение. Придерживаясь за громыхающие тяжелые перила, Стив скатился по крутым спиралям ступеней и выскочил из дома на улицу, к автобусной остановке, а потом долго стоял, ожидая, когда же появится автобус, который повезет его к удаче и богатству.

Первое время он работал посыльным в одном рекламном агентстве. Комната, которую он снимал, была на третьем этаже, а ее окна выходили на Эри Кортни Роуд.

Стив точно знал, что назад никогда не вернется. Через полтора года работы посыльным в агентстве «Томсон, Райт, Ривингтон» ему предложили там же самую скромную должность в одном из отделов. За этим предложением последовало другое, лучшее, затем еще одно, лучше прежних двух, а потом он совершил грандиозный рывок и оказался на самом верху среди руководящих работников.

Потом от «Томсона…» его переманило другое агентство, и тогда, впервые в жизни, у него оказалось много денег.

– В те месяцы, – вспоминал Стив, – мне хотелось всего на свете.

Я старался убедить себя в том, что наконец-то разбогател, и так был этим занят, что больше ни о чем не мог думать.

В те годы было много молодых людей, похожих на него, и время для них было самое благоприятное.

Его яркая карьера началась с первого эффектного появления на собрании акционеров компании. В шестидесятых-семидесятых годах он жил между ленчами в фешенебельных ресторанах и обедами в Колониальном клубе. Вечеринки с девушками в мини-юбках сменялись выездами на охоту в разных экзотических местах и творческими кризисами.

В такие критические минуты Стив обычно начинал думать, что жизнь необходимо круто изменить. Может быть, на самом деле все было совсем не так – слишком это было давно, чтобы помнить. Эта жизнь казалась такой легкой и удобной, что он долго-долго с жадностью принимал все, что получал на этом пути.

Его бабушка, его Нэн умерла. Стив в это время был в Каннах в деловой поездке и не мог вернуться домой на похороны. Но он оплатил все расходы и даже послал венок, так что все вышло благопристойно. Даже единственная дочь бабушки, мать Стива, вряд ли сделала бы больше, если бы узнала о смерти матери.

Сам Стив не видел свою мать с тех пор, как она привезла его шестилетним к бабушке и оставила у нее.

– Бедная Нэн, – произнес он печально. Неужели всегда так мучительно стыдно вспоминать свое прошлое?

Все позади, и ни одно из тех обещаний, которые он когда-то давал так щедро, так и не были им сдержаны! И уж ничего теперь не изменить. И вдруг Стив услышал шепот Энни, а, может, ее мысли: «Еще ничего не потеряно… слышишь, Стив!»

Боль физическая и душевная породила гнев, затопивший все его сознание. И как будто издалека до него донесся его собственный яростный крик: «Да где же эти скоты! Что же они так долго копаются! Ведь скоро может быть все потеряно, будет слишком поздно!»

Тонны камней поглотили звук его крика, и никто ничего не услышал.

– О, господи… – прошептал мужчина.

– Все нормально, – Энни успокаивала его, как маленького ребенка. – Ты же знаешь, что нас спасут. И меня заставил в это поверить. Нас спасут, только нужно продержаться до их прихода… Ну что ты делаешь!

Стив пытался вырвать руку из ее пальцев. Ему вдруг остро захотелось пощупать часы, чтобы узнать, сколько еще времени им придется тут находиться.

– Нам нужно продержаться, – повторила Энни таким голосом, как будто отвечала скучный урок.

Наполовину ее уверенность была вызвана тем, что ей сумел внушить Стив. Но как долго она может сохранить это внушенное чувство? А сам Стив ослаб. Болела нога, живот, болело все тело. Внезапно у него закружилась голова. Он попытался пощупать стрелки часов. Наконец, ему это удалось, но показалось зато, что они показываю на шесть часов.

– Этого не может быть, – мелькнуло у него в голове. – Если уже шесть часов, то снаружи наступила такая же темень, как и тут у них. Как же спасатели смогут вести поисковые работы в темноте? Освещение… Нуда, конечно, установят какие-нибудь источники питания. Значит, спасательные работы будут вестись, пока их двоих все-таки не обнаружат.

С чувством дикой радости Стив подумал, что сейчас половина первого, а вовсе не шесть часов. Середина дня – время субботнего ленча. Там, наверху, люди готовят еду, звонят друг другу, проезжают мимо сверкающих витрин магазинов.

Теплые дома и двери скрывают людей от пронизывающего ветра и городского шума.

– Энни… – позвал Стив. В ту же секунду он непроизвольно вздрогнул, и от резкого движения часы упали с его груди. Он услыхал, как они звякнули, завалившись куда-то вниз между обломков.

– Я здесь, – отозвалась женщина. – Говори еще.

Хотелось спать. Но Стив старался не поддаваться этому желанию. Он вдохнул поглубже, чтобы голос звучал увереннее, и вновь начал говорить.

Во времена работы в рекламном агентстве у Стива иногда бывали периоды, когда ему ничего не хотелось, пропадали все желания. Он даже не испытывал голода. Ему доставляло странное удовольствие видеть, как огромные суммы денег, которые вкладывались в их бизнес, как-то бессистемно, на первый взгляд, перемещались и все же приносили большие доходы.

Но постепенно аппетит к деньгам улетучился, удовольствие от бизнеса увядало.

В середине шестидесятых в их деле появились признаки кризиса. Множество более слабых агентств просто прекращали свою деятельность. Столики в ресторанах заказывало новое поколение деловых людей, и теперь показать рядом с каким-либо новым товаром Микки Мауса вовсе не значило, что этот товар получил отличную рекламу.

За свое место Стив мог быть спокоен. Он, пожалуй, был даже слишком хорош для этой работы, но все, что он в ней когда-то ценил и любил, безвозвратно ушло.

Дух корпоративности и продолжительные деловые проекты наскучили ему до смерти. Стиву нравилось заниматься рекламой, но его свобода все больше ограничивалась.

Однажды Боб Джеффериз за ужином в ресторане «Занзибар» сказал, что они могли бы работать вместе. Они были знакомы года два или три. Боб был достаточно практичен и почти сверхъестественно умен. Он закончил Лондонскую школу экономики как раз в то время, когда Стив гонял на своем мотороллере по Вест-Энду, развозя для «Томсона, Райта, Ривингтона» упаковки с проспектами товаров.

Предложение Боба поступило в тот самый момент, когда подходила к концу одна из самых мрачных и тоскливых недель в жизни Стива.

Поэтому Стив посмотрел на друга через столик и пожал плечами:

– О'кей, я буду работать с тобой. Почему бы и нет? – Боб резко выдохнул, не веря своим ушам.

– О боже, Стив! Тебе не надо все как следует обдумать?

Стив мрачно взглянул на него.

– Это твое дело – обдумывать. А я займусь коммерцией и рекламой.

Вот так они и начали свой бизнес, который очень скоро стал приносить доход. Вначале их было всего двое, да еще ассистент и девушка, чтобы отвечать на телефонные звонки. И тогда их дело казалось ему важным и интересным. Ну, может, не таким интересным, как работа в начале его карьеры, потому что теперь Стив очень хорошо знал, что успех часто можно просто купить. И все-таки это заняло его энергию и внимание на некоторое время. А потом они набрали новых сотрудников и переехали в новый офис.

Видения прошлого опять путались, ускользали. Лицо Кэсс на глянцевой обложке журнала, Викки в толстом свитере и непроницаемых очках, помещение офиса с полудюжиной сидящих вокруг стола людей. И никаких звуков, ничего, что он мог бы услышать или понять. И слабость, окружившая его, подчинившая себе…

Голос Энни донесся до него из темноты:

– Похоже, у тебя солидная фирма.

Ее голос теперь звучал увереннее, чем у него, и Стив был благодарен ей за это.

– Да нет, таких компаний огромное количество. Мы просто делаем деньги, если можно назвать это серьезным делом.

– Стив!

– Слушаю…

– Когда все это закончится, ты возьмешь меня к себе на работу?

На работу? Она еще говорит о работе? Стив повернулся в ту сторону, откуда доносился ее голос, немного подождал с ответом, удивляясь про себя ее все-таки необычайному самообладанию.

На мгновение его голова опять закружилась, а потом снова стала пустой и звонкой, как колокол.

– Видишь ли, похоже, я не захватил с собой визитку, но я могу сообщить тебе номер моего рабочего телефона.

– Я непременно позвоню и оставлю свое имя у вашего секретаря.

– Ну что же, я свяжусь с вами, мадам, если появится что-нибудь подходящее.

Они одновременно засмеялись. Смех звучал странно в этом месте, но это был настоящий живой смех. И пыль, поднятая ими, невидимым облаком взвихрилась вокруг них.


Движение замерло практически на всех направлениях. Мартин всматривался в длинную вереницу легковых автомобилей, автобусов впереди, оглядываясь назад, видел неразличимые лица людей в машинах, стоящих за ним.

В спешке он даже не дал себе труда подумать о том, какой хаос будет царить на прилегающих к месту взрыва улицах. И вот сейчас он нетерпеливо постукивал по рулю костяшками пальцев, размышляя, что предпринять.

Информационные сообщения по радио маю чего добавили к тому, что он уже знал. И все же уверенность в том, что Энни была в этом взорванном универмаге, усиливалась у него с каждой минутой.

Колонна автомобилей продвинулась еще на несколько ярдов вперед, потом снова остановилась. Теперь Мартину был виден перекресток, на котором одинокая регулировщица поворачивала движение в сторону, противоположную той, которая была ему нужна. До места взрыва, а значит, и до Энни, была еще почти миля.

Мартин посмотрел по сторонам в поисках выхода из плотной неподвижной массы машин, и в метрах двадцати, на противоположной стороне улицы ему удалось заметить узенький переулок. Как только началось очередное медленное продвижение вперед еще на несколько футов, Мартин включил поворот и, отчаянно сигналя, рванул машину в сторону.

Не обращая внимания на лавину проклятий, которые обрушились на него со всех сторон, он прокладывал себе дорогу через три встречных полосы, и наконец достиг переулка.

Там он оставил автомобиль возле какого-то гаража и побежал к развалинам супермаркета.

Лабиринт улочек, освобожденных от обычного транспортного потока, поражал необычайным спокойствием и тишиной. Один раз впереди Мартин увидел патрульную полицейскую машину, направлявшуюся к перекрестку, который он только что покинул. Тогда Мартин инстинктивно юркнул в какой-то переулок и побежал. Бежал он долго, до тех пор, пока что-то не закололо в боку.

Каблуки, казалось, выбивали: «Энни! Энни!» И он с большим облегчением думал о том, что с каждым шагом все-таки приближается к ней.

Ближайшие к магазину улицы были очищены полицией от случайных прохожих, и все-таки там и тут стояли группы по два-три человека. Люди с удивлением оборачивались на Мартина, но он их не видел. Кровь стучала у него в висках, шумела в ушах от быстрого бега, когда Мартин, наконец, повернул за последний угол и увидел, что осталось от разрушенного здания. Он протолкался через толпу, еще стоявшую перед полицейским кордоном, и уставился на развалины.

Страх за жену сковал его…

Несколько гигантских букв, составлявших название магазина и не сорванных взрывной волной, висели под немыслимыми углами. Одна из них наклонилась вниз и раскачивалась под порывами ветра. На другой стороне в одной из ниш стояла рождественская елка, прежде украшенная золотыми огнями и лентами. Теперь на ней остались только лохмотья некрашеных веток, с которых кое-где свисали обрывки серпантина и цветные фонарики.

Высоко над останками дерева магазин был открыт небу – его крыша исчезла. Фронтон и вся передняя часть здания, казалось, были смяты какой-то чудовищно огромной ладонью, которая разорвала все этажи, словно они были сделаны из папиросной бумаги. Сейчас, когда Мартин смотрел на эти развалины, он видел, что огромные известковые колонны, зазубренные и страшные, собираясь рухнуть, шатались.

По обеим сторонам от превращенного в руины центра здания фасад зиял провалами разбитых витрин. Их украшения и все, что составляло их оформление, было выброшено на улицу и теперь валялось на разбитых стеклах и обломках кирпичей. И везде: под изувеченными стенами, в провалах окон, среди развалин – мелькали фигуры спасателей, которые, подобно хлопотливым муравьям трудились над каким-то огромным каркасом.

Мартин молча смотрел на развороченные внутренности магазина. Невозможно было представить, что кто-то еще остался в живых под этими обломками.

В голове звучали слова из переданной по радио сводки новостей: «Из-под обломков супермаркета, разрушенного взрывом бомбы в Вест-Энде, извлечено второе тело».

– Только не Энни, господи, пожалуйста! Пусть это будет не Энни! Если только она там.

Мартин опять стал продвигаться в толпе, стараясь продвинуться вперед, локтями расталкивал стоявших перед ним людей, пока, наконец, не добрался до полицейских кордонов. Он стоял там, тупо уставившись на развалины невидящими глазами и думая о том, что надо встать ближе, под качающимися буквами, и позвать жену по имени.

В эту минуту к нему подошел констебль, прикоснулся к его руке своей, затянутой в черную кожаную перчатку.

– Пройдите за ограждение, сэр. Вот сюда.

– Я ищу жену. Она где-то там.

Полисмен заколебался, стоит ли дальше настаивать на своем требовании. Мартин увидел, что его лицо под высоким шлемом смягчилось. Полицейский с явным сочувствием спросил:

– Вы точно знаете, что ваша жена там, сэр?

Мартину пришло в голову, что в сущности он ничего наверняка не знает. Энни могла оказаться в любом месте Лондона. И все же слабое, но с каждой секундой крепнущее предчувствие говорило ему, что Энни именно тут, в нескольких десятках метров от него. Он ответил:

– Я не совсем уверен. Но она вполне может оказаться там.

Полицейский оживился. Он провел Мартина назад за ограждение, и там они опять посмотрели друг на друга.

– Вам следует поступить так, – полицейский показал на опустевшую улицу. – Пройдите до местного полицейского участка, вон там, налево…

Мартин знал, где это. Однажды они с Энни вдвоем пошли в магазин и нашли на тротуаре золотую сережку. Энни настояла на том, чтобы отнести находку в полицию, и он, помнится, раздраженно ожидал, пока дежурный сержант запишет их показания в формуляр.

– …Там запишут приметы вашей жены и дадут телефон, по которому вы сможете получить в Скотланд-Ярде дополнительную информацию.

– Я хочу помочь жене тут! – Из-за плеча офицера Мартин снова посмотрел на разрушения, произведенные взрывом, и почувствовал, что не должен уходить, что он нужен тут, нужен Энни!

Его руки непроизвольно сплелись в кулаки, вздрогнули, словно он уже разбирал завал и разбрасывал камни, чтобы откопать и освободить ее. И все же Мартин, пожав плечами, отвернулся от барьера и пошел в указанном ему направлении. Зеваки пропустили его, и он скоро оказался возле полицейского участка. Его провели в коридор с длинным рядом жестких стульев вдоль стен.

В дальнем конце за закрытой стеклянной дверью находилась нужная ему комната. Два или три человека сидели, ожидая своей очереди, чтобы войти в эту стеклянную дверь. Они сидели, не глядя друг на друга, и казалось, что их волнение передалось даже застоявшемуся воздуху в помещении. Мартин сел на свободный стул в конце ряда. Минуты шли, а он все сидел и думал об Энни и мальчиках. И хотя вопрос, что мы будем делать без нее, уже приходил ему в голову, и он снова пытался обдумать, это, сейчас это ему никак не удавалось; мысли обрывались и путались. Этого нельзя было представить. Он снова и снова вспоминал маленькие фигурки спасателей, которых видел там, среди развалин. Думая о них, он мысленно умолял их найти его жену, как будто сила его чувства могла подхлестнуть рабочих.

Дверь в конце коридора открылась, и из комнаты вышла женщина. Кто-то из молчаливой очереди вошел в кабинет вместо нее, а для остальных продолжалось напряженное ожидание.

В помещение вошла какая-то полная женщина в толстом свитере и спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить чашку чая из соседней столовой. Мартин отрицательно покачал головой.

Наконец, когда казалось, что прошли целые часы ожидания, наступила его очередь. Узкий кабинет был заставлен стальными сейфами. За столом сидели сержант и молоденькая девушка в форме. Они неопределенно кивнули Мартину, и сержант предложил ему сесть.

Мартин отвечал на вопросы, а девушка заносила его ответы в чистый бланк. Он назвал имя жены, ее возраст, характерные приметы. Его спросили, почему он думает, что его жена находилась в магазине. Не имея сил отказаться от своих страшных мыслей, он все же сказал, что это просто кажется ему вполне вероятным.

– У меня есть ее фотография, – добавил он. Мартин достал свой бумажник. Там в одном из отделений лежала фотография Энни, играющей в саду с детьми. Она смеется, а Бенджи стоит перед ней и держится за подол ее платья. Пододвинув через стол сержанту фото, он спросил:

– Вам известно о ней хоть что-нибудь? Может быть, вы мне скажете что-то конкретное?

Пока сержант отвечал, девушка вертела между пальцами свою ручку.

– Как вы знаете, делается все необходимое, чтобы обнаружить всех, оставшихся в живых после взрыва. Спасательные работы будут продолжаться, пока не откопают всех пострадавших. Сейчас поиски ведутся с использованием особого прибора, позволяющего обнаружить человека в толще завала.

За последний час нашли одного живого в развалинах, скоро его спасут. Мгновенная вспышка надежды погасла, едва появившись.

– Его?

– Да, это мужчина. Причем не очень сильно пострадавший.

Итак, это оказалось возможным – выжить среди этих обвалившихся кусков здания. Надежда, которую подарила новость, сообщенная ему полицейским, придала Мартину храбрости для следующего вопроса:

– А те… погибшие, которых уже нашли?

– Обеих уже опознали. Это девушки, продавщицы супермаркета.

Ему хотелось закрыть лицо ладонями, чтобы скрыть свое облегчение, но он продолжал сидеть неподвижно, со стыдом думая о радости, которую вызвала у него весть о чьей-то чужой гибели.

– Я советую вам идти домой, сэр. Ждите там, а мы свяжемся с вами немедленно, если только узнаем что-нибудь о вашей жене.

Разговор закончился. Мартин нехотя встал, постоял, держась за спинку стула.

– Если хотите, можете подождать здесь, – сказала девушка. Она впервые подала голос и теперь, с беспокойством оглянувшись на сержанта, ожидала его реакции. Тот кивнул головой, глядя, как Мартин идет к двери.

– Спасибо, – произнес Мартин.

Он все равно ни за что бы не согласился отправиться домой в то время, как тут Энни, возможно, будет нуждаться в его помощи.

– Если ваша жена вернется домой, – сказал вдруг сержант, – не будете ли вы так любезны сразу дать нам знать?

Мартин кивнул и вышел в прохладный воздух коридора. Не присаживаясь на свободный стул, он отправился в подвальчик, где, если судить по доносящимся запахам, находилась столовая.

Возле вращающихся дверей, в голубой пластмассовой кабине он обнаружил телефон-автомат, набрал домашний номер и стал считать гудки. Один… два…

Одри подняла трубку прежде, чем замолк второй сигнал. Она запыхалась, как будто бежала к телефону.

– Это Мартин. Она не звонила?

Далеко на той стороне провода послышался голос Тома: «Это мама?» Мартин услышал его, закрыл глаза и опустил плечи, как будто ожидая удара.

– Нет… – ответила Одри.

Мартин посмотрел на часы. Без десяти два. Неужели Энни не могла позвонить домой, чтобы сказать, что у нее все в порядке? Конечно, он понимал, что у жены не было особых причин для этого, но весть о том, что она все-таки не звонила, только усилила его подозрения. Она здесь, в разрушенном магазине.

Эта уверенность крепла с каждой минутой.

– Я звоню из полицейского участка, – сказал он. – Здесь не много смогли сообщить. Никто из тех, кого нашли… В общем, Энни среди них нет… Больше они сами ничего не знают. Я собираюсь ждать здесь.

– Хорошо, – ответила Одри, – лучше оставайся там. У нас все будет в порядке.

Короткие гудки прервали ее. Мартин повесил трубку и вышел из кабины.

Он поднялся наверх по ступенькам и вышел из участка на улицу. Над руинами универмага уже возвышалась желтая стрела крана.

Мартин шагал вперед, поеживаясь от ветра, миновал группу телерепортеров и журналистов и с беспричинным раздражением подумал, что они напоминают стервятников, ожидающих, когда произойдет убийство. Он приблизился к внешнему краю ограждения и шел вдоль него до тех пор, пока на пути не встал полисмен.

Мартин поднял голову, посмотрел поверх толпы.

Казалось невозможным поверить, что изуродованный фасад супермаркета все еще стоит.

С него непрерывным потоком сыпались фрагменты, поднимая в местах падения белые облака пыли, он шатался, но все еще стоял!

Мартин поежился, чувствуя, как усилился холод.

Ветер дул по улице, поднимал обрывки бумаги и подбрасывал их в воздух, прежде чем погнать по мокрым тротуарам.

Мартину показалось, что сквозь свист ветра ему слышен треск ломающихся балок, когда тяжелые бетонные обломки сдвигались, а затем обрушивались вниз.

Внутри оцепления возвышался полицейский фургон. За ним полицейские отгоняли подальше толпу зевак. Из фургона выносили и устанавливали новые щиты заграждения. Выходя вслед за полисменом из пределов оцепления, Мартин оглянулся назад и увидел несколько человек в защитных касках, которые шли вдоль опасного фасада. Медленно поворачивался кран. Мартин понял, что спасатели собираются столкнуть стену вперед так, чтобы она обрушилась на улицу.

– Им надо поторопиться, пока фасад не рухнул сам собой, выбрав себе иное направление.

Глава 3

Энни думала о свадебной фотографии. Но не о той, на которой были изображены они с Мартином. В жаркий июльский день одиннадцать лет назад тот снимок сверкал богатой палитрой красок, разноцветными пятнами женских нарядов, яркой синевой летнего неба над церковным куполом. На этот раз перед мысленным взором Энни так отчетливо стояло то фото, что она всегда видела на столике слева от камина в гостиной родительского дома. Их фотография была черно-белой, с развившимся от времени коричневым оттенком. Родители сфотографировались во время войны, и мать была с строгом костюме с прямыми плечами и маленькой шляпке, кокетливо сдвинутой набок. Волнистые легкие волосы пушистым ореолом обрамляли ее лицо. Отец в армейской форме стоял приосанившись, положив руку на плечо молодой жены. Такие до боли знакомые, родные лица, улыбающиеся, безмятежно счастливые несмотря на все трудности тех нелегких лет. Родители мало изменились с тех пор, вот только поредели волосы отца, да у рта и в уголках глаз появились усталые морщинки. Мама… До сих пор у нее был нежный овал лица, и чуть застенчивая улыбка мягких губ оттенялась блестящей губной помадой.

Господи, как же здесь было холодно! Ощущение постоянного ритмичного движения не покидало ее. Раньше казалось, что они слегка покачиваются, тихо плывут по спокойному озеру. Но теперь у нее появилось чувство, что ее стремительно несет прямо в огромный слепой провал какого-то тоннеля. Она панически боялась быть проглоченной этим тоннелем и поэтому еще крепче ухватилась за руку Стива, словно протянутую с надежного берега, чтобы вытащить ее из враждебного потока.

– Я так замерзла, – пожаловалась она.

Стив напряженно вслушивался в безмолвие, окружавшее их. На мгновение ему показалось, что он уловил наверху металлическое позвякивание, тяжелый скрип и голоса каких-то людей.

Если только до них доберутся… Боже, пусть это произойдет поскорее. Чем быстрее это случится, тем больше шанс, что с ними не произойдет самого худшего. Время теперь для них остановилось, и Стив проклинал собственную неловкость, из-за которой потерял наручные часы где-то там, среди осколков и битого кирпича и штукатурки. Он-то еще мог продержаться, но вот хватит ли сил у Энни? Он вслушивался и вслушивался в бесконечную тишину. Нет, голоса больше не доносились. Ни звука, глушь и мрак.

Он собрал все свое мужество.

– Энни, потерпи еще немного, уже недолго осталось ждать, – пообещал он. – Поговори со мной, если можешь.

Он хотел слышать ее голос, но теперь ему, пожалуй, еще нужнее было, чтобы раздавались, пусть далеко и глухо, другие звуки. От нетерпения его бросило в дрожь. Стив даже широко распахнул глаза, вглядываясь в темноту, как будто надеясь с помощью зрения услышать что-нибудь.

– Я думала о родителях, – прошептала Энни. – Знаешь, у меня в детстве все было совсем иначе, чем у тебя. Уютный дом, любящие родители, никаких причин для беспокойства. Все равно стабильно. Главное в жизни – порядок, устоявшийся быт, определенность в будущем. Они и мне передали эту любовь ко всему упорядоченному. Мать с отцом всегда верили, что только так и надо жить, и жизнь их вот уже сколько лет катится по привычному пути четко, как отлаженный часовой механизм.

– Вот я и думаю, – с внезапной болью выдохнула Энни, – а были ли они по-настоящему счастливы?

Внезапно течение, уносившее ее в неизвестность, прекратилось. Быстрый его бег, казалось, на мгновение замер, и вдруг с новой силой закружил Энни.

Свадебная фотография родителей, их свадьба с Мартином, дом, сыновья, детство… Она вспомнила прошлое, чтобы в нем обрести уверенность и стабильность наперекор окружавшему ее сейчас хаосу, чтобы укрепиться духом и построить мост, соединивший бы ее с будущим. И с мучительной ясностью осознала, что жизнь родителей поразительно напоминает ей собственную семейную жизнь. Ее замужество как в зеркале отразило их жизненный путь, а ее судьба стала отражением их судьбы.

Энни подумала, что, вполне вероятно, и мама в свое время отказалась от чего-то, что уже невозможно вернуть. И как бы не хотелось наверстать упущенное, теперь ее матери остается надеяться и желать только выздоровления. Все несбывшееся осталось в прошлом…

– Совсем как сейчас у меня, – промелькнула равнодушно усталая мысль.

И снова она вспомнила материнский дом, вспомнила его до мельчайших деталей. Блестящие паркетные полы, сверкающие окна с накрахмаленными кружевными занавесками, полотенца для гостей, платяные шкафы, содержимое которых было всегда в идеальном порядке.

Праздничная скатерть неукоснительно заменялась на другую, попроще, на каждый день. Энни даже подозревала, что у матери существовало отдельное полотенце для каждой чашки, чтобы вытирать их каждый раз после чаепитий.

Запекшаяся кровь задержала улыбку, уже готовую было появиться на пораненных губах Энни.

Дом, построенный еще в довоенные годы на углу тихой солнечной улицы сейчас, когда дети обзавелись своими семьями и покинули его, стал для родителей слишком большим. Но он все так же сиял чистотой и сладко пах сдобными булочками и комнатными цветами, несмотря на то, что большинство комнат вообще давно никто не посещал.

Вспоминая все это, Энни почти физически ощутила светлую тихую печаль. Вся молодость ее матери прошла в неустанных заботах о муже, детях, доме. Оставалось ли у нее время задуматься о себе, заглянуть в потаенные уголки души? Когда она умрет, муж продаст дом. И уже с возмущением Энни подумала, что чужие люди поселятся под крышей дома, где прошло ее детство, где прошла вся жизнь матери. Они посмеются над старомодным убранством, переделают все на современный лад. И совсем ничего не останется от того, что мать так любила, чем дорожила. Что же от нее останется в этом мире вещей, будничных событий, чужих судеб?

– Как, оказывается, все глупо устроено, – с тоской думала Энни. – Ведь и со мной может случиться так же. И мой дом, в лучшем случае, будет похож на бездушный мемориал в честь меня, в честь моих похороненных надежд и нереализованных планов.

Новый, доселе неизведанный ужас ледяной рукой коснулся ее души.

Ее дом… Большая красивая раковина, внутри которой она сама себя заключила, обрекая на растительное бездушное существование, ограниченное утренними проводами мужа на работу и вечерним ожиданием мужа с работы. Да, конечно, под надежными створками этой раковины так легко было поддерживать иллюзию счастливой семейной жизни, ухаживать за Мартином, воспитывать детей, пока те не вырастут и станут достаточно самостоятельными, чтобы покинуть ее дом, выйти в большую жизнь, вне его добрах, но тесных стен, как сделала в свое время и она сама.

Энни теперь отчетливо сознавала, что никогда не имела полного представления о замужестве. Символом семьи, залогом стабильного настоящего и уверенности в будущем для нее был свой собственный дом. Она была уверена, что в этом мире взаимосвязано, существует одно для другого, что связи эти прочны и надежны. Дом ее родителей, весь уклад их жизни, как и ее жизни с Мартином, был респектабельным и достойным. Чего же еще надо!

И вдруг она поняла, что это было лишь одной стороной медали, внешним проявлением скрытой доселе внутренней жизни. Что, на самом деле, она знает о своих родных? Какие тайные печали и неисполненные желания скрываются за этим нарядным фасадом добропорядочной семьи?

А мы с Мартином такие же или… другие?

Здесь, среди обломков камней и стекла рухнувшего супермаркета, в суженном до предела пространстве, в странной близости с человеком, до этого дня абсолютно неизвестным, наступила для тридцатилетней женщины минута удивительного прозрения, пришла пора посмотреть на свою жизнь беспристрастным взглядом, очищенным страданием от суеты и будничности.

Для нее дом не был храмом, она не обожествляла его. Но ей нравилось, как они с Мартином наладили свой быт, окружили себя и детей удобными и красивыми вещами. Все в их доме дышало спокойствием и уютом, ничего не обременяло ни излишней роскошью, ни нарочитой небрежностью. Может быть, иногда у нее и возникало желание жить в каком-нибудь другом доме, сменить привычную обстановку, приобрести дорогие картины, изящные безделушки. Но с годами эта смутная тяга к чему-то новому, необычному постепенно исчезала. Ее давняя страсть к Мэттью не была ли последним отголоском стремления к постоянному обновлению, прощальным всплеском того творческого импульса, который необычным светом наполнял и ее оформительскую работу и живописные полотна? Где они теперь, на каком чердаке пылятся…

Энни лежала, безнадежно вглядываясь в бесконечную темноту, все так же прижатая тяжелой дверью. Ее поверхность была гладкой и холодной, как лед. Энни никак не могла унять дрожь, все сильнее охватывающую ее тело. В голове все перепуталось: дом ее детства стал тем домом, который купили они с Мартином, лица друзей и родных переплелись с фигурами манекенов, которые когда-то она окутывала воздушными тканями, картины известных художников накладывались на ее собственные, события и люди неустанно кружились перед ней. Мысли разбегались, сумятица чувств охватила Энни. Единственное, в чем она была уверена, – или только пыталась себя уверить? – это то, что с Мартином она была счастлива. Усилием воли Энни постаралась собрать воедино разбегающиеся мысли, и желание оказаться рядом с Мартином охватило ее волной, затопило сумятицу ощущений.

Где он теперь? Знает ли муж, что с ней случилось? Наверняка знает: он так хорошо изучил ее, что почти научился читать мысли жены. Да, конечно, он уже где-то здесь, недалеко, он пытается ей помочь.

Энни закрыла глаза и теперь лежала, поглощенная мыслью только о Мартине. Она почувствовала его совсем рядом, так близко, как будто его тело стало частью ее и страдало от той же боли, физической и душевной. Это его рука держала ее руку, а вовсе не рука сегодняшнего знакомого или Мэттью.

– Мы связаны в неразделимое целое временем, общими радостями и печалями, привычкой. Мы с Мартином едины. Так будет всегда, – как заклинание твердила Энни, отгоняя страх, цепляясь за их совместное прошлое как за единственную надежду на будущее.

Годы замужества вставали в ее памяти так отчетливо. Они с Мартином немало потрудились, создавая свое маленькое счастье.

У них были дети, был дом и достаток, благополучие и уверенность в завтрашнем дне, и они были этим довольны. Порой Энни вспоминала свои нереализованные планы, иногда ей становилось обидно при мысли, что всю оставшуюся жизнь придется довольствоваться тем, что уже есть и что появится в устоявшихся рамках налаженного существования. Но ведь и это было неплохо, хотя и принималось как нечто само собой разумеющееся. Мальчики будут расти, они с Мартином – стареть. Мартин все так же будет трудиться, чтобы обеспечить материальное благополучие семьи, Энни – хранить и оберегать тепло семейного очага, они доживут свой век в согласии и гармонии, и сыновья воплотят в жизнь ее мечты. Дети и дом вобрали в себя всю силу ее таланта, и жизнь впереди была такой ясной, такой долгой.

А теперь ничего этого не будет! Только смерть! Люди, которым она отдала всю себя, останутся, а ее, Энни, жизнь так нелепо прервется.

Энни спросила себя, было ли бы ей так же горько, если бы она тяжело заболела, как ее мать, и ей сказали бы, что она проживет недолго. Ну что же, у нее осталось бы достаточно времени, чтобы постараться закончить все свои земные дела, сказать всем последнее «прости» и с достоинством встретить смерть. Смерть, та же самая смерть, конец всего… Это будет то же самое! Как невыносимо жаль расставаться с жизнью!

Как жаль, что она никогда уже не исполнит данных когда-то обещаний, никогда не даст новых, никогда не вернется к своему творчеству, никогда не закончит начатых когда-то разговоров, никогда не побывает в местах, где прежде бывать не довелось, никогда не встретится с людьми, которых раньше не знала и никогда не узнает. Как жалко, как нестерпимо жалко упущенных возможностей. Огромность и непоправимость, с чем она боролась все эти часы, уже была готова сокрушить ее волю.

– Я умираю… – подумала Энни.

Чернота была совершенно неподвижной, но Энни знала, что она сгущается вокруг нее, уже совсем готовая поглотить ее, потушить сознание и исторгнуть из головы все эти смутно окрашенные картины воспоминаний.

– Как жаль! – эти слова закружились над нею, ударили набатом в ушах или висках – теперь уже не определить. Может быть, она сама их так громко сказала.

– Простите меня!

Как бы ей хотелось, чтобы Мартин каким-то чудом услышал ее. Он и дети потеряли ее, и она знала, как они в ней нуждаются.

– Я боюсь… боюсь умереть, – вновь сказала Энни. Стив лежал, растерянно размышляя, что можно теперь сделать.

Он свыкся со своей болью, старался относиться к ней как к чему-то, чего невозможно теперь избежать. Но что делать в этой ситуации? Что он мог сделать для Энни? Что ей сказать теперь? «Я не знаю, что говорить. Всегда был находчив. Был так чертовски остроумен, что мог бы отбрить самого себя».

Вдруг он вспомнил, как когда-то его бабушка, его Нэн предупреждала, сидя в своей кухоньке на четвертом этаже, что он плохо кончит. И вот, сбылось…

– Я тоже боюсь, – еле слышно прошептал Стив. Чувство общего страха еще больше сблизило их, и от этого стало немного легче. Они не могли прижаться друг к другу и так ожидать конца или спасения, но сейчас даже возможность просто держаться за руки уже много для них значила.

– Хвала господу, что ты оказался рядом! – произнесла Энни. Потом, немного погодя, добавила: – Стив! Когда наступит… это… Ты будешь здесь, со мной.

– Когда наступит смерть, хотела она сказать, – подумал он. – Смогу ли я пережить это!

– Да, – сказал он вслух, – я буду с тобой. Мы подождем вместе.

Энни почувствовала, что своими словами Стив как бы признавал и подтверждал ее собственный страх перед смертью, и это немного укрепило ее. Ужас слегка отступил за время, проведенное здесь, Энни уже привыкла к тому, что в ее памяти постоянно хаотично возникают картины ее жизни, а она, как следует восстановив их, водворяет каждую на строго отведенное ей место. Поэтому-то стало очень важным выстроить свои воспоминания в логически согласованную цепь. Энни сосредоточилась, пытаясь собрать оборванные нити своего сознания. Как все-таки много этих обрывков!

Однажды она встретила Мартина.

Да, да! Вот с этого все и началось. Она всмотрелась повнимательнее в эту часть своих воспоминаний.

Он сидел за соседним столиком в заполненном студентами баре на Олд Комптон Стрит недалеко от колледжа Вент-Мартин. Энни училась на первом курсе, Мартин – двумя курсами старше. Конечно, она видела его и раньше в аудиториях. Однажды они столкнулись на какой-то вечеринке, но Энни никогда не обращала на него особого внимания.

У него были длинные волосы. Одет в кожаную куртку, искусно потрепанную и вытертую, как у всех в то время. В этот день он сидел за столиком и сосредоточенно зарисовывал что-то в блокнот. Энни навсегда запомнилась теплая уютная атмосфера бара с гудящими кофейными аппаратами, шумом людских голосов. Она сидела возле огромной кассы, когда парень за соседним столиком закончил рисовать, поднял голову от блокнота, улыбнулся ей и спросил: «Еще кофе?»

Потом он принес два кофе, и когда ставил чашку на столик, она вытянула шею, чтобы подсмотреть, что такое он там рисовал в альбоме. Мартин тотчас прикрыл свой рисунок, но Энни все же удалось рассмотреть неплохой карандашный набросок бара с громадной кассой, двумя блестящими кофейными аппаратами.

Она даже различила за стойкой толстого улыбающегося хозяина. За ближайшим к кассе столиком была нарисована ее подруга, но самой Энни не было видно.

– А почему же ты меня не нарисовал, – смеясь, спросила она.

– Ну, это чтобы не слишком себя выдавать, чтобы никто не догадался, ради кого на самом деле я так трудился.

– А в нем что-то есть, – подумала Энни. В этот момент у нее появилось чувство необычности, неординарности происходящего с ней в этой, такой привычной обстановке. Радостное чувство волнения и ожидания чего-то неизведанного переполнило ее.

Уже спустя годы Энни казалось, что сам воздух тех далеких дней был напоен ароматом этого предчувствия будущего чуда, которое обязательно случится в их жизни. Все это было похоже на захватывающее приключение, и каждый новый день открывал сверкающие горизонты и манил удивительными перспективами.

– Как тебя зовут? – спросил парень. – Мы, кажется, уже виделись в колледже, да?

– Аннет… то есть Энни, – поправилась она. Закончив школу, она навсегда отказалась от детского «Аннет» в пользу «Энни», более подходящего, по ее мнению, для взрослой девушки, студентки художественного колледжа, с ее модным париком и короткими сапожками.

– А я – Мартин.

Вот так они познакомились. Нити их судеб тянулись, тянулись и наконец соединились в первый пробный узелок. Мартин достал из кармана смятый листок. Это был пропуск, выданный университетским обществом любителей кино.

– Смотри, это билет на…. – Мартин назвал известный фильм. – Видела его? – И когда Энни отрицательно помотала головой, сказал: – Ты обязательно должна его посмотреть. Хочешь, пойдем вместе?

При всем их тогдашнем свободолюбии и максимализме они очень легко ладили друг с другом, соглашаясь практически во всем. Он пригласил ее в кино, и она, не задумываясь, приняла это приглашение. А потом он повел ее ужинать в ресторан «Сорренто».

Было еще одно неприятное воспоминание. Она устало брела под дождем по какой-то улице возле Бэтттери Парк, а в кармане у нее лежал адрес Мартина. Он раза два-три пригласил ее сходить с ним куда-то, а потом они перестали встречаться. Возможно, он просто забыл о ней или бросил ее ради другой? Ей было тогда, кажется, лет девятнадцать. Энни вспомнила, как она шла в своем белом нейлоновом плаще, на котором, словно строчки, виднелись капли брызг, и представляла себя Жанной Моро или Катрин Денев, или еще какой-нибудь французской актрисой из фильма про любовь, с такой же, как у них, трагической судьбой и разбитым сердцем. Энни было так жалко себя, такую покинутую! Она шла к Мартину, чтобы посмотреть ему в глаза. Потом она попросит его выслушать ее и скажет ему, что без него она погибнет… В сумке у Энни лежала бутылка вина, и, когда придет время, они откроют ее, выпьют вместе, и все барьеры, все преграды между ними рухнут…

На самом деле этим планам суждено было совершенно внезапно измениться. Она отыскала дверь и позвонила. Ее лицо выражало одновременно и нежность, и печаль, и растерянность, и отчаянную решимость, – словом, все, что должно было выражать лицо Катрин Денев, стоящей перед дверью избранника в ожидании решающего разговора. Мартин открыл дверь, держа в одной руке поварешку. Он посмотрел на нее, и ее сердце забилось, запрыгало, как воздушный шарик на веревочке.

– О, Энни! Это ты! Вот здорово, ты-то как раз и нужна. Заходи!

Она вошла вслед за ним в кухню и в изумлении остановилась, озираясь по сторонам. То, что она увидела, было для нее совершенно неожиданным.

В кухне было полно народу. В основном, там были ребята из колледжа; они сидели кружком вокруг стола и были явно голодны. В центре стола среди разбросанных картофельных очисток, бутылок из-под пива и ситро лежал толстый ломоть поджаренной свинины, уже наполовину разрезанный. Из розовато-красного пореза сочилась кровь.

– Мы тут собрались попировать в домашней обстановке, – объяснил Мартин. – Но мясо, похоже, не удалось. Как ты думаешь?

– Я думаю, что оно еще часа четыре должно быть в духовке, – заявила Энни. Дальше было совершенно невозможно отождествлять себя с Катрин Денев, оказавшись перед куском подгоревшей свинины и лицом к лицу с дюжиной голодных физиономий.

Мартин оживленно потер руки.

– О'кей, сунем его обратно в печь и пойдем в ближайшую пивнушку.

И они отправились туда все вместе, а потом очень поздно вернулись назад. На квартире они ели свинину, вернее, то, что от нее осталось. И кто-то выпил вино, которое принесла Энни, потом принесли еще вина. Энни не думала ни о чем, кроме того, что Мартин тут и она рядом с ним.

Он повел ее наверх, в свою комнату, и там обнял ее, и они взглянули друг другу в глаза, словно боясь, что все это сон, который вот-вот кончится.

– Почему ты сегодня вечером пришла сюда? – спросил Мартин, и она удивительно легко и просто ответила:

– Потому что я не могу жить без тебя.

– Ну и не нужно, – сказал он.

После этого эпизода все обрывки воспоминаний, которые Энни пыталась соединить в единое целое, были связаны с ними обоими.

Медленно, шаг за шагом Мартин и она шли тем же путем, которым в то время проходили многие их друзья, начинавшие жить вместе. Они познакомились друг с другом сначала неумело, неуклюже на матрасе в комнате Мартина. Потом пришла смелость, потом опыт, который сменился нежностью. Так же постепенно, даже еще медленнее их жизнь стала принадлежать им обоим, стала общей. Они узнали вкусы друг друга, открыли, что приятно другому, и это объединило их еще больше. Они проводили время в бесконечных разговорах, которые убеждали их в том, что у них родственные души и что они созданы друг для друга.

И поняв это, Мартин и Энни сменили индивидуализм юности на трезвое сознание того, что каждый из них зависит от другого, сознание, свойственное взрослому человеку.

Они всегда были вместе, все делали сообща, так что постепенно для всех своих друзей они стали единым целым – Мартин и Энни. Когда он был уже на последнем курсе, они некоторое время жили вместе в его квартире, где кроме них тогда обитали еще три других студента. От тех дней у нее остались только пестрые воспоминания о хаосе и беспорядке, царивших в их жилище. Помнились какие-то смутные лица за обеденным столом, кто-то, сидящий с ногами в кресле. Куда делись все эти люди? Где они теперь? Образ Мартина затмил их черты. Он стал тем связующим, который объединил отрывочные картины прошлого в единое целое.

В то время ей было двадцать, и она горделиво играла роль домашней хозяйки. Вспомнилось, как она ходила в соседнюю прачечную с двумя большими сумками, как готовила еду и гладила Мартину рубашки.

– Думала ли я когда-нибудь, что очень похожа на свою мать? – спрашивал а себя теперь Энни. – Боялась ли я повторить ее судьбу?

Нет, не боялась. Да она просто не задумывалась тогда над этим. Они создали свой собственный мир, старались жить совсем по другим правилам и были уверены, что и сами будут другими. А так ли уж эти правила отличались от жизненных взглядов их родителей? Они начали совместную жизнь задолго до дня бракосочетания, но и как мать, Энни старательно налаживала быт, невольно стремилась к порядку и уюту. Им только казалось, что они перевернули весь мир, потому что Мартин охотно помогал Энни в хлопотах по хозяйству. Как часто, пока Энни сидела над книгами, он громыхал ведром по всему дому в безуспешных попытках отодрать полы или принимался готовить ужин, который в этом случае раньше двенадцати не удавалось дождаться, и после которого оставались горы неубранной посуды. Сколько было тогда веселья, безобидных минуток, ласкового подтрунивания. И какие они строили радужные планы, в которых обязательно присутствовали и увлекательные путешествия, и интересная работа, и дети, и конечно же уютный дом с садом. А они и не догадывались, как эти мечты были похожи на давние мечты их родителей.

Они были просто счастливы!

Сейчас, лежа без движения в своей темнице и держась за руку Стива, Энни снова пыталась вдохнуть жизнь в картины прошлого.

В конце того года Мартин уехал работать в Милан. Она вспомнила, как провожала его в аэропорт и, когда он обнимал ее, прятала заплаканное лицо в складках кожаного пальто. Так закончился начальный этап их совместной жизни, и целых два года они были вдали друг от друга.

Годы разлуки с Мартином Энни провела в странном состоянии полусна-полуяви. Из его писем из Италии, своих грез и памяти об их любви она соткала прозрачный кокон, невидимо, но прочно отделивший ее от окружающего мира. Она заканчивала свою учебу, немного подрабатывала и много мечтала. На узкой улочке в Вест-Энде, недалеко от большого супермаркета Энни сняла квартиру, сама покрасила стены в салатный цвет, повесила на стену старенький гобелен, напоминавший ей детство, и поставила на столик фотографию Мартина, улыбающегося на фоне Колизея. Здесь она проводила большую часть своего времени, гуашью и акварелью на небольших листах ватмана писала картины, которые были своеобразными иллюстрациями к письмам Мартина: горы в дымке цветущего миндаля, развалины языческих храмов, синее море с белыми парусами рыбацких лодок, забавные серые ослики, нагруженные корзинами винограда, и смеющиеся мальчишеские рожицы. Бывало, неожиданно для нее самой, ощущения другой жизни, бурной, страстной, возникали в глубинах подсознания, и тогда краски взрывались фантастическими фейерверками, изломанными линиями и уносящимися в неизвестность спиралями. И словно испугавшись самой себя, она убегала в дом матери, где так уютно пахло свеженатертыми полами, где так привычно и мирно текла упорядоченная размеренная жизнь. Энни никому и никогда не показывала эти свои работы. Впрочем, она догадывалась, что и занятия живописью придется забросить, когда начнется настоящая семейная жизнь с Мартином и появятся дети. А в том, что именно так все и произойдет, Энни никогда и не сомневалась.

Иногда реальная жизнь врывалась в ее маленький мирок. Приходили друзья и уводили в шумные студенческие кафе, на концерты современной музыки или на веселые пикники в предместьях Лондона. Энни никогда не отказывалась от развлечений, но неизменно возвращалась в свою комнату, где ее ждал мольберт в углу и новые письма Мартина на столе.

Сейчас она словно наяву видела мягкий свет лампы, бахрому на абажуре, – и легкая судорога исказила ее лицо. Возможно, это была улыбка. Мысленно Энни снова совершила путь по всем улочкам, которые вели к ее дому, находящемуся недалеко от супермаркета, превратившегося сегодня в гору каменных обломков, нависшего над ней и прижавшего ее к земле, как бабочку к стеклу. Словно наяву увидела она крошечную квартирку, мягкий свет лампы, бахрому на абажуре, – и легкая судорога исказила ее лицо. Возможно, это была улыбка…

Через два года Мартин вернулся из Италии, и они с радостью убедились, что им хорошо и удобно друг с другом, как бывает удобно после наступления холодов одеть старое зимнее пальто, что все лето провисело на вешалке в шкафу. В скором времени они обручились. Их родители встретились, обменялись визитами, побывали друг у друга в гостях, в домах, похожих, как близнецы. Они одобрили выбор своих детей и были искренне рады, что те, наконец-то, нашли свою судьбу. А еще через год, когда все ее помыслы были заняты Мэттью, когда противоречивые чувства боролись в мятущейся душе, Энни вышла замуж за Мартина.

– Я думала, что доброта и понимание всегда будут с нами в нашем доме, – задумчиво сказала она. – В общем-то, все так и вышло…

– Ты очень счастливая, – отозвался Стив.

Его слова заставили ее повернуть к нему голову, насколько это было возможно.

– Почему же тогда сейчас мне так горько и стыдно?

Стив помолчал. Он почти не рассмотрел эту женщину сегодня утром у той злополучной двери за минуту до взрыва. Сколько времени они тут пролежали, сопротивляясь боли и ужасу смерти, рассказывая о своих судьбах? Теперь он знал ее лучше, чем когда-то свою жену, лучше, чем сможет кого-нибудь когда-нибудь узнать. Если только доведется с кем-нибудь встретиться…

– Тебе нечего стыдиться, Энни.

– Нет, я сделала слишком легкий выбор, – снова горестно повторила она. – А теперь уже поздно что-то изменить. Я чувствую, что все потеряно… И для меня, и для Мартина.

Энни не могла плакать – она слишком устала. Только уголки глаз жгло от выплаканных слез. Это был совсем крохотный участок ее тела, который еще продолжал жить. Да такой же маленький участок мозга упорно боролся за жизнь, заставляя ее продолжать разговор со Стивом.

– Никогда нельзя терять надежду, – он постарался придать своему голосу уверенность.

– Может быть… Но нам с мужем слишком поздно начинать все сначала.

– Энни, скажи мне, если бы не произошла эта катастрофа, если бы мы не оказались здесь, ты бы захотела, ты бы попыталась изменить свою жизнь? – Подумав буквально секунду, Энни ответила:

– Пожалуй, нет. Я бы… я бы прошлась по магазинам, проведала маму, вернулась бы с покупками домой. Спрятала бы от мальчишек подарки, приготовила ужин. Потом мы с Мартином уложили бы детей спать, а сами сели бы ужинать, как делали это каждый вечер.

Делали… Вот и собраны все кусочки мозаики, все фрагменты их совместной жизни. Она тщательно соединяла их в целостную картину, преодолевая боль в израненном теле и кошмары небытия, и вот эта работа завершена. Вот они все перед ней, словно многоцветный ковер, яркие, полные жизни.

– Тебе нечего стыдиться, – убежденно повторил Стив. – Ты любишь свою семью, воспитываешь детей, у тебя свой дом, где всем тепло и светло. Это такие нормальные, естественные и такие восхитительные вещи! Держись за все это.

– Держись за это, – эхом отозвалась Энни, и вдруг резко, непримиримо добавила: – Нам всем должно быть стыдно! За неслучившееся, за потерянное в суете, за трусость, да мало ли за что!

Стив почувствовал, как близка она ему. Даже прикосновение ее холодных пальцев было для него дороже и важнее, чем многое в той, прошлой жизни.

– Энни, милая, ведь и мне стыдно. И причин тому тысячи. Мне стыдно за свое отношение к людям, за прагматичность, за некоторые деловые качества. Господи, а сколько я лгал! Да я же всем лгал: и бабушке, своей доброй старой Нэн, и Кэсс, и Викки, – всем, кого знал, о ком должен был заботиться.

Энни слышала его прерывистое дыхание, слышала, как он с натугой втягивает в себя спертый воздух.

– Мне стыдно, что я никого никогда по-настоящему не любил. Если бы сегодня ничего не произошло, так и прожил бы еще лет сорок, никому не принося счастья. А ты еще говоришь, что тебе стыдно. Горечь в его голосе резанула ее, как физическая боль.

– Нет, – громко сказала Энни, – нет, Стив. Я теперь тебя знаю. То, что ты говоришь, – неправда.


Наверху, над развалинами, ветер снова принес снег. Колючие хлопья почти горизонтально хлестали лица людей, все еще стоявших маленькими группами вокруг взорванного здания. Ветер трепал оранжевые ленты заграждений, они хлопали, обрывались, и полицейским приходилось отчаянно сражаться, чтобы водворить их на место. Мартин стоял, не двигаясь, глядя на фронтон универмага. Вместе с другими людьми ему пришлось отойти так далеко назад, что теперь у него даже заболели глаза от усилий хоть что-нибудь рассмотреть. Резкие порывы ветра выбивали у всех стоящих слезы.

Стрела крана очень медленно повернулась и снова неподвижно застыла. Принесли лестницы, и их хрупкие на вид концы опять потянулись к вершине фасада. Мартину были видны желтые шлемы спасателей, снующих по лестничным пролетам. Казалось, что они двигаются нестерпимо медленно. Что они там копаются? ПОЖАЛУЙСТА, ПОТОРОПИТЕСЬ! Эта мольба стучала у него в висках вместе с ударами крови. Господи, почему так долго! Сквозь слезы, которые высекал ветер, Мартин смотрел, как с изуродованных останков фасада падают обломки кирпичей. Ему было слышно взволнованное дыхание людей, вместе с ним следивших за сыпавшимся вниз дождем мелких фрагментов стены. Работавшие в развалинах люди останавливались и непроизвольно оборачивались, чтобы взглянуть на быстро оседающую стену, которую, казалось, уплотнившееся небо само вдавливало в землю. Затем, когда пыль относило в сторону, спасатели возвращались к работе. Наиболее крупные обломки арматуры, бетонных блоков, останки ферм и сломанных конструкций относили в сторону.

К этому времени часть того, что было первым этажом, уже откопали. Показались ковры, белые от покрывшего их толстого слоя известковой пыли. Невесомые снежинки, кружась, падали на ковры и тут же исчезали, и снова падали, становясь невидимыми среди кусков извести.

В большом штабном фургоне, стоявшем среди других автомобилей внутри оцепления, полицейский комиссар принимал донесения о ходе спасательных работ.

Было начало четвертого. Быстро темнело. Электрическое освещение было, конечно, уничтожено взрывом магазина, но уже установили передвижную электростанцию, так что свет можно было бы включить в любой момент еще на несколько часов. Работать придется и при электрическом свете.

Пятнадцать минут четвертого. Комиссар резко повернулся к двери и взглянул на то, что натворил взрыв.

Сейчас он мог с большой долей уверенности сказать, где изготовили взрывное устройство, каким оно было и какой силы взрыв вызвало.

С этой минуты комиссар мог бы даже указать, на кого ложится ответственность за содеянное. Единственное, чего он не знал и не мог знать, так это – есть ли еще шанс спасти оставшихся в живых людей. Они были погребены на самом фундаменте здания и находились под обломками уже более пяти часов.

– Трое..? – громко произнес он, ни к кому не обращаясь и не отводя глаз от дверного проема.

Инфракрасная видеокамера обнаружила среди развалин три тепловых источника, соответствующих параметрам человеческого тела. Двое из пострадавших лежали очень близко друг к другу, а третий находился в нескольких ярдах от них.

Эти трое могли оказаться там в момент взрыва, но могли и упасть туда, на фундамент, когда здание разрушилось.

Офицер снова дернул себя за усы – единственный признак волнения, который он допускал. Теперь вопрос спасения людей был только вопросом минут, ну, в крайнем случае, часа.

Опасность продолжал представлять разрушенный фасад, который по-прежнему нависал всей своей тяжестью над местом, где проводились спасательные работы.

К сожалению, они не сразу поняли, что его не удастся безопасно столкнуть на улицу, а теперь уже не было времени на то, чтобы ставить леса и разбирать фасад сверху. Оставалось только быстрее работать и спасти обнаруженных людей раньше, чем стена рухнет сама или под напором ветра.

В сотый раз за сегодняшний день полицейский комиссар благодарил судьбу за то, что бомба взорвалась, когда магазин еще только-только открылся, и вместо сотен жертв, которыми могли стать ни в чем не повинные люди, пришедшие за рождественскими подарками, общее число погибших пока составило только восемь человек. За последний час были найдены еще двое. На этот раз спасенными оказались швейцар магазина и подросток. Оба лежали у главного входа и были серьезно ранены. Всего пострадало от взрыва чуть больше тридцати человек. Практически все они были случайными прохожими, которых ранили осколки стекол.

И вот теперь осталось спасти последних трех человек, возможно, еще живых. А потом уже можно будет отвести на безопасное расстояние команды спасателей и дожидаться, пока фасад обвалится на искореженные остатки фундамента.

– Если только ветер не обрушит его раньше, – добавил про себя комиссар.

Он спустился из фургона по лестнице, одел защитную каску и почувствовал на лице сильные порывы ветра.

Высокие желтые шлемы и оранжевые жилеты полицейских и спасателей ярко выделялись на фоне серых руин, и казалось, что в мире больше не осталось никаких цветов, кроме серого и оранжевого.

Наклонив голову, комиссар быстро пошел мимо разбитых витрин к месту работ.

Там установили гигантский парусиновый экран для защиты от ветра. Полицейские расступились, давая своему начальнику возможность подойти поближе. Сейчас в том месте, где раскачивали основание супермаркета, появилось нечто вроде укрытия. Края тента загнули, сверху его накрыли такой же парусиной, и получилось подобие детского домика.

