Book: Малолетки



Малолетки

Джон Харви

Малолетки

Посвящается Колин: за веру, которую сберегли

Хотя действие происходит в реально существующем городе, данная история – вымысел, все события и действующие лица существуют только на страницах романа и в воображении автора.

– 1 —

Парень в дальнем конце бара уставился на Рея, не отрывая глаз, явно ожидая чего-то. И Рей узнал его: лицо, глаза – от него он и получил удар ножом.

Это случилось полтора месяца назад, в такой же субботний вечер, как и сегодня. Правда, тогда было холодней и дыхание вырывалось изо рта облачками пара. И, конечно же, он не обратил на ребят никакого внимания, когда свернул на Ройял-стрит, направляясь к площади. Четверо обычных парней, болтающихся по улицам. Им было лет по девятнадцать-двадцать, и они ничем не отличались от других: руки в карманах темных «бананов», светлые рубашки и новые, наверное, только сегодня купленные галстуки. Вели они себя довольно шумно, провожая громкими репликами каждую мини-юбку или шорты на цокающих каблучках.

– Эй, ты!

– Кто, я?

– Ты!

– Ну?

Рей налетел на одного из них. Точнее, даже и не налетел, а только задел плечом, когда протискивался мимо витрины магазина.

– Куда ты лезешь, черт тебя побери!

– Да ладно, я не хотел…

Все четверо окружили его, не желая слушать никаких объяснений.

– Послушайте… – жестом умиротворения Рей поднял руки ладонями наружу, – это нечаянно.

Первый удар нанес тот, кто был ближе. Это был даже не удар, а скорее толчок, но он отбросил Рея на холодное стекло витрины. В глазах юноши промелькнул страх. Этого было достаточно, чтобы на него налетели все остальные.

– Ублюдок!

Били все четверо. Удары сыпались так часто, что он не успевал даже почувствовать боль. Его сбили с ног. А когда приподнялся на колени, один из парней так сильно ударил его начищенным до блеска ботинком, что он вскрикнул и тем самым доставил удовольствие нападавшим. Четверка с наслаждением избивала его, а мимо шли люди, занятые своими делами, веселыми субботними разговорами. Вечер был в самом разгаре, и каждому хотелось получить свою долю удовольствий.

Рей намертво вцепился в чью-то ногу. И, хотя каблук больно врезался ему в икру, он ухитрился приподняться и впиться зубами в ягодицу противника.

– Черт подери! Ах ты сволочь!

Его схватили за рубашку и приподняли, перед глазами возникло злобное широкое лицо. Рей почувствовал сильный удар, и его обожгла резкая боль. Отшатнувшись к витрине, он увидел лезвие ножа. Затем нож скрылся в кармане брюк, и парни с нахальным видом пересекли улицу и бросились за угол.

Сейчас Рей видел перед собой то же широкое лицо: карие глаза, пробивающиеся темные усики. Ударивший его ножом парень сидел за столом с тремя остальными. Они наклонились друг к другу, а девчонка с ярко накрашенным ртом и черными завитыми волосами рассказывала анекдот. Но парень не слушал ее, он тоже вспомнил Рея. Покачиваясь, он поднялся и направился к стойке с пустой кружкой в руке. Заказав еще «Хейнекена», расплатился, подождав сдачу, и все это время не спускал глаз с Рея. Плотно сжав губы, с ухмылкой в глазах, всем своим видом он как бы говорил: «Ну давай, падаль, паршивый кусок дерьма, давай, сделай что-нибудь!»

Тогда, несколько недель назад, Рей с трудом сел, прислонившись спиной к витрине, а люди перешагивали или обходили его вытянутые ноги. Вначале он боялся дотронуться до места, в которое пришелся удар ножа – на левом боку, немного выше брючного ремня. Затем, шатаясь, встал на ноги и пошел, останавливаясь через каждые несколько шагов. Он тащился мимо кустов, на которых болтались выброшенные кем-то широкие женские панталоны. Мимо картонных коробок из-под гороха, пиццы, жареных цыплят из Кентукки и пивных банок. Мимо уличного туалета. И наконец добрался до стоянки такси в нижнем конце площади.

– В больницу «Квинз», – прохрипел он, морщась от боли, когда устраивался на сиденье.

– В какой подъезд?

– Где несчастные случаи.

По переходу перед ними проскакала цепочка танцующих масок: Микки Маус, Дональд Дан, Мадонна – кто-то отмечал так свой праздник.

Когда они приехали в больницу, таксист обругал Рея за испачканное кровью сиденье и пытался взять с него двойную плату за проезд. В приемном отделении его трижды просили повторить по буквам фамилию, и каждый раз он путался, так как не хотел называть свое настоящее имя. Ему прочистили рану, наложили временную повязку, дали таблетку парацетамола и велели подождать в коридоре. Прождав почти час, он не выдержал, взял другое такси и отправился домой.

Первые несколько дней, каждый раз зайдя в ванную комнату, он отдирал кусочек пластыря, удерживающего на месте повязку, и проверял, нет ли признаков заражения, хотя не имел никакого представления о том, как это должно выглядеть. Все, что он видел, – это темного цвета ранка в три сантиметра, а вокруг – кровоподтек, постепенно меняющий окраску.

Довольно быстро рана затянулась, и Рей снова стал ходить на работу. О ранении он вспоминал, лишь когда приходилось поднять что-то тяжелое, например, полтуши быка. Однако он хорошо помнил лицо, мелькнувшее перед ним в момент удара ножом. Сейчас оно было совсем рядом, в каких-то шести метрах от него. Парень сидел со своими приятелями, но глаза его то и дело упирались в Рея: «Ну что? Ты еще здесь?»

Меньше всего Рею хотелось, чтобы парень решил, что испугал его. Он мысленно сосчитал до десяти, чтобы успокоиться, поставил на стол кружку, снова сосчитал до десяти, затем встал, подождал, когда парень поднимет на него глаза, выдержал его взгляд и пошел к выходу из бара, словно его ничто не интересовало.

Но, очутившись в коридоре, он не повернул налево, в сторону выхода на улицу, а свернул вправо – вниз по лестнице к мужскому туалету. Какой-то мужчина в клетчатой рубашке с короткими рукавами уперся руками в стенку и наклонился над писсуаром. Рей толкнулся в первую кабинку, но там не было запора, зашел во вторую и быстро закрыл за собой задвижку. Он расстегнул молнию кожаной куртки, которую приобрел всего за сорок фунтов у уличного торговца недалеко от рыбного рынка, и сунул руку во внутренний карман. Пальцы и ладонь приятно ощутили косой квадрат насечки на рукоятке «стенли». Обкусанным почти до мяса ногтем большого пальца он вытянул лезвие ножа. У писсуаров напевали гимн «Храбрая Шотландия», в соседней кабинке кого-то рвало. Рей ловко выбрасывал и убирал обратно острое лезвие. Затем вырезал свои инициалы на стене, но, почему-то испугавшись, переправил «Р» на «В», а «К», первую букву своей фамилии – Кук, на «Н».

И все это время он представлял, как встретится со своим обидчиком. Лицом к лицу. И не важно, будут кругом люди или нет. Главное, чтобы тот знал – кто вогнал в него нож. Он это узнает. И не надо кричать, надо сказать тихим шепотом: «Это я, Реймонд Кук. Помнишь меня?»

Вернувшись в бар, где стало заметно больше людей, Рей не сразу сообразил, что его враг уже ушел.

– 2 —

Девочка пропала еще в сентябре. Два месяца, а точнее – шестьдесят три дня тому назад. В тот день Резник в первый раз в этом сезоне пошел на стадион. Полный энтузиазма, который обычно бывает во время посещения первой игры, он занял свое место на трибуне. Все предвещало интересную встречу: в центре защиты был новый игрок, заключивший контракт с командой во время летнего перерыва в играх; оба бросающих, немаловажные фигуры в регби, хвастались на страницах местной газеты, что каждый из них первым наберет вожделенные тридцать очков; из молодежной группы в резерв пришли крепкие ребята, да и в самой команде двое были в кепи с отметкой, означавшей, что им меньше двадцати одного года. Но, когда прозвучал финальный свисток, счет был ничейным. Покидая стадион в толпе работяг с верхних ярусов, Резник решил было зайти в участок, но, услышав разговоры, что «Форест» на другом поле выиграл, передумал. Он обойдется и без саркастических замечаний коллег, что болеет не за ту команду. Не очень-то ему нужны все эти насмешки.

Вот почему, когда зазвонил телефон, старшим в комнате угрозыска был не Резник, а его заместитель.

Кстати, Грэхема Миллингтона также вполне могло не оказаться там. Он имел полное право ковыряться в это время в своем садике, подготавливая его к зимнему сезону. А уж если не в саду, то, значит, уехать в Соммерсет, или, что скорее всего, в Таунтон, к родственникам жены. В этот момент они должны были сидеть за столом, пить отвратительный чай «Эрл Грей» с бутербродами из яйца и листьев салата, слушая, как сестра жены и ее муж пространно рассуждают о росте преступности, уменьшении озонового слоя и падении популярности консервативной партии. А вдобавок к ним – О Боже! – тесть с тещей, христианские защитники природы, воображающие себя сидящими по правую руку от Господа, любящие попотчевать Грэхема бутербродами с салатом и советами ни в коем случае не попадать под кислотный дождь.

Только мысли об унылых физиономиях родственников и неоднократно повторяемые по радио предупреждения о пробках на дороге М-5 помогли ему избежать поездки.

– Хорошо, – заявила жена, демонстративно сложив руки на груди, – мы никуда не поедем.

Она закрылась в гостиной, захватив с собой иллюстрированный путеводитель по галерее Тейта, недавно изданную биографию Стэнли Спенсера и плейер с наушниками – курс по истории искусств в этом семестре начинался с изучения новых взглядов на британских мистиков. Миллингтон подвязал к палкам несколько кустов георгин, осмотрел розы и, решив обязательно подстричь газон позади дома, направился в участок. Он никак не мог избавиться от гнетущего впечатления, вызванного жуткими картинами, которые ему показала лежавшая на заново перетянутом диване жена. «Что это было? Называлось это «Коровы в Кукхаме», но какой ужас!»

Он не пробыл в кабинете и десяти минут, только-только приготовил себе чай, как зазвонил телефон. Пропала Глория Саммерс, шести лет. Последний раз ее видели на качелях на площадке для игр в Лентоне в начале второго. Ни родственники, ни соседи, ни друзья – никто не видел ее с того момента, как бабушка оставила ее на площадке, сказав: «Будь хорошей девочкой, поиграй здесь», а сама пошла в магазин, находящийся в двух кварталах.

Миллингтон записал все подробности и выпил две чашки чая, прежде чем сумел дозвониться Резнику. Теперь, когда начальник был в курсе дела, он, вероятно, сам захочет переговорить с близкими ребенка. Меньше всего Миллингтону хотелось видеть потерянные лица и уговаривать родителей не волноваться.

Телефонный звонок избавил Резника от принятия трудного в этот субботний вечер для него решения: подпирать ли стойку бара в Польском клубе, думая, что было бы лучше остаться дома, или же остаться дома и считать, что лучше было бы пойти в клуб. Он связался с Морисом Вайнрайтом, чтобы проинформировать о случившемся всех полицейских и дать соответствующие инструкции патрульным машинам. И, так как первый опрос не дал никаких результатов, стал набирать домашний номер суперинтенданта. Было ровно шесть часов вечера, и тот наверняка слушал по радио новости.

Резник оказался прав.

– Слышал, ваша команда не проиграла. Для начала сезона и это неплохо, Чарли, – отозвался Джек Скелтон.

– У меня служебный вопрос, сэр.

– Как всегда, слишком много работаете. Мне это не нравится.

– Разрешите доложить, сэр, – официально обратился Резник и рассказал о пропавшей девочке.

Какое-то время Скелтон молчал. Резник слышал голос диктора по радио и накладывающийся на него голос женщины – жены или дочери.

– Прошло пять часов, Чарли. Во всяком случае, это не такой уж большой срок.

Конечно. Ребенку могли надоесть качели, она решила пойти поискать бабушку и потерялась. Чьи-нибудь родители, увидев, что девочка одна, забрали ее вместе со своими детьми и угостили пирожными с кока-колой или показали по видео мультяшки, в которых динозавры жестоко сражаются друг с другом, а ребятишки смеются до слез. Она могла даже сидеть в кафе «Савой», немного выше по дороге, с ручками, липкими от попкорна, искренне радуясь дню рождения своей подружки. Все это было возможно.

Но существовал и другой набор возможностей…

Ни Резнику, ни Скелтону не было необходимости высказывать вслух то, о чем они с тревогой думали.

– Вы будете говорить с ее родителями, – без вопросительной интонации произнес Скелтон.

– Прямо сейчас.

– Потом позвоните мне.

Резник опустил на пол кота, который забрался ему на колени и которому он машинально чесал за ушами, и направился к двери.

На улице уже темнело. Кое-где зажегшиеся огни в окнах многоквартирного дома, создавали иллюзию нерешенного кроссворда. Резник свернул с главной дороги, проехал мимо гаража и кинотеатра и припарковал машину у тротуара за поворотом. Крутившаяся здесь группка подростков, старшему из которых было не больше четырнадцати, испарилась при его приближении. Он был приятно удивлен, обнаружив, что лифт работает, и совсем не удивился резному запаху мочи в подъезде и признаниям в любви и ненависти, начертанным на стенах.

Дверь в квартиру № 37 была наполовину закрашена тусклой зеленой краской. Причем красили ее почему-то снизу вверх и, когда кончилась краска или пропал интерес, бросили работу на середине.

Резник позвонил и, не будучи уверен, что звонок работает, постучал по двери висящим на одном гвозде почтовым ящиком.

Негромкий смех из работающего телевизора стал еще тише.

– Кто там?

Резник отступил назад, чтобы его могли лучше рассмотреть через дверной глазок, и приблизил к нему служебное удостоверение.

Глядя через глазок, Эдит Саммерс увидела слегка искаженное увеличением широкое лицо высокого полного мужчины в расстегнутом плаще. Плохо завязанный узел полосатого галстука опустился ниже места на вороте рубашки, где когда-то была пришита пуговица.

– Инспектор-детектив Резник. Я хотел бы поговорить с вами о Глории.

Два поворота ключа, звякнувшая цепочка, резкий щелчок задвижки замка.

– Миссис Саммерс?

– Вы нашли ее?

– К сожалению, нет. – Резник медленно покачал головой. – Еще нет.

Плечи женщины опустились, видимо, постоянное ожидание и исчезающая надежда полностью лишили ее сил. Ее глаза покраснели и воспалились от слез. Она потерянно стояла в дверях квартиры и смотрела на Резника, надломленная виной за случившееся.

– Вы миссис Саммерс?

– Да, Эдит Саммерс.

– Вы разрешите войти?

Она отступила назад и через небольшую прихожую провела его в гостиную. Здесь стояли работающий телевизор, аквариум с золотыми рыбками, фотографии в рамках. На экране телевизора длинноволосый ведущий в смокинге заставлял пожилую пару мучительно искать ответы на его каверзные вопросы ради приза – двухкамерного холодильника. В углу комнаты, под квадратным столом с позолоченной окантовкой, лежал зеленый пластиковый пакет, из которого торчали руки и головы нескольких кукол.

– Вы – бабушка Глории?

– Да, я воспитываю ее.

– А ее мать?

– Она живет со мной.

– Мать?

– Глория.

Резник пытался отвлечься от грохочущей музыки, несущейся из верхней квартиры и действующей на нервы.

– Вы видели кого-нибудь? – спросил он. – Никто не подходил к ней?

Она, не отвечая, смотрела на него, проводя пальцами по волосам, будто обтирая их. Резник сел. Она последовала его примеру. Теперь они оба сидели в одинаковых креслах с резными деревянными подлокотниками, обтянутыми материей спинками и мягкими сиденьями. Он подумал, не следует ли найти кухню и приготовить ей чай, и пожалел, что не захватил с собой Линн Келлог.

– Она всегда жила здесь со мной. Это я вырастила ее. Эдит Саммерс достала из кармана вязаной кофты пачку сигарет, щелчком выбила одну, взяла из коробки спичку, зажгла ее и затянулась.

– Мы с ней живем, как мать и дочь.

Она снова села, расправила на коленях просторную юбку автоматическим движением рук. Кофта, накинутая на ее плечи, была украшена витым черным шнуром, на ногах – выгоревшие красные домашние туфли без задников, к одной из которых прилепился кусочек белой шерсти. В ее черных, до плеч, волосах проглядывала седина. Резник подумал, что ей где-то между сорока и сорока пятью, как и ему самому.

– Кто-то забрал ее? Так?

– Мы этого не знаем.

– Какой-то подонок забрал ее.

– Нам пока ничего не известно.

– Вам вообще ни черта не известно! – Внезапный гнев опалил ей щеки. Быстрым поворотом рычажка она увеличила звук телевизора до предела, затем резко выключила. Ничего не объяснив, она выскочила из комнаты. Вернувшись через мгновение с щеткой на длинной палке, она изо всех сил стала стучать в потолок. – Выключите этот проклятый рев! – закричала она.

– Миссис Саммерс… – начал Резник.

Кто-то наверху сделал звук еще громче, так что бас сотрясал все в комнате.

– Я поднимусь и поговорю, – предложил Резник.

– Не стоит. – Она снова села. – Как только они увидят, что вы ушли, будет еще хуже.

– А что мать Глории? Нет никаких шансов, что ребенок может быть с ней?



– Никаких шансов. – Ее смех прозвучал коротко и резко.

– Но она видится со своей дочерью?

– Очень редко. Когда это взбредет ей в голову.

– Но она живет здесь? Я имею в виду – в городе?

– О, да. Она живет здесь.

– Если бы вы могли дать мне ее адрес… – Резник потянулся за блокнотом.

– Адрес? Я могу дать вам названия нескольких трактиров.

– Мы должны проверить, миссис Саммерс. Мы должны…

– Найдите Глорию, вот что вы должны делать. Вот. Посмотрите сюда. – Она вновь была на ногах, хватая то одну, то другую фотографию. Порезав палец, она вынула одно фото из рамки.

Резник держал в руках фотографию маленькой круглолицей девочки в светлом платьице, со спиральками белокурых локонов. Эта фотография появится на первых страницах газет, войдет при помощи телевидения в миллионы домов, иногда рядом с фотографией Резника или суперинтенданта Джека Скелтона, сурово и озабоченно призывающих сообщать любую информацию, относящуюся к пропаже девочки.

Информация поступала. Первые две недели их засыпали сообщениями о якобы виденной то в одном, то в другом месте девочке, различными слухами, обвинениями и предсказаниями. Но результата не было, и внимание к этому делу постепенно уменьшалось. Вместо фотографии Глории на первой полосе стал появляться лишь один абзац в конце пятой страницы. А после того как полиция проследила каждую ниточку, изучила все возможные варианты и не нашла никакого ключа, из газет пропал и такой материал.

Глухой тупик.

Как будто и не было никакой Глории.

Только иногда на какой-нибудь доске объявлений в городе можно было увидеть расплывшуюся, испачканную и порванную, никого не интересующую фотографию.

Какой-то подонок похитил ее.

Прошло шестьдесят три дня.

– Это твой ребенок.

– К сожалению.

– Джеки! Надо дать парню шанс.

– Если тебе так хочется, ты и дай ему шанс.

– Об этом я и говорю. Я могу помочь ему. Рей, Реймонд, послушай. Я знаю одного человека, мы с ним играем в бильярд, он сделает мне одолжение и возьмет тебя на работу, но при одном условии – ты должен обещать, что не подведешь меня.

– Ничего себе шанс!

– Джеки!

– Что?

– Давай послушаем Рея. Что ты скажешь, Рей?

– А что надо делать?

– Оптовая торговля мясом. И не только в нашем графстве.

– Значит, это скотобойня, – заметил отец.

– Что-то вроде того.

– Мне не улыбается работать на скотобойне, – пробурчал Рей.

– Тебе не улыбается работать где бы то ни было, – вставил отец.

– Это не сама скотобойня. Что-то вроде следующего этапа.

– Все едино, – уточнил отец.

Рей знал это место. Иногда вечером он проходил мимо, возвращаясь домой по Инсинерейтор-роуд. Там из-за стены слышался непрерывный гул моторов, а по воздуху распространялся теплый тяжелый запах. Часто этот запах был настолько сильным, что вызывал удушье, приходилось задерживать дыхание и быстрее уходить, не дожидаясь, когда взбунтуется желудок, а из глаз потекут слезы.

– Рей-о, – по-домашнему обратился к нему дядя, вставая, чтобы снова наполнить свою кружку. – Что ты об этом думаешь?

– Вот что скажу я, – заявил отец, протягивая свою кружку, – он думает, что может продолжать и дальше жить за мой счет и не беспокоиться.

– Скажи ему, – повернулся Рей к дяде. – Скажи ему: я буду там работать.

– Вот и хорошо! – Дядя заулыбался и наполнил также и кружку Рея.

– Какого черта ты соглашаешься? – выдавил из себя отец, наклонившись к нему. – Ты что, и вправду собираешься работать на этой проклятой скотобойне?

– 3 —

Запах. Жуткий запах. Каждый раз, поднося к своему лицу руки, Рей ощущал его. Запах был неотделим от него. Он весь пропитался им, прижимая к себе мясные туши, чтобы снять их с крюков, качающихся на конвейерной ленте, которая двигалась вдоль крытого двора. И, как бы Рей ни старался избавиться от него, как бы сильно ни тер себя пемзой или жесткой щетиной щетки, обдирая ножу, запах все равно не исчезал. Пахли пальцы и руки, плечи и спина, и даже волосы. Не помогали ни шампунь, ни мыло, ни дезодорант, ни одеколон. Можно было все это распрыскивать, втирать, делать что угодно – результат оставался прежним: словно Рей был покрыт невидимой пленкой, второй кожей, наподобие коросты.

Все началось год назад в трактире недалеко от дома. Его отец и дядя Терри уже целый час сидели, потягивая ром и запивая его пивом. Перед Реем стояла маленькая кружка, да и то, не желая, чтобы отец выговаривал ему за неспособность заплатить за себя, он встал, намереваясь уйти.

– Постой, Рей, – остановил его дядя. – Подойди сюда. Слушай. Если хочешь, я могу устроить тебя на работу.

– Оставь его, Терри, оставь. Не утруждай себя попусту.

– Нет, нет. Я говорю серьезно. Ему нужна работа, а я знаю одного парня и могу замолвить словечко.

– Если бы он хотел работать, то не валялся бы в кровати по утрам.

– У него просто нет необходимости вставать.

– Дать ему под зад, сразу появится необходимость.

– Джеки, он уже не ребенок, он взрослый мужчина.

– Да какой он взрослый! Посмотри на него.

– Ну и что с ним? Что у него не так?

– Лучше спроси, что у него тан?

– Все, что ему требуется, это работа.

– Сначала – отдых.

– Джеки!

– Просто работа его не интересует. Что ему работа! Он уже несколько раз устраивался на работу. А сколько оставался? Три недели, не больше. Однажды, правда, продержался целый месяц. Я так скажу тебе, Терри, сын он мне, не сын, но, если он тебя подведет, это будет твоя вина. Я считаю, что он не заслуживает твоей заботы.

– Это твой ребенок.

– К сожалению.

– Джеки! Надо дать парню шанс.

– По крайней мере, это позволит мне не болтаться у тебя под ногами, – ответил Рей, не глядя в глаза отцу. – Наконец ты перестанешь все время задирать меня.

– Ты ничтожество! Если тебе не напомнить, ты даже задницу за собой не вытрешь.

– Посмотрим.

– Да, мы действительно посмотрим. Увидим, как ты приплетешься домой с поджатым хвостом.

– Вот и договорились. – Дядя Рея пролил пиво на стол, ставя кружки. – Хлебнем. Давайте выпьем за нового рабочего человека. За настоящего. – Он наклонился и ущипнул племянника за ухо, подмигнув ему при этом.

Дом стоял в глухом переулке к востоку от бульвара Лентон, между детским садом и трактиром, за кварталом многоквартирных домов из сероватого бетона. Прямо за ними и пристроился пансион «Тармак». Как и большинство деревянных зданий, он стоил недорого. Его только слегка подремонтировали и стали сдавать рабочим и студентам-старшекурсникам, которых привлекали парк и возможность жить не в общежитии.

Рей поселился в небольшой комнатке на втором этаже. Места хватило лишь для узкой кровати, миниатюрного гардероба, комода с тремя ящиками и стула. Обещание поставить стол хозяин так и не выполнил, поэтому ужинал он, держа тарелку на коленях, не спуская глаз с посудины, которая так и норовила свалиться. А чашку растворимого кофе и ломтик поджаренного хлеба, составлявшие его завтрак, он съедал, пока одевался. Так что стол, в общем-то, был и не нужен.

В гостиной, которой он пользовался вместе с другими жильцами квартиры, стояли просиженные диван и два кресла с прожженными сигаретами подлокотниками, взятые напрокат телевизор и видеоплейер с кассетами фильмов: «Случайный секс», «Желание и ад в мотеле «Сансет», «Американский ниньзя-4». Раковина и сушилка забиты немытыми кружками и грязными тарелками, на полу кухни потеки. Сковорода так засалена, что этого жира хватило бы, чтобы смазать тело пловца, собирающегося переплыть Ла-Манш. Время от времени один из пяти сменяющихся жильцов квартиры составлял расписание дежурств по кухне и прикреплял к дверце холодильника, но хватало этого лишь на несколько дней: кому-то не на чем было написать записку молочнику, или не находилось спички и надо было прикурить от плиты.

Рей держался особняком от соседей, не вступал в разговоры и ограничивался словами «здрасте» и «пока». И все равно он вызывал постоянное озлобление тем, что после работы надолго запирался в ванной и использовал всю горячую воду из колонки, так что после него из всех кранов текла только холодная вода.

В это воскресенье Рей пробыл в ванной лишь сорок минут. Настойчивые удары ногой в дверь, громкие шуточки и предположения о всевозможных извращениях, которыми можно заниматься под прикрытием борьбы за чистоту, заставили его поторопиться.

Он выскочил из ванной и пробежал по деревянной лесенке к себе в комнату, прочищая на ходу уши ваткой на палочке. Заглянув в маленькое зеркальце без рамки, висевшее у окна, Рей заметил несколько прыщиков с белыми головками у уголка левого глаза. Он выдавил их ногтями и вытер ногти о нижнюю рубашку.

Натянув коричневые вельветовые брюки, за которые заплатил десять фунтов на распродаже в магазине «Н энд М», красные с коричневым узором носки, он влез в черные длинноносые ботинки, выглядевшие один к одному, как «Док Мартенс». Снимая с проволочных плечиков кожаную куртку, Рей испытал приятное чувство от веса ножа, оттягивающего правый карман.

– 4 —

В Польском клубе пока было спокойно. Музыка, еще не очень громко, доносилась из соседней комнаты. У бара любители водки стояли всего лишь в один ряд. Резник попросил посадить его за угловой столик, где, как он надеялся, будет потише, когда сюда неизбежно нагрянет много народу и начнутся танцы. Он был несколько удивлен приглашением Марианны Вицак и одновременно испытывал удовлетворение, что инициатива исходила не от него. Они поссорились много лет тому назад, когда он женился на Элен. Тогда он был еще молодым детективом, и, хотя свободных от дежурств ночей было так мало, времени хватало на все. Теперь все наоборот.

– Ты не удивился, что я позвонила?

Резник вылил остававшееся в бутылке пльзеньское пиво в свой стакан и покачал головой. С тех давних пор они встречались всего несколько раз.

– Я совсем не дала тебе времени на раздумье.

– Ничего, все в порядке.

– Надеюсь, ты не сочтешь меня назойливой?

– Марианна, все замечательно.

– Ты знаешь, Чарльз… – Она замолчала, ее тонкие длинные пальцы заскользили па ножке бокала. Резнику припомнилось пианино возле створчатого окна на веранде ее дома, пожелтевшие клавиши, звуки полонеза. – …Мне кажется, что, если бы я ждала, когда ты сам позвонишь, мы бы еще долго не встретились.

Несмотря на то что Марианна прожила в Англии всю свою взрослую жизнь, она говорила по-английски так, как если бы изучала язык по отрывкам из «Саги о Форсайтах» или же на занятиях, где требуют дословно зазубрить слова учительницы: «Это – карандаш. Что это? Это карандаш»

Она была одета в простое черное платье с закрытым воротом и белым поясом, завязанным сбоку свободным узлом-бантом. Как и всегда, ее волосы были тщательно зачесаны назад и заколоты шпильками.

– Ты знаешь, Чарльз, я ведь собиралась сегодня пойти в театр. Играют Шекспира. Труппа из Лондона, по-моему, очень хорошая. По крайней мере, о ней очень лестно отзываются. Этого дня я ждала всю неделю. Теперь не так уж часто в городе бывают интересные гастроли. – Марианна Вицак отпила из бокала и покачала головой. – Это позор.

– И что же случилось? Спектакль отменили?

– О нет.

– Все билеты проданы?

Марианна слегка, как истинная леди, вздохнула. Такой вздох, наверное, в салонах прошлого века заставил бы чаще забиться сердца многих мужчин.

– Мои друзья, Чарльз, которые должны были пойти со мной в театр, позвонили сегодня после обеда. Я уже подбирала себе платье. Заболел муж, а Фреда так и не научилась водить автомобиль… – Она взглянула на Резника и улыбнулась. – Я подумала: ну и ладно, пойду одна, буду наслаждаться постановкой. Приняла ванну, продолжала собираться, но все время подсознательно чувствовала, Чарльз, что не пойду туда одна.

– Марианна…

– Да?

– Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

– Чарльз, какой сегодня день? Суббота. А вечерами в пятницу и субботу одиноким женщинам стало небезопасно выходить в город. Таким женщинам, как я.

Резник посмотрел на стакан и бутылку пльзеньского пива – они были пусты.

– Ты могла бы заказать такси.

– А как добираться домой? Я позвонила в театр, спектакль кончается в десять тридцать пять. Ты знаешь, Чарльз, где в центре в такое время можно найти такси? Надо пройти пешком до площади или до гостиницы «Виктори». И на каждом метре тротуара, в какую бы сторону вы ни пошли, стоят эти группки молодых людей… – На ее скулах появились два ярких пятна, подчеркнувших бледность лба, впалых щек. – Это небезопасно, Чарльз, особенно теперь. Кажется, они шаг за шагом становятся хозяевами в городе. Ведут себя нагло, шумно, а мы отворачиваемся и переходим на другую сторону или остаемся дома, запирая двери.

Резнику очень хотелось бы возразить ей, сказать, что она преувеличивает, что это не так. Но вместо этого он молча сидел и играл своим стаканом, вспоминая, как один из руководителей на конференции Полицейской федерации предупреждал об опасности потери контроля над улицей. Он также знал, что есть города, и не только Лондон, в которых полицейские, патрулирующие город в конце недели, надевают пуленепробиваемые жилеты и берут с собой специальные щиты.

– Нам не нужно напрягать фантазию, Чарльз, – Марианна коснулась его руки, – чтобы вспомнить о бандах молодчиков, мародерствовавших на улицах польских городов. Страх перед ними не был беспочвенным.

– Марианна, это было не при нас. Это были наши родители, даже дедушки и бабушки.

– Разве это значит, что мы должны забыть?

– Я этого не говорил.

– Тогда что?

– Просто это не одно и то же.

– Из-за этих молодчиков бежали наши семьи. – Глаза Марианны были цвета черного мрамора или свежевспаханной земли. – Те, которых не успели посадить в тюрьмы, не бросили в гетто, кто еще не успел умереть. Если мы не будем об этом помнить, почему это не может повториться снова?

Рей сидел в «Молт-Хаус» уже целый час, выпил две с половиной пинты пива, глазея на ярко раскрашенных, с визгливыми голосами девиц. У дальней стены бара музыкальный автомат играл песни, которые он едва помнил и не знал ни певца, ни текста. Только изредка слышались знакомые мелодии хард-рока, обрушивающие на посетителей море звуков.

Рей стал нервничать, заметив у стойки парней, вызывающе наблюдавших за ним. Он знал, что они не начнут задираться в самом баре, а подождут, когда он соберется уйти, и выйдут вслед за ним на улицу. А когда он свернет за угол, начнут насмехаться, затем толкнут, окружат и станут перебрасывать от одного к другому. Неделю назад, здесь же, он видел, как какого-то паренька прижали к витрине магазина готовой одежды. Когда они отпустили его, у паренька не открывались оба глаза, а лицо напоминало то, что Рей взваливал себе на плечо на работе, и обычно при этом кровь заливала его комбинезон.

Правда, теперь с Реем они не расправятся так легко. Теперь у него есть кое-что, чем можно нанести ответный удар.

Он прошел в самый конец стойки. Еще полпинты пива, и пора идти. Когда он двигался вдоль стойки, какая-то девушка, засмеявшись и взмахнув светлыми кудряшками, протянула было к нему руку, но, быстро оценив его жадным взглядом, сразу же поставила на нем крест. Ожидая, пока его обслужат, Рей искоса поглядывал на девушку. На ней было голубое платье с тоненькими, уже его мизинца, бретельками, которые стягивали платье на белой спине. Она зажмурила глаза и напевала какую-то душещипательную ерунду из прошлогоднего списка хитов. Такой же примитивный текст, как и в других, – «Обними меня, бэби» и «Всю долгую ночь». Рей, взяв кружку, отошел от стойки бара. Девушка, мурлыкающая на табурете у стойки, была никак не старше, если не моложе его самого. Теперь он вспомнил, что однажды видел исполнителя этой песни по телевизору – надутая пустышка в гофрированной сорочке и в смокинге. Кажется, это был он или такой же, как он, какая разница? Во всяком случае девицы готовы были выскочить из трусов и бросить их на сцену, чтобы он мог вытереть ими пот с лица. Рею стало неприятно смотреть на девушку.

– Эй! Ты чего уставился?

Он поставил недопитую кружку и вышел.

– Чарльз, ты не должен уходить так рано, – проворковала она с умоляющей улыбкой. – Мы могли бы еще потанцевать.

Последний раз они танцевали именно здесь, в клубе. Тогда его бывшая жена перехватила их, когда они возвращались на свои места. Они узнали ее только по голосу. Элен, раньше всегда так аккуратно и тщательно ухаживавшая за своими волосами, расчесывавшая их щеткой и делавшая укладку, была с короткими, неровно обрезанными, торчащими клочьями жесткими патлами. Кожа покрыта прыщами, одежда запачкана. Узнать ее было невозможно.

Она набросилась на него с упреками: «Ты не ответил ни на одно мое письмо! А на все мои выстраданные звонки ты вешал трубку, не произнеся ни слова».

Если бы он тогда сразу не ушел, то, наверное, ударил бы ее. И слава Богу, что ушел, потому что никогда не смог бы простить себе этого.

Вот почему Резнику совсем не хотелось танцевать. Он попрощался с Марианной, коснувшись губами ее напудренной щеки. Дома его с нетерпением ждут коты. Они вспрыгнут на каменную ограду, чтобы он поскорее погладил их теплой руной, будут крутиться у ног, когда он подойдет к двери. Конечно, он накормил их перед уходом, но, раз он вернулся, значит, будут и «Вискас», и сырные обрезки от его бутерброда, а если у него будет хорошее настроение, то и подогретое молоко.



Темные зерна никарагуанского кофе отливали в его ладони маслянистым блеском. Было около десяти часов. Из темноты времени Элен вновь вошла в его жизнь, в его дом, в его воспоминания. Он совсем не хотел этого. Она воскрешала только боль и вызывала злость. Но, после того как она рассказала ему о своем неудачном втором замужестве и о том, что последовало за этим, у него остались только жалость и единственное желание – прижать ее к себе и попросить прощения за все, случившееся с ними. Но он не сделал этого. И она снова ушла, не сказав ему куда. С тех пор о ней не было ни слуху ни духу.

Резник отнес кофе в гостиную, налил шотландского виски и поставил стакан и кружку на пол по обеим сторонам высокого кресла. Он не стал включать свет, в темноте лишь ярко горел огонек стереопроигрывателя. Непонятно, почему он поставил Телониуса Монка. Мелодия пианино, в которую иногда врывались контрабас и барабан. Руки атаковали мелодию хаотично, со всех сторон, беспорядочно. «Хорошо, тебе не нужно», «Не трогай малолетку», «Доказательство», «Попроси меня сейчас». Однажды Элен пренебрежительно заметила: «Звучит так, как если бы он играл локтями». По правде говоря, он иногда так и делал.

Рей хотел выпить напоследок в «Нельсоне», но один из вышибал отказался впустить его. В результате он оказался в том самом трактире, где встретил напавшего на него парня ровно неделю назад. Набравшись к этому позднему часу вместе с пивом храбрости, он надеялся снова увидеть там своего обидчика снова. Но его там не оказалось. Рей стоял у самого края, прижатый к стойке. Девушку он заметил, только когда смог немного подвинуться влево. Она не выглядела проституткой или недотрогой, как та девица в «Молт-Хаус». У нее были прямые, подстриженные рамкой вокруг лица темные волосы. Да и личико было простоватым.

Она сидела за общим столом, но ее стул был отодвинут в сторону, как бы свидетельствуя, что она сама по себе. Черная юбка не закрывала сжатых коленок, а белая свободная кофта навыпуск была такой шелковистой, что ее хотелось погладить рукой. Содержимое полупинтовой кружки, стоявшей у ее локтя, было странного красного цвета, и Рей догадался, что это, должно быть, смесь пива с черносмородинным сиропом. Когда девушка заметила, что Рей наблюдает за ней, она не отвернулась.

– 5 —

– Так тебя зовут Сара?

– Да, Сара.

– Мою двоюродную сестру тоже зовут Сара.

– О!

Рей не мог поверить в свою удачу. Когда она допила свой напиток и направилась к двери, он, набравшись смелости, догнал ее.

– Привет.

– Привет.

Они остановились у телефонных будок. Люди, направляющиеся в клубы «Живаго» и «Мэдисон», были вынуждены обходить их стороной. Урча мотором, у обочины ждал полицейский фургон с собакой внутри. Рей знал: Сара ждет, когда он заговорит, но не знал, что сказать.

– Если хочешь, мы могли бы…

– Что?

– Пойти поесть пиццу.

– Нет!

– Тогда еще что-нибудь. Может, чипсы?

– Нет, ничего не надо. Я не хочу есть.

– А-а…

– Почему бы нам просто не пройтись? – Ее лицо оживилось. – Ну, просто прогуляться.

Они пошли по Маркет-стрит, потом дошли до середины Куин-стрит и вновь повернули на Кинг-стрит. Затем на Кламбер-стрит присоединились к стоящим у «Макдональдса», встали в очередь из двенадцати или четырнадцати человек. Работало шесть линий, и везде были небольшие очереди. Рей удивился. «Какие они должны загребать деньги!» Он взял стограммовый гамбургер, жареный картофель, стаканчик коки и кусок яблочного пирога, Сара – молочный коктейль с шоколадом. Все места были заняты, так что им пришлось прислониться к стене, ведущей к боковому выходу. Откусывая котлету, Рей смотрел, как Сара оторвала крышку от картонной банки и стала пить коктейль через край – он был слишком густым, чтобы сосать его через соломинку.

Когда он сказал ей, что работает у оптового торговца мясом, она просто пожала плечами. Но позднее, когда они шли к Лонг-роуд, она вдруг спросила:

– На работе ты… ну, там мясо… ты должен это резать?

– Ты имеешь в виду – рубить на куски?

– Угу.

– Туши?

– Да.

– Это квалифицированная работа. – Рей покачал головой. – Я, конечно, мог бы. Хотел бы. За такую работу платят гораздо больше. Но мне не дают ее. Я в основном перетаскиваю куски мяса на спине, загружаю, паную, ну, в общем, всякие такие вещи.

Сара работала в кондитерском магазине близ Брод-Марш. Это была яркая, розовая с зеленым стекляшка, где посетитель сам проходит мимо открытой витрины и набирает конфеты в пакет. При выходе продавец взвешивает все, что вы набрали. «Вот здесь-то, – засмеялась Сара, – и бывают самые забавные моменты. Покупатель неожиданно для себя обнаруживает, что должен заплатить больше, чем думал. Тогда он начинает просить вынуть из пакета часть конфет, а она, улыбаясь и не повышая голоса, но настойчиво, как учила заведующая, объясняет, что «это очень сложно сделать, ведь конфеты взяты из десятка разных мест и весьма затруднительно укладывать теперь каждую в свой ящик. Вы уверены, что не хотите заплатить за выбранные вами конфеты, хотя бы в этот раз? Я уверена, вы не пожалеете об этом, все конфеты такие вкусные, я сама не могу удержаться и то и дело таскаю их по одной»

Рей не очень-то вслушивался в ее рассказ. Все его внимание уходило на то, чтобы обходить компании развлекающихся парней. Поэтому они постоянно лавировали, переходя с одного тротуара на другой, а иногда шагая даже по проезжей части дороги. К тому же его глаза то и дело опускались на ее юбочку, при ходьбе не закрывавшую колен, на отблески шелковой кофточки на маленьких грудях под незастегнутым жакетом. Когда они остановились у светофора в конце Хокли, он впервые дотронулся до нее. Он обнял ее повыше талии и стал легонько поглаживать.

– Спасибо, что проводил до дома, – улыбнулась Сара.

– Да не за что.

Она плотнее прижала локоть, и ладонь Рея почувствовала ее теплое тело.

По другую сторону улицы тянулся полуразрушенный, превращенный в свалку квартал. Когда-то дядя Терри говорил ему, что раньше все это принадлежало железной дороге. Мрачная картина ветхих строений, развалюх с грудами мусора между ними. Небольшим компаниям было выгоднее привозить и сбрасывать здесь весь ненужный им хлам, что они и делали, как только темнело. А по утрам сюда съезжались бедняки со старыми детскими колясками или ручными тележками. Они копались в мусоре, выискивая, что еще можно было бы использовать или продать.

Сара замерзла, ее дыхание застывало в воздухе, и Рей взял в ладони ее руку. Косточки ее пальцев были тоненькие и хрупкие, как у ребенка.

– Пошли, – позвал он и потянул ее мимо груды разбитого кирпича к громаде заброшенного склада, поднявшего свои стены к самому небу.

– Зачем нам идти туда?

– Не бойся.

Рей подобрал камень и запустил им куда-то вверх. Послышался слабый звук разбитого стекла, и на землю упали осколки. С шумом взлетели потревоженные голуби.

Взглянув налево, Рей заметил вдалеке огонек сигареты. Он просунул руку под жакет Сары и стал гладить ее по шелковистой кофточке, чувствуя каждый выступающий позвонок. Войдя внутрь склада, он наклонился и поцеловал ее, сначала в волосы, а когда она повернулась, его губы наткнулись на ее рот. Сперва он попал в уголок, а затем они жадно прильнули друг к другу. У пушка над ее верхней губой был привкус шоколада.

– А дома тебя тоже зовут Рей?

– Рей-о, – улыбнулся он, поглаживая ее грудь.

– Рей-о?

– Ага.

– Как-то странно.

– Да.

Он снял с себя куртку, потом с нее жакет и постелил их на пол, а точнее, на бетонную плиту, так как доски были уже давно сорваны.

– Что это?

– Где?

– Врезается мне в спину.

Он отпустил ее, расстегнул молнию внутреннего кармана куртки и вытащил оттуда нож.

– Рей, что это?

– Да тан.

В темноте она с трудом разбирала выражение лица Рея и взглянула на металлический предмет в его руке.

– Это нож, правда? Реймонд? Правда?

Он смотрел на нее сверху вниз. Глаза постепенно приспосабливались к слабому освещению и уже различали ее острые, хорошенькие черты лица.

– Что это? Нож?

– Ну и что.

– Зачем тебе нож?

– Не беспокойся. – Он засунул нож в карман брюк и снова наклонился к ней.

А еще через пять минут, расстегнув молнию на брюках, он почувствовал ее руку. Потом они лежали, не говоря ни слова, и он видел, как поднимается и опускается в такт дыханию ее грудь.

– Рей-о. Что это?

Он перевернулся и сел, а она достала из сумочки бумажную салфетку.

– Что теперь?

– Какой-то запах.

Он почувствовал, что краснеет, и торопливо поднялся на ноги.

– Я ничего не чувствую, – проговорил он смущенным голосом.

Она смотрела в глубину склада, туда, где кучами валялись прогнившие коробки, мокрые мешки и поломанные ящики. Рею очень не хотелось в этом признаваться, но он тоже чувствовал тот самый запах, который исходил от лоханей, наполненных кишками, требухой и легкими у него на работе.

– Куда ты? – спросил Рей с тревогой.

– Я хочу посмотреть.

– Зачем?

– Хочу, вот и все.

Зажав нос одной рукой, он пошел следом за ней, а в его голове все время вертелась мысль, что надо бы повернуться и уйти, бросив ее здесь.

– Черт побери! Сара, это может быть все, что угодно!

– Зачем ругаться?

– Дохлая собака, кошка – что угодно.

Сара достала из сумочки зажигалку, подняла ее высоко над головой и зажгла. Вонь уже заставила слезиться ее глаза. В дальнем углу у стены стояла деревянная дверь, за которой были свалены сломанные доски и картон.

– Сара, пойдем отсюда.

Ее зажигалка погасла, и, когда она зажгла ее снова, они увидели, как небольшая крыса выскочила из-под кучи и побежала вдоль стены, волоча по земле набитый живот.

– Я ухожу.

И, когда Рей уже поплелся назад, Сара неожиданно сделала несколько шагов вперед, пытаясь что-то рассмотреть. Она остановилась, убедившись, что не ошиблась: оттуда торчал каблучок детского синего ботинка и то, что могло быть пальцами руки.

– 6 —

– В чем дело, Чарли? Вы стали рассеянны.

Резник сидел на одном из трех стульев у стола суперинтенданта, закинув ногу на ногу и сжав ладонями кружку чуть теплого кофе.

– Нет, сэр. Я в порядке.

– Ваше любимое выражение, не так ли?

Резник перехватил взгляд Скелтона и тоже взглянул на свои ноги. На одной из них был тонкий черный носок из нейлона, на другой – застиранный серый. Резник опустил ногу на пол, выпрямившись на стуле.

Телефонный звонок, поднявший его сегодня, не сразу вырвал из сна, он был с Элен в больничной палате. Его бывшая жена была привязана к койке, в глазах – ужас и мольба. Сам он, в белом докторском халате, смотрел на нее сверху вниз и качал головой. При этом он давал инструкции сестре: «Обнажите руку, подготовьте вену, я буду делать инъекцию».

Даже контрастный душ – горячий – холодный – снова горячий – не мог освежить его. Его угнетало чувство вины.

– Начинайте, Чарли. Что у нас есть?

Кроме Резника и Джека Скелтона в комнате находились Том Паркер, старший детектив-инспектор с центрального участка, и Ленни Лоренс, заместитель Скелтона. Тому Паркеру оставалось девять месяцев до выхода на пенсию, и все его помыслы были устремлены в Ланкашир, в маленький домик с несколькими дюжинами цыплят, поросенком и, возможно, парой коз. Его жена всегда хотела иметь коз. Если бы не происшествие, он бы в это воскресное утро возился на своем участке земли. Дел не так уж и много, но все равно следовало выкопать немного картофеля, побросать вилами компост и вообще потренировать свою спину для будущей работы лопатой. Ленни Лоренс уйдет на пенсию примерно в то же самое время. В его планах было помочь зятю управляться с трактиром на окраине Окленда в Новой Зеландии. Он уже зарезервировал билеты и внес аванс. Менее всего эти двое хотели, чтобы подобное случилось в их последнюю зиму в полиции.

– Вскоре после двух часов ночи, сэр, в участок пришла парочка. Они сообщили, что видели, как им показалось, тело в покинутом здании на пустынном участке в Снейтоне.

– Почему они пришли сюда? – прервал Лоренс. – Центральный участок ближе.

– Кажется, они никак не могли решить, следует ли вообще сообщать об этом. Они обнаружили это, должно быть, на пару часов раньше, около двенадцати. Парень снимает комнату в Лентоне, который входит в наш район. Когда они окончательно решили заявить об увиденном, они находились там.

– Что с телом, Чарли? – спросил Паркер. – Его опознали?

– Это не так-то просто. – Резник покачал головой. – По-видимому, оно находилось там довольно долго. Много естественных изменений, хотя наступление холодов немного помогло. Труп остался почти нетронутым. Тем более что тот, кто положил туда тело, засунул его в два пластиковых мешка.

– Мешки для мусора? – уточнил Лоренс. Резник кивнул.

– …закрыл эти мешки куском старого брезента и набросал сверху деревяшек и досок, валяющихся вокруг – Он сделал круговое движение кружкой с кофе. – Без всего этого тело не осталось бы в таном состоянии, район кишит крысами.

– Они что же, совсем его не тронули?

– Да нет. Я этого не говорил. – Резник встал, подошел к кофеварке и налил себе еще полкружки. Пока еще он разговаривал с патологоанатомом доктором Паркинсоном только по телефону, но того, что инспектор услышал, было достаточно, чтобы его желудок сжался в комок.

– Из ваших слов мне не совсем ясно, – подал голос Том Паркер, – сможем мы провести опознание или нет?

– У нас не будет возможности сравнить лицо с портретом и сказать: да, это она. Никак не получится. – Только замолчав, Резник понял, как он повысил голос.

Том Паркер удивленно смотрел на него.

– Вы думаете, это та потерявшаяся маленькая девочка? – спросил Скелтон, поправляя фотографии жены и дочки на столе.

– Да. – Резник кивнул и сел.

– Глория…

– Да. Саммерс.

– Это случилось в сентябре, не так ли? – Ленни Лоренс поерзал на стуле. При долгом сидении в одном положении у него затекали ноги. Он никому не говорил этого, но очень боялся полета в Новую Зеландию, когда сидеть придется несколько часов.

– Да, – подтвердил Резник. – Прошло уже два месяца с небольшим.

– И никаких ниточек, – пробурчал Лоренс.

– Никаких.

– Вы не должны так утверждать, Чарли, – вмешался Скелтон, – еще не все потеряно.

– Конечно, сэр.

Но он был уверен в обратном.

Резник ощутил царящую за стенами комнаты тишину и покой этого раннего утреннего часа: почти нет движения на дорогах, не слышно телефонных звонков. Большинство людей еще не менее получаса будут нежиться в теплых постелях, а кое-кто уже спускается вниз в халате и босиком, чтобы поставить на огонь чайник, забрать газету с коврика у входной двери, выпустить собаку или кота. А они, четверо среднего возраста мужчин, сидят в этой комнате и спокойно рассуждают об убийстве. Позже, во время официального обсуждения, здесь будут карты и фотографии, компьютерные распечатки, папки с делами и много суетящихся людей. «Никому не хочется, – думал Резник, – чтобы дело вышло из тишины этого кабинета. Как только это случится, начнется новый этап в расследовании, за ходом которого будет следить слишком много народу».

– По крайней мере, это не испортило тебе аппетит. – Кевин Нейлор ткнул вилкой в сторону тарелки Марка Дивайна.

Кивнув в подтверждение справедливости сказанного, Дивайн разрезал по диагонали вторую сосиску и, подцепив ее на вилку, обмакнул в желток второго яйца, полил кетчупом и, нанизав стручки фасоли, отправил все это в рот.

– В такие моменты особенно четко понимаешь, как хороша жизнь, – философски произнес он, обтирая подбородок куском хлеба.

Нейлор, который ограничился двумя ломтиками поджаренного хлеба и большой чашкой чая, понимающе кивнул. Ему припомнилось, как однажды, в редкий момент откровенности, отец признался, что после похорон матери Кевина его занимала лишь одна мысль – как затащить Мэри, сестру покойной жены, в свою постель. Спустя девять месяцев они поженились, и, как мог судить Нейлор по редким посещениям дома в Марсдене, его отец все еще не успокоился.

– Знаешь, – продолжал Дивайн с набитым ртом. – В книге об убийце, который живьем сдирал кожу со своих жертв и носил ее на себе, как панцирь, автор утверждал, что вонь не будет выворачивать кишки, если носить с собой маленькую баночку «Викса» и втирать ее в ноздри. Чепуха! Полтонны мази не смогут успокоить нервные окончания. Черт возьми! Воняет сильней, чем бутылка с дерьмом, у которого прошли все сроки годности. – Он подцепил на вилку последнюю сосиску и остатки яичницы.

Дивайн был одним из двух дежурных детективов, когда пришли Сара и Реймонд. Он опросил их и отпустил домой, взяв слово, что они вернутся утром и подробно расскажут и напишут обо всем увиденном. К тому времени, когда он добрался до Снейтона, склад был окружен запрещающей проход лентой, внутри горели мощные лампы, а ребята из газет сгорали от желания проникнуть внутрь и запечатлеть все на пленку, рассчитывая заполучить кругленькую сумму, когда их снимки попадут в печать или на телевидение. Паркинсон примчался прямо во фраке со званого обеда в Линкольне и тут же испачкал брюки и лакированные ботинки в крысином кале и кое в чем похуже. Однако прямо здесь патологоанатом мало что мог установить. Основную работу ему предстояло проделать в условиях клиники.

– Знаешь, что я думаю. – Дивайн понизил голос и наклонился к Нейлору: – В следующий раз, когда произойдет что-то подобное, – он взглянул через всю столовую на очередь, в которой стояли Диптак Патель и Линн Келлог, – мы должны будем послать туда нашего тихоню. Интересно, сколько ему понадобится масла и ладана, чтобы не замечать всю эту мразь.

Отыскать мать Глории Саммерс в первый раз оказалось не таким трудным делом, как считала Эдит. Сьюзан жила с подругой в квартире на третьем этаже в одном из перестроенных домов в Форесте. Тот разговор оставил неприятный осадок.

В это воскресное утро подруга была дома, но Сьюзан не оказалось.

– Она еще не вернулась.

– С прошлого вечера? – поинтересовался Резник.

– Еще раньше.

– Не можете подсказать, где ее искать?

– О да! – Резнику показалось, что она усмехнулась его словам, сочтя их шуткой. Она явно скучала. – На этот счет у меня масса предположений.

– У нее много приятелей?

– Если вы предпочитаете их так называть.

– С чего мне начать? – В руках Резника появилась записная книжка.

– Это неплохая идея, только возьмите блокнот побольше.

Ему повезло уже на третьем адресе. Дверь открыл уроженец Вест-Индии. Он стоял в дверях, почесывая себя под громадным рукавом халата и разглядывая Резника затуманенным взором. Узнав, что детектив разыскивает Сьюзан Саммерс, человек улыбнулся и провел его внутрь квартиры.

Сьюзан лежала, опершись на подушки и мало беспокоясь о том, насколько ее тело прикрыто простыней. Кроватью служил матрас, брошенный прямо на пол. Вокруг валялись картонные коробки из-под различных напитков. Пепельница, размером с обеденную тарелку, была переполнена окурками.

– Чай или кофе? – спросил человек, улыбаясь затруднению Резника, старающегося не разглядывать Сьюзан и все же поглядывающего на нее.

– Нет, спасибо.

– Как угодно.

– Помните меня? – спросил Резник женщину в постели.

Разговаривая с ней в прошлый раз, он пытался выяснить, что она думает о том, куда могла деться ее маленькая дочь. Сьюзан Саммерс тогда ответила: «Спросите эту корову, мою мать. Никто, кроме нее, не хорош, чтобы подтереть задницу ее любимице».

Теперь, когда Резник сказал, что, кажется, найдено тело ее дочери, она проворчала только:

– Пора уж, мать вашу…

– 7 —

Рано утром Рей позвонил на работу и сказал заместителю управляющего, что сильно простудился. «Да, он собирается лечь обратно в кровать, принять аспирин, выпить горячего молока с виски, как всегда советовал отец, чтобы выгнать простуду вместе с потом. Конечно, он завтра придет на работу. В этом нет сомнения». Он не собирался рассказывать, что вместо этого пойдет в полицейский участок. Посыплются вопросы: «Что ты сделал? Как это было?» Разговоров и так будет предостаточно, когда об этом станет известно.

Обычно, находясь дома по утрам, большую часть времени Рей проводил в ванной, сегодня же он застрял у себя в комнате. Он долго стоял в раздумье перед своим скудным гардеробом, раскрыв шкаф и вытащив наполовину ящики комода. Это был случай, когда он не знал, что надеть. Наконец он остановился на серой с розовым оттенком рубашке (подарок прачечной, где он стирал белье), и коричневом пиджаке, совсем немного великоватом, который отказал ему дядя для первой встречи с мясником.

– Почему бы мне не сходить в магазин, – пошутил тогда Рей, – не купить пару фунтов свиной печенки и не выжать ее на твой старый комбинезон, а потом надеть его для предстоящего знакомства?

– Рей-о, не смейся, это дело серьезное. Глупости! Вот сейчас – да – серьезное дело.

Тан получилось, что ночью Сара первой вышла из участка и Рей только успел увидеть, как она забиралась в полицейскую машину, чтобы ехать домой. Поэтому он решил прийти пораньше, подождать ее и поговорить до того, как они явятся в участок. К тому же он хотел убедиться, что у них все в порядке и вчерашний вечер ничего не изменил в их отношениях. Все-таки он затащил ее в какую-то развалюху с трупами, чтобы потрахаться. Правда, больших сомнений у него не было. Он помнил, как ее нетерпеливая маленькая ручка нашла дорогу в расстегнутую ширинку его брюк, и никакого недовольства, что он кончил ей на руну, она не выказала.

Да к тому же ему не хотелось, чтобы она особенно распространялась в полиции о том, как вчера все было. Пусть напрягают свое воображение. Лучше уж пусть думают, что у них все было как у людей, а не просто тисканье и небольшая работа руками.

Двое полицейских вышли из участка и остановились на верхней площадке лестницы. Рей повернулся и направился к автобусной остановке около церкви спиритуалистов. Подняв голову, он заметил, как она переходила улицу по пешеходной дорожке на зеленый свет светофора. Наклонившись вперед, Сара быстро перебирала ногами, почти бежала. Хотя он сразу узнал ее, выглядела она совсем по-другому. На ней был розовый костюм, черные туфли на низком каблуке, с плеча свешивалась черная кожаная сумочка.

– Сара!

– А! Рей.

– Привет.

– Я опоздала?

– Нет, еще есть время.

– Я думала, что опоздала.

Он показал ей циферблат часов, у них было еще десять минут.

– Ну, – спросил он, – что собираешься там говорить? Сара внимательно смотрела на него, и он подумал, что она, пожалуй, близорука. Правда, не так, как его тетушка Джин. Однажды на Рождество его дядя Терри пошутил: во время передачи «Звуки музыки» он вошел в комнату, вытащив член, на котором была завязана бантиком цветная ленточка. «Терри, – протянула тетушка, поднимая кружку с очередной порцией пунша, – что с тобой? У тебя торчит рубашка»

– А что ты имеешь в виду? – спросила Сара.

– Как вчера было.

– Я расскажу им о том, что случилось. Что мы видели.

– И все?

– Подожди здесь, если хочешь. Я не думаю, что это займет много времени.

– Но ты не собираешься, – у самой лестницы Рей решил все-таки уточнить, – говорить о… ну, знаешь, о том, что мы?..

Взгляд, который она бросила на него, заставил его закрыть рот и застыть на месте. Она же гордо толкнула входную дверь, и та медленно захлопнулась за ней.

– Тебе выпал счастливый случай, – на всю комнату, чтобы слышали все, провозгласил Марк Дивайн, – крупный шанс. Через каких-то полчаса ты имеешь возможность последовать за мной в одну из уединенных комнат в конце коридора и оказать мне небольшую услугу.

Полдюжины людей, находившихся в комнате, встретили эти слова хохотом. Они уставились на Линн Келлог, ожидая реакции с ее стороны. Всем был памятен легендарный случай, когда она заткнула рот Дивайну ударом кулака, и с тех пор полицейская братия ждала ответного удара. «В следующий раз, – заявил тогда Дивайн, – я покажу этой стерве»

– Линн, – подмигнул он всем находящимся в комнате, – что ты скажешь на это?

Линн было не до него. Она печатала отчет о посещении в конце прошлой недели одного старичка, у которого приходящая медсестра нашла странные кровоподтеки, наводящие на размышления о побоях. Сначала дочь этого чело-вена, ей самой было около шестидесяти, отказалась дать согласие на разговор Линн со старичком, а когда все же разрешила, он говорил очень путанно и понять, что случилось, было невозможно. Сотрудница отдела соцобеспечения, куда зашла Линн, сделала недовольную гримасу, демонстративным жестом указав на бумаги, которыми был завален ее стол. «Да, она была в этом доме около пяти месяцев назад. Да, было заявление от дочери с просьбой установить поручни в ванной. Да, насколько она могла судить, в то время старик чувствовал себя хорошо».

– Линн?

Дивайн вел себя, как колючка в заднице. Он был неисправим и невоспитуем. Хотя он и сказал «небольшую услугу», но вкладывал в эти слова совершенно определенный смысл.

– Ты имеешь в виду, что надо снять показания с девушки из той парочки, обнаружившей тело?

– Да.

Линн вытащила из машинки лист бумаги, оттолкнула стул и поднялась.

– Какого хрена тебе так и не сказать? – Она вышла из комнаты, даже не удостоив Дивайна еще одним взглядом. На этот раз раздавшийся хохот выражал одобрение Линн. Марну Дивайну оставалось лишь сделать неприличный жест – показать ей в спину поднятый средний палец.

Хотя Линн Келлог было уже около тридцати, ее фигура не оставляла равнодушным ни одного мужчину. По определению Дивайна, ее зад напоминал мешки с мукой, и, хотя с его стороны это и было признанием, он, конечно, не был поэтом. Ее последний близкий приятель больше времени тратил на велосипед, чем на нее. В конце концов она так и не смогла ужиться с мужчиной, который брил ноги.

Попасть в уголовный розыск было непросто, а остаться – еще сложнее. Ко всему прочему еще и этот вечный вопрос: что лучше – смеяться вместе со всеми над этими пошлыми шуточками и плоскими анекдотами, делая вид, что они тебя совсем не смущают, или же возмутиться? «Это противно! Это оскорбление! Прекратите немедленно!» Подобно многим, например, пакистанцу Пателю, она полагала, что лучше пойти на компромисс и сдерживаться, по крайней мере до тех пор, пока дело не зашло слишком далеко. Одно было совершенно очевидно – чем лучше она делала свое дело, тем менее вызывающими становились шуточки. Жаль только, что для этого приходится прикладывать так много усилий.

– Сара Прайн?

– Да.

– Я констебль-детектив Линн Келлог. Почему бы вам не присесть? – Линн улыбнулась. В учебниках говорится: сделайте тан, чтобы свидетель, пришедший сделать добровольное заявление, чувствовал себя свободно. – Мы пробудем здесь некоторое время.

– Я надеюсь, мы закончим до обеда.

– Тогда нам лучше начать, не правда ли?

Когда девушка села, Линн обратила внимание на ее скованность. Ноги под юбкой плотно сжаты, руки судорожно вцепились в сумочку, лежащую на коленях.

– Я попрошу вас, Сара, рассказать мне, что произошло вчера вечером, до того как вы обнаружили это тело…

– Я уже…

– Расскажите своими словами, не торопитесь, а когда закончите, я задам вам несколько вопросов – в случае, если некоторые моменты рассказа покажутся мне неясными. Затем я запишу ваш рассказ на этих бланках. Прежде чем вы уйдете, я попрошу прочитать внимательно протокол и подписать, если вы будете считать, что все в нем верно. Вас это устраивает?

Девушка выглядела несколько ошеломленной. Линн представила, как она сама выглядела бы в таком положении лет десять назад. Тогда однообразие ее жизни нарушали лишь субботние поездки за покупками в Норвич да каникулы в Грейт-Ярмуте.

– Хорошо, Сара, давай не спеша начнем…

«Боже, – думал Дивайн, – что происходит с этим парнем? Ерзает на стуле, словно у него пляска Святого Витта. Словно мне надо поднимать шум из-за того, что он там проделывал с этой маленькой сучкой. Даже удивительно, что она вообще пошла с ним. Лицо – как пол в туалете после окончания рабочего дня». К тому же всякий раз, наклоняясь к парню, Дивайн ощущал противный запах, как от только что открытой банки с кошачьей едой. «А что за пиджак!.. Куплен в уцененке, в этом не может быть сомнений».

Дивайн подавил зевок и попытался незаметно взглянуть на циферблат часов. «Давай, давай, переходи к делу!» Осталось всего шесть часов до той минуты, когда он очутится с друзьями в трактире за пинтой пива. В мыслях он уже предвкушал удовольствие от приятно проведенного вечера.

– Стоп! – Дивайн шлепнул руками по столу, прервав цепь своих размышлений. – Еще раз последний кусок.

– Что?

– Повторите, что вы только что говорили.

Рей выглядел растерянным: «А что он такое говорил?»

– Вы сказали, – поторопил его Дивайн, – что, как только вы увидели ботиночек…

– О да, я догадался, что это такое. Ну там, внизу.

– Не тан. – Дивайн покачал головой. – Вы сказали, что вы знали.

– Знал. Догадался. – Рей пожал плечами. Он еще сильнее разволновался. – Какая разница?

– Одно из этих слов означает уверенность. Почему вы знали?

– Это верно. Я знал. По крайней мере, думал, что знаю. Был не только ботинок, но и рука… часть руки. И этот запах. – Рей отвел взор от стола, на котором рассматривал свои обгрызанные ногти, и взглянул прямо в лицо Дивайну. – Все понятно, не так ли?

– Что понятно?

– Что это маленькая девочка, пропавшая еще тогда… Дивайн задержал дыхание.

– То, что вы говорите, Реймонд, означает: вы не просто знали, что это был труп, но знали также, чей он.

Рей больше не ерзал по стулу, он смотрел совершенно спокойно.

– Да, – произнес он, – Глории. Я знал ее. Она жила недалеко от меня. Видел ее по утрам, когда она шла в школу, по выходным, когда отправлялась с бабкой по магазинам. Да, Глория.

– 8 —

– Вот, – протянул коробочку Паркинсон, – возьмите одну.

Резник сунул в рот одну из мятных конфеток патологоанатома и прижал ее языком к небу. В маленькой комнате было так тихо, что он слышал тиканье старинных карманных часов, которые доктор носил на цепочке в жилетном кармане. Всегда элегантный Паркинсон снимал пиджак, только когда надо было надеть рабочий фартук, тогда же он вынимал запонки и закатывал рукава рубашки, прежде чем натянуть хирургические перчатки телесного цвета.

– Впечатляет, а, Чарли? Резник кивнул.

– Что поделаешь? Мы нашли ее, когда сумели.

Он снова кивнул, стараясь отогнать воспоминание об укусах на теле и лице, объеденном почти до костей.

– Чтобы разобраться, мне понадобился весь мой долгий опыт. И помогло, пожалуй, то, что это одна из самых холодных зим за многие годы. В таких зданиях, как этот склад, без отопления, температура держалась около трех-четырех градусов ниже нуля.

Личность Глории Саммерс была установлена по зубам и рентгеновскому снимку лодыжки, которую она сломала за год до этого. Когда Резник спросил ее мать, пойдет ли та в морг опознать тело дочери, Сьюзан Саммерс взглянула на него, подняв брови, и удивленно протянула: «Шутите?»

– Насколько определенно вы можете назвать причину ее смерти? – поинтересовался Резник.

– Одно совершенно определенно – удушение. – Паркинсон снял с носа бифокальные очки и начал тщательно, хотя и безо всякой необходимости, протирать их. – Нет никакого сомнения, что дыхательное горло сломано, налицо и другие признаки, подтверждающие эту гипотезу, в частности, кровоизлияние в области шеи. К тому же вздутие вен на затылке, вызванное повышением давления, когда перекрывается тон крови.

– Выходит, ее удушили?

– Совсем не обязательно. – Удовлетворенно хмыкнув, Паркинсон водрузил очки на нос. – Сзади на черепе есть глубокий пролом, обильные внешняя и внутренняя гематомы…

– Падение или удар?

– Почти определенно – удар. Об этом свидетельствует кровоизлияние под проломом. В принципе, она могла бы получить подобную пробоину в черепе и в результате падения, сами понимаете – маленькая девочка, но тогда следовало бы искать гематому выше, а не ниже пролома, где ее вообще могло и не быть.

– Какой же вариант вы выдвинете в вашей докладной о качестве основной причины смерти?

Резник разгрыз остатки мятной конфетки.

– Любой или оба. – Паркинсон пожал плечами. Он сунул руку в карман жилета и предложил Резнику еще одну мятную конфетку. – В данной ситуации, я думаю, это не будет иметь большого значения.

Когда Резник вернулся в участок, его кабинет был занят Грэхемом Миллингтоном, беседовавшим с Келлог и Дивайном. Миллингтон не осмелился занять кресло хозяина, он расхаживал рядом, как бы ожидая, что его в любую минуту могут пригласить занять его. Дивайн, хоть и считал себя спортсменом, надымил своими сигаретами «Бенсон энд Хеджес», создав точную копию Селлафильд в пасмурный день.

– Извините. – Миллингтон не очень старательно вытянулся. – Мы здесь у вас устроили «день открытых дверей»

– Полагаю, вы собрались не для того, чтобы поболтать о вечеринке? – улыбнулся Резник.

– Нет, сэр.

Инспектор несколько раз резко открыл и закрыл дверь, чтобы хоть немного разогнать дым, и оставил ее полуоткрытой.

– Лучше введите меня в курс последних событий, – обратился он ко всем сразу.

Миллингтон повернулся к Марку Дивайну, предлагая ему начать. Резник внимательно слушал, наблюдая за реакцией своих подчиненных. Дивайн наклонился вперед и весь собрался, словно готовился к рывку в борьбе за мяч в регби. В его голосе звучали нетерпеливые нотки. Линн поплотнее устроилась на стуле, ее лицо выражало легкий скептицизм. Что же касается Миллингтона, то внешне он был олицетворением моральной правоты, которую ему обеспечивали хорошо ухоженный садик и чистая рубашка. А что у него на уме, оставалось тайной, покрытой мраком. Он слишком засиделся в сержантах, и Резник не мог понять, почему так задерживается повышение, которого он, несомненно, заслуживает.

Дивайн закончил свой рассказ, и теперь все трое смотрели на шефа, в расслабленной позе откинувшегося в кресле. Из большой комнаты доносился гул обычной жизни отдела: четкие ответы на телефонные звонки, неожиданный смех, кашель, чье-то пение. Резник улыбнулся, глядя, как сдерживает себя Линн Келлог.

– Он так и сказал? – переспросил Чарли. – «Я обычно видел ее по утрам»?

– Его точные слова. Посмотрите. – Дивайн протянул свою записную книжку. – Нет никаких сомнений.

– А ты не мог включить магнитофон? – вставил реплику Миллингтон.

Дивайн нахмурился и покачал головой.

– Так что, ты думаешь, он имел в виду? – спросил Резник.

– Сэр, вы должны были видеть его! Когда он сказал: «видел ее», он имел при этом в виду – мы были знакомы. Это не было: она случайно попадалась мне на глаза, нет, это было нечто большее.

– Ты не спросил его об этом? Не пытался подтвердить свои подозрения?

– Нет, сэр. Решил, что, если я это сделаю, он может, вы знаете, замкнуться.

– Где он сейчас?

– Один из наших ребят угощает его чашкой чая.

– То, что он понял, что лежит под кучей хлама, неудивительно. Он же не слепой, наверняка читал об этом в газетах, видел фотографии. А если при этом где-то встречал девочку раньше, то имел еще больше оснований хорошо помнить эту историю.

– Но, сэр, здесь другое…

– Да-да, я понял. Мы с ним обязательно еще поговорим. – Резник вдруг почувствовал урчание в животе. Ему казалось, что утро, проведенное с патологоанатомом, надолго отобьет у него желание поесть, но, кажется, его организм не был с этим согласен.

– Линн?

– Все это очень подозрительно, несомненно. Но в то же время, если бы что-то было нечисто, разве он пришел бы сюда?

– Он или полный болван, или очень хитер, – высказал свое мнение Миллингтон.

– А что девушка, Сара? – Резник вновь обратился к Линн. – Говорила она что-нибудь о реакции парня, когда они поняли, на что натолкнулись?

– Только, что он испугался. Они оба испугались. Вы знаете, что им понадобилось больше часа, чтобы решиться прийти сюда и заявить о находке.

– Она не говорила, кто колебался больше?

– Сказала, что парень, сэр.

– Марк?

– Он не говорил об этом, только сказал, что девушка была не в себе и поэтому они пошли к нему, где она успокоилась, и они пришли сюда.

– Хорошо. – Резник встал, тут же поднялись Дивайн и Келлог. Грэхем Миллингтон отнял руку от шкафа, у которого стоял. – Марк, поговори с ним еще раз, спокойно. Линн, почему бы тебе не посидеть с ними? Посмотрите, возможно, вам удастся установить, какие в действительности были отношения у этого парня с Глорией Саммерс, если предположить, что он знал ее. И относительно склада – быть может, он и раньше использовал это место для развлечений – и близко, и удобно. Со всем, что удастся выяснить, сразу ко мне.

Когда они выходили из кабинета, зазвонил телефон. Резник снял трубку, но прикрыл микрофон ладонью.

– Линн, девушка все еще здесь?

– Думаю, что нет.

– Ничего, мы поговорим с ней позднее.

Линн не спешила уйти, ей хотелось что-то сказать.

– Я не уверена, что вы со мной согласитесь, но, если бы Реймонд знал, что в здании находится труп Глории Саммерс, он никогда не повел бы туда свою подружку, чтобы развлечься.

– Как сказать, – быстро вставил Дивайн, – все зависит от того, насколько он испорчен.

– Как чай, Реймонд? Все в порядке? Хорошо. Это мой коллега, констебль-детектив Келлог. Как я уже сказал, мы не задержим вас здесь надолго, всего несколько небольших уточняющих вопросов.

Рей покинул участок в семь минут четвертого. Его рубашка прилипла к спине. Запах пота шел от подмышек, от брюк при каждом шаге, каждом движении. Под взъерошенными волосами чесалась кожа, в правом виске стучала сильная и неутихающая боль, от которой начался тик глаза.

Они давили на него снова и снова. Особенно мужчина, но женщина тоже. Все время одни и те же вопросы. Глория, Глория… Насколько хорошо он ее знал? Что имел в виду, говоря, что видел ее? Оставляли ли с ним когда-нибудь чужих детей? Помогал ли бабушке Глории в магазине? Просили ли его что-нибудь сделать? Забирал ли иногда Глорию из школы? Насколько близко они были знакомы? Был ли он ее другом? Глории! Глупо! Как может ребенок шести лет быть его другом? Хорошо, какая она была? Расскажи, расскажи, расскажи…

Ему хотелось поскорее добраться домой и помыться. Влезть в ванну и полежать в ней подольше. У него пересохло в горле. Он купил баночку сока в палатке и выпил, прислонившись спиной к стене здания страховой компании на Дерби-роуд.

Глория была совсем малышкой. Он обратил на нее внимание из-за копны светлых волос, которые почти всегда торчали в разные стороны. У нее были синие-синие глаза. Как у куклы. Рей удивился, почему в голову пришло именно такое сравнение, ведь у него никогда не было сестры, а значит, и кукол. Впервые он заметил Глорию, когда она бежала по улице ему навстречу, размахивая леденцом на палочке, а ее бабушка, тогда он думал – мать, кричала вслед: «Осторожно, посмотри, что ты наделала! Только посмотри на себя!» Казалось, она была везде одновременно: в китайском магазинчике, где торговали чипсами, на игровой площадке, на автобусной остановке. Почти всегда с бабушкой, которую держала за руку. Она ни мгновения не стояла спокойно – размахивала руками, поддевала что-то одной ногой, тут же била по чему-то другой. Однажды ему даже пришло в голову, что, если высунуться из окна под определенным углом, он сможет видеть часть школьного двора, где она играет на переменках.

– 9 —

Резник предпочел свернуть с дороги А-153 на южную окружную, чтобы избежать неотвратимых пробок в Слифорде и на мосту Таттершалл. По дороге Б он проедет мимо дальнего края болота, без помех минует Ашби де ла Лонд, Тимберленд и Мартин-Дейлз. После Хорнкастла можно проехать через Салмонби или Соммерсби, затем Сваби, Бизбей, Молтбей ле Марш – и он на месте. Инспектор решил про себя, что обратно поедет через холмистый Волдз по верхней дороге. Там сначала будет Лаут, а затем появится башня собора Линкольна. Ее огни обычно видны за несколько миль, даже через сгущающуюся пелену тумана. Великолепное зрелище.

Но это будет позднее и, надо надеяться, хоть немного скрасит печальную миссию, которую он взял на себя.

А пока что его ждет небольшое удовольствие от лежащих на соседнем сиденье фляжки с кофе и свертка в вощеной бумаге. Там, в свертке – сыр эмменталь и ломтики ветчины, такие тонкие, что готовы обернуться вокруг пальца, подобно лепестку золота, толстый, с пупырышками, маринованный огурец, нарезанный и разложенный на солонине, сдобренной хорошим слоем горчицы, а также четыре небольших, вытянутых, словно слива, помидора, готовых лопнуть во рту, оставив на языке сладкую мякоть и маленькие зернышки.

Резник притормозил, позволив «лендроверу», обогнать его на повороте. Очевидно, еще один разорившийся фермер опаздывал в банк.

Вытащив одной рукой кассету из футляра, он вставил ее в магнитофон и прибавил громкость. Это был «Бэзи-бэнд» в самом начале пути, в 1940 году. Америке еще только предстояло вступить в войну. Из рояля лилась река звуков, в мелодию вонзались и взмывали в высоту солирующие, когда наконец в игру вступил Лестер, он повел мелодию, опираясь на четкие звуки отбиваемого ритма.

Лестер Янг.

Разъезжая с места на место с оркестром, ему удавалось избегать призыва на военную службу до 1944 года, пока под видом поклонника на него не вышел офицер по набору рекрутов. Несмотря на медицинское заключение о наличии у него сифилиса, на его пристрастие к алкоголю, таблеткам и марихуане, Лестер был призван рядовым под номером 39729502. Через шесть месяцев военный суд с позором изгнал его из армии и посадил почти на год в тюрьму. Еще до вынесения приговора был поставлен диагноз: психопатия. Суд гарантировал ему исцеление в исправительных бараках армии США в Форт-Гордоне, штат Джорджия.

Резник зажал фляжку коленями, отвинтил крышку, сделал большой глоток и перемотал пленку с тем, чтобы прослушать еще раз «Я никогда не знал». Это была одна из тех мелодий, которые Газ Кхан, по всей вероятности, сочинял на своем рояле между двумя сигарами. Вначале ведет тромбон с то мягкими, то резкими переходами, затем вступает Лестер. Он низко сгибается к микрофону, прокладывая путь, словно по камешкам через ручей, отдельными нотами, чтобы потом каскадом звуков гордости и красоты создавать мелодию, которую невозможно повторить. Резник представил себе очень худого мужчину, который сидит, откинувшись, в оркестре и слегка качает головой, пиджак-униформа ему великоват и сидит мешком, а сзади уже поднимаются трубачи, чтобы обрушить на зал финал с размахиванием национальным флагом.

Что же заставляет нас так поступать с человеком, который, несмотря на болезнь и неуверенность в себе, может создавать такое великолепие? Бросить его в каторжную тюрьму, отказывая во всем; тридцатичетырехлетнего негра из глубинки штата Джорджия? Или взять девочку с синими фарфоровыми глазами и светлыми волосами и надругаться над ее телом, захоронив его в мусорных мешках в заброшенной темноте? Что же?

«Я никогда не знал».

Резник нажал на газ и отвернул до упора регулятор громкости, так что звук, вибрируя на грани искажения, заглушал все вокруг, все мысли.

Мейблторп, городок на расстоянии менее двадцати миль вверх по побережью от Скегги, так и оставшийся его бедным родственником, встретил Резника, подобно динкенсовскому члену похоронной команды, вышедшему зимой из богадельни. Хотя вывески и предлагали обилие леденцов и сладостей, громадные сосиски и свежие сладкие бублики по пять штук за один фунт стерлингов, витрины магазинчиков по всей длине единственной и главной улицы были заколочены до самого верха досками. Седой человек в старой шинели Королевских Воздушных Сил поклонился Резнику, а его фокстерьер с короткой, словно проволочной шерстью, проявил повышенный интерес к его ногам. Перед ним лежала широкая бетонная набережная, выглядевшая так же гостеприимно, как «Линия Мажино». За ней, теряясь в тумане, монотонно посылало на берег свои холодные волны Северное море, больше похожее на грязную лужу.

В домике постройки 30-х годов, с фасадом, украшенным набрызганной на него мелкой галькой, жила переехавшая сюда Эдит Саммерс. Он был третьим от углового кафе, рекламировавшего фирменное блюдо из свежевыловленной трески с жареным картофелем: «В стоимость входит чай, за хлеб и масло – дополнительная плата». Она не произнесла ни слова, когда узнала стоявшего перед входной дверью Резника, съежившегося под мелким дождем и ветром.

Бабушка Глории перевезла сюда из старой квартиры аквариум и столик с позолоченной окантовкой, взяла в аренду новый телевизор, закрепленный на черном металлическом столике на колесиках. На экране, цвета которого оставляли желать лучшего, Петула Кларк задумчиво смотрела на Фреда Астера, с легким ирландским акцентом исполнявшего песню «Как идут дела в Глоссо-Морро?» Эдит оставила Резника в этой маленькой комнате с низким потолком и вскоре вернулась с чашками и блюдцем.

– Я не очень долго?

А затем, когда он устроился поудобней и начал пить чуть теплый чай, добавила:

– Я знаю, почему вы здесь. Резник кивнул.

– Я была права, не так ли?

– Да, но…

– Ведь я не ошиблась?

– Да.

Вначале ему показалось, что она сможет сдержаться, сохранить мужество до его ухода, но, сидя напротив, на расстоянии вытянутой руки, увидел, как сразу осунулось ее лицо, сморщилось, словно надувной шарик, из которого выходит воздух.

Первые рыдания еще только начали сострясать все ее существо, как Резник, отставив чашку и блюдце, опустился около нее на колени и обнял за плечи. Эдит припала лицом к его плечу, прижавшись щекой к грубой ткани пиджака.

– Он… мучил ее? Делал с ней что-нибудь? – Эти вопросы она задала позднее, когда темнота подступила уже к самым окнам. На этот раз чай приготовил Резник. Чайник он поставил перед решеткой электрического камина, небрежно накрыв его вязаным колпаком.

– Мы точно не знаем. Прошло слишком много времени, пока мы нашли ее. Но надо считать, что да, по крайней мере, это вероятно. – У него по спине даже пробежали мурашки, но не от холода. – Извините меня.

– Я не могу понять этого. – Эдит покачала головой. – А вы можете? Как кто-либо в здравом уме?..

– Нет, – твердо ответил Резник.

– Тогда, конечно, все дело в этом, – задумчиво произнесла она. – Они не в своем уме, правда?

Он промолчал.

– Больные… Их необходимо наказать, изолировать. Он протянул к ней руку.

– Нет-нет. Все в порядке. Со мной все в порядке.

В комнате, казалось, не хватает воздуха. Камин поджаривал правую ногу Резника, в то время как левой было даже прохладно. Вопреки желанию мысли возвращались к долгой дороге домой, к необходимости завтра утром вновь побывать на заброшенном складе, где нашли труп девочки.

– Похороны, – внезапно произнесла Эдит. – Что будет с похоронами?

– Вероятно, мать Глории… – начал было Резник и тут же осекся.

– Я знаю, это моя вина.

– Нет.

– Да. Это моя вина.

– Ни от кого нельзя требовать не отходить от ребенка ни на минуту. Там, где вы ее оставили…

Но не это имела в виду Эдит Саммерс. Она говорила о своей дочери Сьюзан. Это был поздний ребенок, и отец просто не хотел ничего знать о ее существовании первые шесть месяцев. А затем, после полутора лет мучений, бросил их и женился на женщине из Илкестона, работавшей в магазине «Сейфей» кассиршей. Она была старше него и все точно рассчитала. Он не появлялся, пока Сьюзан не исполнилось десять лет. Эдит были неприятны его приходы, и сна терпела их, сжав зубы.

Вскоре все, казалось, изменилось. Отец Сьюзан бросил ту женщину и опять появился в их городе. Он поселился с двумя таксистами в Топ-Вэлли и тоже стал водить такси. «Эдит, – говорил он, улыбаясь, во время участившихся теперь визитов. – Эди, не расстраивайся. Она ведь и моя дочка, не правда ли, принцесса?» Он покупал Сьюзан шоколадки, журналы с картинками, самые популярные диски, которые она слушала на тайваньском проигрывателе, подключенном к радио (его рождественский подарок). «Эй, папина дочка!»

Так продолжалось три года. Каждый раз, высаживая пассажира где-то поблизости, он наносил короткий визит, после которого девочка долго не могла вернуться к нормальному ритму жизни. А однажды, в воскресный день, он поцеловал Сьюзан в волосы и сказал Эдит: «Послушай, возьми пальто и пойдем в трактир. Подожди нас, принцесса, и ни о чем не беспокойся. Мы вернемся домой после пары стаканчиков».

За рюмочной джина и пинтой пива он рассказал ей об американке, которая приехала сюда на праздник: «Я просто посадил ее в машину – короткая поездка от «Лейс-холл» до «Сказаний о Робине Гуде». Кто бы мог подумать, что мы так подружимся?» Она пригласила его в Америку, обещала поручиться за него, помочь устроиться на новом месте, подыскать работу. «А Сьюзан?» – спросила Эдит. «Она сможет приезжать но мне. В каникулы. А я вышлю ей деньги на дорогу».

Все, что они получили от него – почтовые открытки и Микки Мауса, потерявшего ногу во время полета. Сьюзан обижалась, плакала, говорила, что ей все равно. Так было до того дня, когда она в первый раз не пришла ночевать домой, а утром, выйдя из красной с золотом «кортины», за рулем которой сидел двадцатипятилетний парень, заявила матери прямо в лицо: «Это моя жизнь, и я буду жить, как хочу, а ты не мешай мне». Это произошло за несколько дней до ее пятнадцатилетия.

Эдит взглянула на стоящий у камина чайник:

– Не думаю, что его стоит пить?

– Я приготовлю свежий. – Резник попытался выдавить из себя улыбку.

– Нет уж, позвольте, я это сделаю сама. – Она поднялась. – Все-таки это мой дом, мое бунгало. Вы не забыли, что пришли ко мне в гости?

Он последовал за ней в такую маленькую кухню, что всякий раз, когда ей надо было достать ложку или пакет молока, ему приходилось задерживать дыхание и втягивать живот.

– Ей было шестнадцать, когда она забеременела, – продолжала Эдит в ожидании, пока заварится чай. – Странно, что это не произошло раньше. Все мои просьбы быть осторожней, вы понимаете, приводили только к грубости. Она заявляла, чтобы я занималась своими делами и оставила ее в покое. Наверное, мне следовало быть понастойчивей, закатить ей сцену, как бы она ни брыкалась и ни кричала, потащить ее к доктору, к кому-то еще, кто мог бы помочь. – Глубоко вздохнув, она стала разливать чай. – Но я ничего этого не сделала, оставила все как было. Посмотрите, – она протянула ему чашку с блюдцем, – не слишком крепко?

Резник кивнул – все хорошо, и они вернулись в гостиную.

– Потом оказалось, – голос Эдит звучал монотонно, без эмоций, – что она попала в компанию парней, которые передавали ее друг другу, как подстилку. Она могла забеременеть от любого из них, и все, конечно, отказались от будущего ребенка. Сьюзан была напугана, приходила в ужас от одной мысли, что над ней будут смеяться, указывать пальцем, да к тому же медицинское обследование – кровь на анализ и все такое прочее.

Эдит, не вставая, наклонилась вперед и стряхнула пепел с сигареты на бежевые плитки, которыми был выложен пол вокруг камина.

– Она могла бы сделать аборт, но была слишком напугана. Все, о чем она могла говорить – оставить ребенка в больнице. Мне кажется, где-то в душе я надеялась, что, после того как она родит и подержит ребенка на руках, все изменится. Но нет. Сьюзан думала только о себе. Ничего, что требовало от нее больших усилий, чем открыть рот или раздвинуть ноги, она не хотела знать.

Эдит резко опустила чашку на блюдце и взглянула прямо в лицо Резнику.

– После того, что я натворила с воспитанием собственной дочери, как я могла даже подумать, что сумею кого-то воспитать?!

– Послушайте, – Резник отставил чай, загасил сигарету и протянул ей обе руки, – в том, что произошло, вашей вины нет.

Прошло немало времени, прежде чем она прошептала:

– Нет? А кто убежал и оставил ее? Кто зашел за угол купить пачку сигарет? Кто?

Резник отпустил ее, только когда почувствовал, как онемели его руки, и решил, что брюки от жара камина должны вот-вот загореться.

Дождь на улице прекратился, но порывы ветра резали, как ножом. Прежде чем сесть в машину, он какое-то время стоял, слушая шум моря, глухие раскаты прибоя. Больше ему здесь делать было нечего, он повернул в замке ключ зажигания, освободил ручной тормоз, вытянул подсос и зажег сигнал поворота.

– 10 —

– Ты это уже читал?

– Что ты сказала?

– Я спросила, ты читал…

– Лоррейн, это бесполезно. Я не слышу ни одного слова.

Лоррейн знала, что вздыхать или качать головой бессмысленно. Она отодвинула газету в сторону и отпила кофе без кофеина «Голд бленд» из красной кружки с надписью «Нескафе». На плите на слабом огне кипели картофель и морковь, через пять минут туда надо будет высыпать горошек из большого пакета, добавить чайную ложку сахара и щепотку соли, как обычно делала ее мать. Тогда же надо будет проверить духовку. Если рыба в фольге будет готова, ее надо переставить и подправить температуру для любимого Майклом датского яблочного пая «Сара Ли», промазанного простым и заварным кремом.

– Ты прекрасно знаешь и все равно постоянно так делаешь, – раздраженно произнес Майкл, войдя в кухню с полотенцем, которым продолжал вытирать волосы.

– Что ты имеешь в виду?

– 3адаешь мне вопросы, когда я принимаю душ, хотя знаешь, что я не могу услышать, о чем ты говоришь.

– Майкл, я не нарочно.

– Хорошо. – Он наклонился поцеловать ее в щеку, но промахнулся и чмокнул в шею. – Что бы ты ни говорила, я не слышал.

Этот дом они купили год тому назад за сумму на пять тысяч меньше первоначально запрошенной и были довольны своим приобретением. Им повезло, потому что в тот период дела на рынке недвижимости шли далеко не блестяще, так что им достались в придачу еще ковры и занавески. Это было совсем не лишнее, хотя, как уверяла Лоррейн, они совсем не в ее вкусе и она тут же выбросит их, как только они смогут себе это позволить. Но зато Лоррейн настояла на установке нового оборудования на кухне с таким покрытием, чтобы достаточно было только провести тряпкой и все блестело, а также заменила газ на электричество. Рядом с кухней была маленькая комнатка: «Наверняка нам не слишком дорого обойдется сделать из нее душевую? Тогда нам не придется наступать друг другу на пятки по утрам».

И, плюнув на все свои планы, Майкл Моррисон, только что женившийся на молоденькой, гораздо моложе себя женщине, был вынужден делать все, чтобы второй брак был успешным. Он не мог допустить повторения ошибок, как своих, так и его первой жены Дианы.

Кроме того, иметь еще один душ – совсем неплохая идея. Ведь, хотя ему приходилось вставать довольно рано, чтобы успеть на поезд, Лоррейн всегда поднималась вместе с ним. Во-первых, чтобы приготовить ему полноценный завтрак, а во-вторых, она любила после ухода Майкла отставить в сторону посуду и, сидя за чашкой кофе, неспешно почитать утреннюю «Мейл». Там непременно находилась маленькая пикантная новость, которую всегда можно вставить в разговор с другими кассиршами, а иногда и клиентом: «Вы читали о…» – спрашивала она, взвешивая мешочки с разменной монетой. Это как-то оживляло отношения с людьми, придавало им личный оттенок, ведь надо же хоть чем-то отличаться от компьютеров.

– Что у нас на обед? – Майкл сходил в комнату и возвратился с бутылкой шотландского виски в руке. Лоррейн предпочла бы, чтобы он оставил бутылку в покое, зная, что он уже принял одну-две порции по дороге домой. Однажды она уже пыталась протестовать против выпивки и теперь точно знала, что лучше промолчать: прикусить язычок и не раскрывать рта.

– Рыба, – ответила она.

– Я знаю, что рыба, но какая?

– Лосось.

Он молча взглянул на нее и плеснул в стакан с толстым дном виски на два пальца.

– Рыба свежая, – продолжала Лоррейн, – от «Сейнс-бери».

– Хороший кусок?

Она отрицательно покачала головой.

– Вся рыбина целиком.

– Наверное, стоит немало.

– Мне удалось купить подешевле.

– Тогда и в самом деле стоит поскорее приготовить ее. Ты уверена, что она не подпорчена? Без душка?

«Он что, считает, что можно заплатить больше шести фунтов за несвежую рыбу?»

– Поймана сегодня утром. По крайней мере, мне клялись в этом.

Майкл добавил в стакан с виски немного воды, совсем немного. «Какой смысл покупать хорошее висни и портить его водой?»

– Этим торгашам никогда нельзя верить, – высказался он. – Они говорят, что хотят. С другой стороны, продавать – их работа. И, если для этого нужно слегка исказить факты… – он сделал глоток из стакана, – …что ж, приходится это делать.

Майкл и сам имел отношение к торговле, правда, это было заводское оборудование. Однажды он попытался объяснить жене, в чем заключается его работа, но ничего, кроме приступа раздражения, это не вызвало. Она не могла ничего понять, и он обвинил ее в тупости. Сейчас она заставила себя не думать о Майкле, попавшем в ситуацию, когда надо «исказить фанты».

– В любом случае, – убежденно заявила она, – это был не просто торгаш, а продавец рыбы.

Майкл рассмеялся и плеснул в стакан еще немного виски.

– В фартуке и с большим сачком в руках, не так ли?

– Вот именно.

Майкл наклонился и подчеркнуто нежно поцеловал жену, правда, не в губы, но поцеловал. Ей была неприятна такая чрезмерная снисходительность.

– Сколько же стоил этот замечательный лосось?

– Только четыре фунта. Я же сказала – это была распродажа.

– Четыре фунта! – Майкл фыркнул. – Пусть только попробует оказаться плохим.

Пообедав, Майкл любил посидеть наверху в гостиной, развалившись в кресле и закинув одну ногу на подлокотник. Когда Лоррейн была маленькой, ее мать уверяла, что таким образом растягивают обивку мебели. После того как она заканчивала дела на кухне, они некоторое время вместе смотрели телевизор. Однако ей нередко толчком локтя приходилось будить Майкла, и, чаще всего, посмотрев анонс новостей, супруги шли спать, если, конечно, не было сенсаций вроде крушения самолета или другой крупной аварии.

Иногда, особенно в конце недели, они располагались в гостиной на первом этаже. Майкл ставил тогда на проигрыватель пластинки Криса де Бурга, Криса Ри или Дай Стрейтс.

Когда первый раз он занимался с Лоррейн любовью в маленькой однокомнатной квартирке, куда перебрался после развода, он заранее поставил пластинку с мелодиями из «Леди в красном». «Это будет наша песня», – подумала тогда Лоррейн, но никогда не говорила об этом вслух.

Хотя и теперь, случалось, он перехватывал ее, когда она, раздевшись, шла в ванную комнату, и, притянув к себе, пропускал руку между ног, поглаживая пальцами ее припухлости. Но бывало и по-другому – в компании друзей по пятницам или субботам, когда шла по кругу третья бутылка, Майкл нередко начинал игриво заглядывать в вырез платья или блузки чужих жен.

Лоррейн прекрасно помнила, как около месяца тому назад, в момент особой нежности, она сама поставила на проигрыватель пластинку и, пристроившись на ковре около кресла Майкла, положила голову ему на колени. Когда зазвучала «Леди в красном», она с грустью в голосе спросила: «Ты помнишь, Майкл, когда мы впервые слушали эту мелодию вместе?» «Нет, – ответил он. – А что?»

Лоррейн сидела перед зеркалом и протирала кожу вокруг глаз цветным тампоном. Она слышала, как Майкл мочится в туалете. Этого терпеть не могла ее мать. «Если не умеешь направить струю в бок унитаза, – не уставала повторять она отцу Лоррейн, – то хотя бы постарайся быть внимательным к другим и спускай воду до тех пор, пока не закончишь». Майкл часто даже не закрывал дверь в ванную.

Что же касается пуканья… Она думала, что мать даже не подозревает о существовании такого выражения, не говоря уже о самом действии, такого просто не могло быть в солидном квартале Руджелей, где они жили.

«Устал?» – спрашивала Лоррейн, когда Майкл укладывался в постель рядом с ней. «Выжат как лимон». «Ах ты бедняжка!» Протянув под одеялом руку, она начинала слегка поглаживать его по груди и животу, но он только ворчал, переворачивался на бон и отодвигался от нее.

Так же было и сейчас.

«Ах, если бы она была Джулией Робертс из фильма «Хорошенькая женщина», – мечтала Лоррейн, она бы не позволила отделаться от себя так легко. Она прошлась бы пальцами сверху донизу по его спине, по ягодицам и ниже. Увы, она не была Джулией Робертс!»

Майкл начал похрапывать, свернувшись в клубочек на своей стороне.

– Майкл, – прошептала она, касаясь его пальцем ноги.

– Я только заснул.

– Я хотела сказать, когда ты был под душем, но забыла…

– Это было сто лет назад.

– Да-да. Только…

– Только что, ради Бога?

– Та маленькая девочка, ну, которая пропала. Ты помнишь, это было во всех газетах…

– Ну и что с ней?

– Нашли ее тело. Ее убили. Майкл резко повернулся лицом к ней.

– Конечно, убили. А что же, ты думала, могло случиться?

Лоррейн проснулась и взглянула на часы. Двадцать восемь минут четвертого. Сначала она подумала: Майкл повернулся и разбудил ее, или ей захотелось в туалет. Поняв, что это ни то ни другое, она спустила с кровати ноги и нащупала на полу тапочки. Халат висел у двери.

Эмили лежала лицом вниз, одна нога свешивалась с кроватки, другая оказалась под подушкой. Головка упиралась в деревянную спинку, пряди рыжеватых волос разметались. Ночная рубашка вместе со смятой простыней запуталась вокруг ее талии. Лоррейн осторожно, чтобы не разбудить, поправила постель и уложила девочку.

Майклу приходилось около двух часов добираться до работы, поэтому почти всегда дочь была в постели еще до его возвращения домой. Единственное время, когда он видел ее – сорок пять минут по утрам и уик-энд. Лоррейн сама забирала ее из школы, готовила, слушала ее болтовню. Она же восхищалась примитивными рисунками девочки, восклицая: «О, как замечательно!», а потом прикрепляла эти яркие мазюкалки на дверцу холодильника.

Именно Лоррейн приходилось завозить Эмили в дом ее матери – Дианы, первой жены Майкла. Через семь часов Лоррейн забирала девочку, стараясь не смотреть в лицо женщины, не видеть ее слез, потемневших припухших глаз.