Под этой слабой защитой спасатели продолжали вгрызаться в развалины. Один из них на секунду поднял лицо, покрытое пылью и грязью.

Комиссар услышал, как позади него обрушились куски каменного лома, и подумал, что когда достанут пострадавших и все будут в безопасности, надо будет напомнить криминалистам, чтобы они подвергли тщательной экспертизе все находки.

Комиссар решил еще немного пройти вперед, и один из пожарных направился к нему, чтобы помочь забраться в этот импровизированный шатер. Внизу были видны края цветного ковра, покрывавшего пол первого этажи. Там же двое рабочих продолжали разбирать обломки. А еще ниже, футах в восьми или десяти, лежали двое из трех оставшихся под развалинами человек.

Площадь работ постепенно сокращалась. Комиссар похвалил и подбодрил спасателей и пошел назад к фургону.

С рабочими остался его коллега из пожарного департамента, который продолжал стоять внутри брезентового укрытия и внимательно наблюдал за разборкой завалов.

– С божьей помощью мы доберемся до них примерно через час, – произнес он.

Полицейский кивнул, и они еще постояли, наблюдая за тем, как поднимали и относили в сторону крупные обломки.

– Смотрю я на весь этот кошмар… – комиссар покачал головой. Оба они слишком хорошо понимали, что ему хотелось сказать.

Невозможно было поверить, что под этой горой каменных обломков еще могли остаться живые люди.

Командир спасателей бросил быстрый взгляд на угрожающе наклонившийся фасад. Он волновался за своих людей, которые могли быть в любую минуту раздавлены и все же продолжали работать, стараясь докопаться до людей, вполне возможно, давно уже мертвых.

Но ни один из начальников не сказал ни слова, и медленный процесс разрезания, разборки и вытаскивания кусков арматуры и бетона продолжался…


Стив услышал их первым. Это длилось всего лишь несколько секунд, но совершенно точно, что это был звук отбойного молотка. Его стук раздавался где-то во тьме. А это могло означать только одно, что до них все-таки, наконец-то, действительно добрались!

– Энни! Я слышу их! Слушай…

И как будто для того, чтобы подтвердить его слова, раздался другой звук: резкий скрежет металла по камню, а потом снова вой пневматического молотка.

Стив почувствовал огромное облегчение, даже боль в теле стала стихать, как будто он принял чудесное лекарство.

Когда Энни не ответила, он рассердился на нее:

– Да что же ты молчишь? – требовательно спросил он.

Темнота проглотила его вопрос, и Энни прислушалась в надежде, что появятся какие-нибудь звуки. Какими они будут, голоса спасателей, после того, как их так долго ждали?

Потом до них вновь донесся отдаленный металлический скрежет. Тишина. И снова скрежет – уже громче.

«Звучит, как музыка», – с замиранием сердца подумала она и шепотом сказала:

– Да… я слышу…

– Теперь можно кричать, – торжествовал Стив, – я считаю до трех, а потом кричи, как можно громче.

Они стали считать: «Один…два…три!» И вместе закричали. Звук их голосов оказался таким слабым! Ненавистная тьма сразу поглотила его, и Энни, уронив голову назад, в отчаянии закрыла глаза. Бессмысленно! Конечно, это все бесполезно…

Стив представлял, как все это происходит наверху. Конечно, они притащили силовые установки, кабели, наладили освещение, словом, сделали все возможное.

Он как будто наяву видел змееподобные кабели, извивающиеся между развалинами, усталые лица рабочих, на которых свет прожекторов оставляет черные тени. Их с Энни очень долго окружала тишина. С того момента, когда Стив услышал первый звук полицейской сирены, прошла целая вечность.

Он уж совсем было отчаялся, и в первый момент ему показалось, что все остальные звуки ему просто померещились. Он даже боялся, что наверху вообще уже нет никаких спасателей.

Тогда, в самом начале, ему на какой-то миг показалось, что это был взрыв, может быть, даже атомной бомбы, и наверху не осталось никого, кто мог бы их откопать.

Теперь он смело мог посмотреть в лицо своим прежним страхам, зная, что для них нет оснований.

На мгновение ему опять стало страшно, и ужас холодком пробежал по спине. Но в следующую секунду звуки спасательных работ возобновились.

– Они прямо над нами, Энни. Ты понимаешь, что это значит? – Она опять не ответила, и он закричал на нее: – Понимаешь?!

– Нет, объясни мне, пожалуйста, – устало произнесла она. И он, услышав ее измученный голос, понял, что у нее уже почти не осталось сил, и она готова потерять надежду сейчас, в последние минуты их заточения, после стольких часов упорной борьбы за жизнь.

– Энни, – попросил он, – продержись еще, ну хоть чуть-чуть. Они же прямо над нами. Это значит, что нас уже обнаружили! У них есть специальные видеокамеры, с помощью которых можно найти человека под снегом или под обломками по теплу его тела. Я совсем забыл про эти устройства! Спасатели выйдут прямо на нас!

Стив тряхнул головой, удивляясь собственной забывчивости.

– Нам надо сделать так, чтобы нас услышали. Энни, я опять считаю до трех. Кричи!

И снова слабый звук крика умер в бесконечной темноте.

– Это бессмысленно, – прошептала она, но пальцы Стива, как когти, опять впились в ее руку.

– Еще! – скомандовал он. – Кричи!

Один из рабочих наклонил голову, прислушался и поднял руку, останавливая других. Остальные тоже неподвижно замерли перед бесформенной дырой, которая круто обрывалась перед ними ти из которой, казалось, на них истекало безмолвие. В следующее мгновение все они услышали… Крик! Очень слабый, но живой, человеческий крик! Они замерли, вслушиваясь, и снова услышали его.

– Там внизу есть живые! – Эта новость понеслась, как пламя раздуваемого ветром факела. Она долетела до полицейского тента, и до медиков, сгрудившихся вокруг карет скорой помощи.

Комиссар быстро прошел вперед к месту работ и взглянул вниз на грязные, зачумленные лица спасателей.

– Пожалуйста, поторопитесь, – попросил он, стараясь сохранять спокойствие, и рабочие еще энергичнее продолжали свою работу.


Мартин продрог до костей, пока смотрел на застывшую картину в отдалении; его лицо онемело, хотя он и старался отвернуться от ветра. Тогда он стал спиной к руинам, вид которых все равно теперь навечно запечатлелся в его мозгу.

Он знал, что ему никогда не забыть этой бесформенной кучи огромных обломков, выделяющейся на фоне холодного неба.

Мартин пошел назад, его ноги в тонких домашних туфлях ныли от холода и усталости. Ближайшая к месту взрыва станция метро была закрыта – он заметил это, когда еще возвращался из полицейского участка после разговора с полицейскими. Теперь ему пришлось идти до следующей станции, где был телефон.

Он немного согрелся, пока шел, но его ноги от холода болели все сильнее. Теперь он все ускорял и ускорял свои шаги и думал о том, что вот сейчас он поднимет трубку, наберет номер и, возможно, Энни ответит ему. Может быть, она давно уже дома. И с удобством расположившись в уютной и теплой комнате, ждет его звонка вместе с Одри и мальчиками!

Господи, какой он болван, что так долго не звонил!

Красно-синяя эмблема станции метро как будто манила его, и последние сто ярдов он пробежал, спотыкаясь и скользя на грязном тротуаре.

В кассовом зале имелось два телефона-автомата, которые находились в неопрятных вонючих деревянных кабинках.

Мартин заскочил в одну из них, схватил трубку и, с трудом переводя дыхание, прислушался. Полная тишина – телефон неисправен. В это время какой-то толстяк с трудом втиснул себя в соседнюю кабину и стал лениво набирать номер. Мартин встал так, чтобы тот его видел, достал мелочь, стараясь показать, как важно ему позвонить по возможности быстрее, но толстяк демонстративно повернулся к нему спиной и явно настроился на долгий разговор. Мартину ничего не оставалось делать, как только ждать, напряженно считая убегающие секунды, и думать о том, что он скажет жене.

– Энни? У тебя все нормально? Слава богу! – Толстяк неожиданно закончил разговор, повесил трубку и выбрался из кабины. Мартин схватил трубку, еще теплую от чужой руки, и позвонил.

– Алло?

…Это был голос Одри. Аппарат запищал, требуя платы, и Мартин опустил в него монету, но даже на начав разговор, он с остановившимся сердцем понял – Энни домой не пришла.

– Нет, – сказала Одри, – никто пока не звонил. Я думаю, что она, может быть, еще ходит по магазинам.

Мартин смотрел на темный квадратный зев входа в метро. Оттуда доносилась музыка – какой-то рождественский мотивчик, и Мартин еще подумал, что это, наверное, внизу, у эскалатора, играют бродячие музыканты.

Уже почти совсем стемнело. Нет, Энни сейчас не ходила по магазинам. Он знал, где она.

– Пока что спасли двух человек, – сказал он Одри. – Оба мужчины, я спрашивал полицейских в оцеплении. Больше я ничего не знаю. Но работы продолжаются, тут десятки спасателей, говорят, что есть надежда еще обнаружить людей.

Мартин посмотрел на стенку телефонной будки, испещренную всякими надписями. «Позвони Сюзанне», «Ким и Вив здесь были»… Миллионы людей спешат по улицам Лондона, толкутся в магазинах… Почему беда должна была сегодня случиться именно с Энни?

– Больше я ничего не знаю, – безнадежно повторил он. – Буду ждать тут до конца…

Голос Одри прозвучал очень тихо, и он понял, что она не хочет, чтобы ее услышали дети.

– Мартин, я не включала телевизор, чтобы не узнать… что-нибудь такое. Но по радио передали, что под обломками, кажется, еще есть три человека.

– Живы?

– Говорят, что вполне возможно… Мне кажется, это просто всего лишь репортерские домыслы. Восемь погибших.

Про это он знал сам. Несколько минут назад он подошел к командному фургону насколько это было возможно и спросил, спасли ли еще кого-нибудь. Офицер, с которым он разговаривал, был так же доброжелателен, как и тот, к кому Мартин подходил в самом начале, и почти так же немногословен. Восемь тел обнаружены и опознаны. Энни среди них не было. Но как Мартин не спрашивал, полицейский так и не сказал, есть ли еще надежда спасти кого-то, – возможно, просто не знал.

– Журналист, кто бы он ни был, поступил все-таки лучше, – с тоской подумал он и сказал Одри.

– Я вернусь и подожду еще.

– Ну конечно!

Мартин обратил внимание на то, что она уже не успокаивает его словами о скором возвращении Энни.

Он повесил трубку и пошел к выходу из метро. Навстречу ему и вместе с ним двигался огромный поток людей; у многих в руках были сумки, набитые рождественскими подарками.

Большинство из пассажиров, попадая на освещенную платформу, растерянно озирались по сторонам, неожиданно для себя оказавшись на другой станции. Их недоумение разозлило Мартина, и он поспешил выйти на обледеневшую улицу, и пошел назад.

Развалины универмага четко вырисовывались на фоне потемневшего неба, совсем не изменившись за то время, которое он говорил по телефону. Мартин поплотнее запахнул пальто, в который раз пожалев, что не одел теплые ботинки.

И вдруг до него донесся какой-то необычный грозный звук. Налетел бешеный порыв ветра; Мартин спрятал голову в воротник. Стало слышно, как воет ветер среди длинного ряда домов узкой улицы, по которой он шел. Затем вихрь немного стих, и казалось, что тот странный шум должен был бы пойти на убыль.

Но вместо этого он дополнился другим, таким жутким звуком, что у людей, слышавших его, зашевелились волосы на голове. Никто сначала даже не понял, откуда он доносится. Это было похоже на низкий раскат грома, только раздался он у самой земли, а не в небе. После первого удара он превратился в отдаленный рокот прибоя, бьющего в берег.

Мартин услышал, как закричали люди. За немыслимо короткие мгновения у него в голове пронеслось: «Снова бомба!» Он ждал ослепительной вспышки, но ее все не было, и он стоял, холодея от ужаса и вглядываясь в мутную, густеющую темноту.

Несомненно, еще до того, как раздался этот грохот, там что-то произошло. Раньше от разбитого фасада универмага отражались бело-голубые огни. Теперь их видно не было. Пелена густой клубящейся пыли затянула все вокруг.

Мартин побежал к руинам.

Никто не ожидал, что это произойдет так быстро.

Комиссар полиции стоял в группе саперов около трайлера, когда налетел сильный порыв ветра. Он посмотрел из-под руки на фасад и увидел, что края разрушенной стены задрожали и стали осыпаться внутрь. Он открыл рот, чтобы отдать команду, понимая, что уже не успеет этого сделать, слыша нарастающий грохот падающих дождем осколков кирпича.

– Назад! – страшно закричал он. – Все назад!

Люди бросились в разные стороны под защиту автомобилей. Гром обвала все нарастал; фасад на всю свою высоту наклонился к центру, задержался на несколько мгновений, как будто повиснув в воздухе, а затем рухнул в середину теперь уже окончательно рассыпавшегося здания.

Пыль, смешанная с густым острым запахом раскрошившихся кирпичей, взметнулась вверх.

Кашляя и давясь, закрывая руками нос и рот, комиссар полиции всматривался в пыльные облака.

Голубой брезентовый тент был разорван в клочья. Дощатые перекрытия лесов оказались погребенными под камнями.

Из-под козырька своей защитной каски комиссар полиции увидел командира отряда спасателей, оцепеневшего от ужаса, и комиссар знал, куда тот сейчас смотрел. Там, где еще совсем недавно были остатки витрины, наполовину высунувшись наружу и как-то неестественно перегнувшись, лицом вниз лежал рабочий, и его ноги мелко подрагивали.

Во мраке развалин этот грохот прозвучал, как еще один взрыв, и с ним вернулся давний, еще утренний ужас. Он заполнил все пространство, пожрал их тела без остатка, наполнил своим запахом легкие. Земля под ними задрожала от нового удара.

– Сти-и-ив!

Он услышал страшный крик Энни, а потом его заглушил нарастающий рокот обвала. Снова появилось чувство, что он падает, но сейчас было даже страшнее, чем утром, потому что Стив знал, что падать некуда. И все-таки, что-то вокруг них падало с жутким ревом.

Стив отвернул голову, чуть не вывихнув шею, прижимаясь щекой к плечу, как будто это могло защитить его. Вокруг него нарастал, словно шум прибоя, гром падающих обломков, и было ясно, что они с Энни утонут в этом смертельном море грохота и звенящих камней.

Но новой боли не было, за исключением приступов страха, ничто не напоминало его утреннее ощущение.

Злой, затихающий где-то вверху гром тоже напоминал утро. Твердый тяжелый дождь все еще продолжал падать, но теперь он стал слабее. Дождь омыл все небо, освежил воздух…

Воздух!

Стив содрогнулся, почувствовав набившуюся ему в горло грязь. Легкие тоже оказались забиты ею.

Не хватает воздуха! Нечем дышать! Попытки вздохнуть сотрясли его тело; он корчился, пока его вновь не пронзила боль в ноге. Стив мог бы застонать, но не мог дышать. Воздуха не было даже для того, чтобы откашляться. Мрак сгустился, стал еще тяжелее; казалось, что боль наполнила все вокруг.

Стив закрыл глаза, и забытье, такое сладкое и уютное, как сон ребенка, окутало его, отгоняя все кошмары сегодняшнего дня…

Он не хотел, чтобы они возвращались – боль, запах кирпичной пыли, тяжелый воздух, накрывший его лицо, словно маска. Но они все же вернулись, вернулись вместе с возвратившимся сознанием. Каждый вдох раздирал грудь, легкие были готовы разорваться от недостатки кислорода. Так, страдая, Стив лежал некоторое время в полной тишине. Тишина… Грохот исчез, закончился.

Что бы это ни было, оно пришло и вновь ушло, опять оставив его в одиночестве… Тут что-тп беспокойно шевельнулось в его сознании. Стив попытался в тумане забытья ухватить это ускользающее воспоминание, и вдруг он вспомнил!

Не в одиночестве! Он здесь не один!

Стив попытался ощутить каждую клетку своего израненного тела, чтобы понять, каким оно у него стало. Казалось, будто оно разорвано на тысячи мелких кусочков. Впрочем, плечо и рука все еще оставались его частью, и он мог их почувствовать, и даже пошевелить ими. Правая рука вытянута, и пальцы, его пальцы все еще сжимают руку девушки…

– Энни!

Имя прозвучало коротко, хрипло, но заставило Стива задохнуться. Рука, которую он держал в своей, казалась безжизненной, холодной, как лед. Он полежал несколько секунд, стараясь собраться с силами, и вновь позвал ее:

– Энни!

Тишина становилась тревожной. Что-то во всем этом было не так, настораживало. Стив тихонько освободил свои пальцы от ее пожатия и нащупал тонкую обнаженную женскую кисть. Его пальцы двинулись вверх по ее руке. Вот они наткнулись на грубый шов рукава пальто…

Все же что-то изменилось вокруг. Что же?

Стив пошевелил пальцами, щупая засыпанную песком ткань. Да, вот оно! Ткань!

Сердце забилось в груди так, что каждый его удар больно отозвался во всем теле. Ведь раньше он мог достать лишь ее пальцы! Плечо до сих пор болит от усилия, с которым он тянулся к ней. А сейчас можно нащупать всю ее слегка согнутую руку до самого локтя!

В тишине, среди безмолвия Стив слышал, как гулко и тревожно бьется его сердце. Открыв рот, он тяжело дышал, пытаясь хоть немного вдохнуть сгустившийся воздух.

Несколько долгих стылых секунд он думал только об одном – ее рука! Он держал ее, но рука уже не принадлежала Энни. За эти мгновения случилось что-то кошмарное. Спазмы тошноты свели его желудок, а потом ужас и боль, словно створки раковины, закрылись над ним, и он снова стал проваливаться в забытье.

Собрав остатки своих сил, Стив не поддался слабости, мысли его постепенно становились яснее. Наконец, он почувствовал, что теперь в состоянии посмотреть в лицо страшной действительности.

Итак, от Энни осталась одна рука…

Он крепко сжал зубы, чтобы не застонать, сделав это чудовищное открытие. Потом скользнул рукой вниз, чтобы взять ее пальцы в свои. Медленно-медленно Стив потянул женскую руку к себе… Это было нелегко, потому что рукав пальто цеплялся за обломки арматуры и кирпичей. Но рука двигалась, и он подтягивал ее к себе все ближе, пока его пальцы вновь не ухватились за женский локоть. Он стал ощупывать руку Энни выше, дюйм за дюймом, сжавшись в кулак, чтобы не потерять сознание, когда пальцы наткнутся на изуродованную плоть и обломки костей. Но пока у него под рукой были только складки разорванной одежды, и вдруг он нащупал округлое женское плечо!

Внезапно, как только до его сознания дошло то, что он обнаружил, в мозгу вспыхнула догадка – пульс! Ведь надо же пощупать пульс! Его пальцы метнулись назад к запястью и скользнули под шерстяной манжет платья Энни. Повернув женскую руку ладонью вверх, Стив указательным пальцем осторожно прикоснулся к ее тонкой нежной коже. Под пальцем еле заметно пульсировала вена: тик… тик…

Стив облегченно выдохнул. Снова взметнулась кирпичная пыль. Она жива! Он по-прежнему держит Энни за руку! И тогда Стив ухватился за нее, как за спасительную соломинку, которая одна только и могла еще удержать его на поверхности.

Думай, думай опять! Что могло произойти?

Необходимо все как следует обмозговать, чтобы найти возможность сохранить у Энни надежду.

Стив попытался вспомнить тот шум и грохот обвала, последовавшего за ним. Нет, они с Энни никуда больше не падали, но все вокруг невидимо, все обрушилось. Поняв это, Стив пришел к твердому убеждению, что границы их темного пространства сместились сами и передвинули его и Энни. Он слышал, как она выкрикнула его имя, а потом? Наверное, кто-то из них, стараясь спастись от лавины, сумел-таки изменить свое положение. А, возможно, тяжесть, пригвоздившая их к земле после первого взрыва, сместилась и освободила одного из них.

Сделав это открытие, Стив снова попытался подползти к Энни. От его первых усилий все тело пронзила боль, но теперь ему удалось приподнять поясницу и сдвинуться на пару дюймов вправо. Он чувствовал, как его левая нога тянется за ним. Вдруг его рука наткнулась на бок женщины. Стив нащупал на ее пальто пуговицу, потом другую…

Это открытие принесло ему некоторое успокоение. Значит, Энни удалось перекатиться к нему, когда начался обвал. Прежде она лежала на спине, а ее волосы были придавлены чем-то тяжелым. Теперь она лежала на боку, значительно ближе, все так же вытянув в его сторону свою руку. Наверное, Энни, собрав остаток своих сил, обрывая волосы, все-таки смогла приблизиться к нему.

Но раньше она была придавлена массивной дверью – она сама это говорила. Стив вспомнил, что сегодня утром, – господи, когда же это было? – он пытался открыть ее перед Энни. Дверь лежала на ней углом, прижимая ее правый бок. А сейчас, как Стив не пытался, ему не удалось нащупать даже края этой двери.

Итак, что бы там не обвалилось, но оно упало, столкнуло дверь и освободило Энни. Однако, что же теперь защищает их? Стив напряженно вглядывался в непроницаемую враждебную мглу. Где-то в подсознании мелькнуло, что если случится новый обвал, – они умрут.

И впервые за все время Стив подумал, что он, пожалуй, был бы этому рад…

И в ту же секунду, словно острое голубое пламя, вспыхнул протест: «Нет!» Его пальцы коснулись женского запястья, и он вновь почувствовал под ними слабое биение пульса…


Мартин побежал быстрее…

Облака пыли поднимались, клубясь над местом обвала, и свет прожекторов окрашивал их в разные причудливые цвета.

Когда начало темнеть, многие прохожие, стоявшие у ограждений и смотревшие, как идут спасательные работы, стали расходиться. К тому же вечером резко похолодало. Но теперь Мартину было видно, что они бегут назад, заслышав удаляющееся эхо катастрофы. Он добежал до людей, стоявших у линии оцепления и смотревших на оранжево-голубые пышные клубы над тем местом, где стоял фасад универмага.

Мартин протиснулся вперед, перепрыгнул через ограждение и побежал вдоль развалин. Вместе с ним бежали другие люди; все вокруг было наполнено их криками, скрежетом хрустящих под ботинками обломков кирпича и осколков стекла.

Мимо пробежали два человека с носилками, и Мартин увидел, что недалеко от него несколько рабочих склонились над лежащим на земле спасателем. Когда носилки поставили на землю и стали укладывать на них раненого, его тяжелый шлем упал вниз и покатился в сторону. Мартин несколько мгновений оцепенело смотрел на этот шлем, потом взглянул в сторону руин на закопченную гору камней, блоков, стропил. Голубое брезентовое полотнище хлопало, зацепившись за какой-то столб.

Мартин вытянул перед собой руки и бросился вперед.

Энни там! Она внизу! Он бросится туда и будет рыть эти руины, пока не откопает ее! Люди в форме, полицейские шлемы, пожарные с их бравыми серебряными пуговицами, – Мартин пробирался вперед в их окружении через зияющие дыры, на месте которых когда-то были двери, сквозь непроницаемую пелену пыли и бурю мелких осколков, которые сдувал с разрушенных стен ветер.

На месте обвала уже снова кипела работа. Люди лопатами, скребками и просто голыми руками опять расчищали развалины.

Мартин еще немного продвинулся вперед, и кто-то широкий, стоявший к нему спиной, повернулся и передал крупный обломок камня. Мартин, даже не почувствовав его огромной тяжести, принял камень, передал назад людям, уже ставшим за ним в единую цепь, и опять повернулся за следующим камнем. Он сжал губы, словно помогая своим мускулам, и почувствовал, как медленно исчезает наконец-то напряжение целого дня.

Наконец-то он помогал ей, работал, чтобы спасти ее!

Руки вперед, в них ложится тяжелый камень, поворот назад, камень отдан, и все повторяется опять…

– Энни! Я не позволю ей уйти навсегда! Не дам отобрать ее у меня!

Слова стучали в его мозгу одновременно с движениями рук, бросавших обломки, и поворотами тела. Вместо осколков и развалин под ногами, вместо людей, работавших рядом с ним, он видел Энни. Он видел ее дома, ожидающую его возвращения в конце рабочего дня. Вот ее лицо озаряется радостью – она услышала его голос.

Он вспомнил, как она выразительно поднимает брови, когда читает Томасу книжку, а потом весело смеется, когда на нее начинает карабкаться Бенджи, толстенький большеголовый малыш.

Он думал о ее ласковом, нежном, мягком теле, лежащем рядом с ним в их широкой постели. Привычно чувствовал ее волосы своим плечом. Ее тепло словно распространялось вокруг него и отделило от всего окружающего.

Мартин ощущал щедрую силу и искренность ее любви к ним троим: к нему и сыновьям. Если Энни мертва, и ее тепло и жизнь исчезли навсегда, как ему тогда жить!

А если она не погибла, а засыпана и лежит раненая под развалинами, о чем она думает? Боль ее ран проникла в него, стала его болью, и он утроил свои усилия. Словно автомат, он принимал и передавал назад все новые и новые обломки бетона, куски штукатурки…

– Лучше бы это случилось со мной, Энни! Я люблю тебя! Ты знала это? Как бы я сейчас хотел тебе это сказать! Как бы я хотел доказать тебе свою любовь!

Он знал, что может работать еще целую вечность и даже дрожал от нетерпения, когда передадут новый камень. Мокрые от пота волосы липли к лицу, но он даже не мог отбросить их – некогда!

Все новые и новые люди в форме пробегали мимо него, отталкивая его в сторону. Внезапно Мартин отчетливо услышал пронзительный вой сирен. Тогда он опустил бессильно руки и отступил в самую тень. Мертвенный свет прожектора выхватил в развалинах какую-то комнату, и спасатели ринулись туда. Мартин попытался тоже проскользнуть за их спинами. На корточках он съехал в темный провал и потянул на себя кусок какой-то балки, торчавший в углу. Огромное напряжение целого дня все же сказалось. Чувство бесконечности своих возможностей оказалось иллюзорным, силы совершенно покинули его, и Мартин замер с куском дерева в руках. Ледяные капельки пота застывали на его лице. Потом он почувствовал на своем плече чью-то руку:

– Кто вы?

Это был полисмен в серой шинели и высокой фуражке.

– Там моя жена! – Мартин кивнул головой в сторону, где работали спасатели, а потом посмотрел на человека в форме и увидел, как официальное выражение на его лице исчезло и сменилось симпатией и сочувствием.

– Как он молод! – почему-то, совсем некстати, подумал Мартин. – На вид ему не дашь больше двадцати лет. Может, он только на год-другой старше, чем были они с Энни в год их знакомства?

– Пройдите, пожалуйста, сюда, сэр.

Мартин устало кивнул и пошел в указанном направлении, хотя его избитые и исцарапанные руки все еще непроизвольно вздрагивали, словно ожидая, что в них положат обломок камня.

Он прошел за полицейским к ступенькам стоявшего у самых развалин штабного вагона и поднялся в него. Внутри Мартину бросились в глаза телефоны на низких откидных столиках, несколько человек, сидевших на скамейках, чего-то ожидавших. После холодной промозглой улицы в фургоне было очень тепло и даже душно.

– У меня там жена, – объяснил Мартин. – Я хочу помочь в работе, чтобы быстрее спасти ее.

– Вы точно знаете, что она там, под обломками? – Мартин неуверенно покачал головой, но затем торопливо заговорил:

– Да, да. Ей просто негде больше быть – уже столько времени прошло, как она ушла.

Слова иссякли, а мужчины в фургоне все так же смотрели на него.

– Видите ли, фасад еще не безопасен, – мягко возразил ему кто-то, по виду старший. – Я не могу позволить никому, кроме спасателей, находиться сейчас вблизи от места работ. Самое большее, что вы сейчас можете сделать для своей жены, это позволить спасать ее тем, кого специально подготовили для такой работы. Уверяю вас, они сделают все возможное, если, конечно, ваша жена там.

– Я хочу помогать! – повторил Мартин.

– Понимаю, но что получится, если после моего разрешения вы пойдете туда, и на вас рухнет какой-нибудь обломок стены?

Полицейский нетерпеливо потер пальцами переносицу. Мартин ясно видел, что с ним изо всех сил стараются быть предупредительными и внимательными, но в то же время его присутствие раздражает всех.

– Почему бы вам не пройти вниз по улице в местный полицейский участок, – предложил ему кто-то. – Там вы могли бы выпить чашку чая, согреться. Сейчас наша сотрудница вас проводит, а как только мы тут что-нибудь узнаем, так сразу же немедленно сообщим вам.

Офицер потянулся к одному из телефонов.

– Я бы все-таки предпочел остаться как можно ближе к месту работ.

– Боюсь, сэр, что тогда я просто обязан просить вас выйти за пределы ограждения. Внутренний пояс оцепления – это ближайшее место, где можно находиться, – и комиссар скомандовал через плечо:

– Констебль, проводите, пожалуйста, господина. Мартин подумал об уже виденных им сегодня юных лицах, замерзших, обветренных под высокими шлемами.

– Нет, спасибо, – покачал он головой. – Я сам найду дорогу.

Они кивнули, ожидая, пока он выйдет и даст им работать. У двери Мартин на секунду задержался.

– Скажите, там говорили… По радио сказали, что под обломками обнаружили еще трех человек. Это правда?

Офицер помедлил несколько секунд и потом ответил:

– Да. До того, как рухнула стена, по крайней мере, один из этих людей был жив. Мы слышали крик.

– Есть еще хоть какая-нибудь надежда?

– Думаю, что определенная надежда еще сохраняется.

Мартин болезненно поморщился и встал со своего места, ссутулясь, словно старик.

– Энни, ты ли это кричала там, внизу?

Его проводили за оранжевую линию оцепления, но он подошел как можно ближе к штабному фургону и снова стал смотреть на развалины.

За его спиной началось какое-то движение, но Мартин ничего не слышал, следя за разборкой руин. Вдруг его кто-то похлопал по плечу, и только тогда Мартин полуобернулся назад, стараясь не упускать из виду остатки универмага и работающих там людей.

– Хелло! Я Майк Бартоломью из Би-Би-Си, – позади стоял парень с микрофоном, а за ним оператор целился в него объективом телекамеры. – Я видел, как вы выходили из штабного фургона. Можете что-нибудь сообщить телезрителям?

Мартин резко повернулся, чуть не выбив микрофон из рук репортера, а потом с трудом удержался от того, чтобы не ударить назойливого нахала.

– Нет! – зло крикнул он. – Я не могу ничего, черт бы вас всех побрал, сказать.

А после он снова обреченно глядел туда, в освещенный круг перед бывшим супермаркетом… и слезы застилали ему глаза.


Стив собрался с силами, приподнял плечи и рванулся еще на несколько сантиметров вправо. После этого отчаянного усилия несколько минут он лежал без движения, прикусив губы, ожидая, пока ослабеет приступ боли, затем опять собрался для нового отчаянного рывка.

Если бы только удалось подобраться к ней поближе, тогда он смог бы придумать, как помочь ей.

Энни лежала тихо, не шевелясь, и биение пульса казалось пугающе слабым.

Последние силы Стив потратил на то, чтобы проползти несколько оставшихся до нее дюймов, и тогда бессильно уронил голову на землю, тяжело страдая от недостатка воздуха.

Наконец, он добрался до Энни. Некоторое время Стив лежал, по-прежнему держа ее за руку, с трудом пытаясь вдохнуть пыльный воздух. Самым страшным в истекшие минуты для Стива была мысль о том, что от его движений может произойти новый обвал, который перекроет воздух в их подземелье. К счастью, похоже, воздух наоборот улучшался, дышать становилось все легче, и хотя пыль еще мешала, но все же в легкие поступало уже достаточное количество кисло рода.

Стиву даже почудилось легкое дуновение холодного воздуха на лице. Он лежал на боку, совсем рядом с Энни, лицом касаясь ее лица, почти физически ощущая ее близость. Внезапно ему показалось, что они похожи на лежащих в уединении влюбленных. Он осторожно высвободил свои пальцы и снова пощупал пульс. Тот все еще слабо бился. Тогда Стив отпустил ее руку и прикоснулся к лицу Энни. Он очень осторожно и бережно провел по нему пальцами, пытаясь наощупь, словно слепой – да он и был слепым в этой темноте – увидеть ее губы, нос, глаза.

Волосы Энни рассыпались у нее по щеке, и он убрал их ей за плечо. Лоб у нее был холодный, как лед, но Стив знал, что она еще жива. Чуть раньше он прикоснулся к ее губам, и когда его пальцы дотронулись до уголка рта, до того места, где запеклась кровь, губы женщины раскрылись, и он ощутил еле заметное движение на своей ладони. Потом Стив снова коснулся ее щеки, его пальцы скользнули по подбородку, дотронулись до упругой твердости женских скул. Если не считать засохшей крови в уголке рта, лицо Энни оказалось неповрежденным.

Стив полежал еще несколько секунд, отдыхая, Он размышлял. Его расстроенный мозг был занят поисками ответа на единственный вопрос: «Что же все-таки произошло там, наверху?» Он пытался вспомнить звук, которым все это сопровождалось… Это был долгий оглушительный грохот. Не взрыв а обвал. А… Наверное, обвалилась какая-то стена супермаркета. А может, спасатели сами обрушили ее и теперь окончательно погребли их.

Стив продолжал обдумывать положение, в котором они очутились. Нет, конечно, в конце концов спасатели до них доберутся, но сколько же теперь придется ждать? Он снова вспомнил про часы и подумал, что это в общем, хорошо, что он и тогда потерял.

Энни и он переместились со своих мест, так что теперь и не найти, где они упали. Щека Энни, на которой лежала его ладонь, стала чуть-чуть теплее. Волосы ее были запорошены пылью, но крови на голове не было. Со всей осторожностью Стив приподнял ее тяжелую голову и подложил под нее свою правую руку. Вроде бы нигде на ее лице не прощупывались переломы. В первый раз за последние минуты в сердце Стива шевельнулась надежда.

Голова Энни теперь покоилась на его ладони. Своей свободной рукой он нежно погладил, расправляя, ее волосы.

И вдруг, как бы в награду за все его страхи и усилия, Энни слегка пошевелилась, а потом что-то прошептала:

– M-м…я…я…чи. ки…

Стив попытался вслушаться, чтобы понять смысл того, что она шептала: «Мальчики». Вот что!

– Энни, – шепнул он, потом повторил ее имя громче, настойчивей. И ничего в ответ. Она снова неподвижна.

Уже в который раз Стив стал обстоятельно обследовать ее тело. Ощупал горло, а потом провел рукой по тем лохмотьям, в которые превратилось пальто. На уровне грудной клетки Энни он задержал ладонь. Сначала просто что-то привлекло его внимание какое-то отличие в самой структуре ткани. Он провел рукой чуть ниже, и тут его пальцы наткнулись на то, чего он и боялся. Кровь… Под боком Энни уже набежала целая лужица крови, просочившейся через одежду.

Стив не мог просунуть руку ей под поясницу, чтобы определить, сколько крови натекло, но внизу на камнях, куда он опустил руку, и под женщиной было липко и мокро.

Кровь была и там, перемешанная с грязью и пылью. Он поднял ладонь ко рту. Вкус крови и грязь. Когда его пальцы снова коснулись земли под ее телом, ему показалось, что лужа крови стала больше.

Стив в отчаянии откинулся назад. Легчайший порошок пыли струйкой душа полился на него сверху.

Энни слабела с каждой секундой и будет становиться все слабее, пока не умрет у него на руках!

И тогда он в отчаянии закричал прямо в черную бездну над ними:

– Ну где же вы? Что вы копаетесь там, ублюдки! Когда же вы нас отроете?

Крик получился хриплый, как карканье, в горле было сухо. Стива начала мучить жажда.

Теперь уже некому и некуда кричать… Все это больше не имеет никакого значения…

– Энни… – прошептал он, повернувшись лицом к ней, почти прикасаясь губами к ее голове. – Я здесь, с тобой… – шептал и шептал Стив.

Навалилась слабость. Почти удобная и уютная вялость начала сковывать его истощенное тело. Густой спертый воздух стал теплым одеялом.

– Если бы не жажда, – подумал Стив, – я бы, пожалуй, смог заснуть… Как влюбленный, держа лицо Энни в своих ладонях. Если удастся чуть-чуть подвинуть руку, то я смогу прикоснуться губами к ее щеке…

Энни… не Кэсс или Викки. Незнакомка, которую он теперь так хорошо знал.

Стив напряг глаза, стараясь не дать им закрыться, чтобы не уснуть.

– Не спать! Нет!

Он заставил себя думать о чем-нибудь, вспоминать все, что угодно, лишь бы поддержать свое едва тлеющее сознание.

Наверху свет прожектора образовал яркий эллипс, пропадавший в темное провале уже расчищенной территории взорванного супермаркета. Людей прибавилось, и они работали в этом освещении быстрее и ожесточеннее. Обвал произошел, при этом ранило двух человек, но теперь опасность миновала.

О раненых забыли после того, как они оказались вне опасности. Теперь спасатели яростно работали, врываясь в то место, где еще недавно стояли строительные леса. Снова натянули брезентовый тент, и он защитил работающих от ветра и дождя со снегом.

Полицейские, стоявшие снаружи в оцеплении, слышали, как все чаще громыхали отбрасываемые прочь обломки и пронзительно выли отбойные молотки.

…Было уже десять минут шестого. Прошло сорок две минуты после того, как рухнул фасад, – это казалось невероятным, но первый этаж уже опять был освобожден от обломков, и рабочие снова приступили к раскопкам фундамента и подвала.


Был теплый летний день. Энни играла в саду возле дома. Она знала, что это сад, потому что чувствовала запах скошенной травы, на которой был расстелен ковер, вдыхала густой аромат листьев герани, стоявшей на подоконниках в ящиках.

Потом она как-то ударилась. Возможно, упала на дорожке и разбила коленку, а может, стукнулась головой об косяк, когда порывом ветра внезапно захлопнуло дверь.

Вся в слезах она побежала к матери и уткнулась головой в ее колени, и та промыла ей царапины, утерла слезы с лица. А потом они вместе пошли в прохладную гостиную.

На пианино и низеньком столике у камина стояли фотографии – мама и папа в молодости, Энни с братом на берегу моря. Все так спокойно, мирно. Энни лежала на диване. На ногах у нее белые сандалии, белые ажурные носочки, а ее льняное платье было такого же зеленого цвета, что и ленты в ее косичках. Мать убрала волосы с ее щеки.

Энни блаженно улыбнулась. Пока она лежала, у нее появилось удивительное ощущение. Оно казалось немного странным, но в то же время таким теплым, уютным и безопасным.

За один краткий миг перед ее глазами прошло все ее детство: летние полдни, дни рождений и другие праздники, зимние вечера – все это смешалось и соединилось в воспоминания одного дня.

Энни немного повернула голову, чувствуя прикосновение материнских рук и боясь, что это всего лишь видение, и оно сейчас покинет ее.

Ей бы очень хотелось прикоснуться к матери, но Энни знала, что этого никак нельзя делать, потому что видение сразу лопнет, как воздушный шарик, лишь только она прикоснется к нему.

Прошло еще немного времени, и Энни почувствовала, что ее улыбка угасает. Такие четкие, ясные воспоминания о детстве никогда не бывают у ребенка! Детское восприятие жизни, с мельканием разнообразных удовольствий и необъяснимых потерь, коротких разочарований и радостного ожидания ушло навсегда.

Вокруг нее был холод, а не приятная прохлада, и она уже не ребенок. Словно издалека, со стороны Энни увидела себя в той гостиной. Вот она садится, затем опускает ноги с дивана и бежит к двери, а банты в ее волосах трепещут, как две бабочки. Мать остается сидеть на диване, глядя на нее, и ее лицо печально.

Но это уже не мать, а сама Энни, и это она смотрит в открытую дверь, а солнечные лучи рисуют длинные яркие прямоугольники на паркетном полу холла…

Ей послышались голоса сыновей в саду, и тогда она встала и подошла к окну. Там не было девочки с бантами. Там играли Томас и Бенджамин. Бенджи катался на своем педальном автомобильчике, а Том карабкался на ветку грушевого дерева.

Они оба звали ее, а она не только не могла подбежать к ним, но даже была не в состоянии ответить им.

– Мальчики! – попыталась Энни позвать сыновей.

Кто-то все-таки ее услышал – это она знала точно. Было очень приятно чувствовать себя не одинокой среди темноты и боли. Этот кто-то был совсем рядом, и Энни услышала, как он ей сказал: «Я здесь…»

Энни хотела попросить, чтобы ее сосед вышел и посмотрел за детьми, но сил для этого у Нее не нашлось, и она продолжала смотреть в окно, зная, что он увидит то же самое, что и она.

Сыновья были увлечены своей игрой. Бенджи ехал по дорожке и лицо у него было серьезное и сосредоточенное. Том повис на ветке, болтая ногами, делая вид, что вот-вот упадет, и явно желая попугать Энни. Она помахала детям рукой, но они не махнули ей в ответ. Глядя на них, Энни чувствовала такое же спокойное умиротворение, как и тогда, когда представляла себя ребенком. Только в этом саду почему-то было очень холодно. Деревья стояли голые, и, кажется, собирался пойти снег. Вот он уже начал белой пудрой покрывать стены и дорожки сада. Вдруг поднялся резкий, пронизывающий ветер. А дети, ничего не замечая, продолжали играть в саду.

Энни знала, почему ей так холодно и грустно. Она боялась оставить детей одних, но чувствовала, что слабеет и теряет их. Ее любовь к сыновьям наполняла каждую минуту ее жизни, и тысячами нитей неразрывно связывала ее собственную судьбу с судьбами мальчиков. Разве сможет эта темнота оборвать такие нити? Разве может когда-нибудь кончиться ее любовь?

Энни отвернулась от окна в сад, пошла по дому, и каждая комната дарила ей новые воспоминания. Вот ее сыновья лежат на полу, почти касаясь друг друга своими головками, рядом с игрушечной железной дорогой. В своей спальне Энни увидела детскую кроватку, куда она положила Тома, когда принесла его домой из больницы. Он лежал под белым покрывалом – маленький, теплый сверточек… А вот их лица обернулись к ней от обеденного стола в кухне. Лицо Бенджи измазано повидлом… Почему-то детские голоса стали подниматься к самым звездам, и Энни услышала у себя над головой торопливые шаги.

Энни уже была вне дома. Она хотела быть там, с ними, но случилось что-то ужасное, что не позволяло ей вернуться назад. Она чувствовала любовь детей к ней, и как она нужна им, но круг который их соединил, разорвался, и его острые края смертельно ранили ее.

Боль этой потери стала нестерпимой, и Энни громко застонала. И в ту же секунду рука, обнимавшая ее задрожала.

– Том! – позвала она, – Бенджи!

– Энни, – нежно произнес мужской голос, как будто любимый позвал ее из тьмы.

– Держись, девочка. Они идут к нам… Я их слышу…

Энни не поняла, что он имеет в виду. Она была в саду и смотрела на своих сыновей, играющих в нем…

А Стив все прислушивался. Скрежет заступов и вой пневмомолотков становился все громче, и тело вибрировало от резких металлических ударов по камням у них под головами. Но одновременно с этими спасательными звуками Стив чувствовал, как с каждой секундой Энни уходит от него все дальше и дальше, и со страхом ждал, что скоро произойдет самое ужасное.

– Думай о своих детях! Умолял он ее. Скоро ты будешь с ними. Как бы я хотел иметь детей!. Раньше я никогда этого не хотел. А теперь слишком поздно!

Скрежет над головой был уже совсем близко, но Стив чувствовал, что он сам отдаляется от этих звуков.

Жестокая шутка судьбы! Он улыбнулся, но уже не мог вспомнить почему. И, тогда он положил ладонь на щеку Энни, надеясь, что их связь от этого прикосновения окрепнет и они сумеют продержаться еще немного…

– Если бы я имел детей! – пробормотал он. – Но я все делал не так. Сегодняшний день изменил меня, раньше я был не таким. Это я точно знаю. Может поэтому и не вышло у меня ничего с Кэсс. Раньше я как-то не думал об этом.

Энни повернула голову, возможно, чтобы лучше слышать, возможно, чтобы крепче прижаться щекой к его пальцам. Стив взял ее лицо в свои ладони.

– Хочешь, я расскажу тебе еще кое-что? Я рассказал много, но далеко не все.

Он начал говорить. Энни слушала его рассказ, и маленький мальчик, о котором он рассказывал, становился одним из его сыновей, и вот уже Стив, Томас и Бенджи бегут вместе по садовой дорожке, а ветер относит в сторону их голоса…

Конечно, в этом доме он бывал и раньше. В тот день, когда мать привела его сюда с чемоданчиком, в котором лежали его нехитрые вещички, Стив знал этот дом также хорошо, как и свой собственный. На третий этаж вели выщербленные ступени с выпадающими кусочками цемента. В гостиной, ожидая их с матерью, сидела бабуля. Еще в квартире была кухня с потрескавшимся линолеумом на полу. Там стояла плита, покрытая серой эмалью. Вокруг какой из четырех ножек плиты натекли кольца жирной грязи, и вид этих засаленных ножек с прилипшими к ним волосками, вызвал у него приступ тошноты.

– Вот мы и пришли, – сказала его мать. Когда у нее был такой бодрый голос! Стив знал, что она собирается сделать что-нибудь такое, что ему совсем не понравится.

Нэн, его бабушка, едва приподняла подбородок и хмыкнула: «Я вижу…». Он оставался с Нэн и раньше. Он не любил спать в комнатушке позади кухни, потому что там не было даже самого маленького окошка, и просыпаясь по утрам, в комнате все равно было темно, даже если над Хай-Стрит светило ослепительное солнце.

Мать отнесла его чемодан в эту самую комнату. Когда она раскладывала там его вещи, Стив заметил, что их, пожалуй многовато для одной или двух ночей.

Бабушка поставила чайник, заварила чай, и его мать выпила чашку, держа ее в руке, стоя у окна и глядя на улицу. Она избегала взгляда Стива, и это его насторожило и напугало.

Потом, допив свой чай, она подошла к нему и обняла:

– Послушай меня, Стив! Мне на некоторое время нужно уехать. Ты побудь тут немного, слушайся свою бабушку, а там и я приеду и заберу тебя, хорошо?

Он испуганно кивнул, зная, что возражать и спорить бесполезно – взрослые все равно сделают все по-своему.

И вот мать оставила его с бабушкой, он пошел в свою комнату и достал свои игрушечные автомобильчики из чемодана. А потом он играл ими на кухне, на драном линолеуме, стараясь не смотреть на жирные пятна вокруг плиты.

Мама иногда навещала его, но со временем ее визиты становились все реже и реже.

Первое время она еще приносила деньги, и бабушке это нравилось.

– Может быть, на следующей неделе, – отвечала она, если Стив спрашивал, когда же она заберет его отсюда.

Потом она стала приходить без денег, и Нэн из-за этого сердилась и ругалась с ней. И, наконец, мать перестала приходить совсем.

Сейчас Стив лежал во мраке, сжимая Энни в объятиях, и пытался вспомнить, что и как было потом. Сделать это было необычайно трудно, потому что все дни были похожи один на другой.

Очень долго все оставалось неизменным вокруг него, только сам он становился взрослее с каждым годом. Стив до сих пор помнит все места, связанные с его детством.

Рядом с домом бабушки была большая школа, сложенная из серого кирпича и окруженная высокой проволочной сеткой. После занятий в школе он играл в конце улицы среди воронок от бомб и всяких глубоких ям непонятного происхождения, зарастающих энергично укоренявшимся Иван-чаем. Эта обстановка и заменяла ему друзей, и если когда-то у него и было теплое чувство к тем местам, то сейчас он этого не помнил.

Однажды Нэн за что-то рассердилась на него, и тогда Стив закричал в ответ:

– Я уйду отсюда! Я найду папу и все ему расскажу! – Саркастически улыбаясь, бабушка сказала:

– Для того, чтобы найти его, понадобятся детективы получше тебя, дружочек.

Примерно тогда же он узнал, что его мать уехала со своим другом в Канаду.

Через некоторое время, после долгого молчания, она прислала письмо и немного денег. Мать написала, что часть денег – для рождественского подарка. Вот тогда Нэн сказала, что они поедут в Уэст-Энд «Сэмфридж» (она выделила голосом в «Сэмфридж») – повидать Деда Мороза.

– Мне было восемь или девять лет для такого свидания. Моя мать забыла, что я вырос, она должно быть все еще думала, что мне только шесть лет. И все-таки мы пошли. Вернее, поехали, на автобусе через весь город. Эту поездку я помню до мельчайших подробностей.

Собственно, сам Дед Мороз его не особенно интересовал. Обыкновенный парень с бородой из ваты и в забавном костюме. Но все остальное показалось ему видением райской жизни. Они с бабушкой ехали на эскалаторе мимо зеркальных колонн огромного супермаркета, в которых отражались толпы покупателей.

Стив смотрел вниз, на россыпи всевозможных товаров, ярких, манящих, благоухающих и никто, даже бабушка, не поражались этому великолепию.

– Для некоторых это вполне привычно, – вот и все, что сказала ему Нэн.

А он, он мог бы там оставаться хоть целый день. Просто бродил бы между прилавками туда-сюда, глядя на все эти богатства. А какие там были люди! Все с красивыми прическами, элегантные, в мехах, такие улыбающиеся, приветливые.

Когда, наконец, бабушка вытянула его оттуда, они пошли пешком по Оксфорд-Стрит, заглядываясь на каждую сверкающую витрину. Они зашли выпить чаю в Лайонд-клуб и сели за угловой столик возле самой двери. Стив пил чай и смотрел в окно на проезжавших мимо такси и роскошные лимузины. Именно в этот день Стив решил, где он будет жить и как.

– Я помню, какой серой мне показалась бабушкина квартира когда мы вернулись назад. Серой и унылой. После того дня было уже неважно, сколько времени придется ему тут еще прожить, прежде чем я покину этот дом навсегда. Теперь это был только вопрос времени…

Энни молчала. Стив отбросил вновь ее волосы и прошептал: «Ты все слышала, Энни? Ты еще со мной?»

Да она слышала, но в то же время видела перед собой детей. Они бежали впереди, а потом вдруг остановились, чтобы заглянуть в витрину магазина. Там стояли рождественская елка, на ветках ее висели яркие стеклянные шары, сверкавшие всеми цветами радуги. Вокруг дерева лежали подарки в блестящей серебряной бумаге и перевязанные алыми шелковыми лентами.

Энни не видела лиц детей, но их силуэты были такие маленькие и беззащитные на фоне ярких белых огней. Она хотела подбежать к ним, прижать к себе, приласкать – и не смогла. У нее не хватило сил даже поднять руки, чтобы обнять мужчину, чей голос она слышала сквозь забытье. Ей так хотелось отблагодарить своего случайного знакомого за тепло, которым он окутал ее.

Она немного повернула голову и почувствовала, что он напряженно прислушивается к ее дыханию.

– Дети… – вновь произнесла она.

Стив кивнул в темноте и опять ободряюще произнес:

– Молодец, Энни, держись! Помни о своих мальчиках! Скоро нас спасут. Они близко! Разве ты не слышишь?

Энни видела детей, все еще разглядывающих елку, но уже не слышала их радостных восклицаний.

Их заглушили другие голоса и звуки, скрежещущие и грубые. И тогда, собрав последние силы она ответила мужчине:

– Да…

Работы велись в полном молчании. Спасатели сгруппировались в кругу под слепящим светом прожекторов.

Каждую минуту они останавливались и прислушивались, не донесется ли какой-нибудь звук из-под камней. А когда тишина вокруг оставалась ненарушенной, рабочие с удвоенной силой начинали врываться вниз.

Полицейский комиссар в своем штабном фургоне ждал и нервно теребил кончики усов… Мартин оставался на своем месте у заграждения, не отрывая глаз от брезентового навеса.

– Дети… – думал Стив, как бы я хотел иметь дочь! Его лицо было мокрым от слез, и мелькнула мысль, что это страшно глупо оплакивать дочь, которой у него никогда не было.

– Я бы купил ей пони, – продолжал думать Стив. – А еще она бы ходила в балетную школу, и в ее сумочке лежали бы белые матерчатые туфельки с ленточками. К ее семнадцатилетию я купил бы ей автомобиль. Однажды утром мы спустились бы с моей девочкой из гостиной вниз, я распахнул бы перед ней дверь, и она увидела бы свою машину, припаркованной рядом с домом. Тогда я улыбнулся бы и сказал ей: «Это…»

В ту самую секунду, когда он представлял, как открывает дверь перед своей воображаемой дочерью, внезапно его ослепил свет!..

Свет бил прямо в лицо, и стало нестерпимо больно от его яркости. Стив закрыл глаза, но ослепительное сияние проникло даже сквозь зажмуренные веки. Когда показалась, что сияние немного ослабело мужчина снова раскрыл глаза, и теперь пятно света было больше и ярче.

Он разжал искусанные губы и сквозь пыль, забивавшую горло закричал: «Мы здесь! Здесь… внизу!»

Свет мигнул и исчез, и Стив почувствовал мгновенное разочарование, но почти сразу же понял, что это просто чья-то голова заслонила источник света, наклонившись над их ямой, чтобы заглянуть вниз.

– Здесь, внизу… – опять позвал он, и потом, умоляюще произнес, – пожалуйста, побыстрее!

– Вы в порядке? – послышался чей-то голос. – Мы мигом доберемся до вас…

– Быстрее, – умолял он снова, – ей совсем плохо…

Он взглянул на Энни. Ее глаза были закрыты, казалось, она крепко спит, а веки были темными от пыли, покрывшей все лицо.

– Энни, – прошептал он, – мы спасены. Они уже здесь…

Она не ответила, но Стив по-прежнему чувствовал биение ее пульса под своими пальцами. Свободной рукой он попытался очистить Энни от грязи.

Неровный пучок света сделался немного пошире. Стиву были слышны разговоры людей, чьи-то команды, звон лопаты. Сейчас на свету он видел, что Энни, которую он обнимает, выглядит совсем юной. Но она казалась такой безжизненной, что теперь, после всего, что пришлось вынести, он боялся, не слишком ли поздно пришли спасатели.

– Пожалуйста, поторопитесь! – в который раз просил он их.

Вопросы сыпались на него один за другим:

– Как вас зовут?

– Это ваша жена?

– Вы знаете имя этой женщины?

Им хотелось с ним поговорить, но теперь, когда все закончилось, Стив был слишком слаб, чтобы разговаривать. Он произнес чуть слышно:

– Я хочу пить…

Спустя несколько секунд ему передали маленькую бутылочку с водой. Он взял ее свободной рукой и, приподняв голову, приложил горлышко ко рту. Вода потекла по губам, подбородку – чистая, прохладная. Он снова тяжело уронил голову.

Отдышавшись, Стив стал отвечать на вопросы:

– Ее зовут Энни. Кажется, ее тяжело ранило, когда произошел обвал.

– Ничего, ничего, не волнуйтесь, – они хотели его успокоить, он понимал это. – Сейчас появится доктор.

Через минуту кто-то начал спускаться к ним в провал, тяжело цепляясь за стенки и поднимая клубы пыли.

Стив попытался собраться с духом. Он знал, что, когда к нему прикоснутся, будет очень больно. Свет бил ему прямо в глаза и боль нарастала, становилась такой нестерпимой, что Стив испугался, сможет ли перенести ее без стонов.

Доктор с трудом втиснулся в их невообразимо узкое убежище.

– Меня зовут Тим, – сказал он. Стив подумал, что это похоже на то, как если бы они знакомились где-нибудь на вечеринке. Если бы не дикая боль в ноге, он бы расхохотался от этой мысли.

– А там наверху, Дойв, Тони, Роджер, Терри. Они все отличные ребята. Скоро они вас отсюда вытащат.

Доктору спустили сумку с лекарствами. Фонарик Тима светил так ярко, что Стив больше уже не видели лица Энни, а потом, после того, как врач ввел ему шприц в вену, свет и вовсе померк у него в глазах.

Боль ослабла. Стив лежал и смотрел на черный профиль мужчины, стоявшего между ним и Энни. Вот он стал на колени, склонился к ней и коснулся липкого пятна у нее на пальто.

Стив услышал, как доктор шарит у себя в сумке, услышал тихий металлический стук инструментов.

– Она ведь не умрет, правда? – Помедлив, доктор тихо ответил:

– Еще не знаю…

– Так пусть поторопятся же, черт побери! Почему они так медлят?

– О'кей, Стив, – назвал его кто-то по имени. – Продержитесь еще несколько минут…

Комиссар полиции припал к земле на краю ямы. Отсюда, при свете прожекторов, ему было видно голубое женское пальто и черные ботинки.

– Приметы совпадают, сэр, – один из его людей только что проверил по компьютеру данные на всех людей, пропавших за этот долгий день.

– Мужчина в сознании. Он сказал, что ее зовут Энни.

Комиссар кивнул. Несколько мгновений он думал о собственной жене и о том, что бы он чувствовал, если бы она была тут, под обломками.

– Сколько еще времени потребуется? – спросил он командира группы спасателей.

– Десять-пятнадцать минут.

Теперь люди работали в абсолютном молчании. Еще одну крупную балку нужно было поднять и отбросить в сторону прежде, чем можно было сдвинуть мелкие куски камней и бетона – последнее из того, что осталось сделать, чтобы пострадавших можно было вытащить.

Комиссар посмотрел вниз на голову доктора, а потом на санитаров с носилками, ожидавших рядом. Машина скорой помощи подъехала к самому месту раскопок.

– У заграждений ожидает ее муж, – сказал комиссар, и, когда один из его подчиненных собрался идти, добавил, – подождите. Пусть потерпит еще несколько минут, пока все будет готово, чтобы поднять ее. Он сразу бросится сюда, но если она будет без сознания, он все равно ей ничем не поможет. Отведите его в вагончик и там скажите, договорились?

Стив не знал, сколько прошло времени. Рядом стоял врач, держа в руках сумку с инструментами и какой-то флакон, из которого шла трубка к руке Энни.

Рабочие, расчищая завалы и все ближе подбираясь к ним, пытались шутить.

– Сейчас, парень, уложат тебя в кроватку рядом с хорошенькой сиделкой, и все как рукой снимет, уж ты поверь!

– Который час? – спросил он их.

– Десять минут седьмого. Придется выходить, магазин закрывается.

Он смеялся их Шуткам. Его тихий смех совсем не соответствовал тому ощущению счастья, которое сейчас переполняло его.

Он любил их всех – пожарных, спасателей, доктора. Его жизнь не кончена! У него еще есть шанс все начать сначала!

Когда рабочие в касках и тяжелых ботинках были уже совсем рядом, Стив повернул голову, чтобы еще раз взглянуть на Энни. Ее глаза были открыты, а взгляд замер на его лице.

– Ну, видишь? – улыбнулся он ей. – Я знал, что мы с тобой выберемся.

Он увидел, что она перевела взгляд на доктора и людей вокруг, на темно – сером, неподвижном лице странно выделялись ее живые глаза.

Потом Энни опять взглянула на него. Ее губы шевельнулись, и Стив услышал, как они произнесли его имя…

– Готово? – спросили сверху.

Доктор кивнул, но его губы озабоченно сжались.

– Сначала вытащим Энни, – сказали они Стиву. – А ты еще минуту-другую потерпи.

Ей больно! Стив сжал кулаки, страстно желая принять на себя хоть часть этой боли, в то время, как под измученное тело просовывали ремни. Ему хотелось взять Энни за руку, но на ее запястье были пальцы доктора. Наконец, Энни стали осторожно поднимать, и Стив увидел ужасное темное пятно на том месте, где она лежала. Ее глаза опять закрылись. Тело женщины слегка качнулось, но доктор и спасатели придержали его.

Волосы Энни свесились вниз, и Стив вспомнил, как видел их у нее на спине целую вечность тому назад, когда открывал перед ней тяжелую дверь. Сейчас они, ее волосы были серыми от пыли и в некоторых местах грубо оборванными.

Вокруг стало темно, и Стив сразу подумал о тех долгих часах, которые они вместе провели тут, под обломками.

А теперь ее унесли…

Его снова ослепила болезненная яркость прожекторов.

– Энни, – прошептал он, – я люблю тебя!


Мартин спустился по ступенькам штабного фургона вслед за полицейским. Наконец-то он узнал все.

Она была здесь, и она жива… Пока…

Его кулаки сжались в карманах так, что почти впились в ладони.

Они подошли к голубому брезенту, и перед ним придержали края полотнища, чтобы он вошел внутрь. Там горели яркие, холодные огни, какие-то люди пристально следили за спасателями, которые хлопотали вокруг чего-то, что они вытащили на свет.

Мартин рванулся вперед и на носилках увидел Энни.

Рядом с нею, поддерживая ей голову, сидел доктор. Мартину бросилась в глаза мертвенная бледность ее обнаженной руки – они разрезали в этом месте рукав пальто.

Он посмотрел вниз мимо носилок и увидел лежащего на боку мужчину. Каким темным было пространство, где она лежала! Мартин заметил, как судорожно сжимается и разжимается рука лежащего внизу человека.

Энни уносили от этого страшного места, и Мартин побежал за носилками, догнал и пошел рядом с ними. Сердце его разрывалось от безмерной печали.

– Господи! Пожалуйста! Пусть она выживет! Пусть она живет. Она должна жить!

Носилки миновали голубые брезентовые полотнища у входа.

Когда люди вышли из развалин супермаркета, Мартина ослепил яркий блеск фотовспышек. Фотоаппараты, телекамеры. Он почувствовал приступ гнева, но времени на эту суматоху уже не оставалось. Санитары с носилками и Мартин влезли в машину скорой помощи, и двойные двери захлопнулись. Как только автомобиль тронулся с места, на крыше завертелись отсветы синих мигалок. Медицинская бригада уже работала. Две медсестры и доктор что-то делали возле лежащей перед ними Энни, но Мартин все-таки нашел себе место рядом с ней. Энни опять открыла глаза. Ее взгляд, полный муки и боли, обшарил все вокруг и остановился на лице Мартина. На мгновение ему показалось, что в глазах жены мелькнуло разочарование, будто она ожидала увидеть кого-то другого. Он взял ее руку и пожал, но пальцы Энни остались все такими же безвольными и холодными.

Глава 4

Ворота больницы открылись, пропуская машину скорой помощи, и через несколько секунд автомобиль остановился у дверей приемного покоя. Санитары торопливо переложили носилки с Энни на каталку, и Мартин пошел рядом с ней. Он почувствовал на своем лице капли мокрого снега, я потом белый тоннель поглотил спешащих людей.

Каталка с носилками быстро двигалась по широкому коридору. Мартин почти бежал следом, не отрывая глаз от жены. Лицо ее было таким неестественно белым и отчужденным, что ему вдруг показалось, будто она уже умерла. Ужас опять ледяной лапой сжал ему сердце, и тихий горестный стон вырвался из груди. Спешащая рядом медсестра в синем халате с белым воротничком, внимательно посмотрела на Мартина и осторожно прикоснулась к его руке:

– Вы ее муж?

Он кивнул, не в силах сказать ни слова. Она сочувственно улыбнулась.

– Пойдемте, посидите у меня в. кабинете. Постарайтесь отдохнуть. Вам надо набраться терпения и подготовиться к долгому ожиданию. А я пока приносу вам чего-нибудь подкрепиться, хорошо?

Мартин покорно пошел за ней, провожая взглядом стремительно удаляющуюся каталку с Энни. Его усадили в удобное кресло с деревянными подлокотниками в углу комнаты, где на столе мягко светилась лампа с зеленым абажуром. Сестра принесла в пластмассовой белой чашке, и Мартин выпил горячий напиток, не ощущая вкуса, но с наслаждением чувствуя, как тепло разливается по телу.

– ОНА НЕ УМРЕТ, ПРАВДА? – Слова молоточками бились в висках, но страшно было произнести их вслух, и Мартин продолжал сидеть молча, оцепенело уставясь в одну точку.

А возле Энни уже хлопотали врачи и медсестры.

Специалист по оказанию экстренной помощи заканчивал ночное дежурство, когда весь персонал госпиталя, от главврача до гардеробщиц, был поднят по сигналу общей тревоги, Через несколько минут он уже был в самом отделении и с того времени непрерывно работал. За весь день он и его бригада приняли и обследовали сорок пять человек. Наконец, ему сказали, что скоро приведут последнего пострадавшего. В развалинах супермаркета находился еще один человек, но тот уже был мертв.

– Это предпоследняя, – сказал доктор своему ассистенту. Потом сделал несколько энергичных движений, потер ладонями утомленное лицо, чтобы прогнать усталость, и приступил к обследованию. Кожа лежащей перед ним женщины была холодной и бледной, дыхание прерывистым, затрудненным.

– Давление? – отрывисто спросил врач.

Оно было катастрофически низким, пульс едва прощупывался. Доктор решительно разрезал окровавленную одежду Энни. Живот у нее был темный от ушибов и кровоподтеков, и никакой реакции на прикосновения. Врачи посмотрели друг на друга, затем старший тихо и быстро сказал:

– Немедленно под капельницу и на операционный стол. Срочное оперативное вмешательство неминуемо.

По телефону он сообщил результаты обследования хирургам, готовым к приему пострадавшей в своем отделении наверху.

Спустя несколько минут Энни была на пути в операционную, а в приемном покое уже появились носилки со Стивом. Боль в его ноге была тупой, приглушенной обезболивающим, которое ему ввели еще позже на месте катастрофы. Он беспокойно вертелся, стараясь увидеть, где Энни. Комната выглядела спокойной, даже излишне спокойной и тихой. Но вот она наполнилась людьми, их лица склонились над ним.

– Энни, – отчетливо произнес Стив, – где Энни? – Они о чем-то поговорили между собой, потом кто-то сказал:

– Ее отправили в операционную. Но волнуйтесь, она в надежных руках. Ну, а теперь мы займемся вами.

Боль пронзила его в ту же секунду, как только врач прикоснулся к поврежденной ноге. Стив уставился на яркое кольцо ламп над головой. Радужные пятна света расплывались перед глазами, а потом, острые и четкие, соединялись вновь. Он сжал зубы и плотно сомкнул губы, чтобы удержать рвущийся крик. Наконец, доктор выпрямился, оставив его ногу в покое.

– У вас серьезные повреждения левой берцовой кости, – сказал он невыразительным, бесцветным голосом. – Ну, что же, придется и вас отправить в операционную. Там, пока вы будете под наркозом, они исправят и еще пару неполадок вашего организма.

Врач закончил обследование Стива, позвонил в хирургическое отделение и вышел в коридор. Он с облегчением подумал, что наконец-то закончился этот трудный день, и теперь можно расслабиться и выпить виски в баре напротив больницы. Но в коридоре его встретила дежурная сестра. Она озабоченно сказала, что в ее кабинете находится сейчас муж раненной женщины.

Врач с недоумением посмотрел на нее и оглянулся на приемный покой, где лежал Стив.

– Вот как, а я думал, что ее муж вон там. – Сестра покачала головой.

– Нет, он сидит и ждет у меня в кабинете. Похоже, у него шок. Надо как-то успокоить его.

Доктор устало вздохнул.

– Ну ладно, пойдемте, посмотрим, что с ним и попробуем помочь и ему.


Когда Энни вновь открыла глаза, вокруг нее и на нее изливался ослепительный свет, сначала ок был расплывчатым, потом постепенно в нем стали выделяться длинные прямоугольники ламп, а между ними разделяющий их пыльные, неосвещенные участки. Энни попыталась повернуть голову и обнаружила, что не может этого сделать. Это открытие повергло ее в холодный ужас, от которого зрачки расширились, несмотря на то, что свет был прямо в глаза. Свет давал надежду, вселял уверенность, но ей хотелось увидеть больше, хотелось знать, что находится рядом с ней. А этого-то она как раз и не могла сделать. Она собралась с силами, чтобы все-таки повернуть голову, но в ту же секунду ее пронзила боль. Боль была везде, во всем теле, казалось, что боль причиняет окружающий воздух. Энни попыталась застонать, но и этого ей не удалось. Что-то встало на пути рвущегося из груди стона.

Заслоняя собой прямоугольники света, над ней склонилось чье-то лицо. Энни внимательно посмотрела на него. Перед ней находился мужчина в белом халате с высоким воротником. «Как парикмахер» – подумала она, губы мужчины двигались, и Энни догадалась, что он разговаривает с ней. Потом он замолчал и улыбнулся, продолжая сосредоточенно глядеть на что-то.

Она попыталась спросить, куда он смотрит, шевельнула языком и почувствовала, что задыхается. Через ее горло шла какая-то трубка и, когда она это поняла, желудок сжали спазмы тошноты.

Мужское лицо опять шевельнулось, и на этот раз Энни услышала, как он говорит:

– Мы просто помогаем твоему дыханию. Энни, потерпи немного. Ты молодчина.

Итак, она в больнице. Стив говорил, что их спасут раньше, чем станет слишком поздно. Энни захотелось поднять руку, чтобы дотронуться до Стива. Пальцы пошевелились, но рука оказалась слишком тяжелой, чтобы повиноваться ей. Да, и кроме того, Энни почувствовала, что ее рука обвязана какими-то шлангами. Она чувствовала их резиновое прикосновение на своем запястье.

Энни очень устала. Закрыла глаза и яркие прямоугольники света исчезли.


Мартин весь вечер просидел в комнате ожидания. Заходил врач из приемного покоя, сказал ему, что Энни отправили в операционную, где опытные специалисты сделают все возможное для спасения ее жизни. Мартину дали какое-то лекарство, еще раз принесли горячий чай и булочки. С ним были так внимательны и добры, а он все так же оцепенело сидел, уставясь на оббитую клеенкой дверь. Наконец, уже после полночи, пришел хирург и сообщил, что Энни принесли из операционной в реанимацию. Мучительный вопрос застыл в глазах у Мартина. Врач успокаивающе положил руку ему на плечо:

– Будем надеяться на лучшее. К сожалению, у вашей жены многочисленные внутренние ранения в области живота, разрыв селезенки и глубокая проникающая рана печени. Пришлось оперировать, но больше никаких серьезных внутренних повреждений не обнаружено. Но, кроме того, у нее сломаны плечо и предплечье и множество порезов и ушибов на ногах и в паху. Досталось ей, бедной. Сейчас она в реанимации, и врачи надеются, что ее состояние стабилизируется.

– Я могу увидеть жену? – тихо спросил Мартин хрипловатым от напряжения голосом.

– Боюсь, что нет, – как можно мягче ответил доктор. – Ей может скоро понадобится интенсивное лечение. Она находится под постоянным наблюдением, и главное сейчас – поднять давление. Не думаю, что за ночь случится что-нибудь серьезное. А вы сейчас идите домой и постарайтесь немного поспать. Утром придете взглянуть на нее. Если все – таки это случится, сестра вам сразу же позвонит.

И Мартин отправился домой. Там ждала его мать, приехавшая, чтобы побыть о детьми. Он благодарно кивнул ей и устало опустился на стул. Отрешенно смотрел он на такую знакомую, такую уютную обстановку кухни, где на столе дожидался его ужин, приготовленный не Энни. Господи, неужели она только сегодня утром ушла из этого дома, ее руками и любовью созданного. Мартин почти застонал от новой волны страха за жену. Мать успокаивающе дотронулась до его руки.

– Она не погибла под обломками – это главное. Даст Бог, все теперь образуется. Расскажи лучше, как она там?

Мартин рассказал матери то, что узнал от хирурга и, не дотронувшись до еды, поднялся наверх взглянуть на сыновей.

Бенджи, как всегда, лежал, закутав одеялом себе плечи и шею, а Том спал беспокойно, вздрагивая и вертясь во сне.

Мартин лег в свою широкую кровать и задремал, но его сон больше походил на забытье. Он постоянно просыпался от того, что все время ему чудился звонок телефона.


Утром Мартин сразу поехал в больницу. Перед уходом из дома он сам позвонил туда и разговаривал с медсестрой. Та сказала ему, что его жене стало НЕМНОГО ХУЖЕ. Сейчас у нее врач.

Его машина все еще была там, где он ее вчера оставил – в маленьком переулке, рядом с разрушенным супермаркетом, поэтому он поехал в госпиталь на метро. Люди ехали на службу, уткнувшись в свои газеты, и Мартину сразу бросились в глаза кричащие заголовки передовиц и фотографии взорванного магазина. Мартин отвернулся к черному провалу окна. В мозгу стучало – ЭННИ, ЭННИ…

В маленькой холодной комнатке возле двойных дверей отделения интенсивной терапии Мартин увидел лечащего врача. Тот хирург, который оперировал Энни, уже ушел домой отдыхать. Новый доктор представился как специалист по почечным болезням.

Мартин оцепенело слушал то, что ему говорили. Рано утром Энни стало значительно хуже, отказали почки, и они подключили ее к аппарату искусственной почки. Давление в крови продолжало падать, но сейчас его, кажется, удалось стабилизировать.

– Боюсь, что нам остается просто ждать, – в конце рассказа подвел врач.

– Но она не умрет, доктор? – опять спросил Мартин и увидел как нервно дернулась отлично выбритая щека врача. И тогда он подумал: «Ему, наверное, все время приходится слышать этот вопрос от тех, кто с ним разговаривает в этих стенах. Умрет ли моя жена? Умрет ли мой муж?».

В который раз за последних два дня его поразило, насколько противоестественно то, что произошло. Почему это должно было случиться именно с Энни?

– Ваша жена молода, у нее крепкий организм. Я думаю, у нее неплохие шансы. Но пару дней нам придется подождать.

– Можно мне ее увидеть?

– Сестра вас проводит.

Ему принесли белый халат и пластиковые тапочки, чтобы одеть их поверх ботинок. Потом появилась медсестра в голубом платье, с высокой шапочкой на светлых волосах, и Мартин вслед за ней вошел в отделение. Длинная, ярко освещенная палата, в которую они попали, была разделена на маленькие кабинки высокими раздвижными ширмами. В каждой из них, как увидел Мартин, лежал кто-нибудь. Неподвижные фигуры лежащих на кроватях, были спутаны шлангами, а вокруг них, будто охраняя их покой, стояли многочисленные аппараты. Наконец, девушка, шедшая впереди, остановилась. Мартин посмотрел мимо своей провожатой и увидел Энни. То, что это она, он догадался, узнав цвет волос, разметавшихся по подушке, но ее лицо казалось совершенно чужим. Кожа Энни на щеках и под глазами была совершенно синей, во рту у нее торчала какая-то трубка. Другая была у Энни в носу. К ее запястью и лодыжке тоже были подсоединены такие же трубки. На Энни была легкая белая больничная одежда, и через открытый ворот Мартин увидел длинную борозду, пересекавшую грудь его жены. Ее плечи перевязали широкой белой повязкой, а другая, такая же, стягивала живот. Вокруг кровати, на которой лежала Энни, стояли разнообразные приборы, а над самой ее головой, висел сосуд, и из него ей в руку по тоненькой прозрачной трубке капала темно-красная кровь.

Глядя на свою жену, Мартин подумал, что она, должно быть, жестоко страдает от того, что вот так спутана всеми этими повязками и шлангами. Казалось, что ее тело уже принадлежит не ей, а захвачено всеми этими сложными машинами, а сама Энни где-то далеко-далеко отсюда.

Мужчина-санитар в белом халате внимательно смотрел на экраны трех мониторов, установленных у изголовья кровати. Мартин тоже взглянул на мерцающие кривые линии, в которых теперь секунда за секундой отражалась вся жизнь Энни.

Санитар, кивнув, указал на стул рядом с кроватью.

– Садитесь, побудьте немного с ней, – резковатым голосом с своеобразным акцентом предложил он. «Ирландец», – машинально отметил Мартин. В отделении было полно людей, умело и спокойно делавших свое дело, и казалось странным, что у всех у них есть еще и свои индивидуальные черты, такие как ирландский акцент или темная кожа. Несмотря на это, все же эти люди казались только придатками машин с их мерцающими огоньками-глазами.

– Жаль, вы не пришли минутой раньше, – сказал санитар. – Она ненадолго приходила в себя. А сейчас вот снова без сознания.

Мартин сел рядом с женой. Он хотел было взять Энни за руку, но побоялся потревожить трубки, опутавшие ее кисть, и поэтому просто прикоснулся к пальцам.

Так прошел почти целый час, но Энни не шевелилась. Мартин вспоминал, как дома она энергично хлопотала на кухне или бегала с сыновьями по садовой дорожке, и вдруг почувствовал, что в нем зарождается гневное чувство. Это был гнев на людей, которые совершили все это с Энни, но одновременно с изумлением и стыдом он обнаружил, что это был гнев и на нее, покинувшую ее, ушедшую так далеко-далеко. Он посмотрел на все эти аппараты, как будто они были соперниками, отобравшими у него Энни.

– Зачем они все? – спросил он, кивнув на экраны мониторов.

– Пульс, давление, электрокардиограмма, – охотно начал пояснять санитар. – Вот эта шкала показывает давление в ее артериях, согласно показаниям датчиков, установленных на груди у нее, вот здесь, видите? А эти трубки соединяют вашу жену с искусственной почкой.

Итак, они поддерживают жизнь в ее теле, а где она сама, душа и мысли, кто сможет ему сказать?

Через час Мартин с трудом и неохотно встал и попрощался с санитаром. Дома его ждали Бенджи и Том. Он вышел из палаты, спустился вниз и пошел к выходу из больницы, стараясь не глядеть по сторонам.


– Как она? – спросил Стив.

– Держится, – ответили ему. – Сейчас у нее муж. – Стив думал о часах, проведенных вместе с нею под развалинами. Беспросветный мрак этого подземелья все еще был реальным, чем ярко освещенная палата, в которой за ширмой стояла его кровать. В комнате негромко разговаривали какие-то люди, входили и выходили врачи, а у него в ушах все также отчетливо слышался шепот Энни. Сейчас, когда больше нет страшной, давящей темноты вокруг, он хотел говорить только с ней, и немедленно, сию минуту. За долгие часы вчерашнего кошмарного дня они так хорошо узнали друг друга. Энни теперь стала для него больше чем друг, она стала его семьей. И Стив был уверен, что Энни испытывает к нему те же чувства. Но сейчас она лежит вверху в реанимации, а рядом с нею сидит ее муж.

Когда наступил вечер, Стив окончательно пришел в себя после наркоза. Он понял это еще и потому, что теперь, хотя события вчерашнего дня еще жили где-то в глубинах его подсознания, он все-таки отчетливо различал, где его воспоминания, а где сегодняшняя реальность.

Как бы в доказательство этого в палату, улыбаясь вошла медсестра в маленькой накрахмаленной пилотке, приколотой к волосам, и отдернула занавеску перед кроватью Стива.

– Вот так, немного открою вам обзор. Вы уже совсем проснулись.

И Стив увидел напротив четыре кровати, на которых лежали и смотрели на него его соседи по палате.

В центре находился стол, а на нем огромный букет цветов. Стив приподнялся и засмотрелся на цветы словно загипнотизированный щедростью красок.


Энни снова очнулась и увидела, что световые прямоугольники над головой почти потушены.

– Они горели, – вспомнила она, – а раз их сейчас погасили, значит, наступила ночь. Сколько ночей уже прошло?

Энни сглотнула и, капсула во рту, вновь вызвала приступ тошноты.

Рядом был новый санитар. На этот раз это была женщина, и Энни отметила резкий контраст между чернокожим лицом и ослепительно белой шапочкой, закрывавшей волосы.

– Привет, милая моя, – сказала санитарка, – ваш муж сидел тут весь вечер, а теперь пошел домой. Он просил передать вам, что там все в порядке. Том и Бенджи посылают вам свои горячие приветы и просят, чтобы вы не волновались. А вы и не будете, правда? – Женщина улыбнулась, и Энни снова обратила внимание на резкий контраст между светлым и темным. Она хотела сказать: «МАРТИН…», но снова ей не дала это сделать капсула во рту. Энни вспомнила, что не может говорить и двигаться. Боль отбрасывала ее назад в забытье, а сейчас ощущалась даже сильнее, чем раньше. И все-таки она знала, что здесь, при свете ламп, она в безопасности. Улыбка санитарки была широкой, светлой, умиротворяющей. Но все же страх вернулся и охватил ее. Где Стив? Энни разволновалась от того, что не может даже повернуть голову, чтобы посмотреть где он. Он бы понял этот страх, все что происходит сейчас с нею. Он по-прежнему был с ней рядом, в ее мыслях, в ее душе. Она совершенно отчетливо слышала все слова Стива и даже видела, будто смотрела его глазами, сгорбленную фигуру его бабушки, шаркающей по их убогой квартирке. Она увидела, собственную квартиру Стива с большой абстрактной картиной на белой стене. Но почему же его самого там нет?

Энни снова сделала попытку заговорить. Ей хотелось позвать Стива, как звала она его там, в той кошмарной темноте. Но на этот раз он не ответил ей, а чернокожая санитарка положила на руки Энни свою теплую ладонь.

– Лежи-ка спокойно, будь хорошей девочкой. Ты же не хочешь повалить все мои аппараты, правда?

Энни попыталась сообразить, о каких аппаратах идет речь. Ответ находился где-то за границей ее понимания, точно так же, как одна из ламп находилась за границей ее поля зрения. Невозможность найти ускользающий ответ на этот вопрос казалось даже более мучительной, чем физическая боль. Энни почувствовала, как в уголках ее глаз начались скапливаться слезы, а потом они потекли горячими струйками по щекам.

Сиделка склонилась над ней, вытерла ей глаза:

– Ну, ну, миленькая, – услышала Энни ее ласковый шепот, – незачем плакать. Надо потерпеть, ты ведь у нас такой молодец.

Рано утром следующего дня Стива пришли навестить два офицера из отдела по борьбе с терроризмом. Они неловко уселись рядом с его кроватью, преисполненные сочувствия и сознания печальной необходимости выполнить все формальности. Детективы достали свои записные книжки.

– Сожалею, – сказал Стив, – ничего не могу сказать. Я всего лишь открыл перед женщиной дверь, и в тот же момент взорвалась бомба. Я ничего не видел.

Даже не представляю, кто бы это мог сделать.

– Что было, то уже прошло, – обессилено думал он. – Это случилось, а мы с Энни там оказались в этот момент, вот и все. Там были другие люди, но нам двоим повезло – мы пока живы. Энни, где ты?

Но радости от того, что выжил, он не испытывал. Воспоминания о том, как лежали они там, вдвоем, в полной темноте, вызывали тоску. А больше думать ни о чем не хотелось.

Детективы поблагодарили его, захлопнули свои блокноты, и вскоре их шаги затихли вдали.

Следующим, кто пришел навестить Стива, был Боб Джеффери.

Еще в самом начале когда только привезли в больницу, его просили назвать кого-нибудь из ближайших родственников.

– КЭСС? – подумал он, – НЕТ, НЕ КЭСС. А если таких у меня нет?

– Тогда, скажите просто, кому мы могли бы сообщить, где вы находитесь, – сказали ему.

В конце концов он дал им телефон Боба Джеффери. Больше потому, что тот был его деловым партнером, чем по причине их особенной близости. Боб был ему не ближе, чем десятки других его знакомых.

И вот сейчас Боб вошел в палату, грузный, в своем дорогом пальто, держа в руке один из принадлежавших Стиву итальянских чемоданов.

Он остановился у кровати Стива, посмотрел на гору одеял, подложенных ему под ногу, на одежду, в которую облекли его компаньона, а потом на искусанные губы.

– Иисус, Стив? – наконец, сказал он, – неужели перспектива вместе повеселиться на Рождество хуже, чем пребывание на больничной койке?

Стив уронил голову на подушки и от души засмеялся. Но от сотрясения во всем теле вспыхнула боль, и его смех быстро угас. Боб взглянул на серое лицо друга.

– Плохо? – сочувственно спросил он. Стив, немного помедлив сказал:

– Нет, не очень.

Ему уже сказал заходивший проведать его хирург, что они наложили гипс на его сломанные кости. Скоро его бедро начнет срастаться, и он опять будет нормально двигаться.

– Мне сказали, что я примерно месяц не смогу ходить.

Боб поднял тяжелый чемодан и поставил его на кровать.

– М-м-м, как насчет того, чтобы распотрошить все это?

На этот раз Стив не рискнул засмеяться.

– Я же не просил приносить бездну вещей.

– Ну, ну, парень, ты ничего не понимаешь в этих делах.

Им обоим было неловко от того, что один неуклюже старался продемонстрировать свою заботливость и симпатию, а другой упорно пытался показать, что совсем в этом не нуждается.

Боб стал вынимать из чемодана вещи Стива Было забавно видеть, как он доставал оттуда купальный халат, пижаму, бритвенный прибор.

– Извини, что заставил беспокоиться, – улыбнулся Стив.

– Жаль, что мало захватил, – Боб стеснялся смотреть на него. – Ты знаешь, я не отыскал твою электробритву.

– Тоже мне «ближайший родственник!» – хмыкнул Стив. – Ты что, не знаешь, что я бреюсь лезвием?

– Ха! Кто бы мог подумать, что ты намыливаешь челюсть тем ободранным пучком кошачьей шерсти, что лежит у тебя в ванной! Ладно, не волнуйся. Уверен, что тут найдется какая-нибудь хорошенькая медсестра, которая тебя побреет.

Внезапно Стиву захотелось закрыть глаза. Он устал от попыток выглядеть тем и своим парнем, которого Боб хорошо знал. Его друг заметил это и поторопился развернуть последний сверток. Там оказались книги и бутылка «Джонни Уокер».

– А можно ли мне? – засомневался Стив.

Вместо ответа Боб вылил воду из стакана, стоявшего на столике у кровати, и плеснул на дно немного виски. Стив пригубил, и знакомый вкус приятно обжег язык и прояснил сознание.

– А-а, вот так куда лучше, спасибо, – искренне поблагодарил он.

Боб стоял у кровати, немного отклонившись назад, держа в руках пустой чемодан.

– Ты знаешь, – сказал он, – сюда не пустили никого, кроме меня, да и мне разрешили побыть только несколько минут. Но все передают тебе самый горячий привет, все-все!

Стив знал, что его компаньон имел в виду тех, с кем они работали – коллег, бизнесменов. Известно, как распространяются такого рода новости.

– Марианна тоже передавала тебе привет. Стив, старина, если мы что-нибудь можем сделать…

Марианна была женой Боба. Стив кивнул.

– Хочешь, я позвоню кому-нибудь?

– Ну, – пожалуй, позвони Кэсс или Викки Шоу. Номера в книжке на моем столе. Дженни знает где. Скажи им, что у меня все в порядке.

– Ладно, обязательно разыщу их. Слушай, может мы тебе подыщем отдельную палату? Что-нибудь с телевизором и телефоном?

Стив оглядел свою комнату с полузакрытыми шторами и ширмами. Он еще не разговаривал ни с одним из своих соседей по больничным, койкам, но все равно благоприятно чувствовать рядом их присутствие. И то, что в центре, на столе лежала эта груда цветов, почему-то стало особенно приятно и важно.

– Мне и тут отлично. Кстати, Боб, я вчера собирался встретиться с Аароном Джекобсом по поводу рекламы фруктового сока…

– Да, не думай ты об этом чертовом бизнесе, Стив! – перебил его Боб. – Не беспокойся ни о чем.

Все-таки он отличный парень! Они проработали вместе много лет, провели немало рекламных компаний, побывали на сотнях презентаций, но эта мысль никогда раньше не приходила Стиву в голову. И сейчас он как будто впервые видел этого немного суетливого от смущения человека, который уже собирался уходить и все не уходил, пытался сказать что-нибудь приятное или сделать что-то полезное.

– Есть одна вещь, о которой я бы хотел тебя попросить, – внезапно произнес Стив. Боб тут же с готовностью наклонился к нему, довольный тем, что может быть еще чем-нибудь полезен.

– Со мной была одна женщина, ее зовут Энни, там, под обломками, мы оказались вместе и все время лежали, едва касаясь друг друга. Без нее это было бы… ужасно.

– Да, в новостях что-то было об этом, но не очень много.

– Она где-то здесь. Ее привезли сюда передо мной. Я спрашивал о ней, но мне ничего определенного не сказали. Не мог бы ты узнать, как она сейчас? Только всю правду.

– О'кей, я все сделаю.

Боб исполнит свое обещание, Стив был в этом уверен. Теперь оставалось только ждать его возвращения с известиями об Энни. Они простились, и Стив вновь остался наедине со своими мыслями.


Энни была совсем плоха.

После срочной операции у нее началась пневмония. Докторам пришлось вынуть дыхательный шланг у нее изо рта и ввести его ей прямо в горло. Аппарат искусственного дыхания ровно задышал вместо нее. Ее почки почти совершенно отказали, но искусственная почка все так же очищала кровь. Прошел еще один день. Энни лежала, ничего не чувствуя, не осознавая ничего из того, что происходило вокруг. К концу дня, словно подтверждая, что в ее теле уже не осталось сил для борьбы за жизнь, у Энни началось обильное кровотечение. Кровь текла из послеоперационных швов, из порезов, из ссадин. На ее коже кровоточили те места, куда были вставлены катетеры и шланги от всех этих аппаратов.

Мартин сидел рядом с женой и смотрел на ее лицо. Он не мог даже взять Энни за руку – малейшее прикосновение вызывало у нее появление огромных фиолетовых синяков под кожей. Лицо теперь превратилось в один сплошной кровоподтек, как будто ее избивали несколько часов подряд. Он просто сидел рядом и ждал в полном отчаянии. Заведующий отделением сказал ему, что кровь его жены потеряла способность свертываться и поэтому раны не затягиваются. Из всей этой батареи шлангов и пластиковых пакетов ей вводили все вещества, которые перестала вырабатывать ее собственная кровь. И Мартин в течение долгих часов смотрел на большие емкости, медленно изливавшие свое содержимое в израненное тело. Даже волосы Энни, казалось, потеряли естественный цвет, разметавшись серыми прядями по ровной поверхности больничной подушки. Обесцветились губы, и багрово-синие пятна, словно огромные монеты, спрятали глаза.


Стив тоже ждал. Боб, пообещавший навести справки, познакомился с врачом, лечившим Энни, и тот сам спустился поговорить со Стивом.

– Как она? – спросил Стив.

Хирург внимательно посмотрел на него, как бы оценивая, насколько можно посвящать его в обстоятельства болезни Энни.

– Я держал ее за руку в течение шести часов, – настаивал Стив. – Я имею право знать, что с ней.

– У нее пневмония и острая почечная недостаточность. Кроме того, у больной множественная закупорка сосудов, а ко всему этому еще обычные послеоперационные осложнения и разные более мелкие ранения.

– Она будет жить? – Стив внимательно всматривался в лицо хирурга, но не заметил, чтобы тот пытался что-то скрыть от него. Секунду помедлив, врач ответил:

– Я думаю, что ее шансы – пятьдесят на пятьдесят. Следующие два-три дня покажут.

– Спасибо, – Стив откинулся на подушки.


Прошло два дня.

Третий день был кануном Рождества. Все обитатели госпиталя вели себя с напускной, неестественной веселостью. Сиделка приколола блестящее колечко мишуры на свою форменную шапочку, бумажные ленты серпантина протянулись через всю комнату. Стив со своей кровати видел нарядную рождественскую елку, установленную в большой светлой комнате, разделявшей их палату и женскую, находившуюся напротив.

Двойной ряд кроватей, разделенных ширмами, узкое пространство за дверью стали для Стива его миром, родным и близким. Ему пришло в голову, что он знает всех своих соседей по палате так же хорошо, как Боба Джеффери или других своих прежних друзей.

В день взрыва эти две палаты, восьмиместная мужская и женская напротив, были освобождены для приема пострадавших. Их привозили сюда одного за другим, и вскоре они обнаружили, что-то, что они все пережили в тот день, объединило их крепче, чем годы знакомства.

По молчаливому соглашению они почти никогда не заговаривали о взрыве, словно надеясь, что так будет легче преодолеть все его последствия. И этот немного раздражающий сговор объединил продавца газет, стоявшего на улице и засыпанного падавшими обломками и стеклом, и мальчугана – рассыльного, и пятерых покупателей, и самого Стива.

За те дни, которые им уже пришлось провести вместе в одной палате, Стив против своей воли стал чем-то вроде местной знаменитости. И дело здесь было даже не в том, что он больше других провел времени под развалинами или пострадал серьезнее их. Действительной причиной известности был тот ливень подарков, который обрушился на него, когда его знакомые узнали о случившемся. Цветы, открытки, сладости приходили каждому из них и каждый день. Это было Рождество, и мир чувствовал к ним симпатию, смешанную с чувством вины перед ними. Заваленный подарками стол в центре палаты не оставлял на этот счет никаких сомнений.

Но презенты на имя Стива от его коллег по рекламному бизнесу, от его друзей и партнеров были совершенно выдающимися по своей щедрости. Здесь были копченые лососи, коробки с шампанским и виски, шоколадные трюфели и целые фруктово-цветочные композиции в огромных, перевязанных плетеных корзинах. Стив сначала даже растерялся от всей этой лавины даров. Ему ничего не было нужно из всей этой роскоши, может быть, за исключением цветов, чтобы любоваться ими. Все остальное он просто раздавал санитаркам, сиделкам или другим больным. А когда он заметил, с каким удовольствием они встречали каждый новый подарок, то ему и самому это стало нравиться.

В самый канун Рождества Боб Джеффери и некоторые друзья по кинобизнесу прислали ему телевизор и видеомагнитофон. Вместе с аппаратурой была коробка с видеокассетами, а на них две дюжины новейших художественных фильмов. Некоторые из них еще даже не были в прокате.

Мальчуган-рассыльный перебрался к Стиву на кровать и залез в коробку.

– Ух ты, ни одного из этих фильмов я даже и не видел раньше! – восторженно воскликнул он.

– Ну, теперь у тебя, Митги, уйма времени, чтобы пересмотреть их все.

Это был допустимый уровень намека на то, что произошло со всеми ими.

Стив думал об Энни, лежавшей где-то наверху. Он представлял, что бы они могли сказать друг другу, если бы ей случилось оказаться в этой палате вместо его теперешних случайных знакомых, которые волей судьбы оказались ввергнутыми в это принудительное соседство. В шесть часов одна из санитарок неумело откупорила бутылку шампанского. Пробка хлопнула и поскакала по гладкому блестящему линолеуму, а сверкающая, игристая влага запенилась в больничных стаканах. Сиделки поднесли каждому стакан, и старый торговец газетами, лежавший рядом со Стивом, пригубил вино и с довольным видом почмокал губами.

– Ну да, – произнес он, – знавал я Рождество и похуже.

Он оценивающе глянул на молоденькую сиделку с блестящей короной вокруг шапочки.

– А хотел бы я снова оказаться в твоем возрасте, Стиви.

То, как он назвал его – «Стиви», сама манера старика говорить, – напомнили Стиву его бабушку, его Нэн. Мысли о ней и эти украшения из цветной бумаги, мерцание чудесных огней и стариковское бормотание наполнили печалью его сердце.

– Хотел бы я быть в твоем возрасте, – сказал старик, а для чего? – подумал Стив с отчаянием.

Он никогда не плакал с самого детства, но сейчас его глаза наполнились слезами. Он бы хотел стать и выйти из комнаты, чтобы найти утешение в одиночестве, как он делал всегда, когда ему было трудно. Но сломанная нога и боль во всем теле пригвоздили его к кровати. Стив понял, что все заметили его слабость, и в мыслях ругал себя за то, что выдал свои чувства, но окружающие тактично сделали вид, что ничего не произошло, а он сам поставил на низенький столик рядом с кроватью свое шампанское и спрятал мокрое лицо в подушки.

Он лежал и ждал, пока слезы перестанут бежать из глаз, и думал об Энни. Теперь она была для него ближе, чем кто бы то ни было в мире, и он так боялся, что она может умереть.

– ТЫ ДОЛЖНА ЖИТЬ! – шептал Стив, как будто они с Энни вновь были заживо похоронены под руинами, и она могла слышать его. – ТЫ НЕ УМРЕШЬ, ДА?

Страх за нее осушил его слезы слабости и тогда Стив повернулся к тем, кто находился в палате рядом с ним, украдкой взглянул на них всех и протянул руку за шампанским.

Позже их навестили студенты медицинского колледжа, проходившие в госпитале практику и приготовившие для больных Рождественский концерт. У них была очень милая программа, и Стив почувствовал, как на его лице сама собой появляется улыбка.

Затем все успокоилось. Притушили верхние огни, и осталось только дежурное освещение. Было слышно, как молоденькие санитарки возятся и хихикают в дальнем конце палаты. Внезапно Стив открыл глаза и увидел возле своей кровати незнакомого мужчину.

Его удлиненное приятное лицо от самых глаз до уголков рта пересекали усталые морщины. Он был высокий, немного сутулый и смотрел с высоты своего роста на Стива с некоторым сомнением, словно раздумывая: не лучше ли ему уйти.

– Все в порядке, – отчетливо произнес Стив. – Я не спал.

Незнакомец потер ладонью лицо.

– Сиделка мне сказала, что я могу на минутку зайти, чтобы повидать вас.

Стив протянул руку и включил ночник. Свет окутал их, отделяя от остальной палаты, сразу потонувшей в темноте.

– Я муж Энни, – сказал мужчина.

– ОНА УМЕРЛА! ТЫ ПРИШЕЛ СКАЗАТЬ, ЧТО ЕЕ БОЛЬШЕ НЕТ!

Стив резко выпрямился на кровати, попытался приподняться на своих подушках. Ему показалось невозможным лежа встретить эту весть, которую принес ему Мартин.

– Как она? – с замиранием сердца спросил Стив и вдруг заметил, что на лице Мартина ясно видны измученность и облегчение, а совсем не смертельное горе.

– Она поправляется, – сказал муж Энни. – Мне только что об этом сказали.

Стив на мгновение закрыл глаза. Перед ним была Энни такая, какой он увидел ее, когда лампы спасателей светили прямо в ее лицо. Потом наслаиваясь на это видение, явился отчетливый образ – как будто он видит ее еще до взрыва. Она смеется, у нее разрумянились щеки, волосы рассыпались по плечам и окружили сияющим ореолом милую головку. Стив снова взглянул на Мартина.

– Слава Богу, – сказал он.

Теперь, когда страх за нее отступил, ему стало отчетливо видно, как устал стоящий перед ним мужчина. Он показал на стул рядом е кроватью, и когда Мартин тяжело опустился на него, мягко предложил:

– Хотите выпить? В тумбочке есть шотландское виски.

Мартин кивнул.

Стив взял бутылку, налил полный стакан и подал его Мартину. Тот залпом выпил половину.

– Спасибо…

Стив подождал, пока муж Энни опять поднял глаза и тихо спросил:

– Что про нее говорят врачи?

Мартин передернул плечами, будто от озноба, хотя и был в пальто, еще сам до конца не веря в то, что она будет жить, не взирая на длинный список навалившихся на нее болезней.

– У нее началась пневмония, но доктора вылечили ее антибиотиками. А еще подключили к аппарату искусственного дыхания. И так она дышала, а сейчас мне сказали, что через пару дней его отключат, потому что она сможет дышать самостоятельно. И почки снова начали функционировать. Они мне показали, это видно на мониторах и отражается на графиках. Знаете, у нее перестала свертываться кровь, она ее так много потеряла, что врачи даже и не знали что же еще предпринять. Ей переливали плазму и все такое, и сейчас ее кровь в порядке, послеоперационные швы заживают. Врачи полагают, что теперь она будет быстро поправляться.

Мартин положил на одеяло Стива руки в которых продолжал держать забытый стакан.

– Это было ужасно, видеть ее в окружении всех этих мониторов, аппаратов, как будто она принадлежит им, а не мне и детям. Я даже не мог взять ее за руку: у нее на коже сразу появлялись синяки.

Мартин опустил голову, помолчал. Стив ждал. Он видел Энни; образ был таким четким; ему было так жалко ее. Когда муж Энни поднял голову, Стив увидел, что он улыбается.

– А сейчас ей лучше. Она просыпалась сегодня вечером, и хотя еще не может разговаривать из-за всех этих трубок, но уже улыбнулась мне.

Стиву пришлось отвести взгляд, чтобы скрыть укол ревности. Он говорил себе – это ее муж. Он ждал, тогда у развалин весь день, и потом здесь в больнице почти всю ночь. Он сидел у ее постели все эти дни. Но понимание этого и симпатия, которую вызывал у него муж Энни, не могли уменьшить ревности.

Незаметно для себя Мартин допил остатки виски.

Его охватила огромное, легкое и пьянящее чувство радости. Оно было таким же большим, так переполняло его, что ему хотелось встать, сказать об этом всем: и затемненной палате, и молоденьким санитаркам, затеявшим веселую возню в кабинете старшей сестры. На его лицо, до этого бывшее напряженной, застывшей маской, прорвалась широкая, глуповатая улыбка, и он не мог ее удержать. Виски ударило ему в голову, разлилось теплом по всему телу.

– Вы знаете, она, должно быть, очень хотела жить, – воскликнул он. – Она, наверняка, очень этого хотела.

Стив кивнул.

– Да, – подтвердил он. – Да, очень.

Рука Мартина вздрогнула. Он собирался положить ее на плечо Стиву, но почувствовал, что почему-то не может этого сделать.

– Я, хотел вам сказать, что ей уже лучше, – снова улыбка, – и еще я хотел сказать… Спасибо вам! За то, что помогли ей.

Радужное сияние счастья, казалось, наполнило коридоры госпиталя, когда он шел к Стиву. А сейчас, когда Мартин смотрел на лежащего перед ним мужчину, он вдруг вспомнил то узкое пространство, в котором этот человек и его жена провели полные ужаса и боли часы.

– Совсем, как могила. Тесно и мрачно, – подумал он, и ему на память пришло, как однажды они с Энни видели в каком-то соборе средневековую гробницу. Это было давно, еще до рождения мальчиков. Они тогда путешествовали по стране и зашли в этот старинный храм.

Каменный вельможа и его жена лежали плечо к плечу на своем каменном ложе. Рядом с ними было такое же каменное изваяние их любимого пса, уснувшего у них в ногах. Энни и Мартин с трудом разобрали полустершийся готический шрифт на могильной плите: «И в смерти они не разлучились».

Энни, вздохнув, сказала, что это очень романтично, а Мартин поразился тому, как темно должно быть этому вельможе и его жене лежать вдвоем под могильной плитой в таком узком пространстве. Мартин и Энни вдруг оба вздрогнули, а потом рассмеялись и пошли рука об руку в боковой предел собора любоваться мозаичными витражами на окнах.

Эта страшная могильная близость сейчас припомнилась Мартину и его словно обдало холодом от этого воспоминания.

– Я очень рад, что ей стало лучше, – произнес Стив. Слова прозвучали как-то официально, но они не выдали его чувства, и это было хорошо.

– Я много думал о ней и очень беспокоился. Право, меня не за что благодарить, мы просто помогали друг другу. Когда один уже совсем цепенел от страха, другой старался убедить его, что все будет хорошо. Я знаю, что не смог… не смог бы так долго продержаться, если бы не Энни.

Стив заметил, что в палате стало очень тихо. Муж Энни продолжал смотреть на него. В другое время можно было бы заметить, какое у него забавное, расслабленное выражение лица, какой у него дружелюбный взгляд. Хороший человек, наверняка, отличный парень.

Стив торопливо спросил: «Как ваши дети Бенджи и Том? Они должно быть… совсем измучились без матери?»

– Да, – сказал Мартин. – Они так скучают. – Стив произнес спокойнее:

– Знаете, там, под развалинами мы разговаривали… все эти долгие часы, пока не обвалилась стена. Мы говорили обо всем на свете. Она рассказала мне о вас, о детях, о вашем доме. Она говорила о том, что не хочет умирать и оставлять всех вас.

Мартин поднес ладони к лицу, потер глаза, сильно нажимая на веки пальцами. Ему пришло на ум, что он глупо выглядит в этой палате со всей своей усталостью и внезапным облегчением.

– Я знаю, она должна была говорить об этом, – подтвердил он. – Энни не могла сдаться ни – тогда, ни здесь, наверху, среди всех этих аппаратов.

– Я рад, – снова сказал Стив нейтральным тоном. Мартин встал.

– Мальчишки в порядке, хотя, конечно, Тому тяжелее, потому что он знает, что произошло с мамой, и не может пока с нею увидеться. Врачи никого к ней не пускают, кроме меня.

Стив снова почувствовал, как в груди шевельнулась ревность. Теперь он хотел, чтобы Мартин скорее ушел, но тот продолжал нависать над его кроватью.

– А у вас как дела?

Стив пожал плечами: «Сломанная нога, порезы, ушибы. Не страшно…»

Мартин осмотрелся, взглянул на тускло освещенную палату.

– Для вас это тоже неудачное Рождество, правда? А как ваша семья?

– Я не женат. А на счет Рождества… это вообще не самое любимое мое время года.

Мартин кивнул понимающе. И вдруг сказал, задумчиво улыбаясь:

– А Энни любит Рождество.

Наконец он протянул руку, Стив пожал ее, и Мартин улыбнулся на прощание.

– Пожалуй, я пойду. Дети проснутся часов в пять утра.

– Идите и постарайтесь заснуть.

– Да, – ответил Мартин.

– Теперь мне это удастся.

После его ухода Стив долго лежал с открытыми глазами. Известие о том, что Энни выздоровеет, стало для него таким же важным, как какой-нибудь драгоценный талисман. У них все будет хорошо. И больше ни о чем другом он не мог думать.


Когда Мартин вернулся домой, там было очень тихо. Его родители, жившие у них, пока Энни находилась в больнице, уже легли спать. Мартин прошел в кухню и еще выпил виски. Он вспомнил прошлые рождественские праздники, которые они проводили вместе с Энни, улыбался, думая о том, с каким удовольствием она соблюдала все ритуалы этого семейного торжества. Энни сама сшила мальчикам большие красные чулки для подарков. Мартин знал, что и сейчас, когда он поднимется в детскую, чулки эти уже будут висеть у сыновей на кроватях.

ЕСЛИ ОНА УМРЕТ…

При мысли об этом его снова охватил ужас, и он судорожно сжал стакан. Но Энни не умрет! Ее раны пока еще очень серьезны, но все-таки теперь была уверенность в том, что она будет жить. Наступили мгновения простого человеческого счастья. Сейчас Рождество, их дети спят наверху, и все будет прекрасно.

Мартин поставил пустой стакан и пошел наверх в комнату мальчиков. Взял красные чулки, которые они повесили у себя в ногах на спинки кроватей, потом поправил одеяла, и, несколько минут смотрел на спящих детей. В своей спальной Мартин достал из-за шкафа подарки, которые Энни заботливо припрятала там.

Он доставал их один за другим и аккуратно укладывал в детские чулки. Его трогала и волновала забота, с которой жена выбирала подарки, учитывая наклонности и интересы детей, Сразу было ясно, кому из сыновей предназначена та или иная игрушка. Именно сейчас он понял и оценил то, как незаметно и любовно Энни дирижировала их повседневной жизнью, обыденными делами и заботами. Почему раньше он этого не понимал и даже не замечал?

Закончив раскладывать подарки, Мартин положил раздувшиеся красные мешочки на кровати мальчиков, потом отнес самые крупные игрушки вниз, в гостиную, и разложил их под елкой. Сказочные огоньки елочных гирлянд образовали разноцветную, мерцающую в темной комнате пирамидку.

Мартин увидел, что возле камина сыновья оставили стакан виски, кусок мясного пирога для Санта Клауса и морковку для оленя, на котором тот приедет. На этом всегда настаивала Энни.

– Почему бы не угостить чем-нибудь старого оленя? – послышался Мартину ее вопрос. Вот и сегодня, должно быть, Томас попросил бабушку приготовить это угощение.

Мартин улыбался, выливая виски назад в бутылку. Потом он с жадностью съел пирог и морковку. Внезапно ему пришло в голову, что он, оказывается, практически ничего не ел с того самого дня, когда произошло несчастье.

– Здравствуй, Санта Клаус, – сказала бы сейчас Энни, будь она дома. – Пойдем спать, Мартин.

Он почувствовал на своей руке теплое прикосновение ее ладони и ощутил знакомое чувство радости и покоя, от того, что она лежит в постели рядом с ним. Мартин выключил елочные гирлянды и пошел в спальню. Как бы ни было ему самому плохо, он сделает это рождество счастливым для детей.


Как он и предполагал, дети проснулись ни свет, ни заря. Сначала Бенджи, а за ним и Том прибежали к нему с чулками, подпрыгивающими у них за спинами. Сыновья вопили от радости, глаза у них горели.

– Посмотри! – кричал Бенджи. – Он приходил!

– Все хорошо? – прошептал Томас.

Мартин откинул одеяло, и они устроили кучу малу рядом с отцом – колючую мешанину из острых локтей и коленок.

– Тс-с-с, не разбудите дедушку с бабушкой. Да, Том, все хорошо, все очень хорошо.

– Хэй, па! Счастливого Рождества!

Он обнял их на минуту, и они утихли, затаив дыхание, прислушиваясь к таинственному шороху и треску внутри чулок с подарками.

– Ну что? – спросил Мартин. – Вы не собираетесь посмотреть, что принес вам в подарок Санта Клаус.

Сыновья одновременно нырнули в мешки. Мартин с удовольствием наблюдал за ними. И хотя он точно знал, что произойдет, сейчас он диктовал вместе с ними, разворачивая подарки. Для Бенджи, который очень любил рисовать, раскрашивать или мастерить что-нибудь, в чулке оказались толстые круглые фломастеры, наполненные яркими, светящимися красками, и он сразу же схватил их своими маленькими неумелыми пока пальчиками. Еще там были блокноты с оранжевыми, черными и фиолетовыми страницами, так и ждущими, чтобы на них что-нибудь начеркали, а еще строительные кирпичики, которые так восхитительно – удовлетворенно клацали соединяясь, и картинки, чтобы раскрашивать и вырезать их. Для Томаса, живого, сообразительного и задиристого мальчугана, в мешке оказались карманные головоломки и миниатюрные роботы. Там были игрушки-трансферы, превращавшиеся в нечто совершенно иное, если правильно повернуть или нажать в нужном месте. А еще в его чулке была модель самолета, которая, если ее запустить, безошибочно возвращалась в руки владельца.

И кроме того, для обоих мальчиков было припасено «смертельное» оружие космических пришельцев, о котором они так давно мечтали и против которого были решительно настроены и Энни, и Мартин. Но сейчас он, увлеченный, как и сыновья, разглядыванием подарков, только улыбался. В который уже раз строгие педагогические принципы Энни отступили перед зовом ее мягкого сердца.

– Как здорово! – подвел итог Томас, откидываясь назад и удовлетворенно вздыхая. Потом он вспомнил про мать, и лицо его омрачилось.

– Жалко мамы нет дома… – Мартин привлек его к себе.

– Она скоро вернется, – пообещал он. – Прошлой ночью ей стало значительно лучше. Скоро вам можно будет повидаться с нею.

Тень на лице сына сразу исчезла.

– И тогда я смогу шпарить своим гамма-бластером эту проклятую больницу.

– И я, – встрял Бенджи.

– Ну, ну, – хмыкнул Мартин, – шпарьте-ка, вы лучше сами в свою комнату. Я приготовлю чаю и расскажу деду и бабушке о маме.

Он выбрался из кучи оберток и коробок вместе с детьми, скакавшими вокруг него и стрелявшими во все стороны из своих «смертоносных» штучек.

ВСЕ ПРЕКРАСНО! – подумал Мартин, – все должно быть очень хорошо.

Он раздвинул шторы и увидел, что свет рождественского утра уже озарил городские улицы.


Рождество было именно таким, каким его Стив и представлял себе. Из палаты напротив в своих розовых, похожих на турецкие, халатах пришли женщины, те из них, которые могли ходить. Они пожелали всем мужчинам счастливого Рождества. Затем началась суматоха других посещений. Пришел священник с больничным хором, который исполнил несколько хоралов, за ними явились лечащие врачи, причем некоторые из них пришли со своими женами и детьми. Дети поменьше явно скучали и бегали взад и вперед по палате, скользя на паркетном полу. После докторов приехали телерепортеры, чтобы сделать репортаж о том, как отмечают Рождество жертвы террористического акта. От всей этой суматохи Стив потерял чувство времени, ему все казалось, что еще раннее утро, хотя, в действительности, был уже полдень. Вскоре принесли рождественский обед. Заведующий хирургическим отделением разрезал индейку, и санитарочки забегали с тарелками, разнося их пациентам. Внесли вино из импровизированного винного погреба Стива; оно оказалось приятным дополнением к тому, что уже было выпито утром.

После обеда старый продавец газет, блаженно улыбаясь, откинулся на подушки и быстро погрузился в сон, безмятежно посвистывая носом.

Сразу после полудня начались визиты родственников. Одна за другой появлялись семьи. Родители, жены и дети, окружали кровати больных.

Когда в коридоре раздалось цоканье каблуков, Стив, еще не видя следующего посетителя, уже знал, кто идет.

На Кэсс было меховое пальто, купленное ею в Риме по случаю. Шкурки были подстрижены и покрашены до такой степени, что мех потерял свой натуральный вид. Единственным напоминанием о животных остались кисточки хвостиков, свисавших с плеч. Меховая шляпка была плотно надвинута ей на глаза так, что видны были только ярко накрашенные губы. В этом наряде у Кэсс был сногсшибательный вид, словно в палату зашла обложка журнала мод. И, конечно, ее появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все присутствовавшие обернулись и в течение минуты рассматривали экстравагантную посетительницу. А Кэсс остановилась рядом с кроватью Стива и посмотрела на него.

– Привет!

– Боже, Кэсс, – произнес он. – Ты не изменяешь себе даже на Рождество!

Он попытался вспомнить, когда видел ее в последний раз, и не смог. В любом случае, их последняя встреча была несколько месяцев назад.