Лоррейн замерла в полумраке, глядя на падчерицу, в то время как в ее воображении возникали картины, навеянные сообщениями полиции о пропавшей девочке и ее убийстве.

– 11 —

Всего около часа провел Патель на улице в этот обычный серый день в конце года (день, от которого не ждешь ничего, кроме того, что он кончится), как получил плевок в лицо.

Он вышел из участка, чтобы снять показания относительно недавней кражи у помощника управляющего строительной компании на углу Лестер Гейт и Лоу Пеймент. Заодно он надеялся выяснить возможность получения займа под переезд в район получше, туда, где не будет течь кран и нет древесного жучка.

На спуске у магазина «М энд С» он вежливо покачал головой, отказывая людям, выясняющим общественное мнение относительно состояния рынка. Затем задержался около молодого художника, изображавшего на тротуаре цветными мелками «Мадонну с младенцем» в духе Ренессанса. Немного дальше, у перекрестка, чернокожий мускулистый мим, несмотря на прохладную погоду одетый в одну лишь майку и спортивные брюки, делал медленные плавные движения под аккомпанемент записанного на пленку джаза электроинструментов. За ним с восхищением наблюдала довольно большая группа зрителей. Патель не спеша обошел их стороной. Часы на «Каунсил Хаус» только что пробили четверть, а встреча у него была назначена на половину. Едва он сунул руку в карман за монеткой для мима, как синий фургон, спускавшийся с Лоу Пеймент, резко затормозил у пешеходного перехода, чтобы избежать столкновения с детской коляской.

Женщина лет за тридцать, в черных брюках и пальто из искусственного меха, с сигаретой в руке, резко развернула коляску, так что ее задние колеса замерли на расстоянии фута от крыла фургона.

– Ты что, ополоумел, придурок! – завизжала она. – Ты что, черт возьми, делаешь? Ездить не умеешь, идиот!

– Леди… – попытался что-то сказать водитель через приспущенное стекло.

– Ты чуть не врезался в меня. Прямо в коляску.

– Но послушайте…

– Если бы у меня не было глаз, ты бы прямо переехал через нее. Ты бы и ребенка задавил. И что бы потом было?

– Леди…

– Что бы ты говорил в суде по обвинению в убийстве?

– Послушайте…

– Ты сам, черт подери, послушай!

Покачав головой, как бы показывая толпе, которая стала перетекать от представления мима к этому новому представлению, что он не собирается больше тратить попусту слова, водитель поднял боковое стекло и включил зажигание. Женщина быстро отступила назад и, резко размахнувшись, сильно ударила ногой по дверце, так что в ней образовалась вмятина.

– Осторожнее! – Водитель вновь опустил стекло.

– Кому ты это говоришь? Это ты должен быть осторожнее! Кто ехал здесь с такой скоростью? Придурок! – И она нанесла новый удар ногой по дверце.

– Ну что ж!

Водитель распахнул дверь фургона и вылез. Толпа притихла.

– Извините, – проговорил Патель, выступая вперед, – извините, – повторил он, встав между ними. – Мадам, сэр.

– Катись отсюда к черту! – закричала женщина. – Кто тебя просит совать сюда свой нос?

– Да, – добавил водитель. – Нам только советов от таких, как ты, и не хватало.

– Единственное, что я хочу… – сделал попытку Патель.

– Послушай, – проворчал водитель, надвинувшись на него, – отвали!

– Я… – начал Патель, потянувшись к карману за служебным удостоверением.

– Отвяжись! – проорала женщина и, быстро запрокинув назад голову, плюнула прямо в лицо Пателю.

– Я офицер полиции, – проговорил он, моргая и стирая слюну с лица.

– Да, – добавила она, – а я королева Шеба. Патель не стал доставать удостоверение, а вместо этого достал бумажную салфетку. Водитель забрался в свой фургон, а женщина откатила от него коляску. Через несколько минут каждый отправился своей дорогой, зрители вновь вернулись к миму или продолжили осмотр витрин. И только Линн Келлог осталась стоять там, где была, у входа в магазин «Валлис», раздумывая, что лучше – незаметно уйти или, если Патель ее заметил, подойти к нему.

Она недолго размышляла. Когда Линн слегка коснулась его руки и улыбнулась, он еще не сдвинулся с места.

– Удивительно, не правда ли? – кивнул ей Патель, пытаясь изобразить ответную улыбку. – Пытаешься помочь, и вот что происходит. – Ну да неважно.

– У тебя есть время на чашечку кофе?

– Нет. – Он посмотрел на часы. – На самом деле, нет… но…

Они прошли через небольшой магазин, где продавались декоративные горшочки, дорогая оберточная бумага, картонные картинки очаровательных кошечек, и поднялись на второй этаж в маленькое кафе, которое посещали в основном женщины из районов Саутвелла и Бартон Джойса, носившие платья с цветочным орнаментом и дорогие пальто из верблюжьей шерсти.

– Почему ты не довел дело до конца? – спросила Линн, размешивая в чашке сахар.

– Ты имеешь в виду – почему я не показал им свое удостоверение?

Линн кивнула.

– Не видел в этом особого смысла. Я офицер полиции и не должен поддаваться на их первую реакцию. – Патель попробовал кофе и решил, что на вид этот напиток гораздо лучше. – Что бы я им ни показал, не думаю, что они поверили бы мне, будто я детектив.

– Если это утешит тебя, Диптак, то я сознаюсь: не сомневаюсь, что они бы и мне не поверили. – Линн кисло улыбнулась.

Кондитерский магазин был полон детишек, тянувших за руки своих родителей. Только и слышалось: «Купи! Дай! Я хочу!» Линн набрала в маленький ковшик старомодных полосатых «раковых шеек», немного черной лакрицы с белой мягкой начинкой, шоколадных лимончиков и несколько пакетиков розового щербета. Конечно, одной ей было нипочем не съесть все это, зато на работе было немало коллег, всегда готовых помочь.

– Сколько с меня?

Сара Прайн выглядела совсем юной в своей форменной одежде розового цвета и маленьком фартучке в полоску. Такая форма была выбрана хозяевами, чтобы придать видимость добрых старых времен, когда все было хорошо и детские сладости не ложились тяжелым грузом на бюджет одинокой матери, получающей пособие от социальной службы, а излишек сахара не портил зубов.

– Один фунт сорок восемь пенсов.

Линн удивилась и подала пятифунтовую купюру.

– Помните меня?

Конечно, она помнила. Ее маленькие щечки втянулись еще сильнее, а руки слегка дрожали, когда она сдавала сдачу.

– Я хотела бы поговорить с вами.

– Не здесь.

– Вы предпочли бы прийти в участок?

Плечи Сары напряглись, когда она быстро и резко мотнула головой.

– Когда у вас перерыв?

– Я рано ухожу на обед.

– Как рано?

– В одиннадцать тридцать.

– Я встречу вас у магазина. Мы найдем место, где можно будет посидеть и поговорить?

Сара снова кивнула и, взяв пакет у следующего покупателя, положила его на весы. Линн засунула в рот «раковую шейку» и вышла из магазина.

– А как с оружием? – спросил Патель.

– С пистолетом?

– Да, вы говорите, он вынул его из кармана?

– Из внутреннего кармана синей джинсовой куртки.

– Рабочая куртка?

– Шикарнее. Он не выглядел так, будто появился со строительной площадки. Кроме того, на ней не было накладок на плечах и локтях, как на рабочей одежде.

Патель кивнул и записал что-то в блокнот.

Помощником управляющего оказалась женщина. Они вначале ждали у стола для справок, пока не прозвучал зуммер и их не проводили в эту узкую, без окон комнату, в которой едва помещались стол и два стула. Когда он спросил ее об имени, она молча указала на бляху, косо приколотую на груди, – «Алисон Морли».

– Вы не знаете, какой системы был пистолет?

– Нет. Кроме того, что это был…

– Да?..

– Черный. Он был черный.

– Длинный?

– Не очень. – Она покачала головой, немного помолчала. – Я полагаю, это зависит от того, с чем сравнивать.

Патель положил ручку и вытянул руки, раздвинув их примерно на двадцать сантиметров.

– Вы думаете, он был такой длины? – спросила она.

– Не знаю, это должны сказать вы.

– Знаете, я видела по телевизору один фильм с Клинтом Иствудом, он еще не мог доесть свой гамбургер, потому что на другой стороне улицы совершалось нападение. Была стрельба, столкновение автомобилей, а потом он встал там с таким же пистолетом…

– «Магнум», – подсказал Патель.

– Его так называют? Во всяком случае, он направил его на гангстера или кого-то, делая вид, будто не знает, остались в нем пули или уже нет. Это, по-моему, и смешно, и глупо, ведь он полицейский, значит, профессионал, и должен знать, сколько патронов осталось в его пистолете. Вы так не думаете?

– Пожалуй… – кивнул Патель.

– Я считаю, если вы на посту и вооружены, вы должны знать, сколько пуль у вас осталось, не правда ли?

Патель, который никогда не носил оружия и очень надеялся, что оно ему никогда не понадобится, ответил:

– Да, конечно, должен.

– Во всяком случае, – продолжила Алисон Морли, – у грабителя был такой же большой пистолет.

– «Магнум-45» – самый мощный пистолет в мире», – процитировал по памяти фразу из фильма Патель. – И оружие, которое направил на вас через стекло тот человек, было такого же размера?

– Возможно, и нет. Но все равно было очень страшно.

– Вы очень испугались?

Она посмотрела на Пателя, улыбнулась краешком рта и доверительно шепнула:

– Я думала, что напущу в штаны.

Линн Келлог и Сара сидели на скамейке недалеко от магазина. Разговаривая, они опустошали содержимое пакета Линн. Вначале та расспрашивала девушку о работе, пытаясь несколько успокоить ее.

– Мне нечего больше сказать вам, – говорила Сара, вытягивая из пакета очередную конфетку, – об этой бедной девочке. Я все время только об этом и думаю.

– Я хотела спросить вас о вашем приятеле, – заметила Линн.

– Приятеле?

– Да, о Реймонде.

– Реймонд не мой приятель.

– Извини, я думала…

– Я вообще впервые увидела его в тот вечер.

– О… – произнесла Линн, глядя на сидевшую в полоборота к ней Сару: девушка старательно смотрела в сторону. – Я думала…

– Что мы были знакомы раньше?

– Да, мне так казалось…

– Потому что я пошла с ним?

– Думаю, что так.

Сара взглянула на Линн и резко отвернулась.

– У нас ничего такого не было.

– Послушай, Сара…

– Я говорю – ничего не было.

– Сара…

– Ничего серьезного.

На мгновение Линн слегка коснулась руки девушки.

– Сара, меня это совсем не касается.

Сара Прайн поднялась на ноги и стряхнула крошки розового щербета со своего передника. Выше по улице напротив магазина «С энд А» уличный певец в смешной шляпе и с красным носом пел, подыгрывая себе на банджо, «Вокруг моего сердца синие горы, Вирджиния». Этот вариант песенки отличался от того, который Линн слышала раньше.

– Сара, – обратилась она к девушке, пытаясь придать голосу интонации дружеского участия старшей сестры.

Сара вновь села.

– Эти пустые строения, куда вы пошли с Реймондом… У тебя не появлялось ощущения, что он бывал там раньше?

Прежде чем ответить, она помолчала, покусывая ноготь на мизинце.

– Я как-то не думала об этом, но, полагаю, что да… Он знал, куда вел меня. Да. Я имею в виду, что он не спотыкался там в темноте.

– А внутри?

– О, я не знаю. Мы ведь не заходили далеко внутрь. Мы остановились почти у двери.

– Там вы и… – Линн помедлила, – …целовались?

– Да.

– Хорошо, а как вел себя Реймонд до того, как у вас возникло подозрение, что там может быть что-то нехорошее?

Сара покусала нижнюю губу.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Ну, скажем, был ли он, например, возбужден, нервничал ли он?

– Он не нервничал, нет. Только после.

– После того как вы обнаружили тело Глории? Сара кивнула.

– А до того момента, выходит, он ни о чем не беспокоился?

Сара нахмурилась, не совсем понимая.

– Реймонд, он не был напуган?

– Нет. Ему нечего было бояться, не так ли? Тем более что у него был нож.

Линн почувствовала, как по шее пробежали мурашки.

– Нож, Сара? Какой это был нож?

– Скажите, – поинтересовалась Алисон Морли, положив руки на стол и опираясь на локти, – вы будете еще со мной беседовать?

– Не знаю, – ответил Патель. – Если найдем преступника, арестуем его, тогда – да, это вполне возможно.

– А опознание?

– Может быть.

Алисон Морли удостоила его кивком, затем, поднявшись, одернула по бокам юбку.

– Спасибо за то, что уделили мне время, – поблагодарил Патель и внезапно почувствовал, что она внимательно наблюдает за тем, как он убирает блокнот и ручку, отодвигает стул.

– Вы не местный, не так ли? – спросила она. Патель покачал головой.

– Брэдфорд. Моя семья родом из Брэдфорда. Алисон Морли кивнула.

– Мне казалось, у вас, скорее, йоркширский акцент.

– Почему?

– Такой акцент у моей двоюродной сестры, а она родом из небольшого городка на окраине Лидса.

– Да. – Он оглянулся на дверь и начал пятиться назад. – Хорошо, спасибо за оказанную помощь.

– Подождите минутку.

Она достала из кармана маленький носовой платок и вытерла им лацкан его пиджака.

– На вас что-то попало.

Патель смотрел, с какой осторожностью она это делала. Табличка с ее именем почти касалась другого лацкана. Он заметил у нее на подбородке на уровне ямочки небольшую родинку.

– Все в порядке, – произнесла она удовлетворенно и отступила назад.

– Послушайте, – Патель быстро выталкивал из себя слова, – вы не хотите сходить со мной куда-нибудь в ближайшие дни?

– Почему нет? – Алисон Морли слегка отступила назад. – Мы могли бы поговорить о вашей закладной. Посмотрим, не пришло ли время подумать об отсрочке.

– 12 —

Резник вышел из кабинета Джека Скелтона просвещенным. Вернувшийся с двухмильной пробежки суперинтендант достал из тщательно упакованного в фольгу свертка две дощечки из сухого гипса, оказавшиеся ломтиками шведского хрустящего хлебца, три стебля зеленого сельдерея и яблоко.

– Вы слушали сегодня утром радио, Чарли? – спросил Скелтон, скрупулезно разрезая яблоко на четыре дольки, которые затем также поделил пополам. – Две трети населения подвергают свое здоровье серьезному риску из-за привычки есть горячую жидкую пищу. В результате – рак прямой кишки, рак желудка.

Вот почему Резник вошел в продуктовый магазин, полный самых лучших намерений. В конце концов, нет ничего страшного, если он купит бутерброд с салатом на сером хлебе без соуса, майонеза или масла. Можно взять творог, в нем мало углеводов, особенно если остановить свой выбор на обезжиренном. Конечно, это не будет так вкусно, но, если речь идет о здоровье, это не такая уж большая жертва.

– С вас два фунта и тридцать пять пенсов.

Такая цена получилась из-за второго бутерброда – черного ржаного тминного хлеба с «радиччо» в чесночном соусе, куриной печенкой и фруктами. Да еще из-за кусочка сыра камбазола, который так аппетитно лежал в конце прилавка.

– Привет, Кевин!

– Сэр.

Нейлор шел от камер предварительного заключения, когда Резник собирался подняться по лестнице.

– У вас все в порядке?

– Да, сэр.

– И с женой?

– Да, сэр.

– С ребенком?

– Да, сэр.

Нейлор открыл дверь в их комнату и торопливо ушел в безопасное от начальника место в дальнем углу, где от волнения начал перекладывать на столе разные бумажки.

Резник захлопнул дверь носком ботинка и разложил завтрак рядом с расписанием дежурств, облизав с пальцев жир, просочившийся сквозь бумажный пакет. Несколько месяцев назад Кевин Нейлор приходил к нему, чтобы выяснить возможность перевода из отделения. Насколько Резнику было известно, дальше этого молодой констебль-детектив не пошел, но слухи о том, что у него дома не все в порядке, держались. Говорили, что продолжаются ссоры между ним и его женой Дебби, что существуют трудности у Дебби с ребенком. Резник спросил однажды об этом у Линн Келлог, и та рассказала о послеродовой депрессии у Дебби. Правда, добавила, что, по ее сведениям, положение приходит в норму. Нейлор выпивал, когда не был на дежурстве, но, учитывая обстановку у него дома, в этом не было ничего странного. Если он и перебирал иногда, об этом никто не болтал.

И все же…

Резник жевал и продолжал думать о проблеме Кевина Нейлора. Результат его размышлений сводился к тому, что надо попытаться вытянуть из Нейлора что-либо попространнее, чем его обычные односложные ответы. Его раздумья прервал звонок телефона. Торопливо проглотив все, что было у него во рту, он поднял трубку.

– Не знаю, не знаю, – ответил он на сообщение Линн Келлог. – Удивительнее было бы, если бы такой парень вышел на улицу вечером в пятницу или субботу без ножа. Но тем не менее думаю, большого вреда не будет, если задать ему еще несколько вопросов… Нет, нет, пусть Марк пройдется по нему еще раз. Кроме того, у меня другие планы в отношении вас. Что вы думаете о прогулке на побережье?

Лоррейн никак не могла решиться рассказать Майклу обо всем, что происходит. Она представляла, какой будет реакция. И не то чтобы она считала его неразумным или чрезмерно вспыльчивым, нет, нет – он был совершенно нормален во всем… кроме отношений дочери и его бывшей жены Дианы. Она хорошо помнит историю с письмами, которые Диана присылала Эмили. Это были даже не письма, а маленькие открыточки в рамочках из цветочков. Эмили толком даже не могла прочитать их, почерк у Дианы был не из лучших. Но подпись: «Мама, люблю, целую» – она могла понять.

Майкл рвал их, когда находил, но это обычно случалось через какое-то время, так как почту приносили по утрам, уже после его ухода на работу. К тому же Лоррейн считала, что лучше ему не знать о них.

Однажды, найдя такую открыточку, он устроил настоящий скандал: «Как долго это будет продолжаться?» – риторически вопрошал он, сверкая глазами на Лоррейн, как если бы это была ее вина. А когда она воскликнула: «О Господи!» – он совсем обезумел. Вытащил ящик комода и высыпал все открытки на кровать и на пол. Эмили ударилась в рев, когда он начал рвать их, она просто испугалась. «Видишь, – кричал Майкл, задыхаясь, – видишь, как это на нее действует?»

После этого начались звонки по телефону. Первое время Диана спокойно спрашивала, может ли она поговорить с Эмили. Лиана, я не уверена, что это хорошая идея», – нерешительно отвечала Лоррейн. «Если ты будешь звонить, я обращусь в суд, – пригрозил своей бывшей жене Майкл, – продолжай и увидишь, что из этого получится».

После этого Диана звонила и ничего не говорила в трубку; десять – пятнадцать секунд молчания – и короткие гудки. Майкл утверждал, что это какой-то сексуальный псих выбирает по телефонному справочнику номера и вытворяет такие шуточки. Лоррейн кивала головой, делая вид, что соглашается, но сама прекрасно знала, что желание и влечение на том конце линии совершенно иного рода.

Последние же дни, когда Лоррейн забирала из школы Эмили и привозила ее домой, она видела на противоположной стороне улицы дожидающуюся их Диану. В первый раз, увидев ее в пальто с капюшоном жуткого зеленого цвета, Лоррейн была почти в шоке. Она сидела в машине, колеблясь, выходить или нет, и ожидала, когда Диана подойдет к ним, предполагая самое худшее. Но нет. Та неподвижно стояла, ничем не показывая, что увидела их. Она просто стояла и смотрела.

Все эти дни Лоррейн торопливо уводила Эмили в дом, оставляя машину на улице. До возвращения Майкла у нее было достаточно времени, чтобы вернуться к машине и поставить ее в гараж. Первым делом она готовила для Эмили ее обычный полдник: четыре или пять печений с профилями различных животных, разложенных вокруг швейцарского рулета от «Маркса и Спенсера» на тарелке с изображением Кролика Питера. Затем ставила на стол к этому стакан молока с банановой добавкой и усаживала девочку в гостиной у включенного телевизора. Все это время Диана не двигалась с места. Она продолжала стоять на противоположном тротуаре у разросшегося куста вербы через три дома ниже по улице. Ее лицо было холодным и безучастным, а руки засунуты глубоко в карманы. Лоррейн с трудом сдерживала внезапное желание подойти к ней, поздороваться, пригласить в дом. Вероятно, они вполне могли бы сесть на кухне и поговорить за чашкой чая. Но ничего этого не происходило.

«Никогда не разговаривай с Дианой, – жестко заявил в свое время Майкл, – даже когда отвозишь ей ребенка. Ты берешь Эмили и высаживаешь ее там. Единственное, что ты должна сказать, это время, когда приедешь забрать ее. Это все. Понимаешь?»

Возможно, если бы она могла поговорить с Дианой, она лучше поняла бы Майкла и избежала того, что привело к разрыву между ним и Дианой. Но она знала, что не сделает этого. Это было нереально. Кроме того, вероятно, не обошлось бы без разговора о времени, проведенном Дианой в больнице, а Лоррейн совсем не хотелось знать об этом.

Когда это случилось, Майкл отреагировал однозначно: «Можно только удивляться, что она не попала туда три года назад. Для нее это самое подходящее место».

Лоррейн отвернулась от окна, ополоснула кипятком чайник, выплеснула воду, положила в него пакетик чая и заполнила на три четверти кипятком. Когда она вновь взглянула в окно, Дианы уже не было.

В последующие дни она вновь была там, и Лоррейн начала придумывать причины, чтобы не привозить Эмили из школы сразу домой. То она «забывала» что-то купить в магазине, то предлагала девочке заехать в кафе и выпить там чаю с пирожным. Возвращались они, когда уже начинало смеркаться, и Диана на той стороне улицы была похожа скорее на тень у них за спиной. Бледным пятном на фоне бесформенной темной массы. Лоррейн торопливо уводила девочку в дом. При этом у нее в груди стоял ком – что она делает? Уводит шестилетнего ребенка прочь от матери.

Но однажды, входя в дом, Эмили неожиданно воскликнула: «Мама!»

– Что, «мама», милая? – Лоррейн закрыла дверь на замок и крепко держала Эмили за руку.

– Я видела ее.

– Да, в воскресенье.

– Нет. Сейчас. – Эмили указала ручной на дверь. Лоррейн обняла ее и прижала к себе.

– Ерунда, милая, тебе это показалось. – И, взяв за руку, быстро увела в глубь дома.

От шума должна была осыпаться штукатурка, если бы ее более десяти лет не укреплял никотин клубами висевшего в трактире дыма. Живущие вокруг люди давно отказались от жалоб: они предпочитали погромче включать телевизоры и приемники или же не бывать дома по вечерам, когда в трактире играл оркестр. Сегодня был вечер блюзов – брались три основных аккорда, добавлялось несколько музыкальных завитушек, и все это пропускалось через усилители, да тан, что не выдерживала никакая критика.

Нейлор протиснулся обратно через весь переполненный зал, пролив по пути всего несколько капель из пинтовых кружек пива.

– Зачем столько? – заорал Дивайн, стараясь перекричать грохот. – Мы же хотели взять по половинке?

Если Нейлор и слышал его, то предпочел не отвечать. Он пролез к Дивайну, сидевшему с каким-то бродягой и худощавым типом, похожим на студента, на котором висела гирлянда политических значков. У того была бородка клинышком и сдвинутая набок островерхая темно-синяя шапка.

– Какого черта мы тут делаем? – прокричал Нейлор на ухо Дивайну.

– Глядим в оба, сам знаешь.

Месяц назад бригада по борьбе с наркобизнесом перехватила два пухлых конверта, адресованных известному перекупщику, который жил над магазином видеоаппаратуры недалеко от Альфретон-роуд. Один из них шел из Канады, другой – из Японии, но первоначальной точкой отправления оказался Пакистан. Все было очень просто, надо только подкупить нескольких чиновников, которые запустят пакеты в почтовую систему, чтобы это выглядело так, будто они отправлены из стран, не вызывающих никакого подозрения у таможенных и акцизных служб, и все в порядке. Вы просто получаете лекарства по почте. Вот почему, в то время как Интерпол и Национальная служба по борьбе с наркобизнесом вылавливают крупную рыбу, Нейлору и Дивайну приходится пить сомнительное пиво и охотиться за мелюзгой.

Было похоже, что это не самая удачная из их ночей.

– Если этот толстый ублюдок, – Дивайн наклонился к Нейлору, указав на человека за роялем, – еще раз заведет песню о путешествии в Чикаго, я сам отвезу его на станцию и запихну в первый попавшийся поезд.

Когда за полчаса до закрытия они вышли из трактира, «Путешествие в Чикаго» еще звучало у них в ушах.

– Чего-нибудь вкусненького? – предложил Дивайн, глядя на вывеску, рекламирующую кебаб на другой стороне улицы.

– Пора домой. – Нейлор покачал головой.

– Что, Дебби ждет? Нейлор пожал плечами.

– Наверное, в постельке? – подмигнул Дивайн. Нейлор оставил машину около участка. Что за черт! В окне второго этажа горел свет, и у него мелькнула мысль зайти в участок, сварить черного кофе, поболтать с ребятами. Но вместо этого он завел машину и отправился домой.

В окнах было темно, лишь маленькая лампочка горела над входной дверью.

В холодильнике стояла открытая пинта молока. Нейлор выпил ее одним махом. Наверное, стоило бы открыть баночку консервов и разогреть себе еду, но вместо этого он взял накрытую блюдцем пиалу, в которой лежали нарезанные фрукты. Пройдя в гостиную, включил телевизор, убрав звук. Какие-то типы, сидя против друг друга, злобно переругивались, а ведущий с серьезным видом подстрекал их. На другом канале какие-то азиаты говорили так быстро, что за ними не поспевали субтитры. «Футбол, специальный выпуск», «Ночные новости». Он переключился на пустой канал и закончил ужин, уставившись на бегающие по экрану пятнышки и слушая гул телевизора.

«Как там жена и ребенок?»

Он знал, что там все в порядке.

– 13 —

Рей валялся в своей комнатушке на пропахшей его спермой и потом узкой кровати и старался не думать о Глории. У нее было всегда улыбающееся лицо, светлые волосы и руки, которые она тянула к нему, лишь заметив: «Рей-о!» Как-то, сидя на заборчике у трактира, он назвал ей свое уменьшительное имя, и она громко прокричала его, подпрыгивая и кружась: «Рей-о! Рей-о! Рей-о!» Не раздумывая, он оторвал ее от земли и закружил, как на ярмарочной карусели: вверх-вниз, вверх-вниз. А она хохотала и дрожала – возбуждение смешивалось со страхом. В следующий раз, через несколько дней, когда она увидела его, потянула за руну свою бабку и показала на него через дорогу: «Рей-о!» Он тогда быстро помахал рукой и пошел своей дорогой.

Рей отбросил одеяло, натянул водолазку и трусы и отправился в ванную. Еще не рассвело.

Спустя пятьдесят минут он вышел из дома через заднюю дверь в холодное сырое утро, неприятно окутавшее его. Он шел через заросшую сорняками площадку, тщательно обходя собачьи какашки, и не чувствовал присутствия черной «сьерры», припаркованной среди других машин у тротуара, не видел направленной на него через приспущенное боковое стекло фотокамеры, не слышал из-за стука каблуков по асфальту щелчков фотоаппарата.

– Интересно, сможете ли вы узнать его, миссис Саммерс?

Линн Келлог разложила на столе фотографии размером двадцать на двадцать пять. Хотя их делали очень поспешно, центральная, снятая крупным планом, была довольно четкой и запечатлела даже облачко пара у губ снятого на фото человека.

– О да, – Эдит Саммерс ткнула пальцем, – вот этот мальчик.

– Мальчик?

– Тот, который так нравился Глории.

– Да?

– Да. Рей-о.

– Это его имя?

– Так звала его Глория. Полагаю, его настоящее имя Реймонд. Рей. Он хороший юноша, не как некоторые.

Когда Линн въезжала в Мейблторп, поток ослепительно ярких солнечных лучей порвал облака, висевшие над ней всю дорогу. Она увидела Эдит Саммерс перед домом, подметавшую метлой на длинной палке короткую дорожку, ведущую к воротам. Эдит настояла на том, чтобы Линн позволила ей открыть новую пачку печенья и заварить свежий чай.

– Что вы имели в виду, миссис Саммерс, когда сказали, что Глории нравился Реймонд?

– Ну, вы знаете, она иногда болтала с ним, была в восторге, когда встречала его. Каждый раз, когда Реймонд видел девочку, он обязательно окликал ее, махал рукой, шутил.

– Где это происходило?

– Простите?

– Когда Глория и Реймонд видели друг друга, где это было?

– На бульваре, по дороге из школы. Иногда на площадке для игр.

– На площадке для игр?

– Да, он бывал там иногда.

– С друзьями?

– Нет. По крайней мере, я их не видела. Скорее всего, сам по себе. Насколько я помню, он всегда был один. Я никогда не видела его с кем-либо еще.

– А где он обычно бывал на площадке?

– Не знаю. Да и какое это имеет значение?

– Около качелей?

– Возможно. Возможно, и около качелей. Но…

– Вы не замечали, дружил ли он еще с какой-нибудь маленькой девочкой, кроме Глории?

– Послушайте…

– Или это была только Глория?

– Послушайте, я не слабоумная и могу понять, куда вы клоните.

– Миссис Саммерс, я не говорю…

– Да-да…

– Все, что я хочу…

– Да, я все поняла.

– Чем его заинтересовала Глория, доверяла ли она ему?

– Послушайте. Я уже сказала вам: он хороший мальчик, вполне приличный, вежливый. То, что вы имеете в виду…

– В тот день, когда вы оставили Глорию на качелях, миссис Саммерс, день, когда она пропала, вспомните, был там Реймонд?

– Нет.

– Постарайтесь вспомнить поточнее.

– Нет. Его там не было.

– Вы уверены в этом? Эдит Саммерс кивнула.

– Прошу вас…

– Если бы он был там, я запомнила бы. Глория обязательно подошла бы к нему. – Она вздохнула. – Если бы Реймонд был там, ничего подобного не случилось бы.

– Почему вы так считаете, миссис Саммерс?

– Потому что тогда я оставила бы ее с ним, в этом нет никаких сомнений. Попросила бы его присмотреть за ней, как делала это и раньше.

Дивайн позвонил хозяину Реймонда по телефону: «Ничего серьезного, совершенные пустяки, конечно, не стоит беспокоиться и что-либо говорить самому парню, но вы можете помочь…»

– Вам лучше подъехать сюда, – ответил хозяин. Дивайн оставил машину на другой стороне дороги, не доезжая ярдов пятидесяти. Никогда нельзя угадать, что упадет на твою машину в таном месте – среди фургонов, вывозящих продукцию с бойни. А он совсем не был уверен, что требуха на голубом крыле его автомобиля будет выглядеть живописно.

– Мистер Хатерсадж скоро будет, – сообщила ему секретарша среднего возраста, проводя через двор в кабинет управляющего, небольшой квадратный закуток со стопками заказов на высоком столе и двумя календарями упаковочных фирм на стенах. Один из календарей заслуживал повторного взгляда – на нем между ног мясной туши торчала воткнутая вилка.

Дивайн приоткрыл дверь, и в комнату ворвался гул рефрижераторов.

Хатерсадж оказался плотным человеком лет пятидесяти в белом запачканном халате. Один глаз у него распух, и в нем застыл гной. Рука, которую он протянул Дивайну, была крепкой и сильной.

– Я никогда не взял бы его, если бы не был обязан Терри. Это его дядя. Надеюсь, мне не придется пожалеть об этом.

– Ну, до сих пор не приходилось? Хатерсадж медленно покачал головой.

– Пожалуй, у этого парня есть желание работать. Не из тех, кто начинает выставляться, лишь только научится работать не одной, а двумя руками. Умом особо не блещет, но кто отличается этим в наше время, тем более из работающих здесь?

– Значит, на него можно положиться?

– Пожалуй. Что он сделал?

Дивайн не ответил. Вместо этого он спросил о часах работы Рея. Хотя многие на бойне трудились посменно, у Рея всегда была только дневная смена: с восьми утра до четырех – половины пятого.

– Пять дней в неделю? – спросил Дивайн. – Шесть?

– Как правило, пять и полдня в субботу. Иногда дополнительно в воскресенье.

– Тоже полдня?

– По часам.

– И иногда, в таком случае, отгул?

– Во вторник.

Дивайн попытался вспомнить, в какой день исчезла Глория. Ничего, это можно будет легко проверить позднее. Дивайн взглянул на свои часы и сверил их со стенными прямо перед столом управляющего.

– Это серьезно? Неприятность, в которую попал парень?

– Не думаю. – Дивайн отрицательно мотнул головой.

– Выходит, мне нечего беспокоиться? Кивок головой.

– Мелкое воровство?

– Ваша касса цела?

Управляющий пренебрежительно махнул рукой.

– То, что у меня там лежит, можете забрать, я и не пошевелюсь. – Он постучал пальцами, похожими на сардельки, по коленке полицейского. – У меня исчезают отсюда целые говяжьи туши. За неделю это мне обходится в три-четыре сотни фунтов. Пришлось создать свою службу безопасности, установить ночное патрулирование, ведь именно в это время суток совершаются кражи. Нам здорово помог один из ваших парней: сокращая путь через мост, он заехал на своей «панде» и удивился, увидев, что погрузка ведется ночью. Осветил фонарем трейлер, а там полторы дюжины туш и ворюга из службы безопасности держит дверцу контейнера и получает за это половину выручки. Парень, который проделывал все это, проработал здесь шесть лет и три года из них обхаживал мою дочку. Она здорово разозлилась, когда я сказал ей, что никакой свадьбы не будет.

У Дивайна мелькнула мысль, что у дочки в нижнем ящике комода кроме шелкового нижнего белья наверняка лежит полдюжины сочных отбивных.

– Вы можете подождать парня здесь. – Управляющий собрался идти. – Я свистну ему.

– Все в порядке. Я пройдусь.

– Пробирает вас, не так ли? – Хатерсадж улыбнулся, открывая дверь кабинета.

– В каком смысле?

– Запах. Моя жена клянется, что если родится снова, то выйдет замуж за вегетарианца. Я возразил, что это ей ничуть не поможет, ведь испускаемые им газы будут пахнуть вдвое хуже, чем тот запах, который я приношу домой. Конечно, это вина не вегетарианцев, а съедаемых ими овощей.

Дивайн стоял у канала, облокотившись на парапет и наблюдая за стариком и мальчуганом, ловившими рыбу на удочки. Поплавки замерли на спокойной глади воды. «Если бы это было все, что может предложить жизнь, – думал Дивайн, – я бы тут же расстался с ней». Он повернулся как раз тогда, когда Рей выходил из-за угла. Дивайн не сдвинулся с места, ожидая, пока юноша подойдет к нему. Пусть немного поволнуется, понервничает.

– Вы меня дожидаетесь?

Рей стоял перед ним с опущенными плечами. Швы купленной по случаю кожаной куртки уже начали расползаться. К лицу и волосам прилипли ошметки свиного жира, кусочки засохшей крови.

– Идешь домой? – спросил Дивайн. – Машина вон там. Садись, подвезу.

– Нет, спасибо. – Рей нерешительно смотрел на него. – Я лучше пройдусь.

– После рабочего дня? – Дивайн протянул руну к плечу Рея. – Ты же не хочешь.

– Нет, хочу. – Дивайн обхватил пальцами его локоть. – Я люблю прогуляться. Помогает прочистить голову.

– Как угодно. – Дивайн отпустил его руку.

Рей быстро кивнул, моргнул и начал обходить Дивайна, но детектив перенес вес на другую ногу и блокировал его путь.

– Давай посидим немного в машине, – предложил он.

– Итак, Реймонд, Рей. – Дивайн расслабился и открыл ближайшую дверцу машины, чтобы юноша мог сесть. – Как дела на работе? Все в порядке?

Рей фыркнул, наклонился вперед и стал смотреть через переднее стекло.

– Ладишь со своим начальником?

– Хатерсаджем? Нормально, только он кричит все время.

– А остальные?

Рей посмотрел вокруг. Чего он хочет добиться, задавая все эти вопросы? Совсем не похоже на то, что показывают по телевизору.

– Думаю, все нормально. Мне мало приходится сталкиваться с ними. Правда, есть такие, кто, проработав здесь пару лет, воображают, что все уже знают. Вы понимаете, что я имею в виду?

Дивайн ободряюще кивнул головой.

– По крайней мере, здесь нет цветных, уже хорошо. – Пальцы Рея ни на минуту не оставались в покое: только что нервно мяли ткань брюк, потом согнулись, а теперь сжались в кулаки. – И это правильно. Им нечего делать в оптовой сети с мясом. Представьте, вы идете к мяснику за куском для жаркого или отбивной, а это мясо уже держал в руках какой-то там негр. Противно?

Дивайн должен был признать, что в этом парень прав.

– Где он у тебя, Реймонд? Где-то дома или всегда с тобой?

– Что?

– Нож.

– У меня нет никакого ножа.

– Реймонд.

– У меня нет ножа.

Дивайн уставился на него, испытывая удовольствие.

– Зачем мне нож? Да и вообще, какой нож? Не знаю я ничего ни о каком ноже.

– Под кроватью? В кармане? Ведь мне известно, что у тебя есть нож прямо сейчас, здесь.

– Нет.

– Нет?

– Он в ящике.

– В каком ящике?

– В моей ном нате.

– Вместе с носками?

Рею хотелось выйти из машины. Он не понимал, почему полицию заинтересовал какой-то нож и какое отношение это имеет к случившемуся.

– Зачем тебе нож, Рей? Ведь ты не берешь работу на дом, не счищаешь там лишний жир с туш?

– Для защиты.

– От кого?

– От кого угодно.

– От девушек?

– Конечно, не от девушек. Почему?

– Однако он был с тобой в ту ночь, не так ли?

– В какую ночь?

Пот проступил на лбу Рея, потен по носу.

– Ты знаешь, – улыбнулся Дивайн.

– Нет, не знаю.

– Ночь, в которую вы были с Сарой, в ночь, когда вы обнаружили Глорию.

– Нет закона, запрещающего иметь нож.

– О, Реймонд, здесь ты ошибаешься. Ношение холодного оружия, намерение причинить умышленный вред. Попадется не тот судья, и тебе обеспечен срок.

В машине было жарко и становилось еще жарче. Рей чувствовал запах своего и чужого тела, запах пота.

– Я ухожу. – Его руна потянулась к ручке. – Я хочу уйти.

– Ты никогда не пользовался им, чтобы попугать кого-нибудь, Реймонд? Заставить сделать что-то против воли?

Рей неловко потянул, и дверь открылась, выпустив его наружу. Сначала он думал, что полицейский рванет за ним, затащит обратно. Но тот просто сидел в машине, положив руки на руль, и ухмылялся, глядя, как Рей вначале пятился, потом почти побежал через улицу.

Всю дорогу вдоль Лондон-роуд, срезая путь мимо станции, пробираясь по дорожке для буксировки барж вдоль канала, Рей все время оглядывался назад, ожидая увидеть Дивайна, возникшего за спиной и догоняющего его. Когда он наконец вставил ключ в замок двери и свалился на кровать, он так сильно дрожал, что крепко прижал руки к телу и лежал так, не двигаясь, пока рубашка под курткой не стала жесткой и холодной.

– 14 —

Все было не так просто. День, который его интересовал (когда пропала девочка), был субботой, а не вторником. Как ни считал Дивайн. дни, ни раскладывал варианты, нужного ему результата не получалось. Каждый раз выходило, что это была суббота. Между часом и четвертью второго. Дивайн снова проверил на работе Реймонда: не было никаких данных, свидетельствующих о его отсутствии в течение двух часов. К тому времени, когда он ушел с работы, Глорию Саммерс искали уже почти четыре часа.

Если это отставить в сторону, что еще говорило против него?

Прыщеватый парень, нервное поведение и неприятный запах.

Вот и все.

Нет, еще: парень, который сильно потеет и носит с собой нож.

Дивайн был убежден, что, если он отправится к Резнику не с фантами, а со своими домыслами, догадками, инспектор сразу же его обрежет. Резник, однако, прислушивался к мнению Линн Келлог, даже Пателя. Дивайн же… для Резника и даже для Миллингтона был просто клубком мускулов с проблемой взаимоотношений с другими людьми и ничем больше. «Исправься или уходи» – это подразумевалось не один раз, говорили Марку это и прямо в лицо, когда его подследственных находили в крови. «Он распсиховался и сам поранил себя». Просить Резника поверить этому – все равно что убедить архиепископа Кентерберийского, будто мать Тереза совершила кражу.

– Успокойся, Марк, – остановил его недавно Миллингтон, несомненно, передавая мнение сверху, – нам известно все про твоего Реймонда. В ту минуту, когда что-либо еще укажет в его направлении, он будет у нас с такой скоростью, что решит, будто у него выросли крылья.

Вот почему Дивайн вернулся в участок, чтобы включиться в борьбу, которую вели его коллеги, борьбу, призванную улучшить показатель раскрываемости преступлений. Несмотря на радостный настрой министерства внутренних дел, которое постоянно заявляет всему миру, что число нераскрытых преступлений незначительно, их показатель колеблется около отметки в тридцать процентов. Вот к чему вернулся Дивайн – чтобы тратить большую часть своего времени на никому не нужные бумажки. Нем бы ни был человек, придумавший эту систему, он, несомненно, был канцелярской крысой. Его фантазия не шла дальше длиннющей формы, которую надо заполнять в трех экземплярах. А что за блестящая идея – записывать допросы на пленку, вместо того чтобы какой-нибудь чмур с хорошим почерком и простым блокнотом записывал каждое слово – и все! Достижение техники! Великолепно! Экономит время допроса, сохраняет его последовательность – конечно, все это так. Помогает избежать обвинений какого-нибудь лживого ублюдка в том, что следствие подстроено. Но никто, кажется, не счел необходимым подумать о том количестве времени, которое требуется для расшифровки всех этих записей, каждого покашливания, каждого, черт подери, слова! Хотя и прошел слух, что объявят дополнительный набор гражданских служащих на расшифровку, Дивайн знал, что слухи редко сбываются.

В то утро в отделе Патель отгородился от всех, надев наушники, Линн Келлог писала кратное изложение какого-то допроса для суда, в суде же околачивался Нейлор, даже не зная, вызовут его или нет, чтобы дать показания против типа, ворующего автомобильные детали. Сержант прилип к зеркалу в мужском туалете и подравнивал свои усы. Резник за своим столом сражался с огромным бутербродом с ветчиной. Так кто же был занят делом?

«Если бы мне пришлось начинать сначала, – мечтал Дивайн, – не задумываясь, стал бы профессиональным игроком в регби или нейрохирургом».

Резник расправился со своим бутербродом и стал снова просматривать окончательное заключение медицинской экспертизы. То, что удалось вынести со старого железнодорожного склада, было в таком состоянии, что требовались дни, а не часы, чтобы разобраться, отделить все, вступившее в контакт с телом Глории. Большая часть того, что скрупулезно соскабливали с пластиковых пакетов, было заражено плесенью и вряд ли могло оказаться полезным. Однако в лаборатории удалось извлечь из-под ногтей девочки несколько крошечных нитей вязаного материала, красных и зеленых. От ковра или половика? Хотя обсуждения и не было, мнения склонялись больше ко второму.

Как же это происходило? Заворачивал ли убийца тело в половик, прежде чем перевезти его в другое место? Было ли это до того, как он засунул тело в пластиковые пакеты? Если да, то каким образом он перевозил труп? На заднем сиденье автомобиля или в багажнике?

Резник отдавал себе отчет, что, может быть, действия, вызвавшие смерть девочки, и происходили на половике, а может быть, до этого были какие-то другие действия, связанные с половиком.

Когда эти ниточки попали под ногти? Резник встал и начал ходить вокруг стола, преследуемый картинами, которых лучше не видеть. В какой момент? До того как девочка впала в панику, стала кричать, вырываться, ударять кулачками; до того как ее пришлось держать, уговаривать, заставлять замолчать, пока не наступил конец? Хотя, вполне вероятно, половин был уничтожен, нельзя было исключить и другую возможность, а именно – что он все еще лежал в центре совершенно обычной комнаты, где Глория закончила свою короткую жизнь.

Резник снова сел. В одном он был совершенно уверен – убийца Глории ходил где-то по городу и вел, судя по всему, вполне нормальную жизнь. Он боялся лишь, что, прежде чем они найдут его, он может нанести новый удар.

Первым порывом Рея было пойти к ней и рассказать о своих чувствах. Выложить ей все и расцеловать прямо среди ореховых пирожных с кремовой начинкой и мятных конфет. Но он знал, что это был бы неверный шаг, сделанный под настроение. Он должен научиться контролировать свой темперамент. Не один раз дядя отзывал его в сторонку и объяснял его промахи. «Рей-о, ты не можешь поступать, действуя по первому побуждению. Так ведут себя дети, а ты уже не ребенок. Если ты будешь жить так и дальше, то люди начнут думать, что с тобой не все в порядке». «Нет, со мной все нормально. Все это пустяки». Он заверил себя, что беспокоиться не о чем.

Вода стала холодной, Рей вышел из-под душа и стал растираться полотенцем. Вначале волосы, как следует, досуха, затем спину, плечи, ноги, руки. Ему всегда было неприятно надевать что-либо, пока тело не высохнет полностью. Эта осторожность была вызвана боязнью простудиться. Еще больше его пугала мысль об опрелостях между пальцами на ногах. К тому же стоит только начать ходить или сидеть в мокрой одежде, обязательно заработаешь геморрой.

Рей попрыскал дезодорантом на волосы под мышками и внизу живота. Насыпав немного ароматизированного талька на руку, он протер между ног, вокруг мошонки.

Стук ногой в дверь ванной: «Выходи, Рей, дай и другим помыться. Ты там сидишь уже больше получаса».

Он собирался погладить свою голубую рубашку, но потом решил натянуть джемпер с круглым вырезом, так что видны оставались только воротник и один-два дюйма манжет. Джемпер прохудился на одном локте, но под курткой этого видно не будет. Его несколько беспокоило, как оденется Сара. Он надеялся, что это будет что-нибудь простое, а не тот костюм, в котором она приходила в полицейский участок. Словно это церковь или что-то подобное.

Он занял позицию возле одного из львов, прислонившись к нему спиной, чтобы видеть фонтан, а за ним остановку автобуса, на котором, по его мнению, должна была приехать Сара. На ступеньках сидели панки, задиравшие прохожих. Никто из них уже не отмачивал таких странных и негигиеничных штучек, как прокалывание носа булавкой или нюханье всякой дряни вроде клея.

Увидев Сару, остановившуюся на краю тротуара и осматривающуюся, чтобы найти его, Рей вышел вперед. Она выглядела чудесно: свободные черные брюки, черный жакет поверх красной блузки. Он решил не говорить ей ничего о ноже, чтобы не рисковать испортить вечер.

– Зачем нам надо было идти и смотреть все это?

– Тсс. Смотри. Вот здорово! Гляди.

– Куда?

– Там, сейчас войдет через дверь. Смотри!

– О Боже!

Сара отвернулась и прикрыла лицо рукой. В это время полуголый киногерой на экране, словно по волшебству, успел овладеть мечом и перерезать горло одному из нападавших, нанести сокрушительный удар в челюсть другому и распороть живот третьему с искусством ветерана вьетнамской войны или опытного мясника. Внутренности умирающего как бы вываливались прямо с экрана – серебристо-серые и красные от крови.

– Потрясающе! – выдохнул Рей в восторге.

– Мне просто не понравился этот фильм! – Сара была возмущена. – Все эти драни и кровь…

– Да ничего особенного, – оправдывался Рей. – Есть картины и пострашней… похуже. – Он имел в виду получше, но не стал говорить этого. Если слишком разозлить Сару, то он не сможет даже пощупать ее по дороге домой.

Они сидели в «Пицца Хат», в том, который поменьше, около Бридлсмит Гейт. Другой, за Дебенхемом, был лучше, но у Рея остались не очень хорошие воспоминания о его посещении в такое время.

– Я не хочу выглядеть чопорной, Реймонд, но этот фильм просто не в моем вкусе, вот и все.

– А какой в твоем?

– Ну, я не знаю…

– Думаю, сплошная мелодрама?

– Не обязательно. – Сара жевала чесночный сэндвич с «моцареллой» и думала над его вопросом. – Я и сама толком объяснить не могу.

– Ты имеешь в виду – что-то серьезное?

– Хорошо, если хочешь, да, что-то серьезное.

– Ну, возьми фильм, который мы только что посмотрели. Вся эта история о том, как они держали его неделями под землей в полной темноте и у него не было никакой пищи, кроме крыс, которых он сам должен был поймать и убить.

– Ну и что из этого?

Рей просто не мог поверить: «Глупая она, что ли?»

– Это показывает нам, объясняет, почему все произошло.

– Что?

– Почему он стал таким. Посвятил себя мести. Отбросил все чувства. Им двигала только месть. – Он направил на нее вилку. – Психология и прочее. Ты не можешь сказать, что это несерьезно.

– Одна средняя на глубокой сковороде с дополнительной мясной начинкой, – произнесла официантка, поставив между ними поднос, – и одна тонная, хрустящая, вегетарианская.

Рей был уверен, что Сара заказала это назло ему.

– Столик на двоих?

– Пожалуйста, – ответил Патель.

– Вы курите?

Патель повернулся к Алисон, та мотнула головой: «Нет».

– Вы не будете возражать, если я подсажу вас к кому-нибудь?

– Нет. – Патель оглядел зал.