Кэсс пожала плечами под своими мехами, расстегнула пальто. Под ним на ней была кашемировая узкая блузка кремового цвета. Она блестела и походила на мех сиамской кошки, подчеркивая сходство Кэсс с этим животным. Стиву было знакомо загадочное выражение ее зеленых дымчатых глаз. Такими они казались потому, что Кэсс была близорука, но не хотела носить очки.

– Ну и классный у тебя вид! – сказал он и закашлялся, в ту же секунду, поймав себя на мысли, что его фраза прозвучала двусмысленно. Кэсс была хороша как всегда.

– О тебе, пожалуй, этого не скажешь.

– Благодарю…

Она прошла вперед и села на край его кровати. Ее ноги под короткой вязаной юбочкой в белых чулках казались еще длиннее.

– О, дорогой, я не имела ввиду ничего такого. Просто я хотела сказать, что все это чудовищно.

– Ладно, ладно, я все понял.

– Ну вот, – подумал Стив, – кажется опять начинаем спорить.

Похоже на то, что они совершенно не способны понять друг друга. Даже трудно представить, что эта хорошенькая девушка с широкими раскосыми глазами когда-то была его женой. Она оглянулась, зябко передернула плечами.

– Ух, ненавижу больницы! Как только ты тут можешь лежать!

Он улыбнулся.

– Ого, еще как могу! Лежу, слушаю разговоры, присматриваюсь к сестричкам. Есть тут одна, очень хорошенькая, рыженькая такая… Вот так вот, наблюдаю, размышляю и сплю. Так что бывают случаи и похуже.

Кэсс рассмеялась и скрестила ноги.

– А я вот не могу так много думать. Бедненький ты мой!

Стив подумал о том, что она по-прежнему чертовски привлекательна. Если бы она лежала рядом с ним, он повел бы рукой по впадине меж ее грудей, по упругому животу, а потом еще ниже к атласному холмику меж ее покатых бедер. Он вспомнил, как она вздыхала от наслаждения и ее широко открытые глаза рассеянно останавливались на его лице.

Стив неловко пошевелился под одеялом, чувствуя тяжесть гипса на сломанной ноге.

– Болит? – невинно спросила Кэсс, указывая глазами на его ногу.

– Да нет, это не от боли.

Она уловила намек в его фразе и, довольная произведенным эффектом, засмеялась. Стиву внезапно пришло в голову, что в сущности, они очень плохо знают друг друга. Он узнал Энни значительно ближе и глубже, хотя все часы, проведенные под обломками, они только держались за руки, да потом он старался поудобнее уложить ее голову. Кэсс, глядя на него, ревниво спросила:

– А Викки? Она уже приходила к тебе?

– Викки? Да, она приходила позавчера, как только разрешили посещение всем, а не только ближайшим родственникам. На Рождество она уехала домой, в Норфолк.

Кэсс немного помолчала.

– Почему ты назвал ближайшим родственником Боба? Как будто у тебя больше никого нет, кроме него.

Стив вздохнул.

– Ну, не мог же я назвать тебя, детка. Несколько месяцев не виделись, и я даже не знал в Англии ты сейчас или нет.

– А я была здесь! Я бы сразу пришла!

Кэсс взяла его руку, приложила к своей щеке, потом посмотрела на его пальцы.

– Разве ты не знал этого? – Подождав секунду, Стив ответил:

– Нет, не знал. Помнится, именно ты проявила инициативу, уйдя от меня.

Кэсс резко мотнула головой, так что ее белые волосы разлетелись, упали на плечи, закрыли хорошенькое личико.

Кто-то в палате включил радио. Передавали запись «Наин Лессонз» и Кэролз, и они услышали кристально чистые, высокие звуки мальчишеского сопрано.

– Стив, я…

Он резко повернулся, сознавая, что не хочет и не может слушать то, что она собирается сказать, разжал свои пальцы, и рука Кэсс безвольно упала на пододеяльник.

– Боб приходил, – перебил он ее, – он сделал все, что было необходимо. Да и не так уж много требовалось.

Кэсс повернулась к нему, и Стив увидел выражение боли и огорчения, мелькнувшее в ее глазах. Все как всегда, практически так было с самого начала.

– Не очень все складно, да? – сказала она. Стив захотел прикоснуться к ее коже, но он знал, что и этого ему делать не надо. Не было смысла начинать все с самого начала.

– Да нет, – наконец, обронил он, и его слова упали в тишину, ворвавшуюся между ними.

В следующее мгновение Кэсс посмотрела на него так, как будто ничего не произошло.

– Ладно, я не собираюсь удирать сейчас же, раз уж я собралась сюда через весь Лондон. Давай поболтаем просто так. О чем бы нам поговорить?

– Расскажи мне, чем ты сейчас занимаешься. – Она тут же начала с воодушевлением перечислять все свои покупки, путешествия, которые она совершала. За это время она шесть недель провела в Нью-Йорке, побывала в Сингапуре, Риме, на Сицилии. Она была занята, а ее дела шли превосходно. Кэсс по-прежнему вращалась все в том же ярком, изысканном мире, в котором они со Стивом когда-то были вместе.

Наконец, она рассказала последний забавный анекдот из богемной жизни, и они вновь замолчали, глядя друг на друга. Внезапно, совсем другим голосом Кэсс сказала:

– Ты выглядишь таким подавленным. Почему ты не расскажешь, что с тобой случилось?

– Что случилось, то случилось. Да и не слишком много из всего этого я помню. Разве только то, что было очень больно и очень темно.

Собственно, он мог и хотел говорить обо всем этом только с Энни и ни с кем больше.

– Еще до того, как я узнала, что ты там был, я смотрела в выпуске новостей по телевизору, – Кэсс поежилась. – С тобой был еще хоть кто-нибудь?

– Да, одна женщина. Мы разговаривали с нею, держась за руки… Так было легче выжить.

Больше говорить было не о чем – Кэсс это тоже поняла.

– Ты извини меня, – произнес Стив. – Я чертовски устал.

Кэсс сразу встала, одернула свою шубку так, что снова на плечах заплясали меховые хвостики.

– Да, я вижу. Ну, я пойду. Жалко, я не принесла тебе никаких подарков.

От этих слов Стив даже поморщился.

– В этом нет нужды, мне тут и так уже надарили почти годовой запас крупного универмага.

Кэсс засмеялась: «Надо думать!»

Это была, пожалуй, первая искренняя фраза, произнесенная ими сегодня, и они улыбнулись друг другу, Внезапно Кэсс наклонилась и поцеловала его. Ее волосы коснулись его щеки. Стив отчетливо вспомнил ее такой, какой она была в ту ночь, когда ушла от него, в своих французских трусиках и черном шелковом бюстгальтере. Он обнял ее, удержав ее голову, поцеловал в ответ.

Кэсс тут же резко отскочила от кровати, совсем как тогда:

– Не надо этих вольностей, веди себя прилично!

– Да уж придется – в этом-то гипсе.

Кэсс сделала легкий жест насмешливого разочарования.

– До свидания, любимый.

– Прощай, Кэсс.

Она пошла своей уверенной, грациозной походкой, хвостики на шубе закачались вокруг нее. Уходя она так ни разу и не оглянулась.

Старик подался вперед, как только за ней закрылась дверь.

– Кто это, сынок? – спросил он.

– Моя бывшая жена.

Тот недоверчиво произнес:

– Не похожа она на бывшую. – Стив засмеялся.

– Ты знаешь, Фрэнки, внешний вид бывает обманчивым особенно у таких дам, как эта.

– Так-так, – старик откинулся на подушки, – только хочу тебе сказать – лично я не смог бы отказаться от такой красотки.

Стив окинул взглядом палату. Сейчас у нее был вид комнаты, где подошла к концу вечеринка. Пустые стулья, составленные по углам, скомканная оберточная бумага, пара засидевшихся допоздна гостей. Из открытой в холле двери тянуло запахом дорогих сигар. Стив улыбнулся, закрыл глаза, и в ту же секунду уснул.


Огни над головой были отчетливыми и яркими. Они больше не расплывались радужными пятнами, и Энни ясно видела прямые линии неоновых трубок за матовыми стеклами плафонов. Теперь она хорошо различала лица всех своих сиделок. Прямо напротив ее кровати стояли большие белые часы, каждые восемь часов предвещавшие появление нового дежурного. Сейчас возле нее находился Брендон, ирландец. Он больше всех нравился Энни, потому что его прикосновения всегда были такими легкими и осторожными. Он никогда не сделал ей больно, меняя белье или вводя ей под кожу иглу. Сейчас Энни наблюдала за тем, как Брендон, сидит в своем белом халате возле нее и считывал со шкалы монитора показания, которые потом заносил в особую карту, прикрепленную на спинке ее кровати. За его спиной, в центре палаты, на возвышении стоял стол, за которым восседала старшая сестра. Брендон закончил свое дело и наклонился к Энни.

– Ну, вот и мы, милая моя. За час вы приходите в себя второй раз. Вам удобно?

Она смогла шевельнуть головой так, что получился легкий кивок. Еще она попыталась ему улыбнуться и почувствовала, как дрожат ее распухшие губы.

– Ну, ну, девочка, ободряюще произнес Брендон. – Он постоял немного у кровати, склонив набок голову. Потом спросил ласково: – Послушайте-ка, что там такое – догадываетесь?

Голоса доносились издалека, но Энни хорошо слышала их. Кто-то пел, и звуки были теплые, знакомые, звуки рождественского хорала «Благую весть нам ангелы несут…». Звуки праздничного Рождественского дня.

– Ах, как замечательно! – вздохнул Брендон. – Это поет наш больничный хор. Правда, не хуже, чем по радио?

Энни захотелось, чтобы Мартин оказался тут же с нею, и пусть он тоже послушал бы пение. Он уже был сегодня в больнице, долго сидел возле ее кровати, а потом склонился к Энни поцеловал в лоб и ушел. Ей нравилось, когда он вот так сидит рядом с ней. Иногда он рассказывал жене об обычных милых пустяках, о доме, о мальчиках. Иногда Мартин просто молча сидел рядом, вокруг них тогда распространялась объединяющая их тишина, и это тоже было очень приятно, так как она быстро уставала все время слушать. И только однажды, когда муж взял Энни за руку, ей стало неуютно. Она хотела, чтобы ее руку сжимал другой человек – Стив. Тот, с кем они держались рука за руку все те долгие часы беспросветного мрака и ужаса. Эта мысль привела Энни в замешательство, и она тут же попыталась отогнать ее от себя.

Энни полежала еще немного, слушая пение, пока отдельные слова не стали сливаться в убаюкивающую мелодию, и она перестала что-либо разбирать. Тогда она почувствовала, как ее начинает окутывать теплой дремотной волной, и вскоре сон завладел ею. Она спала спокойно, пока не появились сновидения.


Неделю спустя, ранним утром, Стив сидел рядом со своей койкой в кресле. У него в больнице появилась привычка просыпаться очень рано. Вот и сегодня он проснулся, уже успел немного походить и теперь отдыхал в кресле, ожидая, пока сиделки поправят ему постель.

Уже несколько дней Стив вставал с кровати. Тогда, в первый раз, его с трудом сняли с койки, дали в руки костыли и, поддерживая под локти, помогли выпрямиться. Несколько дней сестры и физиотерапевт занимались с ним, заставляя каждый день ходить по комнате, немного больше, чем в предыдущий. А Фрэнк Митги и остальные соседи Стива по палате шутили и подбадривали его во время этих сражений с болезнью.

Молоденькая санитарочка, продолжая заниматься своим делом, посмотрела через плечо на него.

– Есть новости, Стив. Одна из моих подруг работает в реанимации. Когда мы ночью заканчивали дежурство, она мне сказала, что твою знакомую сегодня переводят сюда вниз, в общую палату. Там уже и постель ей готова.

Девушка кивнула в направление женской палаты, которая находилась напротив двери их отделения.

– Так что скоро вы сможете видеться.

– О! – воскликнула другая санитарка, – вот здорово, правда?

Стив взглянул на дверь. Итак, скоро, только свет, падавший из окон на половицы, будет отделять его от Энни. Пальцы непроизвольно сжались на металлических рукоятках костылей, прислоненных к креслу.

– Когда? спросил он. – Когда ее принесут? – Девушки многозначительно посмотрели друг на друга.

– Вероятно, – после обхода.

С приближением этого времени Стив почувствовал нарастающее волнение. Энни! Как хорошо, что она, наконец, выздоравливает, – это его радовало само по себе, но не менее важно для Стива было и то, что только рядом с Энни и с ее помощью он надеялся найти путь к душевной гармонии и внутреннему согласию с самим собой, таким, каким он теперь стал.

Он ждал ее, надеясь начать все сначала вместе с нею!

И еще его мучил страх. Что, если Энни посмотрит на него равнодушно – вежливым взглядом случайной знакомой?

Нет, этого не может быть! И словно заклиная судьбу, Стив крепко сжал руки и замер, глядя на дверь палаты. Перед его мысленным взором вновь, как в рождественскую ночь, возник образ смеющейся Энни.


Брендон и санитарка помогли Энни подняться с кровати. Ей подали один из ее домашних халатов, принесенных мужем, и она впервые за много дней увидела свои ноги. Ноги, казалось, принадлежали другой женщине, были незнакомыми – белые, с голубыми перетяжками и узлами вен, неузнаваемо тонкими. Брендон принес еще ее синее шерстяное платье и помог ей одеться. Энни долго не могла попасть в левый рукав. Ее правая рука все еще находилась на перевязи, так что Брендон накинул халат поверх нее, подвязал вокруг талии пояс. Кресло на колесиках уже стояло возле кровати. Санитары опустили Энни в кресло и надели ей на ноги тапочки.

– Ну вот… – Брендон улыбнулся ей.

– Вот ты и стала, наконец, человеком, – мысленно дополнила его реплику Энни.

За неделю, которая прошла с того дня, когда она услышала Рождественский хорал, самочувствие ее значительно улучшилось, выздоровление пошло гораздо быстрее. Тело обрело свой границы под ее собственной кожей, больше не разбегаясь по трубкам этих непонятных аппаратов. Энни вновь стала сама собой, оделась в собственную одежду, цвет и материю которой она сама для себя выбирала. За эту неделю она поправилась на столько, что теперь ее можно было перевести из этой тихой, наполненной легким жужжанием комнаты с ярким светом и неподвижными телами больных.

Брендон взялся за ручки кресла и покатил его вперед.

Внезапно Энни испугалась. Она привыкла к этой палате, привязалась к ней, стала ее частью. Санитары, доктора и их машины делали все за нее, а теперь ей возвращали право самой отвечать за себя – право, от которого она уже отвыкла. Двери палаты приближались и Энни было страшно от неизвестности, ожидающей там, за ними. Рука Энни вцепилась в полы халата, и сразу женщина почувствовала, какой слабой стала она за время, проведенное в этих стенах.

К двери, чтобы проводить Энни, подошли сиделки в своих белых халатах, и даже старшая сестра ненадолго покинула свой наблюдательный пункт в центре комнаты.

– Всего хорошего, удачи тебе! – говорили они Энни, сидящей в каталке. – Будь умницей в палате, внизу, а то ведь мы за тобой там не уследим.

– Почему она не будет умницей, чего болтать зря, – недовольно побурчал Брендон.

Двери отворились. Энни глубоко вздохнула. Она так долго ждала этой возможности дышать самостоятельно, что сейчас казалось немыслимым остановиться и хоть на секунду задержать дыхание.

– Сегодня днем, – пришла ей в голову мысль, – я увижу Томаса и Бенджи. – Энни повернула голову и с благодарностью улыбнулась тем, кто заботился о ней все эти нелегкие дни. – Большое спасибо, – сказала она.

Все махали ей вслед и, наконец, за каталкой закрылись двери, Энни увидела перед собой длинный больничный коридор. За ее спиной Брендон насвистывал какой-то веселый мотивчик. Она увидела тонкую, кремового цвета полосу там, где стена плавно переходила в темно-вишневый пол. Они проехали мимо дежурного, и она заметила на его одежде мелкие пятнышки. На их пути встретилась группа студентов. В своей розовой форме они выглядели словно фигуры абстрактной живописи. Казалось, что воздух сегодня был прозрачнее чем всегда, и туманная тонкая дымка окутывала все вокруг, сглаживая острые контуры и усиливая краски, сверкавшие вокруг нее.

Стоял серый пасмурный день, но Энни казалось, что этот узенький коридор был освещен ослепительным солнечным светом. Целая симфония разных звуков разливалась вокруг. Энни различала шаги людей, голоса, шум улицы и даже автомобильные сигналы.

Она совершенно четко слышала каждую резкую ноту той мелодии, которую насвистывал Брендон. У дверей лифта она зачарованно смотрела на огоньки, горевшие на кнопках светового табло. С легким шипением открылись двери, внутри зеленой кабины стоял такой пыльный, металлический запах, что Энни даже оглянулась, чтобы посмотреть, как будет реагировать на него Брендон.

– Ну как, милочка? Все о'кей? – улыбнулся он ей, а потом нажал на кнопку, и лифт пошел вниз.

Когда они спускались, восторг сжал горло Энни. Ее счастье было таким огромным, что она боялась потерять сознание. Но вот очень скоро лифт остановился, и двери вновь открылись. Энни заморгала под лучами света, который падал на нее. Наконец, они двинулись по другому гулкому коридору, в конце которого Энни увидела палату, где ей предстояло провести следующие несколько недель. Кресло катилось так быстро, что казалось, будто Брендон бежит. Спустя несколько мгновений Энни въехала внутрь палаты.

Здесь она взволнованно перевела дыхание и с удивлением огляделась вокруг. Она оказалась в джунглях среди цветов и разноцветных занавесок. Целые водопады разных красок, светлых и темных заливали ярко-красный пол комнаты. Было такое ощущение, словно до этого момента существовал темный цвет и все остальные исчезли. И вот она внезапно вернулась и мир опять засверкал всем многоцветьем красок.

– Боже, как прекрасно! – прошептала Энни. Брендон рассмеялся.

По-разному называли вторую палату, но прекрасной – ни разу!

Кровать для Энни уже была приготовлена. Белые простыни сияли, как горные вершин, сверкающие под лучами солнца.

Брендон заговорил с сиделкой, Энни улавливала их интонации, впечатления этого дня так сильно переполняли ее, что она не могла различить ни слова из их разговора. В окно, возле которого стояла кровать, была видна вереница красно-кирпичных стен, множество окон, водосточные трубы и голубей, сидящих на них. Она видела эту картину с потрясающей отчетливостью. На тумбочке у кровати стояло в горшке какое-то растение с зеленовато-желтыми цветами и красноватыми листьями.

Энни всегда терпеть не могла назойливо-красные цветы. Теперь же ей показалось, что ничего более прекрасного она не видела за всю свою жизнь. Ей захотелось прикоснуться к сочной прохладе листьев.

А на кровати в блестящих целлофановых пакетах были рассыпаны букеты ярких живых цветов.

Одна из сиделок подала Энни букет, чтобы она могла им полюбоваться. Это были хризантемы всех оттенков: от снежно-белого до темно-красного. Вокруг серебристого хрустящего целлофана вилась желтая сатиновая лента. Из-за нее достали и передали Энни карточку, на которой она прочитала послание, написанное несформировавшимся почерком:

«С любовью и наилучшими пожеланиями скорейшего выздоровления от всех в Рашхолме».

Рашхолм была школа, в которой учился Томас.

Сердечность этого бесхитростного пожелания тронула ее до слез.

Волнение, казалось, растопило все ее защитные барьеры, и Энни почувствовала, какой она стала ранимой. Она откинулась на спинку кресла, слезы текли у нее по щекам.

– Простите, – произнесла она. – Сама не знаю, почему я так расплакалась из-за цветов.

– Ничего-ничего, милая, не расстраивайся, так бывает, – успокоил ее Брендон.

Другая сестра взяла у нее из рук цветы.

– Я их поставлю в вазу, хорошо? Только предупреждаю, я не умею составлять букеты.

Энни помогли лечь в постель. Она всем телом почувствовала прохладную свежесть гладких простыней, мягкие подушки нежно легли ей под голову. Слезы медленно высыхали на лице Энни, но она продолжала тихонько всхлипывать.

– Ну, ну, ну, так-то лучше, – произнес Брендон, когда они устроили Энни поудобнее, он поцеловал ее в щеку и, уходя помахал на прощанье рукой:

– Ты держалась молодцом. Мы все наверху гордимся тобой.

– Ох, уж этот Брендон! – воскликнула сиделка, входя в комнату и держа в руках высокую вазу с хризантемами, сочувственно глядя на отрешенное лицо Энни, задернула занавеску вокруг ее кровати.

Теперь Энни лежала в своем тихом спокойном уголке. Она смотрела по сторонам, изучая каждую деталь окружающей ее обстановки. Свет из окна свободно лился на белое покрывало и бледно-розовые округлые спинки кроватей. На прикроватной тумбочке все лежали понравившиеся ей цветы.

Очень медленно Энни подняла руку и коснулась кончиками пальцев восковых завитушек лепестков хризантемы. Казалось, цветы впитывали сочные желтые краски из окружающего их мира, а затем отдавали их назад такими же богатыми, маслянисто-теплыми блестками червонного золота.

В следующее мгновение Энни почувствовала прилив острого счастья. Его приступ пронизал все ее тело, лишая сил своим огнем. Рука безвольно лежала вдоль тела, а Энни бессильно откинулась на подушки. Еще никогда мир не казался ей таким ясным и восхитительным. В эти мгновения она поняла не только то, что будет жить, но и то, как прекрасна жизнь. Благодарность за все, что она сегодня пережила, охватила ее. У нее перехватило горло и стиснуло грудь так, что стало трудно дышать. Счастье, переполнявшее ее, танцевало, как танцуют пылинки в солнечных лучах, и слепило глаза, пело в ушах и заглушало суетливый шум больничной палаты.

Энни улыбалась и трепетала, пораженная щедрой красотой подарка, сделанного ей судьбой, его чудесное сияние омывало и приобретало все, что было вокруг.

Энни была очень слаба и в то же время непоколебимо тверда вновь.

– Я жива, – твердила она себе. – Я больше никого не боюсь.

Она все так же приветливо и радостно улыбалась, когда за занавеской послышались шаги, приглушенные голоса, а затем бодрое приглашение сиделки: «Заходите, она в полном порядке».

Занавеска открылась пошире и вошел мужчина. Он неуклюже передвигался на своих костылях, и занавеска зацепилась за них. Мужчина дернул плечом, пытаясь освободиться, все также не отводя взгляда от лица Энни. В его глазах застыло выражение беспокойства. У вошедшего человека были темные, значительно темные волосы, брови. Глубокие морщины залегли в уголках рта. Энни заметила, как вздрагивают его руки, сжимающие костыли. Лицо посетителя было ей незнакомо, но в то же время знала она его лучше, чем кого бы то ни было.

– Стив, – тихо прошептала она.

Его беспокойство сразу исчезло. Энни закрыла свое избитое лицо рукой и вдруг поняла, что ей от него нечего скрывать. И ее рука вновь упала на одеяло.

Наконец, все так же не отрывая от нее взгляда, он произнес:

– У тебя такой счастливый вид.

– О, да! – ответила она и протянула ему свою руку, ту самую, которую он держал все те долгие часы.

Стив отставил костыли в сторону, с трудом сохраняя равновесие и придерживаясь за краешек кровати, дотянулся до Энни. Воспоминание, вызванное этим прикосновением, тут же захватило их обоих. Прошло много времени, прежде, чем один из них смог пошевельнуться.

Стив придвинулся поближе, присел на край кровати. Он протянул свою свободную руку и положил ее на обрезанные короткие волосы Энни, затем осторожно пальцами коснулся ее шеи. А потом быстро и как-то очень непринужденно наклонился и поцеловал в щеку. Энни почувствовала, что ее лицо запылало, как будто она вновь была невинной девушкой.

– У тебя такой счастливый вид – вновь повторил Стив, и Энни засмеялась в ответ:

– У меня ужасный вид.

– Нет, Энни, нет!

Стив не видел синяков на ее теле, не замечал бледности кожи и едва зажившую рану в углу рта. Он видел только Энни, такую, какой представлял ее себе, когда Мартин рассказывал о ней – смеющейся, как мгновение назад, со светлыми волосами, вьющимися вокруг лица. У нее голубые глаза м теплая, нежная кожа. Ее нельзя было бы назвать слишком красивой или особенно эффектной, но в эту минуту, переполненная счастьем и жизненной энергией, Энни казалась ему прекрасной.

– Взгляни, – произнесла она. И протянула руку к пушистым лепесткам желтой хризантемы.

Они смотрели на цветы и на такие простые, обыкновенные вещи, окружающие их, – пластмассовый кувшин с водой на деревянной тумбочке, стакан, халат на спинке кровати, тусклый вид за окном.

Стив и Энни смотрели на этот мир, такой обычный, – а видели кошмарную, глухую темноту и себя в ней, под грудой обломков рухнувшего здания и думали о боли, которую там испытали, и вспоминали ужас надвигающейся смерти и страх, что не придется увидеть никогда больше – увидеть этот мир, такой обычный и такой прекрасный.

Энни снова почувствовала, как переполняет ее радость бытия, как счастье солнечным потоком заливает все вокруг, лаская на своих теплых волнах. Она посмотрела на Стива его глаза лучились таким ярким светом, таким восторгом что сомнений быть не могло – он испытывает такие же чувства. Они торжествующе улыбнулись друг другу, гордясь тем, что прошли через такие страдания и выжили, и счастливы. Стив бережно взял руку Энни и поцеловал ее пальцы. Незачем было говорить, ни к чему были слова: слишком хорошо они оба теперь знали, что такое настоящая беда и настоящая радость.

Но вот из мира воспоминаний они вернулись в реальную жизнь и забросали друг друга вопросами и вдруг, смутившись, оборвали их, поняв, что почти не слушают друг руга, а только всматриваются, узнавая заново, и рассмеялись этому, как подростки.

– Ах, Стив, ну, что же ты, продолжай…

– Да нет, нет, говори ты, Энни.

– Я так рада, что ты, Стив уже ходишь, а то я ведь и не знал толком, как твои дела. Ты скажи, что же с твоей ногой?

Он ответил ей немногословно и кратко, почти не обращая внимания на свои слова, стараясь только рассказывать так, чтобы она не разволновалась. Энни с сочувствием смотрела на Стива, вслушиваясь в звучание его голоса, стараясь соединить знакомые интонации и тембр с незнакомым еще лицом и выражением глаз, манерой поведения.

Оказалось, что он очень интересный мужчина с привлекательным своеобразным лицом, живыми глазами и непринужденными манерами. Это было немного неожиданно для Энни. В ее воображении, там, во тьме он представлялся ей большим, массивным, уверенным в себе человеком, с резкими чертами лица. На самом деле Стив оказался стройным, худощавым. И Энни предположила, что до взрыва он был еще красивее, наверняка, всегда элегантный, холеный. Сейчас между сросшихся бровей пролегли глубокие морщинки, суровые линии очертили выразительные, темные волосы подстрижены, что делало его моложе, чем он был на самом деле и удивительная улыбка одновременно и чуть насмешливая и лучезарная появлялась порой на полных, чувствительных губах.

– А я знаю, как твои дела, – сказал он ей.

– А откуда?

– О, я получал регулярные бюллетени, главным образом, от санитарок. Один раз меня информировал твой хирург, в самый канун Рождества повидаться со мной приходил твой муж.

– Мартин к тебе приходил?! – Энни была поражена.

– Да, это он сказал мне, что твои дела пошли на поправку. Еще он говорил, что ты улыбнулась ему.

– Н-не помню… – Энни подумала о потоках света, которые изливали лампы над ее головой, а смутно видневшееся у кровати лицо Брендона, от постоянной боли, владеющей всем телом.

– Я только помню, как пели хорал. Ну, да больничный хор исполнял Рождественские песнопения. А что еще говорил тебе Мартин?

– Он…он поблагодарил меня за то, что я помог тебе, – в глазах Стива мелькнуло выражение, которого Энни не поняла. – Но я ему сказал, что в этом нет нужды – мы помогали друг другу как могли. Разве не так?

– Да, – прошептала Энни. Воспоминания вихрем закружились вокруг них.

Энни знала, что ей нужно о многом рассказать Стиву, именно ему а не Мартину, потому что говорить с мужем о том, как все это было, значило пережить весь тот ужас, и только Стив был тем человеком, который мог избавить ее от этого. Тот свет, который озарил сегодня их, и та радость, которую принесла ей встреча с родными, – разные вещи. И не надо их смешивать.

– Ты все еще испытываешь страх? – его голос звучал тихо, нежно.

Энни посмотрела на цветы, шторы на окнах.

– Нет… Я не боюсь. Ведь здесь, в больнице, мы в безопасности, правда? Мы выжили, самое страшное позади. Когда я пришла в себя там, наверху, с катетером в горле, первое о чем я вспомнила было то, что ты говорил: «Они доберутся до нас вовремя». Я пыталась опять дотянуться до твоей руки, но не могла даже пошевелиться. Вот тогда я снова почувствовала страх. Все эти трубки на запястьях, на всем теле – казалось они опутывают, душат меня. Но знаешь, это скоро прошло. Энни дотронулась пальцами до уголка рта.

– А теперь мне страшно только, когда я сплю. Мне часто снится, что нас опять завалило, мы снова похоронены заживо и нас никто не спасет… И не хватает воздуха… Трудно дышать, а просыпаюсь после этого в ужасе. А самый страшный сон – это настоящий кошмар – когда мне снится, будто я там одна, а тебя рядом нет.

Стив взял руку Энни и пожал ее. Их пальцы сплелись, и ладони мужчины и женщины крепко прижались одна к другой.

– Мы увидимся еще? Поговорим обо всем, – внезапно спросила Энни.

– Нет, не сейчас… Я имею ввиду, мы будем разговаривать иногда.

– Да, конечно, – пообещал он, – мне это ведь тоже необходимо.

Внезапно Стиву показалось, что он слышит чьи-то шаги. Кто-то направился в палату.

– Только не задерживайтесь долго, – предупредила сиделка, когда разрешила ему войти. Стив отпустил руку Энни и постучал по гипсу, прикрытому полами халата.

– Я еще пробуду тут несколько недель, – оживленно сказал он, – пока они не поставят окончательно на ноги. Так что у нас впереди уйма времени для разговоров.

Он кивнул в направлении занавесок.

– Моя палата по соседству. Она соединяется с твоей посредством очаровательной комнатки. В нем масса роскошных журналов и кровожадных видеофильмов. Я прямо сгораю от нетерпения показать все это тебе.

Энни улыбнулась Стиву.

– Я просто умираю от любопытства.

Вошла сиделка и начала деловито открывать занавески. Энни увидела кровати напротив, женщин, лежащих на них и еще цветы, много цветов.

– Вы ее не очень утомили? – сиделка значительно посмотрела на Стива и добавила: – Может вам будет удобнее сидеть в кресле?» – Мысленно Энни сказала вместо нее: «Не садитесь на кровать!».

– Наверное, вы правы, – с сожалением ответил Стив, – но я не буду усаживаться. Пожалуй, поковыляю я к себе, и оставлю Энни в покое. Вы не поможете мне?

Энни понравилась его тактичность. Сиделка удовлетворенно подала Стиву руку.

– Я приду, как только мне опять разрешат, – пообещал он Энни и медленно двинулся прочь на своих костылях.

Не понимая почему и зачем она это делает, Энни сказала ему вслед:

– Сегодня в полдень ко мне придут Бенджи и Том, я их не видела с того самого утра, когда все это случилось.

Стив остановился на секунду, потом обернулся к ней:

– Я рад, что они придут, – произнес он очень серьезно, и сиделка повела его под руку за дверь.

Время тянулось бесконечно долго, и Энни пришлось собрать все силы, чтобы спокойно и терпеливо дождаться нужного часа. До их прихода надо было ждать еще часа три.

Одна за другой к ней подходили ее соседки по палате, чтобы переброситься словами. Две из них тоже пострадали во время взрыва в супермаркете. Некоторых из них уже выписали. И на их место положили больных, не имевших никакого отношения к происшедшему в универмаге. У Энни появилось такое чувство, как будто больничные стены наполняются разными болезнями, сменяющими друг друга по очереди.

Она вспомнила, что хотела спросить у Стива, – испытывал ли он гнев из-за того, что с ними случилось. Энни смотрела на дверь и думала о нем. Он сказал, что еще вернется. Уверенность в том, что так и будет, придавала устойчивость и надежность мыслям, которые летали у нее в голове, ускользая, подобно золотым рыбкам.


Ровно в половине третьего в палату вошли Мартин и мальчики. Должно быть, они ждали за дверями, пока наступит время для посещений.

Энни сразу увидела их. Они стояли у входа в палату, озираясь, стараясь увидеть ее. За детьми, как будто защищая их от чего-то возвышалась высокая фигура ее мужа. Лицо Тома было серьезным и сосредоточенным. Бенджи раскачивал руку отца и глядел на кровати. А внезапно он указал на нее пальцем и радостно закричал:

– Вон мама! Вон она!

Снова волна счастья захлестнула Энни. Она протянула к ним свою здоровую руку. Том подошел, вернее подбежал первым и резко остановился у ее кровати.

– У тебя все о'кей? – спросил он, вглядываясь в лицо матери.

– Да, Томми, все отлично, – звук ее голоса успокоил его. Он обвил руками ее голову и она крепко обняла сына, прижимаясь щекой к его волосам. Энни поцеловала его макушку, улыбаясь и чувствуя, как в уголках глаз становится горячо от подступивших слез.

– Я так рад, что тебе стало лучше, – бормотал он ей в плечо. – И без тебя совсем даже не весело на Рождество.

– Я знаю, – прошептала Энни. – Ты не расстраивайся. Впереди у нас следующий год, и еще много лет и Рождество придет еще не раз.

А Бенджи все стоял, цепляясь за отцовскую руку, глядя на мать, желая и боясь подойти к ней, Энни понимала его состояние. Она еще никогда не покидала его более, чем на день, такая разлука с матерью была первой в его коротенькой жизни, и он просто отвык от нее.

– Ну же, Бен, – тихонько позвала она сына.

Мартин поднял его, подсадил на кровать рядом с ней, и Энни звала малыша за руку. Ей хотелось сжать его ручонку в своей, целовать круглую мордашку, схватить, прижать его к себе, чтобы никто никогда не мог отобрать малыша у нее. Но она заставила себя обуздать свои чувства, чтобы не напугать Бенджи. Энни улыбнулась, обняла его и весело сказала:

– Жалко, что вы не видели меня в другой палате. Какие там были строгие доктора. А здесь совсем хорошо, вы можете приходить ко мне, когда захотите.

– Я хочу, чтобы ты пришла домой, – сказал Бенджи. – Пойдем прямо сейчас.

Они засмеялись, а малыш теснее прильнул к ней и дотянулся к отметинам на ее лице.

– Сильно ударилась? – спросил он, и Энни ответила:

– Нет, Бенджи, не очень. Я приду домой, как только смогу, обещаю тебе.

Поверх мальчишеских голов она посмотрела на Мартина.

– Ты выглядишь значительно лучше, – сказал он.

– Знаю…

Энни хотелось поделиться радостью нового видения давно знакомых вещей, тем счастьем жить, которое так захватило ее сегодня. Она задумалась, подыскивая какие-то особенные слова, чтобы выразить свои чувства, но не найдя их оставила свои попытки, свои чувства, и решила просто рассказать о событиях сегодняшнего утра, надеясь, что Мартин поймет все сам.

– Знаешь, когда меня увозили из палаты, реанимации такой уже привычной, покойной, я почему-то испугалась что меня ждет за ее дверями, какой-то чужой, враждебный мир? И вдруг этот мир, этот коридор, и лифт, и палата внизу, весь этот неизвестный мир оказался таким обычным – и таким прекрасным.

Это было похоже… на пробуждение после долгой и тяжелой ночи на внезапное прозрение. Я так отчетливо увидела все цвета, все краски, все линии и формы, и дома, за окном, и лица людей.

Энни вспомнила лицо Стива, озаренное ликующим светом выразительных глаз.

– Это было такое счастье – снова жить в мире таких простых, таких ясных – и таких удивительных вещей, и мне вдруг показалось, что из мира исчезли уродства, убожество, нищета, пороки. И захотелось, чтобы все жили счастливо и… красиво, да, красиво, И самой мне теперь, хочется жить такой же полной жизнью, так же остро все чувствовать, видеть, и слышать.

Энни внезапно отчетливо осознала, что Мартин не понимает ее. Да, он слушал ее – и не слышал, не воспринимал ее слова. Вот он сидит перед ней, как всегда немного ссутулившись, и руки устало лежали на коленях, и смотрит на нее, но взгляд у него озабоченный и словно потухший. Нет, ее радость, ее прозрение не затронули никаких струн в его душе. Сожаление и неожиданное чувство вины, коснулись ее словно чьи-то холодные пальцы.

– Я не умею объяснить, но… наверное, тебе это трудно понять? – тихо спросила она.

– Да нет, почему же. Я слышал, так бывает с теми, кто выживал после катастрофы. Думаю, у тебя совершенно естественная реакция на то, что произошло, – спокойно ответил Мартин. – Но не надо торопиться, хорошо, Энни? Ты должна поберечь себя. Не стоит, пожалуй, требовать от жизни слишком много.

«Ах, какая осторожность! – сердито подумала Энни… – не торопись радоваться Энни… не требуй слишком много счастья… А почему? Да, почему бы и нет?».

Вслух она сказала почти с вызовом:

– Я это чувствовала так остро! И никогда не забуду сегодняшнее утро.

– Ну, ну, Энни, милая, не волнуйся. Конечно же, все будет хорошо, – и Мартин, словно прося прошения, легко и ласково прикоснулся к ее щеке.

Энни почувствовала угрызения совести за свои нелепые придирки и поторопилась перевести разговор на другую тему. Она так ясно представила свой дом, что тотчас спросила:

– Как же вы там без меня справляетесь? – Мартин пожал плечами.

– Крутимся. Правда. Том?

Он рассказал Энни, что им приходит помогать его мать, как, только у нее появляется возможность. Да и Одри не забывает их, приходит каждый день. Он даже улыбнулся, вспомнив забавные выходки Бена и бедлам на кухне когда Томас однажды сам решил приготовить завтрак. Но Энни очень хорошо понимала, какая ответственность за сыновей и дом легла на плечи мужа, а выдержки и терпения у него было гораздо меньше, чем у нее. Мартин явно был по горло сыт такими рождественскими каникулами. И, наверняка, уже мечтал поскорее вернуться на работу.

– Каждый день обедаете в «Макдональдсе», да? – спросила Энни у Тома, и тот довольно усмехнулся:

– Ну, в общем, да… – Бенджи по-прежнему спокойно сидел рядом с ней, положив голову на ее здоровое плечо и по обыкновению засунув большой палец в рот. Энни думала о своем доме, который уже давно стал ее неотъемлемой частью, совсем как рука или нога. Она, словно наяву, видела потемневшие перила лестницы, ведущей наверх, Энни растроганно погладила сына по головке, прижала к себе младшего. Вот ее семья! А они здесь, рядом с ней. И это такая радость! Как много радости в один день. Она почувствовала, что от волнения у нее разболелось сердце. От радости тоже можно устать. Спина и шея нестерпимо ныли от напряжения. Наконец, Мартин встал. Дети неохотно выскользнули из материнских объятий.

– Приходите скорее, хорошо? Завтра, да? – Мартин поцеловал ее, и она провела ладонью по его щеке.

– Спасибо тебе, что ты был со мной все это время.

– А где же мне еще быть? – шепнул он. Несколько долгих мгновений они держались за руки, потом вспомнив что-то Мартин полез в сумку, которую поставил у ножки кровати, как только они пришли.

– Я тут тебе принес одно лекарство. Надеюсь, оно тебе пойдет на пользу.

Энни заглянула в пакет, который он ей подал. Там оказались две баночки анчоусов. Энни их безумно любила. А еще там была большая коробка мятых конфет. Это была их традиция – дарить друг другу мятные конфеты в утешение или в знак примирения. Кроме лакомств, муж положил в пакет последний номер журнала для садоводов и энциклопедию растений, которую Энни так любила перелистывать зимними вечерами. Каждую зиму Энни отмечала страницы с растениями, которыми она в этом году украсит свой сад. И каждую весну тщательно разработанные планы почему-то терпели крах.

Эти маленькие подарки были словно отражением того, на сколько хорошо они с мужем изучили друг друга, на столько тесно сплелись их характеры, судьбы.

Что-то еще… Энни ощутила смутное беспокойство – какой-то вопрос тревожил ее.

– Я люблю тебя, – сказала, наконец, она.

– Знаю… я тоже. – Мартин помогал мальчикам застегнуть куртки.

– Ну, не скучайте, милые мои!

– До завтра! До завтра!

Энни помахала им на прощанье. Мартин взял Бенджи за руку и они втроем, Мартин, Бенджи и Том, вышли вместе с другими посетителями.

Энни без сил откинулась на подушки.

Она подумала: «Почему я не сказала мужу про Стива? Надо было рассказать Мартину, что они виделись». Но тут же, обрывая свои мысли, Энни возразила себе: «Нет!» Это совсем другое, то, что случилось со Стивом и с ней не имеет никакого отношения к ее семье. Тот свет, которым озарил сегодня их, и та радость, которую принесла ей встреча с родными, – разные вещи. И не надо их смешивать.

И вообще, скоро все закончится, уйдут страшные сны, и она вновь будет здоровой. И тогда Стив станет для нее тем, кем и должен быть, – посторонним человеком. Или вернее случайным знакомым и не больше.

Глава 5

Энни стояла у окна в холле на третьем этаже, где находилась ее комната. За окном, внизу, была видна улица с припаркованными автомобилями, закусочной на углу. Служащие из офисов, расположенных рядом, входили туда и через некоторое время выходили обратно. Вся эта суета, люди, машины, казались далекими, нереальными, словно Энни смотрела фильм о жизни какого-то незнакомого города.

Болезнь, вырвав ее из повседневности, словно отделила Энни от обычной жизни, продолжающейся вне стен больницы. Даже время текло здесь по-другому – медленнее, санитарки подбадривали Энни, заставляя побольше ходить, и она старалась, двигаться еще очень медленно, словно горбясь. Но каждый болезненный шаг доставлял ей невыносимое наслаждение. Цепочки таких шагов дополняли то ощущение счастья, которое она испытала в день, когда ее перевели из реанимации, и она поняла, что выжила.

Энни поставила на подоконник чашку с чаем и оглянулась назад. В комнате стояли пластмассовые кресла, пара диванов, низкие алюминиевые столики с журналами на них. На кремового цвета стенах холла были беспорядочно развешаны дешевенькие репродукции и примитивные открытки. Занавески, ковер на полу и самый воздух, казалось, пропахли сигаретным дымом. Напротив Энни, в другом конце комнаты, сидели два старика, смотрели телевизор и непрерывно курили.

Энни предположила, что они ждут ежедневного обзора спортивных новостей. Одна женщина в цветном халате читала какой-то журнал, другая, сидя рядом с ней в кресле, целеустремленно, с каким то ожесточением, вязала нечто неопределенное, длинное и розовое.

Два последних дня Стив и Энни встречались в этой комнате. Вчера, простившись и расходясь по своим палатам, они ни словом не обмолвились о том, чтобы встретиться в третий раз. Они просто посмотрели друг на друга и улыбнулись, отлично понимая, как нелепо договариваться о новых встречах в таком месте.

Но сегодня, прежде чем выйти из палаты, Энни внимательно взглянула на себя в зеркало. Увидев свое бледное лицо, она даже подумала о губной помаде, тут же впрочем решив, что яркий рот сейчас был бы похож на рану. Поэтому Энни просто зачесала волосы так, чтобы они волнами легли вокруг ее головы, касаясь щек, и решила, что было бы неплохо завить их концы.

Она продолжала стоять у окна и смотреть на улицу внизу, когда в комнату, ковыляя вошел Стив. Он увидел хрупкую фигурку в мягком свете зимнего дня, рыжеватое облако волос ослепительно сияло над ней. Заслышав его шаги, Энни быстро повернулась в нему.


– Ну, Стиви, ты поставил свои пять шиллингов на Кэмптона, как я тебе советовал? – окликнул вошедшего из сидящих у телевизора.

Стив остановился, словно до него не сразу дошло о чем идет речь. ЭННИ ЖДАЛА МЕНЯ! – мелькнула у него мысль.

– Ну, ну, соображай быстрее! – настаивал старик. – Два пятнадцать, Кэмптон ведет.

Стив покачал головой:

– Нет, Фрэнк, боюсь, что я забыл об этом. – Старый продавец газет с досадой прищелкнул языком.

– Пожалеешь, сынок. Дело верное. – И снова уставился на экран.

Энни и Стив посмотрели друг на друга. Их вдруг опять разобрал смех – вчера они тоже, как школьники, смеялись над всякими пустяками.

Стараясь казаться серьезной, Энни спросила:

– Ну, как сегодня твоя нога?

– Чешется под гипсом, проклятая.

Женщина с вязанием уставилась на него, потом протянула ему спицу:

– Возьми. Засунь внутрь и хорошенько поскреби. – Стив печально смотрел на щедрый дар.

– Ничего не выйдет, мне придется стянуть штаны, чтобы добраться до края гипса.

Женщина покивала ему: «Не стесняйся, дружочек!». Ее подруга фыркнула и закрылась журналом.

– Да ничего страшного теперь уже стало легче, – пробормотал он, подошел к Энни и поставил кресло спиной ко всей комнате. Они были вдвоем в своем углу и смотрели друг на друга, не отрываясь.

– Ну и местечко, – вздохнул он.

– Ты себе можешь позволить перебраться в какую-нибудь приличную частную клинику, – напомнила ему Энни. – Покой и уют. Еда из ресторана и настоящая живопись на стенах.

Она говорила и волновалась, не заметит ли Стив, как она боится, что он и вправду может уехать отсюда. Но он все также сидел, ласково глядя ей в глаза, положив руки на подлокотники кресла, костыли лежали у его ног.

– Нет, никуда я не собираюсь переезжать отсюда.

Теплая волна радости и безотчетного страха смешались в груди Энни. У нее перехватило дыхание, и кровь бросилась в лицо.

Она почти физически ощутила, как близка его рука, лежащая на подлокотнике кресла, к ее коленям. Казалось, теплые, волнующие волны струились от его руки к ней, и Энни захотелось самой прикоснуться к нему. Но внезапно тот же безотчетный страх заглушил ее радость, и она, подняв руки, сунула их в рукава халата, обнимал себя за плечи и как будто закрываясь от Стива.

Он увидел ее движение и сразу понял, что оно означает. И она тоже догадалась, что он понял, и тут же пожалела, что не сдержалась. Энни видела, как привлекателен мужчина, сидевший напротив нее, несмотря на осунувшееся лицо и седину, появившуюся в его темных волосах. Но в том-то и дело, что Стив был для нее больше, чем просто мужчина. Он был ее другом и спасителем, ее семьей и ее жизнью в течение тех долгих страшных часов, которые до сих пор напоминали о себе и приступами ужаса почти каждый раз, когда она засыпала. Память об этих часах и страх все еще были сильны, а Стив был со всем этим связан неразрывными узами. Но кроме того, Стив обладал какой-то удивительно-притягательной силой, в нем была нежность и мягкость, устремленные к ней, к Энни. Она это чувствовала и сама непроизвольно тянулась к нему. Ей казалось, что все это никак не связано со взрывом, в супермаркете. Стив, казалось Энни, всегда будет ее другом, только другом, не больше. И она не должна опасаться, что он заметив ее чувства, потребует чего-то большего.

Она, успокоившись, вытащила руки из рукавов халата и ей уже не хотелось прикоснуться к Стиву. Энни просто слегка, неловко пошевельнулась.

– Я тут, – просто ответила она, так что тебе нет надобности переезжать отсюда.

В эту минуту Энни посмотрела Стиву за спину и заметила, что женщина с вязанием с явным любопытством прислушивается к ним.

Их со Стивом, хотели они этого или нет, связывали теперь незримые нити, поэтому Стив скорее интуитивно, чем осознанно, перехватил ее взгляд и понял его значение.

– Когда тебе сняли с руки гипс? – спокойно спросил он.

Энни с благодарностью приняла новую тему разговора, тем более, что в течение болезней, заживление ран было излюбленной темой всех бесед в палатах.

– Сегодня утром, – сказала она. – После обхода терапевта. Тугую повязку пока оставили, но теперь хоть можно пользоваться пальцами и сгибать руку в локте.

Энни вытянула руку вперед и осторожно подвигала ею.

Женщина за спиной Стива сразу утратила интерес к их разговору и снова уткнулась в вязание. Обо всех этих деталях она уже была осведомлена.

– Хорошая новость, – произнес Стив. – А меня сегодня водили к физиотерапевту. Заставляют целыми часами держать тяжести, чтобы загрузить мускулы.

И он стал рассказывать о своем лечении.

Но Энни знала, что он думает о том, что говорит больше, чем она слушает его рассказ. Не прекращал говорить, он взял ее за руку и повернул ее ладонью вниз. Стив рассматривал пальцы Энни, форму ее ногтей, кончиками своих пальцев бережно прикасался к отметинам, оставшимся на ее коже от игл и катетеров.

От его легких прикосновений у Энни было такое чувство, как будто он дотрагивается до ее кожи своими губами. Она знала, что Стив смотрит на нее, но у нее совершенно не было сил, чтобы поднять голову и заглянуть в его глаза.

– Очень, знаешь ли, мудро, что заставляет работать мускулы, – они разрабатывают их один за другим…

Энни почувствовала, что он боится шевельнуться, чтобы он не подвинулся ближе к ней или вдруг не оставил ее руку в покое.

– Вот идиотка, – подумала она, – сама не знаешь, что тебе нужно.

На руках Стива тоже были полу зажившие раны. Даже, не глядя на его ладони, Энни могла бы отчетливо вспомнить длину и форму его пальцев. Неужели память прикосновений сильнее памяти глаз?

– Ну еще бы, это очень важно. А то ведь они просто атрофируются от долгого бездействия…

Энни, наконец, заставила себя посмотреть на Стива. В его глазах застыл немой вопрос, но она не успела даже попытаться ответить ему. Две женщины позади Стива встали со своих мест. Та, что была помоложе, с журналом в руках, придержала дверь, пропускал соседку. Они вышли вместе, оставив за собой запах лекарств, и дверь захлопнулась за ними.

– Они ушли, – сказала Энни.

Старики сидели к ним спиной, уткнувшись в передачу с бегов. Внезапно Энни осознала, что впервые с того дня, когда они, оказались вместе после взрыва под развалинами, среди мрака, сейчас они вновь остались вдвоем. Она со Стивом была недосягаема для зрения и слуха всех нянечек, сиделок и пациентов больницы. Они вдвоем казались бесконечно изолированными от всех людей, даже в этом замкнутом мире двух больничных палат. На мгновение Энни показалось, что реальный мир не простирается дальше границ больничного холла. Она взглянула вновь на их сплетенные руки.

– Как странно, – прошептала она.

– Что странного, Энни?

– Да вот это…

Ее ладонь шевельнулась в его руке. Движение не было заметнее, чем биение пульса. Стив ждал, что она все-таки закончит фразу…«то, что мы вместе». Он помнил, как Энни говорила, рассказывая о Мэттью: «Я сделала слишком легкий выбор. Слишком безопасный…». Вот что не раз говорила она тогда. Он взглянул на сидящую рядом с собой молодую женщину, пытаясь угадать, до каких пределов она теперь будет откровенна. Но у нее эти пределы определить нельзя. Он помнит и это тоже.

– Я так много вопросов хотела бы тебе задать, – произнесла торопливо Энни. Слова у нее путались, она сбивалась. – О многом нужно поговорить, чтобы связать воедино все концы. Все, что ты мне там, среди развалин, рассказывал. И еще есть кое-что для тебя важное. Я думаю об этом вместо того, чтобы засыпать трусость, конечно, но я боюсь ночных кошмаров.

– Спрашивай, – тихо сказал Стив.

Энни улыбнулась.

– Я хотела спросить, испытывал ли ты гнев на тех, кто сотворил все это с нами. Кто бы они ни были.

Он внимательно смотрел ей в глаза, их синева только усиливалась от окружавших теней.

– Гнев? – Стив поколебался несколько мгновений. – Нет… Жалость к другим, но только не гнев, из-за того, что это случилось именно со мню. У меня нет права слишком дорого ценить себя.

Ее ладонь снова дрогнула в его руке.

– Это случилось, и мы оказались там… Вот и все. Тяжело направлять свой гнев на ничто. Думаю, что сейчас мое главное чувство – это счастье. Я счастлив от того, что жив, от того, что ты рядом. А ты чувствуешь гнев, Энни?

– Нет, только не за себя. Как и тебе, мне жалко других. И все же я, не могу простить того, что со мной сделали. Из-за моей семьи. Бенджи так нуждается во мне, и Том. И Мартин… Ему было едва ли не хуже, чем мне. – Энни взглянула на Стива. – Не представляю, что бы я чувствовала на его месте, как бы я такое пережила. Ждать, чтобы узнать, не погиб ли муж, а потом снова ждать, смогут ли ему спасти жизнь.

Взгляд ее синих глаз теперь стал ровным, спокойным.

– Думаю, что ты бы перенесла это с большим мужеством, окажись ты на месте Мартина, – спустя долгое время произнес Стив. – Я знаю – ты храбрая.

– Это ты мне помогал оставаться храброй.

Они посидели еще некоторое время, все также глядя друг другу в глаза.

– Ты думал о том, что мы можем умереть? – спросила Энни.

– Уже в самом конце я боялся, что спасатели опоздают.

– До самых последних минут я не помню. Помню только твой голос. Как ты говорил мне о своей бабушке и о том, как жил, когда был маленькими. Вы все смешались у меня: и ты, и Томас, и Бенджи. Я видела, как вы втроем убегаете от меня, и как я боялась, что больше не встречу вас вновь.

– Ну, вот же встретила, – мягко промолвил Стив.

– Да… встретила, – эхом отозвалась Энни.

Она протянула ему другую руку, и он сжал ее ладони своими. В душе у Энни нарастало чувство, что необходимо сделать какой-то очень важный выбор, но в то же время, что-то ей говорило, что возможности изменить что-либо у нее уже не осталось. Часы, проведенные со Стивом, там, среди руин супермаркета, перевернули ее жизнь, перепутали все нити, связывавшие Энни с прошлым и нарушили то, что ждало ее в будущем. Ее жизнь теперь никогда не станет прежней.

– Если бы не страх смерти, – заговорила вдруг Энни, – мы бы, наверное, не рассказали всего, что теперь знаем друг о друге.

– Ты жалеешь о том, что мне рассказала?

Она посмотрела на него. На мгновение лицо Стива показалось ей совершенно незнакомым, совсем, как тогда, когда она впервые увидела его в том универмаге. Если бы потом ничего не произошло, она бы спустилась по лестнице и тут же забыла, бы о случайной встрече. Но была обжигающая воздушная волна, звук громовых раскатов и боль, сжавшая ее в своих тисках. Стив и она спаслись. Облегчение наполнило Энни, и вновь она почувствовала светлый поток радости. Энни улыбнулась и увидела, как в глазах Стива зажглась ответная улыбка.

Конечно, он знает ее мысли. Он так же близок ей, как и вся ее семья. Ну, какой же он незнакомец!

– Нет, – ответила она. – Я ни о чем не жалею.

Ладони Стива погладили ее руки, согревая их. Внезапно Энни остро захотелось, чтобы он придвинулся к ней ближе и нежно обнял. Там, во мраке, он держал уже ее в своих объятиях и сейчас Энни желала вновь почувствовать прикосновение его рук. Она опустила глаза, стала пристально смотреть на голубые складки своего шерстяного халата. Казалось, Энни ясно ощущала каждую клетку своего тела, медленную пульсацию крови в венах. Она чувствовала, как ее кожа затягивает края ран. Все это рождало в ней чувство пьянящего головокружительного удовольствия, ее горящие искры через ее пальцы передались Стиву.

– Энни… – прошептал он.

Они смотрели друг на друга в тишине, не двигаясь, оглушенные неожиданной потребностью сблизиться еще больше.

– Мы снова в закрытом от всех мире, – испуганно подумала Энни. Больница отгородила их от других людей так же, как угловатые обломки разрушенных стен и перекрытий несколько недель назад.

– Значит, все будет хорошо?

Кожу стало покалывать… Лицо Стива… оно так близко! Она заглянула в его глаза и увидела как в их темно-серой глубине загорелись золотые огоньки.

Внезапно Энни показалось, что с нее спадают одежды; ее израненное тело стало опять гибким, влекущим, желанным… Кровь бросилась ей в лицо и тогда она склонила голову как можно ниже, чтобы скрыть охвативший жар. Стив вплотную придвинулся к ней, тоже опустил голову, и на считанное мгновение их головы соприкоснулись…

В это время на противоположном конце комнаты один из стариков поднялся со своего места. Из того угла доносился приглушенный истерический крик телекомментатора. Но вот щелкнула кнопка, смолкли голоса, и наступила тишина.

Стив резко поднял голову. Объединявшая их аура взаимного влечения нарушилась.

– Нет! Не надо! Подожди! – чуть не воскликнула Энни, но в то же мгновение волна облегчения окатила ее с головы до ног, остудив кожу.

– Ну что, Фрэнк, твоя лошадь выиграла? – окликнул одного из стариков Стив. Он сжал ладони Энни своими и сразу отпустил их, и она положила свои, такие одинокие теперь, руки на колени.

– Черта с два! – выругался Фрэнк. – Эта кляча бегала, словно одноногий страус.

Он пошаркал через весь холл в угол, где сидели Стив и Энни, и посмотрел на часы, висевшие на стене.

– Во… через пять минут начнутся приемные часы. Сейчас пойдет поток этих бездельников со всеми их разговорами, вопросами. Нигде нет покоя! От одних скачек голова кругом идет, мне кроме них и не надо ничего. – Старик повернулся к Энни: – Впрочем, еще никак не могу пропустить того, как Стив принимает своих визитеров. Эт-то зрелище, доложу я вам! Да вы сами посмотрите!

Фрэнк взмахнул рукой, как бы подводя итог своей речи, прежде чем удалиться в палату.

Энни и Стив рассмеялись. Смех тоже незаметно и прочно связывал их в одно целое. Она посмотрела на Стива.

– Кто сегодня к тебе придет?

– Викки…

– Гм-гм.

У них возникло своеобразное чувство взаимопонимания. Для того, чтобы понять друг друга им теперь хватало едва заметного жеста. Одной фразы или ироничной улыбки было достаточно, чтобы они рассмеялись. Мы стали похожи на заговорщиков, – усмехнулась про себя Энни. Со Стивом было легко смеяться, а от его теплой улыбки становилось уютнее.

– А кто сегодня тебя собирается навестить?

– Должна прийти мать Мартина с Томом и Бенджи.

Стив неуклюже потянулся за своими костылями. Энни могла двигаться значительно свободнее его, поэтому она стремительно нагнулась, подняла их и придержала, пока он пристраивал свои ладони на ручках и утверждался на своих новых металлических ногах.

– Спасибо, – он искоса посмотрел на нее. – Тебе это не кажется нелепым? Костыли, бандажи и все такое. Пара двух покалеченных тел…

– Это пройдет, – перебила Энни.

– Надеюсь, что скоро…

Энни сделала вид, что не заметила раздражения, прозвучавшего в его голосе. Ее слабость сейчас стала ей щитом, и со своей старой привычкой осторожностью Энни укрылась за нее, чтобы избежать возможной размолвки.

Они молча, неторопливо направились к противоположным дверям. Энни показалось, будто враждебный мир, лежащий за больничными стенами, протянул к ним свои длинные щупальца, чтобы оторвать их друг от друга. Этот образ поразил ее, и она, остановившись в дверях, спросила:

– Завтра увидимся?

– Конечно, – мрачно кивнул Стив, но в ту же секунду его лицо озарилось улыбкой. И от этой улыбки снова огнем заполыхала ее кожа, как будто они не улыбались друг другу, а держали друг друга в объятиях. Энни плотнее запахнула халат вокруг талии и толкнула дверь в свою палату.


Мать Мартина и два маленьких мальчика шли ей навстречу.

– Мамочка!

«Быть чьей-нибудь матерью…» – вспомнила Энни слова Стива в тот момент, когда он рассказывал, что его жена хотела ребенка. Просто «чьей-нибудь матерью». Вспомнив эту фразу, Энни рассердилась и тут же пожалела о своем раздражении. Что в этом проку? Он самонадеян и наделен всеми чисто мужскими недостатками и привычками. Уж она-то их изучила давным-давно, еще с тех пор, как вышла замуж за Мартина.

Энни наклонилась, чтобы обнять малышей и прижала их к себе.

Когда она выпрямилась, свекровь поцеловала ее, а потом отступила на шаг назад, посмотрела на нее и воскликнула:

– Энни, дорогая! Ты выглядишь просто чудесно – у тебя снова румяные щеки!

– Да, мне действительно стало лучше, Барбара, – согласилась Энни. – Правда мне приходится очень напряженно работать ради этого. Так хочется как можно скорее вернуться домой.

– Я тоже хочу, чтобы ты скорее возвращалась, – вдруг пожаловался Том. – А-то папа ничего нам не позволяет делать. Жизнь стала такой тяжелой!

– Ах вы, бедняжки, – Энни снова обняла его, – ну, папу тоже надо пожалеть. А когда у вас в школе кончаются каникулы?

Томас изумленно уставился на нее.

– В понедельник, ты же знаешь.

– Ах, да! Конечно… Я забыла.

И снова память вернула ее в два мира, каждый из которых был миром, где она жила. Один – прежний, семейный, другой – нынешний, замыкающий ее в больничных стенах, напоминающий о том, что произошло с ней.

Школа. Дом. Вереница дней, нанизанных один на другой, как бусы. Дети, которых нужно отводить и приводить в сад и школу. Ее собственные привычные походы по магазинам, хлопоты на кухне и необходимость ухаживать за всеми. А потом тихие вечера, когда она сидела напротив Мартина, рассказывали друг другу о том, что произошло за день новостей. Это там, в прежнем мире. А здесь высокие белые кровати за ширмами, страшные липкие сновидения и боль, то сильная, то почти неощутимая… и Стив. Энни прикоснулась к ране в уголке губ. Там уже практически все зажило. Выздоравливающее тело обновляло само себя. Сейчас Энни чувствовала, как жизнь переполняет ее каждую частицу.

– Мам, ты слушаешь?

Они все сидели теперь вокруг ее кровати. Бенджи принес ей свои рисунки и теперь хотел, чтобы мама угадала, что означает каждая фигурка. Томас, в свою очередь, желал, чтобы она с ним почитала новую книгу. И Энни пришлось внимательно слушать детскую болтовню и распределять между ними свое внимание со скрупулезной точностью.

Барбара тоже хотела поболтать со снохой. Она вообще была неутомимой болтушкой, добродушной, но недалекой, обыкновенной простой домохозяйкой, которой Энни никогда не была особенно близка. Между прочим, свекровь имела просто потрясающее сходство с ее матерью.

Энни постаралась как следует сосредоточиться, чтобы с должным уважением отнестись к рассказу Барбары о том, как допоздна работает Мартин, что сказали и подумали соседи на улице, как слушаются ее мальчики, и обо всех остальных наиважнейших домашних делах.

Втайне Энни хотелось, чтобы ее мать оказалась здоровой и была бы здесь вместо Барбары.

Энни вспомнила, как там, в темноте, она снова ощущала себя маленькой девочкой. Ее держал Стив, и ей казалось, что ее голова лежит на материнских коленях в прохладной гостиной родительского дома. С тех пор как Энни выписали из реанимации, мать уже дважды навещала ее. Она приходила ненадолго, не более, чем минут на десять, и все время, пока продолжались эти посещения, держалась побелевшими пальцами за руку мужа, отца Энни. Ради дочери она старалась казаться оживленной и даже веселой.

Слушая льющуюся потоком речь Барбары, Энни почувствовала, как ее кольнуло беспокойство за мать. Но к этому, уже привычному чувству, внезапно примешалось острое нежелание подчиняться требованиям ее прежнего, внешнего мира.

– Я просто обязана вас всех любить, – жестоко подумала Энни. – Это долг. Но все это нужно родителям, мужу, детям. А надо ли это мне самой?

Такие мысли поразили и удивили ее. Стараясь скрыть раздражение, Энни сдержанно поблагодарила свекровь за все, что та делала, потом склонилась над детскими книгами и рисунками, старалась как можно щедрее вознаградить сыновей за всю вынужденную разлуку с ними за свои эгоистические мысли. Свидание продолжалось не больше часа, но Энни была рада, когда оно, наконец, закончилось.

Ужасно болела голова; длинная ссадина, оставшаяся от раны на животе, горела. Она знала, что ее «до свидания» прозвучало холодно и отчужденно, и, когда мальчики ушли, она совсем расхворалась от чувства вины и тоски по ним.


Когда принесли ужин, Энни не дотронулась до него и пролежала уткнувшись в подушку пока через несколько часов не пришел ее навестить возвращающийся с работы Мартин. Он уселся в легкое белое кресло, вытянув и скрестив свои длинные ноги.

– Энни, милая, ты что-то устало выглядишь, – заботливо сказал он.

– Да, есть немножко… Зато днем я чувствовала себя прекрасно…

– Это хорошо. Ну и как твой день прошел?

Его искреннее желание помочь ей, сочувствие к ее болезни прозвучали для нее упреком. Энни выпрямилась на подушках, глядя прямо в глаза Мартина. Он мой муж, – думала она. – Он часть меня самой. Она скажет ему, что разговаривала со Стивом. Честно расскажет ему сейчас, пока еще нечего рассказать.

Слова не выговаривались…

Она произносила их мысленно, но вслух сказать не хватало сил. Вместо этого, словно со стороны, до Энни доносился ее собственный бодрый голос.

– Сегодня сняли гипс с руки, смотри!

И она вытянула руку вперед. Мартин взял ее ладонь, легонько сжал ее пальцы своими.

– Это просто замечательно.

Энни еще сильнее почувствовала свою вину. И хотя она пыталась уверить себя, что это все чепуха, и ни в чем она не виновата, в тоже время точно знала, для такого чувства есть основания.

– Ты знаешь, приходила Барбара с детьми. Бен принес свои рисунки. Том хотел, чтобы я почитала ему книжку, а Барбара без умолку тараторила. Совсем закружили мне голову. Они тут пробыли полный час, но у меня после их ухода все ужасно разболелось. И сейчас мне так плохо!

Мартин подвинул кресло поближе к кровати жены и обнял ее за плечи.

– Бедняжка ты моя, – сказал он. – Первое время ты так и будешь себя чувствовать. Кажется, можешь со всем справиться, а как только начнешь что-нибудь делать, так сразу и устанешь. Ничего, не надо так расстраиваться. Дома у нас все о'кей, мы отменно справляется.

Энни кивнула и положила голову мужу на плечо.

– Ну, что еще? – пробормотал он. – Есть еще новости?

– Н-нет, – ответила она. – Ничего особенного. – И закрыла глаза. Он такой добрый, хороший. Она любит его. Возможно эта любовь была слишком земной, обычной, а не какой-то там возвышенной, но и эта любовь имела свою непреходящую ценность.

– Не потеряешь ли ты его, – попыталась она предостеречь саму себя, но в эту же секунду, чуть не расхохоталась. Мысль о том, что можно еще чем-нибудь рисковать, после того, как она сначала была погребена заживо под многотонными глыбами, а потом оказалась здесь, в больничной палате, вся перевязанная, сама мысль об этом показалась ей абсурдной. Энни отогнала эти мысли прочь.

– Расскажи лучше о себе, – почти с мольбой попросила она Мартина. – Все, каждую мелочь, как обстоят дела в фирме, над чем вы сейчас работаете.

Что-то в ее голосе показалось мужу странным. А Энни, чтобы объяснить свою просьбу, объяснила:

– Ты понимаешь, у меня такое чувство, как будто я отрезана от всего мира, словно меня заперли в этих четырех стенах.

– Ну, недолго уже осталось, – успокоил ее Мартин. – По пути сюда я встретил медсестру, она сказала, что у тебя все идет отлично. Так что скоро домой.

– Домой… – подумала Энни. – Скоро предстоит вернуться домой. – Она не совсем хорошо осознавала, что за чувства испытывает, при этой мысли.

– Ну, рассказывай! – настаивала она. Мартин поудобнее обнял ее.

– Ну ладно, слушай…

Встречался я сегодня с представителями одной компании. Эти парни собираются открыть в Бейсуо-пире новый отель, и сделать они это хотят к началу летнего сезона. Но при той организации работ, что у них, на это шансов уложиться в такие сроки почти нет.

Энни слушала, закрыв глаза и представляла, что они с Мартином дома, сидят на старинном, длинном, мягком диване перед камином. На высокой спинке кресла дремлет кошка. Дети спят наверху. На нижней полке тумбочки, под телевизором, лежат газеты и журналы.

В прихожей уютно тикают старые бабушкины часы.

Задернуты шторы, и все тревоги и заботы, напоминающие темноту за окном, так далеко-далеко. Мартин продолжал тихонько рассказывать, и Энни окончательно уверилась, что находится дома. Наконец, муж прошептал: «Ты спишь?». Она покачала головой:

– Нет, просто думаю… – Когда Энни открыла глаза, Мартин наклонился, чтобы для прощального поцелуя, осторожно убрал волосы и слегка повернул голову жены…

Их губы встретились.

– Побыстрей выздоравливай. Я хочу, чтобы ты скорее вернулась домой. Ты так мне нужна, Энни! Я люблю тебя.

«Хочу. Нужна. Люблю.» – вот плата за спокойную жизнь. За это она обречена на свои многочисленные обязанности, и от них ней уйти…

Энни кивнула, говорить не хотелось…

Когда Мартин ушел, она осталась лежать в тишине, глядя на бледно-розовый цветочный орнамент на шторах. Свежие цветы на прикроватной тумбочке ярким пятном словно светились в полумраке. Энни пропустила между пальцев сочные, полные молодой силы стебли. Наполненные пыльцой тычинки выглядывали из нежных лепестков и источали аромат, перебивавший все больничные запахи. По сравнению с живыми цветами узор на шторах выглядел тускло и однообразно. Но если бы ни этот роскошный букет, то и эти вымытые цветы были бы вполне хороши. Энни отвела от штор глаза, снова бросила взгляд на живые цветы.

Пока она так лежала, у нее созрело решение. Завтра она пойдет в общую комнату, и тогда у нее не будет причины испытывать чувства вины перед своими домашними. Она на весь день останется в палате и не будет, совсем не будет видеться со Стивом. Она положит этому конец, прекратит то, из-за чего испытывает стыд и, страх, просто перестав с ним встречаться совсем.


Мартин вышел через двери главного входа. Холодный ветер, проносившийся между высокими зданиями, казался еще пронзительнее после душного, застоявшегося воздуха больничной палаты. Он наклонил голову и торопливо двинулся вперед. Его машина была припаркована рядом, на углу улицы, но, добравшись до нее, он не сделал ни единого движения, чтобы включить зажигание и тронуться с места. Казалось, что энергичная пробежка совсем лишила его сил. Мартин сидел, уставившись в лобовое стекло на темноту за ним, бессильно положив руки на руль.

Энни выздоравливала. Каждый день он замечал перемены в самочувствии своей жены, и внимательно следил за всеми маленькими доказательствами того, что ей становится все лучше. И все силы, возвращавшиеся к Энни, пока не сделали ее прежней. Когда Мартин держал за руку жену там, среди аппаратов, он верил, что она вновь станет такой же, как была. Вернется домой, к нему, к детям – и жизнь их снова потечет размеренно и спокойно. Теперь ему было ясно, что все будет не так просто, как ему бы хотелось. Та бомба не только изранила тело его жены. Она вырыла огромную пропасть между ними, и Мартин чувствовал, что не сможет сам преодолеть ее.

Энни страдала под развалинами от ужаса и боли, а он – нет. И как бы он не сочувствовал ее страданиям, как бы сильно не хотел понять всего, что с ней произошло – он всего этого не перенес, и Мартин допускал, что, может, и не смог бы перенести. Может, и не выжил бы. А тот человек этот ужас пережил. Стив выжил и вынес все вместе с его женой, с его Энни. С неожиданной горечью в сердце Мартин подумал, что он, кажется, завидует Стиву. Очень глупо, но это так. Руки Мартина отпустили руль и бессильно упали на колени. Пальцы сжимались и разжимались, как будто Мартин пытался поймать что-то неуловимое. Ему показалось, что это Энни ускользает от него. Она была вон там, в том здании. Мысли о ней наполняли каждый его день, и все-таки она уходила от него все дальше и дальше.

На несколько секунд Мартин уткнулся лбом в рулевое колесо. Что за наказание – думать еще и обо всем этом!

Ему тоже трудно! На него самого легло бремя забот и о доме, и о детях. Попробуй-ка кормить их, развлекать и воспитывать, все содержать в порядке, а утром бежать в офис. Конечно, ему сейчас не до проблем Энни – той Энни, которая попала в катастрофу и, находясь на краю гибели, все-таки выжила, но выжила С ДРУГИМ! СО СТИВОМ!

Мартин произнес последние слова вслух. Потом резко выпрямился и поискал ключи. Домой он ехал слишком быстро, словно стараясь отогнать неприятные мысли.


Энни спала…

Снова ее обступал мрак. Он простирался вокруг нее, безграничный, страшный. Но темнота эта была но пустой, а осязаемой, пугающей, тяжелой и острой от тысяч обломков придавивших тело Энни. Жуткое безмолвие заполняло узкое пространство в то же самое время оказалось насыщенным, кошмарным всепроникающим гулом катастрофы. Этот гул нес с собой тяжесть обвала, грозившего уничтожить все живое. Энни хотела пошевелиться, встать хотя бы на четвереньки и уползти, иди попросту убежать, скрыться куда-нибудь от ужаса, переполнившего ее. Но никакой возможности пошевелиться у нее не было – никакой надежды на спасение! Вокруг только бесконечная тишина, и в ней – Энни, бьющаяся в тисках собственного бессилия… Никто ее не спасет, потому что никто не выжил. Ей никто не сможет помочь, и, когда звук обвала настигнет ее, она будет бесконечно одинока. В груди, в самом сердце, Энни почувствовала леденящий холод.

И вот она услышала, что этот звук начался… Это был низкий громовой раскат, одновременно далекий и близкий, раздающийся над ней и в ней, страшный, неотвратимый и невыносимый, словно возвещавший о конце мира…

Энни проснулась от крика, который уже рвался из ее груди. Всегда один и тот же сон! И каждый раз она просыпается вот так, как сейчас… Она лежала свернувшись в комок, сжав кулаки, дрожа от страха. Спина и плечи были покрыты холодным, липким потом.

СТИВ!

Мысль о нем пронзила Энни. В эту минуту он был для нее единственным желанным, она страстно захотела, чтобы он сейчас, сию секунду был рядом. Он бы лежал возле нее, положив свою широкую ладонь на ее глаза, а его губы были бы возле самого уха и он бы шептал ей что-то, как там, в темноте, которая теперь казалась безобиднее, чем беспросветный мрак, только что кончившегося ночного кошмара. Стив бы все понял – как глупо, что его сейчас нет рядом.

Она села в кровати. Ночная рубашка приятно холодила кожу. О, Энни отбросила с лица влажную тяжесть вспотевших волос и пристально посмотрела на дверь, ведущую в холл между двух палат. Там за дверью, виднеется только мерцание экрана телевизора, а еще дальше, в палате, которая является зеркальным отражением этой комнаты, там спит Стив.

Энни ясно увидела его лицо, каждую его черточку. Она почувствовала, как его руки обнимают ее, и их головы соприкасаются… И вот уже между ними возникает прочная связь, и страшно даже подумать, что ее можно нарушить. Ни за что. Она вспомнила, как в тот первый день он поцеловал ее в щеку, а сегодня улыбался ей влюблено и нежно.

Едва только Энни подумала об этом, как внутри нее все возмутилось против таких мыслей. Она уткнулась головой в свои колени, почти радуясь тому, что от неловкого движения заболела рана в животе. Связь со Стивом разрушилась, – они не будут никогда принадлежать друг другу! То, что возникло между ними от их близости в жестокой темноте развалин, – все это было лишь горькой игрой обстоятельств, зло подшутивших над ними.

Игра… Шутки… Вся жизнь оказалась незамысловатой шуткой перед лицом смерти.

Энни подняла голову. Холодный пот высох, и теперь ее щеки были мокрыми от слез. Женщина смотрела в глубину палаты, словно надеясь, что ее взор проникнет сквозь стены и двери, отделяющие ее от Стива.

– Черт бы тебя побрал… – беспомощно прошептала она.

Молоденькая девушка-практикантка, дежурившая сегодня в палате, увидела, что Энни проснулась. Девушка подошла к Энни склонилась над ее кроватью:

– У вас все в порядке?

– Да, – ответила Энни. – Это просто сон… Плохой сон.

Девушка поправила ей подушки и сбившееся одеяло.

Хотите немного горячего молока и что-нибудь успокоительное? Примите лекарство и, надеюсь, вам удастся заснуть.

– Да, – сказала Энни, – спасибо. Мне бы так хотелось, чтобы этот сон не возвращался.

Она наконец уснула и, как ей показалось, почти сразу же ее снова разбудили. Энни уже очень хорошо изучила однообразный порядок жизни. Эта жизнь стала ей на удивление близка и привычна.


Несколько докторов во время утреннего обхода осмотрели ее, а потом очень долго говорили между собой, стоя у спинки кровати, но Энни мало что поняла из их разговора. Впрочем, и к этому она тоже очень привыкла.

Наконец, когда консилиум закончился, главврач склонился над ее кроватью:

– Ну-с, дорогая, у вас все идет просто замечательно. Почки функционируют нормально, и все остальное быстро заживает.

– Я стараюсь, – сказала ему Энни и невольно улыбнулась, вспомнив, что точно также, когда была школьницей говорила своей классной даме. – Так хочется домой.

– О! Пока ничего не могу обещать. Вам еще две-три недели придется побыть у нас, а там посмотрим, договорились?

Энни кивнула, решив набраться терпения.

Выздоровление, а значит, и возвращение домой к Мартину и детям было теперь в ее руках. Именно на этом она и сосредоточится. Энни вытянулась под одеялом, чувствуя, как болят мышцы от малейшего движения и ноет плечо под повязкой.

Утренние часы тянулись бесконечно долго. Энни одела радионаушники и минут десять слушала какую-то малопонятную пьесу. Прошли еще десять минут, потом еще двадцать… И вдруг Энни поймала себя на том, что с нетерпением смотрит на входную дверь. А потом, даже не осознав до конца, что делает, она отбросила одеяло, одела свой голубой халат, тщательно причесалась и направилась в холл.

Стив сидел у окна, глядя на небо над крышами зданий напротив. В комнате было еще с полдюжины человек, и их голоса мешались со звуком телевизора.

Энни остановилась рядом с креслом, в котором сидел Стив, и он взглянул на нее.

– Как глупо, – подумала она. – Как глупо стараться отказаться от него.

– Я уже думал, что ты не придешь, – сказал Стив.

– Да, я и не собиралась…

Он кивнул, и Энни спросила себя, догадался ли он о причине, по которой она не хотела приходить.

Совсем рядом с ним стояло приготовленное для нее кресло. Энни отодвинула его и села, в то время как Стив изучающе смотрел на нее. Румянец и выражение, которые он видел на ее лице вчера, сегодня бесследно исчезли. Теперь она выглядела чужой, замкнутой, словно та Энни, которую он знал куда-то канула без следа.

– И все-таки ты пришла?

Когда женщина, сидящая рядом с ним, молча склонила голову, волосы рассыпались у нее по плечам и закрыли ее лицо. Стив увидел так волновавшие его светлый, нежный пушок на ее шее и внезапно детская незащищенность Энни в который уже раз поразила его.

– Наверное, просто… из упрямства не хотела? – После этих слов Энни взглянула ему прямо в глаза.

– Стив! Если тебе показалось, что вчера я что-то тебе пообещала, то я должна сказать, что не смогу выполнить свое обещание… – Он увидел решительность в ее взгляде. Да, она старается быть непреклонной! Но сознанию этого только усилило его внимание к ней.

– Но это не было обещанием. Я был уверен, что это признание.

Энни подняла руку, пытаясь его остановить.

– Ты знаешь, Стив, мне кажется, что мы ошиблись, думая, что сможем стать друг для друга чем-то большим, чем просто друзья. В нашем положении естественнее всего было бы оставаться добрыми знакомыми и только.

Стив криво усмехнулся:

– А есть ли ясность, что в нашем положении можно назвать естественным?

Последовало напряженное молчание. Энни почувствовала, что мир вокруг них неуловимо изменился. Она подумала о том пути, который они уже прошли вместе и о дорогах, которые могли бы быть у них впереди. Но в том то и дело, что она могла себе позволить только одну дорогу, и именно ту, которая уводила ее прочь от Стива. На ее лице отразилась неуверенность в правильности принятого решения, и Стив это тотчас же заметил.

– Или для тебя абсолютно ясно, кого называют просто друзьями? – продолжал настаивать он.

– О, да! – ответила Энни. – Я объясню кто такие друзья в моем понимании. Друзья – это нечто меньшее, чем… меньше того… Ну, словом не то, кем мы вчера были друг другу.

Она торопилась сказать, прежде чем он прервет ее.

– Сегодня утром доктор мне сказал, что я поправляюсь очень быстро. Возможно, недели через две меня выпишут из больницы. Когда это произойдет, я отправлюсь домой, вернусь к Мартину и своим детям. Я люблю своего мужа, упрямо встряхнув головой, продолжала Энни, подчеркивая каждое слово.

– Я не хочу его обманывать, или причинять ему боль. Когда я вернусь домой, я хочу, чтобы все было, как прежде.

– Разве ты не понимаешь, что теперь это невозможно?..

Стив был уверен, что она говорит совсем не то, что думает и чувствует. Он смотрел на исхудавшее, бледное лицо Энни, стараясь прочитать ее мысли, но Энни замкнулась, ушла в себя. Она казалась такой слабенькой, хрупкой в этом большом кресле. Было даже удивительно, что эта маленькая женщина стала много для него значить! Что она стала для него единственной радостью и надеждой.

Стиву захотелось прикоснуться к ней, сказать ей об этом.

Он слишком хорошо помнил всю бесцельность своей прежней жизни. А общение с Энни, возможность слушать ее и говорить с ней не только помогли ему выжить, но и придали смысл его дальнейшему существованию. Стив, наконец, отвел глаза от ее лица и окинул взглядом унылую больничную комнату.

Находившиеся в ней люди, неподвижно сидящие у телевизора со скучными лицами, казалось, прилипли к креслам безнадежно смирившись со своей участью. Они вызывали у Стива жалость и, в отличии от них, он чувствовал себя счастливым уже хотя бы потому, что жив, что преодолел смерть там, под обломками, что впереди еще ждет столько наслаждений, радости, любви. Стив точно знал, что Энни испытывает сейчас точно такие же чувства, и даже разозлился на нее за то, что она не хочет или не может? – воспользоваться шансом, который им негаданно предоставила судьба, чтобы стать по-настоящему счастливыми.

Но использовать этот шанс – значило поставить под удар ее семью! Гнев Стива исчез так же быстро, как и появился. Энни не могла думать только о себе, и этим все объяснялось. У него на лице опять появилась кривая улыбка. Всю жизнь он был эгоистичен, и такая ирония в том, что сейчас: пытаясь начать жить по-другому, он ради этого, должен будет потерять Энни. В комнате было очень душно, но окна не открывали. Над крышами домов проплывали серые глыбы облаков, и только свист ветра, доносящийся с улицы, нарушал покой в помещении больницы.

– Что бы ни произошло в дальнейшем, наконец, решил Стив, – я хочу, чтобы Энни знала, как много она для меня значит. Нет, это не эгоизм. Это оправданная попытка сохранить любовь, удержать Энни единственно-желанную женщину ради их будущего счастья.

Его руки, лежащие на подлокотниках кресла, вздрогнули, но Стив усилием воли остановил себя. Да, конечно, он мог прикоснуться к Энни и сказать ей все, что хотел, но только в том случае, если бы они были вдвоем, если бы они были здоровыми и, вообще, если бы все было по-другому. Стиву не удалось найти слова, которые не казались бы банальными и жалкими в этом заполненном людьми больничном холле.

С ранней юности Стив знал, как нужно разговаривать с женщинами, чтобы добиться своей цели. Он говорил им то, что они от него хотели услышать. Свои желания он облекал в форму их мечты, и они увлекались этим сладким обманом, и он получал все, что хотел.

И вдруг Стив подумал, что, пожалуй, заслужил, чтобы к нему относились без особой симпатии. И еще острее ему захотелось начать жить совсем иначе. И обязательно – вместе с Энни. Но как сказать ей об этом?

Стив спрашивал себя, насколько он заслужил, чтобы к нему относились без особой симпатии. Может, и заслужил…

Сейчас, во время их размолвки, он с удивлением обнаружил, что не знает, как начать столь важный для него разговор. Стив посмотрел на Энни, отстранено сидящую, закутавшись в свой голубой халат. Светловолосая женщина с синими часто меняющими цвет глазами. Не такая уж юная, не такая ослепительно красивая, как Кэсс, не обладающая изысканным шармом Викки.

Но красота Энни была какой-то особенной; такой Стиву встречать раньше не доводилось. И при мысли о том, что он может потерять ее, гнев, желание и ревность вскипали в нем. Он пошевелился в кресле, чувствуя собственную физическую немощь и невозможность дотянуться до Энни, прикоснуться к ней.

– Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Нет, ничего нельзя ни сделать, ни сказать.

В этой равнодушно-любопытствующей комнате, с ее потрепанными журналами и с устойчивым запахом лекарств и сигаретного дыма, самые искренне слова покажутся затасканными и беспомощными. И все-таки Стив попытался нарушить их тягостное молчание.

– Энни…

Он повторял ее имя так, как делал это там, в темноте, когда хотел вернуть ее в сознание. Тогда он сказал ей другие слова, но она их не расслышала.

– Энни… Невозможно, чтобы все стало по-прежнему, то, что однажды случилось, нельзя сделать не существовавшем никогда.

– Знаю…

Ее голос звучал намеренно четко, как будто она хотела придать недостающую ей твердость.

– Мы здесь, в этой комнате, оказались вместе только по стечению обстоятельств, по прихоти судьбы. И я считаю, что мы должны преодолеть эти обстоятельства и не допустить того, к чему они могут привести в будущем, что может быть впоследствии.

Энни боялась поднять на него глаза, потому что уже не доверяла себе самой, однако она уловила, как Стив подался вперед, стараясь получше расслышать все, что она говорила.

– Если бы мы с тобой встретились где угодно, ну скажем, на какой-нибудь вечеринке, связывало бы нас тогда что-нибудь. Да мы с тобой просто разошлись бы в разные стороны, как собирались это сделать и сделали бы в том, магазине, если бы не бомба. Но она взорвалась, а нам повезло, потому что мы уцелели, а кто-то погиб. Но ведь это просто стечение обстоятельств! И я не хочу, чтобы они и дальше играли моей судьбой.

Энни знала, что он по-прежнему смотрит на нее – его взгляд жег ее лицо. Она почувствовала напряжение рук Стива, сжимавших подлокотники кресла, в котором он сидел.

– От этого никуда не деться, любовь моя.

– Я не твоя любовь, – прошептала она. – И никогда не буду.

Энни опустила голову, закрыв лицо руками. Ее волосы опять упали на плечи, открыв взору маленькие раковины ушей. Стиву захотелось, уже в который раз за сегодняшний день, прикоснуться к ней, отвести волосы назад и поцеловать ей щеку, шею, ее ладони… Но он не шелохнулся.

– Ну и что же мы будем делать дальше? – спросил Стив. Она пожала плечами, внезапно лишившись сил.

– Ничего. Выздоравливать и возвращаться домой.

– Посмотри на меня, Энни!

Она резко вскинула голову. Да, конечно, он ожидал большего. Он ждал от нее решимости и решимости, а не демонстрации ее лояльности по отношению к Мартину. Но кроме этого, Энни ничего не могла предложить Стиву.

– Именно так ты и думаешь? Это действительно то, чего ты хочешь?

– А его лицо, оказывается, может выглядеть очень холодно и отчужденно, – подумала Энни. Она кивнула, чувствуя, что ее шея стала непослушной, тяжелой, негнущейся. И в ту же секунду на лице Стива появилось выражение разочарования. «Ну и пусть» – как-то совсем по-детски подумала Энни. Все же сказать то что она ему сказала, было большим облегчением. Тревога стала чуть-чуть поменьше, а на ее место явилось какое-то новое чувство, тупое и безысходное.

– Наверное это сожаление, – продолжала думать Энни. Теперь она, пожалуй, могла бы даже улыбнуться перед лицом этой новой потери – неизбежной разлуки со Стивом.

– Ну и что тогда? – спокойно спросил он.

– Мы можем по-прежнему видеться здесь, разговаривать… – она запнулась, увидев всю иллюзорность сказанного. – Как друзья… Почему бы и нет. Ведь мы друзья?

Его рука прикоснулась к ее запястью. Он легонько пожал руку Энни.

– Ну о чем же мы будем говорить «как друзья»? О скачках! – он кивнул в сторону телевизора. – А может о вязании Сильвии? Главное, чтобы это не слишком напоминало о доме, иначе мы опять забредем на опасную дорожку.

Энни услышала горечь в его голосе. «Он не любит, когда ему отказывают, – подумала она. – Не привык к этому». Но даже после появления этой мысли Энни узнала, что поступает со Стивом несправедливо. Как он, она тоже чувствовала горечь утраты того, что их объединяло. Она посмотрела мимо него… Какая уродливая комната! Надо скорее ехать домой – это самое главное! Здесь все нереальное – это ненастоящий мир. Может быть дома прекратятся и сны. Возможно, там, в реальном мире, в ее обычной жизни, исчезнет и это двойственное ощущение Счастья и беды, которое дал ей Стив.

Энни заставила себя беззаботно ответить:

– Можно разговаривать о разных пустяках. Как раньше, правда?

Господи, какая же она предательница! Энни вспомнила о Мэттью. Мэттью давно в прошлом… Вновь у нее появилась возможность выбора, и вновь она не осмелилась сделать его.

Стив убрал свои пальцы с ее запястья, выпрямился в своем кресле. Нервы его были напряжены – его внешнее спокойствие давалось ему нелегко. И тем не менее, он сказал, ничем не выдавая охватившего его волнения:

– Спасибо тебе, Энни, за то, что ты мне сказала все это. Раз уж ты так считаешь…

– НЕТ! – мысленно закричала Энни. – ЭТО Я ДОЛЖНА ТАК СЧИТАТЬ!

– Посмотрим? – Стив кивнул в сторону телевизора. – Сегодня идет «Двойная гарантия».

– Никогда не видела. Мартин, тот бы все знал об этом фильме. И кто оператор, и кто режиссер. Он отчаянный киноман, не то, что я.

– Ну вот и посмотришь. Передвинуть кресло? – Ее в который раз поразило, насколько хорошо они со Стивом понимают друг друга. Они не ходили вместе в театр, он не приглашал ее в ресторан, да они даже ни разу не видели друг друга в нормальной одежде.

Впрочем, все это и неважно – теперь Энни это понимала. Возможно «в своей жизни» с Мартином она слишком большое значение придавала таким мелочам. А на самом деле имело значение только то, что они были со Стивом там, в развалинах, и вместе прожили тот кошмарный день.

Теперь Энни знала ответ, даже не сомневаясь в нем. Этого достаточно. Они вдвоем встали, помогая друг другу, передвинули кресла поближе к экрану и сели позади Фрэнка и других соседей по палате.

Она смотрела на экран телевизора, но совсем не видела, что там происходит.

Неужели этого достаточно, чтобы полюбить.

Энни хотела повернуться к Стиву, чтобы сказать ему: «Подожди, не торопи меня…» Но что-то остановило ее. А он подождал, пока она устроится поудобнее, а затем неуклюже опустился в свое кресло рядом с ней. Он был совсем близко, можно было даже дотронуться до него локтем, но она сидела неподвижно, словно застыв от холода, который внезапно окутал ее. Спустя несколько минут Стив повернулся к ней. Казалось, что его огорчение от их размолвки исчезло, он снова улыбался.

– А вот еще можно вместе смотреть телевизор, что в этом худого, правда?

– Не знаю… – прошептала Энни, и подумала: – Он ясно увидел разницу между тем, что я сказала и тем, что думаю и чувствую.

Усилием воли она заставила себя сидеть спокойно, и они принялись следить за происходящим на телеэкране, делая вид, что страшно увлечены сюжетом. А потом, когда фильм кончился, они встали и разошлись по своим палатам.

Этот день стал прообразом их отношений в стенах больницы.

Энни быстро выздоравливала. Доктора и сиделки стали называть ее чудо-женщиной и притворщицей, беззлобно подшучивая над скоростью, с которой она поправлялась. Теперь Энни и сама замечала с каждым днем перемены к лучшему в своем состоянии.


Однажды она поднялась наверх в реанимацию, чтобы навестить Брендона. Когда тот увидел ее, то сначала обошел вокруг, поджав губы и изумленно покачивая головой, а потом даже изумленно присвистнул:

– Вот это да! Совсем неплохо! Ты знаешь, раньше я бы не заключал пари по поводу твоего исцеления. Побоялся проиграть через день-другой.

Энни засмеялась:

– Можешь смело спорить сейчас. Я себя отлично чувствую.

– Ну да? А как твой очаровательный друг?

– Стив в порядке. Он слишком нетерпелив, правда?

Брендон вздохнул.

– Вот счастливчик! Некоторым, милочка, ужасно везет. Возьмем меня для примера. Случись мне в тот день оказаться в том супермаркете, меня бы непременно завалило по соседству с какой-нибудь противной старушонкой.

– Но ведь мы же не специально там оказались, – запротестовала улыбаясь Энни.

– Так я же говорю, везет!

Энни старательно выполняла все предписания врача и спала, сколько могла, иногда целыми днями, радуясь, когда удавалось заснуть беспробудно, или содрогаясь от ужаса, когда и вновь посещали кошмары.

Не встречаясь со Стивом, она ощущала всем сердцем, как нужен ей этот человек, как он близок ей. Но встретив его, Энни старалась вести себя с ним холодно и любезно-равнодушно. Эта раздвоенность тяжело ей давалась, тем более, что оба понимали наигранность такого поведения. Случайно встретившись в холле, они беседовали о книгах, о том, как идет выздоровление, о содержании дневных газет, но эта искусственная дистанция, которую с таким трудом старалась удерживать Энни, ничего не изменяла в ее подлинном отношении к этому человеку. Иногда Энни казалось, что такие случайные разговоры являются только началом другого, молчаливого диалога.

Однажды утром Энни сидела в своем кресле рядом с кроватью и читала. По совету медсестры Мартин привез жене кое-какую одежду и сейчас на ней были ее домашние юбка и свитер. Своя одежда казалась немного странной, широкой и неудобной, в особенности в сочетании со шлепанцами на ногах.

Было еще очень рано, и поэтому Энни удивилась, когда подняв от чтения глаза, увидела, как в палату медленно входит ее мать. Острые углы суставов резко выделялись под сухой старческой кожей на руках, когда старушка опиралась на палочку. Энни встала, подошла к матери и обняла ее за плечи.

– Что такое, мама? Что-нибудь случилось? – встревожено спросила она.

– Ничего особенного, просто твой отец куда-то с утра пораньше поехал по делам и по пути высадил меня здесь. А ваша заведующая была настолько любезна, что позволила мне войти к тебе. Вот я и пришла.

Энни увидела, что ее мать гордится собой. Эта небольшая самостоятельная прогулка от входа в госпиталь до палаты, где лежала дочь, была для нее настоящей победой. Две женщины пожилая и молодая, улыбнувшись друг другу, и слабый огонек надежды затеплился в душе Энни. Может быть, в конце концов, матери тоже станет лучше и она поправится.

– Спасибо, что пришла, – Энни снова обняла ее худые старческие плечи – Садись в это кресло, Тибби.

Вообще-то настоящее имя матери было Элиция, но с детских лет ее все звали Тибби. А теперь и внуки, Томас и Бенджи, тоже так и звали.

– Это лучше, чем звать ее бабушкой, – однажды сказал Томас. – Похоже на что-то маленькое, пушистое.

Тибби с ним согласилась. Она очень любила своих внуков, но, к сожалению, в последнее время, встретившись с ними, уже через несколько минут чувствовала усталость. Сейчас она быстро утомлялась, а раньше, до своей болезни, Тибби часто забирала детей на целый день, и они, обсудив предварительно свой маршрут и набив провизией корзинки, отправлялись на пикник куда-нибудь за город.

– Какая ты все-таки молодец, что прорвалась ко мне! – сказала Энни. – Тут сейчас такие строгие правила.

Тибби устало и с наслаждением опустилась в предложенное ей кресло.

– Попробовали бы они вернуть меня назад. Я тоже решила обосноваться тут. Давно хотела с тобой повидаться, а тут, кстати, врачи сказали, что мне необходимо лечь куда-нибудь на обследование. «Отдохнуть», – так они назвали.

Слабенький лучик надежды сразу угас в сердце Энни, и впереди опять грозным призраком возник мрак безысходности. Она почувствовала, как от бессилия что-либо изменить в ней разгорается гнев.

– Почему никто из вас мне и слова не сказал, что тебя положили в больницу?

– Нечего тут говорить, дорогая моя! Джим со мной согласен – это просто отдых.

– Конечно, – потерев онемевшие кисти рук, сказала Энни – тебе это пойдет на пользу.

Тибби было всего шестьдесят пять лет, но выглядела она значительно старше своих лет. Ее волосы стали редкими, они выпадали, а ноги были такими хрупкими на вид, что казалось удивительным, как они могут выдерживать даже ее небольшой вес.

– Сколько она еще протянет? – с тревогой подумала Энни. Радость матери по поводу самостоятельного путешествия до дверей палаты представилась ей в новом, более жутком свете.

Тибби опустилась в кресло, глядя на дочь.

– А ты хорошо выглядишь в своей домашней одежде. Я рада. А как твои волосы?

Мать входила в роль жизнерадостного больного, которую готовила для них, кто будет ее навещать.

Энни как-то очень легко приняла ее игру, но теперь она слишком ясно видела, что скрывается за вынужденной улыбкой Тибби. Ее ответная реплика прозвучала почти бессердечно:

– Я обрежу волосы, когда вернусь домой. Теперь уже скоро, мне обещали доктора.

Она вернется домой почти совсем здоровой, и все силы возвратятся к ней. А Тибби уже никогда не выздоровеет. Энни вспомнила, как они со Стивом говорили об этом, когда держали друг друга за руки и всматривались в окружающий их мрак. Она спросила испытывает ли мать чувство гнева перед лицом неизбежной смерти, сожаление оттого, что приходится все оставлять незавершенным.

– Нет, – говорил Стив. – Твоя мать увидела, как ты стала взрослой, она увидела своих внучат.

Энни села рядом с матерью и взяла ее сухонькую ручку. Ее переполняло острое желание быть как можно ближе с Тибби, все это время, что им еще осталось провести вместе, окружить ее теплом и заботой, любовью…

– Тибби, что говорят доктора? Скажи честно.

– Что ты быстро поправляешься – ее улыбка была яркой и широкой.

– Ты же понимаешь, что я не себя имею в виду. Что за отдых? Сколько времени ты тут проведешь?

Внезапно Энни уловила в своем голосе требовательные, негодующие нотки, так знакомые ей у Томаса и Бенджи, словно она собиралась сказать матери: «Ты моя, ты не имеешь права оставлять меня, ты мне нужна и ты мне принадлежишь».

Тибби пожала плечами и мягко ответила:

– Видишь, милая, моя болезнь тебе известна, – она не излечивается. Нельзя предположить, как она будет развиваться. Врачи делают все, что в их силах, и сказали мне, что знают сами. Они, правда, не хотели, но я их заставила рассказать. Никому же не хочется, чтобы его обманывали в самом главном и последнем вопросе, не так ли? Доктора считают, что небольшой курс лечения принесет пользу. Да и твой отец немного отдыхает, ему, бедному, со мной теперь нелегко.

– Я должна была бы помогать, – печально произнесла Энни.

Мать удивила ее своим смехом.

– Ну и чтобы ты могла делать?

– Помогла бы папе по дому, следила за порядком или что-нибудь в этом роде…

– Деточка моя, это тебя-то приглашать прибираться в МОЕМ Доме! – Теперь настал черед Энни смеяться. Она увидела сверкающую чистотой опрятную комнату матери, а в контрасте с ней заваленный семейными пожитками и бельем их собственный дом. Энни, как ни странно, была более чем равнодушна к домашнему порядку и это уже даже перестало быть поводом для шутки. Она ответила:

– О! Я уверена, твой дом выглядит безупречно. – Тибби кивнула, ее улыбка стала не такой широкой.

– И будет выглядеть всегда, пока я за этим слежу.

Энни опять спросила себя, как долго матери придется еще следить за порядком в своем доме. Она не могла представить, как сейчас Тибби натирает паркет или чистит столовое серебро. Тогда Энни говорила Стиву, как это, должно быть, печально, что жизнь ее матери целиком принадлежит дому. Была ли мать счастлива? Рука Энни задрожала на старческой руке.

– Я думала о тебе и о доме, пока мы… пока я ждала, чтобы нас откопали. Я все помню до сих пор так отчетливо, как будто еще нахожусь под развалинами. Ты знаешь, мама, мне казалось, что я снова девочка в зеленом легком платьице с белым воротником и бантами в волосах.

– Я помню то платье, – сказала Тибби, – и помню день, когда мы его тебе купили.

Она немного подалась вперед, ближе к Энни, и ее пальцы легонько сжали пальцы дочери.

– Было очень жарко… Стояла самая середина длинного знойного лета. Тебе было тогда лет шесть-семь, и ты ушла на целый день играть с Жаннет, ты помнишь Жаннет? Вы были неразлучны, а потом их семья переехала, и ты плакала целую неделю, говорила, что у тебя никогда больше не будет такой подруги.

– Да? А я ее, почему-то, совсем не помню, – удивилась Энни.

– Мы с твоим отцом пошли в магазин и купили тебе это зеленое платье, а когда вернулись за тобой, вы с Жаннет играли в саду, поливая друг друга из маленькой жестяной лейки…

– Ну, а что было дальше? – спросила Энни, и Тибби улыбнулась и начала рассказывать. Некоторые воспоминания заставляли их смеяться, над другими ее мать вздыхала. Она рассказывала о детских годах Энни и о ее юности такие истории, которых Энни никогда раньше не слышала. Тибби даже вспомнила день, когда родилась ее дочь…

Энни слушала мать и смотрела на ее лицо. Она чувствовала, что Тибби нужно восстановить, собрать и соединить в единое целое обрывки прежних воспоминаний, как это делала она, лежа со Стивом под обломками рухнувшего здания.

– Ты всегда была милой, хорошей девочкой и такой забавной, – сказала, наконец, Тибби. – Ну не странная ли штука, память? Я помню, какой ты была почти тридцать лет назад, и не могу вспомнить лицо Томаса, которого видела на прошлой неделе. И совсем уже не могу вспомнить, заплатила ли я молочнику в прошлую субботу, или как зовут девушку из книги, которую только что прочитала.

– Это мне знакомо, – улыбнулась Энни. – Тибби, с тобой нам о многом надо поговорить… – И не добавила «Пока еще есть время».

Но ее мать сделала маленький неуловимый жест и взглянула на часы.

– О-о-о, дорогая… Я обещала Джиму, что встречу его внизу двадцатью минутами раньше. Он боялся, что медсестра не позволит войти к тебе нам обоим, ты же его знаешь…

– Я спущусь к нему с тобой.

– А тебе не трудно?

– Да нет, совсем напротив!

– Я сильная, – печально подумала Энни. – Намного сильнее, чем ты.

Они встали. Тибби, казалось, изменилась в росте, и ее дочь сейчас была значительно выше. Все также, не отпуская рук Энни, старая женщина вдруг сказала:

– Я справлюсь с какой угодно болезнью, но я знаю, что не перенесу, если ты умрешь… если бы ты умерла после того, что произошло. Только не ты, Энни.

Ее лицо задрожало, покраснело, на глаза навернулись слезы.

«Твоя мать видела как ты стала взрослой. Она увидела своих внуков».

– Тибби, – Энни сжала сухие старческие руки, прислонилась щекой к материнской голове.

– Я не умру, – шепотом сказала она, да и не собиралась умирать, а теперь уже точно буду жить.

Они стояли, держась за руки, с любовью глядя в глаза. Наконец Тибби громко воздохнула.

– Я пришла, чтобы взбодрить тебя. Утешила, нечего сказать, – сказала она дрожащим голосом.

Энни подала матери пальто и сумочку.

– Знаешь, мам, оставим эту роль Барбаре.

– Да уж, придется ей уступить.

Энни почувствовала, как легкая, чуть насмешливая улыбка Тибби скользнула по ее губам. Они давно уже относились к матери Мартина с иронией, и это было их маленькой тайной.

– Бедная Барбара, – промолвила Тибби.

– Уже она свое дело знает, – кивнула ее дочь. Ну что, пойдем потихоньку вниз, а то папуля улетучится один.

Рука об руку мать с дочерью подошли к дверям палаты, вышли в коридор и направились к лифту.

Энни видела, как отец бережно ухаживает за Тибби. Он ждал в холле, поминутно посматривая на часы. Когда женщины спустились к нему, он поцеловал дочь, а потом стал ворчать на Тибби из-за опоздания. Это тоже были роли, принятые родителями десятилетия назад и с тех пор соблюдавшиеся ими неукоснительностью электронных часов. Тибби всегда слегка опаздывала. Джим, совершенно серьезно расстраиваясь, старался убедить жену в необходимости быть предельно точной. Энни почувствовала раздражение, которое всегда испытывала при виде этой сцены «супружеской размолвки», и внезапно поняла, какая роль отводилась ей в этом давнем спектакле. Она сейчас должна будет уверять отца в том, что у них еще очень много времени, выскажет догадку, что им некуда особенно торопиться, а Джим еще больше разволновавшись, станет настаивать на точном соблюдении режима.

Энни подумала, что вот матери-то действительно полезно немного отдохнуть от пунктуальности мужа. Они распрощались, и Энни с лестничной площадки могла наблюдать, как ее родители медленно пошли и машине.

Эта жизнь, семейные традиции возникли очень давно. Энни поймала себя на мысли, что уже которых раз пытается ответить на вопрос: были ли ее родители действительно счастливы?

– Ну, а мы с Мартином? Мы-то счастливы? Или мы были другими несколько лет назад?

Энни тихо шла по коридору, ее ноги отяжелели, и, казалось, прошла целая вечность, прежде, чем добраться до кровати.


Через два дня, во вторник, ей сказали, что в пятницу она сможет отправиться домой.

– Вам еще придется несколько раз пройти обследование, так просто вы от нас не сбежите, – весело сообщил ей лечащий врач. Мы хотим, наконец, успокоиться насчет ваших почек. Проведем анализ крови и прочего, но думаю, что к уикэнду все будет закончено, и вы вернетесь к семье.

– Спасибо, – ответила Энни и немедленно позвонила мужу.

– Замечательная новость, – воскликнул Мартин.

– Здорово, правда?

Ей самой показалось, что ее голос звучит слишком спокойно. Они еще поговорили несколько минут. Мартин строил восторженные планы и, вообще, находился в состоянии эйфории.

– Мы все будем за тобой ухаживать, все, что от тебя требуется – это только отдыхать. Одри и Барбара будут присматривать за детьми, а я возьму отпуск на некоторое время. Энни?

– Да, я слушаю…

– Когда ты станешь покрепче, мы сможем вместе где-нибудь отдохнуть. Только мы вдвоем. Барбара обещала посидеть с мальчиками, а мы поедем в Париж или Венецию. Как насчет Венеции?

– Да, – сказала Энни, – это было бы неплохо. – Она смотрела на красноватый паркет пола, на свои тапки и пыталась представить себя за пределами больничных стен и больничного времени. Энни искренне хотела, чтобы ее голос был радостным, как у Мартина звучал убежденностью.

– Через несколько недель все станет как прежде, словно ничего не произошло.

– Конечно, – подумала Энни, – это как раз то, чего тебе хотелось бы. Пусть наша жизнь течет по-старому.

«То, что однажды случилось, нельзя сделать не существовавшим никогда» – так, кажется сказал Стив.

– Прости, дорогая, мне нужно срочно идти к шефу. Я приеду вечером, как обычно. Не могу дождаться, когда, наконец, смогу забрать тебя оттуда. Я люблю тебя, Энни!

– Да, да… Я тоже тебя люблю.

Она положила трубку и медленно пошла в свою палату. Энни подсчитала, что с момента катастрофы прошло пять недель и два дня, и все это время госпиталь оставался ее миром. Сейчас Энни осознала, что ей трудно представить себя вне больницы, в обычной обстановке. Она страстно желала выздороветь и выписаться поскорее, но теперь то, к чему она так стремилась, встало перед ней во всей своей невеселой перспективе.

В палату, сгорая от любопытства, вошла Сильвия.

– Слышала, тебя выписывают на уикэнд? Не терпится, поди?

– О, да! Жду, не дождусь! – Сказав в ответ то, что от нее ожидали, Энни еще острее почувствовала, как страшно ей на самом деле покидать больницу. Здесь она, словно щитом, была защищена от всех условностей и напастей внешнего мира. Там, за стенами палаты, жизнь неизбежно поставит перед ней труднейшие вопросы, и на них придется отвечать.

Стив, конечно, узнал о том, что сказал врач. Энни горько усмехнулась. Она там боролась за то, чтобы ей позволили поехать домой, а теперь не хочет никуда ехать без Стива. Она заставила себя думать, что ей будет спокойнее, когда рядом будет Мартин. Но теперь Энни обнаружила, что ее несвобода в стенах больницы и была по-настоящему безопасна, а, когда их со Стивом выпишут, им придется делать значительно более трудный выбор, чем необходимость решать, пойти или нет в холл между двух палат.

Энни вздрогнула. У нее снова появилось чувство, что вокруг нее развернулась бездна и дует враждебный, ледяной ветер.


В тот день и на следующий они виделись со Стивом, но о том, что ее выписывают, не сказали ни слова. Более отчетливо, чем когда-либо Энни поняла, что их разговоры идут как бы в двух измерениях: одни, которые пыталась вести она, необязательные, равнодушные, а главный, самый важный, безмолвный диалог все яснее звучит в ее сердце, в его голосе была досада и нетерпение.

– ТЫ ДОЛЖНА РАНЬШЕ ИЛИ ПОЗЖЕ РЕШИТЬ, ЭННИ, – говорил Стив.

И она шептала в ответ:

– ПОДОЖДИ. Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ… Я БОЮСЬ… БОЮСЬ ОСТАВАТЬСЯ С ТОБОЙ И БОЮСЬ УЙТИ ОТ ТЕБЯ.

В четверг Стив был раздражен и беспокоен.

– Ну, как твоя нога, – спросила Энни. – Что говорят специалисты?

– Знаю только то, что знаю. – В его голосе была досада и нетерпение. – Ждут, когда рентген покажет, что кости срослись. Недель шесть еще придется ждать. Терапия, оздоровительная гимнастика. О, господи, как это нестерпимо долго тянется!

– А меня выписывают, – не глядя на него, сказала она.

Стив резко, неуклюже повернулся и подался поближе к ней.

Энни услышала, как громко стучит его сердце.

– Я знал, что это скоро произойдет. Когда?

– Завтра…

Он молча стоял несколько мгновений. Ей было видно по его лицу, что он не желает верить этой новости, не согласен с нею. Да и сама Энни не хотела теперь этого, не хотела уезжать отсюда.

– Почему ты мне раньше не сказала?

– Я полагала… – тихо начала Энни – Я надеялась, что это произойдет еще нескоро.

Их взгляды скрестились, настойчивые, зовущие.

– Я не хочу, чтобы ты уходила. Энни! Как я смогу жить без тебя еще шесть недель?

– Я не хочу покидать тебя… – Наконец, эти слова прозвучали:

– Сколько дней мы потеряли из-за моей глупости! – в отчаянии подумала она.

– Пойдем, – решительно сказал Стив, и Энни шагнула за ним, не спрашивая ни о чем. Если бы он сейчас раздел ее донага и попросил лечь с ним прямо тут на полу, то и тогда она сделала бы то, что он скажет, потому что это было бы его желание.

Стив повел ее в коридор. Всеми своими обостренными чувствами, Энни слышала легкий металлический стук его костылей. Через несколько шагов они оказались перед дверью, в которой было только одно круглое окошко. Стив посмотрел в него и потом стремительно нажал на дверную ручку. Энни знала, что там внутри, потому что точно такая комната находилась рядом с ее палатой.

– Стив, ты уверен, – прошептала она.

– Ничего не бойся, любимая, – ответил он. Энни вошла, и Стив закрыл дверь.

В комнате никого не было. Они находились в одноместной угловой палате с узким высоким окном. В центре комнаты стояла высокая кровать, застеленная свежими, гладкими, белыми простынями. Тумбочка стояла в стороне от кровати. Из другой мебели там находились только два стула с прямыми спинками, складная ширма. Стив и Энни в полной тишине посмотрели друг на друга… Вдруг за дверью раздались чьи-то шаги.

– Сюда никто не войдет, – сказал Стив.

– Надеюсь…

Он отставил один из костылей, прислонил его к стене, оперся на руку Энни, и с ее помощью доковылял до кровати, опустился на нее и уронил на пол другой костыль, а потом взял Энни за руки, потянул ее к себе нежно и требовательно. И она не сопротивлялась, сделала шаг вперед, а потом еще, еще один шаг а Стиву, и, наконец, их тела соприкоснулись. Совсем близко от себя она увидела его профиль, морщинки над верхней губой и подрагивающий уголок выразительного рта. Ее сердце сжалось от сладостной боли и счастья.