– Как долго нам придется ждать, чтобы получить отдельный столик? – остановила официанта Алисон.

Рей уже покончил со своей пиццой, не оставив ни ломтика, доел чесночный сэндвич и почти весь салат. Теперь он сидел и отщипывал кусочки безвкусной вегетарианской пиццы Сары. С того момента, как они поспорили о фильме, она едва произнесла пару слов, если не считать недовольства, когда Рей полил соусом их салат. Она заявила, что предпочитает соус «Тысяча островов». «В следующий раз делай это сама, – подумал Рей, не ответив ни слова, – что за идиотское название – «Тысяча островов» – для салатного соуса».

– Послушай… – Он наклонился к ней.

– Да.

– Мой нож. Какого черта тебе понадобилось говорить о нем в полиции?

Алисон неожиданно умолкла в середине объяснения относительно преимуществ закладной с твердо установленным процентом.

– Вы ведь не слушаете?

– Нет, я слушаю. – Патель почувствовал, что начинает краснеть.

Алисон покачала головой.

– Вы просто уставились на меня.

– Извините.

– Все в порядке. – Она улыбнулась и протянула к нему руки. – А теперь, перестаньте играть ножом и вилкой.

– Я…

– Знаю, вы извиняетесь. Вы всегда так со всеми соглашаетесь или делаете это из-за меня?

– Простите меня. Я постараюсь быть более внимательным.

– Хорошо. – В глазах Алисон стояли смешинки. – Будьте, пожалуйста.

– Вы готовы сделать заказ? – обратился к ним официант.

– Хм, думаю, еще нет, не совсем, – произнес Патель.

– Да, – повернулась Алисон, – мы закажем сейчас. Патель улыбнулся, потом расхохотался.

– Я презираю такие вещи, – заявил Рей.

– Какие?

– А вон там.

Сара повернула голову и проследила за его взглядом.

– Что там такое? Я не вижу…

– Эта девица сидит с пакистанцем. – Рей состроил гримасу отвращения. – Не могу смотреть без презрения на подобные вещи.

– 15 —

– Что с тобой?

– Ничего. А что? – Лоррейн отвернулась от окна, теребя фартук.

– Я захожу сюда третий раз, и ты все время стоишь и смотришь в окно.

– Прости. – Она направилась к машине для мойки посуды, чтобы загрузить в нее вилки, рюмки, тарелки, оставшиеся после вчерашней вечеринки. Она уже не могла представить, как ее мать всю жизнь обходилась без такой машины.

– За что ты извиняешься?

– Я задумалась.

– О чем?

– Даже не знаю. Просто, ни о чем. Майкл поднял чайник, чтобы проверить, достаточно ли в нем воды, и включил его. – Так она обычно и говорила.

Лоррейн еле удержалась, чтобы не спросить «кто». Конечно же, она знала это.

– Однажды я пораньше приехал домой. Не помню точно почему. Может быть, доставлял товар кому-то поблизости. Диана стояла в гостиной. На ней были надеты обычные вещи: плащ, красный шарф – то, что она всегда носила. Она стояла у окна и держала в руках лопату, маленькую садовую лопату с синей ручкой. «Диана, – обратился я к ней, – что ты собираешься делать?» Она повернулась ко мне и растерянно улыбнулась, как будто я был последним человеком, которого она ожидала увидеть. Под плащом на ней ровным счетом ничего не было. «Что ты делаешь?» – переспросил я. «Ничего, – ответила она, – мне кажется, я ничего не делала. – А затем добавила: – Становится довольно холодно. Я не удивлюсь, если пойдет дождь».

Слушая мужа, Лоррейн не могла поднять глаза на его лицо. Она глядела на его руки, на то, как он медленно насыпал кофе в две кружки, и, когда засвистел чайник, налил кипяток, положил по одной ложке сахара и добавил молока.

– Мне было ясно, что она собирается делать. Она хотела идти копать, выкапывать Джеймса.

У Лоррейн появилось желание обнять его, прижать к груди, сказать, что все в порядке, он может не беспокоиться, она понимает, что его мучает, но все это позади и теперь все будет хорошо. Но она знала, что, если бы она поступила так, он бы отстранил ее с хмурым лицом и взглядом, говорящим: это мои переживания, и я не нуждаюсь ни в каком утешении.

Забирая свою кружку с кухонного стола, она погладила пальцами его руну.

– Прости меня. – Он произнес это, глядя в конец комнаты.

– Не за что.

– Просто, когда я вошел и увидел тебя…

– Я не Диана. – Лоррейн вытерла следы, оставленные кружками на поверхности стола. – Я совершенно не похожа на нее.

– Я знаю.

– Вот и хорошо.

Майкл сделал небольшой глоток, кофе был еще очень горячим.

– Ему было всего восемь дней, Джеймсу. Это все, что выпало на его долю.

С улицы до них доносился приглушенный визг электрической пилы, потом наступила тишина, затем раздался внезапный смех. Это Эмили в соседней комнате смотрела утреннюю воскресную передачу по телевизору. Лоррейн поставила кружку и пересекла кухню, чтобы включить машину для мойки посуды.

– Если я должен рассортировать вещи, – Майкл встал из-за стола, – то лучше это сделать сейчас.

«Если бы Бог считал, что я должен стать водопроводчиком, – думал Миллингтон, – он должен был бы обеспечить меня здесь на земле полным набором разводных ключей и такой шеей, которая могла бы вытягиваться по всем коленам трубы».

– Грэхем! – раздался голос его жены с первой ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж. – У тебя все в порядке?

Миллингтон доверил ответ пауку, сидящему вместе с ним под ванной, и снова стал пытаться подобрать подходящий для этой трубы ключ.

– А как тот приятный молодой человек, которого ты встретила в гараже? Помнишь, когда у тебя были неприятности с глушителем? Где-то недалеко от Грантама.

– Не знаю мама.

– Я полагала, что он собирался пригласить тебя на обед или что-то в этом роде? Ведь он бесплатно установил тебе выхлопную трубу.

На самом деле он просто выдавил на трубу немного быстро сохнущей смеси, закрепил вокруг нее обвязку и хотел побыстрее опробовать результат. Они в это время ели у «Берни» готовый обед: креветки под майонезом, антрекоты с печеным в кожуре картофелем, кресс-салат и пирог «Черный лес». Парень с трудом дождался, когда наконец Линн Келлог выйдет на стоянку и он сможет показать ей, что недаром завоевал сертификат лучшего механика по устранению мелких поломок в автомобилях в этом месяце.

– Выходит, на горизонте никого нет?

– Нет, мам. В данный момент никого.

– О, Линни, – вздохнула ее мать. – Надеюсь, ты не запоздала.

– Нет, нет. Совсем не преждевременно. – Отец Па-теля был не в силах сдержать довольную улыбку и чувство удовлетворения в голосе. Патель тут же представил довольные лица матери и сестер.

– Ты должен привезти ее к нам с визитом.

– Папа, я не знаю…

– И поскорее.

Мать Сары по воскресным утрам посещала Церковь Иисуса Христа и Святых Судного дня в бывшем коммунальном зале с рифленой крышей и с видом на гоночное поле.

Отец в кровати просматривал «Нью оф зе уорлд» и «Пипл». «Единственный шанс хоть что-то почитать, по крайней мере, пока не откроется трактир», – любил говорить он.

– Что он представляет собой, этот Реймонд? – поинтересовалась мать, вытаскивая из завитых волос трехдюймовую стальную шляпную булавку и снимая мягкую фетровую шляпку, в которой она ходила в церковь. – Он образован? Умеет себя вести? – Она сложила губы в улыбке. – Главное, чтобы он не был «из простых».

Дивайн обнял белый фаянс унитаза, прилагая все усилия, чтобы сблевнуть в третий раз. Горло болело так, будто его скоблили чем-то тупым, а голова была, как мяч, который послали через все поле. Когда с большим трудом удалось подняться с колен, он, шатаясь, поплелся в угловой магазин за парой пинт молока и пачкой сигарет «Бенсон», которые девица из его кровати просила с того момента, как оторвала голову от подушки, вымазанной краской для ресниц.

При дневном свете она выглядела совсем малолеткой, семнадцатилетней подручной из какой-нибудь конторы. Вчера вечером он подцепил ее на танцплощадке. Вначале они дрыгались под звуки тяжелого рока, потом он терся об нее под аккомпанемент Фила Коллинза. «Вы действительно полицейский, правда?» «Нет, дорогая, я Леонардо, черт побери, да Винчи!»

Кевин Нейлор встал, когда еще не было семи. Он погладил на кухне рубашку, слушая воскресную утреннюю передачу «Бруно и Лиз». Он думал о том, что у микрофона они флиртуют как сумасшедшие, а как только окончится передача, сядут в разные такси и разъедутся каждый в свою сторону. Затем он пропылесосил весь верх и почти половину нижнего этажа, и тут переполнился пылесборник. Он порвал его, вынимая из пылесоса, под раковиной не оказалось запасного, а попытки заклеить старый не удались. Пришлось сметать пыль со ступенек лестницы при помощи щетки и совка.

Когда наконец можно было позвонить, трубку, естественно, сняла ее мать. Он подумал, что она вообще не позволит Дебби подойти к телефону.

– Значит, как договорились. В три тридцать? На другом конце линии стояла зловещая тишина.

– Дебби?

Он чувствовал, что ее мать стоит там, энергично жестикулируя губами, подсказывая слова, которые должна произнести дочь.

– Надеюсь, ты не отказываешься привести ребенка на чай?

Вчера он зашел в магазин «Маркс и Спенсер», купил один из ее любимых тортов «Баттенберг» и два шоколадных эклера в коробочке с целлофановым верхом. Он выстоял длинную очередь со стариками и старухами в магазине «Бердз», чтобы купить бисквитных мышек с маленькими хвостиками, солодовый хлебец, имбирных пряников в виде человечков. На тот случай, если Дебби не принесет с собой, он купил баночки детского питания из ревеня и яблок, яблок и слив, а еще с рисовым пудингом.

Теперь он сгреб все это с полок буфета, холодильника, разорвал упаковки, швырнул в мойку и, разбивая кулаками, стал размазывать по стенкам.

– Какого черта, Рей-о! Как это называется?

Рей стоял и смотрел, как после его удара мяч пролетел несколько ярдов за изогнутый металлический флажок и скатился по склону под изгородь на краю подстриженной зеленой лужайки, в центре которой находилась лунка.

– Мне казалось, тебе следовало попасть в лунку, – подморгнул дядя.

– А мне кажется, он слишком воображает о себе, вот в чем дело. – Отец направил свой мяч прямо в цель.

– Перестань осуждать других, – откликнулся Рей. – Тебе понадобилось пять ударов на последней площадке, и ты закатил мяч в лунку ногой.

– Так делают настоящие профессионалы, ты, необразованный глупец, – гордо заявил отец.

– А ты-то откуда это знаешь? – презрительно спросил Рей.

– Потому что я видел их игру.

– Во сне?

– По телеку.

– Мой удар. – Терри вышел вперед.

– Ты видел только таких профессионалов, – разозлился Рей, – которые ездят в лес и платят пятерку за быстрое удовольствие на заднем сиденье.

– Ах ты! – отец потянулся к нему с поднятой клюшкой, но удар пришелся по дяде Терри.

Рей бросил клюшку и пошел прямо через лужайку, засунув руки в карманы и игнорируя крики других игроков, выстроившихся для взятия лунки.

– Рей-о! – кричал Терри. – Вернись обратно.

– Испугался и убежал! – заявил отец. – Не старайся зря.

Лоррейн была поражена, когда Майкл обнял ее за шею и спросил, что она думает, если они завалятся на кровать и отдохнут. Это ее приятно удивило. Она и вспомнить-то не могла, когда они занимались любовью днем. Раньше, перед женитьбой, они, кажется, только этим и занимались.

– Ты куда? – спросил Майкл, он уже лежал раздетый под одеялом и горел желанием заняться любовью. – За таблетками или вазелином?

– Только проверю, – ответила Лоррейн, выглядывая через опущенные занавески. Эмили играла на заднем дворе, разложив вокруг себя куклы, детскую коляску, игрушки. Подражая взрослым, объясняла куклам, как надо себя вести, бережно обращаться с одеждой: они что, думают, деньги растут на деревьях?

Она медленно шла от окна, зная, что Майкл возбуждается, наблюдая покачивание ее грудей.

Через двадцать минут, сидя в ванной и слыша, как Майкл, одеваясь, насвистывает, Лоррейн попросила:

– Позови Эмили, скажи, что мы ее любим, и помой ей руки.

– 16 —

Закуривая сигарету и заправляя рубашку в брюки, Майкл думал о том, что еще каких-нибудь шесть-семь часов и закончится спокойствие выходных дней. Утром зазвонит будильник, и все начнется сначала: поиски места для парковки, одни и те же лица в поезде. Кто-то просто кивнет головой и спрячется за раскрытыми страницами «Телеграф», других, наоборот, не остановить, они готовы говорить и говорить о своей игре в гольф, автомобилях, детях. А четверка заядлых картежников начнет сдавать карты, не дожидаясь, когда тронется поезд, чтобы побыстрее начать партию в бридж по пенни за очко.

– Майкл!

Хорошо бы найти работу поближе – лучше всего – в Шеффилде или в Честерфилде. Проще добираться. Можно даже автомобилем, если покружить по дороге М-1. Тогда и домой можно успевать в нормальное время, как все люди.

– Майкл!

Он поставил ногу на перекладину кровати, чтобы зашнуровать ботинок. Раньше они с Лоррейн не прощались так торопливо. Если бы у них было чуть-чуть побольше свободного времени, они и в кровати бывали бы почаще. Слава Богу, что и сейчас еще все получается довольно хорошо. Он завязал шнурок на втором ботинке. Лоррейн не требуется много, чтобы завестись, и она получает от этого удовольствие.

– Майкл!

– Слушаю.

– Ты все еще там?

– Нет, я спускаюсь.

На лужайке повсюду были разбросаны куклы Эмили. Ее коляска для кукол валялась на боку на покрытой гравием дорожке, пролегавшей между боковой стороной их дома и бетонным забором. Еще одну коляску для кукол Майкл обнаружил перевернутой около двери в гараж.

– Эмили!

Он быстрым шагом прошел метров пятьдесят сначала в одну сторону, затем в другую, вернулся к дому, осмотрел площадки перед домом и позади него, не переставая громко звать: «Эмили! Эмили!»

– Майкл, в чем дело?

Лоррейн стояла в дверях в свитере и джинсах, вытирая розовым полотенцем мокрые волосы.

– Эмили. Ее нигде нет.

– Как нет?

– Ее, черт возьми, здесь нет.

– Она должна быть здесь. – Лоррейн вышла из дверей, держа в руке полотенце.

– Да? Тогда покажи мне, где она, черт побери!

Они обыскали сверху донизу весь дом, каждую комнату, сталкиваясь друг с другом в дверях, на лестнице. Лица у них стали бледными, осунувшимися.

– Майкл.

– Где? – Он торопливо обернулся.

– Нет. Я имею в виду…

– Я подумал, ты увидела что-то.

Лоррейн покачала головой, подошла к нему и взяла за руку, но он оттолкнул ее.

– Майкл, мы должны присесть, хотя бы на минутку.

– Я не могу просто сидеть, черт побери!

– Нам необходимо обдумать случившееся.

– Мы должны найти ее, вот что нам необходимо сделать.

– Ты же сам сказал, что все осмотрел.

– И не нашел ее, не так ли?

В его глазах стояло безумие, руки дрожали. Лоррейн даже удивилась, иногда он дал увести себя на кухню. Она подвинула себе табурет и села, он остался стоять в растерянности.

– Надо составить список всех мест, где она может быть, – предложила Лоррейн.

– Боже мой, каких мест?

– Ее друзей, например, Меган Паттерсон.

– Это в полумиле от нас.

– Можно срезать путь, не доходя до развилки. Она вполне могла дойти туда за то время, пока мы были наверху.

– Занимаясь любовью, – добавил Майкл.

– Это никак не связано…

– Нет связано! Если бы мы не были там, не оставили Эмили одну, этого бы не случилось. – Он наклонился вперед, глядя ей в глаза. – Разве не тан?

Лоррейн встала.

– Куда ты идешь?

– Позвонить матери Меган.

Но Вал Паттерсон не видела Эмили уже несколько дней. Кроме того, Меган не было дома, отец более часа тому назад повез ее на урон верховой езды. Почему бы Лоррейн не позвонить Джулии Нисон, разве Эмили и Ким не ходят иногда вместе в школу? Лоррейн позвонила Нисонам, но безуспешно. Хлопнула входная дверь, Лоррейн поняла, что Майкл вновь отправился на поиски дочери. Она листала телефонный справочник, неловко перебирая непослушными пальцами страницы, иногда услышала, как машина выкатилась задом из гаража и отъехала.

В течение последующих десяти минут Лоррейн переговорила со всеми родителями в микрорайоне, которых она знала и с которыми была в каком-либо контакте Эмили. Отец Клары Фишер проезжал мимо них полчаса тому назад и видел, как Эмили толкала коляску на лужайке перед домом. Нет, он не может точно до минуты определить время, но он уверен, что это была Эмили.

– Вы больше ничего не заметили? – спросила Лоррейн. – Кого-нибудь еще? Какую-нибудь машину?

– К сожалению, больше ничего, – ответил Бен Фишер. – Да и что я мог заметить. Вы не хуже меня знаете, что по воскресным дням здесь тихо, как в могиле.

Хлопнула дверь подъехавшей машины. Появился Майкл, с опущенными плечами, страшно расстроенный.

– Ну что? – повернулась к нему Лоррейн.

– Я четыре раза объехал все вокруг. Проверил везде между Дерби-роуд и больницей. Останавливал всех встречных и расспрашивал.

– Нам надо снова поискать в самом доме, – предложила Лоррейн. – Я имею в виду – обыскать все: шкафы, все остальное. Она может спрятаться, играя, а теперь боится выйти из укрытия.

Майкл покачал головой.

– Я не думаю, что она сама могла куда-то уйти.

– Я и говорю, она где-то здесь…

– Ее кто-то увел, – продолжил Майкл, взяв ее за руку.

– Она ни с кем не пошла бы. – Лоррейн энергично замотала головой.

– Но ведь не остается ничего другого, не так ли?

– Нет, она ни с кем не пошла бы!

– Почему ты так уверена? – Майкл отпустил ее руку.

– Потому, что мы не раз запрещали ей это. Вдалбливали ей все время с тех пор, как она научилась ходить: «Не разговаривай с людьми, которых не знаешь. Нигде – ни в парке, ни на улице. Ничего ни у кого не бери. Как бы тебе этого ни хотелось. Ни мороженого. Ни сладостей». Майкл, она просто не сделала бы это.

Он протянул руну и откинул с ее лица прядь волос.

– Кто-то взял ее, – повторил он.

Лоррейн почувствовала, как спазмом сжало желудок, а в горле встал ком.

Майкл прошел мимо.

– Что ты собираешься делать? Он удивленно взглянул на нее.

– Позвонить в полицию.

– Но еще не прошло и часа, как ее нет?

– Лоррейн, а сколько должно пройти времени?

Он набирал номер, когда она, задыхаясь и комкая слова, стала рассказывать ему про Диану.

Все годы супружеской жизни Майкл и Диана прожили в деревянном доме с тремя комнатами и террасой. Это все, что они могли себе позволить в то время, так как не хотели потратить все деньги на залог и закладную. Они не хотели лишать себя двух отпусков в год, выходов в «свет», посещения клубов. Диана любила, распустив волосы, потанцевать. Особенно после острого «карри» в «Махарани» или в «Чанде». А иногда, когда они испытывали особо сильный прилив чувств, они проводили вечер в «Лагуне».

После несчастья и последовавшего за ним развода, Майкл нашел себе квартиру-студию, а Диана осталась в старом доме с объявлением о его продаже. Нельзя сказать, что много людей заходили посмотреть его. Позже, когда Майкл и Лоррейн решили съехаться, ему пришлось настоять, чтобы Диана освободила им дом. Они сумели продать его, только сбросив с объявленной цены несколько тысяч.

Диана поселилась неподалеку, в Кисберли, маленьком городке, мужская половина жителей которого раньше трудилась на шахте, а женская на трикотажных фабриках. Теперь же они брались за любую работу, которая только подвернется.

Домик Дианы был совсем маленьким. Достаточно было открыть дверь, чтобы очутиться посредине первой комнаты, а сделав два шага, вы оказывались в кухне.

Майкл свернул направо у небольших каруселей, а затем налево, на узенькую улочку, параллельную основной дороге. Здесь три паренька десяти-одиннадцати лет тренировались, гоняя свои подержанные мопеды вверх и вниз по обочине. Некоторое время Майкл стоял, разглядывая кружевные занавески на окнах. По другую сторону улицы кто-то завел пластинку на полную мощность, знакомя всех в округе, кроме клинически глухих, с двадцатью лучшими хитами этой недели.

Майкл вдоль заросшей зеленой изгороди прошел через проём, когда-то бывший воротами. Дверной звонок не подавал признаков жизни. Дверного молоточка не было, так что ему пришлось стучать крышкой почтового ящика, а потом и кулаком.

– Она уехала, – прокричала соседка, жившая через два дома, выставляя на нижнюю ступеньку пустые молочные бутылки.

– Не может быть.

– Как вам угодно.

Через арку, мимо бака с мусором, Майкл прошел к задней части дома и заглянул в квадратное окно кухни. В мойке стояли остатки еды, возможно, завтрака. Но это ничего не доказывало. Он постучал в заднюю дверь, попытался открыть ее, навалившись всем своим весом, но она была заперта на замок и задвижку.

Зацепившись за узкий покатый скат окна задней комнаты, он подтянулся и заглянул в щель между занавесками. Голый сосновый стол, разномастные стулья, на одном из которых висело полотенце. Перед выложенным плиткой намином в пузатой вазе стояли высушенные цветы. Настенные полки были заполнены книжками в бумажных переплетах, кассетами и журналами, альбомами с фотографиями. На столике стояли фотографии Эмили, сделанные, в основном, во время ее посещений матери раз в две недели. Эмили, тянущаяся вверх, чтобы погладить ослика, на лице нерешительность. Эмили в купальнике в закрытом бассейне. Эмили и Диана на ступеньках «Воллатон холла».

Не было ни одной фотографии, на которой они были бы втроем: Майкл, Диана и Эмили – семья, которую они когда-то составляли.

– Эй, вы! Какого черта вы там делаете?

Майкл оглянулся и спрыгнул вниз. У забора дома, который был ближе к аллее, стоял человек с красным лицом.

– Смотрю, есть ли кто-либо в доме.

– Ну хорошо, там никого нет.

– Вы знаете, где она, Диана?

– А кто вы такой?

– Я… я был ее мужем.

– Ну и что?

– Я должен увидеть ее, это очень срочно.

– Насколько я знаю, ее не было здесь все выходные. По всей вероятности, уехала.

– Вы не знаете куда?

Мужчина покачал головой и повернулся в сторону своего дома. Майкл торопливо прошел через арку к фасаду. У входа в дом, расположенный ниже по улице, стояла женщина и любовалась проделанной ею работой. В одной руке она держала резиновый половичок, в другой – щетку. На ступеньках не осталось ни соринки.

– Вы не знаете, где Диана? – обратился к ней Майкл, пытаясь скрыть беспокойство в голосе.

– Уехала на выходные.

– Знаете куда?

– Нет.

– Вы уверены, что ее здесь совсем не было?

– Насколько я знаю.

– А маленькой девочки? Вы не видели Диану с маленькой девочкой шести лет с рыжеватыми волосами?

– Эмили. Ее дочь. Да, видела, конечно, видела много раз, но, как я сказала, не в эти последние два дня.

Майкл покачал головой и отвернулся от нее.

– Она так делает, знаете ли, иногда с ней нет ребенка. Уезжает на выходные. И, надо сказать, очень печальная.

– Почему так?

– Тип, за которым она была замужем, запретил ей видеться с девочкой чаще. Это разбило ее сердце.

Майкл позвонил Лоррейн из автомата, опустив в отверстие монетку.

– Ее здесь нет. Здесь никого нет. У тебя есть что-нибудь новое?

– Ничего. О, Майкл!..

– Я позвоню в полицию прямо отсюда.

– Может, мне тоже подъехать, встретиться с тобой там?

– Кто-нибудь должен быть дома, на всякий случай.

– Майкл?

– Да?

– Постарайся вернуться как можно скорее.

Когда он повесил трубку и побежал к машине, Эмили не было уже полтора часа, а может быть, и несколько дольше. Выезжая на главную дорогу, он вынужден был затормозить, чтобы не столкнуться с грузовиком, спускавшимся с холма в направлении Иствуда. Водитель грузовика обозвал его всеми вариантами слова «ублюдок». «Сбавь скорость, – сказал себе Майкл, – возьми себя в руки. Ты ничем не сможешь ей помочь, если сейчас не сумеешь собраться».

Лоррейн сидела на кухне и, не отрываясь, смотрела в окно. Руками она крепко сжимала кружку с уже совсем холодным чаем. Она застыла без движения, наблюдая, как все ярче разгораются уличные фонари. Каждый раз, иногда из-за поворота появлялся автомобиль, ее сердце начинало стучать сильнее. Ей хотелось думать, что кто-то нашел Эмили и везет ее домой. Но каждый раз свет проскальзывал мимо. Всякий раз, услышав шаги на тротуаре, она наклонялась вперед и ждала, что маленькая фигурка свернет на их дорожку, быстро пробежит ее и лихорадочно застучит в дверь.

В который раз в памяти прокручивался недавний разговор.

«Ты помнишь ту маленькую девочку, которая пропала?» Они читали об этом в газетах, смотрели в передачах новостей по телевидению. Было ужасно видеть лица родственников, снимки ребенка, слушать их мольбы о том, чтобы ребенка вернули живым. «Полиция нашла ее тело».

И Майкл, так убежденно смотрящий на нее: «Конечно…» Как будто не было никакой другой возможности, другого окончания этой истории.

«Что же еще, по-твоему, могло произойти?»

Кружка выскользнула из пальцев, упала на колени, скатилась на пол и разбилась. Лоррейн даже не предприняла попытки поднять осколки, оставив все как есть.

Когда наконец вернулся Майкл, он был не один. Впереди ехала полицейская машина белого цвета с синей полосой, сзади другая – без каких-либо опознавательных знаков. Из первой машины быстро вышли двое полицейских в форме и устремились за Майклом, который почти бегом бросился к дому. Из третьей машины вышла молодая женщина в лыжной утепленной куртке. Она открыла заднюю дверцу, плотный мужчина выбрался из машины и остановился на тротуаре, чтобы натянуть на себя плащ.

Лоррейн, продолжавшая пристально смотреть в окно, фиксировала каждое его движение, стоя в темноте с засунутыми в карманы рунами, он ответил ей внимательным взглядом. Затем она почувствовала, как руки Майкла крепко обвились вокруг нее, глухие рыдания вырвались из его груди, губы прижались к ее волосам, он без конца тихо повторял ее имя: «Лоррейн, Лоррейн…»

– 17 —

В то время, когда Резник еще нес патрульную службу, в воскресенье в обеденный перерыв, взяв пинту пива, можно было послушать пару-другую приличных вещей. По правде сказать, большого выбора не было. Чаще других: «Новый Орлеан» и «Чикаго» с Арнольдом и Боберсом Миллом. Но, когда вы заплатили только за пинту пива, привередничать не приходится. Зато как приятно после тяжелой недели, в субботу вечерком, послушать любимые мелодии: «Кто виноват теперь?» или «Блюзы королевского сада». Мелодичное звучание хора, чередующиеся солисты, два повтора, затем музыканты по одному постепенно выходят из игры, наконец четыре заключительных аккорда, и наконец ударник бросает вверх палочки с криком: «Иее-я! Иее-я!» и… не успевает их поймать.

Однажды Резник уговорил отца сходить с ним, ничего не говоря о музыке, узнав, отец отказался бы идти. Когда они уже были в баре, Чарли сделал вид, что удивился при виде шести мужчин с музыкальными инструментами. Отец, допускавший право джаза на существование только в рамках Винифреда Артвела и Чарли Кунца, смог выдержать только до третьей вещи. Это была довольно грубая обработка «Диппермаут Блюз». Под крики «Ну-ка, залудите эту вещицу как надо!» старший Резник отодвинул в сторону недопитую кружку пива, наградил сына презрительным взглядом и ушел.

Впоследствии он называл эту вещь пренебрежительно: «Та рвано-ритмичная мелодия». Резник постоянно сдерживался, чтобы не сказать отцу, что в этом выражении нет смысла.

Выходя в этот воскресный день из «Белла», где он слушал выступления оркестра, некоторые музыканты которого и были теми самыми ребятами из бара, Резник неожиданно поймал себя на мысли, что думает не об услышанной музыке, а о своем отце. Тот никогда не поощрял внешнего проявления чувств. Пожалуй, единственное – редкие рукопожатия. Пересекая широкую площадь, Резник вспоминал, как впервые оставил отца на обследование в больнице. На нем был обшитый тесьмой шерстяной халат, поверх только что купленной пижамы, штаны которой собрались гармошкой над домашними тапочками. «Прощай, сын», – сказал отец, и под воздействием внезапно нахлынувшего чувства Резник обнял его и поцеловал в небритую щеку. Сквозь уличный шум он услышал удивленный вскрик отца и увидел выступившие на глазах слезы.

Направляясь домой, Резник неожиданно для себя свернул налево и через постоянно расширяющийся Политехнический институт прошел в Зоосад. Народа здесь почти не было, лишь несколько мамаш у птичника, достав из колясок своих малышей и поднеся их к самой решетке, показывали птичек. Он сел на скамейку напротив внушительной, почерневшей от непогоды пушки, захваченной в Крымскую войну местным полном. Это было, наверное, очень странно – сидящий в одиночестве, в ранний послеобеденный час короткого зимнего дня, немолодой человек, пытающийся найти слова для объяснения с отцом, которого уже давно нет.

Когда он вошел в дверь дома – на полчаса позднее чем обычно, – коты принялись тереться о его ноги.

В сумерках уже нельзя было ясно разглядеть что-либо, но Резник достаточно хорошо знал этот район двухэтажных домов с гаражами и садиками с двух сторон дома. Это были дома для зажиточных семей, построенные лет эдак… двадцать – двадцать пять тому назад. Резник иногда проезжал этой дорогой, чтобы сократить расстояние, и всегда с интересом разглядывал все вокруг. У него возникало чувство, что он попал в декорации Голливуда для фильмов пятидесятых годов. В таком доме должны были бы жить сварливый старый отец, неизменно сосущий свою трубку, мать в фартуке, постоянно выпачканном мукой, дающая всем советы и пекущая пироги, дочь, нежно заботящаяся о собаках и детях-калеках, и главный герой – ни в чем не преуспевающий, но не упустивший свой шанс повести к алтарю героиню молодой человек.

Майкл вывел из кухни молодую женщину: «Моя жена Лоррейн».

На вид ей было немногим более двадцати, а сейчас припухшее от слез лицо выглядело еще моложе.

Резник представил Линн Келлог, назвал себя и предложил перейти куда-нибудь, где можно поговорить и выяснить детали.

С разрешения Майкла полицейские тщательно обследовали дом и окрестности, ничего не пропуская. Все помнили, как недавно в одном из городов Англии полиция, разыскивавшая четырехлетнего мальчика, осмотрела комнату в гостинице, где его держали, и уехала ни с чем, не заглянув в буфет, в котором он просидел все это время.

– Я не понимаю, что вы тут делаете? – удивилась Лоррейн. – Ее здесь нет.

– Мы должны все проверить, миссис Моррисон, – объяснил ей Резник.

– Так надо, Лоррейн, – подтвердил Майкл.

– Вероятно, мы Могли бы начать с того момента, когда вы ее видели в последний раз, – предложил Резник.

– Эмили, – проговорила Лоррейн, накручивая кончики волос на палец.

Резник кивнул.

– У нее есть имя.

«Да, – подумал Резник, – у них всегда есть имена. Глория. Эмили».

– Моя жена очень расстроена. – Майкл коснулся ее руки, но она уставилась на его руку, как если бы та принадлежала незнакомому человеку.

Глаза Резника встретились с глазами Линн.

– Когда вы в последний раз видели Эмили? – повторил он.

– Это была Лоррейн, – ответил Майкл, – не правда ли, дорогая?

– Да, – Лоррейн кивнула, – из окна спальни.

– И где она была? Эмили?

– На лужайке. Играла.

– Перед домом?

– На заднем дворе. – Майкл покачал головой. – Наша спальня выходит окнами туда.

– Во сколько это было?

Майкл посмотрел на Лоррейн, которая так и сидела, накручивая волосы на пальцы и уставившись в пол. Над их головами протопали тяжелые шаги.

– Часа в три, в три тридцать.

– А точнее?

– Нет, я…

– Пять минут четвертого. – Голос Лоррейн прозвучал неожиданно резко.

– Вы уверены?

– Послушайте, – Лоррейн внезапно встала, – было ровно три часа, когда Майкл спросил, почему бы нам не пойти в кровать. Я знаю, так как посмотрела на часы. Я сразу пошла в ванную комнату, а потом в спальню, вот тогда, выглянув в окно, и увидела Эмили. Пять минут, или шесть-семь. Какое это имеет значение?

Лоррейн бросилась из комнаты, Майкл сделал неудачную попытку перехватить ее.

– Извините. – Он опустил руки.

– Все в порядке, – ответил Резник. – Мы понимаем. По его кивку Линн Келлог вышла в поисках Лоррейн.

– Нам понадобится подробное описание, – обратился Резник к Майклу, – фотография, желательно недавняя, хотя бы по пояс. Чем быстрее мы разошлем ее, тем лучше. Список друзей Эмили, тех, с которыми она, скорее всего, стала бы играть, пошла бы с ними. Родственники. Нам уже известно о ее матери. Сейчас в ее доме находится офицер, дожидающийся ее возвращения. Что еще, по вашему мнению, может иметь значение? – Резник ободряюще улыбнулся. – С ней будет все хорошо, мистер Моррисон, мы найдем ее.

Но Майкла это не успокоило.

Линн Келлог проверила кухню, спальни, вопросительно взглянула на проходившего мимо констебля, который молча покачал головой. Наконец она нашла Лоррейн в садике. На плечи был накинут вязаный жакет, а в руках она крепко сжимала одну из кукол Эмили. В большинстве соседних домов горели огни. В их оранжевом и желтом свете мелькали силуэты людей, занимающихся своими обычными, житейскими делами. С экранов телевизоров давали советы хозяйкам: «Остатки курицы или жаркого следует завернуть в фольгу и положить в холодильник», завтра начинается новая неделя.

– Вы знаете, Эмили мне не дочь.

– Я знаю.

– Мы занимались… мы занимались… мы занимались любовью.

Слез больше не было – все выплаканы.

– Да.

– О Боже!

Сложив руки и крепко сжав пальцы, Лоррейн повернулась к Линн, и та приняла ее в свои объятия. По обе стороны от них полицейские с фонариками в руках прочесывали все кусты и закутки дворика.

В доме Майкл, несколько поколебавшись, стал рассказывать Резнику о своей первой жене, Диане.

– 18 —

– Вам следовало бы позвонить мне раньше, Чарли.

– Был шанс, что мы найдем ее за пару часов, сэр.

– Да. Но мы не нашли, не так ли?

Скелтон повесил на вешалку за дверью пальто, расправив плечики, чтобы оно висело без складок. Когда позвонил Резник, он как раз устраивался поудобнее, чтобы почитать морские рассказы Александра Кента. В этот момент раздался телефонный звонок.

«Папа, это тебя», – выглянула из-за двери его дочь Кейт. На ней была надета водолазка черного цвета и такой же помадой накрашен рот. Вот уже шесть месяцев она встречалась с парнем, студентом-первокурсником, который, как выяснил Скелтон, увлекается очень громкой музыкой и черной магией. Свободное время он проводит в Лондоне, на Кенсингтонском рынке, в клубах вроде «Слаймлайта». Скорее всего, на будущий год он бросит институт и, забрав Кейт, поедет в Трансильванию, на родину Дракулы.

Скелтон дочитал до точки, вложил в книгу закладку и вышел в гостиную к телефону, трубка которого болталась на шнуре, как ее оставила Кейт.

Уже после первых слов Резника он понял – это серьезно.

– Хорошо, Чарли, я еду.

Скелтон стоял у своего стола в кабинете.

– Ее мать еще не появилась?

Резник покачал головой.

– Кто сейчас там? – Скелтон выдвинул стул и сел, пригласив Резника сделать то же самое. Стоваттная лампочка, отражаясь от матовой поверхности конусообразного плафона, заливала комнату ярким светом. На чистом белоснежном листе бумаги, покрывающем стол Скелтона, лежала папка со всеми известными к этому моменту фантами и полным описанием Эмили, ее возраста, роста, одежды, фотографии девочки.

Три месяца назад они точно так же, в такой же ситуации, сидели в этой комнате. Тогда время текло так же медленно: двадцать четыре часа, сорок восемь… Заключение медэксперта, делавшего вскрытие тела Глории Саммерс, еще лежало в верхнем ящике стола суперинтенданта.

– Там Патель, сэр.

– Когда он докладывал в последний раз?

– Двадцать минут назад.

Скелтон вынул бумаги из папки и разложил их по столу, как игральные карты. Резник наклонился вперед, опершись локтем на колено и положив подбородок на руку.

– А что ее мать? Есть на нее что-нибудь, кроме подозрений бывшего мужа?

– Была история с психиатрической клиникой, – Резник выпрямился, – госпитализация.

– Как давно?

– Несколько лет тому назад.

– В чем там было дело?

– Моррисон сказал, что у нее была депрессия.

– Господи Боже, Чарли! У нас у всех депрессия.

«Это точно, – подумал Резник, – пять процентов населения окажутся в депрессивном состоянии, в какое бы время ни проводить проверку. Стоит только их посадить перед обычной контрольной аппаратурой и сразу станет видно, как много тысяч людей выстроятся в очередь за транквилизаторами».

– Его жена…

– Которая?

– Вторая. Лоррейн. Она говорит, что мать девочки уже продолжительное время вела себя довольно странно: записки, телефонные звонки. А недавно взяла за привычку стоять напротив их дома.

– Что она там делала?

– По-видимому, ничего особенного, – Резник пожал плечами, – просто наблюдала.

– Это все?

Кивок головы.

– Не делала попыток подойти к девочке?

– Нет.

– Могло это быть подготовкой к тому, что случилось?

– Сосед, с которым говорил Патель, вспомнил, – Резник взглянул на свои часы, – что она всегда возвращается домой после восьми часов вечера.

– А если она не вернется? Резник не ответил.

– Если она не вернется, – продолжил Скелтон, – мы должны будем предположить, что это она стащила девочку.

Из всевозможных версий, проносившихся в голове Резника, этой он, пожалуй, отдал бы предпочтение. Хотя не прошло и минуты, как он смотрел на свои часы, он снова взглянул на них – было без двадцати минут девять.

Время от времени Патель включал двигатель машины и прогревал его в течение пятнадцати минут, включив отопитель на максимум. А в промежутки он вылезал из машины и прохаживался взад и вперед, похлопывая ладонями и согревая их своим дыханием. Обычно, собираясь на дежурство в такую погоду, он брал с собой большой термос, поддевал под брюки кальсоны. В этот раз все случилось столь внезапно, что у него не было времени даже найти свои перчатки.

С крыльца одного из домов спустилась женщина с кружкой в руках.

– Хотите кофе?

Патель благодарно улыбнулся, отпил немного и удивленно посмотрел на женщину.

– С коньяком. Мы приобрели его на Рождество. Всего одна капля, не беспокойтесь. Все равно вам выбирать не из чего: или это, или свернуться калачиком и замерзнуть.

Из ближайшей телефонной будки Патель позвонил Алисон: «Извините, но мы сегодня не сможем увидеться».

– О! Хорошо, – бодро отреагировала Алисон, – у меня будет еще один свободный вечер, чтобы освоить макраме. Вы никого не знаете, кому могли бы понадобиться полдюжины слегка перекошенных настенных макраме для цветочных горшков?

Вернувшись в машину, Патель соединился с участком: «Ничего нового». Он включил радио, но не нашел ничего стоящего. На улицу завернула машина, и лучи ее фар заплясали, увеличиваясь в боковом зеркале машины Пателя. Он положил руну на ручку двери и затаил дыхание. Расслабился он лишь тогда, когда машина свернула за угол и скрылась из виду. «Эти уик-энды, на которые регулярно уезжала мать девочки, она, вероятно, использовала не для посещения друзей». Он похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли записная книжка, – настало время постучаться в некоторые двери.

Опрос жителей в районе дома Моррисонов показал лишь, что в тот день недалеко от дома стояли три до сих пор неопознанные машины: темно-зеленый фургон, черная «сьерра» со стабилизатором и замысловатой окантовкой и красный кабриолет без багажника, наверное, «нова».

Было также два сообщения о незнакомых людях.

Четыре разных человека говорили о мужчине в спортивной одежде: в синих кроссовках, тренировочных штанах и лыжной утепленной куртке с капюшоном. Он бегал рядом с автомобильной развязкой, что неподалеку. Двое утверждали: капюшон был поднят; один – нет, он определенно был опущен; четвертый не был точно уверен ни в том, ни в другом. Один заявлял, что у «спортсмена» была козлиная бородка, остальные бородки не заметили. Не исключено, что они видели разных бегающих людей. Все больше народу занимаются этим по выходным, в основном, те, кто не просиживает время у телевизора и не нежится в постели с женой.

Еще видели немолодую женщину. В ее одежде не было ничего примечательного, странным было то, что она бродила, разговаривая вслух сама с собой и довольно громко. Хотя и недостаточно громко, чтобы понять о чем. «И вы знаете, – заметил полицейский, – мне кажется, она обращала особое внимание на дом Моррисонов, по крайней мере, заглядывала в окна, проходя мимо».

Полицейские обошли все дома в округе, задавая одинаковые вопросы и записывая ответы. Сверхурочная работа, конечно, не подарок, но и в ней можно найти положительные стороны: сделав дело, можно с ребятами заскочить в трактир и выпить до закрытия пинту-другую пива.

Репортер городской газеты постучал в дверь Моррисонов за несколько минут до десяти. Это был прилично выглядевший мужчина в коричневом костюме с озабоченным выражением лица. Ему не составило большого труда убедить Майкла в пользе публикации об исчезновении Эмили.

Он выпил чай, произнес дежурные слова сочувствия и сделал записи. Лоррейн – «с покрасневшими глазами» и «убитая горем» – «говорила очень мало», но Майкл – «явно страдающий, но полный решимости не терять надежды», «охотно рассказывал о своей любимой дочери» и «показал репортеру фотографии из семейного альбома» – «счастливое дитя с прекрасными рыжими волосами».

Договорившись, что на следующее утро он придет с фотокорреспондентом, репортер заторопился, чтобы успеть написать заметку в первый утренний выпуск газеты. По дороге в редакцию он позвонил прямо из машины своему коллеге из отдела новостей местного радио – услуга, которая возвращается, как деньги, положенные в надежный банк.

Таким образом, сообщение по радио об исчезновении Эмили Моррисон прошло вторым в одиннадцатичасовом выпуске новостей между информацией о снижении на полпроцента банковского кредита и репортажем о несчастье с почти смертельным исходом на поле для игры в гольф во время бури.

Резник услышал это сообщение по дороге домой, и у него промелькнула мысль, готовы ли Моррисоны к повышенному вниманию, которое уделят исчезновению их дочери средства массовой информации. Особенно теперь, когда совсем недавно был найден труп другой девочки того же возраста. Такой же девочки, которая жила совсем рядом.

– 19 —

Резнику показалось, что его разбудило пение птиц на улице. Но это были не птицы. Какие-то невыразительные звуки, напоминающие щебетанье воробьев при пробуждении дня. Шорохи. Глухие отрывочные стоны. Минорные аккорды уходящей ночи.

Он сел на край кровати, прислушиваясь и удивляясь аритмичности ударов сердца. Какой-то ужас. Кто-то напал на Глорию Саммерс с силой, способной расщепить кости.

Да, да. Теперь он вспомнил: птица действительно была – точнее, ее скелет, который они нашли там на складе, белый и гладкий, прекрасно сохранившие форму полупрозрачные кости, в их руках рассыпавшиеся в прах.

«Как может нормальный человек совершить такое…»

Хотя, конечно… Резник знал человека, ударившего во время вспышки гнева свою мать молотком между глаз. Теперь, отсидев девять лет, он регулярно отмечается в полиции и постоянно меняет цветы на могиле матери – приличный, порядочный человек. Был и другой, из-за пустяка убивший человека бутылкой во время ссоры в трактире. Фонтан крови из рассеченной артерии. А на третий день, после того как его выпустили, он повздорил с водителем такси из-за двух фунтов и убил его ударом по голове. Вот тебе и «как может?..»

Резник стоял и смотрел на темно-серую улицу с занавешенными окнами, без единого огонька.

В жизни почти каждого человека бывают моменты, когда он может совершить зло.

«Я хотела бы, чтобы ты умер, Чарли, тебя это не пугает?»

Где бы она ни была сейчас, его бывшая жена Элен, он надеялся, что она спокойно спит, а не стоит, как он, у темного окна, пытаясь осознать вещи, которые не может принять и понять, которые диссонансом звучат в его мозгу, сколько ни закрывай глаза и уши.

«Не трогайте малолеток»

Лоррейн проснулась с первыми признаками рассвета. Она Смотрела на беспокойное выражение лица спящего мужа, на мигающий огонек электронных часов. Когда она протянула руку, чтобы погладить его нахмурившееся лицо и брови, Майкл инстинктивно, не пробуждаясь, отшатнулся от нее, весь во власти свалившегося на него горя.

Лоррейн лежала и вспоминала, как в первый раз увидела Эмили. Девочка прижалась лицом к стеклу в машине своего отца, отчетливо выделялись ее темные глаза и рыжие волосы. Майкл взял ее с собой в поездку по магазинам и по пути домой заскочил к сиделке – договориться относительно жены. В этом же доме жила и Лоррейн. Они с Майклом встречались уже около месяца. Упрямая маленькая девочка отказалась выйти из машины поздороваться с подругой отца. Когда они отъехали, Лоррейн подумала: «Мне с этим не справиться – женатый мужчина на грани развода, маленький ребенок – нет, это не то, что мне нужно!»

– Помилуй Боже! – воскликнул ее отец. – Разве для этого мы вырастили тебя? Дали тебе образование? Для того чтобы ты подобрала чьи-то объедки?

– Посмотри, как он поступает со своей женой, – вторила ему мать. – Кто может поручиться, что он не сделает то же с тобой?

На их свадьбе родители держались друг друга, стояли с напряженными лицами и спинами. Уехали они рано, сославшись на долгую дорогу домой.

Эмили в тот день была очень возбуждена, радовалась своему новому платью, которое к концу вечера было перемазано бисквитом, мороженым и свадебным тортом. Когда заиграла музыка, Майкл танцевал первый танец с Лоррейн, а второй с Эмили, со смехом кружась и поднимая ее на руки.

Майкл что-то пробормотал и перевернулся на спину, закрыв лицо рукой. Лоррейн осторожно выскользнула из-под одеяла и спустилась вниз. Когда она выглянула из-за занавески, первая команда фотографов уже спешила к дому через лужайку.

В это утро Рей не торопился вставать с постели. Он устал, и у него болели все мышцы. Он пытался вызвать образ Сары, но перед ним возникали совсем другие лица и мешали ему.

– Хорошо, – начал Скелтон, – все встрепенулись и сосредоточились.

Позади него была прикреплена увеличенная карта района. По обе стороны от нее – крупные фотографии Глории Саммерс и Эмили Моррисон. Цветными булавками были отмечены их дома, а также те места, где их в последний раз видели живыми. Ленточки показывали дороги, по которым они ходили в школы, а также путь на площадку для игр.

– Две девочки, – продолжил Скелтон, – одного возраста. Если очень постараться, может быть, и можно просунуть между их днями рождения рожок для обуви. Исчезли с разницей в три месяца. Дома, школы расположены на расстоянии не более трех четвертей мили друг от друга. Совпадение?

Суперинтендант посмотрел в лица присутствующих офицеров, хмурые под облаком первого утреннего сигаретного дыма.

– Мы снова прокрутили через компьютер дело Саммерс, чтобы отыскать связь между ними. Во втором случае главный ключ – мать Эмили Моррисон. Мы передали необходимые сведения в Западный Йоркшир. На пути туда, для связи со старшим инспектором розыска Галифакса мистером Данстаном находится констебль-детектив Патель. Для остальных – те же направления поиска: три автомобиля – красный кабриолет, «сьерра», зеленый фургон и два человека – бегун и женщина, которая может оказаться, а может, и нет, матерью девочки. Есть вопросы?

Вопросов не было.

Главный инспектор Лоуренс дополнил: полицейские помогут детективам в опросе жителей, проведут двойную проверку, расширят район опроса за пределы непосредственного соседства с домом Моррисонов, вместе с добровольцами из гражданских обыщут заброшенные участки вдоль канала и железной дороги; будут приведены в состояние готовности водолазы, установлено наблюдение за домом в Кимберли на случай, если Диана Виллс вернется по доброй воле.

– Мне нет необходимости подчеркивать срочность всех действий, – вновь поднялся на ноги Скелтон. – Нам необходимо найти девочку как можно скорее.

Он не произнес: «Пока она еще жива» В этом не было необходимости.

– Майкл.

Он оттолкнул руку Лоррейн и перекатился на самый край кровати.

– Майкл.

– Ну что?

– На улице люди фотографируют дом. Я попросила их удалиться, но они отказались.

Теперь он сидел на постели, глядя ей в лицо. Сон, когда можно было представить, что ничего не случилось, закончился.

– Они хотят, чтобы мы поговорили с ними, рассказали о случившемся.

Камушек стукнулся об окошко.

– Мистер Моррисон! Просыпайтесь! Пора вставать!

– 20 —

В центре Бредфорда Патель увидел памятник Джону Бойнтону Пристли, внушительную фигуру в широком плаще, чем-то напомнившую ему Резника. Патель не прочитал ни строчки из произведений писателя, мало что знал о нем самом, но в пятнадцать лет попал вместе с классом на дневной спектакль по его пьесе «Когда мы были женаты» в театре «Альгамбра». Все, что запомнил Патель, это большую компанию ругающихся военных, служанку в чепце, переживания по поводу супружеской неверности, которой на самом деле не было, и бесконечные салонные чаепития. Когда он пытался пересказать содержание пьесы родителям, то мать не могла ничего понять и все время просила его начать сначала, а отец поинтересовался, какое отношение пьеса имеет к образованию. Он с большим подозрением отнесся к ее воспитательной ценности, считая декадентской и безнравственной.

Если остановиться около памятника, то можно любоваться зелеными холмами, возвышающимися за самой дальней линией жилых домов. Патель вырос в таком же маленьком городке в долине, омываемой речушками, сбегавшими с вершин холмов. Когда-то это были промышленные города с фабриками по переработке шерсти. Теперь такого производства уже не существовало или оно сильно изменилось, городки продолжали жить – Бредфорд, Вейкфилд, Галифакс.

Не сумев выбраться из потока машин, мчащихся по широкой автостраде, Патель проскочил мимо полицейского участка. Он успел несколько раз извиниться до того, как старший инспектор Данстан взглянул на часы.

Тонкогубый констебль повез их по равнине в направлении Хебден Бридж мимо каменных стен и почерневших церквушек, торгующих чипсами крошечных магазинчиков, переделанных из жилых комнат, мастерских, изготовляющих и торгующих дубленками и сабо. На берегу канала были видны рыбаки в зеленых комбинезонах.

Данстан сидел на заднем сиденье рядом с Пателем и молча смотрел в окно, провожая взглядом грязных овец, пасущихся на склонах крутых холмов.

– Фотография, которую вы прислали по факсу, – сказал он, когда они проезжали через Митолмроуд, – практически бесполезна.

Речь шла о цветном снимке восьми– или девятилетней давности, единственной сохранившейся у Майкла фотографии жены.

– Если бы я был вашим начальником, я бы обшарил весь лес, проверил палками все озера, пруды и каналы.

Патель вежливо кивнул, не сказав ни слова.

– Другой ребенок пропал там же? В прошлый раз?

– Да, сэр.

– Где они нашли ее?

– В районе старых железнодорожных веток.

– Вот-вот. Там и сейчас надо искать. Нечего заставлять нас ловить свои хвосты здесь, разыскивая иголку в стоге сена.

«Хебден Бридж», – гласила надпись на указателе у дороги.

По крайней мере, в одном, день начался неплохо. В полицейский участок позвонил один из соседей Моррисонов, живущий в семи домах от него, и сообщил о появлении около их дома зеленого фургона «транзит».

Дивайн тут же отправился туда. Оказалось, что двое рабочих делают ремонт в доме. В субботу они ободрали обои в одной из комнат и приготовили ее к покраске. Вот почему они оставили там свой фургон. Это «халтура», которую они выполняют в свободное от основной работы время.

– Да, – удивился один из рабочих, – этот старый фургон наш. Ну и что? Разве мы что-нибудь нарушили?

– Кое-что тут делаем, – добавил второй. – Это скорее дружеская услуга, чем что-либо еще. Приятель приятелю, понимаете? Надеюсь, вы ничего не сообщите налоговой инспекции?

Грэхем Миллингтон прошел уже полпути, совершая обход района вокруг дома Моррисонов, и разозлился, когда констебль по рации попросил его вернуться. Какая-то миссис Маклохлин, чем-то ужасно расстроенная, хотела поговорить со следователем и никем другим.

Мойра Маклохлин дожидалась за дверью, когда подъехал Миллингтон. Ее дом был такой же, как у Моррисонов, и находился от него всего через две короткие улочки. Она приоткрыла дверь и быстро втянула Миллингтона внутрь. Это была маленькая женщина, с полными щиколотками, мягкими завитыми волосами, в бежевом платье, застегнутом до самой шеи.

– Вы хотели сделать сообщение относительно пропавшей девочки? – спросил Миллингтон.

– Пожалуйста, – попросила она задыхающимся от волнения голосом, – пройдемте в другую комнату.

Они прошли в гостиную, в которой, к удивлению Миллингтона, горел торшер и были опущены все занавески на окнах, хотя время уже приближалось к полудню.

– Эта машина, – начала нерешительно Мойра Маклохлин.

– Машина?

– Одна из тех, что были припаркованы здесь вчера. Вы передавали об этом в выпуске новостей.

– Какая именно? Пикап, «нова»?

Она кивнула, вытянувшись вперед, как птица у кормушки.

– И что?

Женщина моментально сложила пальцы пирамидкой, потом сцепила их, продемонстрировав опухшие суставы и кольца.

– Видите ли, – произнесла она, не глядя на Миллингтона, даже избегая его взгляда, – мы припарковали его там, а не здесь, перед домом…

– Мы?

– Он… мой… приятель.

«Господи Боже, – подумал Миллингтон, – вот в чем дело. У нее роман».

– Он приходил сюда нечасто, но, когда так случалось, всегда оставлял машину в разных местах, чтобы не вызывать подозрений. – Рассказывая, она приоткрывала рот, поэтому перед глазами все время мелькал ее бледно-розовый язычок.

«Ничто не имеет значения, – думал Миллингтон, – ни возраст, ни внешность – все это не важно. Все они такие – готовы нарушить клятву верности так быстро, как сумеют снять свои панталоны. Даже такая женщина, как эта, на которую мужчина второй раз даже и не взглянет, и то, оказывается, имеет любовника». Мойра Маклохлин продолжала говорить, и Миллингтон понял, что его мысли относятся к собственной жене, ко всем этим вечерам на занятиях и семинарах, где изучают русские пословицы или бронзу Барбары Хепворд, а потом остаются поболтать за чашкой кофе. Ко всем этим сборищам молодых людей с ученой степенью и амбициями, которым не приходится работать сверхурочно. К жене, которая приходит домой с запахом пива и чужих сигарет.

– Сначала я не хотела об этом говорить, ведь Алан ничего не сделал, но ваше сообщение, ну, то, что передавали по радио в программе новостей. Там все время твердили, как это важно. – Она потрогала пальцами свисающую кожу под подбородком. – Какой несчастный ребенок!

– Джентльмен, о котором идет речь, – Миллингтон снял колпачок со своей ручки, – Алан, сколько времени он оставался здесь?

– Я не смотрела на часы. Но, полагаю, до пяти часов. Видите ли, мать моего мужа находится в доме для престарелых в Херефорде, и мой муж ездит туда навещать ее по воскресеньям. Не каждое воскресенье. Во второй половине дня.

«Скоро мы все будем там, – мрачно думал Миллингтон, – засунутые в коляски и пускающие слюни в картофельное пюре по воскресеньям, стараясь припомнить, с кем мы нарушали супружескую верность и как это было»

– Вы не будете его вызывать, сержант? Видите ли, я думала, что если расскажу вам все сама, то этого будет достаточно.

– Я только запишу его имя и адрес. Сейчас мы не будем с ним связываться, но, если это понадобится, я вас уверяю, мы проявим предельный такт. – Он тщательно записал все в блокнот и поднялся. – Мы очень признательны за ваше сообщение. Теперь, по крайней мере, мы можем забыть об этом автомобиле.

– Вы думаете, что найдете ее? – спросила в дверях Мойра Маклохлин. – Я имею в виду до того…

– Не знаю, – ответил Миллингтон, медленно покачав головой. – На самом деле, не знаю.

– 21 —

– Вы замужем?

Линн Келлог покачала головой.

– Нет.

– Должно быть, трудно быть замужем при такой работе, как ваша. Я имею в виду, работа в разные смены и всякое другое.

– Да, – согласилась Линн, – пожалуй, так и есть.

– Ничего, – Лоррейн Моррисон сделала попытку улыбнуться, но у нее не получилось, – все еще впереди.

«Скажи это моей матери», – подумала Линн.

Они сидели в комнате, эркеры которой выходили во внутренний садик. Туда то и дело возвращался взгляд Лоррейн, как будто она надеялась, что свершится чудо и она увидит там Эмили, играющую в дочки-матери с куклами, колясками, наставлениями, – счастливая игрушечная семья.

– Мне было девятнадцать, – рассказывала Лоррейн, – когда я повстречала Майкла. Мы были в ресторане «Мамма миа». Я пришла туда с девушками из нашего банка. Кто-то уезжал, вы знаете, как это бывает?

Линн подтвердила кивком головы. С ближайшей дороги доносился шум оживленного движения машин, хотя двойные рамы и заглушали звук. Они сидели здесь так долго, что их кофе совсем остыл. Линн не могла не любоваться порядком в комнате, где все было на своих местах: вазы, подушечки с яркими голубыми и зелеными цветами, рисунок с розовыми балетными танцорами на стене. Утром, придя в этот дом, она видела, как Лоррейн убиралась, протирая пыль с каждого предмета в комнате. Она представила, как Лоррейн девочкой ходила за своей матерью из комнаты в комнату с пылесосом и тряпкой, во всем ей подражая и стараясь не отстать. Теперь, хотя она на добрые шесть лет моложе Линн, у нее есть муж, дом и даже пропавший ребенок…

– Вероятно, мы слишком шумели, – продолжала Лоррейн, – как обычно это бывает на подобных проводах. Майкл был там по делу, на встрече с каким-то человеком. Он подошел и дотронулся пальцем до моего плеча. Они со своим знакомым поспорили о том, что мы делаем в ресторане. Я сказала ему, он рассмеялся и заявил, что выиграл пари. На следующий день я подняла голову из-за стойки и увидела его в середине очереди. «Вы не назвали банк, – обратился он но мне, когда подошла его очередь, – и мне пришлось обойти их все». Его слышали все наши девочки и справа, и слева. Кто-то из них засмеялся его словам, и я почувствовала, как краска заливает мое лицо. Он протянул мне свой чек, но тот был даже не нашего банка. «Я думал, вы сможете подтвердить чек, – сказал он и попросил написать на обороте адрес и номер телефона». Не знаю, почему я подтвердила чек, – может, хотела избавиться от него, может, еще почему…

«Ты напрашиваешься на неприятности, – предостерегала меня подруга, – он хотя и неплохо выглядит и хорошо одет, но все же женатый человек. Откуда ты знаешь, что он женат? Я заметила: у него нет обручального кольца. На первом же свидании я спросила его об этом. Конечно, нет. За кого ты меня принимаешь? – рассмеялся он. Он сознался, что женат, только через месяц. Я тогда вышла из себя, кричала на него, обзывала лжецом и всякими другими словами. Не кипятись, – успокаивал он меня, держа за руки, – я не говорил тебе раньше, потому что это не имело значения. Что ты имеешь в виду? Тогда я не знал, что полюблю тебя».

Утром Майкл позвонил на работу и попросил отпуск по семейным обстоятельствам. Когда пришла Линн, он уже был готов выйти к фотокорреспондентам и телерепортерам. Ей с трудом удалось убедить его, что это не самая хорошая идея. Тем более что все утро он провел на кухне с опущенными занавесками, не выпуская изо рта сигарету и разглядывая мир сквозь горлышко бутылки с болгарским вином.

– Моя мать могла думать лишь о том, что Майкл на пятнадцать лет старше меня и уже был женат. Пятнадцать лет! – Она взглянула на Линн. – Я не думаю, что это так уж много, а вы?

– Пожалуй. – Линн покачала головой.

– «Когда тебе будет тридцать, – повторяла моя мать, – ему будет уже сорок пять. Средний возраст. Ты думала об этом?» – Лоррейн встала и подошла к окну. На лужайку уселась малиновка. Она сидела так неподвижно, что ее можно было принять за пластиковую игрушку. – «Средний возраст». К нему это неприменимо. Он такой… – энергичный. Только с тех пор, как он потерял работу и вынужден был устроиться на другую, довольно далеко от дома, он немного устает. Эта постоянная дорога, она выматывает, вы понимаете. Это, конечно, естественно. Любой на его месте уставал бы. Его возраст тут ни при чем.

Линн встала и расправила юбку. Ее совершенно не интересовал Майкл, но в присутствии Лоррейн она каким-то образом чувствовала себя молодой и старой одновременно. Лоррейн относилась к той категории женщин, с которыми она терпеть не могла быть вместе в примерочной кабинке магазина. Наверняка и там, втискиваясь в двенадцатый размер, в зеркале она бы видела, как эта малышка с фигурной манекенщицы проскальзывает в десятый, оставляя в запасе еще несколько дюймов. Вроде Мишель Пфайффер в фильме «Фантастические пекари». Когда ей собираются там купить новую одежду, один из пекарей спрашивает: «Что берем? Размер десять?», а она так просто взглянула на него и говорит: «Восемь».

Линн любила этот фильм, и эта сцена врезалась ей в память. Это же надо, восемь!

Чувствовалось, что Лоррейн располагала временем и деньгами, делала прическу каждую неделю и довольно часто принимала солнечные ванны. Где бы еще она могла приобрести такой загар и блеск кожи?

– Могу ли я воспользоваться вашим телефоном, – спросила Линн, – мне надо связаться с участком.

Рей опоздал на работу на пятнадцать минут, и Хатерсадж так разнес его перед другими рабочими, что на глаза навернулись слезы и стыдно было поднять голову. Еще немного – и он, бросив все, запросил бы расчет и пошел в город с надеждой встретить Сару в обеденный перерыв. Но он отбросил эту мысль, представив, что сказал бы отец, узнав об этом поступке. Ведь именно отец и дядя устроили его на эту работу.

Рей опустил голову и пошел работать. Ничего, еще не изобрели такой день, который длился бы вечно.

Переходя с места на место, он слышал передачи потрескивающего радио, настроенного на волну 96,3. Слышно было плохо, так как мешала постоянная ругань рабочих, ноющий свист электрических пил, монотонные удары обрушивающихся вниз больших ножей. Разгружая грузовик, он не услышал имени Эмили Моррисон в выпуске новостей, но ухватил слова о том, что маленькая девочка пропала из дома. У него все посыпалось из рук.

– Посмотри на себя, неуклюжий маленький педераст! – заорал Хатерсадж, проходя мимо. – Ты думаешь о том, что делаешь?

Рей промямлил извинения, стоя на полу на карачках среди бычьей печени темно-красного цвета.

– 22 —

В Хебден Бридж чайные оказались на ремонте, а в антикварных магазинчиках сидели унылые люди с осунувшимися лицами. Возможно, городок выглядел не так мрачно летом, когда сюда приезжают отдыхающие из Манчестера и Лидса в поисках пышных пирожков и свежего воздуха. Пателю повезло: он обнаружил около канала магазинчик с пластинками религиозных напевов «Суфи» Нусрата Фатех Али Хана и был страшно доволен приобретением – двумя компакт-дисками в пластиковых коробочках.

Старший инспектор Данстан давно уехал в Галифакс, оставив в помощь Пателю двух констеблей в форме и зловещее напутствие: «Удачи вам, солнышко. Она вам понадобится. Постарайтесь найти здесь что-либо, помимо простуды и мозолей на ногах».

Прохожие останавливались на секунду, чтобы бросить взгляд на смазанное изображение Дианы Виллс, отрицательно качали головой и продолжали свой путь. В трактирах, продовольственных магазинах и аптеках, где работали женщины с приятными лицами в безупречно чистых розовых одеждах и черных ботинках, все обстояло таким же образом. Даже сторож спиритуалистской церкви долины Кальдер не смог узнать ее. И, только когда Патель, уставший от непрерывного мелкого дождя, спускавшегося волнами с окрестных холмов, зашел в кафе в поисках теплого уголка и крыши над головой, ему повезло. Он заказал за стойкой чайник чая, два куска поджаренного хлеба и сел за столик. Кроме него, единственным посетителем была женщина в толстом шерстяном пальто, которая, машинально покачивая за ручку коляску, не переставала орудовать вилкой над большим куском торта.

Женщина из-за стойки принесла на подносе заказ Пателя. Она уже ставила чайник на круглый столик, когда ее рука застыла в воздухе.

– Что это у вас там?

Она смотрела на тоненькую стопку фотографий около руки Пателя.

Когда Патель объяснил ей, она продолжила освобождать поднос.

– О да! – Она расставила все на столе и опустила поднос. – Эта женщина регулярно приходит сюда.

– Вы уверены?

– Да. По субботам и воскресеньям.

– Каждую неделю?

– Нет, – она сняла с фартука приставшую к нему нитку, – не каждую. Может быть, через неделю.

– Она была здесь в последнее время?

– Дайте подумать, я… Нет. Точно нет, я бы помнила. Она берет чайник, как и вы, но только без заварки, просто кипяток. Как только я его ставлю на стол, тут же вытаскивает пакетик с чаем. Я не одобряю, чтобы платили за то, что не имеет никакого вкуса, но сюда наведываются и такие, у кого привычки и похуже. Так что я молчу. Только: «Доброе утро», «Привет», может быть, несколько слов о погоде. Да, ее еда – чайник чая и кусочек морковного пирога.

– Диана Виллс? – Патель вопросительно смотрел на нее.

– Это ее имя? Я редко знаю имена посетителей.

– Но вы уверены, что это женщина с фотографии? Она взяла одну из фотографий и вновь внимательно ее рассмотрела.

– Ужасное качество, но это она, совершенно точно.

– А когда эта женщина приезжает сюда, как вы думаете, где она может останавливаться?

– Что она сделала, эта – как вы ее назвали? – Диана Виллис?

– Виллс.

– Виллс. Извините.

– Ничего.

– А не слишком ли много шума из ничего?

– Мы, полиция, хотим связаться с ней, нам надо кое-что передать. Это важно.

– Я обычно люблю слушать такие послания по радио. – Женщина взяла стул и уселась напротив Пателя. – После новостей. «У нас срочное послание для такого-то, находящегося сейчас в автомобиле или на отдыхе там-то и там-то… пожалуйста, свяжитесь с больницей такой-то, где находится ваша серьезно заболевшая мать – миссис такая-то». Теперь почему-то таких посланий стало очень мало. Интересно, почему это так?

Патель глубоко вздохнул.

– Значит, вы не знаете, где она останавливается?

– Я этого не говорила, – поднялась женщина, – но почему бы вам не спросить в книжном магазине на главной дороге? Там работает ее приятельница.

– А какой именно магазин? – Патель помнил, что их было три или четыре.

– Вверх по холму у поворота на Хептонстол, мимо ресторана.

– Думаю, они не закроются и не разойдутся в ближайшие пять – десять минут, – она положила руку на плечо начавшему вставать Пателю, – а тем временем ваш чай остынет и хлеб зачерствеет.

Вопреки советам жены и Линн Майкл Моррисон решил все-таки выйти из дома. Он отмахнулся от репортеров и пригрозил ударить человека с камерой, пристроившегося у гаража и не желающего отойти. Он вернулся через двадцать минут, после того как, пересекая по мосту небольшой залив, увидел людей с палками, медленно прочесывающих лес.

– Вы ищете тело! – заорал он на Линн Келлог, ворвавшись в дом. – Вы уже все решили, черт возьми!

– Вы ошибаетесь.

– Ошибаюсь? А что тогда они там делают?

– Что вы имеете в виду?

– Поисковые группы, вот что я имею в виду. Вы же не посылаете их, если считаете, что человек еще жив.

– Майкл! – взмолилась Лоррейн. – Пожалуйста, не надо.

– Главное – Эмили! – закричал он прямо в лицо Линн. – Все остальное меня не интересует. А вы думаете, что она мертва.

– Мистер Моррисон, Майкл, это не так.

– Не лгите мне. Я ее отец и хочу знать правду. – На какое-то мгновение Линн показалось, что Майкл сейчас набросится на нее, но вместо этого он выскочил из комнаты.

Лоррейн кинулась за ним на кухню, где он схватил новую бутылку вина.

– Ты полагаешь, что тебе следует?.. – начала она, но он повернулся, и выражения его глаз было достаточно, чтобы слова застряли у нее в горле.

– Ничего страшного, – примирительно обратилась к ней Линн, когда та возвратилась в комнату. – В подобных случаях такие срывы нередки.

Лоррейн медленно кивнула, ей было неприятно слышать это.

– Это все от нервного напряжения. – Ей хотелось оправдать поведение мужа. – Раньше Майкл почти совсем не пил. До тех пор, пока не потерял работу и ему пришлось искать новое место.

На кухне Майкл закурил сигарету и вновь наполнил стакан вином. Он сидел, поставив локти на стол, за которым они обычно завтракали. Сегодня стол был не убран. Майкл вспомнил, как, придя в больницу, увидел на лице Дианы правду о том, что случилось, до того как врач или сестра сумели перехватить его и объяснить все в сторонке. «Нам предельно жаль, мистер Моррисон. Мы сделали все, что только возможно. Но, к нашему сожалению, Джеймс ушел от нас».

«Ушел от нас».

На какое-то мгновение Майкл снова почувствовал на своей ладони влажную жирную землю, услышал, как она разлетелась, ударившись о крошечный гробик.

«Успокойся, Диана. Диана, все будет нормально. Должно пройти какое-то время, и ты увидишь – все будет нормально. Мы сможем иметь еще ребенка, когда будем готовы к этому. Когда ты будешь готова. Вот увидишь».

Но впоследствии уже ничего не было нормально. Даже когда родилась Эмили. Каждое ее хныканье перед кормежкой постоянно напоминало Диане о Джеймсе. Каждое кормление было живым укором.

Майкл облился вином, уронив стакан, и ободрал коленку о табурет, пока добрался до двери из кухни. Он уже выводил машину задом на дорожку, когда из дома выскочила Лоррейн. Камеры работали, не переставая. Линн смотрела из дверей. Обе женщины знали, куда направился Майкл.

– Я звоню относительно Моррисона, сэр, – сообщила Линн Резнику по телефону. – Он сорвался с места, словно на старте «Гран При». До этого он много пил. Думаю, он направился к дому своей первой жены.

Положив трубку на место, она заметила, что Лоррейн наблюдает за ней глазами, полными слез. Линн взяла ее за руки и, когда та попыталась освободиться, не отпустила.

– Не знаю, как вы, но я голодна. Интересно, у вас найдется что-нибудь, что можно положить на поджаренный хлеб?

И она не отпускала руки Лоррейн, пока та не сказала: – Вареные бобы. У нас всегда есть запас вареных бобов. А еще сыр и сардины.

– 23 —

«Жаклин Вердон, продажа книг» – гласила надпись над дверью. Книги были везде. Под навесом перед магазином. Всего по десять центов в бумажных переплетах, здесь же, в корзинах, мокрые и растрепанные. Дорогие – по астрологии и астрономии, материнству и диете, о жизни великих композиторов и забытых актрис – в витрине. Когда Патель вошел, над дверью звякнул колокольчик.

Здесь пахло ладаном, из глубины доносилась мелодичная музыка. На столе, стоявшем в центре комнаты, вокруг ваз с засушенными цветами, были разложены карты. Почти вся стена слева от входа была занята томиками с синими корешками – изданиями «Вираго».

– Я могу вам помочь? – Женщина сняла очки и приветливо улыбнулась. Патель подумал, что ей немногим за сорок. Ее каштановые волосы аккуратно уложены. Это была одна из типично английских дам, чье хорошее воспитание предусматривает расовую терпимость и борьбу за отмену смертной казни. Когда Патель начинал работать на участке, он вначале поселился у одной такой женщины. На завтрак она давала овсянку на воде, а унитаз в туалете блестел, как зеркало. В тот день, когда она застала в его комнате девушку, то повела себя так, словно Патель занимался сексом с ее маленьким пинчером.

– Здесь немало книг, и вы, если захотите, можете покопаться в них. Но если вы спешите, то вам лучше сказать мне, что вы хотите, и я помогу вам.

Ее слегка близорукие глаза выражали доверчивость и доброжелательность. Она снова улыбнулась и слегка наклонила голову, при этом ее сережки качнулись и блеснули в лучах лампы.

– Вы Жаклин Вердон? – спросил Патель.

– Да? – Ответ прозвучал уже не так уверенно и с вопросительной интонацией.

– Я думаю, вы можете рассказать мне о Диане Виллс?

Ее правая рука резко дернулась, выронив авторучку, которая покатилась по столу, оставляя дорожку чернильных пятен на бумагах.

Патель обошел стол и достал из кармана служебное удостоверение.

– Что-то случилось? – спросила Жаклин Вердон. – Что-то случилось с Дианой? – В ее глазах и голосе была тревога.

Проезжая через мост Бобберс Милл, Резник оказался за громадным грузовиком-бетономешалкой, а так как движение на этом участке было однорядным, ему пришлось тащиться за ним вплоть до Басворд Колледж. Из радиоприемника неслись голоса стариков, звонивших на радиостанцию Ноттингема и делившихся воспоминаниями о «настоящих» рождественских елках, ветках «настоящего» остролиста, о пирожках с мясом по полдюжине за старую полукрону. До Рождества еще Бог знает сколько времени, а они уже начали скулить! Один старичок начал рассказ о счастливом времени, когда в каждом магазине города был свой Дед Мороз. Резник вспомнил, что последний раз он общался с Дедом Морозом, когда против одного из таких «дедов» было выдвинуто обвинение в приставаниях к детям.

Резник переключил приемник на другую станцию, прослушал шестнадцать тактов музыки Нейла Седана и без всякого сожаления выключил радио. Впереди появился просвет, и он, газанув, быстро занял его, заработав мало приятный жест средним пальцем от крашеной блондинки из машины «Доставки запасных автодеталей».

Он успел в Кимберли вовремя. Молодой констебль сидел на бордюре тротуара, держа каску между ног, а женщина, угощавшая Пателя кофе с коньяком, протирала порез на его лбу ватным тампоном с перекисью водорода.

– Что здесь произошло, черт побери?

– О, этот бедный мальчик…

– Он достаточно взрослый, чтобы отвечать самому, – прервал ее Резник. – Ну?

– Извините, сэр. Он, должно быть, забрался внутрь сзади.

– Кто?

– Моррисон, сэр. По крайней мере, я так думаю.

– Как он мог забраться туда?

– В двери есть окошко, сэр, в которое можно просунуть руку, а ключ, видимо, был вставлен в замочную скважину изнутри.

– И вы не видели и не слышали его?

– Только когда он уже был внутри, сэр. Видите ли… – он осторожно взглянул на женщину, закреплявшую куском пластыря вату на ранке, – я немного отвлекся.

– То есть?

– Всего лишь на чашку чая и кусочек сыра, – вмешалась женщина.

– Это заняло не больше пяти минут, сэр.

– А потом, наверное, еще и отдохнули?

– Не будьте таким суровым к парню.

– По крайней мере, – продолжал Резник, – времени было достаточно, чтобы Диана Виллс пришла и ушла.

– Сэр, я так не думаю…

– «Не думаю» – это точно. Откуда мы знаем, что она сейчас не там, с ним? А?

Констебль с несчастным видом разглядывал верхушку своего шлема. – Мы не знаем, сэр.

– Вот именно.

– Но никаких криков не было, сэр. Ничего такого.

– А что было?

– Звуки, будто что-то ломают, сэр. Бросаются вещами.

– Похоже, одну или две бросили в вас.

– Бедный ягненочек… – начала женщина, но выражение лица Резника заставило ее замолчать.

– Я просунул голову в окошко в двери, сэр. Кричал, чтобы он выходил.

Резник медленно покачал головой, скорее жалея парня, чем сердясь.

– Вы сообщили о случившемся?

– Да, сэр. Они сказали, что кто-то уже в пути.

– Это был я, – кивнул Резник и повернулся в сторону дома. – Если с вами кончили нянчиться, пойдемте посмотрим, что там происходит.

– Он еще внутри. – Человек в фуражке наблюдал за происходящим, стоя за забором позади дома.

Резник благодарно кивнул и прошел на задний двор. В окнах комнаты и кухни не было никаких признаков жизни, но на полу в комнате валялись разбросанные листы из альбома с газетными вырезками. Фотографии небрежной кучкой валялись на столе. Осколки вазы, вероятно, той, что попала в лоб констеблю, лежали на каменных плитках кухни.

– Мистер Моррисон?

Стояла настораживающая тишина, которую лишь изредка нарушали лай собаки на улице и шум проезжавших машин.

– Майкл Моррисон? Это инспектор-детектив Резник. Мы разговаривали с вами вчера. – Молчание. – Почему бы вам не открыть дверь и не дать нам возможность войти?

Никакого ответа.

– Идите кругом и следите за передней частью дома, – тихо приказал Резник констеблю.

Сам он просунул руку через разбитое стекло и попробовал открыть дверь. Двери не давала открыться верхняя задвижка, но ему удалось дотянуться до нее указательным и большим пальцами и сдвинуть. Фарфоровые черепки слегка хрустнули под ногами. В комнате стоял запах затхлости. Резник подумал, что каменные плитки, видимо, уложены прямо на земляной пол, отсюда и сырость, и запах затхлости.

– Майкл!

Наклонившись над газетными вырезками, наклеенными в альбом, а теперь вырванными вместе с листами, он увидел также билеты на пантомиму, программку из Луна-парка, фотографии мужчины, женщины и маленького ребенка: Майкла, Дианы и Эмили.

– Майкл Моррисон!

Следующая комната была уютной, но темной. Сидя в кресле, можно было дотянуться рукой до любой из стен, настолько она была мала. Сквозь стекло через тюлевую занавеску на Резника смотрело обеспокоенное лицо констебля с прилипшими к козырьку каски нелепыми концами лейкопластыря.

Ковровая дорожка на лестнице была протерта почти до дыр.

– Майкл, это инспектор Резник. Я поднимаюсь наверх. Моррисон был в спальне. Он сидел спиной к стене между двумя кроватями. Как понял Резник, кровать у окна принадлежала Диане, около нее стояла фанерованная тумбочка с будильником, двумя кружками и книгами: одна, в бумажном переплете, о стрессе, другая, в блестящей цветной обложке, о самоутверждении. На второй кровати около подушек куча мягких игрушечных зверюшек, в ногах лежала подушка с вышитой разноцветными нитками кошкой. На кресле с прямой высокой спинкой лежали тоненькие книжечки с красивыми обложками: «Мишки-игрушки, от 1 до 10», «Невидимый мешок Морриса». На обеих кроватях также были разбросаны страницы, вырванные из альбомов и тетрадей с наклеенными вырезками из газет, которые Майкл Моррисон принес снизу. Он сидел в окружении семьи, разорванной на куски. Своей первой семьи. На Резника он даже не поднял глаз. Между коленями он крепко сжал наполовину опорожненную бутылку виски. – Майкл.

Глаза поднялись к нему, но взгляд тут же метнулся в сторону. В левой руне Моррисона была кукла с плоским лицом и похожими на солому волосами, в полосатом, желтом с красным, платье.

– Майкл.

В правой он держал хлебный нож с волнистой режущей кромкой.

Резник осторожно, чтобы не напугать и не привлечь внимания к своим рукам, наклонился к нему.

– Это моя вина, – неожиданно произнес Моррисон.

– Нет. – Резник покачал головой.

– Моя вина!

– Нет!

Заметив, как остекленели глаза Майкла, Резник рванулся за ножом, но опоздал. Резким движением Моррисон хотел проткнуть куклу, промахнулся и вонзил его глубоко в свою ногу. Он удивленно замер, глубоко вздохнул, и тишину дома потряс отчаянный вопль.

– Боже! – воскликнул Резник, глядя, как Моррисон вытащил нож и, разжав пальцы, уронил его на пол.

Он дотянулся ногой до ножа и толкнул его по ковру за пределы досягаемости. Из раны в ноге по брюкам хлынула удивительно яркая кровь.

Резник повернул ручку и открыл окно:

– «Скорую»! – закричал он. – Быстро!

Затем сбросил с кровати одеяло и стал снимать простыню, чтобы сделать жгут.

– 24 —

– Благодарю вас, – еле слышно прошептала Лоррейн, повернувшись к Резнику.

Здесь, в больничном коридоре, среди снующих сестер и врачей она выглядела скорее чьей-то дочерью, но не женой. Если у нее на лице и был какой-либо макияж, то она давно уже смыла его своими слезами. Ее руки ни на минуту не оставались спокойными и все время метались, как мотыльки.

– Я не сделал ничего заслуживающего благодарности.

– Доктор сказал, что, если бы не вы, Майкл потерял бы много крови.

Резник кивнул. Рана оказалась около двух дюймов глубиной и на удивление чистая. Все говорило за то, что его вряд ли оставят в больнице на ночь.

– Пойдемте, – предложил Резник, – я отвезу вас домой.

– Я не могу, – взмах руками, – я не поеду без Майкла.

– Он сейчас спит, а когда проснется, его осмотрят и позвонят вам.

– Все равно.

– Здесь вы ничем не можете ему помочь. И, если не отдохнете сами, не сможете сделать ничего хорошего для него, когда он вернется домой.

Он был уверен, что она готова спорить и дальше, но у нее не осталось больше сил. В течение двух последних дней она перенесла исчезновение приемной дочери и госпитализацию мужа из-за им же самим нанесенной раны. Резник видел, что если она останется здесь, то просто свалится с ног и ему придется нести ее на рунах. Поэтому он подошел и обнял ее за плечи.

– Я отвезу вас.

На пути от машины до дома она несколько раз споткнулась. На лужайке стоял только один фотокорреспондент с камерой наготове, чтобы заснять «Лоррейн Моррисон, падающую в обморок на лужайке перед своим домом». Но она собрала все оставшиеся силы и лишила страну сенсационного снимка для первых полос газет. Резник терпеливо дожидался, пока она найдет ключи от дома. «Моя вина» – эти слова Майкла не выходили у него из головы, и он пытался понять, что тот имел в виду.

– Судя по вашему виду вы можете проспать целую неделю, – обратился старший инспектор к Лоррейн в прихожей.

– Как бы мне хотелось, чтобы так и было. – Она слабо улыбнулась. – На самом же деле, сомневаюсь, что смогу заснуть даже на минутку.

– Когда вы последний раз ели? – Резник прошел следом за ней в дом.

– Я не помню.

– Хорошо, присядьте здесь, а я посмотрю, что мне удастся найти.

Она снова попыталась спорить, но силы покинули ее. Резник оставил ее в комнате. Кухня выглядела так, будто сошла с рекламы модного журнала. Резник с грустью подумал, что такую кухню мечтала бы иметь Элен в их доме. Хотя у нее были желания, идущие гораздо дальше. Поэтому-то она и сбежала с процветающим агентом по торговле недвижимостью, имеющим дачу в Уэльсе и «вольво» – достаточно вместительный для супружеской измены на заднем сиденье. «Господи, Чарли! – подумал Резник, разбивая в миску яйца, – ты еще изображаешь из себя праведника».

Когда он вернулся в комнату с омлетом и кофе на подносе, Лоррейн крепко спала прямо на полу, поджав под себя ноги. Улыбнувшись, он поставил поднос рядом с ней и потихоньку направился в двери. Он поворачивал ручку, когда услыхал ее голос.

– Куда вы уходите?

– Поставьте это в микроволновую печь, чтобы разогреть, когда решите поесть.

– Вы сейчас смотрели на меня?

– Только один взгляд.

– Странно. Мне показалось, что кто-то стоит надо мной. Смотрит. Это меня и разбудило.

– Послушайте. Раз уж вы проснулись, то можете поесть, пока еда горячая.

Лоррейн с подозрением посмотрела на омлет и безразлично поковыряла вилкой. Но стоило ей проглотить первый кусочек, как к ней вернулся аппетит.

– Что в нем? – удивленно спросила она.

– О, ничего особенного. Помидор, лук, небольшой турнепс, который я натер, чеснок. Боюсь, что я порезал остатки вашего бекона. Да, и еще я извел все, что оставалось от сливок.

– А что это сверху?

– Сыр пармезан. Я посыпал его сверху после того, как добавил сливок. Если на последние две минуты вы поставите омлет под гриль, получается вот такая корочка.

– Где вы научились всему этому? – Она смотрела на него с удивлением и недоверием.

– Специально – нигде, – Резник пожал плечами, – полагаю, просто нахватался всего понемногу.

– Я научилась готовить у матери.

– О, если бы я учился у своей, везде обязательно присутствовали бы укроп и ячмень и так много клёцок, что я был бы в два раза толще, чем сейчас. Если это вообще возможно.

– Вы совсем не толстый, – вежливо сказала Лоррейн.

– Нет, – улыбнулся Резник, – у меня просто избыточный вес.

– Во всяком случае, – Лоррейн улыбнулась в ответ, – я никогда не пробовала ничего подобного. Этот омлет великолепен. – И, взяв еще кусочек, проговорила с полным ртом (уж этого ее мать точно не одобрила бы): – Большое вам спасибо.

Резник поймал себя на мысли, что, может быть, жизнь его была бы лучше, если бы ему было о ком заботиться, кроме котов.

Жаклин Вердон закрыла магазин. Ей не составило большого труда убедить Пателя, что хотя они с Дианой и были близкими друзьями, но она не знает, где та находится сейчас.

– Она должна была приехать ко мне на эти выходные. Все было готово к ее приезду. Но на станции, куда я пришла встретить ее, Дианы не оказалось. Я встречала все поезда до одиннадцати часов, пыталась ей звонить. В субботу к середине дня поняла окончательно, что она не приедет. – Женщина не отрывала от него взгляда, и Патель знал, что она говорит правду. – С тех пор, как Диана была здесь две недели назад, от нее никаких вестей. Я даже не представляю, где она может быть.

Позвонили из больницы и сказали, что в ближайшие полчаса Майкл Моррисон будет отправлен домой на машине «скорой помощи». Лоррейн заснула почти тут же, как только доела последний кусочек омлета. Резник поспешил взять тарелку, а то бы она выпала из ее рук. Он включил, приглушив звук, шестичасовую программу новостей по телевизору. Показали фотографию Эмили, дом и окрестности, упомянули женщину, которую хотела бы допросить полиция. Выйдя в прихожую, Резник позвонил в участок, поставив их в известность, что пробудет здесь еще час. Затем достал из шкафа в прихожей пальто и прикрыл им колени Лоррейн. Если бы у них с Элен сразу же после свадьбы родился ребенок, он был бы не намного моложе нее. Когда Резник потихоньку закрывал дверь в комнату, он услышал, как подъехала машина «скорой помощи».

– 25 —

Нейлор ходил по школам целый день. Он пил чай с встревоженными секретаршами в ожидании, когда освободятся классные руководители и найдут время для беседы с ним. Затем ему приходилось пить чай с ними. Все были потрясены случившимся, но пользы от всех этих разговоров было немного.

У Эмили в этом году сменились две классные руководительницы. «Это крайне нежелательная ситуация» – заявила Нейлору завуч школы, в ведении которой было регулирование учебного процесса и замена учителей. Так что ему пришлось разговаривать с девушкой-стажером, у которой были прыщи и голосок, лучше всего подходивший для пения гимнов в церковном хоре. «Эмили – приятная девочка, «умненькая», «по своей воле с чужим не пойдет» – ее рассказ не пролил никакого света на исчезновение ребенка. Нет, она не видела, чтобы кто-то вертелся около школы или чтобы Эмили была с кем-нибудь, кроме матери (она имела в виду Лоррейн). Если какая-то женщина и пряталась у ворот, то она ее не видела. Нейлору пришлось поблагодарить и договориться, что он придет на следующий день, чтобы поговорить с учительницей, подменяющей классную руководительницу на время отпуска.

В надежде, что случившееся освежит память людей, знавших Глорию Саммерс, и поможет в расследовании, он проделал путь в тени высоких домов, среди которых прошла ее короткая жизнь, до школы, в которой училась девочка. Но и этот поход оказался безрезультатным.

К половине четвертого Нейлор совершенно выдохся и решил, что понял теперь, почему школьные учителя очень часто выглядят, как марафонцы, причем проигравшие дистанцию. Основная причина, конечно, дети – их громадное количество, постоянный шум, который они производят: бегают, прыгают, кричат, постоянно что-то болтают. Нейлор подметил еще одну особенность – если обычно в школах на одно белое лицо приходится около двадцати выходцев из Азии и Африки, то в школе, где училась Глория – не менее тридцати.

Нет, он не имеет ничего против, но что-то тут не так. На память ему пришел фильм, сделанный в Штатах, «Горящая Миссисипи». Депутат-расист смотрит на черного ребенка их горничной, которого держит на руках его жена, и говорит: «Удивительно, какими забавными они выглядят маленькие и какими животными вырастают». Конечно, Нейлор так не думал. «Животные». Хотя он знает и таких. Ну и что! Он выходил из ворот, где надпись на медной дощечке была сделана на двух языках – английском и урду, а матери, дожидающиеся своих детей, одеты в яркие сари, и подумал: «А хотелось бы мне, чтобы в такую школу ходила моя дочь? Моя и Дебби? Чтобы она была единственной белой девочкой во всем классе?» Он не считал, что это было бы правильным.

И не только это. Забравшись в машину, он решил позвонить Дебби, как только закончит писать докладную. Ну а если придется разговаривать с этой коровой, ее матерью, что ж, поговорит и с ней.

– Ты имеешь в виду, что она лесбиянка, – засмеялась Алисон.

– Возможно. – Патель сделал какой-то неуклюжий жест.

– так получается из ее рассказа. Да и то, что Диана ездит туда постоянно. Ясно, что-то там происходит. – Алисон вновь ухмыльнулась ему поверх своего стакана.

Они сидели в «Пентхаус-баре» на самом верху гостиницы «Ройал». Патель заметил, что цена за каждую пинту пива повышалась на десять центов за этаж.

– Возможно, они просто хорошие друзья.

– Как мы?

– О нет. Я не думаю, что мы уже такие хорошие друзья.

– Может быть, мы никогда ими и не будем.

– О?

– Может, у меня тоже что-то не тан.

– Я так не думаю.

– Откуда тебе знать?

Патель улыбнулся и стал потягивать свое пиво. Он подумал о том, как она поцеловала его, сразу же, как только они зашли в лифт, даже не дожидаясь, пока за их спинами захлопнутся двери.

– Что с тобой сегодня?

Рей шаркал кроссовкой о край тротуара.

– Ничего.

– Тебя что-то беспокоит? Ты не сказал и пары слов за весь вечер.

– Это еще не весь вечер, глупая!

– Не смей называть меня глупой.

– Тогда не веди себя так. Еще только половина девятого.

– Возможно, – проворчала Сара. – Но впечатление, что гораздо позже. Один час с тобой, когда ты в таком настроении, все равно что вечность.

– Да?

– Да.

– Хорошо, есть только один путь исправить это, не так ли?

Рей развернулся на каблуках и пошел через площадь, засунув руки в карманы джинсов и не обращая внимания на крики Сары, звавшей его по имени. Махнув ногой, он поднял в воздух стаю голубей, сидевших вокруг фонтана.

Меняя скорость при подъеме на холм, Нейлор был готов изменить и свои намерения – быстро проскочить мимо дома, развернуться и махнуть по этой же дороге обратно. Вернуться в их с Дебби домик на уютном участке, где они начинали семейную жизнь и никогда раньше не были одиноки.

Он бросил взгляд в зеркало, включил сигнал поворота и затормозил. Когда он ставил машину на ручной тормоз, в окне шевельнулась занавеска. Нейлор отстегнул ремни безопасности и открыл дверцу.

Мать Дебби заставила его подождать, а открыв, поздоровалась с таким видом, будто глотнула уксуса. Может быть, ему только казалось, но у него всегда было чувство, что в этом доме стоит постоянный запах дезинфекции.

– Она там.

Она провела его в столовую, хотя Нейлор не мог даже представить, что мать Дебби приглашает кого-нибудь на обед. Если только она не делала исключение для местного гробовщика.

Дебби сидела в дальнем углу комнаты около закрытого занавеской окна, выпрямившись в кресле с полированными подлокотниками, стоявшим здесь еще до ее рождения. Их разделял раздвинутый во всю длину, почти от стенки до стенки, стол, фанерованный ореховым деревом. На полу в горшке росло какое-то растение с овальными листьями, клонившееся влево в тщетных поисках света.

На Дебби был черный вязаный жакет поверх черной кофты и бесформенная черная юбка, покрывавшая колени. На лице – никакой косметики. Нейлор подумал, уж не сектантство ли это, и если да, то какое?

– Привет, – произнес он громко, так, чтобы услышала ее мать, которая, несомненно, стояла за дверью. – Дебби, как ты?

Она взглянула ему в лицо и снова опустила голову.

– Как малышка?

Теперь она, не моргая, смотрела через левое плечо Нейлора.

– Дебби, ребенок…

– С ней все в порядке.

– Значит, я смогу повидать ее?

– Нет.

– Дебби, ради Бога…

– Я сказала – нет.

– Почему, черт возьми?!

– Потому.

– Что это за ответ?

– Единственный, который ты получишь.

Он обошел стол и увидел, как побелели ее пальцы, вцепившиеся в ручки кресла, а вся она сжалась, стараясь сделаться как можно меньше. В глазах стоял страх.

– Я не ударю тебя, – успокаивающе произнес он. – Тебе лучше не делать этого. Ты…

– Ты же знала, что я приду. Ты прекрасно знаешь, что я хочу видеть ребенка.

– У тебя странный способ выражать свою любовь.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот что. Когда ты в последний раз приходил сюда? Когда в последний раз ты пытался увидеть свою дочь?

– Все дело в том, что каждый раз, когда я пытаюсь сделать это, твоя проклятая мать…

– Оставь мою мать в покое!

– С удовольствием.

– Если бы не моя мать…

– Мы были бы дома, все вместе – втроем.

– Нет.

– Да.

– Нет, не были бы, Кевин.

– Почему?

– Потому, что еще пара месяцев такой жизни, и я была бы в психушке, а ребенка отдали бы в детский дом.

Нейлор отступил назад, сильно ударившись бедром о край стола.

– Это полная чушь!

– Это правда.

– Нет, этого не может быть.

– Хорошо, спроси доктора, Кевин. Спроси ее. Это обычное явление, когда женщина испытывает депрессию после рождения ребенка.

– Депрессию? Ты была…

– Послушай, о чем я говорю. Я была больна, а ты возвращался домой поздно вечером, уже накачавшись пивом, хлопал всеми дверями и заваливался спать внизу. По утрам Ты отправлялся на работу в той же одежде, в которой приходил домой. Ты ничего не делал, чтобы помочь мне, и никогда не старался меня понять…

– Понять! Надо быть Эйнштейном, черт побери, чтобы понять тебя, когда ты бываешь в одном из своих настроений.

– Боже, Кевин! Ты не понимаешь даже теперь, не так ли? Ты действительно не понимаешь. Настроения. Для тебя это всегда были только настроения. Почему, Кевин? Почему, если ты не можешь что-то увидеть, ты не можешь понять?

Тебе обязательно надо показать кровавую рану, чтобы ты поверил, что я больна? – Она крепко обхватила себя руками вокруг талии, и Нейлор увидел, как похудела его жена. – Я еще и сейчас больна.

Он неловко отодвинул от стола один из стульев и сел. Деревянные часы на буфете шумно отсчитывали время. «Какой во всем этом смысл, мне вообще не надо было приходить сюда», – думал Кевин Нейлор.

– Ребенок…

– Она спит, Кевин. Она только заснула перед тем, как ты пришел.

– Это очень удобно…

– Не говори так.

– А разве это не так?

– Она четыре раза поднимала меня ночью и капризничала весь день. Я не хочу будить ее сейчас.

– Хорошо, я приду позднее.

– Кевин, мама говорит…

– Что?

– Она говорит, что я должна посоветоваться с адвокатом о разводе.

Нейлор фыркнул. Что на это ответить? Вернись домой, Дебби. Поживи хотя бы несколько дней. Мы сможем все наладить, вот увидишь. Дебби продолжала сидеть, беспомощно глядя на него. Нет, теперь уже ничего не наладится. И это конец всему, что было. Так к чему эти слезы, стоящие в его глазах!

– Кевин!

Он резко распахнул дверь, и, конечно же, там была она, его бесценная теща, подслушивающая и злорадствующая. Нейлор почувствовал, что единственная возможность удержаться и не ударить по ее ханжескому лицу – как можно быстрее покинуть этот дом. Он оставил входную дверь широко распахнутой, еще не усевшись, повернул ключ зажигания и проехал метров двести, прежде чем сообразил, что не включил фары.

– 26 —

Когда Джеффри Моррисону оставалось всего несколько дней до его третьего дня рождения, он наткнулся на громадное белое животное, обитавшее в глубине гардероба родителей. Оно было из мягкого плотного материала, вместо глаз – желтые пуговицы. Джеффри вытащил его из пластикового пакета, где оно сидело, выволок из-под груды материнской обуви и показал свет Божий. Игрушка напоминала большую белую собаку их соседей Палмерсов, на которую Джеффри сажали, когда он был поменьше. Малыш пугался до смерти и требовал, чтобы его держал за руку отец, тем более что собаке не нравилась эта шутка – она лаяла и всячески пыталась освободиться от наездника. Но, по мере того как он рос, а собака становилась для него все меньше, Джеффри все больше нравилось кататься на ней. Он садился ей на спину, причем его ноги уже волочились по земле, стучал по ней своими маленькими кулачками, кричал и визжал от возбуждения.

Вскоре Палмерс запретил садиться на нее: «Извини, спортсмен, ты теперь слишком большой для этого». И это тогда, когда все стало так здорово и весело!

Теперь Джеффри заторопился вниз, спускаясь по лестнице задом и волоча за собой свое новое приобретение.