Стив склонился над ее рукой, и его губы коснулись ладони Энни. Она почувствовала теплое прикосновение языка и холодок его зубов на своих пальцах. Ее собственные губы приоткрылись, словно Энни хотела дыханием остудить свое готовое разорваться от наслаждения сердце.

И тогда Стив отпустил ее пальцы мягкими ладонями он осторожно взял любимое лицо, приблизил к себе, внимательно вглядываясь в глаза и через них в самую душу Энни. Он потянулся к ней медленно, осторожно, и его губы бережно прикоснулись к ее теплым, чуть влажным упругим губам. Стив нежно наклонял голову Энни то в одну сторону, то в другую, целуя уголки губ…

На мгновение Энни забыла обо всем, кроме счастья, переполнявшего ее. Она улыбалась, подставляя ему губы, а Стив все сильнее и сильнее прижимал к себе ее тело, что она даже изогнулась в крепких руках, отдаваясь его поцелуям.

Руки мужчины обвили ее кольцом… Энни забыла о своих болезнях, об этой холодной комнате и обо всем мире, ждущем снаружи. На всей земле не осталось никого – только Стив и она. Ее губы приоткрылись навстречу ему, отвечая на его поцелуи. От нежных и настойчивых ласк мужчины на ее коже оставались розоватые следы. Наслаждение волнами накатывало на Энни, сквозь туман полузабытья она услышала, как низкий горловой стон вырвался из ее груди:

– О-о-о!

Стив, наконец, оторвался от ее губ, тяжело дыша, снова взглянул в глаза Энни. Она увидела, как в глубине его серых, затуманенных страстью глаз загораются золотистые мерцающие искры. Энни пошатнулась. За плечами у Стива она увидела белое покрывало больничной койки, смявшееся в складки, похожие на длинные указующие персты, протянувшиеся к ней. Энни отвернулась от этих складок и положила голову Стиву на плечо. Потом она сдвинула воротник его махрового халата и почувствовала под своей щекой тепло мужской кожи. В ямке между его ключиц в унисон с ударами сердца пульсировала вена, и Энни закрыв глаза, накрыла своими губами голубую пульсирующую ниточку.

Их поцелуй длился целую вечность. На секунду ей показалось, что ее обнимают не руки Стива, а светлые ветви прекрасного зеленого дерева, а над головой распростерся небесный свод, усыпанный сияющими звездами…

И даже, когда, наконец, Энни и Стив разжали объятия, их пальцы все еще продолжали бережно ласкать лицо и руки.

– Энни…

– Да…

Она открыла глаза – все также Стив сидит на белой кровати, все также уродливая кремового цвета тумбочка на полу. На глаза попалась складная ширма, дверь с подслеповатым оконцем. А за окном грязные, кирпично-красные стены домов с потеками сырости и черными водопроводными трубами. Энни подумала о больнице, санитарках, других пациентах с их назойливым любопытством. Это был как бы мир в миниатюре, и они со Стивом укрылись от него сейчас в этой пустой комнате.

Радость по-прежнему наполняла ее, но боль и тревога, дремавшие где-то в потаенных уголках души, уже вернулись к ней.

Стив смотрел ей в глаза, и она знала, что для него не остались тайной ее чувства, что любимый легко читает ее взволнованные, мечущиеся мысли. Он отбросил назад прядь светлых волос, закрывавших лицо Энни, приподнял ее за подбородок, чтобы заставить взглянуть на него. Энни посмотрела на него грустно и нежно.

Он начал говорить:

– Ты знаешь, Энни, мы начали с конца, с самого конца. Наверное, отсюда наши проблемы. Я никогда не приглашал тебя сходить поужинать в ресторан. Не предлагал тебе выпить в каком-нибудь укромном баре, да и вообще не знаю, что тебе больше нравится белое вино или мартини с водкой. Мы не прошли с тобой через легкий флирт, и это меня, пожалуй, даже радует, но потому что не верю, чтобы ты согласилась пойти по такому пути. В самом начале, когда нас взрывом бросило в такую бездну, что ниже уже некуда, мы стали близки просто потому, что мы такие, какие мы есть. И сейчас ближе тебя у меня нет человека во всем мире. Нам уже не придется проходить весь путь, о котором я только что говорил. Мы не занимались с тобой любовью, но во всем свете у меня нет желаннее женщины, чем ты, Энни и клянусь тебе, за всю свою жизнь я помни ни о ком так не мечтал.

Энни знала, что это правда, чувствовала, как пылают ее щеки и, все же, смотрела в глаза Стива.

– Я… если бы только мы могли… я отдалась бы тебе прямо здесь, сейчас… сию минуту, – слезы выступили на ее глазах, когда она прошептала эти слова.

Стив наклонился вперед, и на секунду его губы вновь скользнули по ее лицу.

– Спасибо… – сказал он, улыбаясь, а в ямочке между ключиц продолжала пульсировать вена.

– Когда-нибудь я тебе напомню эти слова, а пока я только хочу тебе сказать одну вещь, – он замолчал, подыскивая слова. Энни чувствовала, что Стив взволнован так же, как и она. Он вздрогнул и произнес едва слышно, так, что ей пришлось напрячь слух:

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Энни, правда? – В тишине, которая затем наступила, она услышала, как у нее эхом отдается в голове «Я люблю тебя, Энни» и счастье вновь захватило ее, стиснув грудь…

Снаружи, из коридора, донесся звук торопливых шагов, где-то, заскрипев, открылась, а потом закрылась дверь, загудел лифт. А здесь в комнате было по-прежнему тихо. Звуки, доносившиеся извне, обостряли чувство отрешенности, которое появилось у них, когда они укрылись в этой квадратной, как коробка, крошечной палате.

А ведь Мартин тоже говорит, что любит ее.

– Да, Стив, я знаю это, – наконец, произнесла Энни и подумала, что слова звучат грубо и тяжело, как камни.

Она попыталась смягчить их.

– Стив, я не… – но он остановил ее.

– Все… – произнес он. – Я просто хотел, чтобы ты все узнала, прежде, чем вернешься домой. Подумай обо всем этом, ладно, Энни?

Очень осторожно, стараясь, чтобы не дрожали губы, Энни ответила:

– Я больше ни о чем другом не смогу думать…

Это было для нее как признание собственного поражения в борьбе с самой собой. Ее лицо задрожало, и она отвернулась, чтобы скрыть слезы.

– Я не хочу… не хочу уезжать отсюда, Стив. Я…

Энни сама не знала, что еще можно сказать, но Стив прервал ее, положив ей на губы свою ладонь.

– Подумай о том, что я сказал, – повторил он. Потом неуклюже подтянулся на край кровати, и Энни догадалась, что он подумал о бандаже, гипсе, костылях.

– Это все ненадолго, – сказала она. – Тебе скоро разрешат ходить без гипса.

– Но ты ведь будешь приходить, чтобы навестить меня, пока я здесь в больнице?

– Как все остальные? – Энни улыбнулась, внезапно представив себе, какие реплики по этому поводу станет отпускать старый Фрэнк, но Стив перехватил ее руки и вновь поднес их к губам.

– Нет, совсем не так. Придешь?

Энни знала, что придет. Надежда на это оставалась теперь для нее единственной возможностью пережить разлуку с ним.

– Да, – просто ответила она. – Я буду приходить к тебе так часто, как только смогу. Обещаю.

– Это не продлится очень долго…

Они посмотрели друг на друга, снова очнувшись от забытья.

– Что ты скажешь Мартину? – спросил Стив, потому что тут он не мог ей ничем помочь.

Энни отвернулась, посмотрела в окно, потом прошла через всю комнату и стала у подоконника. Другие окна на противоположной стене больницы были очень хорошо ей видны. Она видела всю внутреннюю обстановку комнат, края штор, шкафы с медикаментами, а в одном из окон – краешек шапочки на волосах медсестры; сидящей за своим столом.

Наконец, она ответила:

– Мартину я ничего не буду говорить… Да пока и ничего, разве нет? Не хочу причинять ему боль.

Энни сознавала, что, отвечая так, ведет себя не совсем последовательно, но она и сама еще до конца понимала, что произошло сейчас с нею.

– Мне необходимо подумать… – тихо сказала Энни, и Стив кивнул, соглашаясь. А она опять подошла к нему и положила голову на плечо любимого. Из всей мешанины чувств снова самым сильным стало счастье. Они преодолеют все и будут вместе вопреки всему!

Прикоснувшись губами к ее волосам, Стив прошептал:

– Нам пора идти…

Энни тоже хотела остановиться на этом рубеже, которого они достигли вместе. Она только еще на секунду прижалась к нему, а потом выскользнула из крепких объятий, наклонилась, чтобы поднять его ненавистные костыли и осторожно подставила их ему под руку.

Стив с ее помощью доковылял до двери, потом его здоровую ногу внезапно свело судорогой, он, покачнувшись навалился на Энни, так что они чуть вместе не упали. В конце концов им удалось удержать равновесие, а в следующую секунду их совершенно неожиданно разобрал смех.

Энни смеялась, ухватившись за дверную ручку. «Как странно, – мелькнуло у нее в голове, – после всей боли и ужасе мы стоим тут и смеемся». И откуда свалилась на нее это счастье, счастье любви к случайному знакомому?

Но это произошло, и тут ничего теперь нельзя поделать.

– Это не смешно, – притворно возмущался Стив, когда их смех утих. – Я ни на что не гожусь!

Он увидел ее сияющие глаза.

– Это не страшно, лучше подумай, сколько было бы грохота, если бы мы сейчас тут свалились.

Энни увернулась от его рук и подошла к кровати, чтобы поправить покрывало.

– Ну вот, теперь никто ни о чем не догадается.

– Зря ты так уверена. Наверняка, у них тут есть какие-нибудь специальные подслушивающие устройства.

– Нуда, рассказывай…

Энни посмотрела в дверное окошко. Когда она повернулась к Стиву, ее лицо стало серьезным. Она потянулась к нему и поцеловала его в губы. Больше они не разговаривали, потому что в эти долгие секунды в этом уже не было нужды… Первой пошевелилась Энни. Она медленно открыла дверь. Коридор был безлюден, и тогда Энни быстро выскользнула из комнаты и пошла назад к себе в палату. Она шла не оглядываясь, потому что знала – если сейчас не уйдет, то не уйдет от него никогда.


На следующее утро за ней приехал Мартин. Энни собрала сумку и ждала мужа, сидя в кресле рядом с застеленной кроватью, когда Сильвия увидела его через открытую дверь и крикнула через всю палату:

– Ну, дорогая моя, вот и он!

Энни встала, чтобы встретить его, и Мартин поцеловал ее в щеку. Они оба отлично понимали, что все вокруг смотрят на них, и она испытала знакомое чувство близости к своему мужу, но в то же время и страх из-за того, что приходится покидать безопасный маленький мирок больничной палаты.

Мартин поднял ее сумку.

– Ну, ты готова?

– Да, вот только попрощаюсь со всеми. – Сиделки и больные уже ждали ее, столпившись в дверях палаты. Энни увидела, как в дверь выскользнула старшая медсестра. Мартин держался все время рядом, пока Энни прощалась с присутствующими. От их добрых напутствий и поздравлений к горлу подступил комок, и она даже испугалась, что сейчас расплачется.

Они уже совсем собрались уходить, когда дверь палаты снова распахнулась. За ней стояла медсестра, а с ней мужчины из палаты напротив. Во главе этой делегации стоял Фрэнк с букетом алых роз, завернутых в целлофан. Он передал эти цветы и, лучезарно улыбаясь, сказал:

– Возьми это, детка, ты храбрая девочка, и мы желаем тебе всего самого хорошего.

А над ними, выше их всех, она увидела темную голову Стива.

– Я совсем не храбрая, – подумала Энни, и сердце ее горько сжалось от печали, а глаза затуманили слезы.

Уже ничего не замечая вокруг от слез, она взяла цветы, поцеловала Фрэнка в щеку. Кто-то поцеловал ее, кто-то жал ей руки, хлопал по плечам, но из всех этих прикосновений она почувствовала одно легкое касание к своему плечу. И она знала, что это была рука Стива. Энни кивнула ему, не в силах поднять глаза и посмотреть на него, и пошла вперед, закрываясь цветами. Еще она почувствовала, а не увидела, как Мартин пожал руку Стиву.

Они уже шли по коридору – муж сзади, она впереди. Звучали прощальные реплики: «Не забывай нас». А она все ощущала на себе взгляд Стива, неподвижно застывшего со своими костылями, не в силах оторвать глаза от уходящей Энни.

За воротами больницы улица, казалось, кишела людьми и содрогалась от движения транспорта. Энни села на первое сидение, и машина медленно тронулась с места. Мартин, управляя автомобилем, тихонько посвистывал, а, когда впереди загорелся красный свет, потянулся к жене и поцеловал ее в щеку.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – улыбаясь спросил он.

– Странно… – ответила она, но тут же почувствовала, что ее ответ прозвучал холодно, и поэтому сразу добавила: – отлично, спасибо.

Мартин бросил на нее короткий взгляд, и, когда автомобиль снова двинулся вперед в потоке машин, сказал:

– Тебе необходим отдых, хотя ты и поправилась вполне. Дома все готово к твоему приезду.

Энни положила руку ему на колено, чувствуя под ладонью бархатную поверхность вельветовых брюк мужа.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Они подъехали к подъезду на холм, где стоял их дом, и в грохочущем, плотном строе грузовиков и автобусов нырнули под фермы моста, по которому Энни с детьми часто ходила в парк.

На горе они, покинув поток машин, свернули в тихую улицу. Здесь уже встречались знакомые магазинчики. Вот они проехали мимо входа на станцию метро, куда, торопясь за рождественскими подарками, вошла Энни шесть недель назад.

Минуту спустя они приехали. Энни посмотрела вперед и увидела их дом с кирпичными красными стенами и окнами в глубоких нишах. Машина остановилась, и в окне спальни стали видны лица детей, прильнувших к стеклу.

Мартин коснулся ее руки.

– Я не сказал никому из соседей, что ты возвращаешься сегодня. Тебя все ждут, чтобы поздравить с выздоровлением, но я подумал, что ты, возможно, не захочешь слишком пышной встречи.

Энни улыбнулась мужу, тронутая его заботой. Впрочем он и всегда бьи таким внимательным и добрым.

– Спасибо, милый, – ответила она. – Ты прав, друзья смогут прийти в другой раз.

Мартин помог жене выйти из машины, и они рука об руку пошли вверх по дорожке.

– Томас и Бенджи придумали приветствие. Они так хотели порадовать тебя. Ты в порядке?

Она кивнула, ощущая легкое волнение, и Мартин открыл парадную дверь.

Вся прихожая была завешена раскрашенными вручную лентами и плакатами.

Огромные, вырезанные из бумаги буквы свисали с потолка, образуя надпись: «Добро пожаловать домой, мамочка!».

Снова наступило молчание, в течение которого Энни стояла, глядя на знакомую обстановку, а слезы закипали в ее глазах, и вот дети не в силах больше сдерживаться и скрываться, с грохотом выскочили на лестницу и, перепрыгивая через ступеньки, скатились прямо в ее объятия.

– Тебе понравилось? Правда, ты удивилась? – тараторил Том, настойчиво теребя материнский рукав.

Энни увидела, как из кухни, улыбаясь, вышла Барбара. За ее спиной в открытую дверь было видно пламя, полыхающее в камине, и его отсветы на каминной решетке. Это был теплый обжитой дом такой уютный и счастливый. Казалось стены его рады возвращению хозяйки, и от полноты чувств, переполнивших грудь, Энни не выдержала и разрыдалась.

– Почему ты плачешь? – спросил Бенджи, а она вместо ответа прижалась лицом, мокрым от слез, к его удивленному раскрасневшемуся личику.

– Это от радости, что вернулась домой. – Барбара обняла невестку, дети взяли Энни за руки и повели наверх. В спальной было светло от ярких цветов, покрывало на кровати гостеприимно отогнуто, словно и широкая кровать ждала ее. На одеяле напротив подушки, сидел маленький, облезший, плюшевый медвежонок.

– Это я принес сюда своего медвежонка, чтобы тебе не было скучно, – заявил Бенджи.

– Говорил я ему, что, может, ты и не захочешь возиться с его противным медведем, – тут же встрял Томас.

– Захочу, ну конечно, захочу.

Энни села на кровать, чувствуя, как она знакомо прогибается под ее телом. Мальчики взволнованно крутились возле матери.

– А тебе больше не надо будет уезжать из дома? – спросил Томас, тщетно пытаясь скрыть беспокойство в голосе.

– Нет, мой милый, мне не надо теперь никуда уезжать.

Энни, обняв детей, взглянула в окно, на вид, открывавшийся там. Крыши соседних домов, крытые шифером, голые ветви деревьев, облака в высоком небе. Энни подумала:

– Ничего не изменилось… Такой до боли знакомый мир и все же он стал совсем другим.

Она прижалась щекой к волосам на макушке своего младшего сына.

Мартин внес стеклянную вазу с поставленными в нее розами из больницы. Их цвет напомнил ей о крови, о Стиве, неподвижно стоящим в больничном коридоре и смотрящим ей вслед.

Мартин прошел через комнату, подошел к жене и пальцами коснулся ее щеки.

– У тебя все нормально?

– Да, – солгала ему Энни, – да, конечно…

Глава 6

Энни готовила обед. Она медленно переходила от стола к кухонным шкафам, открывала дверцы, доставала кастрюли, сковородки, приносила из кладовой необходимые продукты. Казалось, целая вечность прошла с того времени, когда она в последний раз вот так хлопотала на кухне. Она начала снова готовить для сыновей и для Мартина уже через несколько дней после возвращения домой. Барбара вначале пыталась было взять на себя эту работу, но очень скоро Энни вернулась к домашним обязанностям, привычным хлопотам и бдительному контролю над всем, что делалось в доме. Ей было странно осознавать, как много, оказывается, для нее значила возможность все делать самой и снова чувствовать себя хозяйкой своего маленького мира.

– Я, должна быть, больше похожа на Тибби, чем думала раньше.

Но сегодня был особый случай – они решили устроить первый званный обед с тех пор, как Энни вернулась из госпиталя. Это была идея Мартина.

– Мы не отметили твое возвращение, – однажды вечером заявил он. – Тебе сейчас лучше, так что давай вместе куда-нибудь сходим пообедать. Можно пригласить Гейн и Яна, еще кого-нибудь.

Мартин с увлечением перечислил несколько старых друзей и знакомых.

– Чтобы их всех пригласить, нужна уйма денег, – возразила Энни.

– Ну, можно ведь каждому заплатить за себя.

– Нельзя же приглашать людей на вечеринку в ресторан, а потом еще и заставлять их платить, – запротестовала она, словом, они заспорили, как обычно бывало при обсуждении любых других планов. При мысли об этом Энни улыбнулась.

– Пригласи их к нам. Я приготовлю перечный соус «Чили» или что-нибудь в этом роде.

– А ты справишься с этим?

– Да, – ответила она. – Уверена, что все будет о'кей.

– Я помогу тебе, раз так, – Мартин положил свою теплую ладонь ей на руку и они повернулись к телевизору, где в эту минуту передавали новости.

Так они и решили. Энни хотела угостить на этот раз гостей чем-нибудь особенным. Она неплохо готовила, и ее блюда славились в кругу их друзей, так что, тщательно спланировав меню, она этим утром, пока Бенджи был в яслях, сделала необходимые покупки. Теперь оба сына в гостиной смотрели телевизор; Энни, поставив на стол большую кастрюлю, подошла к двери и взглянула на детей. Том сидел на диване в своей любимой позе, поджав колени и засунув подбородок в свитер и не отрывал глаз от экрана. Рядом, на полу, лежал Бенджи. Заметив всклокоченные волосенки на голове своего младшего сына, Энни автоматически подумала: «Слишком длинные, надо его сводить к парикмахеру», и громко спросила:

– Эй, приготовить кому-нибудь сэндвич с арахисовым маслом, пока я еще не очень занята?

Нет ответа. Они даже не посмотрели в ее сторону, и Энни, чувствуя, что в голосе прорываются раздражительные нотки, спросила их опять:

– Да, пожалуй, – сказал Том, и Бенджи, как всегда добавил:

– И мне так же как и Томасу.

Энни вернулась в кухню, приготовила сэндвичи, отнесла их мальчикам, а потом, наконец, взялась за работу.

Сначала она нарезала шпинат и смешала его со слегка поджаренной телячьей печенкой. Эту смесь положила внутрь бараньей грудинки, которую сегодня утром специально выбирала в мясной лавке. Потом Энни свернула мясо, аккуратно обмотала его шпагатом и хорошо обжарила на сильном огне. Внезапно запах жирного мяса вызвал у нее легкий приступ тошноты.

Энни посмотрела на часы – почти шесть. А она ведь еще хотела приготовить слоеное тесто, чтобы запечь мясо. Но времени уже не оставалось, так что придется воспользоваться полуфабрикатом. Она открыла холодильник и извлекла пакет с готовым тестом. Достав его, поставила размораживать и занялась приготовлением рыбы. Заливное из камбалы Энни готовила и раньше десятки раз, но, кажется, еще никогда в рыбе не попадалась так много тонких, тоньше волоса, костей. Стараясь их вытащить, Энни с отчаянием видела, какие у нее стали неуклюжие, неловкие пальцы.

Гулко отдаваясь в голове, раздался сигнал тестомешалки. В это мгновение дети побежали на кухню. Томас попросил:

– Можно мне еще сэндвич?

Энни чуть не прикрикнула на него: «Жди обеда!», однако тут же сообразила, что времени действительно много, а дети еще не ели, как следует. Она засуетилась среди грязных кастрюль и разделочных досок, приготавливая гренки с фасолью и варенными яйцами, потом поставила перед детьми на стол еду, но тут уже Бенджи закапризничал:

– Не хочу гренки с яйцом! – Энни резко оборвала малыша:

– Больше я ничего не успела сделать или ешь это, или вообще ничего не получишь! Мне некогда!

Мальчики сели друг против друга и стали молча поедать свои гренки, обиженно глядя на мать.

Осталось еще приготовить овощи и десять минут на тесто, – подсчитывала Энни. Десерт уже готов, она взбила сливки с вином и сахаром, добавила туда лимонного сока, и сейчас эта бледно-желтая пенистая смесь застывала в холодильнике в стеклянном кувшине. Энни как раз собиралась похвалить себя за предусмотрительность, когда внезапно обнаружила, что совсем забыла купить хоть какого-нибудь сыра.

– Надо позвонить Мартину и сказать, чтобы он купил его на пути домой. Пора бы ему уже и вернуться! – подумала Энни с усталой обидой. И как только поняла, что ей обидно, – это чувство стало стремительно нарастать в ней. Она уже шла к телефону, когда раздался звонок. Это был Мартин.

– Прости, любимая, пришлось задержаться с клиентом. Проклятые пустяки – все одно к одному. Сейчас еду домой, у тебя все о'кей?

– Все прекрасно, – ответила Энни. Наступила неловкая пауза.

– О, дорогая, тебе, наверное, пришлось немало провозиться на кухне! И эта вечеринка в твою честь! Ну ничего, все остальное я сделаю сам, обещаю тебе.

– Купи по дороге немного сыра, хорошо?

– Конечно, конечно, сделаю.

Энни вернулась к своим хлопотам, раздраженно громыхая блюдцами и кастрюлями.

– Мне все это не нужно, – внезапно отчетливо поняла она. – Я не хочу готовить для этих людей, сидеть весь вечер, болтать и пить с ними.

Волна неловкости и испуга накатила на нее – «Эти люди» были друзьями ее и мужа, и такие совместные вечеринки раньше доставляли им всем огромное удовольствие. На нее повеяло холодом, когда она задумалась, что закладывает в это самое «РАНЬШЕ».

Раньше взрыва?…или, может, раньше, чем она встретила Стива?

Чтобы отогнать эти беспокойные мысли, Энни стала торопливо наводить порядок: закрыла дверцы буфета и кухонных шкафов, вымыла плиту и стол, расставила все по местам, так что от хаоса, который творился на кухне, не осталось и следа. Очень скоро комната обрела опрятный вид, а их посудомойка исчезла гора грязной посуды.

Энни забрала у детей пустые тарелки и сказала:

– Ну, не дуйтесь.

– Я не сержусь на тебя, просто очень устала.

Потом она дала им фруктовый йогурт, и пока мальчики ели, Энни на другом конце стола раскатывала размороженное тесто. Она положила мясо в середину раскатанного прямоугольника, ловко завернула ужин, оборвала остатки теста и пальцами защипнула концы получившегося конверта. Оставшееся тесто Энни вновь скомкала, придав ему форму колобка, потом раскатала и кончиком ножа нарезала из него лепестки. Украшение получалось очень красивым, а сама работа успокаивала. Энни уже смазывала свое творение взбитым белком, когда услышала как стукнул у двери кейс Мартина, а в замке повернулся ключ.

– Папа! – хором закричали дети и бросились встречать отца.

Он вошел в комнату, неся под мышкой Бенджи. Осторожно поставив сынишку на пол, Мартин обеспокоено взглянул на Энни, а потом осмотрел кухню.

– Ну и запах! Пахнет так, что прямо слюнки текут! А чисто, порядок какой! Вот это я понимаю – милая, домашняя обстановка, – проговорил он. – Честно говоря, я опасался увидеть другую картину.

– Если бы ты приехал час назад, то как раз и застал бы иную картину.

– Ну, прости, пожалуйста, Энни! Я привез сыр. – Он поднял свой портфель, как бы желая оправдаться и успокоить жену.

Вся обида, накопившаяся за целый вечер, теперь была направлена против Мартина, но Энни слишком устала, чтобы задумываться над причинами этого.

– Почему бы тебе не пойти и не отдохнуть немного? Время еще есть, успеешь привести себя в порядок. А я присмотрю за ребятами, уложу их спать и сделаю все остальное.

– Благодарю, – произнесла Энни, все еще не в силах унять раздражение, и понимая, что вечер будет безнадежно испорчен, если она сейчас даст волю своим чувствам.

Она медленно поднялась по лестнице, наверху приняла душ. Закутавшись в голубой халат, что вновь ей напомнило Стива и больницу, вошла к себе в спальню и из шкафа достала любимое платье. Это было умопомрачительное джерси, которое плотно облегало ее фигуру именно там, где требовалось. Энни натянула его через голову и уставилась на свое отражение в высоком зеркале. Оказалось, что теперь она стала слишком худой для этого платья. Оно свисало у нее с плеч, как саван, а черный цвет особенно резко оттенял нездоровую желтизну ее лица, так и не восстановившего пока свой естественный цвет.

– Стив! – как-то совсем нелепо и не к месту позвала она. – Ты же знаешь меня. Разве это я?

Вздохнув, Энни взялась за подол платья и сняла его, вздрогнув на миг, когда черная материя окружила со всех сторон, и она очутилась во мраке. Потом она поискала в длинном ряду вешалок хоть что-нибудь подходящее и, наконец, остановила свой выбор на ярко-красной блузке и узких брюках, а черное джерси задвинула в самый дальний угол шкафа.

Одевшись, Энни села перед зеркалом на мягкий пуфик. Теперь надо было заняться макияжем. Она нанесла на веки голубовато-серые тени, карандашом немного удлинила глаза, подрумянила щеки, темной помадой обвела контур губ, перламутровой придала им блеск, и придирчиво взглянула на свое отражение. И опять невольно тихо вздохнула. Даже эти, так осторожно подобранные и умело нанесенные краски на ее бледном, осунувшемся лице казались слишком яркими, почти клоунскими. Пришлось взять косметическую салфетку и старательно все стереть. Чтобы выглядеть хоть немного оптимистичней, Энни похлопала себя по щекам и они чуть порозовели. Потом она черной тушью подкрасила ресницы и слегка коснулась губ светло-коричневой помадой.

Новой проблемой было заколоть волосы, обрезанные парикмахером значительно короче, чем привыкла носить Энни. Она воткнула в густую копну волос свой гребень, словно стараясь с его помощью вытянуть концы прядей и закрыть ими голую шею. Через несколько секунд гребень с грохотом полетел в сторону.

Вошел Мартин и стал за ее спиной. Их взгляды встретились в зеркале.

– Ты выглядишь очень мило, – сказал он и протянул руку, чтобы коснуться подбородка. – Ты знаешь, а мне нравятся твои обрезанные волосы, это напоминает время, когда я впервые увидел тебя.

Она слегка отстранилась от прикосновения пальцев, совсем чуть-чуть, и рука мужа соскользнула вниз. Энни поспешно улыбнулась, чтобы замять неловкость.

– А я вот кажусь себе не «очень милой». Пыталась сперва одеть свое черное платье и чуть в обморок не упала, настолько оно теперь отвратительно сидит на мне!

– Ну что ты, красный цвет тебе тоже очень идет, – сказал Мартин. Пока жена говорила, он отошел к шкафу и сейчас искал чистую рубашку. Энни, наблюдая за ним в зеркало, подумала о том, что им для понимания действительно, едва заметных движений и незначительных слов.

Она первой попыталась загладить холодок отчуждения, возникший между ними.

– Прости, пожалуйста, что я не сдержалась, когда ты вошел.

– Я бы приехал раньше, если бы мог…

– Знаю… – Энни достала чистую рубашку из комода, подала мужу и повернулась к нему лицом. – Знаешь, я так нервничала. Боялась, что не успею приготовить обед или что он не получится.

– Энни, дорогая, – Мартин уже одел свою новую рубашку и подошел к жене, еще не застегнувшись. Он обнял жену, и Энни совсем рядом, всем телом почувствовала его знакомую близость, силу и уже полузабытое тепло.

– Блюда, которые ты готовишь, всегда превосходны, а сегодня, даже если бы случилось невозможное и ты подала бы к столу одни черствые бисквиты, неужели ты думаешь, что это имело бы значение для твоих друзей?

– Я так и не думала, – печально сказала Энни, – Просто, если… когда я что-либо делаю, то хочу, чтобы получилось что-то необычное.

Мартин засмеялся и выпустил ее из своих объятий.

– Знаешь, по-своему ты такая же педантичная аккуратистка, как и Тибби.

– Надеюсь, что я похожа на нее, – тихо сказала Энни. – Я и сама недавно об этом думала.

Она постояла, глядя на мужа и не замечая его. А Мартин закончил одеваться и напомнил жене:

– Бенджи уже в кровати, я сказал ему, что ты придешь пожелать спокойной ночи.

Энни чуть не подпрыгнула на месте – как могла она забыть об этом ежедневном ритуале, и, чувствуя себя страшно виноватой, поспешила к двери, на ходу бросив:

– Иду!

Бенджи лежал под своим суперменским плащом, который заменял ему одеяло, но потому, как была повернута его голова. Энни поняла, что сын не спит и прислушивается, ожидая ее. Когда она села на краешке кровати, он повернулся, поудобнее устраиваясь под одеялом, и посмотрел на нее. Энни ощутила острый, почти болезненный приступ любви и вместе с ним тяжесть бесконечной ответственности за судьбу этого маленького человечка. Оба эти чувства противоречили другому, новому чувству, появившемуся у нее не так давно и которое она могла бы сейчас заглушить в себе. Любовь и долг боролись с другим, новым чувством, совсем недавно обрушившимся на нее, таким чужеродным здесь, рядом с кроваткой младшего сына, и таким непреодолимым. Она должна была заглушить в себе эту новую любовь, но все в ее душе вставало против этого. Энни просто отогнала эти противоречивые мысли, наклонилась к малышу и с нежностью его поцеловала. Бенджи прижался к материнской щеке теплым личиком и обнял ее изо всех своих слабых силенок так крепко, словно не хотел никуда отпускать.

От малыша пахло чистотой и детством; его прекрасные вьющиеся волосы уже сейчас напоминали волосы Мартина.

– Ты ведь, правда, больше не уйдешь и не поранишься? – спросил Бен. Если бы только он знал, что его страхи лишь слабое отражение материнской боязни ночных кошмаров. Но сейчас, когда ребенок словами выразил то, что часто подспудно мучило ее, Энни почувствовала облегчение.

– Нет, мальчик мой, – она поправила ему волосы, погладила по голове, – я больше никуда не ухожу, останусь с тобой…

– И с Томом… и с папой…

– Ну, конечно.

Энни подняла глаза, взглянула на стену над кроватью мальчугана, с каракулями, нацарапанными фиолетовым мелком и добавила: про себя:. «Это невозможно…» Но что именно «невозможно» в эту минуту она и сама бы не смогла сказать – то ли невозможно что-либо изменить, то невозможно продолжать жить такой жизнью…

Она подоткнула плотнее под тельце сына теплое одеяло.

– Спокойной ночи, глупенький, спи спокойно.

– И еще от двери воздушный поцелуй!

Это была обычная просьба Бенджи и часть ритуала ежевечернего прощания мамы с сыном.

Энни покорно стояла у двери и посылала ему поцелуи, пока малыш, удовлетворенный, не уронил головку на подушки. Тогда она включила ночник и тихонько затворила за собой дверь.


Мартин на кухне уже расставлял стаканы на подносе. Муж и жена сосредоточенно двигались по комнате, заранее зная каждый, что необходимо делать, Энни закончила приготовление овощей, а потом начала накрывать на стол и торопливо протирать до зеркального блеска ножи перед тем, как положить их возле каждого прибора. Она взяла из ящика с бельем салфетки, придирчиво их осмотрела, нет ли складок, потом отыскала ветвистый бронзовый канделябр (их свадебный подарок) и воткнула в него несколько длинных белых свечей. Как всегда было очень приятно готовиться к приему гостей Энни снова улыбнулась при мысли о том, что делает все точно, как Тибби, так же размеренно и тщательно.

– Ну, как у нас получается? – спросил Мартин.

– Все отлично.

– Ну вот, – он даже засветился от радости, глядя на нее, словно сам сделал все приготовления. – И не о чем было беспокоиться.

Энни решила, что если она не хочет окончательно погубить вечер, то не имеет смысла возобновлять перепалку. Она улыбнулась и пошла посидеть на диване с Томасом.

Волосы сына, еще мокрые после душа, были гладко зачесаны назад; лицо мальчика блестело и он, ожидая, пока обсохнет, увлеченно занимался какой-то головоломкой.

Энни сидела рядом с сыном и внимательно наблюдала за его игрой, когда в назначенное время, как и договаривались, в прихожей зазвенел звонок, и Мартин поспешил навстречу гостям.

Вечеринка началась точно так же, как и десятки ей подобных на протяжении последних лет. Шесть человек, пришедших на праздничный обед, были старыми друзьями. Одну пару Мартин и Энни знали еще со своих студенческих лет. Томас был лучшим другом детей второй пары с тех самых пор, как начал ходить. Среди приглашенных был и партнер Мартина по бизнесу с женой.

Как и у всех добрых знакомых, часто проводивших свободное время вместе, у них тоже были общие впечатления и воспоминания, оставшиеся после совместных праздников и уикэндов. Чтобы понять друг друга с полуслова, им порой достаточно было многозначительных недомолвок, легких улыбок, незатейливых, только им знакомых шуток. Вот и сегодня, как только все собрались, гостиная наполнилась радостными приветствиями, разговорами и смехом.

Друзья, все шестеро, навещали Энни в больнице, посылали ей цветы и приносили подарки, предлагали по очереди присмотреть за детьми. Вернувшись из больницы, Энни, конечно, с каждым из них уже виделась, но этим вечером вое было немного иначе, потому что они собрались специально в ее честь. Она чувствовала с какой теплотой все к ней относятся. На столе стояло шампанское, и Энни выпила целых два бокала, стараясь не выходить из роли растроганной всеобщей любовью виновницы торжества. И тем не менее она ощущала какую-то отстраненность от всех, сидящих за праздничным столом.

Энни посмотрела на Тома, выбиравшего из блюда орехи со сливами и, ничего ему не сказав, пошла в кухню посмотреть, готова ли рыба, а потом, возвращаясь назад, она внезапно поразилась тому, насколько у них у всех наигранно оживленные лица.

– Том, пора спать… – шепнула она сыну, стараясь скрыть, что пошатнулась.

Том пошел с обычным своим недовольным видом, напутствуемый веселыми пожеланиями остальных участников застолья.

– Не унывай, парень! Спокойной ночи!

Энни вместе с ним вышла в холл, обняла сына у подножья лестницы. Свет здесь был тусклым, неназойливым, и она с тайным сожалением посмотрела в темный дверной проем, ведущий в супружескую спальню.

Когда Энни вернулась к своему месту на диване, партнер Мартина как раз вспоминал, как они вчетвером: он, его жена Гейл и Мартин с Энни, отдыхали в Провансе.

– Представляете, и это было целых десять лет назад!

– Девять, – поправил его Мартин.

В то лето все две недели шли бесконечные дожди, такие сильные, что когда кому-либо надо было идти в туалет во дворе, кемпинга, то приходилось одевать ботинки и укрываться зонтом. Из-за погоды они целыми днями сидели безвылазно в помещении и играли в бридж, совершенно бесконечную игру, к тому же недоставлявшую им никакого удовольствия, потому что Ян и Гейл играли превосходно, а Мартин с женой были откровенно слабыми игроками. Энни фанатично любила солнечные ванны и постоянно злилась из-за того, что лишилась своей ежегодной порции загара. И вот сейчас друзья ее добродушно поддразнивали, как часто делали это и раньше, а она изо всех сил; старалась улыбаться в ответ.

– У меня сохранились фотографии той поездки, – сказал Мартин. Я их тут как-то просматривал, когда Энни была еще в больнице.

Он порылся в ящике и достал целый конверт. Фотографии начали передавать из рук в руки, сопровождая каждую воспоминаниями и взрывами смеха. Когда они, наконец, дошли до Энни, она взглянула на свое изображение и на других на фото так, как будто видела группу давних, полузабытых знакомых.

Потом Энни отдала фотографии Мартину, а сама пошла опять на кухню, там она зажгла свечи, посмотрела на их отражение в черном стекле окна, выходящего в сад. Маленькие овальные язычки огня покачнулись, задрожали, а потом загорелись ярким и чистым пламенем.

– Все готово, – прошу к столу, – позвала она гостей. Они вошли все вместе и стали рассаживаться за столом, подшучивая и споря друг с другом. Энни украсила рыбное заливное крохотными, похожими на перышки побегами кервеля, и стала передавать тарелки с заливным по кругу навстречу восторженным возгласам:

– Энни, ты восхитительна!

– Вы только посмотрите на это! В особенности ты, Гейл, дорогая моя!

Мартин обошел вокруг стола подливая всем еще шампанское, а Энни села напротив него во главе всей компании. Баранина еще находилась в духовке, розовея изнутри в ожидании, пока подрумянится тесто.

Все, что происходило за столом, весь ход вечеринки был под бдительным контролем хозяйки, но сквозь шумевшее в голове шампанское Энни сосредоточенно пыталась уловить причину какой-то смутной тревоги, навивавшейся в душе. Что-то совсем неуловимое… Возможно, не нужна была сегодня вся эта демонстрация ее кулинарного искусства, а, может, тревожно от того, что она всем и себе в том числе пыталась доказать, что ничего особенного не произошло и все по-старому, в то время как случилось слишком много всего, и прошлое уже не вернуть, как не старайся. Пожалуй, случись ей подавать сегодня сухие бисквиты – это, по крайней мере, было бы честнее.

– Неужели я им всем лгу? – внезапно с отчаянием подумала Энни. Справа от нее Дэвид – его сын был другом Томаса – взял бутылку и наполнил ее бокал, потом поднял свой и провозгласил:

– За тебя, милая Энни! И за новые встречи!

– За новые встречи! – эхом отозвалась Энни и выпила.

Вокруг нее продолжалось веселье. Спустя некоторое время она почувствовала, что вино помогло – все трудные вопросы куда-то отступили, ушли на дно сознания. Энни подала запеченную баранину и снова села в свое кресло, глядя на лица друзей.

При свете свечей комната выглядела чуть таинственно и была наполнена ароматами вкусной еды и дорогих духов и хорошего вина. На одной из женщин были длинные блестящие серьги, и, когда она наклонялась через стол, рассказывая какую-то историю, серьги в ее ушах качались, разбрасывая по всей комнате яркие, цветные лучики. Наконец, рассказчица добралась до самой сути своей забавной истории, и раздался взрыв хохота, Энни тоже рассмеялась от всей души.

– Наша Энни сегодня совсем не похожа на себя. Она какая-то особенная, – произнес Дэвид в ответ на чью-то реплику и тепло сжал ее ладонь.

Энни обвела взглядом стол и сидящих за ним гостей, подумала о том, какие рядом с ней приятные и остроумные люди. Вот сейчас они сидят в уютной комнате, хорошо закусив и подвыпив, и им так легко и так весело вместе. Сквозь сияние свечек Энни смотрела на Мартина. В эту минуту его лицо значило для нее не больше и не меньше других лиц, – одинаково знакомое и чужое. Ей внезапно стало очень холодно, так холодно, что она даже вздрогнула. Они все чужие! Даже Мартин! Чувствуя озноб во всем теле, Энни вдруг поняла: только один человек ей, действительно, близок и нужен в эту секунду, и этот человек – Стив. Она почувствовала, как на шее шевельнулись волосы, как будто их коснулась ладонь Стива, и перед глазами возникла больничная палата и мягкий приглушенный свет ночников. Она знала, что и Стив тоже думает о ней, и их мысли друг о друге стали мостом, соединившим их через расстояния.

Это была настоящая тоска, настолько нестерпимая, что Энни сжала кулаки, вдавливая ногти в ладони, чтобы сдержать стон отчаяния. Казалось, что вся эта вечеринка проходит где-то не здесь, а вдалеке, а она видит всех своих гостей из холодного пустого пространства…

– Энни, как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил Мартин.

Она снова увидела лучи от сережек и постаралась как можно непринужденнее улыбнуться.

– Все нормально. Спасибо, милый. Как ты думаешь, подавать десерт?

Энни отодвинула стул и пошла к холодильнику нетвердой походкой, радуясь возможности спрятать от всех свое лицо. Она посмотрела в белое чрево холодильника, где среди пакетов и свертков разнообразных продуктов стоял стеклянный кувшин с лимонным кремом. Все сильнее ее охватывало чувство нереальности происходящего; все вокруг было ненастоящим. Единственной реальностью стала та кромешная тьма, которую разделяла она со Стивом, и единственным настоящим чувством было то, которое сейчас испытывала к нему, своему случайному знакомому.

– Я отнесу сам, – сказал Мартин Он незаметно подошел к жене сзади, достал из холодильника десерт и мимолетом поцеловал ее в щеку. – Обед просто замечательный.

– Я рада, – прошептала Энни – это как раз то, чего я хотела.

Вечер, действительно, удался на славу, и никто даже не заметил того состояния отчужденности, в котором находилась виновница торжества, которая вскоре опять сидела на своем месте и безразлично помешивала ложкой кремовую массу. Внезапно Гейл склонилась над столом, как бы собираясь сообщить нечто чрезвычайно секретное, и, широко раскрыв глаза, словно не веря своим словам, произнесла:

– Да! Знаете, что я вам скажу! Слышали новость. Фробишеры разводятся!

Пронеслась волна потрясенного удивления и за ней плохо скрываемого облегчения – это не мы. Не у нас. Эта беда нас пока обошла.

– Да, что ты! Не могу поверить!

– … И я тоже.

– Тем не менее, это правда. Она мне сама сказала. Он уйдет, как только подыщет себе квартиру, а еще она говорила, что они уже много лет не ладили, и хорошо, что это, наконец, произошло… Как странно, правда? Они казались такой милой парой, ни дать, ни взять – молодые в медовый месяц. Всегда ходили, держась за ручку, на вечеринках танцевали только друг с другом.

Мартин достал еще одну бутылку вина.

– Никто, надеюсь, не против? – сосредоточенно отвинчивая пробку. – Слышали мою теорию?

– Да уже, наверное, тысячу раз…

– А я и в тысячу первый повторю…

Теория эта заключается в том, что те, кто из кожи вон лезут, чтобы показать, какие они счастливые, на самом деле чаще всего оказываются на мели. И Фробишеры – лишнее тому доказательство.

– Тогда как люди, подобные нам… постоянно ворчат по всякому поводу, спорят из-за денег, ссорятся из-за пустяков, когда один из них приходит домой позже, чем обещал. Но на самом деле, как раз эти люди и счастливы по-настоящему, они то и не могут жить друг без друга.

Сквозь полумрак комнаты, мерцание свечей Мартин смотрел на жену. Сначала его слова звучали как бы несерьезно, в шутку, но по мере того, как он говорил, в его интонациях отчетливее начинал звучать вопрос, который все сильнее мучил его с той самой минуты, как Энни вернулась домой. Мартин никак не мог решиться спросить ее о том, что больше всего его тревожило. И только теперь, глядя поверх головы друзей и стола, заставленного праздничным угощением, пытался спросить жену одними глазами:

– Ты все еще любишь меня? Глупо, конечно, но ты ведь не очень беспокоишься о НЕМ, правда? Он ведь ничего для тебя не значит? Ну, может, имеет значение только то, что он был с тобой в темноте…

Лицо Энни казалось бесцветным овалом, а сама она страшно далекой. Жена смотрела на него, и у Мартина возникло ощущение, что его просто не видят. И тогда он узнал ответ…

Энни, та, прежняя Энни, которую он знал, ушла, и ему придется приложить много сил, чтобы вернуть ее.

Мартин слышал собственный голос, шутил с друзьями, но внезапно вся их жизнь показалась ему сплошным обманом. Он с жадностью осушил свой бокал, снова наполнил его и опять сделал глоток.

– Нет! – думала Энни, все еще продолжая молчаливый спор с мужем. – Нет, все не так просто и не так спокойно, как ты хотел бы показать, Мартин. Мы оба были счастливы, все было так прекрасно и вдруг за один день, за одно мгновение все изменилось. Как все это случилось, и что мне теперь делать? Вопросы, на которые нет ответа…

Наконец, вечеринка подошла к концу.

Выпита последняя чашка кофе, осушен последний бокал вина, и друзья один за другим потянулись в темную холодную ночь.

– Ну, до встречи всем. Энни, все было чудесно!

– Ах, ты восхитительна!

– Ой, как незаметно пролетело время, правда? Ты мне показалась немного утомленной. Смотри, береги себя, ладно?

– А теперь ждем вас к себе в субботу. Конечно, с детьми! До свидания! Спокойной ночи!

Слова прощания полились вокруг Энни. Они, дружелюбные и чужие, все усиливали ее отчужденность, и она не могла дождаться, когда, наконец, все закончится.

Мартин оглядел кухню.

– Иди отдыхать, я тут сам все приберу.

Он посмотрел на жену и, увидев, что та не шелохнулась, повторил:

– Иди, Энни…

Она пошла наверх, слишком одинокая и уставшая, чтобы еще что-нибудь делать, легла в постель в уютной темноте и прислушалась к звукам дома. У нее было ощущение, что она беззастенчиво вторгается в чужое жилище, в чужую жизнь.

Наконец, пришел Мартин. Он включил свет и тяжело сел со своей стороны на кровать.

– Не спишь?

Она не знала, о чем они сейчас могут говорить. Мартин, натыкаясь на мебель, потому что все-таки был немного пьян, встал, прошелся по комнате, на ходу раздеваясь. Наконец, он разделся и скользнул под одеяло к жене. Несколько секунд они лежали без движения, потом неловким и собственническим движением Мартин обнял ее и привлек к себе. Его рот прижался к ее уху, Энни ощутила прикосновение его языка и зубов к мочке. Мартин почувствовал прилив теплоты и нежности к своей жене, ее покорному телу, и в то же время странная отчужденность между ними, беспокоила его. Она закрыла глаза. Он – ее муж… Внезапно Энни поразило ощущение того, как случайно все в ее жизни – все поступки и решения. Она с одинаковой долей вероятности могла бы стать женой Дэвида или Яна, и любой из тех кого она когда-либо встретила мог бы сейчас прижимать ее тело к себе, и не было бы большой разницы между этим возможным избранником и Мартином. Энни в эти мгновения четко осознавала, что единственный человек, который ей, на самом деле, был нужен, которого она желала, так далеко от нее, в больничной палате, залитой тусклым светом ночных ламп.

Энни осталась неподвижной, когда муж овладел ею, и ничего не почувствовала. Ей было все равно… Потом, когда все кончилось, она лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию Мартина, и ей казалось, что лежит она рядом с абсолютно чужим человеком.

Мартин отвернулся от нее, но тоже не спал. Только что он держал Энни в объятиях, и она, казалось, щедро, как всегда, отдавала ему себя, но при всей их теперешней близости он так и не смог преодолеть ее отчужденность. Она лежала рядом, но холодная стена выросла между ними, разрушая все, что их когда-то связывало…

Внезапно Мартин разозлился. Раздражение уже давно копилось в нем, и направлено оно было прямо на Стива. Мартин не мог сердиться на жену, пока еще не мог, потому что она была слишком измучена всем пережитым, но Стив! Это другое дело, его лицо, такое, каким он видел его тогда, под Рождество, темное и измученное, стало перед Мартином совершенно явственно. Тут же припомнилось другое – в какой близости лежали его жена и этот человек там, где они находились все те страшные часы. Со стыдом Мартин почувствовал, что его душит ревность. То пространство, которое в развалинах разделяло Энни и Стива, ему сейчас казалось значительно меньшим, чем расстояние, отделявшее его от жены, лежащей с ним в одной постели и только что отдавшейся ему. Гнев неудержимо нарастал в груди, и кулаки сами собой сжимались под одеялом. Мартин и раньше не испытывал к этому человеку ни особой симпатии, ни каких-либо теплых: чувств, а теперь прибавилось и все то, что он точно знал – Стив его соперник, и соперник грозный. И борьба с ним будет нелегкой.

– Но ведь она МОЯ ЖЕНА! Энни со мной, здесь в этом безмолвии супружеской спальни.

Ему показалось, что Энни пошевелилась, и он замер, затаив дыхание, надеясь, что ее рука прикоснется ласково и доверчиво к его плечу, как бывало не раз после их близости… Ничего не произошло.

В мыслях, слегка затуманенных выпитым вином, с яростным наслаждением и мстительным чувством Мартин в деталях планировал как завтра поутру он поедет прямо в больницу, пройдет к Стиву, станет у его кровати и скажет в лицо все, что о нем думает. Он потребует от этого наглеца, чтобы тот оставил его жену в покое.

Гнева и решительности, считал Мартин, у него вполне достаточно, чтобы удержать Энни и сокрушить любое сопротивление. Когда, наконец, он уснул, сны его были тяжелыми и мстительными.


Утром весь гнев исчез. Он побрился и спустился вниз в столовую, испытывая легкую головную боль.

Мартин знал, что ни в какую больницу он не пойдет. Да и вообще это было не в его характере: ругаться с кем бы то ни было, даже с Энни. Нет, особенно с Энни. Он посмотрел на ее бледное, измученное лицо, и, ему стало стыдно за свои вчерашние мысли. Энни казалась как-то особенно беззащитной и несчастной, и поэтому когда ему пришло время ехать на работу, Мартин обнял жену и прижался лицом к ее волосам, а она в ответ тоже легонько прижалась к мужу, хотя и не глядя на него. И, удовлетворившись этим, он покинул дом.

Ощущение своей отстраненности от всего проходящего вокруг не покидало Энни. Оно окрашивало неуютным, тусклым светом все ее существование, ежедневные домашние заботы. Энни автоматически занималась домашними делами, ходила по магазинам, покупала продукты, стирала белье и укладывала его в шкафы и комод, гуляла с мальчиками, чувствуя, как с каждым днем становится все сильнее физически, а по вечерам она сидела рядом с Мартином, прислушивалась к окружавшей их тишине и страх изо всех щелей наползал на нее. Ночами ее по-прежнему одолевали кошмары с грохотом и внезапно наступающей темнотой, и тогда Энни просыпалась в ознобе и пыталась почувствовать сквозь пелену кирпичной пыли, затягивающей сознание, рядом кого-то близкого. Она несколько раз ездила в госпиталь, чтобы показаться специалистам и пройти новые обследования. Она побывала во всех кабинетах терпеливо покоряясь собственной участи, вновь позволила медицинским приборам временно завладеть ее телом, и только после того, как выполнила все необходимое позволила себе пойти в палату к Стиву.


Первый раз после того, как Энни выписалась они увиделись уже через несколько дней, но им показалось, что эта тягостная разлука длилась месяцы. В то утро, когда она решила навестить Стива, Энни поднялась в свою комнату и тщательно обдумала, что одеть, Потом решила немного накраситься, и вдруг оказалось, что от волнения у нее так дрожат руки, что она испачкалась косметикой.

– Я веду себя совсем как девчонка, – глядя на свое отражение в зеркало, подумала Энни. От этой мысли и от того, что было странным переживать чувства, испытанные в далекой юности, она рассмеялась, но ее сердце продолжало взволнованно колотиться.

Энни вышла из притихшего дома и пошла на станцию метрополитена. Тут же ей припомнилось, как она вот также шла однажды, в разгар зимы, и снежные хлопья кружились на ветру вокруг нее. Утро тогда было холодное, как и сегодня, но теперь под квадратиками живой изгороди в саду уже появились первые подснежники, а за ними сквозь мерзлую землю прорезались бледные наконечники длинных и узких, как пики, листьев крокусов. Когда молодая женщина увидела первые цветы, ей показалось, что она вошла в солнечный луч. Точно также ощущение полноты жизни она испытала в тот день, когда ее перевели из реанимации в общую палату. Стив тогда понял и разделил ее радость, и то, что сейчас это чувство вернулось, еще сильнее потянуло Энни к Стиву.

На мгновение среди грязной замусоренной улицы Энни забыла о своем волнении и чувстве вины. Расправляя плечи, она подумала: «Будь, что будет» и пошла быстрее вперед, сильная и уверенная в своем счастье. Прохожие оглядывались на нее, но она ничего не замечала, кроме теплого света и первых признаков весны. В больнице Энни, как только вошла в палату, увидела Стива. Он сидел в кресле рядом с кроватью, а рядом лежали его костыли. Энни, поднимаясь в лифте, готовилась к тому, что его уже нет в больнице, и спрашивала себя, что же она будет тогда делать. И вот он здесь, совсем близко, и от волнения у нее перехватило дыхание, и несколько мгновений она стояла не в силах ни подойти к нему, ни сказать хоть слово. Стив оказался бледнее и худощавее, чем она представляла себе, и Энни подумала, что, видимо, таким, каким она видела его в мыслях, он станет, когда выйдет из больницы. Ей всем сердцем захотелось, чтобы это произошло как можно скорее. Но пока женщина с удивлением обнаружила, что ее состояние раздвоенности, нереальности исчезло, а она стала просто Энни с отчаянно колотящимся сердцем и пересохшим от тревожного ожидания ртом.

Стив поднял голову, увидел ее, и Энни с трудом удержалась от того, чтобы броситься ему навстречу или, наоборот, чтобы не убежать в панике назад.

Энни глубоко вздохнула и сделала шаг навстречу любимому. Она торопливо шла через всю палату к нему, а Стив, словно не веря своим глазам, смотрел на нее с радостным удивлением и думал восторженно и изумленно: «Боже, как хорошо! Я даже не представлял, как она прекрасна!».

Энни дотронулась до руки, которую Стив протянул ей, и они несколько мгновений просто держали друг друга за руки – единственное, что они себе позволили на виду у всей палаты. Потом Стив потянулся за своими костылями, но Энни торопливо остановила его:

– Не беспокойся, я посижу здесь возле тебя. – Она принесла себе стул и села.

– Шесть дней – как долго мы не встречались, – тихо произнес Стив, и Энни вынуждена была отвести взгляд, чтобы не видеть ничем не прикрытого желания в его глазах.

Было еще довольно рано; многие больные спали за ширмами, но два или три пациента уже слонялись по палате, да скучали за своими столиками сиделки. Одна из санитарок посмотрела в сторону, где стояла кровать Стива, узнала Энни и приветственно помахала ей. Догадалась ли она о том, что происходит с ними, с ней и Стивом? Видимо, да, потому что их чувства слишком отчетливо отражались на лицах.

Энни опять повернулась к любимому. Все, что могли увидеть или подумать другие, было неважно. Важно было то, что Стив рядом с ней.

– Сегодня у меня консультация у хирурга, – сказала она.

– Ты бы так и не пришла, если бы не было причины пойти в больницу?

– Да нет, дело не в этом, – начала она и сразу осеклась.

Энни и, вправду, использовала необходимость ходить на обследование, как предлог для визитов к Стиву, успокаивая себя тем, что всегда может беспечно сказать Мартину:

– А я сегодня в больнице навестила Стива. Дай, думаю, зайду на пять минут, раз уж все равно пришла. Знаешь ли он выглядит куда лучше.

Хотя, конечно, об этом она с Мартином говорить не будет, разве скажет только что в отделении гематологии ей приходилось бесконечно долго ожидать приема, а доктора крайне неохотно давали общие рекомендации. Впрочем, лучше вообще не говорить мужу о своих посещениях больницы, потому что ей будет очень трудно скрывать настоящую причину своих визитов туда, и она легко себя выдаст. Но раз Мартин вообще ничего не узнает, то тогда не все ли равно, когда она будет приходить к Стиву? Нет, все же предлог для того, чтобы пойти сюда, нужен ей самой, для ее спокойствия. Энни чувствовала, что у нее не достает храбрости посмотреть правде в лицо и сказать себе честно о подлинной цели ее приходов и посещений больницы.