– О, Джеффри, – обратилась к нему мать, оторвавшись от книги, которую читала, – где ты раскопал это? Дорогой, посмотри, что он притащил.

– Ну что, Джеф, – сказал отец, выходя из соседней комнаты со стаканом в руке, – проводим исследование?

– Собака, – ответил родителям Джеффри, встряхивая игрушку.

– Медведь. На самом деле это – медведь.

– Собака.

– Нет, медведь.

– Собака!

– Дорогой, мне хотелось бы, чтобы ты не спорил с ним.

– Посмотри, Джеф, – отец нагнулся к нему, – это белый медведь. Ты же должен был видеть их по телевизору в детских передачах. Нет? Мама, мы должны сводить его в зоопарк.

Мать повернулась на стуле и поморщилась. Какую бы позу она ни приняла, в течение первых нескольких минут она всегда чувствовала себя неуютно.

– Во всяком случае, – несколько раздраженно произнесла она, – лучше забрать у него игрушку, пока он ее не перепачкал. Твоя мать никогда не простит нам, если медведь не будет идеально чистым, чтобы его можно было положить в детскую кроватку.

«Детская кроватка? – удивленно подумал Джеффри. – При чем тут детская кроватка? Он уже не пользуется своей детской кроваткой. Он со своими любимыми игрушками спит в настоящей кровати. И новая игрушка будет спать с ним там же».

– Ты совершенно права. – Отец потянул медвежонка за переднюю лапу, но Джеффри вцепился зубами в заднюю. – Перестань, Джеф, ты же не хочешь сделать ему больно? До того, как маленький увидит его?

Но Джеффри отказывался отпустить игрушку. «Какой маленький ребеночек? Нет никакого маленького ребеночка».

– Ты видишь, дорогая. Мы должны были сказать ему раньше.

Его мать с кряхтением медленно повернулась, чтобы посмотреть на сына.

– А почему же, прости Господи, я раздуваюсь, как океанский лайнер?

Отец засмеялся и опустился на колени возле жены. Поглаживая через ее свободное серое платье раздувшийся живот, он позвал сына:

– Иди сюда, Джеффри. Послушай мамин живот, там живет сейчас маленький ребеночек.

Прикусив нижнюю губу, Джеффри подошел к матери. Он не верил словам отца. Он не верил, что в животе живет какой-то ребенок. «Как это возможно? Как игрушечный медвежонок в глубине гардероба? Но это совсем другое. Медвежонок не настоящий. Маленькие дети ведь живые». Джеффри отвел медвежонка вверх и назад и со всей силы ударил по вздутому животу матери.

Последствиями этого демарша стали свернутый на бок нос Джеффри и, особенно после рождения Майкла, лишение всеобщего восхищения. «А кто это так любит своего маленького братца?» «Только не я», – отвечал про себя на подобные сюсюкания Джеффри.

Но время – великий лекарь и утешитель, и постепенно он стал понимать, что младшие братья, так же, как и большие белые собаки соседей, могут быть полезными и даже доставлять удовольствие.

– Джеф так любит своего маленького брата, – говорил обычно его отец. И это действительно было так.

Был, правда, один случай в пластиковом бассейне соседей, о котором не хотелось вспоминать, но, кроме этого, Джеффри относился к младшему брату с большой заботой и вниманием. Одним из результатов этого было то, что маленький Майкл рос, боготворя своего брата, и капризничал всякий раз, когда старший брат надолго исчезал из поля его зрения.

«Майкл Моррисон? Я люблю его как брата! – пошутил Джеффри спустя годы в интервью на радио Манкса. Когда же смех над его шуткой затих, добавил совершенно серьезно: – Это мой брат сделал из меня то, чем я сейчас являюсь».

Ему тогда было двадцать девять, и он имел почти миллион, контролируя одну пятую рынка пластиковых пакетов с отрывающимися по перфорации краями. «Так уж случилось, – шутил он в передаче, – я всегда был человеком, нуждавшимся в больших карманах».

Ведущий выжал из уголка рта кривую улыбку и поинтересовался, как у него все получилось?

«Я сказал о Майкле, имея в виду, – ответил Джеффри, наклонившись прямо к зачехленному концу микрофона, – что, до того дня, когда родился мой брат, я думал, что своим существованием мир обязан мне. Я был единственным ребенком, для которого делалось все. Внезапно – бух! – появился новый экземпляр, а меня запихнули на полку в самый дальний угол. И вот тогда, в три с небольшим года, я понял, что, если мир не обязан мне своим существованием, я должен оторваться от прошлого и сделать свой собственный мир. И, скажу я вам, – он подмигнул человеку, стоявшему за колонной, – я никогда с тех пор не оборачивался назад».

И это было правдой.

Даже тогда, когда он значительно превысил свои кредиты и появился судебный исполнитель. Еще не высохли чернила на декларации о банкротстве, как Джеффри регистрировал новую компанию на имя своей жены. Через месяц он уже подписывал контракт на эксклюзивные права по поставке пластиковых пакетов Северной компании сети универсамов для их новых магазинов самообслуживания «Овощи-фрукты». Джеффри, ухмыляясь, купил новый «ровер», отправил жену на пару недель отдохнуть и восстановить силы в «Рагдейл Холл» и не забыл себя, пройдя курс витаминных инъекций и воспользовавшись услугами болтливой массажистки-азиатки.

Впоследствии он занимался банковскими спекуляциями, меняя бухгалтеров так часто, словно нижнее белье, подделал хронометражное исследование на своей фабрике, чтобы убедить в необходимости сокращения заработной платы рабочим, в основном иммигрантам. Вновь оказавшись наверху, но, не желая платить слишком большие налоги, Джеффри переехал на остров Мэн в сорока милях от побережья Англии. Здесь, из шикарного, с шестью спальнями, дома, он мог наслаждаться свежим морским воздухом, чудесным видом на Ирландию и гораздо меньшими налогами. Частный самолет, который он держал на паях с такими же, как он, бизнесменами, мог доставить его в любую точку Англии за какой-то час.

В сорок лет Джеффри Моррисон был владельцем пары скаковых лошадей, прекрасно играл в гольф, имел открытый кредит в казино в Дугласе и несколько фотографий, на которых пожимал руки звездам: Франки Вогану, Клинтону Форду, Берни Винтерсу. Он носил сшитые у портного костюмы с яркими цветными подтяжками и широкими шелковыми галстуками. У него был плоский живот, предмет постоянной гордости, он никогда не забывал о своей форме: три раза в неделю ходил в бассейн, где по полчаса плавал на расстояние, и, кроме того, диктуя секретарше, всегда крутил педали тренировочного велосипеда.

Когда Джеффри приехал в то утро в дом брата, только что вернувшегося из больницы, на нем был легкий серый костюм в темно-красную полоску, подтяжки цвета синей ночи и галстук с преобладанием желтого и оранжевого цветов. Еще не окончательно рассвело, и у машины, взятой им напрокат в аэропорту, горели фары, молочник еще развозил утреннее молоко, и еще не появились газетчики.

– Лоррейн, дорогая! Бедная моя голубка, надо же было такому случиться! Я не надеюсь, что есть хоть какие-то новости? А Майкл? Где он? Боже мой! Что с тобой случилось? Ты хромаешь.

Не обращая внимания на удивление брата, Джеффри обнял его и крепко прижал к себе. Лоррейн смотрела на них покрасневшими глазами.

– Я не понимаю… – начал Майкл.

– Конечно, не понимаешь. Да и как это вообще можно понять? Тем более когда дело касается твоего собственного ребенка. Лоррейн, дорогая, извините, что я это говорю, но вы выглядите ужасно.

– Я не это имел в виду, – вставил наконец Майкл. – Я имел в виду тебя. Что ты здесь делаешь?

Джеффри вытаращил глаза от удивления.

– Тот факт, что ни один из вас не позвонил мне, я могу пережить. Отнести это к растерянности, шоку. Но это не значит, что случившееся мне безразлично. Я приехал, как только смог.

– Джеффри, извини, что не позвонил тебе, – Майкл был искренне расстроен. – Я просто не подумал. Я вообще не был способен ни о чем думать. Но ты действительно тут ничем не можешь помочь.

– Помочь! В такое время! – Он схватил руки Лоррейн и сжал их. – Я должен быть с вами хотя бы для того, чтобы выразить соболезнования, сказать о своих чувствах. Наших с Клер чувствах.

До свадьбы Лоррейн видела брата Майкла один-два раза и четыре-пять после. На свадьбу Джеффри прислал полный пикапчик подарков, оделся в белый костюм-тройку и с величайшим удовольствием разливал шампанское в бокалы гостей, танцуя с каждым, кто не успел увернуться. К тому же он безуспешно пытался уговорить Майкла спеть с ним вместе «Все, что вам надо делать, это мечтать» – братья Моррисоны в полной гармонии, Джеффри первым голосом. «Майкл! Мы же почти всегда пели это дома, помнишь?» Позднее Майкл поклялся Лоррейн, что не помнит, чтобы хотя бы однажды пел эту песню.

Один раз они посетили их на острове и пробыли там неделю. Джеффри то и дело вызывали по делам то на одно, то на другое совещание, и они оставались в компании Клер и тюленей, прыгавших с камней в прохладное море. Поскольку Клер вставала, как правило, к полудню, а затем утыкалась в журнал «Дом и сад» или книгу Джилл Купер, тюлени составляли более приятную компанию.

Иногда Джеффри сам навещал их. Обычно это бывало неожиданно и времени у него хватало только на то, чтобы выпить чашку чая, сделать несколько телефонных звонков и выговорить Майклу за отсутствие честолюбия.

– Лоррейн, – повернулся к ней Джеффри, – есть шансы, что нам приготовят завтрак? В такое время необходимы углеводы, и чем больше, тем лучше.

Обняв Лоррейн и Майкла за талию, он двинулся с ними в сторону кухни.

– А ты, – спросил он, глядя сбоку на Майкла, – что ты ухитрился сделать со своей ногой, черт возьми?

– 27 —

Джек Скелтон выглядел уставшим. Он все еще переживал поведение дочери за завтраком. У той уже вошло в привычку входить в кухню, улыбаясь, целовать отца и, сев за стол, раскрывать газету. Вот здесь-то и начиналось издевательство. «О, папа, здесь опять все главные новости о работе полиции. Смотри, чернокожий отсудил сорок тысяч за то, что расисты в форме сначала избили его, а потом возбудили против него же дело. Повторное расследование показало, что в полиции подправили протоколы допросов». Все это преподносилось в веселом, бодром духе передач «Радио-1».

«Завидую тебе, отец, зная твою увлеченность работой и удовлетворение, которое ты от нее испытываешь. Все восхищены твоей деятельностью на пользу общества».

Скелтон прекрасно знал, что произойдет, если он начнет отвечать, будет пытаться объяснить. Улыбка исчезнет и выглянет лицо, которое он хорошо помнил по их баталиям год назад. Только теперь Кейт стала на год взрослее, и результат был бы другим. В результате такого спора она, скорее всего, оставила бы относительный домашний комфорт и присоединилась бы к своему приятелю в какой-нибудь лачуге. Он знал, что его испытывают и не следует поддаваться на провокацию. А она именно этого и добивалась.

Скелтон не собирался терять контроль над собой.

Сидя за столом в своем кабинете, он потянулся и хрустнул суставами пальцев. Снаружи по стеклу хлестал дождь. Напротив, перекинув ногу за ногу, с усталым видом устроился Резник. К его щеке был прилеплен кусочек туалетной бумаги, прикрывающий порез.

Скелтон выровнял бумаги на столе.

– Эта женщина в Йоркшире, торгующая книгами…

– Жаклин Вердон.

– …возможно ли, что она напустила тумана перед Пателем, а мать и дочь прячутся где-то рядом?

– За ложной полкой для книг?

– Что-то в этом роде.

– В духе Шерлока Холмса, не так ли?

Резник выпрямил ноги, и по какому-то совпадению у него громко заурчало в желудке.

– Патель говорит, что она искренне опечалена и взволнована. Конечно, она может и притворяться, но, в целом, я верю мнению Пателя. Тем не менее мы переговорили с местным участком и попросили их понаблюдать за ней.

– И эта Вердон даже не представляет, где может быть Диана Виллс?

Резник покачал головой.

– Она, однако, подтверждает рассказ Лоррейн о том, что Диана в последнее время была очень беспокойной. Вот уже два месяца она без конца говорила о своем ребенке – не об Эмили, а о первом – об умершем мальчике. Жаклин Вердон пыталась убедить ее переехать в Хебден на постоянное место жительство.

– Может быть, она была слишком настойчива?

– Возможно, сэр.

Скелтон подошел к окну: по дороге непрерывным потоком двигались машины – в город и из него. Где сейчас Диана Виллс и ее дочь? Вместе они или врозь? Что чувствует эта женщина? Суд отнял у нее ребенка после того, как один уже был потерян. Живя недалеко от ребенка, она не может видеть его, за исключением отведенных для этого коротких часов. Он вспомнил о Кейт и решил сделать все, чтобы она осталась дома еще хотя бы на год.

– Что тебе говорит интуиция, Чарли? Резник закрыл глаза.

– Мать уехала куда-нибудь не в силах справиться с собой. Я не думаю, что дочь с ней.

Он открыл глаза, и они взглянули друг на друга, понимая, что в этом случае следует менять направление поиска.

Джеффри Моррисон сделал две неожиданные инспекционные поездки на фабрики, работающие на него по субконтракту и навел там должный порядок. А утром, пока Лоррейн убирала после завтрака, он отвел Майкла в сторону и уже не в первый раз предложил ему место в своем бизнесе. «Год-полтора ты мог бы вести размещение товара по всей Великобритании. Твое нынешнее жалование удвоится, а сам будешь подотчетен только мне». Как всегда, Майкл обещал подумать над этим. На самом деле все его мысли были об Эмили: где она может быть, что с ней случилось? При этом он постоянно пытался изгнать из памяти фотографию той другой несчастной девочки, которая, как солнечное пятно, постоянно возникала перед его глазами.

В мужском туалете Резник столкнулся с выходящим Миллингтоном, насвистывающим мелодию из концерта для виолончели Эльгара. По крайней мере, это была не «Оклахома».

– Жена в этом семестре занимается классической музыкой, Грэхем?

– Совершенно верно. Английским искусством, сэр. Играет все эти пьески, чтобы поднять настроение. И действительно, некоторые из них помогают.

«Поднять настроение», – подумал Резник. Так называлась одна из мелодий Джо Лосса. Ее играли, когда они с Элен первый раз отправились на танцы и пытались не отдавить друг другу ноги.

– С вами все в порядке, сэр? Резник кивнул.

– Такое впечатление, что вам больно. Надеюсь, не проблемы с предстательной железой? – Миллингтон вышел со зловредной улыбочкой, но Резник этого не видел. Он теперь был уверен, что знает, где они найдут Диану Виллс.

– Кого вы хотите видеть? – спросил дежурный.

– Во второй и, надеюсь, последний раз повторяю, – Джеффри Моррисон изобразил на своем лице улыбку, – старшего офицера, занимающегося расследованием исчезновения моей племянницы.

– Вы говорить об Эмили Моррисон, не так ли, сэр?

– Совершенно точно, офицер. Приятно видеть таких догадливых представителей нового поколения.

– Есть инспектор Резник, а также суперинтендант Скелтон, сэр. Кого бы вы хотели видеть?

Джеффри Моррисон сосчитал до пятидесяти, прибавляя по десятке.

– А как вы думаете?

Как Элен набралась смелости навестить его в доме, где они когда-то жили вместе, Резник мог только догадываться. В тусклом свете прихожей ее лицо выглядело таким изможденным, будто она принесла с собой все пережитое за прошедшие годы страданий и боли. «Было время, Чарли, когда мы сидели здесь, в этом доме, и говорили, говорили… Говорили, не слыша друг друга».

– Линн! Кевин! Сюда!

Почему он не подумал об этом раньше?

– Линн, отправляйся к Майклу Моррисону. Узнай, известно ли ему имя доктора его бывшей жены. Если он не знает, кто ее лечит сейчас, пусть скажет, к кому она обращалась раньше. И поезжай к нему прямо от Моррисона. Одна из причин, почему он получил опеку при разводе, заключалась в том, что Диана лежала в психиатрической лечебнице. Я сомневаюсь, что он посещал ее, но он может помнить название. Узнай, когда она была у них последний раз и наблюдают ли они ее теперь. Кевин, свяжись со всеми другими больницами в этом районе, специальными учреждениями опеки и тому подобное. Хорошо? Давайте не будем больше терять время.

Как только оба детектива вышли из кабинета, зазвонил телефон. Это был Скелтон, попросивший Резника выглянуть в коридор.

– Чарли, – он показал на стоящего рядом мужчину, – это Джеффри Моррисон, брат Майкла Моррисона. Инспектор-детектив Резник.

Мужчины обменялись рукопожатием. Хотя брат и выглядел старше, не был в лучшей форме. Резник не знал, насколько братья дружны, но Джеффри на свою одежду потратил больше, чем Майкл, вероятно, зарабатывал за месяц.

– Мистер Моррисон вполне резонно хочет быть уверен, что мы делаем все необходимое, чтобы отыскать его племянницу, и, надеюсь, я успокоил его по большинству пунктов. – Скелтон помолчал, глядя в лицо Резника. – Есть одна вещь… Мистер Моррисон считает, что мы быстрее получим результаты, если объявим о вознаграждении.

– Десять тысяч за информацию, которая поможет обнаружить Эмили. В полном здравии, конечно.

Резник покачал головой.

– Уверяю вас, это не пустое предложение.

– Я в этом уверен.

– Я могу позволить себе это, если это поможет вернуть мою племянницу…

– Сомневаюсь в этом.

– Я объяснил некоторые трудности, которые предвижу, – заметил Скелтон.

– Несомненно, будет громадный отклик, – пояснил Резник. – Нам без конца будут звонить со всех концов страны, сообщая что ее якобы видели где угодно – от Гебридских островов до Плимута. Результатом будет то, что нам придется переключить на проверку звонков весь персонал и компьютерное время. Эффект будет небольшой, потому что мы соберем всех обманщиков, желающих получить «легкие деньги», всех психов, и, что хуже всего, в первые же часы ваши брат и невестка получат предложение о выкупе. Я думаю, если этого можно избежать, то не стоит допускать, чтобы они прошли и через это.

Скелтон сделал несколько шагов по направлению к выходу.

– Поверьте нам, мистер Моррисон. Мы делаем все, что нужно.

Джеффри переводил взгляд с одного на другого. Суперинтендант одет прилично и, по-видимому, держит себя в форме, но этот другой… он не подпустил бы его на сотню метров к своему кабинету, если бы тот служил у него.

– Вы знаете, что, если я решу сделать это, я пойду в редакцию любой газеты и все будет на первой странице ближайшего выпуска?

Они знали, что, скорее всего, это тан, но ни один из них не сказал ни слова, наблюдая, как их посетитель прошел весь путь до двери.

– Хорошо, в настоящее время я готов подождать. – Джеффри повернулся к ним, придерживая дверь. – Но вы должны знать, что, если в ближайшее время Эмили не найдут, я сохраняю свое предложение в качестве возможного варианта.

– Спасибо, Чарли, – произнес Скелтон после того, как ушел Моррисон. – Я был убежден, что вы поддержите меня.

Резник кивнул головой в знак понимания, а его живот громко заявил о своих правах.

– Кажется, вам следует серьезно подкрепиться, – заметил Скелтон.

– 28 —

Резник возвращался в участок, держа в руках свой обед – куриную грудинку и сыр бри на ломтике ржаного хлеба, сардины и «радиччио» с покрошенным зеленым сыром, – и чуть не столкнулся с женщиной около окошка дежурного. Это окно было устроено так низко, что любой, кому требовалось получить справку или что-то спросить, рисковал смещением позвоночника. Женщина сделала шаг назад, Резник резко остановился, и один из бутербродов выпал у него из рук.

– О, извините!

Резник сделал безуспешную попытку поймать бутерброд, но нога его поскользнулась и он чуть не упал. Прижав второй бутерброд к груди, он постарался удержать равновесие, неловко оперевшись при этом на женщину, а точнее, на ее внушительный зад.

Извинившись, Резник выпрямился. Тем временем женщина подняла упавший бутерброд, который почти не пострадал, если не считать выпавших листочков салата.

– Вы, случайно, не инспектор Резник? – спросила она. «Похоже, у меня нет выбора».

– Человек за столом сказал, что вы можете подойти в любую минуту.

– Значит, это я, – вздохнул Резник, – как вам и обещали. Что у вас?

– Я относительно маленькой девочки. Эмили Моррисон, ведь ее так зовут?

Резник положил пакеты с бутербродами на свой стол и обернулся, чтобы взглянуть на посетительницу. Она была несколько выше среднего роста, темные, почти черные с проседью волосы были подрезаны на уровне шеи. Она была одета в темно-синюю просторную юбку, синий же, но более светлого тона свитер и коричневый жакет с глубокими карманами и плечиками. Ему показалось, что у нее на глазах контактные линзы, но он не был в этом до конца уверен. Он бы дал ей около сорока лет, ну, немногим больше, и ошибся бы на целых пять лет.

– Меня зовут Вивьен Натансон, – представилась она. Никогда Резник не мог решить проблемы – в каких случаях надо обмениваться рукопожатиями. Имеет ли это какое-нибудь значение, если, положим, через девять минут этот человек окажется замешанным в ужасном убийстве или чем-то таком, что не может не поразить воображение? Поэтому вместо рукопожатия Резник предложил чашку кофе.

– А могу я попросить чай?

– Конечно.

– И немного молока.

Резник позвонил в отдел, и Дивайн оторвался от снимка «Мисс Декабрь» в «Плейбое», чтобы выполнить поручение.

– Я услышала сообщение по радио, когда ехала на работу. В университет. Я преподаю.

По ее виду и не скажешь, что она подметает пыль.

– Занимаюсь изучением Канады.

Резник был поражен. Он даже не представлял, что существует такой предмет, как «изучение Канады». Что там изучать, в конце концов? Великих канадских изобретателей? Жизненный цикл бобра? Деревья? Он знал одного честолюбивого сержанта-детектива из Честерфильда, который по обмену работал в течение месяца в канадской королевской конной полиции провинции Альберта. Это был настоящий отпуск, тот вспоминал, что большую часть времени проводил, наблюдая за таянием снега.

– Вы хотели бы найти женщину, которую видели около того места, где пропала девочка. Я полагаю, что ею могла быть и я.

Дивайн постучал в дверь и внес чай.

– А где мой? – спросил Резник.

– Извините, сэр. О себе вы не говорили.

– Я была там в воскресенье что-то между тремя и четырьмя часами. Боюсь, что не могу быть более точной.

– Были у кого-то в гостях?

– Гуляла.

– Просто гуляли? Вивьен улыбнулась.

– Я не думаю, что вы знаете писателя по имени Рей Бредбери, инспектор?

Резник покачал головой.

– Он канадец?

– Американец. Из Иллинойса, по-моему. И… – она отпила чаю, – начинайте есть свой бутерброд.

Резник открыл пакет, в котором лежали куриная грудинка и бри. Он думал, сколько времени она еще протянет, прежде чем перейдет к сути. Но про себя он уже решил: если в пределах разумного, то ему практически безразлично.

– Во всяком случае, – говорила она, – в одном из его рассказов проезжавшая полицейская машина арестовывает человека только за то, что он прогуливается один. Без всякой цели. Достаточно подозрительно, так что можно рассматривать это как преступление. Когда тот пытается оспорить арест, ищет варианты оправдания, это оказывается невозможным. Полицейская машина полностью автоматизирована, она бездушна.

– Это то, что называют притчей? – спросил Резник.

– Скорей, это расширенная метафора. – Вивьен Натансон улыбнулась.

– И я бесчеловечный полицейский?

– Надеюсь, что нет. Как ваш бутерброд?

– Превосходно.

Он жестом пригласил разделить его трапезу, но она отказалась.

– Я соблюдаю предрождественский пост и не хотела бы нарушать его.

– Что вы обычно делаете, когда гуляете?

– Думаю.

– О лекциях и тому подобных вещах?

– Да, среди прочего.

Резник почувствовал желание узнать про это «прочее»

– Когда вы там шли, вы видели кого-нибудь, подходящего под описание Эмили?

Он подвинул ей через стол фотографию, и она внимательно рассмотрела ее, прежде чем сказать «нет».

– И вы не видели, чтобы вокруг дома Моррисонов происходило что-то необычное?

– Я не знаю, о каком доме идет речь.

– Согласно некоторым сообщениям, женщина, которую тогда видели, проявляла повышенный интерес к этому дому.

– Но я не знаю…

– Вы это уже говорили.

– Мне кажется, – Вивьен Натансон сделала небольшую паузу, – если я, конечно, не ошибаюсь, тон нашего разговора изменился.

– Исчезла девочка, и это очень серьезно.

– И я под подозрением?

– Не совсем так.

– Ну а если бы у меня была какая-то причина быть в этом месте в то время, если бы я, например, наносила визит другу в дом номер… двадцать восемь или тридцать два… – Она замолчала, обратив внимание на выражение лица Резника. – Это тот дом, где живут Моррисоны? Тридцать два? Не правда ли?

Резник утвердительно кивнул.

– Я не знала.

Он ничего не сказал, но смотрел на нее, не отрывая взгляда. В ее поведении появился намек на тревогу, никакой семинар больше не фигурировал.

– Так вы не видели ребенка?

– Нет.

– Никакой девочки?

– Нет, насколько я помню.

– А вы могли не запомнить?

– Возможно. Вполне.

– А как в отношении машины – «форда-сьерры»? Вивьен покачала головой.

– Боюсь, что я заметила бы машину только в исключительном случае, если бы та наехала на меня.

– Будем надеяться, что этого не случится.

– Но я видела мужчину.

«Боже мой! – подумал Резник. – Она что, издевалась надо мной все это время?»

– Он может даже оказаться человеком, которого вы разыскиваете. По радио говорили о человеке, занимавшемся бегом.

– Да.

– Видите ли, я переходила улицу, вы знаете, в сторону дорожки, которая ведет к каналу. Он наскочил прямо на меня, почти сбил с ног.

«Как около дежурного, – подумал Резник, – только на этот раз налетел он».

– Вы зазевались? – поинтересовался он.

– В определенной степени, но виноват был он. Не смотрел на дорогу.

– А куда он смотрел?

– Назад, через плечо.

Резник хорошо представлял себе изгиб улицы, дорожку, по которой бежал мужчина, направление, в котором двигалась Вивьен. Если мужчина бежал, глядя назад, то он смотрел на дом номер 32.

Резник почувствовал, как у него по рукам пробежали мурашки, слегка охрипшим голосом он спросил:

– Вы можете описать этого человека?

– Думаю, что да.

– Подробно?

– Это было так мимолетно.

– Но вы с ним столкнулись лицом к лицу.

– Да, именно тан.

– Я хочу сделать вот что, – он потянулся к телефону, – позвать сюда художника, чтобы, пока я буду записывать ваше заявление, он мог по вашим словам набросать портрет этого человека. Посмотрим, насколько похожим мы сможем его сделать. Хорошо?

– В таком случае, – улыбнулась она, наклоняясь вперед, – если мне придется пробыть здесь столько времени, я возьму половину вашего бутерброда.

– 29 —

– Я не знала, что это лежит у нас.

– Я тоже. – Майкл покачал головой. – Диана, должно быть, просто забыла его или потеряла. Я сомневаюсь, чтобы она оставила это нарочно.

– Возможно, Эмили принесла от нее.

– Может быть.

Это был кусочек белого пластика с дырочками на конце, где он прикреплялся к ручке или ножке новорожденного. На нем несмывающейся краской было написано «Эмили Моррисон» и дата рождения.

Они уже почти час разбирали вещи в ее комнате. Некоторые были подарены их друзьями, что-то куплено заботливыми родителями Лоррейн. Многие вещи Эмили не надевала ни разу. В папке они нашли снимки, сделанные во время первого отпуска после свадьбы. На них они были втроем.

– Ты помнишь?

Эмили, вцепившаяся в руку Майкла, на спине безучастного ко всему окружающему ослика. Хотя никто из них не произнес ни слова, оба подумали, что никогда больше не увидят Эмили.

– Кто это недавно звонил по телефону?

– Это была моя мама.

Майкл кивнул. Господи, что еще ждет его?

– Она передала, что любит тебя, – продолжила Лоррейн, хотя оба знали, что это неправда.

– Я подумал – может, полиция.

– Майкл, я бы сказала тебе.

Предыдущую ночь Лоррейн спала неспокойно. Майкл без конца ворочался, в раненой ноге пульсировала боль. Наконец он встал, зажег свет на кухне и стал пить чай, время от времени бросая взгляд на запечатанную бутылку виски на полке и на пустую на полу около мусорного ведра. Этим утром он разбудил Лоррейн, принеся ей сок грейпфрута и ломтик поджаренного хлеба, и поцеловал в оба глаза. Лоррейн даже не могла припомнить, когда такое было в последний раз.

– Будет ли так всегда? – спросила она в одно из первых свиданий, или «жалких шашней», как предпочитала называть их ее мать.

– Без сомнения. – Майкл, коснулся рукой ее груди. – Без сомнения, – повторил он, целуя ее.

«Любовь увядает», – сказал герой в «Анни-холл».

«Любовь причиняет боль», – поют братья Эверли в своем разрекламированном по телевидению диске «Самые популярные».

«Любовь умирает».

Их любовь, любовь Майкла и Лоррейн ускользнула в забвение, провалилась в бездонный колодец между поздними ночами и ранними утрами. После окончания работы в банке Лоррейн всегда вначале мчалась в универсам, затем в школу – забрать Эмили. Майкл въезжал на дорожку к дому уже измотанный упрямством клиентов и маленькими бутылочками виски, которыми он запивал пиво в мерно покачивающемся поезде.

«Я люблю Эмили, Майкл, ты это знаешь, но все равно мы должны иметь ребенка, нашего ребенка».

«Конечно, у нас будет ребенок, только надо точно выбрать время».

После этого разговора, случившегося несколько месяцев назад, они не возвращались к этой теме. Что касается Майкла, то Лоррейн вообще сомневалась, что он сумеет когда-нибудь «точно выбрать время». Она даже стала смиряться с этой мыслью. Если принять во внимание то, что случилось с сыном Дианы Джеймсом, наверное, можно понять его. В конце концов, у них была Эмили.

– Что с тобой? Лоррейн, что?

Майкл потянулся к ней. Слезы хлынули из ее глаз, она вывернулась из-под его руки, вскочила с кровати, на которой они сидели, проскользнула в полуоткрытую дверь и сбежала по лестнице в ванную комнату, оставив его одного. На часах было 13.22. Если ничего не случится, завтра он снова отправится на работу. Это все же лучше, чем сидеть здесь, замирая каждый раз, когда какой-нибудь автомобиль притормаживает около дома, и ждать, что кто-то подойдет к двери и нажмет кнопку звонка.

Когда Резник шел по коридору, возвращаясь с очередного совещания в кабинете Скелтона, дверь одной из комнат открылась, и из нее вышла Вивьен Натансон, а за ней Миллингтон. Лицо сержанта освещала редкая для него улыбка, такая же широкая, как плечи Дивайна. Резнику стало интересно, что же произошло между ними перед тем, как они вышли из комнаты, и он был поражен непонятным уколом ревности, внезапно и резко кольнувшим его между ребер, под сердце.

Кругом на стене висели картины, написанные в очень броской манере. У фигурок были крупные головы и маленькие тела, деревья – масса ярко-красных и зеленых листьев, солнце такое желтое, что, казалось, еще немного – и вся картинка вспыхнет ярким пламенем. Книги были собраны в пластиковые коробки в одном из углов комнаты и лежали стопками на полках, как это бывает во время ремонта. В другом углу стоял игрушечный домик, в котором можно было поиграть в «настоящую» семью. Группками стояли маленькие столы и стулья. Здесь были также цветы и ракушки, игрушечные автомобили и куклы. В соломенных гнездышках спали хомячки с надутыми щечками.

Нейлор договорился встретиться с Джоан Шепперд до начала дневных уроков. Она взглянула на него, оторвавшись от наклеивания картинок на картонку. Под каждой картинкой были четко выписаны два или три слова из словаря.

Когда Нейлор представился, она дружелюбно улыбнулась, но затем засмущалась, почувствовала себя неловко, не зная, что делать дальше. Остатки улыбки застыли на ее круглом лице.

Это была крупная, материнского, по мнению Нейлора, типа женщина. Ее темные волосы были стянуты сзади, но это не мешало некоторым прядям время от времени падать на глаза, и тогда автоматическим движением отправляла их обратно. Поверх платья на женщине был длинный вязаный жакет, а на ногах, к удивлению Нейлора, не туфли, а кроссовки.

– Мы еще не до конца осознали случившееся. Нам трудно поверить в это.

Нейлор пробормотал, что понимает, и стал листать записную книжку в поисках чистой страницы. Кто-то открыл дверь, и вся комната заполнилась шумом и криками детей.

– Как хорошо вы знали Эмили Моррисон? – спросил он.

– О, только одну четверть. Она училась здесь и раньше, но я не преподавала им.

– Но вы встречались с ней в школе?

– Нет, – Джоан Шепперд покачала головой, – видите ли, я начала работать в этой школе только с сентября. Я здесь на подмене. – Где-то рядом застучал молоток. Джоан Шепперд улыбнулась. – Сидишь дома и ждешь, когда позвонит телефон. Хотя, пожалуй, это некоторое преувеличение. Если повезет, то можно получить работу на целый семестр. – Она посмотрела вокруг. – Обычно так бывает, когда заболевает постоянный преподаватель или когда уходят в декретный отпуск. По этой причине я и сейчас здесь, кто-то ждет ребенка.

– Значит, они могут попросить вас поработать в любом классе?

– Да, могут. Это в их власти. Что делать. Но я люблю… знаете ли, я не люблю работать слишком далеко от дома. – Она снова улыбнулась, на этот раз стали заметны ямочки на щеках. – Я не умею управлять автомобилем. Конечно, существует автобус, но, работая преподавателем, так много всего приходится носить.

Стук молотка затих, затем возобновился снова. От одного из окон отскочил мяч, после чего к нему прильнуло детское личико. Нейлор задавал вопросы без особой надежды на успех. Только когда он спросил ее относительно незнакомых людей, с которыми Эмили могла встретиться около школы, Джоан Шепперд на минутку задумалась, он насторожился, но напрасно.

– Один или два раза, насколько я помню, ее забирали одной из последних. Думаю, ее мать задержалась из-за пробок на дороге или же не могла раньше уйти с работы. Но, по-моему, Эмили спокойно дожидалась в гардеробе или приходила сюда и помогала мне собраться. Она никогда одна не выходила на улицу.

Открылась дверь, и вошел мужчина в коричневом комбинезоне, с матерчатой сумкой, в которой лежали инструменты, на плече.

– О, прошу прощения, Джоан…

– Все в порядке. – Джоан Шепперд встала. – Это полицейский. Он пришел поговорить со мной относительно бедняжки Эмили.

– Ясно.

– Констебль, это мой муж, Стивен.

Стивен Шепперд и Нейлор поклонились друг другу.

– Иногда я прихожу сюда, когда требуется мужская рука, понимаете. Например, привести в порядок эти полки. Если ждать, когда школьный совет соберется поправить их, то скорее дождешься собственной смерти.

– Да, ждать пришлось бы целую вечность, – поддержала его жена.

Стивен поставил свою сумку на один из столов.

– Два дня работы после обеда – и все в полном порядке. Конечно, надо уметь это делать.

– Стивен был столяром, – пояснила Джоан.

– Не только был, но и есть.

– У него нет постоянной работы, – добавила та.

– Лишний, – Стивен взглянул ему прямо в лицо, – так же, как и тысячи других. – Он указал на Нейлора: – Ничего подобного с вами случиться не может. Виноват рост промышленности, так нам говорят, но на самом деле рост преступности.

– Не садись на любимого конька, Стивен.

– Если бы я это сделал, этот молодой человек сказал бы тебе, что я прав. Не хочешь ли поспорить? Ну-ну, не буду. Я просто оставлю здесь эти инструменты и вернусь, когда вы закончите.

– Думаю, у нас уже все, – Нейлор поднялся, – если вам, миссис Шепперд, нечего добавить?

– Хотелось бы вам помочь, но, увы… – Джоан Шепперд покачала головой.

– Что ж, хорошо. Спасибо за помощь. Мистер Шепперд, можете приступать к вашим полкам.

На площадке для игр просвистел свисток, и шум голосов затих.

– Послушайте, – обратился Стивен к Нейлору, когда тот был почти у самой двери, – я не хочу быть навязчивым, но, если у вас появится какая-нибудь работа, которую надо сделать по дому, вы не прогадаете, если обратитесь но мне.

– Спасибо, – улыбнулся Нейлор, – буду помнить об этом.

Шагая между детьми, возвращавшимися в школу с улицы, он думал, что, для того чтобы отремонтировать свой дом, ему, пожалуй, недостаточно гвоздей и досок.

Линн Келлог заехала к Моррисонам ранним вечером и рассказала обо всем, что произошло за день. Пустырь, примыкающий к каналу, в заброшенном квартале, был вторично прочесан. То же самое сделали и в заброшенном квартале, где нашли Глорию Саммерс. Нигде никаких результатов. Сообщение, что в Скегнессе была замечена девочка, напоминавшая Эмили, оказалось ложным. То же – с аналогичным случаем на южном побережье. Было три сообщения относительно вероятного владельца «сьерры», стоявшей тем днем недалеко от дома, но ни одно из них не подтвердилось. Хорошей новостью было появление женщины, давшей описание человека, занимавшегося бегом. Оно будет передано средствам массовой информации прямо сейчас.

Линн показалось, что сегодня Лоррейн выглядела хуже, чем обычно, более надломленной, как если бы до этого она своей силой воли создавала вокруг Майкла защитное поле, а теперь они поменялись ролями. На сегодняшний вечер у них было назначено выступление в национальной программе новостей с призывом к похитителям вернуть ребенка. Лоррейн уже примерила и отвергла пять платьев и теперь собиралась поступить так же с шестым.

– Ради Бога, – взмолился Майкл, – с этим все в порядке.

Брючный костюм кремового цвета с бледно-розовой блузкой и белыми туфлями на низком каблуке. Это хорошо контрастировало с темно-синим пиджаком Майкла, его темно-серыми брюками и тщательно вычищенными ботинками. Линн подумала, что такая одежда, скорее, подошла бы, если бы они собирались на крестины, но ей не хотелось, чтобы они нервничали еще больше. Кроме того, кто знает, какая одежда требуется по этикету в подобном случае? Она помнила, как ее отец пришел однажды на похороны одного из родственников без галстука, в грязных сапогах и с пятнами куриного помета на брюках. И разве это означало, что он горевал меньше других?

Линн предложила проводить их в телевизионную студию, и они, казалось, были ей искренне благодарны за это.

Гримеры сделали все возможное, чтобы не были так заметны темные круги под их глазами, и постарались придать блеск потускневшим волосам Лоррейн. После нескольких минут инструктажа с режиссером им указали на диванчик, на котором их будут снимать сидящими рядышком. Сообщение в программе новостей началось с показа рисунка человека, бегавшего в тот день неподалеку от дома Моррисонов, сделанного художником со слов Вивьен Натансон. Затем были представлены Майкл и Лоррейн. Над плечом Лоррейн в кадре – фотография Эмили.

– Я прошу того, кто забрал мою дочь и удерживает ее против воли, – произнес Майкл, моргая в объектив, – не причинять ей вреда. Кем бы вы ни были, пожалуйста, прошу вас, отпустите ее, позвольте ей вернуться домой.

По лицу Майкла катились крупные капли пота. Режиссера волновало, как бы во время съемки крупным планом с кончика его носа не сорвалась капля. Это было бы совершенно ни к чему. Как только Майкл закончил говорить, Лоррейн положила свою руку на его и сжала ее. Быстро отъехав и подправив на ходу фокус, оператор за камерой успел захватить этот жест в кадр.

– Отлично! – воскликнул режиссер, улыбаясь. – Наше время вышло.

– 30 —

Весь день Рею не давали покоя, кричали, гоняли от одной погрузочной площадки к другой, от одной разделочной в другую. Все время – то туда, то сюда.

– Рей, держи это!

– Рей, ты что, не умеешь двигаться, черт побери!

– Рей, когда наконец будет готов этот заказ?

– Реймонд!

– Рей!

– Рей, черт бы тебя забрал!

– Рей!

Хатерсадж ухватил его за ворот комбинезона и резко повернул к себе. Сапоги Рея заскользили по покрытому кровью полу, ноги поехали в сторону, и только похожая на окорок рука Хатерсаджа удержала его от падения.

– Один Всевышний знает, о чем ты думаешь! Ты жалкое подобие человека, клянусь именем своей матери, не знаю, за что плачу тебе. Сюда. Иди сюда!

Он выволок Рея во двор, протащил его мимо висящих на цепях коровьих туш и толкнул к открытым дверцам фургона.

– Смотри сюда! – орал Хатерсадж. – Посмотри, что ты видишь? Отбивные из вырезки, ты видишь их? Упакованные для хранения в морозильнике, завернутые и готовые к отправке. Лучшие свиные отбивные. Ну?

Рей прислонился к фургону. Ему хотелось потереть бедро, которым он ударился о дверцу, хотелось заорать на Хатерсаджа, чтобы он подавился своей работой, хотелось наплевать на все вокруг.

– Посмотри на себя, ты, жалкий сопляк! – Хатерсадж покачал своей бычьей головой. – Господи, если бы ты мог видеть, на что похож, ты заполз бы под камень и сдох там.

Рей стоял, прислонившись к фургону и тяжело дыша, сопли стенали и собирались у него под носом на едва пробивающихся над верхней губой усиках.

– Вот! Хорошенько посмотри на эту проклятую бумажку! – Хатерсадж ткнул копию заказа Рею. Тот неловко ухватил ее, чуть не разорвав пополам.

Управляющий отступил в сторону, с неприязнью глядя на него. Мимо прошли два мясника в белых шапочках, резиновых сапогах и комбинезонах: «Рей-о, Рей-о, Рей-о», – напевали они негромко в унисон.

– Разгрузи это. Подготовь заказ и сделай все правильно. Если тебе повезет, я не буду стоять у ворот с расчетным листком в руках, когда ты будешь выходить. Но не особо полагайся на это.

Рей провел время до конца смены в молитвах, чтобы Хатерсадж выполнил свое обещание. По крайней мере, хоть с этим было бы покончено. Но, когда Рей уходил с работы, красное лицо управляющего с широко раскрытым от смеха ртом выглядывало в окно конторы.

Сегодня был один из тех вечеров, когда он шел ужинать в свой старый дом, дом своего отца. Все будет, как обычно: сосиски и лук, картофельное пюре, печеные бобы и томатный соус. А еще будет чай, такой крепкий, что в нем не видно ложки. «Одну вещь твоя мать, очевидно, никогда не научится делать, – говорил отец, – правильно заварить чай».

Но не это было главным. Имелись другие вещи, в которых его мать преуспела. В частности, вовремя оценить способности отца. После пяти лет замужней жизни, когда Рею было четыре година, она уехала с торговцем, поставляющим товар небольшим лавочкам в деревнях и городках. Его специализацией были прищепки для белья, сушилки, совки для мусора – разные хозяйственные приспособления. Когда они не находились в дороге, то жили в домике на колесах в Инголдмеллсе. Мать Рея всегда любила запах моря.

Первые несколько лет она присылала ему открытки на Рождество и на день рождения. Рей долго хранил их, время от времени доставая и водя пальцем по слегка выпуклым буквам коротких посланий: «С любовью от мамы», «Твоя любящая мама». Когда ему исполнилось четырнадцать, он вынес их на задний двор, разорвал на клочки и пустил по ветру. Но даже и теперь он иногда заглядывал в ящик, поднимал белье и с надеждой смотрел, а вдруг они еще там.

Рей принял решение: он не идет домой. Хватит с него шуточек отца и дяди. Он знал, что сегодня Сара должна быть дома – помогать матери мыть голову. Ну и плевать. Ведь можно принять ванну и посидеть у себя в комнате. Посмотреть телевизор и побаловаться с ножом.

Майкл Моррисон ковырял вилкой в обеденной тарелке до тех пор, пока Лоррейн не взяла ее и не выбросила содержимое в мусорное ведро. Затем достала из холодильника две порции его любимого мороженого. Но он лишь сидел и смотрел, как оно тает. Казалось, после выступления по телевидению он потерял последние запасы энергии. Прошло немногим более двенадцати часов, и они снова поменялись ролями. Лоррейн каким-то образом находила в себе новые силы, чтобы поддерживать его все это время.

Еще один день, как исчезла Эмили, оставив после себя лишь разбросанные куклы.

Конечно, еще была надежда, что она жива.

Еще была.

Зазвонил телефон, но, прежде чем Лоррейн успела поднять трубку, он замолчал. Она стояла над ним и умоляла, чтобы он зазвонил снова.

– Вероятно, – обратилась она к мужу, вернувшись на кухню, – нам следовало бы связаться с твоим братом?

– С Джеффри? Ради Бога, это еще зачем?

– Он говорил о вознаграждении…

– Нет.

– Но почему?

– Ты же знаешь мнение полиции по этому поводу.

– Да. Но я не вижу другого выхода. Они же не предложили ничего иного.

– Пусть так. – Он встал и открыл новую бутылку шотландского виски, не дав Лоррейн возможности хоть что-то сказать. – Если бы я верил, что это принесет какую-нибудь пользу…

Она наполнила чайник водой, чтобы приготовить себе чай.

– Но мы же ничего при этом не теряем.

Майкл проглотил виски и не почувствовал никакого вкуса. Он налил и выпил еще.

– Сколько я помню себя, мой брат все время пытался руководить моей жизнью. «Майкл, проснись, тебе надо сделать то-то и то-то», «Майкл, если бы ты был более энергичен, быстрее соображал, ты был бы похож на меня».

– Он старается помочь тебе.

– Ему хочется, чтобы я стал его подобием. Она поцеловала его в уголок рта.

– Я не хочу, чтобы ты был похож на Джеффри.

– Я знаю. – Майкл закрыл глаза и прижался щекой к ее волосам. – Я знаю.

Она провела пальцами по его спине и, когда он не отшатнулся и не оттолкнул ее, вытащила из-под ремня рубашку и стала поглаживать по груди.

– Лоррейн, – выдохнул он. – Лоррейн…

– Разве это причинит какой-нибудь вред?

Стивен Шепперд каждый вечер в половине девятого повторял одну и ту же процедуру: запирал на задвижку переднюю и заднюю двери и проверял запоры на окнах первого этажа. После этого он ставил на поднос напиток для Джоан, выкладывал бисквиты с маслом, два с ломтиками зрелого чеддера, два с джемом, черносмородинным и абрикосовым, а также сыр для себя. Говорят, что сыр на ночь вызывает сновидения, но он верил этому не больше, чем другим россказням старушек. Прошло почти четыре года с тех пор, как Джоан уговорила его посетить гадалку на ярмарке. Та нагадала долгую и счастливую жизнь, удачу в работе, повышение по службе. А на самом деле было увольнение. С тех пор у него ни разу не было постоянной работы. И такое обрушивается на тебя в пятьдесят лет. Большинство фирм даже не находят нужным прислать ответ. Ну да ладно! В конце концов, все не так уж и плохо.

Сначала он подошел и открыл дверь и лишь затем вернулся за подносом. Входя, он услышал вступительную мелодию перед началом передачи «Новости в десять». Что ж, он успел вовремя.

Линн Келлог сидела в автомобиле, пристегнувшись ремнями безопасности, когда поняла, что совсем не хочет ехать домой. Достаточно было вспомнить о груде белья у гладильной доски. Дивайн и Нейлор были там, где она и рассчитывала их найти. Дивайн в углу бара, глубоко погруженный в разговор с высоким иммигрантом из Вест-Индии. Это означало, что он собирает информацию. Для Дивайна выпивка в баре с цветным была большой редкостью.

Линн взяла половину пинты горького для себя, пинту для Кевина Нейлора и присела к его столику у окна. От стены доносился электронный шум игральных автоматов, а из динамиков Фил Коллинз давал явно неисполнимые обещания. Прошедшей весной она ездила на поезде в Бирмингем, чтобы только посмотреть на него. Поездка была не ахти, но он был хорош. Действительно хорош.

– Как дела? – спросила она.

– Не спрашивай.

Она пила свое пиво и молчала. Он заговорит сам, когда придет время, или так и будет молчать. Танов Кевин.

– Все рухнуло, – заявил он неожиданно, спустя некоторое время. Она решила, что он говорит о расследовании, но быстро сообразила, что речь идет о чем-то другом. – Дебби вернулась домой к своей матери, взяла с собой ребенка и, кажется, основательно там устроилась. Черт-те что!

– О, Кевин. – Линн взяла его за руку и сжала ее. – Я понимаю.

– Это хорошо. Все всё понимают, но это ни черта не меняет.

– Ты можешь поговорить с ней. Попытаться объясниться…

– Заткнись! – внезапно выкрикнул Нейлор, и Линн отшатнулась назад, словно ее ударили по щеке. И только взглянув на лицо Кевина, она поняла, что его возглас относился к передаче по телевидению, а не к ее словам.

Фоторобот мужчины, бегавшего недалеко от дома Моррисонов, еще был на экране телевизора. Тщательно выбритое морщинистое лицо с большим носом, начинающие редеть волосы.

– Кевин, в чем дело?

– Этот тип. Я же его знаю. Я с ним разговаривал сегодня днем.