Как всегда Стив, конечно, понял, какие чувства испытывала Энни. Он прикоснулся к ее щеке ладонью и провел большим пальцем между ее бровей.

– Энни, приходи, когда захочешь. Все остальное не имеет значения. Мне просто очень важно, чтобы мы хоть изредка виделись. Ничего большего я от тебя не собираюсь требовать.

Стив пошевелился в своем кресле. Было совершенно нестерпимо чувствовать, что нога медленно срастается, что вокруг унылая, тоскливая больничная палата, в то время, как рядом, так близко сидела Энни. От ее волос исходил аромат чистоты и лимона, а самое легкое прикосновение женской руки тут же заставляло Стива обостренно чувствовать трепетную нежность кожи и податливую гибкость ее тела.

Любовь с огромной силой захватила его, сжала ему грудь, стараясь вырваться на волю, найти выход из тех глубин, куда Стив пытался ее скрыть. Энни видела, как трудно ему дается внешнее спокойствие, и от этого, от сознания своей желанности, она вся словно засветилась радостью.

– Давай немного пройдемся? – предложила она. Стив поднялся с кресла, взял поданные ею костыли и оперся на них.

– Можно прогуляться в холл, – сказал он, иронично усмехнувшись, и они медленно пошли к выходу из палаты. По пути Энни приветливо кивала, здороваясь с теми, кого знала, а потом толкнула дверь, и они оказались в прокуренном холле. В комнате никого не было, но телевизор, оставленный включенным, по-прежнему кричал в углу.

Стив подошел к окну и посмотрел вниз на улицу, потом уткнулся лбом в оконное стекло.

– Мне кажется, что я в тюрьме, – произнес он медленно. Энни подошла и стала у него за спиной, и тогда он повернулся и положил руки ей на плечи.

– Это не может длиться вечно, – сказала она.

– Не может…

Стиву так хотелось поцеловать эту женщину, такую изящную, такую желанную, но он понимал, как нелепо будет выглядеть со своими костылями и заштопанной ногой, в особенности, если откроется дверь и в комнату ввалится Фрэнки, или войдет медсестра, или посетители, желающие перекурить и поболтать.

И погружаясь в ласковую синеву ее взгляда он прошептал, беспомощно и призывно: «Энни,»

Она улыбнулась в ответ и быстро поцеловала его в губы.

– Потерпи немножко, теперь уже повторила она, недолго осталось ждать.

– Я люблю тебя, – хотел оказать Стив, но вместо этого предложи. – Давай погуляем по коридору.

И они пошли, прислушиваясь к звуку его неуклюжих шагов. Улыбаясь с видом заговорщиков, прошли мимо двери с круглым окошком, и, наконец, Стив спросил:

– Ну и как возвращение домой? Дети, наверное, счастливы?

– Да, все прекрасно, – осторожно ответила Энни. – Дети, пожалуй, стали немного грубее и навязчивее. Но это, в общем, так и должно быть… Иногда очень утомительно. Если бы я была нервным человеком, то, наверное, могла бы уже давно выйти из себя.

Глядя на нее, Стив словно увидел, какой она была дома, в кругу семьи. Ревность к Мартину и сыновьям, жившим с ней под одной крышей, захлестнула его о новой силой. Он сказал что-то незначительное и уставился на светлое пятно в дальнем конце коридора. Краем глаза Стив заметил, что Энни бросила на него быстрый взгляд и понял, что для нее не осталось не замеченным его состояние.

Они молча сделали еще несколько шагов, а потом завели разговор о том, как идут дела с их выздоровлением. Это был разговор совершенно безопасный, наиболее соответствовавший больничной обстановке. Но оба они понимали, что у них, возобновляясь опять и опять продолжается другой разговор: о Мартине, который, казалось, незримо шел сейчас между ними, о будущем, которое наступит, когда кости в ноге Стива, наконец, срастутся. Стив и Энни дошли до дальнего конца коридора и повернули назад.

– Все еще снятся кошмары?

– Да… Грохот, мрак… и становится невыносимо страшно.

– Я так тебя понимаю…

Они посмотрели друг на друга вновь вспоминая, как звучали их голоса там, под обломками здания. На мгновение им показалось, будто стерильный больничный свет померк и их вновь окутал мрак.

– Вот оно! – вздрогнув подумала Энни. Стив очень хорошо знал, как это бывает; он понимал ее, а она по ночам просыпаясь в холодном поту и стараясь дотронуться до спящего беспробудным сном мужа, в отчаянии винила Мартина за бесчувственность. Но ведь иначе и быть не могло – он не пережил того, что испытали они со Стивом.

– Эти сны прекратятся, – уверенно сказал Стив.

– Да, сны, но не все остальное…

Они прошли по коридору и направились вниз по лестнице в главный холл. Навстречу им уже поднималась первая группа посетителей с охапками цветов, подарками. Люди проходили мимо Стива и Энни, бросая на них равнодушные взгляды, и Энни на мгновение забыла, что и она теперь одна из этих посетителей, и уже принадлежит к миру, находящемуся за больничными стенами.

– К тебе сегодня кто-нибудь придет?

– Может быть…

Настал черед Энни испытывать укол ревности, вспоминая его посетителей, которых она видела во время своего пребывания в этих стенах. Она запахнула пальто и слишком оживленно сказала:

– Ну, мне пора идти. Бен остался со свекровью. Он бывает в яслях только утром и до обеда.

И тут Энни с огорчением заметила, что Стиву совсем неинтересно слушать о ее детях.

– О чем еще могу я ему рассказывать, – думала она. – Что нас объединяет, кроме того страшного разрушительного прошлого, которое так внезапно сблизило нас? От него, от этого прошлого, не убежать.

– Да я и не хочу бежать, – сказала себе Энни. Стив неуклюже балансировал, стараясь освободить одну руку, чтобы иметь возможность прикоснуться к ней. Его лицо потемнело от гнева на собственную неловкость.

Энни решила, что наступил момент для расставания и сердце ее болезненно сжалось, она заторопилась уходить, чтобы не унизить невольно Стива своей жалостью. К тому же Энни понимала, что надо поскорее проститься с ним, пока боль от очередной разлуки не овладела ими с новой силой.

– Ну, до встречи. Я скоро снова приду. На днях мне опять необходимо будет встретиться с врачом, и тогда я зайду к тебе. – Она протянула ему руку, и Стив непроизвольно сжал ее своей сильной ладонью так, словно хотел удержать навсегда. Казалось, он хотел сказать: «Подожди, останься!». В глазах его было столько нежности и тоски, что Энни отвела взгляд в сторону, боясь растерять всю свою решительность.

– Ты обязательно придешь еще? – настойчиво спросил Стив.

– Конечно же…

Она улыбнулась ему и поспешила к выходу, а Стив стоял наверху лестницы и смотрел ей вслед. Перед его мысленным взором стояло лицо Энни, когда она сегодня шла к нему навстречу по проходу больничной палаты: такое неожиданно красивое, озаренное радостным светом. Но вот она спустилась по лестнице, открыла тяжелую дверь, вышла на улицу, и Стив потерял ее из вида. Он постоял еще немного, глядя на пустой холл, где только что была женщина, дороже которой теперь не было для него никого на свете, тяжело вздохнул и медленно побрел по длинному коридору.


При первой возможности Энни снова навестила Стива. И в тот день, и во время их остальных встреч, все происходило также, как и в день их первой встречи после ее возвращения домой. С нарастающим нетерпением ждала Энни удобного момента для посещения больницы, а когда, наконец, они встречались, часы превращались в мгновения и казались ей всего лишь маленькими эпизодами, только усугубляющими ее постоянное желание видеть Стива, слушать его, чувствовать рядом. И в глазах Стива, устремленных на нее с такой любовью, она читала такие же чувства, недостающие с каждым моментом их свиданий. Они мало разговаривали, а часто просто молча сидели, крепко сжав руки и глядя друг другу в глаза. Нежность и ожидание окутывали их невидимым теплым облаком.

Спустя несколько дней после ее первого посещения Стива перевели в отделение ортопедии. Он больше не спрашивал, может ли она приходить к нему без особого повода. Энни, пожалуй, не понимала до конца, как важны ему ее посещения. В монотонной круговерти будней она могла забыться хоть немного за домашней работой, заботами о детях, но у Стива не было ничего, кроме больницы, а, значит, постоянного напоминания о его немощи.

Он стал решительно охранять свои встречи с ней, предупредив всех, кого знал, чтобы в день предполагаемой встречи с Энни они к нему не приходили. Большинство из его друзей, увидев его лицо в тот момент, когда он об этом говорил, не решались нарушить его предписание, и только однажды, то ли, действительно, по случайности, а скорее просто из любопытства, в один из таких дней его посетила Викки. Энни уже была у Стива, и, когда Викки их увидела, они как всегда сидели рядом, держась за руки, как будто заряжаясь силой от близости другого.

Выражение их лиц остановило было Викки в ее уверенном движении через палату, но колебалась она только мгновение, а потом шагнула вперед и окликнула Стива.

– Привет, любимый, я пришла сегодня вместо четверга, потому что…

В это мгновение Стив взглянул на нежданную гостью и слова застряли у нее в горле. Сидевшая рядом с ним светловолосая женщина посмотрела на него, потом на Викки, в то же время, как та выкладывала на кровать книги и журналы Стива.

– Ты не должна была приходить сегодня, – тихо сказал Стив.

– Да…нет… но… у меня встреча в четверг, так что я решила, что мне…

Слова снова застряли, когда Викки посмотрела на этих двоих людей, так близко сидевших рядом и нельзя было не заметить, что между ними существует какая-то особенная связь.

Женщина обратилась к ней.

– Проходите, садитесь. Мне уже скоро надо идти. – Викки заметила, что у нее мягкий голос, что она старается говорить дружелюбно и даже приветливо улыбаться, но улыбка ее более чем очевидно показала, почему незнакомка подвинулась, освобождая место у кровати для стула, который принесла Викки, и стала просматривать глянцевые обложки новых романов, пока Стив слушал болтовню своей старой подруги.

– …Ну вот, поэтому я и пришла сегодня, – решительно закончила Викки. К ней уже вернулась вся ее самоуверенность. – Вы уже извините, если помешала. Но, разя здесь, может, ты нас познакомишь?

Она улыбнулась соседке.

– Это Энни, – Стив, запнувшись назвал имя, явно без особого желания. – А это Викки.

– А, знаю, – внезапно поняла она. – Вы были… Вы тоже были там, в том супермаркете.

– Да, я была там, – подтвердила Энни своим тихим голосом.

– Как это, должно быть, было ужасно!

– Думаю, что я не выжила бы, если бы рядом не было Стива.

Викки заметила, что эта молодая женщина не смотрит на Стива, как будто не уверена в себе и боится потерять самообладание, если взглянет на него.

Наступило молчание, прежде чем Викки произнесла как можно равнодушнее:

– Вам повезло, что вы встретились.

Ни Энни, ни Стив не ответили. Так что ей только и оставалось, что говорить самой, чтобы заполнить неловкую паузу. И Викки старалась вовсю, болтая о всяких пустяках и рассказывая последние сплетни из того мира Богемы, к которому она и Стив принадлежали.

Спустя некоторое время Энни решила, что теперь ее уход уже не будет выглядеть как поспешное бегство. Она посмотрела на часы и поднялась со стула.

Стив непроизвольно протянул руку, чтобы удержать и привычным движением дотронулся до запястья ее, но Энни взглянула так холодно и отчужденно, что он тут же отдернул пальцы.

– Разве ты не побудешь еще?

– Мне пора. В следующий раз задержусь подольше.

Энни наклонилась за своей большой сумкой, стоявшей на полу и на секунду ее лицо оказалось на одном уровне с лицом Стива.

Викки спокойно сидела, с любопытством наблюдая за ними и ожидая прощального поцелуя, из которого ей удалось бы заключить, насколько далеко продвинулись их отношения. Но поцелуя не последовало. Стив и Энни посмотрели друг на друга, а потом Энни поправила упавшие на лоб волосы, взяла свои вещи и пошла к выходу.

– До свидания, Викки, – вежливо кивнула она, а потом дрогнувшим голосом сказала Стиву: – Всего хорошего…

– Она даже не решилась при мне назвать его по имени, – подумала Викки.

Энни вышла, не оглядываясь.

Лицо Стива было темным и мрачным, и впервые с того времени, как они встретились, Викки не знала, о чем с ним говорить.

И все же она попыталась.

– Наверное, легче, когда можно поговорить о ком-нибудь, кто тоже перенес все это…

– Да…

Набравшись храбрости, Викки спросила:

– Она тебе нравится?

– Нравится? – Стив повернулся, изучающе посмотрел на нее, как если бы никогда раньше не видел.

– Да, – наконец ответил он, и его слово упало, как камень в темную воду.

Лицо Викки не изменилось. Она слишком хорошо владела собой, чтобы выдать свои чувства, но про себя она тут же отметила:

– Вот даже как.


Энни торопливо шла, съежившись от холода, к станции метро, здесь в центре города, улицы были грязные, и на них не было и следа тех первых признаков весны, которые совсем недавно подарили ей такое счастливое настроение. Возвращаясь к тому, что произошло в госпитале, Энни все больше ожесточалась, по мере того, как в ее душе разгоралась ревность. Перед ней возникло лицо Викки, молодое, гораздо моложе, чем ее собственное, с чистой бледной кожей. Девушка Стива была из тех амбициозных, упрямых особ, которые самой Энни всегда казались неприятными. А Стив ее выбрал, да? Там, во мраке, он говорил: «Это было до того, как появилась Викки». Да, вот как он говорил!

Энни глубоко вздохнула и надеясь ослабить нараставшую в груди боль. Горькие мысли метались в ее возбужденном мозгу.

– Какое у меня право ревновать? Я иду домой к своему мужу и детям. Мне ничего от Стива не нужно. Да мы и ничего друг от друга не можем и требовать. Но ей так хотелось иметь такое право! – Энни ехала в метро, не замечая окружающей сутолоки, погруженная в свои невеселые думы. Она вспомнила как вчера вечером Мартин, сам того может быть и не желая, дал ей понять, что заметил, что с ней творится что-то неладное.

Вчера он пришел домой раньше обычного. Энни мыла посуду после того как поужинали мальчики, и на кухне еще был беспорядок.

Грязные тарелки, разбросанные игрушки, карандаши, мелки валялись на столе и полу.

Она машинально отметила давно знакомые звуки, обычно предшествующие его появлению: тяжелый стук поставленного на ступеньку портфеля, звяканье ключей в замке.

Когда открылась входная дверь, Бенджи, лежавший на полу, и смотревший телевизор, вскочил и, бросившись навстречу отцу, задел модель Томаса, валявшуюся рядом. Немедленно раздался протестующий вопль, и между братьями завязалась яростная потасовка.

Энни в сердцах вытерла пальцы о передник и бросилась к сыновьям. Она пронеслась мимо вошедшего мужа, не удостоив его взглядом, схватила мальчишек и расшвыряла их в стороны.

– Прекратите сейчас же! – закричала она, совершенно не контролируя себя, дрожа от охватившего ее гнева. – Сколько можно драться! Я не могу больше выносить этого, слышите?

Она сильно шлепнула, не разбираясь, кто прав, кто виноват, подвернувшегося под руку сынишку.

– А ну, отправляйтесь к себе оба, быстро! Готовьтесь ко сну!

– Папа…

– Делайте, что вам велела мама, – подчеркнуто спокойно сказал Мартин.

Дети, обиженно хныкая, пошли наверх, а, когда дверь за ними закрылась, Энни бессильно опустила руки. Ее гнев улетучился также быстро, как и появился, оставив после себя учащенный стук крови в висках.

– Привет, – сказал Мартин. – Про меня не забыли?

Энни посмотрела в его сторону, словно сейчас заметила мужа.

Он по-прежнему стоял у двери, на которой виднелись следы чьих-то пальцев. Вот, и это все – тоже часть обстановки уютного семейного очага!

– Да уж, забудешь тут…

Она пошла назад к мойке и стала, доставать из нее мокрые тарелки. Мартин вошел за Энни, взял жену за руку, и ей волей – неволей пришлось остановиться. Она стояла, не глядя на него, склонив голову над хлюпающей пеной. Наверху раздавалось шлепанье босых ног по полу, потом послышался плеск воды в ванной.

– Энни, по-моему, хватит нам делать вид, что ничего не происходит. Что с тобой? – Воду в ванной выключили, и в тишине, наступившей вслед за этим, стало слышно, как падают в мойке капли воды со звуком, похожим на звонкие смачные поцелуи. Неожиданно на Энни напал приступ безумного смеха.

– Со мной? Ничего…

– Послушай, с того времени, как ты вернулась из больницы, ты или отмалчиваешься, или взрываешься от гнева по любому поводу. Я понимаю, с тобой случилось нечто ужасное…

«ТАК ЛИ УЖ УЖАСНО ВЛЮБИТЬСЯ В МУЖЧИНУ, КОТОРЫЙ ТЕБЕ НЕ МУЖ?».

– …но рано или поздно ты забудешь обо всем, тебе придется об этом забыть, и начнешь сначала свою жизнь. Если тебе нужна помощь, Энни, наберись мужества и мы вместе разберемся в твоих проблемах. А если тут что-то еще, скажи мне, но прекрати вымещать свое раздражение на сыновьях.

Он замолчал, и на комнату снова опустилась тишина.

Мартин впервые за последние дни, когда обстановка в семье все ухудшалась, так откровенно продемонстрировал ей свою тревогу и недовольство. Но Энни знала, что не сможет найти нужные слова, чтобы объяснить, что происходит, или чтобы убедить мужа ради бога в том, что все в порядке, особенно после того, как он только что стал свидетелем. С отчаянием понимая, что сказать надо или все, или ничего, Энни предпочла промолчать.

Мартин вздохнул и отвернулся от нее.

– Что-нибудь еще нужно делать?

– Если хочешь, можешь помыть детей и уложить их в постель.

– Конечно, я сделаю все, если это тебе поможет.

Он вышел, притворив за собой дверь и через минуту Энни услышала, как Мартин и дети разговаривают и смеются в ванной. В одиночестве она закончила уборку кухни, протерла плиту и чистила мойку, до тех пор, пока та не стала блестеть, как зеркало. Позже, когда дети уже заснули, Мартин и Энни как обычно сели друг против друга за кухонным столом и принялись за свою вечернюю трапезу.

– Говори! – приказала себе Энни, – поговори с ним.

Но так и не могла придумать какой завести разговор, чтобы он не привел к тому, в чем она и себе боялась признаться, – к ее отношениям со Стивом. Энни подозревала, что как только она заговорит, ее чувства к Стиву станут абсолютно ясны и ей самой и мужу, истина прорвется сквозь самые осторожные слова и причинит ей, Мартину, ее верному, доброму Мартину боль. Она хорошо представляла, как мучительна для него будет эта истина, и не хотела причинять ему страдания. Этого она боялась больше всего на свете, больше своих ночных кошмаров и больше той опустошенности, которую ощутила, придя в себя в госпитале и обнаружив, что рядом с ней нет Стива… Так они и сидели молча в круге света, подавшем на стол, и Мартин рассеянно переворачивал страницы «Архитектурного обозрения».

После ужина, уже приняв душ, он сказал, что ему надо выполнить несколько чертежей для какой-то срочной работы и, захватив портфель, пошел наверх в свою студию, которая находилась на самом чердаке под крышей.

Энни не знала, сколько времени она вот так неподвижно сидела, как вдруг зазвонил телефон. Она машинально встала и подошла к телефону, полагая, что это звонит кто-нибудь из коллег Мартина, которому что-то понадобилось по работе.

В студии был параллельный телефон, но Энни сняла трубку с аппарата, висевшего в кухне на стене и сказала:

– «Алло?»

Раздались резкие попискивания, которые издает телефон-автомат, а потом она услышала низкий голос Стива.

– Энни…

У нее сразу же перехватило дыхание, и она оперлась на стену. Сначала испугавшись, Энни тут же почувствовала огромное облегчение от того, что взяла трубку, именно она, а не Мартин.

– Как ты смог мне позвонить?

– Да так, взял и позвонил.

Она отчетливо представляла себе, где он сейчас находится, видела его яснее, чем кухонный кафель или детские каракули на стене рядом с телефоном. Стив, наверняка, стоял в длинном коридоре возле палаты ортопедического отделения, там, где два ее серых пластиковых колпака прикрывали общественные телефонные аппараты… Свет уже, наверное, погасили на ночь, и теперь горит дежурное освещение, наполняя углы темными тенями. Энни представила его ненавистные костыли, на которые ему приходится опираться, одновременно придерживаясь рукой за стену, а потом даже ощутила тепло мужской руки.

– Что бы ты делал, если бы к телефону подошел Мартин? Сказал бы, что ошибся номером или какую-нибудь подобную ерунду.

– Энни, ты слышишь? Я должен с тобой поговорить. Я не хочу, чтобы ты ревновала меня к Викки или кому-нибудь другому. Я не хочу, чтобы ты что-либо боялась, потому что никогда, слышишь, никогда не предам тебя.

Он говорил торопливо, его голос звучал очень тихо, почти как шепот. Энни закрыла глаза, чтобы не видеть свою кухню и напряженно вслушивалась в его голос.

– Энни, я хочу тебе только сказать перед тем, как ты ляжешь спать, что я люблю тебя. Запомни это…

У нее появилось ощущение, что давний молчаливый диалог начинает звучать вслух. Все ее тело задрожало под напором рвущихся на свободу слов, которые она так долго сдерживала, и, наконец, Энни произнесла их наяву, а не мысленно:

– Я знаю, – ответила она, а потом беспомощно добавила. – Я… тоже люблю тебя.

На том конце провода послышалось его резкое порывистое дыхание. И молчание, всеобъемлющее и просветленное, молчание влюбленных, наконец-то открывшихся друг другу, коснулось их своим нежным крылом. Самые тайные, самые главные слова произнесены вслух, и все, что не терпится высказать вслед за ними, пока не имеет смысла.

– Как бы я хотел прикоснуться к тебе, – только и промолвил Стив.

– Уже скоро… – отозвалась Энни.

– Спокойной ночи… любимая моя…

Его голос исчез, а Энни все стояла с трубкой в руках, прислушиваясь к коротким гудкам, потом она положила трубку на рычаг, каким-то отрешенным взглядом посмотрела вокруг и внезапно осознала, что говорила шепотом, словно муж, работавший через два этажа, наверху, мог ее услышать.

Шептать и притворяться и не договаривать, чтобы самый невинный разговор случайно не коснулся опасной темы. Изворачиваться и лгать, пусть даже по необходимости – вот куда вела та радость, которая сейчас переполняла Энни.

Наощупь, будто внезапно ослепнув вытянув перед собой руку, Энни через всю кухню дошла до стола и присела на краешек стула, беспомощно уронив руки на скатерть и опустив на них голову.

Одна возможность услышать голос Стива неизъяснимой радостью наполнила ее, а от уверенности, которую они приобрели, кровь быстрее бежала во всем теле.

Господи, какое это счастье!

Энни подняла голову и все тем же невидящим взглядом обвела комнату и вдруг счастье любви невыносимой болью отозвалось в каждой клеточке ее существа. Она поняла всю безнадежность своих чувств. Ее дом, ее муж и дети, и устоявшийся налаженный быт, и размеренный уклад всей жизни – слишком сильно она привязана ко всем этим напластованиям любви и привычек, появившихся за долгие годы.

Восторг и страдания сплелись в тугой клубок камнем на сердце Энни. Тяжелой шаркающей походкой, словно старуха, она пошла наверх и разделась, потом легла, и прохлада простыней коснулась ее кожи. Энни подтянула озябшие колени к груди и свернулась калачиком, чтобы хоть чуть-чуть приглушить эту мучительную боль, ослабить тягостный груз, давивший ее душу.

– Я не знаю, что мне делать, – прошептала она, – я не знаю, что делать…

Глава 7

Тибби на оставшееся ей время переехала в хоспис, решив там встретить свою смерть.

Когда Энни пошла туда навестить свою мать, ее поразило, насколько хоспис отличался от большого госпиталя, где лечили ее саму. Комнаты и коридоры устланы пушистыми коврами, на стенах, покрашенных в спокойные светлые тона, веселые пейзажи и миниатюры, холлы для отдыха обставлены мягкой мебелью, нигде не витал удушливый запах лекарств, и даже одежда у персонала была пошита без всякого намека на больничную униформу. Тибби выглядела счастливой.

– Совсем, как дома, – улыбнувшись сказала она, – и никаких обязанностей.

Лицо у нее было светлое и довольное, но в глубоком, оббитом ситцем кресле, которое ей подвинула Энни, она казалась совсем старенькой, беззащитной и хрупкой.

– Здесь так красиво и уютно. Уверена, тебе тут будет хорошо, – энергично сказала Энни.

В том, как протекала болезнь матери, не оставалось никаких сомнений. Опухоль нельзя было оперировать, и хотя заключения докторов еще были очень осторожными, все-таки уже поговаривали о том, что ей остались недели, в лучшем случае месяцы. Тибби точно знала, что с ней произошло, и приняла весть об этом с тихим печальным мужеством. В хосписе делали все, чтобы помочь ей почувствовать себя максимально удобно, дать возможность спокойно и беспечально провести остатки дней.

– Когда ты собираешься вернуться домой? – спросила Энни. Врачи им сказали, что немного позже Тибби сможет решить, остаться в хосписе или вернуться в собственный дом.

– О, дорогая, не знаю. Здесь, конечно, очень мило. Но я чувствую себя страшной лентяйкой. Я еще кое на что гожусь и боюсь, что Джиму трудно управляться по дому. К тому же я очень беспокоюсь – все время думаю о саде. Ты же знаешь, там – розы.

Энни подумала о зеленых лужайках, старых яблонях и махровых ворсистых бутонах на розовых кустах, разросшихся над оградой. Мать любила уже в марте начинать весенние работы в саду: убирать прошлогоднюю листву, делать первые подкормки, подрезать свои розы. Было похоже, что в этом году ей уже не доведется увидеть буйство розовых, белых и золотистых цветов, насладиться их тонким ароматом и пол: любоваться на красочный цветочный ковер летним вечером из окна кухни, как она обычно делала раньше. Энни взглянула на свои руки, потом повернула их вверх ладонями, как будто желая увидеть там что-нибудь важное.

– Не беспокойся ни о чем, – наконец, догадалась она, что сказать. Отец прекрасно управляется с домашними делами и совсем не устает. Я была у вас вчера: чистота и порядок, как обычно. Если хочешь, я сама займусь твоими розами. Ты мне скажешь, что и как надо делать, а я постараюсь выполнить все как можно лучше. Да и Мартин поможет.

«Снова два диалога, – подумала Энни. – Вот мы обе сидим тут, разговариваем о розах, о порядке в доме, а думаем совсем о другом. Почему мать должна умереть? Почему Тибби? И почему сейчас? Ведь есть же сотни, тысячи других вещей, о которых нужно поговорить».

Энни торопливо заговорила:

– Тибби, я хочу…

Но мать взяла ее за руку, легонько пожала и положила ей на колени. Это было более чем ясное указание остановиться, как если бы мать сказала:

– Я не хочу говорить об этом. Не сердись, хорошо? – А вслух Тибби задумчиво сказала:

– Ну… возможно, я останусь тут еще на недельку. А потом, думаю можно будет и домой вернуться.

– Хорошо, – уступила Энни. – Ты, конечно, можешь вернуться домой, когда захочешь.

Они еще немного посидели в этой уютной комнате, продолжая неторопливый разговор о будничных делах.

Больше, чем обо всем остальном, Тибби хотелось говорить о своих внуках. Она даже подалась вперед в своем кресле, желая услышать даже мельчайшие подробности их жизни. Томас только что вступил в местную организацию бойскаутов, и Энни описывала, как накануне вечером он отправлялся на свое первое собрание в новенькой зеленой форме блистательный и полный гордости.

Тибби кивнула и улыбнулась:

– Они оба так быстро взрослеют.

«Она увидела, как ты стала взрослой. Увидела своих внуков».

Энни как будто услышала слова Стива, пытаясь понять, какие чувства скрываются за улыбкой матери. Ей снова припомнился тот слепой ужас, который она испытала, когда подумала о своей возможной смерти. Но еще более ясно она вспомнила обиду и горечь от того, что так много приходится оставлять незаконченным. Неужели и мать сейчас тоже испытывает нечто подобное? А когда Тибби оглядывает эту солнечную, уютную комнату, с ее ситцевыми обоями и легким запахом мебельного лака, чувствует ли она, как прекрасно все вокруг?

Мать казалась меньше и слабее, чем прежде, но ее волосы были все также тщательно уложены в прическу, и на ней была ее аккуратная скромная одежда. Это была все та же Тибби. И все-таки, несмотря на всю близость, которая так верила Тибби, существовала между ними, сейчас ей никак не удавалось понять, в чем мать нуждается и что она чувствует.

Они вели спокойную, легкую беседу, о саде, о том, как растут дети, но Энни казалось, что ни она, ни мать не слышат ни слова из того, что сами говорят.

Ей хотелось крикнуть матери: НЕ УХОДИ! ТЫ НУЖНА НАМ! ВСЕМ НАМ! ПОГОВОРИ СО МНОЙ О ЧЕМ-НИБУДЬ ВАЖНОМ!

– …Но, за ту цену, по которой сейчас продают черенки, – Тибби вздохнула, – разве можно сделать что-нибудь хорошо и вырастить что-то приличное?

– Конечно. К тому же у меня, к сожалению, у меня никогда не было твоей сноровки в обрезании кустов…

Тибби опять подалась вперед в своем кресле и коснулась руки дочери.

– Дорогая моя, ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Мне кажется, ты выглядишь немного уставшей.

«Я влюбилась, Тибби… В случайного знакомого. И я бы побежала к нему прямо отсюда, если бы могла… Если бы я только могла…»

– Нет, у меня все нормально. Врачи говорят, что еще понадобится некоторое время, прежде чем я совсем поправлюсь. Но все идет отлично.

«Конечно. Я тоже поступаю, как мать. Обо всем я не рассказываю ни ей, ни даже Мартину… Только Стиву. И он слышит даже то, о чем я молчу. Боже, как я хочу пойти к нему сейчас!»

Энни улыбнулась матери, чувствуя, что они обе близки к тому, чтобы расплакаться.

– Мне нужно идти, мамочка.

– Конечно, конечно. Томас приходит в четыре часа, не так ли?

Когда Тибби протянула ей свою руку, Энни заметила, как болтается сапфировое обручальное кольцо на истончившемся пальце матери. Тибби инстинктивно вернула кольцо на место уже привычным движением большого пальца. Энни склонилась к ней и поцеловала в щеку, ощутив непривычный запах лака для волос, исходивший от материнской головы. Мать стала использовать его, чтобы сохранить прежний стиль, потому что волосы у нее поредели.

– Я приду к тебе завтра…

– Ты бы могла взять с собой Томаса и Бенджи?

– Они тебя не очень утомят? Меня они совершенно выматывают.

– Я бы хотела с ними повидаться…

«Сколько раз ты еще сможешь повидать своих внуков?»

– Конечно, я приду с ними. До свидания, любимая моя. Хорошего тебе сна.

Энни помогла матери сесть поудобнее среди ее подушек и, идя к выходу, все время чувствовала спиной взгляд Тибби, ее глаза, жадно глядящие ей вслед, и кажется, видящие насквозь ее прошлое и будущее, сокрытое для дочери.

Энни ехала домой и всю дорогу старалась удержать слезы, застывшие в глазах.

Вечером того же дня Мартин и Энни отправились в супермаркет, чтобы сделать запас необходимых продуктов на месяц вперед. Как обычно, они поехали в магазин, оставив мальчиков под присмотром Эдри.

Со времени возвращения Энни они впервые поехали вместе. Машина двигалась по улице в потоке других автомобилей, и Энни, сидя на переднем сидении, смотрела в окно на мелькающие мимо витрины магазинов. Мартин изредка бросал на нее взгляды, хмурясь из-за молчания, разделявшего их. Наконец, они подъехали к огромному зданию супермаркета, и Мартин припарковался среди длинного ряда других автомобилей. Вдвоем они пошли по выбитому тротуару ко входу магазина. Везде здесь были грязные лужи, мусор, старые проволочные сетки для покупок и даже воздух казался пыльным, пропитанным дизельными выхлопами и жирным луковичным запахом из гамбургерной возле двери магазина.

Энни очень устала, у нее внезапно так отекли ноги, что она даже засомневалась, сможет ли выдержать длительную ходьбу по заполненным людьми переходам и отделам. Мартин ускорил свои шаги, и ей пришлось торопиться, чтобы от него не отстать.

– Не иди так быстро, – попросила она, но муж, не обернувшись и не замедляя шагов, огрызнулся:

– Прекрати, необходимо поторапливаться! – Энни понимала, что он раздражен, но от обиды она сама разозлилась так, что даже забыла об усталости.

– И ЭТО ВСЕ? – подумала она. – ВСЕ, ЧТО Я СТАРАЮСЬ СОХРАНИТЬ?

Перед ними открылась автоматическая дверь, загорелся неоновый свет. Мартин вытянул проволочную тележку и с ужасным грохотом покатил ее за собой.

Не разговаривая друг с другом, Мартин и Энни прошли в самый конец переполненного людьми торгового зала и двинулись назад вдоль полок с товарами.

Сильный свет из-под потолка резал Энни глаза, а перед нею всеми цветами радуги переливались бесконечные ряды банок и коробок. Продвигаясь вдоль прилавка, Энни шептала про себя, как будто молилась: «яйца… масло… йогурт… сыр… любовь… долг… привычка… уважение». Мартин двигался с противоположной стороны прилавка, и ей были видны упрямый наклон головы и прямая линия сердито сжатого рта. Внезапно, словно жаром расплавленного металла, женщину обожгла ненависть к мужу. Энни повернулась к нему спиной, невидяще уставившись на полку с товарами, на которой голубые, оранжевые, красные пакеты рекламированных плакатов назойливо выкрикивали свои просьбы купить их. С лицом, все еще полыхающим от гнева, Энни взяла с полки банку с консервированной кашей. Потом в тележку последовала одна такая же банка, а вслед за кашей Энни положила коробку сахарного драже, которого давно требовал Бен.

Фруктовый сок, пахта, определенный порядок, обязанности сегодня, завтра, бесконечно. Пробираясь сквозь пелену охватившего ее гнева, Энни пыталась вызвать в себе чувство уверенности, которое было у нее под завалившими ее камнями. Тогда она была убеждена, что жизнь ее с устоявшимся бытом и неизменным укладом имеет огромную ценность. Теперь эта уверенность исчезла. Сейчас в этом ужасном супермаркете, переполненном уставшими после работы людьми, она чувствовала себя, как весь ее образ жизни внезапно рушится, а она стоит среди его обломков, не имея возможности освободиться, как и тогда под руинами магазина, накануне Рождества.

Мартин обернулся к жене, держа в руках банки с консервами, и увидел ее лицо. Энни понимала, что ее вид только сильнее взбесит его.

– Пойдем, – сердито проговорил он, – я не собираюсь провести тут всю ночь.

Она резко двинулась вперед и опять, не глядя друг на друга, они пошли, каждый по своей стороне прохода, разделенные другими покупателями, озабоченно толкающими перед собой тележки с товарами. В дальнем конце магазина Энни с мужем развернулись и пошли в обратном направлении с одной стороны стеллажей. Но Энни шла медленнее и Мартин нечаянно наехал своей тележкой, тяжело нагруженной покупками, на пятку жены. Боль была настолько острой, что у Энни из глаз брызнули слезы.

– Извини, – произнес Мартин, все также не глядя в ее сторону.

Боль отступила также быстро, как и появилась, но обида и гнев Энни от этого, похоже, только усилились. Ей пришлось крепко сжать кулаки, чтобы удержать свое страстное желание изо всей силы хлестнуть чем попало, в первую очередь, по Мартину, а потом уж по всем этим рядам консервных банок, бутылок с их самодовольными наклейками, смахнуть их на пол супермаркета. Ее гнев разрастался, как горячая, кипящая вода, затопляя собой покупателей с их пустыми, невыразительными глазами, и этот магазин и всю свою жизнь, которую олицетворял для нее сейчас Мартин; в нем, этом жгучем потоке, потонуло все-все, что произошло с нею после того взрыва. Вспышка гнева была такой сильной, что лишила ее последних сил, и Энни почувствовала, что она вся ослабла и дрожит. Ей даже пришлось опереться о полку с товарами, чтобы не упасть.

Тогда, накануне Рождества, Энни впервые познала настоящий гнев и даже ярость против террористов за то, что они сделали с ней. Но теперь, в магазине, она пылала ненавистью ко всему миру за жизнь, которую вела в ней, что в нем было, кроме Стива и настоящей причиной ее гнева было именно то, что она не могла соединиться с ним…

И как только она это поняла, весь поток ее раздражения принял другое направление. Языки сжигавшего ее пламени съеживались в размере, угасали, пока, наконец, окончательно не исчезли вместе со всем гневом, породившим их.

Энни изумленно посмотрела на длинный ряд банок с джемом, словно впервые увидела их.

– Я больше не могу тут оставаться, – подумала она с болью, осознавая, что гнев ее исчез, как только она поняла истинные причины, вызвавшие его.

Исчезла ненависть к Мартину, к этой такой обычной, такой будничной жизни, и осталось одно единственное желание.

«МНЕ НУЖНО УХОДИТЬ»

«Мне… Я должна оставить Мартина и пойти к нему, Стиву. Я должна сказать мужу…»

Знание этого вызвало дрожь во всем теле и не принесло Энни ни счастья, ни облегчения. В нескольких метрах впереди, над головами покупателей, она увидела Мартина, выходящего из прохода между прилавками. Его губы были все также сурово, плотно сжаты.

У Энни подгибались ноги, как будто они у нее были совсем без костей, словно джем в банке, но она все же заставила себя последовать за мужем. По дороге она механически снимала с полок коробки со спагетти, пачки с солью, банки кетчупа, еще что то. Наконец, они с мужем дошли до контроля и все также молча стали в очередь к кассе. Мартин опорожнил тележку, и Энни стала упаковывать покупки по коробкам. Яйца, масло, йогурт, сыр, все, чтобы кормить семью…

Энни дрожала, как в лихорадке…

На улице небо казалось окрашенным в оранжево-коричневые тона из-за тусклого света уличных фонарей. Они с Мартином снова прошли мимо луж к своему автомобилю, и сложили покупки в багажник. Изредка они обменивались краткими, только самыми необходимыми репликами. Энни зябко передернула плечами, поплотнее запахнула пальто и, затем с сожалением скользнула в машину, через открытую перед нею мужем дверь.

Обе автомобильные дверцы одновременно захлопнулись, снова изолировав Энни и Мартина от внешнего мира.

На заднем сидении, как обычно, валялись разбросанные игрушки, рисунки. Мартин наощупь всунул ключи в замок зажигания и включил фары. Зажигая свет, и тени легли на его высокие скулы, оттеняя глазные впадины. Она ожидала, когда заработает мотор и они тронутся с места. Но Мартин не двигался и сидел, положив ладони на рулевое колесо. Казалось, он бессмысленно смотрит вперед в оранжево-серую темень.

Затем медленно он повернулся к ней и сказал:

– Я хочу знать, что с тобой происходит.

Энни покачала головой из стороны в сторону, не в силах сказать ни слова. Мартин повысил голос:

– Я хочу знать! Скажи же, наконец, что-нибудь, пусть это будет даже просто… – «Пошел к черту!»

– Я не знаю, что сказать… – Энни сама услышала, как тихо и жалобно прозвучал ее ответ. Костяшки на пальцах Мартина побелели, когда он сжал кулаки на рулевом колесе.

– Почему же ты, черт меня побери, не знаешь, что сказать? Я твой муж! Или ты забыла об этом?

– Нет, я не забыла…

– Ну, тогда скажи мне! Я старался, насколько возможно, быть понятливым и терпеливым. Я сдерживался, ждал и надеялся, что ты, может быть, все-таки сама объяснишь, почему это ты выглядишь так, как будто мы все вызываем у тебя тошноту. Почему, интересно, на твоем лице никогда не появляется улыбка, и независимо от времени дня, ты не позволяешь до тебя дотронуться.

Вопросы Мартина, словно град, сыпались на Энни. Слова путались, мешали одно другому, и она даже заметила крохотные капельки слюны, поблескивающие в уголках рта мужа. Казалось, его язык не поспевает за его мыслями.

Почему это все? Я желаю знать, куда ты подевалась? Я желаю узнать это от тебя! Ну, скажи хоть что-нибудь!

Он уже почти кричал. Энни увидела, как проходившая мимо их автомобиля парочка удивленно оглянулась, и в темноте стали видны бледные пятна их лиц. Но у нее самой уже не оставалось ни гнева, ни раздражения – ничего, чтобы возразить или противопоставить словам Мартина. Да к тому же она понимала, что у нее нет причин отвечать на его вспышку гнева своей – слишком уже хорошо она узнала свой портрет из его описания.

– Мне очень жаль… – отчаяние и неприязнь к себе самой заглушали ее голос.

Муж взорвался опять:

– Жаль?! Иисусе! Ей жаль! Слушай, Энни, это мне жаль, что ты была ранена и так страшно напутана. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через болезнь, страдания и все эти аппараты в госпитале. Но это все окончилось, Энни! Пора уже опять начать жизнь! Неужели ты этого не понимаешь? Если я и дети, все, что у нас раньше было, еще нужно, тогда решай прямо сейчас!

Энни посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях, на пальцы, похожие на бледные стебельки каких-то растений. «Мартин прав и не прав, – думала она. – Я, конечно, должна была с ним поговорить, должна была, но… но ведь мне нечего ему сказать»

– Энни!

Он схватил жену за плечи, встряхнул, голова Энни бессильно мотнулась. Она знала, что он хочет ее ударить, и понимала, что сама своей реакцией довела его до такого отчаяния. Энни резко покачнулась, защищаясь, и прошептала сквозь стиснутые зубы:

– Неужели ты не можешь оставить меня в покое? Просто, оставь меня в покое!

Мартин тяжело уронил свои руки. Они посидели еще несколько долгих минут в полной тишине, глядя друг на друга в неверном свете уличных фонарей. Энни внезапно с грустью вспомнила старые времена, Когда они тоже отчаянно ссорились, но потом сила их любви уничтожала все следы ссоры. Волна сожаления нахлынула на нее.

– Послушай, может ты больна? Может, тебе нужна помощь? Я имею ввиду психиатра. А, Энни?

– Нет, – ответила она, – я не сумасшедшая. И не была ею ни до того, ни после, ни сейчас. Нет нужды обследовать мою голову…

Мартин тяжело, измученно вздохнул:

– Ну тогда, может, все дело в том парне, в Стиве? – Энни похолодела. Он думал об этом, о них со Стивом, поняла она. Она никогда не упоминала имени Стива, но, если бы это было только предположением Мартина, не могли он как-нибудь найти ему подтверждение? Он мог бы спросить: Может быть это связано с тем человеком, который был с тобой под развалинами? Стив? Это из-за него? Но вместо этого муж спросил ее так, как будто давно о чем-то догадывался, но никак не решался заговорить.

Тик-тик-тик… Энни слушала шепот секунд, раздававшийся вокруг них в металлической оболочке автомобиля…

– Нет… – до тех пор, пока это слово не было произнесено, она не знала и сама, что скажет.

– Это не имеет к нему никакого отношения.

И сразу печаль и тоска обрушились на нее, холодным обручем схватили сердце так сильно, что у нее чуть не остановилось дыхание. Ей захотелось согнуться к коленям, сжаться в комочек или хотя бы откинуть голову и глубоко вздохнуть, чтобы не разрыдаться. Но она не позволила себе ни одного движения и, вся словно оцепенев, продолжала сидеть прямо, глядя в темное окно сухими глазами. «Ну вот, я и сделала это, – стучало в мозгу – я начала лгать».

Энни видела, как сплетается вокруг нее паутина лжи, затягивая ее в липкую сеть. Сможет ли она разорвать эту сеть и сказать мужу всю правду, как хотела это сделать там, в супермаркете, когда ее захватила вспышка гнева?

Оставить Мартина и уйти к Стиву?

Внезапно Мартин решительно включил зажигание, и мотор заработал. Вывернув руль в сторону, Мартин осторожно вывел автомобиль со стоянки и, выезжая на дорогу, снова посмотрел на Энни. Увидев ее лицо, он легонько похлопал жену по коленке.

– Прости меня, я погорячился, – произнес он. – Но мне тоже нелегко, понимаешь? Я думал, что ты погибла, потом боялся, что ты умрешь, и вот, когда казалось бы закончилось, ты словно ушла куда-то, оставив меня одного.

Автомобиль медленно двигался по двухрядной полосе движения. Мартин управлял машиной одной рукой, а в другой держал ладонь жены. Потом он тихо добавил:

– Я не хочу тебя потерять…

Энни открыла рот, боясь, что ее голос прервется, все-таки нашла в себе силы как-то прошептать:

– Я это знаю…

Мартин продолжал следить за дорогой. «Я также не хочу, чтобы ты мне лгала!» – мог бы он добавить, но промолчал. Он ясно видел, что Энни сказала ему неправду, но странным образом от этого почувствовала облегчение, потому что понял, что жена старается не причинить ему боль. Эта ее попытка растрогала Мартина, ему стало даже жарко от жалости к ней. Или это было какое-то другое чувство, но, в любом случае, оно не имело ничего общего с гневом или раздражением. «И ничего еще не произошло, – сказал себе Мартин. – А может, даже и не произойдет.»

Они ехали по знакомым улицам, и холодные пальцы Энни по-прежнему лежали в теплой ладони мужа.

Они вернулись домой, прошли в кухню и вместе распаковали покупки.


Позже, когда они уже были в постели, Мартин некоторое время тихо лежал в темноте, а потом потянулся к Энни, как всегда это делал, если им случалось поссориться. Его рука коснулась ее плеча, а потом скользнула вниз по спине к пояснице.

– Не сердись…

– Я и не сержусь.

Энни снова вспомнила прежние времена. Они с мужем всегда решали возникавшие проблемы до конца, и от этого только становились ближе. Не то, что сейчас, – подумала Энни, – когда мы оба начали лгать друг другу.

Рука Мартина соскользнула с поясницы ей на бедро, и она почувствовала тепло его ладони. Мужские пальцы коснулись теплой женской кожи, нащупали твердые выступы тазовых костей… Мартин шепнул:

– Бедная моя… Иди ко мне.

Его руки стали медленно ласкать ее. Энни подумала: «Он добрый и великодушный, он гораздо честнее меня».

Было огромным облегчением обрести покой, прижавшись к его крепкому мускулистому телу. Мартин прильнул к губам Энни, и она почувствовала, как возбуждение охватывает мужа. И тогда она положила голову ему на плечо и уткнулась лицом в теплый сумрак ложбинки между его горлом и ключицей. А его руки терпеливо и нежно продолжали ласкать все ее тело. Энни затихла в его объятиях, чувствуя, как внутри нее гаснут все обиды, печали и волнения этого трудного дня.

Мартин очень хорошо знал ее тело, медленно, не торопясь, но настойчиво он гладил и ласкал женщину, пока та не перестала бояться, что он будет навязчивым и бесцеремонным, а, наоборот, испугалась, что вот сейчас он откинется назад и оставит ее в покое. По всему ее телу разлилось тепло, губы Энни раскрылись, и она осторожно, словно робея, прикоснулась к его коже и провела губами по линии его подбородка. Легонько прикасаясь языком, она нашла у мужа на шее крохотную точку пульса… и острое полузабытое чувство желания охватило ее.

– Мартин.

– Подожди, – прошептал он, – не сейчас…

– Ну, пожалуйста…

Ее голос, ее мольба, казалось, прорвали плотину его сдержанности. Он сжал ее руки, завел их ей за голову, а потом обнял так, что Энни была даже не в силах пошевелиться. На мгновение Мартин задержался над ней, заглядывая ей в лицо, а потом неприметным легким движением проник в нее, быстро и уверенно он слился с лежащей перед ним женщиной, потому что они так давно и хорошо изучили друг друга. И Энни приподнялась ему навстречу, прогнулась, помогая мужу, и отвечая его движениям, совсем забыла обо всех трудных вопросах и не нужных ответах. Наслаждение нарастало ритмичными толчками, и в нем растворялась вся печаль и сама Энни казалось, распадалась на атомы и вновь возрождалась… С того дня, когда она вернулась домой, она не чувствовала ничего, кроме усталости и холода, и вот сейчас это все, наконец, ушло. Энни закрыла глаза, а ее тело, все плыло и плыло в водах бесконечного блаженства, покачиваясь в такт движениям Мартина. Вершина наслаждения, к которой стремилась Энни, долго росла, ускользая от нее, и вдруг неожиданно она достигла ее. Наслаждение охватило женщину остро пронзило все тело, а потом стало угасать и спадать, переходя в ровное чувство удовлетворения…

Энни почувствована на глазах слезы. Они текли у нее по лицу и, скатываясь в волосы, увлажняли щеки Мартина, а он вытирал ее слезы пальцами, целовал ее мокрые ресницы. Потом он взял лицо жены в ладони, и с нежностью прошептал:

– У нас, Энни, все будет хорошо. Вот увидишь, все будет хорошо…

И снова он двигался в ней, а она крепко сжимала мужа в своих объятиях и обвивала его тело своими ногами.

Это длилось, пока Энни не услышала мужской стон, и потом они лежали в тишине, тесно прижавшись друг к другу, связанные своими объятиями, прислушиваясь к спокойствию комнаты.

Энни услышала, как Бенджи зашевелился в своей кроватке и вскрикнул во сне. Она очень устала и знала по дыханию Мартина, что муж тоже еще не спит, прислушиваясь к ней…

Ее мысли вновь начали свой однообразный механический бег, пока не сложились в слово «Стив», и вновь она, уже сквозь сон, увидела, как он лежит в больничной палате и смотрит в потолок.

«Я должна решить, – сказала себе Энни. – Мне нужно все хорошенько обдумать и сделать так, чтобы всем было хорошо.»

Ее мысли путались, обрывались от усталости и желания спать.

«Только не сейчас… Потом… Скоро… Я должна… Я решу…».

Впервые после своего возвращения из больницы, Энни заснула раньше Мартина. А он долго держал ее в объятиях, боясь пошевелиться, чтобы не побеспокоить. День, когда он старался добраться до нее сквозь обломки штукатурки, – тот день разлучил их, и только сейчас, в момент близости, Мартин осознал, как далеко она от него. Больше всего он хотел вернуть ее.

…Ничего не изменилось. Энни поняла это уже на следующий день. Разве только атмосфера в доме стала не такая гнетущая. Они оба старательно, но ненавязчиво пытались продемонстрировать, что наступило перемирие.

Для Энни это заключалось в том, что она готовила мужу его любимые блюда или покупала в винном погребке на углу бутылку какого-нибудь особого вина. Она старалась казаться оживленной, когда они вместе сидели за столом, даже если в эту минуту у нее на душе скребли кошки.

Мартин в свою очередь, возвращался домой в букетом бледно-желтых нарциссов, который они ставили на посудный шкаф в стеклянном кувшине, или приносил последний номер журнала, слишком дорогого, по мнению Энни, чтобы ей самой тратить на него деньги из семейного бюджета.

Они кратко, почти робко, благодарили друг друга, но дальше этого не шли, словно боясь переступить невидимую грань. Все еще бывали между ними минуты отчужденного молчания, но, однажды решив каждый для себя, что они друг другу не враги, они уже и не пытались искусственно улучшать отношения. Томас и Бенджамин с детской непосредственностью сразу заметили эти перемены в их отношениях.

– Мамочка, мне кажется, тебе сейчас лучше стало, – сказал однажды Том, и Энни благодарно улыбнулась сыну, тронутая его вниманием.

– Да, мне лучше, – ответила она, думая о том, что и все остальное, в общем, тоже идет настолько хорошо, насколько это возможно. Пожалуй, в конце концов она бы совсем уверила себя в том, что все вернется на круги своя и жизнь пойдет так же, как и до взрыва, если бы не ее визиты в больницу к Стиву.


Февраль сменился мартом. В середине марта наступил период чистой спокойной погоды, такой теплой, что голые, черные ветви деревьев смотрелись нелепо и странно на фоне первозданной синевы небес. В саду Энни могла видеть стайки первых нарциссов, которые за одну ночь превращались из сочных стебельков, увенчанных щегольскими зелеными и бледно-желтыми бутонами, в мощные заросли болотных цветов. От земли поднимался сладковато-серый запах прелых прошлогодних листьев. По утрам с неожиданной силой светило солнце и, сверкая на влажной от росы траве, превращало лужайки в сплошной серебристый ковер.

Однажды, в такое мартовское утро, Энни провожала Бена в садик. И хотя маршрут их прогулки был неизменным каждый день, они шли очень медленно, потому что Бенджи подвергал исследованию все, мимо чего они проходили. Он останавливался, чтобы сунуть нос в какую-нибудь садовую калитку и поприветствовать знакомых кошек, или беседовал с попугаем, флегматично сидевшим на своей жердочке в окне углового дома. Энни неторопливо шла по улице, в то время как наслаждающийся своей свободой Бенджи то отставал, то забегал вперед, яркий, как цветок, в своем алом комбинезончике.

После всех запланированных с сыном задержек и обходных маневров они, наконец, повернули за последний угол и подошли к зданию церкви, в котором находился приходской детский сад. У входа стояли мамы с колясками разных типов и размеров Они смеялись и весело болтали, не заходя внутрь. Бенджи протиснулся между ними и вбежал в открытые двери. Энни последовала за ним, кивая и улыбаясь приятельницам, когда проходила мимо них. Она всех здесь прекрасно знала, встречалась с ними каждое утро, знала их детей, была в курсе семейной жизни, забот и радостей каждого.

Большинство из этих женщин вели жизнь, похожую на жизнь Энни, но за последние недели она настолько отделилась от них, что теперь с трудом подыскивала слова или жесты, чтобы поддерживать живать с ними общение.

– Привет, Энни! – окликнули ее. – Какой сегодня Бенджи оживленный, правда?

– Думаю, просто он рад весне.

– А мне вот недосуг и порадоваться, – защебетала какая-то мамаша. – Софи нам обоим всю ночь не дала спать.

– Ты и сама лучше выглядишь, Энни. Наверное, солнце нам всем на пользу, да?

Когда-то Энни ни раз находила у них дружеское участие и даже поддержку. Раньше ей казалось, что у них у всех одинаковые проблемы и удачи, эти самые женщины посылали ей в, больницу цветы и сейчас, чтобы дать ей отдохнуть час-другой, приглашали по очереди Бенджи поиграть с их детьми у них дома. Но теперь Энни чувствовала, что не знает, принадлежит ли она к этому кругу и верит ли им. Какая-то ее часть все еще была здесь, среди ее приятельниц, но другая, значительно большая, уже принадлежала Стиву. От этого Энни чувствовала страшное одиночество. Она одновременно была вместе со всеми и совсем одна…

Энни вошла под своды церковного здания, оставив за дверью солнечный свет. В холле было темновато, но яркие пятна живописи и цветных аппликаций, которыми дети и их воспитатели щедро расписали и украсили стены, рассеивали полумрак. Некоторые малыши лазили по шведской стенке, другие сидели в небольшом домике, а несколько карапузов собрались у маленьких столиков, чтобы решить, чем заняться: рисовать картинки, лепить фигурки из пластилина, а, может быть, склеивать ожерелье из цветной бумаги. Как всегда картина вызвала у Энни улыбку, забавно было смотреть на детей, таких хрупких, беззащитных на своих неокрепших ножках и в то же время таких упрямых и сильных порой.

Бенджи слепил длинную колбаску, и сейчас ярко-розовые пластилиновые кольца спиралями извивались, выползая меж его крепко сжатых пальчиков, он выдавливал пластилин с удивительной серьезностью и забавной сосредоточенностью.

Энни подошла к сыну, поцеловала его в макушку:

– До встречи, малыш.

– Угу-м, – произнес Бенджи в ответ, – и она вышла снова на солнечный свет.

По дороге домой Энни сменила маршрут и пошла мимо маленького муниципального парка, где нарциссы должны были скоро смениться рядами алых тюльпанов, которые как раз высаживали в грунт. Рабочие уже устанавливали здесь качели, карусели и другие аттракционы. Томас особенно любил карусели, которые ему нравились, и которые можно было раскручивать самостоятельно. Ему нравилось все быстрее и быстрее вращать карусели до тех пор, пока Бенджи не начинал визжать от страха.

Энни вспомнила часы, которые проводила в этом парке с тех пор, как Томас, впервые выбрался из своей коляски. Мартин иногда привозил их сюда на уикэнд и играл с детьми з прятки на крохотной поляне среди деревьев и кустов. Энни пошла по траве, оставляя на ней сверкающие от серебристой росы следы. За парком находился длинный ряд магазинчиков, куда она собиралась зайти. Томас пригласил на чай к себе домой одного из своих друзей, и Энни подумала, что ей следовало бы приготовить шоколадный торт для ребят.