– 31 —

Когда Резнику было одиннадцать, его бабушка поскользнулась и упала в маленькой комнате, служившей им гостиной. Падая, она задела угольки, тлевшие в камине. От удара виском о каменную плиту, она ненадолго потеряла сознание и не почувствовала, как одна из искр подожгла ее платье. Мать Чарли была занята на кухне, смешивая муку с салом для клецек, добавляла воду из мерного кувшина, ложечку сухой горчицы, щепотку укропа и не сразу почувствовала, что где-то горит. К тому времени, когда она нашла где, вся одежда на бабушке полыхала, а сама она, очнувшись, не могла понять, что случилось, что это за кошмарный сон. Но это не было кошмарным сном, и крики были ее собственными воплями боли, когда горящие волосы превратили голову в огненный шар.

Мать Чарли тут же стала принимать все необходимые меры с полным хладнокровием и скоростью, которые иногда проявляются в моменты крайней необходимости. К приезду пожарников, «скорой помощи» и полиции пожар был уже потушен, оставались лишь отдельные дымящиеся очажки. Бабушка лежала у тяжелого шкафа, стоявшего вдоль боковой стены, ее тело было закутано в одеяла, они же закрывали ее обожженную, покрытую волдырями голову. Ее забрали в реанимацию, дали успокаивающее, провели противошоковую терапию и, когда состояние несколько стабилизировалось, перевели в отделение по лечению ожогов.

Почти месяц родители Чарли провели около постели. За все это время она не сказала ни слова. «Вы должны понять, – объяснял им врач, – ваша мать была травмирована, и требуется время, чтобы она поправилась». Единственными звуками были вскрики боли, когда ее переворачивали.

Чарли все это время ничего не рассказывали.

Когда бабушка наконец открыла рот и заговорила, то только для того, чтобы накричать на свою дочь и обозвать ее проституткой. Так продолжалось довольно долго: недели молчания и внезапно дикие обвинения, обычно на польском языке. Она обвиняла своих детей в том, что они отдали ее в гестапо, что ее тащат из гетто за волосы, запихивают в вагон для скота, везут в концентрационный лагерь. Она кричала, что вокруг нее пепел, что она чувствует запах горящей кожи, волос, сладковатый запах смерти.

Когда ей разрешили наконец вернуться домой, она все время проводила в деревянной качалке на кухне. Прикрыв голову шалью, чтобы закрыть клочки отросших между шрамами волос, она целыми днями раскачивалась взад и вперед. Однажды она так долго держала руку стоявшего рядом Чарли, что у него затекли ноги. При этом он не был уверен, что она знает, чьи пальцы в ее ладони, кто находится возле нее.

А затем опять приехала машина «скорой помощи» и увезла ее в другую больницу, для людей с психическими отклонениями. Там она и закончила свои дни.

По воскресеньям они ездили навещать ее на машине. Отец надевал костюм и галстук, мать – одно из выходных платьев. Они брали с собой пакет с фруктами, домашнее печенье, термос с супом. Чарли говорили, чтобы он оставался в машине и не открывал дверцы, а сами исчезали в высоком темном здании с башенками по углам и железными перилами на крыше. Когда через час они возвращались, отец покачивал головой, а мать шмыгала носом и утирала платком глаза. На его вопросы, как себя чувствует бабушка, отец предпочитал отмалчиваться, а мать сжимала губы, выдавливая из них улыбку: «На этой неделе несколько лучше, тебе не кажется, отец? Да, Чарльз, немного получше». Когда через год она заболела воспалением легких и умерла, они оба решили, что это к лучшему. На ее похороны пришли почти все жители их района. Процессия от собора до кладбища блокировала движение почти на полчаса.

Сейчас Резник вновь сидел в машине на той же стоянке. Этот вечерок в начале зимы мог бы быть и поприятнее.

Звонок доктора застиг Резника уже под вечер. Голос был нерешительный: «Нам звонил полицейский и просил меня перезвонить вам».

Свет горел лишь в одном крыле, все остальное здание стояло в темноте и выглядело каким-то запущенным. Вполне возможно, что в ближайшее время и оставшаяся часть будет закрыта, а большинство пациентов распущено по домам. Некоторых удастся пристроить, но остальным не найдется места в обществе, и Резник будет узнавать их лица на скамейках сквера повыше кафе Бобби Брауна или у фонтана на Слаб-сквер, или же между нашедшими пристанище среди окурков и плевков автобусных остановок на Лондонской дороге.

Врач, встретивший Резника, был стройный тридцатилетний мужчина высокого роста. У него были длинные песочного цвета волосы и ясные светло-голубые глаза. Одет он был в свободные хлопчатобумажные брюки, выцветшую зеленую рубашку поверх выцветшей же водолазки с трудно различимой надписью.

Он объяснил Резнику, что Диана была принята в прошлую пятницу по ее просьбе, – она утверждала, что с трудом контролирует свои поступки.

– В чем именно? – поинтересовался Резник. Врач взглянул на него несколько скептически.

– Она постоянно находилась здесь с пятницы? Не было ли у нее возможности выйти отсюда?

– Конечно, была. Но я не думаю, что она ею воспользовалась. Она не хотела никого видеть. Именно поэтому она ничего не знает. – Его глаза стали серьезными. – Надеюсь, вы не собираетесь рассказать ей о дочери?

Тот отрицательно покачал головой.

– Мы понимаем, что совсем это замолчать не удастся, но сообщить ей сейчас…

– Даю вам слово.

– Вы должны понять, что Диана уже давно находится в крайне угнетенном состоянии. Нам удалось достичь значительного прогресса. Но случившееся может отбросить ее далеко назад. – Взгляд доктора был устремлен на него. – Разрешая вам увидеться с ней, мы полагаем, что вы сочувственно отнесетесь к ее состоянию.

– Я понимаю, – кивнул Резник.

– Надеюсь, что это так. Она сейчас ждет вас. Пойдемте, я вас провожу.

Резник пошел за ним по коридору с высокими потолками. Откуда-то доносилась мелодия «Соседей», правда, он не мог разобрать, начало это или конец.

– Она сейчас на довольно сильных лекарствах. – Доктор у двери понизил голос. – Она все понимает правильно, но ответы могут быть слегка заторможенными. Ее может бить озноб, дрожать руки. В этом нет ничего страшного – просто побочное действие лекарства. – Он открыл дверь и вошел. – Диана, пришел ваш посетитель.

Резник приготовился к самому неприятному. Он отлично помнил так сильно поразившее его изможденное и потерянное лицо его бывшей жены, когда он встретил ее после нескольких лет лечения в психиатрической клинике. Но у Дианы Виллс, к его удивлению, оказалось приятное выражение лица, немного неуверенная, но вполне естественная улыбка, а само лицо даже немного полнее, чем на фотографии.

– Я вас ненадолго оставлю. – Врач тихо прикрыл дверь.

В комнате было три стула, низкий круглый столик, на котором стояли цветы, на стенах картины. Резник подвинул один из стульев к Диане и сел.

– Я из полиции, – он ободряюще улыбнулся, – инспектор-детектив Чарли Резник.

Диана снова взглянула на него и нервно улыбнулась.

– Мы беспокоились о вас.

Она раскрыла ладонь, в которой оказалась смятая бумажная салфетка, и промокнула ею уголки рта. Она была одета в светло-зеленое платье, застегнутое до самого верха, и коричневый жакет, вязанный в резинку.

– Беспокоились? Я не понимаю.

– Вы не вернулись домой.

– Домой?

– Когда вы не вернулись после уик-энда, забеспокоились соседи. Они поговорили с местным полицейским. Все опасались, не попали ли вы в какую-либо аварию или что-то с вами случилось.

– Джеки…

– Извините?

– Жаклин…

– Ваша приятельница?

– Вы знаете Жаклин? – Диана вновь прижала салфетку ко рту.

Я же сказал, мы беспокоились, поэтому связались с ней на случай, если она что-то знает о том, где вы.

– Я не приехала к ней.

– Да.

– В прошлый уик-энд.

– Да.

– Она разозлилась на меня? – Теперь обе руки Дианы стали дрожать, и она спрятала их.

– Нет, совсем нет. Она тоже беспокоится.

– Вы скажете ей, где я? Резник кивнул.

– Я не хочу, чтобы она волновалась из-за меня.

– Конечно.

– Не Джеки.

– Да, да.

– Ей будет неприятно, что так случилось.

– Что вы имеете в виду, миссис Виллс?

– Диана, пожалуйста.

– Диана.

– Что вы спросили?

– Вы сказали, что вашей приятельнице будет неприятно.

– Конечно, будет. Любому было бы неприятно.

– Можете объяснить мне почему, Диана? – Резник заставил себя отвлечься от все сильнее дрожавших рук и смотреть ей в лицо.

– Конечно же, от того, что я сделала. – Она выпрямилась и удивленно широко раскрыла глаза.

– Что вы сделали и ному?

– Эмили. – Она произнесла это почти беззвучно, имя дочери едва слетело с ее губ.

Резник почувствовал, как вспотели его ладони, и весь напрягся. «У нее была возможность выйти отсюда».

– Что с ней, Диана?

– Я не хотела делать это. – Она прижала салфетку к губам. – Не хотела.

– Я знаю, что не хотели. – Он говорил почти так же тихо, боясь спугнуть ее.

– Я знала, что это нехорошо.

– Да.

– Вот почему я и приехала сюда.

– Да.

– Я не могла решить, как быть… и я думала, я понимаю… знаете, я ходила туда, все чаще и чаще, конечно, это неправильно, но я не могла… не могла удержаться. Мне нужно было быть рядом с ней, с Эмили, все время. Он не должен был отнимать ее у меня, он никогда… я ее мать.

Ее руки, дрожавшие все сильнее и сильнее, метнулись вперед, сжали с силой кисти рук Резника и затихли.

– У меня был целый план – мы с Эмили должны были уехать на поезде к Жаклин. Я только не могла решить когда. Жаклин хотела, чтобы я приехала и жила с ней. Она повторяла это не один раз. Но ведь она не могла хотеть, чтобы я приехала одна, без моей маленькой доченьки. Она не могла, не правда ли? А она все звала и звала. «Так будет лучше», – говорила она. Так было бы лучше, да, Чарли? Гораздо лучше. Если бы мы жили втроем.

– Да, – кивнул Резник, и Диана освободила его руки, – да, может, и так.

– Но в душе я знала, что этого делать нельзя. И никак не могла остановить себя. Вот почему я снова пришла сюда, в эту больницу. Чтобы не увезти Эмили. – Она вновь промокнула рот и улыбнулась. – Здесь хорошо. Спокойно. Они понимают меня и делают все, чтобы мне было лучше.

На мгновение Резник закрыл лицо ладонями.

– Что с вами? – услышал он удивленное восклицание Дианы, – что-то случилось?

Почти тут же открылась дверь, и в комнату вошел врач. В коридоре он протянул Диане руку и, как только она коснулась ее, шагнул к ней и, заключив в объятия, крепко-крепко прижал к груди.

Дождь и темное нависшее небо делали корпуса больницы еще более мрачными, чем на самом деле. Резник включил двигатель и замер. Мотор работал вхолостую. Он думал о длинной ночи, которая постепенно перейдет в длинное тусклое утро. Он будет пить кофе и слушать музыку. Один. Почему он отказал всем мольбам о помощи Элен и так охотно пожалел эту незнакомую женщину? Не помог той, которую знал, и обнял, чтобы почувствовать на своей груди слезы женщины, которую увидел впервые?

– 32 —

Звонок Нейлора врезался во вступление к «Без сожаления», в редкие аккорды гитары Дина Макдоноха. От неожиданности Резник не то свалился, не то съехал с дивана и пересек комнату, чертыхаясь в адрес нежданных телефонных звонков. Но не закончился еще первый куплет, как он начал задавать вопросы, зажав трубку между подбородком и плечом и пытаясь в то же время застегнуть пуговицы на рубашке и затянуть галстук. Возбужденный голос Нейлора накладывался на мелодию кларнета Арти Шоу. «У вас есть адрес?.. Хорошо. Кто там с вами?.. Скажите ей, чтобы она подобрала меня». – Резник положил трубку и опустился на колено, разыскивая под диваном второй ботинок. Последние звуки голоса Билли Холидей, отличные финты ударника, заключительные аккорды оркестра – две минуты и тридцать секунд. Резник проглотил холодный кофе и направился к двери.

– Стивен Шепперд, сэр. Пятьдесят два года. Его жена, Джоан, подменяет учительницу в школе, где учится Эмили Моррисон. Кевин разговаривал с ней сегодня днем и увидел там Стивена. Они живут рядом с Дерби-роуд, с правой стороны, если подниматься по холму.

– Поблизости от многоквартирных домов?

– Через три улицы.

Резник хорошо их помнил: здания постройки тридцатых годов, с поблекшими от дождей декоративными украшениями, живыми изгородями перед домами и маленькими аккуратными двориками позади. Чтобы автомобили здесь не очень гоняли, поперек улицы уложены бетонные валики.

В полицейском участке на Каннинг-серкус еще светились некоторые окна. В пяти ближайших трактирах завсегдатаи подтягивались к стойке бара, чтобы успеть пропустить еще по одной до того, как придется закругляться. В сторону университета шла небольшая группа студентов.

Линн Келлог сбросила скорость и, включив левый сигнал поворота, свернула на дорожку к дому Шеппердов.

Фасад дома был обращен на запад, на склон холма. Отсюда открывался вид на «Квинз Медикал Сентр» и университет за ним. Совсем близко начинался квартал высоких домов, где жила Глория Саммерс.

Машина Нейлора была припаркована примерно на пятьдесят метров дальше по другую сторону улицы. Сейчас он шел им навстречу, не спуская глаз с дома Шеппердов.

– Повтори, – обратился к нему Резник, – насколько ты уверен?

– Ну, это все же была не фотография.

– Ты что? Уже передумал?

– Никоим образом. – Он быстро покачал головой. – Просто вы знаете – рисунок это рисунок. Но сходство есть определенно.

– И ты заметил это сходство.

– Да, сэр.

– По крайней мере, честно.

Нижняя треть дома была выложена желтым кирпичем, остальная часть была покрыта мелкой галькой и явно нуждалась в ремонте. За исключением широкого окна наверху, рамы были разделены на небольшие квадраты. Окна аккуратно завешены полосатыми занавесками. Из-под колпака лампы над входом лился ровный свет.

– Думаю, нет смысла вваливаться целой толпой, – взглянул на Линн Резник.

Келлог отступила в сторону, и двое мужчин направились к двери.

– Быстрее, – крикнула Джоан, услышав шаги мужа, – уже началось.

Она думает, он не знает. Но какой смысл торопиться, если это может закончиться тем, что он все уронит и они останутся без ужина. К тому же неизвестно, о чем будет сегодняшняя передача. Может, о том, что еще совсем недавно называлось Восточным блоком. Это было совсем недавно. Стивен отлично помнил, как они с женой радовались процессу демократизации, свободным выборам. Сам Стивен голосовал уже более тридцати лет и не замечал, чтобы это существенно улучшило его жизнь.

– Стивен!

– Иду!

Ему даже нравилось, когда она покрикивала на него, словно на одного из своих учеников. Хотя, если разобраться, с ними она была гораздо терпеливее.

– Сти…

– Я здесь.

Диктора на экране телевизора сменили танки.

– Я думала, ты никогда не придешь. – Джоан смотрела, как он ставит поднос на подготовленное ею место на столе.

– О чем рассказывают сегодня? – спросил он. – Хорватия или Чехословакия?

– Белфаст.

Стивен повернулся к экрану.

– Что это ты пожалел абрикосового джема?

– Я задержался, выскребая остатки из банки. – Он взял свою тарелку и поставил ее на подлокотник кресла, в которое усаживался.

– Не делай так больше.

– Что?

– В один прекрасный день содержимое тарелки разлетится по всему ковру.

– Но ведь этого не случилось.

Дикторша стала рассказывать о новом повороте событий в расследовании исчезновения шестилетней Эмили Моррисон. Держась одной рукой за подлокотник, Стивен повернулся к экрану. Бросив на него заинтересованный взгляд, он увидел нарисованный художником мужской портрет. Стивен подскочил, задев коленкой поднос. Кружка Джоан, взлетев, перевернулась в воздухе и выплеснула содержимое на подол ее юбки и на ковер.

– Стивен! Какого черта?

– Извини, извини! – Он взмахнул руками, чтобы удержать равновесие, сильно ударился подбородком о стол, выругался и попятился назад, пытаясь потереть ушибленную ногу и втаптывая сырное печенье в ковер. Наконец он шлепнулся в свое кресло.

«Все, кто считает, что им известен этот мужчина, должны сообщить в ближайший полицейский участок…»

Джоан, стоя, отряхивала юбку, а Стивен опустился на колени и собирал печенье, тарелку, кружку. Слушая слова диктора, он каждой клеточкой своего существа ощущал ледяной холод. Кружка вновь выпала из его рук.

– Этот замечательный новый ковер погублен, – проговорила Джоан с сожалением.

– Это всего лишь молоко, оно не оставит пятен.

– Молоко, это не самое ужасное. Этот ужасный кислый запах, от него никогда не удастся избавиться. Он там навсегда. – Джоан передернула плечами.

Дикторша перешла к следующему сообщению: стоимость почтовых отправлений вновь будет повышена.

Следующие двадцать минут прошли в попытках привести комнату в порядок. Из-под раковины были извлечены щетка и совок для сбора крошек, сухими тряпочками снимались кусочки масла, а мокрыми затирались места, куда пролилось молоко. Телевизор они выключили, а когда Стивен стал ставить на проигрыватель пластинку «Мануэль и музыка гор», его рука так дрожала, что он дважды не мог поставить иглу в нужное место: один раз провел поперек дорожки, а второй – опустил на антистатическую подстилку.

– Стивен, осторожнее, испортишь!

Когда раздался звонок Резника во входную дверь, они сидели в полной тишине, а между ними чернело пятно на ковре.

– Кто бы это мог быть в такое время?

– Ты думаешь, я знаю?

– Стивен!

– Что?

– Что делать?

– Ничего.

Звонок прозвучал снова, на этот раз дольше. За ним последовали два удара в дверь.

– Мы не можем просто сидеть и ничего не предпринимать.

– А почему бы и нет, не вижу причин. Уже почти одиннадцать, слава Богу. Не существует закона, обязывающего открывать дверь кому бы то ни было в это время суток. А что, если мы уже в кровати?

– Но мы не в кровати. И, кто бы это ни был, он может видеть, что это не так.

Крышка почтового ящика хлопала теперь беспрерывно.

– Стивен…

– Хорошо, я иду. Ты оставайся здесь. – Он закрыл за собой дверь.

Резник и Нейлор уже приготовили свои служебные удостоверения, отчетливо видные при свете лампочки.

– Инспектор-детектив Резник, уголовный розыск. Это констебль-детектив Нейлор. Мистер Шепперд?

Стивен что-то промямлил и мотнул головой.

– Мистер Стивен Шепперд?

– Вы знаете, который теперь час?

– Думаю, мы могли бы немного поговорить.

– Мы с женой собирались лечь спать.

– Может быть, нам лучше войти в дом?

– О чем нам говорить? – Стивен не сдвинулся с места.

– Вы, случайно, не видели передачу последних известии сегодня вечером?

– Да. Но не всю. Ну, видел. Ну и что? Что случилось?

– Полагаю, было бы лучше, если бы мы могли задать вам вопросы внутри, мистер Шепперд.

– Что происходит, Стивен? – раздался голос жены из дверей гостиной. – В чем дело?

– Мы просто хотим задать несколько вопросов вашему мужу, – ответил Резник.

– Мы с вами встречались. – Джоан глядела мимо Резника на Нейлора.

– Сегодня после обеда, – подтвердил Нейлор.

– Да, – она подошла к входной двери, – в школе. Стивен, ты помнишь, он был в школе. Спрашивал об Эмили. Вы и сейчас по этому поводу, не так ли?

– Если бы мы могли войти, – обратился к ней Резник.

– Конечно, конечно. О чем ты думаешь, Стивен, почему не пригласишь войти? Если мы и дальше будем стоять в прихожей с открытой дверью, мы все схватим простуду и умрем.

Резник и Нейлор вошли в дом, и Стивен закрыл за ними дверь.

– Это имеет отношение к Эмили? – обратилась Джоан Шепперд к Нейлору.

– Да.

– Я так и думала. Стивен, почему бы тебе не пойти и не поставить чайник, пока мы пройдем в гостиную.

– Дело в том, – заметил Резник, – что мы пришли к вашему мужу.

– Стивену? Я не понимаю.

– Все в порядке, Джоан, – поспешил вставить Стивен, – мы пойдем и поговорим. Почему бы тебе не приготовить чай или что там есть еще?

– Я бы хотела участвовать в разговоре.

Стивен на мгновение задержал взгляд на лице жены, затем прошел мимо нее, открыл дверь в комнату и подержал, пропуская полицейских. Они с женой заняли свои привычные места, оставляя детективам маленький двухместный диванчик.

– Днем в прошлое воскресенье, – начал Резник, – когда исчезла Эмили Моррисон, недалеко от ее дома видели человека, совершавшего пробежку.

– Стивен…

– Помолчи, – резко прервал он.

– Мы должны определить всех находившихся поблизости от дома в то время, когда исчезла Эмили…

– Сти…

– Я сказал – помолчи.

– Сам факт пребывания там ни в коей мере не является причиной для подозрений, но, выяснив обстоятельства, мы сможем исключить этот эпизод из наших дальнейших расследований. Кроме того, люди, находившиеся поблизости, могли заметить что-то, могущее оказаться важным для следствия.

Джоан не спускала глаз с мужа. Его рот был слегка приоткрыт, но он не произнес ни звука.

– Вы понимаете? – спросил Резник.

– Да, я понимаю. – Стивен быстро кивнул головой.

– Это были вы?

– Тот, о ком вы говорите… кто бегал?

– Правильно.

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно, я уверен.

– И все же. Вы занимаетесь бегом?

– Нет.

Пальцы Джоан крепче вцепились в обшивку кресла.

– Вы утверждаете, что никогда не совершаете пробежек для укрепления здоровья?

Стивену стоило труда отлепить язык от неба.

– Я не говорил никогда.

– Значит, вы бегаете? Чтобы быть в форме.

– Я больше плаваю.

– И только?

– Да, я предпочитаю плавать. Для меня это лучше. Что касается бега, он мне не приносит достаточно пользы. Плавание, я полагаю, мне больше подходит.

– Вы можете сказать, где вы были во второй половине дня в воскресенье?

Прежде чем ответить, Стивен посмотрел в глаза Джоан.

– Плавал.

– Вы ходили в бассейн?

– Да.

– Во второй половине дня в воскресенье?

– Да, я же сказал.

– Я слышал вас, мистер Шепперд. Я только хотел быть уверенным.

Стивен сцепил руки, затем скрестил ноги, обхватил руками колени, вновь расцепил руки, вытянул ноги, положил ладони на ноги.

– Спросите мою жену, – предложил он.

Резник бросил взгляд на Джоан Шепперд, но ничего не спросил.

– Вы не видели рисунок, когда смотрели новости? – спросил Нейлор. – Портрет мужчины в одежде бегуна?

– Нет. Боюсь, что я не видел. Мы не видели, не правда ли, Джоан?

– Его, наверное, показывали, когда у нас случился небольшой беспорядок.

– Беспорядок?

– Опрокинулось мое молоко. Посмотрите, видите там пятно на ковре.

– Как жаль, – заметил Резник.

– Да, – согласилась Джоан Шепперд, – мы купили его совсем недавно.

– Я понимаю, это всего лишь рисунок, – произнес Резник, глядя прямо в лицо Стивена, – быстрый отпечаток памяти. Но я должен сказать, он здорово похож на вас.

– 33 —

Линн Келлог размышляла над словами Кевина. Значит, Дебби уходит и забирает с собой ребенка. Она вспомнила лицо Кевина, когда он рассказывал это в трактире. Господи, чего ему это стоило! Что он должен при этом испытывать! Открылась дверь дома, и она на мгновение увидела его на фоне падавшего из дома света. Рядом стоял Резник. Он полуобернулся к дому и что-то говорил, но было слишком далеко, чтобы можно было расслышать слова. Затем они оба направились к машинам.

Линн сделала несколько шагов навстречу.

– Все отрицает, – покачал головой Кевин, – начисто. Линн перевела взгляд на Резника.

– Утверждает, что плавал, – пояснил Резник.

– Всю вторую половину дня? Резник пожал плечами и улыбнулся.

– Что удивительно, – Нейлор сделал движение рукой в сторону дома, – это то, что они смотрели программу «Новости в десять» и не видели рисунок.

– Им было не до этого, – добавил инспектор.

– Разлили молоко.

– В самый критический момент.

– Очень удобно.

Линн бросила короткий взгляд на дом. Над входной дверью все еще горела лампочка, в гостиной было заметно движение занавесок, кто-то подглядывал, желая знать, ушли ли они или останутся здесь.

– Что мы будем делать, сэр? – спросила она.

– Утром навалимся на него снова, может, он вспомнит случившееся по-другому. А до тех пор пускай поволнуется.

Повернувшись, Линн мельком взглянула на Нейлора. Ей хотелось бы продолжить разговор, начатый в трактире. Но был еще Резник, стоящий около ее машины и дожидающийся, чтобы она подбросила его до дома. И она знала, почему он не хотел садиться за руль сам – от него все еще попахивало виски.

– Спокойной ночи, Кевин. – Она махнула рукой.

– Спокойной ночи, Линн, спокойной ночи, сэр.

Хлопнули дверцы, заурчали моторы, и машины растворились в ночи. Занавески на окнах Шеппердов в последний раз колыхнулись, и окна закрыли.

Стивен Шепперд отошел от окна и, проходя по комнате, ухитрился ни разу не взглянуть в лицо жены, не отрывавшей от него глаз.

– Куда это ты собрался? Он был уже почти у двери.

– В кровать, – он даже не повернул головы, – уже поздно.

– Садись.

Стивен не сдвинулся с места, лишь рука его отпустила дверную ручку и упала вниз, да опустились плечи.

– Садись и рассказывай.

Ему хотелось не видеть и не слышать ее, а выйти за дверь, и не в кровать, которую он делил с женой, а на улицу, куда угодно, лишь бы не было этого разговора.

Он вспомнил, как однажды, мальчишкой лет двенадцати, тринадцати, дожидаясь неприятного разговора с матерью в своей комнате, он с головой зарылся в подушки и мечтал, чтобы все прошло как сон. А мать стояла рядом с кроватью, и так не могло продолжаться вечно.

– Стивен.

Опустив голову, он повернулся и подошел к своему стулу. Теперь они сидели вдвоем.

– Ты должен рассказать мне, Стивен.

«Я твоя мать, ты можешь рассказать мне все».

– Стивен?

Ну вот. И тогда мать постепенно вытянула из него всю правду. По мере того как слова слетали с его уст, он видел, как напрягались мускулы на ее лице, глаза расширялись, менялся цвет лица, пока его не покрыла густая красна стыда.

– Я жду, Стивен.

– Нет.

– Ты не можешь не сказать мне.

– Но мне нечего сказать.

– Нечего?

– Нет.

Она медленно качала головой, а сжатые губы могли даже сойти за улыбку.

– Ты же знаешь, что не сможешь мне солгать, Стивен.

– Я не лгу.

Она слегка встряхнула руками, как человек, стряхивающий с одежды крошки. Мол: «Что это ты воображаешь, что можешь обмануть меня? Разве я не знаю тебя лучше, чем ты сам?»

– Я плавал во второй половине дня, в воскресенье. Ты знаешь, что это так. Что бы они ни говорили, меня там не было.

– А рисунок?

– Мы не видели никакого рисунка.

– Другие люди видели. Разве этого недостаточно?

– Почему? – Его голос дрожал от злобы и отчаяния. Он поднялся, но никак не мог встать твердо на ноги. – Почему, что бы ни случилось, ты веришь всем, кроме меня?

– Это неправда, Стивен. Это нечестно.

– Нечестно?

– Если ты бегал в тот день, почему не сказать полицейским? В чем здесь преступление?

– Джоан, послушай, посмотри на меня, послушай! Я не бегал, не бегал в воскресенье. Я был в центре отдыха, плавал. Я не понимаю, почему ты не можешь поверить мне.

– Стивен, я вынимала твои вещи из сумки, когда ты вернулся домой. Смотрела, не нужно ли что постирать. Твои плавки не были даже влажными.

Когда они проезжали через центр, Резник говорил очень мало, и Линн чувствовала, как нарастает его внутреннее напряжение. Если Стивен Шепперд проводил часть своего свободного времени в классе жены, что вполне вероятно, учитывая его умение мастерить, он обязательно встречал Эмили, и, что очень важно, она также знала его. Ему бы не составило никакого труда взять ее адрес в справочнике и узнать, что ее дом достаточно близко, чтобы включить его в маршрут своей послеобеденной пробежки. Это вполне по силам даже мало тренированному человеку средних лет.

Но Резник не высказывал вслух свои мысли. Он расспрашивал Линн о ее родителях, о здоровье отца, о птицеферме. Слушая девушку, он даже представил жирного каплуна, который, без сомнения, проделает вместе с Линн предрождественское путешествие и затем будет перенесен из ящика его стола сначала в холодильник, а потом и в печь.

Линн резко затормозила и остановилась напротив дома Резника.

– Завтра ранний старт, сэр?

– Несомненно. – Быстрая улыбка, и он исчез. Промелькнуло лишь белое пятно его руки, гладившей кота, который встречал хозяина на каменной ограде.

Линн развернула машину и поехала обратно по Вудборо-роуд. Небо внезапно прояснилось и наполнилось звездами. Автомобиль Нейлора был припаркован между театром «Лейс Маркит» и автостоянкой для практикантов. Он ждал ее.

– А если бы я не пришла?

– Чепуха. Пришла бы.

Кевин Нейлор заметно нервничал, ему необходимо было выговориться.

В холодильнике была всего одна банка пива «Хейнекен», и Линн предложила разделить ее, но Нейлор отрицательно покачал головой. Тогда она поставила чайник и нашла музыку, хотя нельзя сказать, что Джоан Армтрейдинг полностью соответствовала обстоятельствам. По ее мнению, Кевину больше всего нужна была хорошая чашка чая.

– Как давно это случилось? – спросила Линн и, видя, как он вертит в руках пачку «Ротманс» и зажигалку, подвинула к нему блюдце. – Возьми для пепла.

– Я знаю, это звучит глупо, но мне трудно даже определить. Такого не было, чтобы я пришел с работы и оказалось, она собрала вещи и ушла. Все происходило постепенно, месяц за месяцем. Началось с того, что она брала с собой ребенка и оставляла его у своей матери, с каждым разом на все более длительный срок. Довольно разумно, хотя мне это совсем не нравилось. Разумно потому, что она была в угнетенном состоянии из-за ребенка и очень мало спала. Так что, пока ребенок был там, Дебби, по крайней мере, получала несколько часов отдыха, да и я тоже.

Засвистел чайник, и Линн пошла на кухню.

– Не прерывайся, я тебя слышу.

Но он все равно подождал, пока она вернется в комнату.

– Сахар?

– Спасибо. Два куска.

– Ты сказал, что ребенок оставался на ночь у матери Дебби.

– Да. Затем она стала оставаться там сама. Вечерами, когда я возвращался…

«После пинты-другой с Дивайном», – подумала Линн.

– …ее не было дома. Через некоторое время она звонила и говорила, что приехала забрать ребенка, но девочка так крепко заснула, и она не знает, стоит ли будить ее или же лучше самой заночевать и вернуться утром. – Он поднял глаза на внимательно слушавшую его Линн. – Я теперь уже не уверен, вернется ли она когда-нибудь вообще. Не знаю. Время как бы остановилось. Честно говоря, я был рад приходить домой и ни о чем не беспокоиться – ни о Дебби, ни о ребенке, ни о чем вообще. Просто посидеть, прочистить мозги, улечься в кровать, зная, что утром тебя никто не будет тормошить, чтобы ты проснулся.

Линн задумчиво рассматривала рисунок на ковре.

– Звучит тан, будто ты получил то, что хотел.

– Это не так.

– Но и не пытался остановить.

– Я же объясняю, я не знал…

– Свою жену и ребенка?

– Хорошо, – он встал, – я пришел сюда не за этим. Линн также встала и повернулась к нему.

– А зачем?

Сочный баритон снова и снова повторял одну и ту же фразу, постепенно накаляя обстановку. Каждый из них мог бы сейчас сделать первый шаг и коснуться другого.

– Ну? – настаивала Линн.

– Я не знаю. Я думал…

– Да?

– Нет, я не знаю. – Помотав головой, он сделал несколько шагов по маленькой комнатке и снова сел.

– Ты хотел излить мне свою горечь, пожаловаться на то, как тебя обидели, а я должна была сидеть и слушать, соглашаясь со всем.

– Может быть.

– Хорошо, то, что я слышала, говорит вроде бы за тебя. Что бы Дебби ни делала, она, по-видимому, не очень хорошо понимает, куда это заведет. Но получается, что ты позволяешь ей уйти.

– А ей не нужно никакого разрешения.

– Может быть. Но в чем она действительно нуждалась, чего ждала, так это чтобы кто-то сказал «нет». Полагаю, что тебе не приходило в голову, что она, возможно, ждет от тебя, когда ты скажешь ей о своих чувствах.

– И что бы это изменило?

– Этого я не знаю, Кевин. А если и ты этого не знаешь, значит, в этом-то и состоит твоя проблема. Но мне кажется, она все это время ждала, когда ты скажешь: не делай этого, я хочу, чтобы ты была рядом со мной, чтобы мы были вместе.

Нейлор прикурил новую сигарету от коротенького бычка.

– Может быть, тебе действительно надо…

– Откуда ты знаешь, что я так не делал?

– О, Кевин… – Она покачала головой. – Пока ты молчал, она считала, что не нужна тебе. Ни она, ни ребенок. Поэтому ей было проще остаться с тем, кому она нужна, кто может ей помочь.

– Я помогал.

– С ребенком?

– Да.

– Чем? Помогал кормить? Играл с ней? Менял пеленки?

– Да, когда был дома.

Линн улыбалась и ничего не могла поделать с собой.

– Я не вижу, что здесь смешного.

– Ничего, ничего смешного.

– Тогда какого черта ты смеешься?

– Я не смеюсь. – Но она не могла удержаться и продолжала смеяться, потом наклонилась вперед и взяла его за руку.

– О, Линн, – глухо произнес он и сжал ее пальцы.

– Кевин, это ничего не решит.

– Что? Я не…

Линн засмеялась снова и поднялась, освободив руки.

– Ты говорил с ней? Я имею в виду – в последнее время.

– Я пытался.

– Как часто?

– Один раз.

– Ты хочешь, чтобы я поговорила с ней?

– Нет.

– Почему нет?

– Это наше дело, и мы должны уладить его сами.

– Я не хочу быть грубой, Кевин, но из твоих слов не видно, чтобы ты старался сделать это.

– Большое тебе спасибо!

– Кевин, ты невозможен! – Низко наклонившись, она быстро поцеловала его в самую макушку. – Я позвоню ей и посмотрю, не захочет ли она выпить со мной чашечку кофе.

– Она решит, что я подбил тебя на это.

– Ну и что? Если и так, это означает лишь, что ты пытаешься исправить хоть что-то.

Кевин допил чай и докурил сигарету. Музыка закончилась, и наступила пауза.

– Мне пора двигаться.

– Конечно, – ответила Линн с облегчением, увидев, что он наконец-то направился к двери.

Стивен Шепперд повернулся к жене, лежащей рядом, и обнял ее, наслаждаясь исходящим от нее теплом. «Извини, мамуля, – прошептал он ей в спину. – Я виноват». И, хотя Джоан Шепперд слегка пошевелилась, вряд ли она услышала.

– 34 —

Еще не было шести часов утра, а Резник был уже на ногах, курсируя между ванной и спальней. Он пытался уговорить кота по имени Пеппер вылезти из вентиляционного шкафа, куда тот затащил несколько голубых полотенец и устроил себе недурной уголок. Затем ему пришлось спуститься вниз и открыть дверь Диззи, совершившему предрассветную прогулку. Насыпав корм котам и смолов кофе, отправился на поиски чистой рубашки. «Если Стивен Шепперд столкнулся с Вивьен Натансон, зачем он врал? Было ли у него достаточно времени, чтобы похитить Эмили Моррисон? Нуда он мог ее спрятать и зачем?» Он отрезал три тонких ломтика ржаного хлеба, вложил их в тостер и, взглянув на котов, вздохнул: Диззи и Майлз ели из миски Бада, обрекая того на еще большее похудание. И ничего не сделаешь – даже если оттолкнуть их ногой от миски, через минуту они вернутся вновь. Он взял Бада на руки, почесал его под подбородком и, насыпав на поверхность рабочего стола горсть сухого корма для кошек, опустил на стол. Кофе еще не вскипел, и он начал нарезать сыр ярлсберг себе на завтрак. «Что еще надо было бы узнать и чего мы не сделали, так это не выяснили, во сколько Шепперд пришел домой в то воскресенье». Он намазал поджаренный хлеб маргарином, сверху положил сыр, отрезал кусок чесночной колбасы из холодильника и накрыл им бутерброд. Неплохо было бы добавить ломтик помидора, но они кончились. Очень хотелось мазнуть поверх колбасы майонезом, но, пощупав живот, он решил, что не должен поддаваться соблазну. «Стивен Шепперд утверждал, что плавание помогает ему держать форму, может, и мне стоит заняться им? По утрам перед работой неплохо немного потренироваться в бассейне. Надо послать туда человека с рисунком и посмотреть, узнают ли они Шепперда и смогут ли припомнить, был ли он там после обеда в воскресенье». Прихватив бутерброд и кофе, он перешел в комнату, размышляя на ходу, встал ли уже Скелтон и удобно ли сейчас позвонить ему.

– Это не так уж много, Чарли, чтобы предпринимать конкретные шаги. Мы утверждаем одно – он обратное. Да и если он и был у дома Моррисонов, что это доказывает?

– Если он там был, то зачем врет?

– Мало ли причин, может быть, незаконная связь. Тогда естественно нежелание говорить правду в присутствии жены.

– Не мог же весь город во второй половине дня в воскресенье заниматься сексом, сэр?

– Согласно мнению моей жены, которая смотрит на мир глазами героев романов Андреа Ньюмана, именно этим и занимается большинство людей всю вторую половину дня.

Скелтон отлично понимал опасность поспешного и неверного шага. Правда, на другой чаше весов была почти полная уверенность, что чем больше времени пройдет, тем меньше надежда найти девочку живой. И, как бы там ни было, все шишки посыплются на него.

– У вас что-нибудь еще, Чарли?

– К сожалению, это все, сэр.

Лоррейн Моррисон распахнула дверь еще до того, как Линн сняла палец с кнопки звонка. Сразу бросилось в глаза, что с прической Лоррейн сегодня не справилась. Она была одета в широкую зеленую с желтым рубашку для регби, джинсы и спортивные туфли.

– Вы ее нашли? Линн покачала головой.

– Но у вас есть новости?

– Нет, практически ничего.

– Но мы видели рисунок вчера вечером в передаче новостей, он был также в газетах. У вас должно быть что-то.

– Да, множество телефонных звонков. Мы сейчас разбираемся с ними.

– А затем?

– Лоррейн, вы должны понять, что люди, которые откликаются на подобные обращения, делают это по разным причинам. Одни хотят, чтобы их заметили, другие – насолить своим соседям, есть и такие, кто видит в этом повод для шутки. И никто из них не думает о том, чего нам стоит все проверить.

О разочаровании Лоррейн яснее всего говорило выражение ее лица.

– Хотя одна возможность появилась. Не следует на это особенно рассчитывать, но мы получили небольшую зацепочку, вышли на одного человека. Вероятно, это только свидетель, но и это уже хорошо.

Теперь Лоррейн была в смятении, не зная, чего ждать, а Линн испытывала угрызения совести, так как понимала, что переступила черту, поделившись подобной информацией.

– Как Майкл? – спросила она.

– Он пошел на работу. Он решил идти еще вчера, но сегодня утром чуть не изменил свое решение, и мне пришлось буквально вытолкать его из дома. Любое дело сейчас лучше, чем бесцельное хождение по дому.

– А как насчет того, чтобы быстренько сделать кофе? – Линн взглянула на свои часы. – У меня как раз есть время.

На лице Лоррейн мелькнула довольная улыбка, когда они с Линн направились в кухню.

– Недавно звонил Джеффри, брат Майкла. К счастью, Майкла нет дома. Хотя все, что делает Джеффри, он делает с наилучшими намерениями, Майклу от этого бывает только хуже. – Жестом она предложила Линн присесть. – Может быть, так бывает во всех семьях. Мне трудно судить об этом, я единственный ребенок у родителей. Как вы думаете?

– Та же история, – ответила Линн. – Единственный ребенок.

– Пока растешь, думаю, это не так уж и плохо. Вокруг тебя любовь и внимание. Но, когда становишься постарше, когда состарятся твои родители, вот здесь начинают возникать проблемы.

Джоан Шепперд в это утро проснулась от негромкого, но назойливого звука электрической дрели и, протянув руку, потрогала подушку мужа – она была еще теплой.

Внизу, в подвале, переоборудованном под мастерскую, Стивен, склонившись над рубанком, обрабатывал отрезок доски. Из его старенького приемника, настроенного на станцию «Радио-2», лилась когда-то очень популярная песенка Сары Воган и Билли Экштейна. «Их уже, наверное, нет на свете, – подумала Джоан, – по крайней мере, им лет за восемьдесят». Она припомнила, что кто-то из них уже умер, но кто, вспомнить так и не могла. – Стивен, ты будешь завтракать?

Очень хорошо, пусть и дальше притворяется, что не слышит. Пусть остается там хоть весь день, если ему так хочется. Она закрыла дверь в погреб, потому что визг рубанка начал перекрывать заключительные аккорды песни.

«Незнакомые прохожие» – всплыло в памяти название песни. Сегодня будет неплохо позавтракать овсянкой с сушеными фруктами – курагой и черносливом.

– Как это называется? – спросил Миллингтон, отложив газету в сторону и склонившись над книгой, которую его жена рассматривала с серьезным видом.

– Художник назвал это «Портрет двоих голых». Миллингтон видел в открытой на их столе для завтрака книге изображение абсолютно нагой женщины средних лет, которая откинулась назад перед газовым камином. Ее груди разъехались в разные стороны, ноги раздвинуты, одно колено поднято кверху. Рядом с ней сидел также совершенно голый тип, который смотрел вниз сквозь очки в круглой оправе. У него была волосатая грудь и то, что выглядело как невыразительный, сморщенный член.

– Прекрасная вещь на столе для завтрака, – заметил Миллингтон.

– Я думаю, они на полу, Грэхем.

– Я вижу, греются у газового камина.

– Я думаю, он нефтяной, Грэхем.

– Газовый.

– Преподаватель сказал, что это нефть, векторный нефтяной обогреватель. Он принадлежал самому художнику.

– Да? Что еще он сказал об этом? Ваш преподаватель?

– Он сказал, что это акт религиозного созерцания.

– Хм. А что это внизу? Выглядит как кусок сырого мяса.

– Это баранья нога. Или это нога ягненка?

– Символ жертвоприношения?

– Я думаю, это для контраста, одно для еды, а другое… – Она остановилась, ее шея слегка покраснела. – В действительности я не уверена, Грэхем.

– Нет. Почему же. Ты объяснила все почти понятно. – Он склонился ближе к названию книги: «Стенли Спенсер. Портрет двоих голых: художник и его вторая жена». Ваш преподаватель не говорил ничего о том, как художник избавился от первой жены?

Внутри оздоровительного центра «Виктория», что на углу, рядом с оптовым рынком, пахло хлором и сухим шампанским. Дивайн показал свое удостоверение через стекло у входа и, когда завладел вниманием девушки, просунул через окошечко рисунок.

– Ну и что он? – спросила девушка, стараясь не замечать отчаянных попыток Дивайна как следует заглянуть в вырез ее блузки.

– Знаете его? Регулярный посетитель или так?

Она взяла рисунок и поднесла его ближе к лицу. «Ей не может быть более восемнадцати, – подумал Дивайн, – мордочка могла бы быть и получше».

– Думаю, что да, – сказала она.

– Он приходит сюда?

– Да, я в этом уверена.

– Да вы хорошенькая.

Она так посмотрела на него, что даже хорек остановился бы метров за пятнадцать.

– Ну и, – продолжал Дивайн, не смущаясь. Если не попробовать, то никогда не узнаешь вкуса. – Он плавает или что?

– Плавает, я почти уверена. – Откинувшись назад в своем кресле, она крикнула во внутреннюю комнатку: – Лез, этот тип – постоянный посетитель, не так ли?

Лез вышел с охапкой полотенец в обеих руках, мускулистый мужчина за пятьдесят с седеющими волосами.

– Никогда не видел его раньше, – проговорил он, глядя через стекло на Дивайна.

– Нет, – сказала девушка, – не его, вот этого.

– А! – Лез бросил полотенца и взял рисунок. – Его? Да, два или три раза в неделю. Главный бассейн.

– Помните, когда он был в последний раз?

Лез и девушка обменялись взглядами, оба покачали головами.

– А в воскресенье?

– Может быть, и в воскресенье. – Лез потянулся за полотенцами.

– Вы работали тогда?

– Я? Нет, в воскресенье нет. Раз в месяц, возможно, и реже. – Он показал на прилавок и лежавшую на нем книгу. – Посмотри, кто был в воскресенье. Утром, – обратился он к Дивайну, – или после обеда?

– Во второй половине дня.

– Фреда, – сказала девушка. – Работала Фреда. Они нашли Фреду в женской раздевалке, орудовавшую щеткой на длинной палке.

– Здесь забывают все что попало, начиная с бутербродов с курицей в цельной пластиковой упаковке до коробки противозачаточных пилюль, в которой отсутствовало всего только шесть штук. К концу месяца некоторые девушки несомненно остаются без денег.

Дивайн показал ей картинку.

– Стивен, – узнала она. – Приятный тип. Всегда находит время, чтобы немного поболтать. Что с ним?

– Был он в воскресенье? – спросил Лез. – Во второй половине дня?

– Нет, если он не практиковался в танце лимбо. Иначе ему было бы невозможно пройти мимо меня. Кроме того, я уже говорила, любит поболтать. Нет, его не было здесь на этой неделе. Если бы он был, я видела бы его.

– Вы уверены в этом? – спросил Дивайн.

Фреда уперлась в свою швабру, смерила взглядом Дивайна и спросила:

– А вы как думаете?

Большую часть дня Патель и Нейлор разбирали отклики на опубликованный рисунок. Сразу были отброшены два явно фальшивых: один утверждал, что это его тесть, другой клялся, что это – ублюдок-управляющий, который отказал ему в займе в банке. Четверо указали на Стивена Шепперда. Один, его сосед, отмечал факт, что видел его бегавшим в районе площадки для игр в Лентоне. Человек, который когда-то работал с ним, прямо назвал его по имени.

Подстегнутые новой волной публикаций в средствах массовой информации, два человека обратились в участок относительно оставшейся невыясненной машины «фордсьерра». В результате Нейлор отыскал в телефонном справочнике адрес Бернарда Килпатрика, владельца спортивного магазина в Балвелле, в настоящее время живущего за углом от «Уайт Харта».

Оказалось, магазин закрыт на полдня, а дома никто не снимал телефонную трубку. Нейлор был готов отправиться к нему домой и привезти в участок, но рука Миллингтона легла на его плечо и заставила остаться на месте.

– Посиди здесь немного, а я попробую отыскать мистера Килпатрика. Никогда заранее не знаешь, может быть, он сидит за кружкой пива в «Уайт Харте», куда я хочу заглянуть.

Но получилось так, что Миллингтону так и не удалось промочить горло. Бернард Килпатрик разложил на асфальте инструменты и руками, измазанными машинным маслом, делал небольшую регулировку карбюратора. Он выпрямился, когда подъехал Миллингтон, и приготовился рассказать историю о непредсказуемости машин вообще и двигателей в частности. Даже таких, обычно надежных, как модель «Q» «форда-сьерры».

– 35 —

– Хотел бы я знать, каким образом никто из наших не заметил автомобиля, стоявшего так близко к участку, что до него можно было добросить камнем с места парковки? Если они ослепли, то почему не задавали вопросов? Разве мы не искали владельцев «форда-сьерры»? Что случилось с проверкой автомобилей через проклятый национальный компьютер? Один Бог знает, сколько часов сверхурочного времени ушло на это, а в результате какому-то частному лицу пришлось подсказать нам. Большое спасибо людям, действительно спасибо, но что, черт побери, происходит?

Джек Скелтон был недоволен. Он созвал своих старших сотрудников прямо с утра и не для того, чтобы рассыпать перед ними комплименты. Скелтон на этот раз был не в обычной рубашке с короткими рукавами, в которой он, даже отдавая жесткие деловые распоряжения, казался таким простым и доступным. Сейчас он стоял за своим столом в строгом костюме с галстуком, так туго затянутым, что создавалась угроза кровообращению.

– Давайте оставим в стороне всякие сентиментальности, неряшливость и возьмемся как следует за дело, проявим чуточку больше усердия. Чарли, я хочу, чтобы эта лекторша была здесь после обеда, даже если для этого вам придется тащить ее на плечах. Давайте устроим Шепперду парад опознания. А до этого – всю информацию на него и на его жену. Надо задать об этой паре столько вопросов, сколько сможем. Соседи, друзья, коллеги, давайте обратим особое внимание на людей, которые откликнулись на опубликованный рисунок. Кое-что из рассказа Чарли указывает на то, что Джоан может знать больше, чем говорит. Потрясите ее, если потребуется, потрясите всех и вся. Один ребенок уже мертв, другой исчез. Ради Бога, давайте сделаем то, за что нам платят жалованье, и сделаем это хорошо.