Она сделала необходимые покупки, в универмаге обменялась несколькими любезными репликами со знакомой семьей индейских эмигрантов, и неторопливо по знакомым улицам, наслаждаясь теплом и покоем солнечного утра и, беззаботно помахивая полиэтиленовым пакетом с покупками, она вернулась домой. Садовая калитка, скрипнув на петлях, закрылась у нее за спиной, оставляя пыльный запах улицы за оградой. Энни вошла в дом, подняла с коврика у двери несколько лежавших там коричневых конвертов. В прихожей стоял устойчивый аромат кофе и полу засохших цветов, что стояли в вазе на тумбочке. Не думая не о чем, с головой, приятно легкой от отсутствия мыслей, Энни прошла в кухню и наполнила чайник. Мартин, уходя на работу, оставил включенным радио, и Энни тихонько насвистывала под музыку, когда зазвонил дверной звонок.

Когда она проходила через холл, за цветным стеклом двери, увидела незнакомый силуэт. Энни открыла дверь. У порога стоял Стив.

В ту же секунду ей показалось, что померкли все краски мира, и в нем остались только они вдвоем, лицом к лицу среди черно-белого пейзажа городской улицы. Дыхание двух людей, и больше ни звука. Стив нарушил молчание первым:

– Мне можно войти? – улыбнулся он.

Энни в смятении посмотрела на пустую улицу и окна в домах напротив, на переднюю калитку, которую Стив закрыл за собой, крокусы вдоль садовой дорожки и негнущейся рукой приоткрыл дверь пошире.

Когда Стив шагнул через порог и вошел в дом, Энни увидела, что его костылей с ним нет. Теперь он тяжело опирался на трость.

Закрыв дверь от любопытных глаз улицы, они стояли, глядя друг на друга в полутемной прихожей. У их ног валялся брошенный трехколесный велосипед Бенджамина.

– Как ты нашел меня? – наконец, изумленно спросила Энни.

– Ты собиралась скрываться?

– Но я никак не ожидала увидеть тебя здесь в своем доме.

Стив улыбнулся, но Энни прочитала на его лице беспокойство. Он, конечно, рисковал, придя сюда, но, видимо, слишком велико было его желание увидеть ее.

– Видишь ли, – напомнил он ей, – существуют телефонные справочники… Я отыскал твой адрес там. Ну, так можно мне пройти?

– О, Боже, да, да… Конечно, проходи. Вот сюда, пожалуйста. Посиди, а я пока приготовлю тебе чашечку кофе.

«Так нельзя, – подумала Энни, – я разговариваю с ним, как со страховым агентом или с одним из клиентов Мартина». Она подняла велосипед Бена и отставила в сторону, чтобы дать Стиву дорогу. Потом они вместе пошли в кухню. Свою неловкость и чувство растерянности Энни постаралась скрыть, сразу занявшись приготовлением кофе. Она принялась расставлять на подносе посуду. Руки у нее дрожали: ей было страшно, что близость Стива нарушит размеренный порядок ее ежедневных дел и еще ей очень хотелось, чтобы он прикоснулся к ней, и в то же время она ужасно боялась этого.

– Когда тебя выписали? Ты мне не говорил, что покидаешь больницу, – голос ее прерывался от еле сдерживаемого волнения.

– Я сам себя выписал. Прыг, и я свободен! – Наконец, они улыбнулись друг другу, и Энни быстро отвернулась к кофейнику.

– Налить молока?

– Да, пожалуйста…

– Хочешь чего-нибудь сладкого?

– Нет, спасибо…

Стив, не отрываясь, смотрел как она неторопливо, без суеты двигается по кухне от мойки к буфету и потом к плите. Именно такой он часто себе и представлял ее раньше, а сейчас, когда был здесь, с нею, уже ничего не видел, кроме нее самой. Волосы у нее вновь отросли и теперь обрамляли ее голову пышным светлым облаком. В своих джинсах и блузке, с распущенными волосами и таким мягким, изумительным выражением лица она казалась совсем юной девушкой. Стив внезапно поймал себя на мысли, что он так долго ждал этой встречи, так много сил потратил, чтобы найти возможность увидеться с нею, что с той минуты, когда Энни открыла ему дверь, почти утратил способность соображать. Он подумал, что сам сейчас похож на юношу, который явился на первое свидание с любимой, и рассмеялся при этой мысли. Энни резко обернулась, посмотрела на Стива, и краска залила ее лицо. Она опустила кофейник на стол.

– Энни…

Он шагнул к ней, и его трость стукнула по паркету.

– Да…

– Я не могу начать снова жить… без тебя.

– …Я знаю.

«Нам нет нужды говорить про то, что сказали доктора, о погоде, саде или о том, сколько сахару он возьмет,» – подумала Энни. Она подняла на него глаза, и Стив бережно взял ее лицо в свои ладони, медленно наклонился к ней и осторожно прикоснулся к ее губам своими, а потом поцеловал ее шею, уголки глаз… Энни отвечала на его поцелуи, безропотно отдавая себя ему, и Стив крепко прижал ее к себе, почти приподняв над полом. То, что они оказались вдвоем тут, в этом пустом доме, было так неожиданно, что Энни стала вновь той, прежней, юной девчонкой. И не было долгих лет ее семейной жизни, не было этого дома, кухни, обстановки, картин, которые они покупали с Мартином… не было ничего, кроме рук и губ любимого…

Рука Стива была у нее на плече, а затем коснулась ее груди, и губы женщины, отзываясь на его ласки, приоткрылись навстречу мужчине.

Энни забыла обо воем, кроме того, что он ей нужен. Боль недельных разлук с ним мучила ее и сейчас, но вот он рядом, так близко, что мог владеть ею беспрепятственно. Отныне они со Стивом могли быть везде и нигде, потому что теперь имело значение только то, что они вместе.

Стив шептал нежно, легко касаясь ее губ своими:

– Любимая моя…

И Энни эхом вторила ему:

– Я люблю тебя.

Они чувствовали, как соприкасаются их улыбающиеся губы, и снова улыбались от радости, что все это наяву, все это – правда, а что значит эта правда, вспоминать не было нужды. Энни понятия не имела, сколько времени они вот так стояли обнимаясь, а, когда, наконец, они разомкнули свои объятия, у нее кружилась голова, и горели распухшие от поцелуев губы.

Внезапно ощущение реальности вернулось к Энни. Еще пальцы Стива нежно ласкали ее, еще сама она легко прикасалась к его губам, щекам, лбу, словно изучая каждый изгиб любимого лица. Она уже увидела знакомые вещи, свою кухню и сразу вспомнила об нерешенных вопросах, стоящих перед ней. Ее взгляд изменился, но Стив, сразу заметивший ее состояние, легонько сжал ее ладонь, в своей и прошептал:

– Не надо, Энни… Останься со мной.

– Я хочу этого, но… что я могу поделать?

Он снова обнял ее, и Энни положила свою голову ему на плечо. Касаясь своей щекой женских волос, Стив молча смотрел на комнату, в которой они находились.

Столик из хвойного дерева и изящные стулья с ажурными спинками, старомодный шкаф для посуды, на полках фарфоровые безделушки и фотографии ее мужа и детей. За окном были видны соседние дома. Энни и Мартин знали людей, живущих там. Их дети, наверняка, играли вместе и ходили в одну школу.

Стив внезапно осознал, какой большой жертвы он требует от Энни. Он хотел, чтобы она бросила все это ради него. Но как предложить ей порвать все семейные связи и уйти с ним? Он желал ее… Это стало его единственной всепоглощающей страстью, и Стив совершенно отчетливо понимал, что никого раньше он не любил так сильно, как Энни. И та близость, которая возникла между ними, когда они лежали под развалинами, сейчас оставалась с ним и была самым драгоценным и реальным чувством во всей его жизни.

Он взял ее за руку, подвел к столу. Потом отодвинул стул и усадил Энни. Забытые чашки кофе остывали на подносе.

– Я хочу, чтобы ты переехала жить ко мне, – сказал Стив.

Энни сделала движение, чтобы прервать его, но он легонько сжал ее руку и продолжал.

– Не сегодня, и не на следующей неделе, и даже не в следующем месяце, если ты, действительно, пока не можешь, Энни, пусть это случится, когда ты будешь готова прийти ко мне… Если ты хочешь этого…

Энни чуть не сказала: «Я хочу!», но весь ужас этих слов, словно приливная волна, затопил ее. Она посмотрела на лицо Стива: уголки его рта вздрагивали от волнения.

«Я должна сказать, что я не могу этого сделать. Я же не могу оставить мужа и сыновей. Не могу же я привести к тебе своих детей… Но я не могу жить без тебя! Теперь я это знаю».

– Я не хочу, чтобы между нами была недосказанность, Энни.

«Ты не хочешь, чтобы я придумывала, как бы улизнуть на свидание о тобой, если удастся выкроить время в заботах о Мартине и сыновьях. Нет, мне тоже невыносима эта мысль. Тут уже или черное, или белое, и, конечно, никаких полутонов». Энни вспомнила вечер в супермаркете и то, как ею овладела вспышка гнева. Она подумала о перемирии, которое они с мужем заключили в тот день, но сейчас ей казалось, что это все неважно.

Она, наконец, подняла голову:

– Я тоже не хочу недомолвок и полумер. Но то, что должно быть сделано, нужно сделать осторожно, так, чтобы Мартин…Надо постараться принести ему как можно меньше боли.

И только теперь, увидя как облегченно разжались мускулы на лице Стива, Энни осознала, как он боялся решившись спросить ее обо всем и не зная, что она ему ответит, и даже не надеясь услышать от нее ответ.

Энни была тронута его честностью и любовью по отношению к ней.

– Итак? – прошептал он. – Ты пойдешь со мной?

Энни медлила с ответом, вслушиваясь в тихие звуки дома, словно надеясь услышать что-то такое, что могло бы остановить ее. Но не было слышно ничего, и тогда она сказала:

– Да…

Стив с такой неожиданной быстротой и силой встал со стула, что тот опрокинулся с грохотом, но они даже не посмотрели в его сторону.

И снова Стив и Энни сплелись в объятиях. С какой неутолимой жаждой стремились они друг к другу. Энни чувствовала, что ее влечет к Стиву так, как не влекло ни к кому на свете за годы и годы со времен Мэттью.

Она счастливо улыбнулась:

– Я вспомнила Мэттью.

– Знаю, – пробормотал Стив, приподнял подбородок женщины и прикоснулся губами к впадинке меж ее ключиц. Любимая…

Энни чувствовала удивительную легкость во всем теле, Стив осторожно начал расстегивать у нее на груди блузку, в то же время нежными легкими поцелуями покрывал холмики женских грудей там, где с них соскользнула одежда. И вот уже перламутровые пуговицы расстегнуты все до одной, Стив взял губами ее сосок… Энни сомкнула веки, стала перебирать пальцами его густые волосы.

– НЕТ!

Внезапно широко распахнула глаза и увидела солнечные полосы на кухонном полу, который совсем недавно чистил и натирал Мартин. Нет! Только не в стенах этого дома, который они с мужем создали и в котором жили ее дети. Своими руками, все еще запутавшимися в волосах Стива, она заставила его поднять голову и посмотреть на нее.

– Не здесь… – прошептала она.

Стив еще несколько мгновений сжимал ее в объятиях, потом резко отпустил. Они оба посмотрели на посудный шкаф с голубыми тарелками и семейной фотографией в рамке.

Стив виновато улыбнулся.

– Ну, конечно… не здесь, – и смущенно отвел взгляд.

Отвернувшись от него, Энни стала торопливо застегивать блузку. Потом она потрогала кофейник, чтобы проверить, не остыл ли он, а потом налила себе и Стиву кофе и они сели за стол. Но тут Энни обнаружила, что ей нестерпимо видеть Стива, сидящим в кресле ее мужа, и она немедленно опять встала, прошла с чашкой через всю кухню и стала пить остывший кофе, стоя у окна и глядя в сад. Стив сказал тихим голосом:

– Прости меня, я не должен был приходить сюда. – Энни поставила чашку на подоконник, подошла к Стиву, и став у него за спиной, положила руки ему на плечи, потом наклонилась к нему и прижалась к его щеке своей.

Он сжал кисти ее рук, удерживая в таком положении.

– Совсем наоборот, конечно же, ты должен был прийти, если тебе это было надо, нет, если нам это надо. Мне ты нужен, и я даже не подозревала, что так сильно… – спустя секунду она добавила, – нам будет нелегко… сделать то, что мы хотим.

– Думаешь, я рассчитывал, что нам будет легко? Я размышлял об этом все эти долгие недели в госпитале. Я бы не осмелился придти сюда и спросить тебя, если бы не верил, что это… он остановился, а потом все же решился произнести вслух то, что труднее всего если бы не верил, что это необходимо нам двоим. Потому что, как там не крути, а мы принадлежим друг другу.

Снова наступило молчание. Энни потерлась щекой о его волосы, потом коснулась губами тонкой кожи у него на шее. Это напомнило ей, какой хрупкой, слабой и беззащитной чувствовала она себя под развалинами. И все же, тогда она и Стив, выжили. Возможно, что ее родные о разлуке с которыми она думает с такой болью, гораздо более крепкие и выносливые, чем ей кажется. Вполне вероятно, что они переживут, если она уйдет…

– Переживет Бенджи? И Томас?

Энни резко встала и заходила по комнате, бесцельно перекладывая с места на место ложки. Потом переставила стеклянный кувшин. Стив внимательно наблюдал за ней. И опять он словно прочитал ее тревожные мысли и сразу же поспешил хоть как-то помочь:

– Энни, милая, ты не хотела бы сейчас куда-нибудь поехать, развеяться, подышать свежим воздухом? – спросил он.

Энни посмотрела на часы.

– В двенадцать мне нужно забрать Бенджи из садика, – сказала она.

– А до того времени мы могли бы где-нибудь побродить.

Он улыбнулся ей.

– Отлично! Значит – прогулка.

– Да, только погуляем немножко совсем, а то боюсь, ты устанешь.

Он улыбнулся шире:

– Я сильнее, чем ты думаешь.

И они вышли вместе на улицу навстречу мартовскому солнцу.

Стив был на машине – его большой серый БМВ был припаркован на другой стороне улицы.

– Я не знал сразу, где тут твой дом, – пояснил он, и открыл дверцу, помогая Энни сесть в роскошный салон автомашины.

А у нее тут же в голове вспыхнуло:

«Как предусмотрительно он поставил машину немного в отдалении – теперь ни у кого не возникнет вопроса, кто это такой приезжал.»

Пока они ехали по их тихой улочке, Энни неподвижно сидела, напряженно глядя перед собой в лобовое стекло. Она понимала, насколько бледное и неестественное у нее сейчас лицо, и боялась, что если хоть кто-нибудь из знакомых увидит ее, то у него непременно возникнет желание присмотреться к ней повнимательнее. А ей-то казалось в больнице, что они со Стивом будут обязательно счастливы, а их любовь будет простой и радостной!

Наконец, Стив отъехал достаточно далеко от того квартала, в котором жила Энни, и она теперь немного расслабилась, откинулась на спинку сиденья и стала равнодушно смотреть на витрины магазинов, мимо которых они ехали. Как бы то ни было, но сейчас она уехала из дома со Стивом, а значит совершила первый шаг на долгом пути к выполнению своего решения жить с ним.

Они еще немного проехали и оказались в северной части Кэмпетеда, Энни заметила, что Стив хорошо ориентируется в этом фешенебельном районе среди дорогих домов, окружающих этот лондонский район. В этом фешенебельном районе Лондона, его тихих улицах, застроенных дорогими домами с зелеными лужайками и площадками для гольфа. Он вопросительно посмотрел на Энни, как бы спрашивая ее, довольна ли она местом для прогулки. Энни кивнула в знак согласия. Тогда Стив взял трость, они вышли из автомобиля и медленно побрели по траве, плечом к плечу.

Энни оглянулась на огромные особняки, полу скрытые за высокими оградами.

– Ты часто бываешь в подобных местах? – Стив пожал плечами, потом засмеялся.

– Здесь? В этом царстве магнатов кино бизнеса? Нет, не особенно.

– Приглашали меня как-то на пару неофициальных приемов, которые устраивались тут поблизости, где-то в одном из этих роскошных домов. Смею тебя заверить, это были такие скучные, нудные вечера. Помню, на них было полно этаких чопорных господ и молодящихся старух с бриллиантами на сморщенных шеях и тонкими поджатыми губами. Это было где-то вон там, за теми раскидистыми деревьями, если не ошибаюсь.

Стив продолжал вспоминать.

– Было так тихо, как будто мы очутились где-то на острове или далеко в поле. Совсем не похоже на Лондон.

Энни подумала, с кем он мог быть в тот раз с Кэсс, Викки или кем-то еще. Она знала, что ее давняя ревность была беспочвенной, она до конца еще не изжила – слишком дорог ей был Стив. Энни поглубже засунула руки в карманы джинсов, отгоняя от себя видение Стива, медленно прогуливающегося с какой-нибудь кино девой в роскошном туалете, она постаралась сосредоточить внимание на тропинке, по которой они шли, потом спросила:

– А для твоей ноги наша прогулка не будет чрезмерной?

– Нормально, если только не очень далеко и не очень быстро. Но если что, мне придется опереться на твою руку.

– Мне будет приятно, – прошептала Энни, и они улыбнулись друг другу, согреваясь от счастья, более яркого, чем солнечное сияние, и Энни забыла о своей ревности.

– А зачем ты ходишь на приемы к акулам шоу-бизнеса, – спросила она. – И вообще я совсем ничего не знаю о том, чем ты занимаешься, разве не так?

Открытое пространство, расстилавшееся перед ними, было пустынным, если не считать нескольких случайных прохожих в спортивных костюмах да двух-трех собаководов, вышедших на прогулку со своими питомцами. Собаки обнюхивали прошлогодние листья, все еще лежавшие в канавах, и никому не было никакого дела до молодой женщины и ее спутника. И им было удивительно хорошо от того, что они совершенно одни в этом пустынном месте под высоким голубым небом.

– Если хочешь, я расскажу тебе о своей работе.

– Ну, конечно хочу, мне интересно все, что касается тебя.

Они шли по тропинке поглощенные друг другом, Стив, не сводя с Энни влюбленного взгляда, говорил о своем бизнесе, о создании рекламных роликов, о партнере и коллегах, стараясь рассказывать так, чтобы ей было интересно, вспоминая самые увлекательные и забавные эпизоды из своей деятельности. В его рассказе было столько добродушного юмора, столько точных, чуть ироничных наблюдений и парадоксальных выводов, что она с увлечением слушала, открывая в любимом новые привлекательные черты. В какой-то момент ей показалось, что рассказы Стива возвращают ее в забытый мир той жизни, которую она вела, когда Мартин работал в Италии. В той жизни были витрины маленьких магазинчиков женской одежды, в оформлении которых она старалась вложить как можно больше фантазии и вкуса; и ее акварели, пронизанные романтикой и жаждой любви. И впервые за многие годы Энни подумала, что пожалуй, надо поискать эти картины на чердаке родительского дома, потому что она могла бы подарить их Стиву.

Стив первым посмотрел на часы и напомнил Энни, что пора возвращаться назад к машине. Они порядком утомились, но им так не хотелось уезжать отсюда, так страшно было даже подумать о новой разлуке. За две минуты до садика Энни отрывисто сказала:

– Ты не мог бы высадить меня здесь?

– Вот еще, конечно нет, – не задумываясь, ответил Стив. Я подвезу тебя прямо к дверям…

– Нет! – резко воскликнула она. – Я…

Она представила себе любопытные лица мамаш у входа в садик, разглядывающих их. Стив заметил ее состояние и в ту же секунду резко свернул на обочину. Он сидел молча, его руки напряженно сжимали рулевое колесо.

– Прости меня, – тихо сказала Энни.

Стив продолжал молчать, глядя на улицу. Ей хотелось прошептать его имя, положить голову ему на плечо, но она заставила себя сидеть неподвижно.

– Когда я снова тебя увижу? – спросил он.

– Не знаю, как только у меня будет возможность. Может… как-нибудь днем. Хорошо?

– Я буду ждать тебя в любое время, дорогая.

– Я… приду к тебе… в это же время, – Энни произнесла эти слова очень тихо, почти неприязненно. Она подумала: «Мы обречены на то, чтобы лгать. О, Стив! Не уходи, не оставляй меня! Нет, лучше уйди! Почему ты не оставишь нас в покое?»

У нее было такое ощущение, будто ее разорвали на тысячи кусков, и она чувствует, как болит каждый из них.

– Ну ладно. Пока? – слабо сказала она. Стив достал из бумажника визитку и подал ей.

– Тут мой адрес и телефон. Ты всегда сможешь меня найти по этому номеру.

– Спасибо… – прошептала Энни, открыла сумочку и опустила туда маленький картонный прямоугольник, надежно скрыв его среди всяких мелочей.

Она посмотрела на Стива. Его лицо было спокойным, а глаза светились любовью. «Он ничего не требует от меня. Как я могла о нем так подумать?». Энни медленно склонилась к нему и прикоснулась губами к уголку его рта. Через секунду она неохотно откинулась на спинку сиденья.

– До свидания, – сказала Энни.

Он кивнул, его глаза с нежностью и ожиданием смотрели на нее. Энни открыла дверцу автомобиля и вышла на тротуар, торопливо махнула ему на прощание и быстро пошла к детскому садику. Стив смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, но Энни так ни разу и не оглянулась.


– Мам, можно поиграть с мозаикой!

Бенджи сидел за кухонным столом, уже достав разноцветные кусочки из коробки. Энни быстро оглянулась. В этот момент она стояла у раковины и чистила картошку.

– Хорошо, только не забудь – скоро в кровать.

– Ну, я хочу-у-у-у.

– Я ведь разрешила, Бен, только не скандаль, если вдруг не закончишь и придется идти спать.

Энни говорила спокойно, почти автоматически, даже не вникая особенно в смысл слов, потому что мысли ее были далеко. Бенджи разбросал мозаику по столу и сердито посмотрел на дело своих рук.

– Я хочу, чтобы ты мне помогла.

– Я не могу, деточка. Я занята. Сделай сам. – Бенджи потянулся ручонками через весь стол и ленивым движением двинул разноцветные кусочки на край. Они стали с приятным шелестом падать на пол. Энни бросила картофелечистку. Снова шелест падающей мозаики.

– Зачем ты это делаешь, Бен?

Мальчуган с откровенным вызовом посмотрел на нее, а потом спросил:

– Почему ты всегда ЗАНЯТА?

Энни внезапно застыла, опершись на край раковины и растерянно глядя на сыновей.

Томас поднял голову от своего альбома, и солидно произнес, как если бы говорил очевидные вещи, непонятные такому неразумному младенцу, как его брат.

– Потому что взрослые всегда заняты.

И после этого они оба посмотрели на нее, и осуждая, и моля ее отвергнуть эти слова. Их неуверенность бросилась ей в глаза.

– О, Томас! – воскликнула она и быстро подошла к детям. Бенджи соскользнул со стула и обвил ручонками ее ноги, а Томас неторопливо встал с опущенными плечами, стараясь казаться взрослым и сдерживаясь, чтобы не подбежать к матери. А она обняла их обоих и прижата к себе, чтобы они не увидели ее лицо в этот момент.

– Простите меня, мальчики, – наконец смогла сказать она. – Не обижайтесь, хорошие мои. У меня и вправду много дел. Вот освобожусь, и мы будем вместе играть, как раньше, хорошо?

«Я все делаю неправильно, – подумала Энни. Целыми днями, каждую минуту я думаю только о себе и Стиве, вместо того, чтобы заняться с детьми. Но станет ли им лучше, если я отвезу к чужому человеку? Каково им будет?»

Внезапно ее охватило чувство всепоглощающей нежности и любви к сыновьям. Она крепче прижала их к себе, вдыхая теплый детский запах, и касаясь щекой волос Томаса.

«Я не смогу бросить их, – поняла она со всей отчетливостью. – Если я и уйду от Мартина, они должны быть со мной».

– Я вас так люблю, – прошептала она… – Вы же знаете…

Она обняла их еще сильнее и нежнее и, наконец, отпустила, но в эту секунду Томас зацепился своим ухом за пуговку на ее рукаве.

– Ой! – схватился он за больное место.

– Не плачь, маленький, – поддразнил его Бен, и они все трое весело рассмеялись. Напряжение развеялось, как туман.

– Ну, идите, – сказала Энни, – помойтесь и спать. – «Вот и еще день прожила» – подумала она, когда дети побежали наверх. Сыновья еще не спали, когда вернулся Мартин. Он устал после встречи с одним особенно требовательным клиентом и вошел в кухню, утомленный, потирая глаза ладонью.

– Был тяжелый день? – спросила Энни. Мартин погладил жену по щеке, подошел к буфету и взял бутылку вина.

– М-м… чертовски трудный… так вкусно пахнет, что ты готовишь. А как у тебя прошел день?

– … Как обычно, – осторожно ответила она. Мартин плеснул себе вина, взял вечернюю газету и направился к дивану в дальнем конце комнаты. Он сделал большой глоток и со вздохом облегчения опустился на диван.

– Хвала Господу за мир и покой, – донеслось до Энни его бормотание.

Она стояла у плиты, без особой надобности помешивая деревянной ложкой содержимое кастрюли, и думала «сказать, не сказать». Вдруг я скажу, и получится, что я не смогла это скрыть. А не скажу, получится еще хуже: он может заподозрить, что тут что-то не так».

Энни склонилась над кастрюлей, из которой поднимался ароматный запах. Трудно давалась ложь…

– Мартин! – Неестественно громко позвала она.

– Да?

– Думаю, завтра с утра мне надо будет отправиться по магазинам. Съезжу в Вест-Энд – надо купить кое-что мальчикам, да и себе хочу что-нибудь присмотреть. Бенджи до обеда, как всегда, будет в садике, а потом придет Одри, она обещала.

Мартин оторвался от своей газеты.

«Хороший знак – она снова чувствовала себя в состоянии посещать универмаги, переполненные людьми.» – Он улыбнулся, пытаясь определить, волнение или желание что-то скрыть от нею придало голосу жены натянутость.

– Отличная идея. Слушай, может, мне сходить с тобой. На весь день я, конечно, не освобожусь, но пару часов после ленча я бы выкроил.

– Нет нужды… – взгляд в кастрюлю. Потом короткий взгляд в одном направлении, потом – в другую сторону. Глубокий вздох. – Это роскошное занятие… Я хочу купить Томасу спортивную куртку.

«КАК ПРОТИВНО ЛГАТЬ ЕМУ!»

Мартин на секунду смутился, увидев, как она отводит глаза, посмотрел на ее профиль, и потом безмятежно сказал:

– О'кей. Если ты уверена, что все будет в порядке, иди одна. Возьми чековую книжку, – там на такой случай есть пара сотен фунтов.

– Спасибо, – сказала Энни. Итак, на обратном пути надо будет заскочить в магазин Джона Льюиса и купить все, чтобы муж поверил, будто она целый день поисками нужных вещей.

Внезапно Энни осознала, что вид пищи вызывает у нее тошноту. Она подумала уныло о причинах такой реакции. То ли это потому, что ее любовь к Стиву оказалась низким чувством, то ли ложь и увертки стали тому виной…

Она позвонила Стиву два дня назад, когда поняла, что больше не может жить, не увидев его. У нее дрожали руки, когда она набирала его номер, но чувство уверенности вернулось сразу, как только он поднял трубку и она услышала его теплый спокойный голос.

– Я могу освободиться на целый день, до самого вечера, – сказала она.

– Когда?

– В четверг, хорошо?

– Конечно! Где-нибудь вместе проведем ленч. Вот так они и договорились.

…Энни положила деревянную ложку в раковину к грязной посуде.

– Мартин, обед готов.

– Отлично!

Вечер прошел, как обычно. Но в эту ночь Энни плохо спала, беспокойно ворочалась, разрывалась между чувством вины и счастьем от предвкушения предстоящей встречи.

Утром, когда дом опустел и все затихло после торопливых сборов, она медленно, как во сне, обошла все комнаты, поправила подушки на старой софе, завела маленькие французские часы на каминной полке и, наконец, поднялась наверх. Энни подержала в руках флакон лосьона для тела, потом открыла ящик комода и посмотрела на белье, аккуратно уложенное там. У нее был один комплект дорогого шелкового белья, но это был подарок Мартина, сделанный им год назад на ее день рождения…

Энни взяла простое обычное белье и задвинула ящик. Потом сняла с вешалки вельветовое платье и одела его, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале платяного шкафа. Одевшись, Энни пошла в ванную, зачесала свои волосы так, чтобы они волнами легли вокруг ее лица. Немного поколебавшись, она достала пару гребней из черного янтаря, которые ей подарила Тибби, сказав при этом: «Мне они не нужны, у меня волосы стали слишком редкие». Этими гребнями Энни заколола волосы назад и только теперь посмотрела на себя в зеркало. Глаза блестели, на скулах горели пятна румянца, словом, вид у нее был такой, будто она собиралась сделать нечто ужасное и отчаянное. В полдень она одела свое серое пальто, купленное взамен того, что было на ней тогда, на Рождество. Господи, когда это было? Энни взяла чековую книжку, оставленную Мартином, и положила ее в сумку. Несколько мгновений она стояла глядя на телефон, думая, что еще есть время позвонить Стиву. «Скажу, что не смогу прийти». И тут же подумала о том, как он сидит в своей пустой квартире и ждет ее прихода.

«Я должна идти. Я не могу сейчас звонить. Не сейчас».

Энни вышла из дома. Она собиралась как обычно захлопнуть дверь, но на этот раз, что-то остановило ее, и она тихо прикрыла за собой. Та издала легкий, мирный щелчок.


Стив жил на последнем этаже огромной многоэтажки, недалеко от района Харроудз. Энни вошла в зеркальный лифт, и он повез ее наверх. Она старательно отворачивалась от собственных неприветливых отражений. Наконец, двери открылись и, Энни оказалась в длинном коридоре, устланном толстыми коврами. Она заколебалась, бросила последний взгляд на свое отчаянное, испуганное лицо в зеркале лифта и пошла, утопая в глубоком, мягком ворсе. Энни позвонила, и Стив медленно открыл дверь.

Он поцеловал в щеку, взъерошил ей волосы и произнес:

– Заходи.

И она вошла вслед за ним.

Комната казалась пустой, удивительно высокой, была окрашена в серые и кремовые тона. Немногочисленная обстановка производила впечатление изысканности и достатка. В дальнем углу комнаты стоял длинный черный стол, заваленный бумагами.

– Ты работаешь? – спросила Энни. В этом окружении Стив внезапно показался ей совсем чужим, незнакомым.

– Пытаюсь… – его кривая усмешка выдала волнение и тревогу, которую он испытывал так же, как и Энни. Он спросил:

– Хочешь чего-нибудь выпить?

Энни вспомнила разговор, который они когда-то вели в больнице. Стив тогда сказал:

– Я не предлагал тебе выпить в каком-нибудь укромном баре. Я даже не знаю, что тебе больше нравится: белое вино или водка с мартини.

«Ну вот, достаточно укромное место, – подумала она. – Почему мы раньше не понимали, что все в конце концов, придет именно к такому финалу?»

– Просто белого вина, – сказала она, – и содовой, пожалуйста.

Стив кивнул. Энни поняла, что он тоже помнит этот разговор.

Она подошла к черному дивану, продолжая осматривать пустынную комнату. Стив налил ей вина, подал стакан, и Энни отпила с наслаждением, чувствуя терпкий букет напитка.

– Почему тут ничего нет, – внезапно спросила она. – Ни украшений, ни сувениров?

Стив обескуражено оглянулся.

– А что, это плохо?

– Такое ощущение, что ты собрал чемоданы. Ничего, что я спрашиваю?

Стив расхохотался.

– Ничего страшного, в самом деле. Думаю, мне не хотелось, чтобы о чем-нибудь мне напоминала.

– Иди ко мне, – попросила Энни, взглянув на него снизу вверх. Они сели рядом, почти соприкасаясь головами.

– Не очень похоже на твой дом, правда? У тебя дом полон воспоминаний.

– Да… – ответила она. – У тебя легче.

Они еще выпили, помолчали. А когда Стив заговорил, его голос звучал легко, жизнерадостно, словно что-то изменилось и все вокруг стало абсолютно другим.

Когда они допили вино, Стив сказал:

– Ты знаешь, я собираюсь пригласить тебя на ленч. – Хочу сразу предупредить – сам я готовить не умею.

– Думаю, тебе надо иметь хоть какой-нибудь маленький недостаток, – весело откликнулась Энни.

И все же, несмотря на оживленный разговор, оба они думали о том, что им известно немало разнообразнейших фактов из жизни друг друга – фактически все самое важное. Но в то же время, они не знали множества таких вещей, которые могли бы припомнить добрые знакомые. Было странно сознавать, что у них есть все и ничего…

Ресторан был недалеко.

Стив теперь ходил быстрее и меньше опирался на свою трость.

– Говорят, что хромота останется, – сказал он. – А в целом, нога будет, как новая. Энни, посмотри на меня!

Они остановились на людном тротуаре, прохожие торопились мимо, а они стояли в сутолоке, отдаленные от всех невидимой стеной любви, и солнце заливало их своим светом.

– Мы счастливы, ты помнишь?

Энни взглянула в лучистые глаза Стива, потом посмотрела на улицу, наполненную шумом автомобилей и многоголосием толпы, на краски весеннего дня, на яркие витрины магазинов, и снова перевела взгляд на любимого и неразделимая радость переполнила ее сердце и светлая улыбка озарила ее лицо. Стив улыбнулся ей в ответ, и они пошли дальше, к ресторану.

Это было маленькое, уютное заведение, в котором за столиками сидели респектабельные на вид посетители. Их разговоры сливались в глухой негромкий шум.

Один официант подвинул Энни стул. Другой развернул перед ней салфетку. Метрдотель подал ей меню. Она взглянула в него – выбор был небольшой, но все блюда дорогие и изысканные. После того, как заказ приняли, Энни откинулась на стуле, удовлетворенно глядя вокруг.

– Мне тут нравится.

Стив приподнял свой бокал, кивнул ей.

– Мне тоже здесь нравится, потому что тут есть ты. – Этот ленч Энни запомнила на всю жизнь. Исчезли из памяти отдельные детали, но чувство спокойной безмятежной роскоши, то, как сочетались теперь вино и вкусная еда, от того, что Стив рядом, – это не забылось.

Ей было так хорошо, она чувствовала себя такой, так раскованно, что была как никогда остроумна, находчива, особенно, Энни ловила на себе восторженные взгляды Стива, да и сама точно знала, что глаза ее сияют, щеки разрумянились, что она в эти минуты очаровательна и необычайно мила. Все обыденное мелочное рутинное покинуло ее, и Энни превратилась в какое-то волшебное существо – в прекрасную женщину, олицетворение любви и счастья.

Стив сидел напротив нее, не видя и не слыша ничего и ничего вокруг, кроме ее лица и голоса, и его глаза светились счастьем и гордостью за Энни.

Ничего плохого теперь не случится. НЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ НИЧЕГО ПЛОХОГО!

И вот опустели чашки от кофе, Энни доела последние засахаренные ломтики каких-то экзотических фруктов, больше похожих на бриллианты в драгоценной оправе, чем на кулинарные изделия. Она прищурилась, посмотрела по сторонам и увидела, что ресторан опустел, и в нем остались только они вдвоем.

– Пойдем домой? – тихо предложил Стив.

– Да, пожалуй…

Когда Энни со Стивом вышли на улицу, к ним снова вернулось ощущение, будто они существуют совсем отдельно от толпы на тротуаре, от высоких красных автобусов, проезжающих мимо. Казалось, что Стив и Энни укрылись от остального мира, сияющим, непроницаемым нимбом собственного счастья.

– Спасибо, – сказала Энни. – У меня еще никогда не было такого ленча.

– У меня тоже, – ответил Стив. И оба они понимали, что речь тут идет совсем не о еде. «Очень важно, что мы впервые обедали вместе». Он взял ее под руку и повел к себе домой.

В пустой квартире ничто не задерживало взгляда Энни, ничто ни о чем ей не напоминало. Дневное солнце светило сквозь планки жалюзи, оставляя золотистые полосы на сером полу. Когда Стив взял ее руку, повернул к себе, светлые и темные полосы легли на их лица, придавая им какую-то сказочную нереальность.

Казалось, что на коже каждого из них заиграли светлые зайчики, отражающиеся от реки, по которой они сейчас вместе плывут. Энни почувствовала, что ее тело стало невесомым в волнах этой удивительной реки, и течение подхватило ее… И было легко двигаться в нем, ни о чем не думая…

Их губы слились, и солнечные лучи окутали мужчину и женщину своим сверкающим покровом. Наступило мгновение прекрасного сказочного спокойствия, а потом поток, подхвативший их, стал сильнее. Губы Энни раскрылись, она захлебывалась в этих волнах, затопивших комнату, а ее сердце, казалось, готово было выскочить у нее из груди.

Их поцелуй сломал все замки, разрушил, наконец, все преграды, стоявшие на пути их любви и желания. Энни дрожала, ее кожа пылала и, как будто издалека, она услышала свой собственный голос, вернее стон:

– Я люблю тебя…

– Я хочу тебя, – прошептал Стив, и Энни отозвалась, как эхо:

– … Возьми меня… – Она не помнила, как они шли по дорожкам из света и тьмы, разрисовавшим пол…

В спальной, где жалюзи были открыты, и свет свободно лился сквозь окно, они раздели друг друга не торопясь, потому что отныне спешить было некуда, и они были уверены в этом.

Энни никогда не была высокого мнения о своем теле. После рождения первого ребенка она сильно похудела, но после нескольких недель болезни и вынужденного отдыха сейчас поправилась, немного округлившись, ее кожа приобрела красивый бледный цвет, с чуть синеющими прожилками вен.

А сейчас, в эту минуту, когда Стив смотрел на нее, ничем не прикрытой, совсем обнаженную, Энни стояла ровно и спокойно, уверенная в собственной красоте. Стив нежно прикоснулся к рубцам от ран на ее животе, руках, плече, а она смотрела на сеточку морщин в уголках его глаз, и видела, какой нежностью светится его лицо. И Энни знала, что она прекрасна! У нее сильное, упругое, красивое тело, и она сама сильна, потому что они здесь, и они вместе, вот такие, какие есть!

Энни тоже изучала Стива, его тело. Положив ладонь ему на грудь, она медленно перебирала его черные волосы, чувствуя под ними прохладную кожу. На его теле тоже были следы от ран. На ноге новая кожа на месте перелома еще резко отличалась от старой. Но мускулы Стива уже окрепли и, хотя сам он был худощав, его мышцы буграми выделялись на груди, спине, руках.

Стив и Энни прильнули друг к другу и несколько мгновений их тела соприкасались в слабом напряжении, в то же время властно влекомые друг к другу…

Энни иступлено целовала уголки его рта, а Стив поворачивал ее лицо, чтобы найти ее губы. Она почувствовала, как его язык, раздвинув его губы, проник в рот, а в это время рассыпавшиеся волосы Энни упали на плечи и ей и ему, укутывая их обнаженные плечи. Она почувствовала, как напрягалась его плоть, опустила вниз руку и дотронулась до мужского тела.

Сначала очень осторожно и бережно, а потом все настойчивее женщина принялась ласкать Стива, пока он не вздохнул резко и судорожно, и вдруг в следующее мгновение она почувствовала, что поднимается в воздух. Стив бережно поднял ее на руки, а потом положил Энни поперек кровати, и сам опустился перед ней на колени…

Он развел осторожно и медленно ее ноги в стороны, и положил ладонь между ними, а затем с безграничной нежностью приник губами к тому месту, где только что была его рука. Охватившее Энни чувство было таким восхитительным и острым, что ей показалось, будто в нее вонзился нож и она громко вскрикнула от наслаждения.

До этой минуты их движения были медленными, размеренными, но больше сдерживать себя у них уже не было сил. Стив встал, чтобы взглянуть на лежащую перед ним женщину, и она почувствовала его губы у себя на бедрах, талии, потом на груди. Волны прибоя обрушивались на них обоих, оглушая своим громом. С губ у Энни готовы были сорваться какие-то невнятные слова или крики. Она чувствовала мужские ладони на себе, под собой, на бедрах, груди, и в это время она сама протягивала к нему свои руки в немой просьбе. Они не могли больше сдерживаться и не хотели. Стив накрыл ее своим телом, и Энни движениями сама помогала ему проникнуть в нее… И, наконец, они стали единым целым!

На мгновение они замерли, дрожа от возбуждения. Энни открыла глаза, увидела серые стены и золотые пятна солнечного света на них. По коже и внутри нее разливалось теплое сладостное чувство, и Энни извивалась в руках Стива, обретая его в то время, как он, обретал ее. Они изголодались, умирали от голода, и был только один способ насытить друг друга. И если он еще казался ей незнакомцем в то мгновение дрожащей неподвижности, то теперь Энни совсем об этом забыла. Стив открыл в ней такие затаенные глубины, о которых она забыла или, возможно, даже не знала. Когда ее тело двигалось навстречу мужчине, когда она была на нем и склонялась над ним, так что ее волосы закрывали его лицо, или была под ним, и они заглядывали в глаза друг другу, Энни чувствовала, что у нее вновь гибкое и податливое, как у девушки, тело, но сама она уже опытная, взрослая женщина.

Стив проникал в нее все дальше, так глубоко, как только было возможно. Энни запрокинула голову и крепко обвила мужское тело ногами, а он на мгновение замер, крепче прижал ее к себе и стал посылать толчками свою плоть в ее глубины, пока не Почувствовал, как содрогается и трепещет, словно крылья бабочки, женское тело. Энни застонала, потом громко вскрикнула, потом еще… еще…

– Милая, – прошептал он, – любимая моя.

Он держал ее и любовь крепла в нем, и, когда женщина затихла в его объятиях, он опустил свое лицо в ложбинку у нее между ключиц и остался на ней и в ней.

Энни устало открыла глаза. Совсем близко она увидела лицо Стива, золотые искры, мерцающие в его глазах, и улыбнулась ему. Их тела все еще были соединены, скованные усталостью и наслаждением, и их руки по-прежнему не разомкнули кольцо их объятий. В комнате было тихо, и гуд автомобилей на улице казался таким далеким. И они знали оба, что счастливы здесь, сейчас, в этой квартире, и в этот час… Энни опять закрыла глаза.

Они заснули, утомленные ласками, и, когда Энни проснулась, солнце уже почти совсем скрылось, и в комнате стемнело. Она поднялась на локте, стараясь не шуметь, потому что Стив все еще спал. На часах, стоявших возле кровати, она увидела, что уже пять часов, и через полчаса ей надо будет уходить. Она снова легла рядом с ним, прислушиваясь к его ровному дыханию. Что-то в самой комнате: одежда, разбросанная на полу, или мягкий свет предзакатного солнца, или освещение напоминало ей последнюю встречу с Мэттью, когда они лежали в чужой постели в доме на площади.

Воспоминания вернули ее к действительности, и она резко повернулась, стараясь отогнать их. Стив зашевелился и открыл глаза.

– Прости меня. Я не должен был спать… – Она поцеловала его.

– Я тоже заснула. Мне скоро нужно будет идти. – Но Стив потянулся к ней, обняв ее за шею, нежно и властно потянул Энни на себя, и ее твердое решение собираться домой сразу же разлетелось вдребезги.

– Не сейчас… Иди ко мне…

И опять его руки были везде на ее теле, и она откинулась на спину, еще сопротивляясь и все же принимая его требовательные ласки, и вновь желание взяло верх над рассудком, и Энни почувствовала, что хочет, чтобы повторилось то, что она испытала несколькими часами раньше. Движения Стива и Энни были на этот раз медленнее, расчетливее, потому что они уже узнали друг друга, но заключительные аккорды любви потрясли ее глубже и сильнее всего, что она когда-либо испытывала…

Когда все кончилось, Стив перевернулся на спину и лег, глядя на тени на потолке. Он протянул руку, коснулся пальцев, лежащей с ним Энни, и воспоминания снова опустились на них.

– Не забывай это…

Она почувствовала боль во всем теле и мгновенную радость освобождения. Они оба некоторое время лежали не шевелясь, как будто снова оказались сдавлены тяжестью обрушившихся камней.

– Я помню… и не забуду.

Энни повернула голову к нему и увидела, что глаза Стива повлажнели.

– Что с тобой? – испуганно спросила она.

– Сейчас, когда ты тут, Энни… Не уходи! Не уходи! – Она отвела взгляд.

– Я должна идти. Ты ведь знаешь, я обязана вернуться домой к своим детям.

Наступила секундная пауза, потом Стив резко поднялся и сел к ней спиной. Когда он опять повернулся к Энни она увидела в глазах его слезы.

– Я отвезу тебя домой.

– Нет. В этом нет необходимости. – «Конечно, он не должен везти меня домой».

– Я вернусь на метро. У меня есть билет.

Энни отбросила покрывало и села. Потом собрала свою разбросанную по полу одежду и пошла в ванную. Когда она вышла оттуда, Стив, тоже уже одетый, ожидал ее. Он поцеловал Энни в щеки и спросил:

– Ты ведь скоро опять придешь ко мне?

– Как только смогу, – пообещала она.

Они вместе спустились в зеркальном лифте, и Энни подумала что их отражения выглядят печально и отчужденно.

На улице Стив подозвал такси и усадил ее.

– Счастливо добраться.

Она кивнула. Внезапно ей стало очень горько, что приходится разлучаться, но она не сказала ни слова, и дверка машины, захлопнувшись, разъединила их. И только тогда, когда она оглянулась и посмотрела назад, подняв руки в прощальном приветствии и сидела так, пока такси не свернуло за угол. И всю дорогу домой Энни просидела неподвижно, глядя на мерцающие сполохи огней вечернего города.

Мартин сидел в кухне с сыновьями, которые с аппетитом поглощали ужин. Три лица одновременно повернулись к ней, когда тона вошла. Энни показалось, что ее губы хранят следы поцелуев, а волосы у нее растрепаны, хотя она знала, что привела себя в порядок в ванной Стива.

– Где твои покупки? – спросил Мартин. – Помочь внести их?

Энни растерянно посмотрела на мужа и детей; кровь бросилась ей в лицо.

– Я ничего не купила, – сказала она, – совсем ничего…

Наступило долгое молчание, и только Бенджи подперев кулачками лицо, недоуменно переводил взгляд с матери на отца.

– Так, понятно… – с ледяным спокойствием произнес Мартин.

Энни отчетливо видела теперь, что ему действительно все ясно. Он на самом деле давно уже все понял и просто заставляет себя закрывать глаза на происходящее, в то время, как она уверяла себя в том, что муж ничего не видит и не понимает.

Энни отвернулась от них и вбежала наверх в свою спальню. Том бросился ничком в кровать и остался так лежать, похолодев и застыв от стыда, боли и печали. Ей было слышно, как Мартин уложил детей спать, а потом спустился вниз в гостиную. Энни почти час лежала без движения, прислушиваясь к тому, как муж ходит внизу по комнате. Она вслушивалась в привычные домашние звуки, но Мартин наверх так и не поднялся. Наконец, Энни погрузилась в беспокойный сон.


…С удвоенной силой к ней вернулся кошмар давнего взрыва. Стива во сне рядом с ней не было, и, когда Энни проснулась в холодном поту, во рту у нее вновь стоял вкус крови из прокушенных губ. Она пошарила рукой рядом с собой и обнаружила, что на широкой кровати нет никого, кроме нее.

Энни вскочила с постели, надела помятое вельветовое платье, пробежала через темный коридор в соседнюю спальню, бесшумно открыла двери, остановилась на пороге, наощупь нашла выключатель на стене, быстро зажгла свет, взглянула – и тут же выключила. Она долго стояла, не входя в комнату, не ощущая холодного пола под ногами, прислушиваясь к дыханию спящего мужа.

Глава 8

Неделю, потом другую Энни казалось, что ее медленно разрывают пополам.

На следующее утро, после свидания со Стивом, она спустилась вниз и увидела, что Мартин уже сидит за столом и завтракает. Его глаза сразу потемнели от гнева, и на лице появилось болезненное выражение. Раскаяние и жалость к нему разом охватили ее. Энни попыталась было сказать:

– Мартин, послушай, я не знаю… – Но муж не дал ей закончить.

– После поговорим, – холодно произнес он, оставил свой завтрак, взял кейс, пальто и вышел из дома, не глядя на жену. Ей хотелось кричать, биться головой о стол и плакать до тех пор, пока не осталось бы слез, но Томас и Бенджи стояли в дверях и смотрели на нее.

– Ты сердишься? – спросил Бен.

– Нет, милый, – она попыталась улыбнуться. – Просто мне немного грустно сегодня, вот и все.

Их детские ясные глаза смотрели на мать с упреком. Проводив сыновей в школу и в садик, Энни вернулась домой, и начала бесцельно ходить из комнаты в комнату, посматривая на молчащий телефон. Ей очень хотелось, чтобы позвонил Мартин, и она бы смогла с ним объясниться.

Вдруг и в самом деле раздался звонок. Это был Стив. По его голосу было слышно, что он улыбается, и от этого Энни почувствовала, как ее сердце тоже наполняется радостью и любовью.

– Энни, это был самый счастливый день в моей жизни!

– Мне тоже было очень хорошо…

Как всегда Стив услышал больше, чем она сказала. Он спросил ее:

– Что случилось?

Энни резко ответила:

– Должно быть, наше счастье дорого обходится другим. В первую очередь Мартину и моим сыновьям.

– Да что случилось? – настаивал он.

– Ничего… кроме того, что Мартин знает обо всем. Он догадался, у меня бы не хватило смелости признаться ему во всем самой. Видишь ли, я вернулась домой без покупок, которые должны были обеспечить мое алиби, ну и… Возможно, он и раньше, догадывался. Мы с ним слишком давно знаем друг друга.

– Понятно… – голос Стива был очень хорошо слышен. Он помолчал и потом сказал:

– Когда-то Мартин все равно бы узнал, Энни. Просто надо было сделать это в самом начале. – Конечно, Стив был прав. Но он не видел искаженного болью лица Мартина вчера вечером и холодного гнева сегодня утром. Ему легко говорить, пальцы Энни сжали телефонную трубку. Хватит! Не надо думать, что Стив виноват. Никто ни в чем не виноват. Что случилось, то случилось, и нужно смотреть правде в лицо. Она вздохнула и попыталась придать голосу другой более категоричный тон.

– Прости меня, Стив. Ты знаешь, я думаю, что происходящее не принесет ничего, кроме боли всем моим близким. Им еще долго будет очень больно, если мы с тобой продолжим встречаться. Ты можешь это понять, Стив.

Он ответил, не задумываясь, как она и ожидала:

– …Ты же знаешь, что могу.

– Да…

– Энни, если я тебе понадоблюсь, я буду ждать тебя дома.

Это она тоже знала, ей очень хотелось прямо сейчас бросить все и уйти к нему, насовсем, но тысячами нитей она была привязана к тому дому, в котором находилась в эту минуту, и Энни боялась, что, оборвав эти нити, она принесет всем такой вред и горе, какого ни одна бомба не в состоянии принести.

– Дай мне, пожалуйста, несколько дней. За это время я попытаюсь уладить тут все свои дела, хорошо?

– Ну, конечно!

После того, как Стив положил трубку, Энни возобновила свои бесцельные хождения по дому. Она следила за медленно тикающими часами, пока не наступило время идти за Беном. Ей так хотелось сейчас поскорее увидеть малыша, послушать его невинный лепет, его бесхитростные рассказы. Она быстро добралась до садика и всю дорогу назад внимательно слушала обстоятельный отчет сына об утренней деятельности, стараясь сосредоточиться на его веселой болтовне и не думать ни о чем другом. Правда, это ей плохо удавалось.

Когда они пришли домой, Энни приготовила ему ленч и украсила еду на тарелке морковью, нарезанной узорами так, как он любил. Потом она села напротив сына с чашкой кофе, глядя, как он лениво ковыряет еду вилкой, и задумалась.

– Почему ты не слушаешь? – Бен требовательно перебил поток ее размышлений.

Энни почувствовала, как ее охватило необъяснимое раздражение.

– Не могу же я все время слушать твои истории, Бен, – огрызнулась она. – Мне нужно иногда и подумать о чем-нибудь.

Сын удивленно посмотрел на нее, потом выпятил нижнюю губу.

– Я хочу, чтобы ты меня обняла, – сказал он капризно. Энни вздохнула – в конце концов ее сын имеет право требовать этого от нее.

– Ну, иди ко мне…

Малыш с торжествующим видом забрался к ней на колени, подвинул, к себе свою тарелку и начал с аппетитом поглощать ленч.

– Ну, доедай, а потом посмотрим детскую программу.

Бен почувствовал, что он одержал верх над матерью, и теперь охотно доедал то, что еще оставалось на столе. А потом они вместе сидели на диване; Бен положил свою голову ей на грудь, а Энни невидящим взором смотрела на экран телевизора и думала о том, что ее ждет сегодня и в будущем, безрезультатно пытаясь представить себе и своих сыновей в другом месте, в квартире Стива.

– Давай сходим в парк, погуляем, – предложила она, когда детская программа закончилась.

Энни достала Бену красный костюмчик, выкатила из угла между комодом и лестницей его трехколесный велосипед, и они вышли, Бенджи катился рядом с матерью, нахмурившись, сосредоточенно крутя педали.

И маршрут, по которому они шли, и парк были хорошо знакомы. Энни следовала за сыном, ожидала его у карусели, стояла у подножья горки, пока Бен скатывался вниз. И все-таки она чувствовала себя слишком далеко от всех его детских забав, и, когда он предложил ей поиграть в прятки, ответила:

– Не сегодня, может, завтра вы с папой придете сюда и поиграете.

Что будет завтра? А послезавтра? Энни почувствовала, что мерзнет. Небо затягивали длинные перья облаков, фальшивое тепло ранней весны закончилось, и завтра снова будет холодно, как будто вернулся ледяной январь. Она обошла вокруг стайки деревьев в центре парка.

– Пойдем, Бенджи, Надо еще зайти купить чего-нибудь к чаю, а потом заберем из школы Томаса.

Наступило и прошло время вечернего чая, потом обычное время для игр, ужин, вечерний туалет, вечерняя сказка… Когда оба сына заснули, Энни спустилась вниз в кухню, налила себе вина и посмотрела на стоящий на плите ужин, а потом села на диван. Она знала, что будет ждать Мартина сколько бы не потребовалось, как ждала его сегодня весь день. Прошел час, потом еще полчаса, Энни встала положила себе немного мяса с овощами и поела, не замечая вкуса еды. Потом помыла единственную тарелку, убрала ее и снова села перед телевизором, вспомнив, что у нее скопилось много одежды, требующей ремонта, Энни подвинула к себе корзину с бельем и принялась штопать дырку на одном из свитеров Томаса.


Было уже почти половина одиннадцатого, когда Мартин появился на дорожке сада. Весь вечер, несколько томительных часов, он просидел в углу какой-то унылой пивнушки, в которой никогда прежде не бывал. Среди неона и пластика и чужих равнодушных лиц в грохоте музыкального автомата, он сидел никого и ничего не замечая и думал о себе и об Энни и обо всех годах, которые они прожили вместе. Он вспоминал Энни, какой увидел ее в той студенческой кофейне много лет назад и то, как она старалась казаться бывалою студенткой, а сама еще была наполовину школьницей. С той поры они взрослели вместе год за годом. Воспоминания шли чередой, а Мартин все сидел, невидяще уставившись в свою кружку с пивом.

«Ну, что? Похоже, именно в таких случаях говорят «навсегда!?».

Все, что они вместе пережили, сейчас казалось ему прекрасней и дороже.

Не потому ли, что он чувствовал, что всему этому наступает конец?

Раньше он никогда этого не боялся, потому что был уверен в Энни. Даже когда появился Мэттью, эта его уверенность сохранялась.

Мартин опустил голову над своим забытым пивом, стараясь не дать себя ослепить чувству обиды и оскорбленного самолюбия. Он особенно тщательно стал припоминать мельчайшие детали их прошлой жизни.

Помнится, Мэттью объявился в середине лета, как раз накануне их свадьбы. Мартин никогда не видел его, но подруга Энни Луиза и другие друзья говорили о нем.

Мартин помнил, что он узнал о том, что происходит, но ничего не предпринимал, а просто ждал, когда она вернется. Он даже спросил ее тогда: «Мне нужно беспокоиться по этому поводу?». И она ответила «Нет». Его тогдашняя уверенность в том, что она вернется сейчас казалась просто невозможной. Как он тогда был уверен в том, что во всем и всегда прав!

А ведь уже тем летом он мог ее потерять!

Задолго до этих дней.

Несмотря на шум и суету пивной, Мартин чувствовал, что все его чувства: и слух, и зрение – необыкновенно обострились.

Они с Энни не были статичными, устоявшимися людьми ни в той кофейне, в Сохо, ни в день их свадьбы, ни в день взрыва супермаркета. Они оба продолжали изменяться как вместе, так и каждый