Миллингтон перехватил Резника, когда тот возвращался в отделение.

– Как прошло? – спросил он, но, взглянув в лицо инспектора, пожалел, что задал этот вопрос. – Так плохо? – произнес он сочувственно.

– Хуже.

Резник прошел в свой кабинет, Миллингтон проследовал за ним.

– Вы, – повернувшись, он ткнул сержанта пальцем, – теперь Килпатрик ваш. До конца дня вы должны узнать о нем все, от того, где он проводит отпуск, до того, чистит ли он зубы и как. Понятно?

– Да, сэр. – Миллингтон уже уходил.

– И пошлите Линн сюда.

– Не уверен, что она вернулась, сэр.

– Тогда доставьте ее обратно.

Из доклада Миллингтона следовало: Бернард Килпатрик был гладкий, как шелк, и почти такой же скользкий. Да, действительно, он припарковывал свою машину там в воскресенье. Честно говоря, он провел большую часть обеденного времени в «Розе и короне» и неплохо выпил. Несмотря на это, он забрался в машину и решил поехать домой, но не успел понять, что произошло, как одно колесо выскочило на обочину. Ему не нужно было второго предупреждения, он вылез из машины и отправился пешком. Пришел за машиной позднее. Но еще был в таком состоянии, что смог только стянуть с себя ботинки и свалиться на сиденье. Нет, он не знает, когда проснулся, не знает также, когда приходил за машиной, но он совершенно уверен, что было темно. Да, в это время года во второй половине дня большей частью бывает темно.

«Роза и корона» – большой трактир, по воскресеньям он мог быть набит битком, но, если Килпатрик был там достаточно длительное время, чтобы так напиться, кто-нибудь должен был его заметить.

– Грэхем, – обратился Резник в дежурную комнату.

– Сэр?

– Я полагаю, мы проверили, сколько выпил Килпатрик за обеденное время?

– Дивайн находится там сейчас, сэр.

«Боже! – подумал Резник. – Это все равно что послать клептомана в Сейнсбери в то время, когда выключен свет».

Восемь часов, девять, десять, одиннадцать. Каждый раз, когда Стивен выключал инструмент, с которым работал, он слышал, как Джоан ходила над головой, ее шаги были хорошо слышны сквозь звуки струнных и духовых инструментов передаваемой по радио дневной легкой музыки. Один раз она заглянула вниз и спросила, не хочет ли он кофе, но он не ответил: за одним пойдут и другие вопросы. Они и так будут довольно скоро, зачем их торопить.

Во всяком случае, оставалось совсем немного времени до двенадцати.

– Стивен, – прокричала вниз его жена. – Ты должен подняться наверх. Здесь опять полиция, которая хочет поговорить с тобой.

На этот раз инспектор был один, тот, который выглядел более грузным и со странной фамилией.

– Извините, что прервал вас, мистер Шепперд, но тут есть одна проблема. Вчера вечером вы, казалось, были уверены, что плавали в воскресенье, во второй половине дня. У вас было время подумать об этом, и у меня возник вопрос, не изменили ли вы свое мнение.

– Нет. – Стивен моргнул.

– Вы не бегали?

– Нет, я говорил вам…

– Не бегали, а плавали?

– Совершенно верно.

– В бассейне «Виктории»?

– Да.

– Это не могло быть где-нибудь еще? Вы не могли бы… Стивен покачал головой.

– Я всегда туда хожу. Почему вы не спросите у них? Они знают меня.

– Спасибо, мистер Шепперд. – Резник улыбнулся. – Мы это уже сделали.

Стивен стоял в напряжении, ожидая, что последует за этим. Но, по-видимому, на этом все и закончилось. Он стал дышать свободнее, когда Резник повернул к двери.

– Мы хотели бы, чтобы вы приняли участие в процедуре опознания после обеда. Это простая формальность. Закрыть вопрос раз и навсегда.

– Но я был в бассейне, спросите их, вы говорили, что спрашивали…

– Да, мы это сделали, мистер Шепперд. Опознание необходимо для подтверждения. – Резник посмотрел ему прямо в лицо. – У вас есть причины для отказа?

– Нет. – Голос был каким-то далеким, чужим. – Нет, конечно, нет.

– Хорошо, тогда в три часа. Да, вы можете пригласить кого-либо присутствовать, если хотите.

– Кого-либо?..

– Приятеля или даже адвоката… – Резник взялся за ручку двери. – До встречи после обеда, мистер Шепперд. В три часа. Вероятно, вы хотите, чтобы мы прислали машину?

– Нет, спасибо, не надо. В этом нет необходимости.

Резник кивнул и закрыл дверь. Не поворачиваясь, Стивен знал, что Джоан стоит за его спиной и смотрит вслед инспектору.

Миллингтон не понимал, откуда столько нахальства, чтобы продавать почти за сотню гиней пару гимнастических туфель. Хорошо, по краям красивый рисунок, красный и черный, впереди высовываются длинные забавные языки, но, когда подумаешь про их назначение, они все равно остаются гимнастическими туфлями. Хотя и превосходными, надо сказать.

– Много продаете таких?

– Могу выписать любое количество. – Килпатрик взял тренировочную туфлю из рук сержанта и с восхищением посмотрел на нее.

– За такую цену?

– Как только проносится слух, что они появились у нас в продаже, тут же со всех сторон сюда устремляются потоки людей. Редкая ценность, видите ли. Ни в одном большом магазине они не залеживаются.

– Но почему? – Миллингтон был поражен.

– Взгляните на это с другой точки зрения. Вам семнадцать или восемнадцать. Что вы делаете большую часть времени, ведь денег на развлечения у вас мало? Вы бродите по городу вместе со своими одногодками. Группки парней всегда сталкиваются с другими парнями. И что они делают? Сравнивают, что на ком надето. Штаны, водолазки и больше всего кроссовки. Вы идете с гордым видом вдоль «Бридлсмит Гейт» или вокруг «Брод Марш» в такой вот паре. Может быть, во всем городе имеется всего только дюжина пар таких ботинок. Люди будут смотреть на вас, думая, что вы что-то собой представляете. Понимаете, что я имею в виду?

– Да, – ответил Миллингтон, – а они удобные? Два чернокожих молодых человека, один с выбритой зигзагообразной линией на одной стороне коротко остриженной головы, другой с неровными клочьями волос, забранными в сетку, какую носила бабушка Миллингтона, выбирали тренировочные костюмы в глубине магазина. Мужчина под тридцать, безвкусно одетый и сочетающий в себе серьезность и нерешительность, что позволило Миллингтону причислить его к работникам социального обеспечения, долго обдумывал, какого цвета волан лучше всего подойдет к его ракетке.

Бернард Килпатрик щелкнул кассовым аппаратом, и через какое-то мгновение прозвенел колокольчик закрывшейся двери.

– Тот тип, который купил воланы, – обратился Миллингтон к хозяину лавки. – Вы, случайно, не знаете, чем он занимается?

– Приходской священник. Довольно приятный, но может быть совершенно беспомощным. Человек, для которого переход улицы может составить моральную дилемму.

– В какой церкви он служит?

– «Дни Святых и Воскресение».

Миллингтон печально покачал головой. Совсем не так давно все священнослужители носили черные костюмы, а в магазине «Вулис» можно было купить белые кроссовки и собачий ошейник и при этом с фунта получали сдачу.

– Одну вещь мы пока еще не выяснили. – Миллингтон как бы только что вспомнил об этом. – Время, когда вы вернулись и забрали автомобиль.

– Я этого не знаю. – Килпатрик пожал плечами.

– Ну хотя бы приблизительно.

– Все зависит от того, как долго я проспал. Час. Может быть, больше.

– А когда вы вернулись домой? В три?

– Около того.

– Так что вы могли забрать машину даже в четыре? Килпатрик нахмурился. Основное его внимание было сосредоточено не на сержанте, а на том, что эта пара в глубине магазина могла вытворить.

– Может быть. Это важно?

– Вероятно, нет, – ответил Миллингтон. – Мы сообщим вам, если вы понадобитесь.

Линн Келлог отступила назад, увидев, что Джоан Шепперд вышла из машины и отказалась от предложения мужа помочь ей поднести свертки и книги в школу. Она наблюдала за Стивеном, смотревшим, как его жена проделала свой путь до классной комнаты среди кричавших и бегавших детей. Только после его отъезда, она вошла в школу.

Джоан Шепперд доставала что-то из шкафа, когда в комнату вошла Линн, держа повестку в руке.

Когда учительница повернулась к вошедшей, фломастеры выпали у нее из рук.

– Мой муж должен быть в полицейском участке сегодня после обеда.

– Я знаю, миссис Шепперд, это просто…

– Дети должны вот-вот прийти в школу.

– Ваш муж сказал, что ходил плавать после обеда в воскресенье…

– Но он же вам объяснил….

– Может быть, он ошибается? Вероятно, у него есть причина, чтобы ошибиться?

Джоан наклонилась и стала собирать фломастеры. За дверью слышались голоса, нетерпеливое шарканье ног.

– Если Стивен сказал, что он плавал, значит, он так и делал.

Линн наклонилась к ней, вложила в ее руку повестку.

– Если вы надумаете что-то, о чем вам захочется поговорить со мной скорее, чем с кем-нибудь еще, вы можете позвонить по этому номеру телефона. – Выпрямившись, Линн направилась в сторону двери. – Извините, что побеспокоила вас, миссис Шепперд. Возможно, мы поговорим с вами снова.

Когда она покидала классную комнату, дети так и толклись вокруг нее.

– 36 —

Канцелярия факультета представляла собой длинное низкое здание с грязными и ободранными стенами и покатой рифленой крышей. Оно выглядело не как центр науки, а, скорее, как перестроенный телятник. Но, возможно, что для изучения американской и канадской жизни и природы оно и должно было так выглядеть. Чувство огромных просторов, дух первооткрывателей. Секретарша приветствовала Резника улыбкой, которая больше соответствовала бы просторам Саскачевана или Манитобы, и проводила его к аудитории в самом конце здания. Вивьен Натансон не читала лекции в общепринятом смысле этого слова, по крайней мере, как это понимал Резник, то есть стоя за кафедрой. Она сидела в углу комнаты в окружении человек семи студентов. Дожидаясь появления индейцев, Резник улыбнулся и опустился на стул около двери.

– Если вам нужен основной текст, – говорила Вивьен, – вы не сможете найти лучше, чем у Макадама, которого мы рассматривали раньше. «Когда мы встретились, я думал, что познание друг друга имеет пределы, что в любви мы ограничены, как звери, живущие бок о бок на одной территории. Но, наблюдая, как ты прикасаешься к предметам, которые мне безразличны, я вижу столь страстное желание в твоих глазах, что оно заставляет меня сказать: я все еще тебя не знаю. Заставляет сказать: есть в тебе такие уголки, которые я могу не захотеть узнать». Кто-нибудь помнит продолжение?

После недолгого шуршания бумагами и внезапного интереса к обуви, одна девушка с волосами цвета спелой кукурузы осмелилась:

– Это отрывок о бесконечности? Вивьен поощрительно улыбнулась.

– «Звери Бесконечности»?

– Совершенно верно. «В любви мы звери бесконечности, грубые в наших стремлениях к вещам, которые могут развести нас в стороны». Я бы лишь хотела обратить ваше внимание на интересный аспект: на то, как желание и сексуальность рассматриваются с точки зрения расстояния, места, границ. Эту точку зрения, я думаю, вам и стоит отразить в ваших эссе. Хорошо?

Книжка захлопывается – занятия окончены.

– Вы не собираетесь дать нам тему эссе? – спросил один из молодых людей. Дикость его прически совершенно не вязалась с вежливой интонацией голоса.

– О! Очень хорошо. – Вставая, Вивьен скользнула глазами в сторону Резника, сидевшего в другом конце комнаты, первое признание, что его присутствие здесь не осталось незамеченным. – Что вы думаете о: «Желание и место: эротика расстояния в канадской поэзии»? Это достаточно трудная для вас постановка вопроса?

Двое или трое студентов засмеялись. Юноша, который задал вопрос, вспыхнул и зашаркал ногами.

– Должны мы ограничиться поэтами, о которых говорили? – Девушка с шелковистыми кукурузного цвета волосами шла к двери вместе с Вивьен.

– Нет. Совсем не обязательно. Но вы могли бы начать с Рона Макадама, Сьюзан Масгрейв. После этого, – она улыбнулась, – возможности не ограничены.

Лишь изредка бросая взгляд в сторону Резника, студенты выходили из комнаты.

– Я думала, что ваше появление здесь будет более впечатляющим, – заявила Вивьен с улыбкой, которая еще не сошла с ее лица, – что вы минуты три будете вещать о личной безопасности и о сохранности имущества.

Резник кивнул в сторону двери.

– Один Бог знает, что они подумали относительно того, что я делаю здесь. Кто-то из ремонтного бюро пришел осмотреть место для последующей его покраски. Во всяком случае они не проявили особого интереса.

– А, были равнодушны. В их кругу не пристало проявлять повышенный интерес к чему бы то ни было. И меньше всего – к работе неизвестных мужчин. Но, если задето ваше самолюбие, они, вероятно, подумали, что вы мой любовник. Я уверена, что они считают, что он у меня есть где-то. – Она глухо кашлянула. – По крайней мере, я, конечно, надеюсь на это.

«Ну, – подумал Резник, – давай выкладывай, каков ответ, есть он у тебя или его нет». В ее глазах появился озорной огонек, как если бы она знала, о чем он сейчас думает.

– Та поэма, которую вы читали, – спросил Резник. – Это действительно поэма?

– Да.

– У нее есть название?

– «Звери Бесконечности». Вот, возьмите. На время, конечно.

Резник перевел взгляд с ее лица на книгу в руке.

– Спасибо, не надо.

– Нет, возьмите. Я пока не буду пользоваться ею. Вы можете вернуть ее позднее.

Обложка книги была светло-розового цвета, а слова на ней были напечатаны черной и серой красками. Глядя на нее, Резник пытался определить, были ли стекла ее очков сделаны голубоватыми или же таков был естественный цвет ее глаз.

– Человек, которого вы видели бегущим…

– Вы нашли его.

– Мы так думаем. Нам бы хотелось, чтобы вы пришли и опознали его, если вы, конечно, можете.

– Вы имеете в виду одно из тех опознаний, на которых вы можете видеть их, а они вас нет?

– Не на такой технической высоте. Не будет никакого зеркала, которое пропускало бы световые лучи только в одну сторону. Просто большая комната, где каждый может встать и смотреть друг на друга.

– Это звучит устрашающе.

– Да. Но у вас это получится. – Без особой надобности он посмотрел на часы. – Если мы отправимся сейчас, все будет более или менее подготовлено.

– Тогда поехали.

Проходя мимо секретарши, она спросила:

– Если мы поедем в вашем автомобиле, означает ли это, что вы привезете меня и обратно?

– Не обязательно я. Но кто-либо привезет вас обязательно.

Как расценила это Вивьен Натансон, он не узнал.

Стивен Шепперд приехал в участок в залатанном твидовом пиджаке и коричневых вельветовых брюках. Патель сделал все возможное, чтобы он успокоился, пока они дожидались возвращения Резника. Но Шепперда не успокаивали ни вежливое обращение, ни вопросы о погоде.

Когда Резник вошел в комнату, где его ждали, Шепперд открыл рот, чтобы сказать что-то, но передумал и только прикусил нижнюю губу.

– Вы знаете, что имеете право на то, чтобы с вами был кто-либо? – спросил его Резник.

Шепперд утвердительно кивнул головой.

– Вы понимаете, что вы вправе отказаться принимать участие в опознании, но, если вы согласны, то мы можем организовать вам встречу со свидетелем?

Шепперд кивнул.

– Еще вот что: если вы откажетесь участвовать в опознании, этот факт может быть представлен как доказательство на любом последующем суде?

– Каком суде?

– Мы этого еще не знаем, мистер Шепперд. На любом, который может последовать.

Шепперд прижал руку к щеке и стал водить зубами по месту на губе, которое он прикусил ранее. Резник кивнул Пателю, и тот передал Шепперду копию формы, где подробно описывалась вся процедура.

– Когда вы прочитаете эту бумагу, мистер Шепперд, подпишитесь внизу и укажите в нужном месте, что вы согласны с изложенным здесь порядком.

Шепперд читал формуляр с трудом, держа его нетвердой рукой, а его подпись скорее напоминала какую-то каракулю.

Около двери, которая вела в комнату, где должно было проходить опознание, Резник задержал его.

– Там находятся восемь мужчин, подобранных из-за физического сходства с вами. Вы можете выбрать любое место между ними, встав в общую с ними линию. Вы увидите на полу карточки с цифрами. Каждая карточка предназначена для одного из вас. Когда войдет свидетель, его попросят определить человека, которого он видел раньше (если он может это сделать), и назвать номер, у которого тот стоит.

Глаза Шепперда бегали по сторонам, но ни разу не задержались на лице Резника.

– Это ясно?

– Да.

– Поскольку с вами нет никакого другого лица, фотограф сделает снимок всех выставленных людей до того, как войдет свидетель. Экземпляр снимка будет вручен вам или вашему адвокату, если это понадобится.

Резник отступил назад, чтобы позволить Пателю ввести Шепперда. Он нашел Вивьен Натансон, что-то оживленно обсуждавшую с Линн Келлог. О чем бы они ни говорили, разговор внезапно прервался, как только к ним приблизился Резник.

– Я должен сказать вам, – обратился Резник к Вивьен, направляясь обратно в комнату, – человек, которого вы видели, может находиться или не находиться в этой комнате. Если вы не сможете сделать положительное опознание, вы просто должны будете сказать это. Если вы узнаете кого-либо, вы просто должны будете назвать его номер.

– У них есть номера?

– Угу.

– Вокруг шеи?

– Перед каждым стоящим.

Через минуту они были в комнате. Стивен Шепперд встал третьим в шеренге. Пятерых прохожих с улицы уговорили выполнить свой гражданский долг, остальные были переодетыми в штатское полицейскими.

– Не торопитесь, – проговорил Резник. – Пройдите вдоль шеренги по крайней мере два раза, и затем, если можете, если вы совершенно уверены, я хочу, чтобы вы указали, находится ли в этой комнате человек, которого вы видели бегущим в прошлое воскресенье во второй половине дня.

Вивьен Натансон думала, что это будет очень просто. Она не представляла себе, что это окажется так сложно. В конце концов, она только свидетель, она сама пришла, по своей доброй воле, желая помочь. Почему же сейчас, когда она глядела на эту цепочку мужчин, у нее внезапно пересохло во рту, а в желудке начались спазмы?

– 37 —

Дивайн был в привычной для него обстановке. Сержант приказал ему добыть что-либо на Килпатрика. Он неплохо поработал, и теперь Миллингтон и он направлялись в Балвелл. Миллингтон насвистывал, отдыхая на месте пассажира и предвкушая предстоящее удовольствие. «Только что подровнял свои вонючие усики», – усмехнулся Дивайн, представляя свою фотографию уже напечатанной в газетах.

Когда они вошли, Бернард Килпатрик обслуживал молодого парня в хлопчатобумажном пиджаке и джинсах, примерявшего спортивные туфли «Найк» восьмого размера.

– К вашим услугам через секунду, – нахмурился Килпатрик. Он почти полностью исключал, чтобы детектив появился снова в магазине так быстро, да еще с подкреплением.

– Нет, извините. Я не чувствую в них себя хорошо. – Паренек не без сожаления вернул Килпатрику спортивные туфли и вышел на улицу.

– Все же занятие, – объяснил Килпатрик, укладывая ботинки обратно в коробку. – На этой неделе он приходит уже третий раз. Прекрасно ему подходят, но он никогда не сможет позволить себе купить их.

В одном углу магазина Дивайн взял биту для игры в крикет и отрабатывал удар с подъемом мяча.

– Прекрасная бита, – заявил Килпатрик. – «Дункан Фирнли». Если вы ищете биту несколько потяжелее, то это и есть то самое. Посмотрите, попробуйте одной рукой, проверьте балансировку.

– В какое время вы собираетесь закрываться? – спросил Миллингтон.

Килпатрик моргнул.

– Пять тридцать, шесть, а что?

– Думаю, сегодня может выйти по-другому. Килпатрик взял биту у Дивайна и начал потихоньку постукивать ею по наружной стороне ноги.

– Может быть, вы лучше объясните мне, что тут происходит.

– О, всего несколько вопросов.

– А именно?

– Послушайте, – сказал Миллингтон, двигаясь к двери, – почему бы нам не перевернуть эту штуку?

– Вы не можете…

Но сержант уже повернул табличку с надписью «Открыто» на другую сторону, где значилось «Закрыто». Дивайн быстро оказался около Килпатрика и забрал биту для крикета из его руки.

– Послушайте, я… – Килпатрик повернулся к прилавку, глядя на телефон.

Дивайн низко наклонился и вытащил вилку из розетки телефона.

– Так лучше, – заявил Миллингтон, – никаких шансов, что нас побеспокоят.

– Правильно, – улыбнулся Дивайн. – А то вдруг поступит внезапный заказ от местных скаутов на шарики для пинг-понга.

– Это безобразное издевательство, – заявил Килпатрик.

– Это щеколда? – спросил сержант.

– Что бы здесь ни происходило, я хочу пригласить моего адвоката.

– Нет. – Дивайн подошел к нему спереди почти вплотную. – Я так не думаю. Нет, нет.

– Еще нет, – добавил Миллингтон.

– Не хотите ли вы сесть? – спросил Дивайн.

– Или вы предпочитаете стоять?

– Что я хочу, так это узнать, что за чертовщина здесь происходит?

– Правильно, – кивнул головой Миллингтон.

– Правильно, – закивал Дивайн.

– Двадцать третье февраля, – сказал Миллингтон, – это для начала.

Килпатрик прислонился к прилавку. Он стал покрываться потом под тренировочным костюмом, который носил на работе, чтобы привлечь покупателей. Просторные брюки со штрипками и жакет, застегивающийся на молнию. Все в серебряных и голубых тонах.

– Вы помните двадцать третье?

– Февраля?

– Двадцать третье.

– Этого года?

– Прекратите водить нас за нос, – посоветовал сержант.

– Я ничего. Я не…

Двое парней затрясли дверь, но Дивайн жестом показал, чтобы они шли своей дорогой.

– А как в отношении тринадцатого?

– Февраля?

– Июня.

– Какого дьявола я должен знать это? Как…

– Спокойно, – предупредил Миллингтон.

– Нервы, нервы, – ухмыльнулся Дивайн.

– Давайте выкладывайте, не ленитесь подумать.

– Июнь, тринадцатое.

– Несчастливое тринадцатое.

– Несчастливое для некоторых.

– Тогда было и девятое.

– Сентября, насколько я помню.

– Совершенно верно, сентябрь.

– В этом же месяце исчезла Глория Саммерс.

– Кто? – спросил Килпатрик.

– Глория Саммерс.

– Шести лет.

– Исчезла с места, где она играла.

– Нашли ее два месяца спустя.

– Вероятно, вы читали об этом.

– В каком-то старом складе?

– На железнодорожной ветке.

– Мертвую.

– Ну хорошо. – Килпатрик раскинул руки, протолкнулся между ними почти до двери из магазина и только тогда повернулся лицом к ним. – Я не знаю, что все это значит. Не могу даже догадываться. Но вы пришли сюда со своим обычным напором, целым арсеналом пушек и ядер. За одну минуту вы спрашиваете у меня про целую цепочку дат, которые ничего не значат, затем говорите о том, что какой-то ребенок оказался убитым. Я хочу знать, что все это значит, и я хочу поговорить со своим адвокатом сейчас. До того, как я скажу еще хотя бы одно слово.

Дивайн посмотрел на Миллингтона, который слегка наклонил голову. По этому знаку Дивайн взял вилку телефонного провода и воткнул в розетку. Подняв трубку с аппарата, он протянул ее в направлении Килпатрика.

Килпатрик не сдвинулся с места.

– Девятого сентября, – начал Миллингтон, – вас остановили в вашей машине в районе Радфорд-роуд. Двое полицейских-детективов заявили, что специально наблюдали за вами почти целый час, в течение которого вы притормаживали машину и обращались к нескольким женщинам, которых они имеют основания рассматривать как занимающихся проституцией. Они также заметили, что вы проезжали несколько раз мимо дома, который, как они подозревают, используется как публичный дом. Вас предупредили, что данные о вашем имени, адресе и регистрационном номере машины будут записаны и сохранятся в архивах. Вас также предупредили о том, как мы можем поступить с вами. Помните?

– Да.

– И вы помните, что подобные предупреждения вы получали тринадцатого июня и двадцать третьего февраля?

– Да.

– По словам ваших соседей, у вас была привычна принимать у себя дома различных молодых женщин, которые якобы предоставляли услуги как массажистки.

– Некоторым людям было бы полезнее, если бы они занимались своими собственными делами. – Килпатрик нахмурился.

– Другим можно посоветовать держаться подальше от подобного сорта женщин.

– Это было плохое для меня время, плохой год. Мы с женой разошлись…

– После чего вы перебрались к семнадцатилетней проститутке, которая через месяц бросила вас. – Дивайн разогревался, как спортсмен, готовящийся к главному действу. Он уже начинал получать удовольствие, предвкушая дальнейшее.

– Восемнадцать. Ей было восемнадцать. Дивайн рассмеялся прямо ему в лицо.

– Семнадцать лет семь месяцев и способность выглядеть моложе. Много моложе. Если на это был спрос.

Килпатрик повернул голову, но теперь остановить Дивайна было просто невозможно. Он нашел эту девушку через Тома Хаддона в местечке, которое было в стороне от Карлтон-роуд, где она предлагала облегчающий массаж в обеденное время и через день.

– Когда вы повстречались с ней, она работала в гостиницах. Совала десятку дежурным и прогуливалась по коридорам с улыбкой и бутылочкой лосьона для массажа в сумочке. Интересно, на что вы клюнули в первый раз, на эту улыбку невинной школьницы?

Килпатрик быстро замахнулся и, может быть, мгновение или два собирался ударить Дивайна, вколотить свой кулак в его ухмыляющуюся физиономию.

– Разыгрываешь школьника, Килпатрик, – усмехнулся Дивайн.

– Прекратите! – закричал Килпатрик. – Вы можете, черт бы вас побрал, прекратить это! Вы можете положить конец этому сейчас же, мать вашу!..

– Матросочка, – подначивал Дивайн. – Волосы собраны в хвостик. Игры в классных комнатах.

– Ублюдок!

– Ты будешь избалованной маленькой школьницей, а я буду твой учитель.

Килпатрик схватил телефон, прижал его к груди, пока лихорадочно листал страницы книги с адресами, раскрытой на прилавке. Дивайн повернулся к Миллингтону и подмигнул.

– Сьюзан Олдс, – сказал Килпатрик в трубку.

– Девятого сентября, – сказал Миллингтон, – вас остановила полиция, когда вы искали продажной любви. Это была вторая неделя сентября. В эту же неделю Глория Саммерс была похищена, подверглась сенсуальному насилию, была убита.

– Нет, я не хочу ее секретаря, – кричал Килпатрик, – я хочу ее лично, и, если это означает необходимость вызвать ее из суда, вам лучше сделать это.

Вивьен Натансон остановилась в нерешительности перед Шеппердом во второй раз. Человек, который налетел на нее почти неделю тому назад, смотрел тогда через плечо. Она видела его лицо в течение одной минуты, даже меньше. Этого было достаточно для того, чтобы полицейский художник изобразил его основные черты. Глядя на рисунок, она была уверена, что он действительно выглядел тан. Но теперь в духоте служебной комнаты все было по-другому. Надо было смотреть на этих восьмерых, вначале на одного, затем на другого, третьего и так далее, а каждый смотрит на тебя в свою очередь. Другие тоже смотрят и ждут.

Она думала о пропавшей девочке.

О фотографиях, которые были размножены.

О том страшном, что было сделано.

Она прошла до конца шеренги выстроенных мужчин, возвратилась обратно. Медленно она подошла к Резнику и покачала головой.

– Человек, которого вы видели в прошлое воскресенье. Вы видите его здесь сейчас?

Легкое колебание и затем: «Я не уверена». Резник не отрываясь смотрел на нее. Он явно ожидал услышать другое.

– Я не уверена, – снова повторила она. Он кивнул с сумрачным лицом.

– Очень хорошо. Спасибо вам за то, что вы пришли. Констебль Патель доставит вас туда, куда вы пожелаете.

Она колебалась, пыталась найти в его глазах что-то еще, кроме злости и разочарования.

Патель жестом пригласил ее на выход.

Когда дверь за ними закрылась, Резник подошел к Шепперду, который стоял теперь, скрестив на груди руки, чтобы остановить охватившую его дрожь.

– Если у вас имеются какие-либо замечания относительного того, как проходило опознание, то сейчас самое время их сделать.

– 38 —

– Что случилось, Чарли? Чем вы кормите их? Сырыми бифштексами, что ли?

Резник снял капельку майонеза, которая каким-то образом попала на лацкан его пиджака. Оказаться на ковре у начальника во второй раз за двенадцать часов? Это не вызывало у него восторга.

– Может быть, они обошлись несколько сурово и резко, сэр, слишком быстро поставили точки над «i».

– Они сделали вот что, Чарли. Вначале повели расследование, как хорошие полицейские, затем занялись этими детскими штучками, которые дадут любому судье шанс вышвырнуть дело из суда.

– Существует только слово Килпатрика и больше ничего.

– Вы не верите ему? Резник не ответил.

– Запугивание, естественно, словесное, но почти доходившее до физического, отказ в просьбе связаться с адвокатом, а вы знаете, я полагаю, кто это?

Резник знал: он и Сьюзан Олдс часто бывали соперниками, что, впрочем, не мешало им иногда выпить вместе по чашечке кофе «эспрессо» в небольшом заведении. Они относились друг к другу с завидным уважением и никогда не упускали возможности заполучить лишнее очко.

– Мисс Олдс теперь потирает руки, подсчитывает, сколько она заработает, и не может поверить, что мы преподнесли ей готовенькое прямо на тарелочке.

– Это все-таки только слова Килпатрика против наших слов.

– И чьи слова мы примем?

Резник посмотрел мимо головы Скелтона в окошко. Небо приобретало ту синюю черноту, которая никогда не бывает действительно черной, эта чернота больших городов. Прошел еще один день, а Эмили Моррисон так и не найдена. Разве так трудно понять его офицеров, почему они так действовали, их разочарование?

– Не трудно понять, что произошло, Чарли. Дни скучной работы, потом тупик и теперь это. Адреналин берет свое. Здравый смысл? Счищается, как грязь с подошвы ботинок.

Резник кивнул в знак согласия.

– То, что Дивайн, я не удивлен. Но Грэхем… Для полицейских в положении Миллингтона, следующая ступенька в служебной лестнице кажется похожей на начало радуги.

Все, что они могут видеть, все, что, по их мнению, им требуется, это один удачный результат, одно крупное дело, которое покроет их славой. А теперь, так или иначе, но вам придется прочистить его мозги, и негодование будет таким сильным, что вам с трудом удастся выдержать его.

Некоторое время они сидели молча. Машины спускались с холма и проносились мимо с такой скоростью, что дрожали стены здания. Неподалеку, у подножия того же холма, располагался дом Моррисонов. Резник представил себе, как Лоррейн в своей кухне смотрит на часы, определяя время, когда появится ее муж, а также пытаясь предугадать его состояние. Может быть, он выпил лишнюю банку пива в поезде, две порции шотландского виски вместо обычной одной. О чем они будут говорить до обеда и после него, заполняя тишину, которая совсем недавно нарушалась криками и смехом их дочери?

– А что, если они правы, сэр? В отношении Килпатрика? Скелтон покачал головой.

– Вы видели рабочих на строительной площадке, Чарли. Каждый раз, когда школьница проходит по улице, они прекращают работать. Мою Кейт освистывали и даже хуже, с тех пор как ей исполнилось двенадцать, причем чаще всего, когда она была в школьной форме. Лишь Богу известно, что их привлекает в этих носках до колен и плиссированной юбочке, и я рад, что они не оказывают на меня никакого воздействия, но, если мы будем привлекать к ответственности каждого мужчину, у которого от этого разыгрывается фантазия, нам пришлось бы посадить за решетку половину мужского населения. Даже больше. И если этот Килпатрик тратит хорошие деньги, чтобы заполучить женщин, которые изображали бы перед ним маленьких девочек, то это вовсе не говорит о том, что именно его мы ищем.

Резник кивнул, подумав, что Скелтон одолжил где-то пару книг о сексуальном поведении или же просто прочел журнал своей жены – «Компани» или «Космополитен».

– Его машина была припаркована около дома Моррисонов, сэр. Примерно в то время, когда исчезла девочка.

– Если я не ошибаюсь, нет ничего, что связывало бы его с этой девочкой.

Резник подергал себя за нос, глаза его стало щипать. Он не мог припомнить, когда в последний раз провел ночь без того, чтобы его не побеспокоили.

– Тогда отпустить его?

– Пусть Миллингтон продолжает говорить с ним. Он может раскопать кое-что, как я полагаю. И, если он это сделает, я возьму свои слова обратно – с удовольствием. После этого уберите его отсюда как можно быстрее и вежливее. Надеюсь, что сорок восемь часов, проведенные в участке, достаточно успокоят его, так что он забудет о своем намерении, если оно у него и возникло, подавать на нас жалобу на причиненное ему беспокойство и незаконный арест.

– А Миллингтон? Дивайн?

Скелтон позволил себе нечто близкое к улыбке.

– Цепочка приказаний, Чарли. Сверху вниз.

«Правильно, – подумал Резник, – я знаю очень хорошо, как она действует. Вы впадаете в панику и кричите на меня за то, что ничего не делается, я, в свою очередь, даю разгон своей команде, и, как результат, они все начинают бегать, как безголовые цыплята, чтобы добыть результат».

Он встал и повернулся в сторону двери.

– Жаль, что так получилось при опознании, – добавил Скелтон.

– Я все-таки думаю, что он был там, сэр. В тот день. Стивен Шепперд.

– Ну и что, если и был, Чарли? Что он делал? Сунул ребенка под мышку и убежал с ней?

– Может быть.

– Чарли.

– Кто-то это сделал. Схема примерно такова. У него была машина, помните? Поехал в бассейн. Передумал и решил побегать. Должен был припарковаться. Если он схватил девочку, ему не надо было уезжать слишком далеко или тащить ее до машины.

– Вторая половина воскресного дня, Чарли. Люди сидят дома. Она бы кричала, боролась. Кто-нибудь бы услышал.

– Нет, если она знала его. И нет никакого сомнения, что она знала его. Она могла его видеть, приходя и уходя из школы, в классной комнате, когда он помогал своей жене. Шепперд мог говорить с ней множество раз. Что могло помешать ему заговорить с ней снова в то воскресенье? Ее родители в доме, дверь закрыта, занавеси опущены. Вполне возможно, она устала, ей стало скучно и тому, кого она знала, было нетрудно заманить ее посмотреть что-либо. Он вполне мог уйти с Эмили Моррисон, держа ее за руку.

Пока Резник говорил, Скелтон несколько раз кивал головой, но теперь он откинулся назад в своем кресле, засунув руки в карманы брюк, и покачал головой.

– Единственный свидетель, которого мы отыскали, единственный человек, который мог бы привязать Шепперда к месту происшествия, не смог опознать его. Таким образом мы не можем даже доказать, что он был там.

– Почему он лгал, говоря, что ездил плавать?

– Если он лгал.

– Я уверен в этом.

– Даже если мы знаем, что он не был в бассейне, даже если бы мы знали, что он лжет, мы не можем с полной уверенностью сказать, что он делал в это время. Все, что у нас есть, это предположения и слухи. Никого не интересует, что придумаем мы сами.

– так бывает довольно часто?

– Согласен. – Скелтон кивнул. – Но прежде, чем мы сможем сделать что-либо, нам нужно нечто более существенное. Потому что, если вы правы, мы не можем позволить себе такой роскоши, какую применили к Килпатрику, позволив ему уйти как ни в чем не бывало.

Резник кивнул и поднялся на ноги.

– «Лайковые перчатки», сэр.

– Лучше пусть будет так.

В коридоре курила Сьюзан Олдс, высокая женщина, на которой был светло-серый костюм от модного портного, с дорогой сумкой, висящей на плече, она с интересом следила за приближением Резника. Одна ее бровь была вопросительно изогнута. Опустив голову, Резник прошел мимо. Он услышал, как Сьюзан Олдс спокойно произнесла:

– Я вижу, уроки запугивания невиновных включены в служебные инструкции.

Резник даже не обернулся. В комнате детективов он оставил инструкцию, чтобы Грэхем Миллингтон ни при каких условиях не покидал участок, не повидавшись с ним. Чайник был теплым, он сделал кофе и направился к себе в кабинет, намереваясь вновь просмотреть текст своих бесед со Стивеном Шеппердом. Против своего желания он обнаружил, что его мысли заняты Вивьен Натансон и поэмой, которую она читала. Неохотно он выдвинул ящик стола и достал книгу, развернув ее на той самой странице.

«Безграничные, необъяснимые желания».

– 39 —

В тот день Лоррейн разговаривала с матерью три раза, Майкл дважды звонил с работы. Во второй раз по переносному аппарату, который работал очень плохо, так что вместо разговора получилась какая-то смесь едва связанных между собой слов. Человек, утверждавший, что он представляет одну из национальных газет, предлагал ей пятнадцать тысяч за историю о горе молодой матери при условии, что они будут иметь исключительное право на ее опубликование. Тысячу он предложил выплатить сразу, четыре, когда будет найдено тело, остальное после опубликования. Как обычно, к ней зашла Вал Паттерсон выпить кофе и поболтать. Она оставалась достаточно долго, чтобы съесть половину пакета шоколадок, которыми Лоррейн пользовалась для улучшения пищеварения. «Последнюю. Надеюсь, она не испортит мою фигуру». После чего она закуривала сигарету со словами: «Последняя, надеюсь, она не разрушит мои легкие».

Звонил помощник управляющего банком, интересовался ее самочувствием. «Нет, вы не приходите, оставайтесь дома до тех пор, пока не почувствуете, что вам хочется прийти. Это должно быть вашим и только вашим решением».

Лоррейн пыталась позвонить Линн Келлог в полицейский участок, чтобы поговорить с ней или с Резником, но оба были заняты. Она сняла занавески в спальне, чтобы заменить подкладку, что она собиралась сделать уже давно. Теперь они лежали грудой вокруг швейной машинки.

Когда зазвонил звонок входной двери, ее первой мыслью было, что это Майкл, вернувшийся раньше домой, хотя, когда спешила вниз по лестнице, она подумала, куда же он девал свои ключи. Увидев стоявшую за дверью женщину, она нерешительно заморгала, не узнав в ней одну из учительниц Эмили.

– Миссис Моррисон, Джоан Шепперд. Надеюсь, вы не возражаете, что я пришла к вам?

– О нет. Конечно, нет. Я…

– Я хотела раньше. Я собиралась только…

Они обе стояли там, глядя друг на друга, но каждая думала о своем.

Для окружающих они выглядели бы как мать и дочь.

– Пожалуйста, – пригласила Лоррейн, отступая назад, – не войдете ли в дом?

– Спасибо, я не имела в виду…

– Нет, входите, пожалуйста.

Пока Лоррейн кипятила воду для чая, Джоан Шепперд расточала похвалы уютному дому, чистоте кухни, форме и росписи посуды. В то же время ее не покидала мысль, зачем вообще она пришла сюда, что, собственно, она надеялась здесь найти.

– Эмили была… – начала она, но спохватилась и поправилась, – она – умный ребенок, всем интересуется. Можно заметить ее успехи с начала семестра.

Лоррейн в ответ улыбнулась.

– Ничего не было слышно?

– Боюсь, что нет.

– И у вас совершенно нет представления?..

– Нет, на самом деле. Совершенно никакого. Джоан отпила чай, спросила Лоррейн о Майкле, о матери Эмили.

– Она в больнице, – ответила Лоррейн. – Диана нездорова уже порядочное время. Вряд ли она, бедняжка, знает о том, что произошло.

Когда Джоан Шепперд подняла глаза, по лицу Лоррейн струились слезы.

– Извините меня, – проговорила она. – Мне действительно лучше было бы не приходить. Это необдуманно с моей стороны, это только расстроило вас.

– Нет. – Лоррейн, покачала головой. – Я боюсь, что плачу все время. Иногда я этого даже не замечаю. – Она вытащила из кармана смятую коробочку бумажных салфеток и стала открывать ее. – Вчера я пошла уплатить человеку, который мыл окна, и со мной случилось то же самое. Он стоял и удивленно смотрел мне вслед, а я даже не сообразила почему.

Она промокнула щеки, осушила глаза, прочистила нос и спросила Джоан Шепперд, не хочет ли она еще чашечку чая.

– Нет, спасибо. Он был превосходный. – Она потянулась пожать Лоррейн руку. – Я хочу, чтобы вы знали, как я переживаю за Эмили. Я много думаю о ней.

Слезы вновь навернулись на глаза Лоррейн, и она отошла к мойке, отвернула воду, чтобы она уносила с собой и слезы. «Эмили была». Майкл сказал то же самое лишь вчера вечером, сам, здесь, в этой комнате. «Эмили была». Тогда получается, что только полиция считает, что существует еще какой-то шанс, что она может быть найдена живой? Или они тоже просто делают вид, не имея возможности признать то, что умом и сердцем понимают: где бы она сейчас ни была, Эмили, она, конечно, уже мертва?

– Так не может продолжаться.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты не можешь постоянно игнорировать меня. Стивен стоял у своего верстана в подвале, спиной к лестнице.

– Я не игнорирую тебя. Я работаю.

Джоан посмотрела на его мясистую шею, широкие плечи, наклоненные вперед.

– Что сказала полиция?

– Ничего.

– Тогда что произошло после обеда?

– Ничего. Они устроили опознание, выстроили в одну линию мужчин, чтобы эта женщина опознала меня.

– Какая женщина?

– Я не знаю. Откуда мне знать? Во всяком случае, это была ошибка.

– Что ты имеешь в виду?

Он взглянул ей в лицо, развернув при этом только верхнюю часть корпуса.

– Что она не узнала меня. Она не могла. Меня там не было.

– Где?

Стивен повернулся обратно и потянулся к верстаку.

– Я плавал. – Он склонился над верстаком, сосредоточенно обрабатывая дерево, пока не услышал, что шаги его жены удаляются и дверь закрылась. Было что-то особое в только что обработанном дереве: его гладкая поверхность, исходящее от него тепло, как от живого тела.

«Партридж» был забит. Все места были заняты, у обоих баров стояли группы клиентов, встречались также одиночные выпивохи, бережно державшие двумя руками свои пинтовые кружки. Чарли и Вивьен пришли сюда по ее предложению. Она знала этот трактир и иногда его посещала. Резник же уже давно приглядел его, как одно из немногих оставшихся мест, где разговор не разбивался о «Кариоку» и грохот музыкальных аппаратов. Они отыскали себе место около задней стенки между группой студентов, практикующихся в разговоре по-испански: «Как вы спросите пинту пива, сыр и кукурузные хлопья в Мадриде?», и студентов из Политехнического, одетых в пальто от Оксфама и жалующихся на стоимость компакт-дисков и на то, как трудно прожить прилично на стипендию?

– Я вела одну группу здесь неподалеку, за углом. – Вивьен улыбнулась.

– Канадские исследования?

– Не совсем тан. Женщины и Утопия. Или это были Утопии? Я не могу вспомнить.

Она была одета в зеленую вельветовую юбку и свитер цвета ржавчины с обтягивающим шею воротником. С плеч спускался расстегнутый плащ из легкой хлопчатобумажной ткани. Она удивила Резника, который поторопился заказать ей сухое белое вино, попросив водку с тоником.

– Теперь вы там больше не работаете?

– Я только замещала преподавателя. – Она покачала головой. – Когда работаешь в университете не на полной ставке, все время дожидаешься, когда кто-нибудь из коллег переедет или умрет.

Резник улыбнулся.

– У меня есть сержант в подобном же положении. Вивьен выпила еще водки.

– Извините за случившееся. Из-за этого я и хотела видеть вас. Извиниться.

– В этом нет нужды.

– Вы разозлились.

– Я был разочарован.

– Вы думаете, что это он? Я имею в виду, вы думаете, что он виноват в том, что случилось с девочкой?

– Кто?

– Третий номер.

Небольшое количество пива пролилось из кружки, которую Резник держал в руке, и потекло на пол.

– Вы узнали его?

– Нет, не узнала. Действительно не узнала, иначе я бы сказала.

– Тогда что вы имели в виду, сказав: третий номер?

– Ну… – она отпила еще водки, – …он выглядел похожим больше других на того, которого я видела тогда, в этом нет никакого сомнения.

– Тогда я не вижу, почему…

– Понимаете. Я должна быть уверена. Я должна быть готова идти в суд…

– Не обязательно.

– Но вполне вероятно. И заявить под присягой, что он и есть тот самый человек. Какой смысл, если все, что я могла бы сказать, звучало бы тан: я думаю, это был он, или что мог бы быть он?

Резник вздохнул и выпил глоток пива. Слева от него один из студентов достал фотографии Барселоны и пустил их по кругу.

– Но вы же рассказываете мне сейчас.

– Это не одно и то же.

– Так ли?

– Вы арестуете его за то, что я рассказала вам сейчас?

– Вероятно, нет.

– А если бы я указала на него сегодня днем? Резник пожал плечами.

– Более чем вероятно.

– Кроме того, – Вивьен осушила свой стакан, – это не совсем честная система.

– Почему же нет?

– Этот человек истекал потом все время, он был напуган чуть не до смерти. Для всех других это было просто скучно.

Резник покончил со своим пивом.

– Еще? – спросил он, ожидая, что она скажет нет. Но она передала ему свой стакан и позволила ему проталкиваться к бару и купить новые порции. Может быть, это было из темы «Женщины и Утопия»? Мужчины, которые усердно служат им, всегда вынуждены оплачивать их выпивку.

Ее квартира была в одном из тех викторианских домов вблизи центра города, из островерхих крыш которых выглядывают окна мансард. Комнату она выкрасила в белый цвет, высокие стены не были украшены, если не считать картинок, размером с почтовую открытку, черно-белых фотографий или гравюр, вставленных в несоизмеримо большие рамки.

– Мои коллеги смеются надо мной, – отметила Вивьен. – Обвиняют меня в том, что я пытаюсь воссоздать Канаду прямо здесь, у себя дома.

Резник был удивлен, когда она пригласила его на кофе. Судя по ее выражению, она была не менее удивлена, когда он согласился. Как оказалось, она была без машины. – Думала, могла рассчитывать, что он рано или поздно подвезет ее домой.

Она включила музыку – женский голос пел что-то классическое, но довольно тихо, так что это не имело значения. Было меньше книг, чем Резник ожидал увидеть, и они были разбросаны по полу, лежали не очень аккуратными стопками по всей комнате. Круглый столик под окном был завален бумагами, фотокопиями статей, журналами. Кроме двухместного диванчика стояло несколько покрашенных в черный цвет деревянных стульев с обитыми материей сиденьями и спинками. Если и был телевизор, то, как догадывался Резник, он стоял в спальне. Инспектор полагал, что и та должна быть такой же строгой.

Кофе был подан в высоких узких чашках, черных снаружи и белых изнутри.

– Молоко или сахар? Резник покачал головой.

Вивьен села напротив него на диванчик, откинувшись на спинку и вытянув ноги.

– Нет никого, к кому вы должны были бы торопиться? – спросила она.

«Только коты, надрывно мяукающие от жалости к самим себе».

– Нет.

– Не существует ли своего рода ужасной статистики относительно количества полицейских браков, заканчивающихся разводами?

– Есть такая?

По резкости его голоса она могла бы понять, что пошла по неверному пути, но отступление было тактикой, которую она никогда не применяла.

– Вы были женаты?

– Много лет тому назад.

– Достаточно, чтобы иметь детей?

Его лицо сказало все. Не было необходимости в словах, и Резник смотрел на нее через комнату, не произнося ни звука. Он допил кофе и встал. Трудно сказать, был ли он больше зол на нее за все эти вопросы или же на себя самого за то, что так внезапно не сдержался.

– Послушайте, – заявила Вивьен. – Я торчу в классах, аудиториях целыми неделями. Клянусь, это единственный вид разговора, который мне приходится вести. Невольно теряешь практику нормальной беседы.

– Все в порядке, – буркнул Резник. – Вероятно, это полезно для меня – побывать для разнообразия по другую сторону допроса.

– Это действительно выглядело как допрос?

– Почему бы вам просто не забыть об этом? – сказал он, оставив Вивьен стоять с кофейной чашкой в одной руке и блюдцем в другой.

– 40 —

– Я ходила к Моррисонам вчера днем после школы. – Рука Стивена остановилась, не донеся ложку до рта. Джоан была рядом с ним, около его правого плеча, в халате, еще теплая после ванны. – Отца не было, была только мать. Я говорила с ней, сказала, как я и все мы в школе расстроены. Хотя она и не мать в действительности, а мачеха, но тем не менее. – Она прошла к полке, взяла пакет с хлопьями. – Эта молодая женщина в ужасном состоянии. Она не перестает плакать. Кошмар!

Стивен, не поднимая головы, продолжал жевать чернослив.

– Почему бы тебе тоже не побывать там, Стивен…

– Я? Почему я должен?..

– Как будто ты не знал Эмили…

– Я полагаю, что знал, кем она была…

– Я всегда считала, что ты отдаешь ей предпочтение перед другими детьми.

Стивен уставился на нее, перестав есть. Завтрак был забыт.

– Одна из тех, с которыми ты всегда старался поговорить. Конечно, она была хорошенькой девочкой, об этом все говорили. Я хочу сказать, что ты не был единственным человеком, который заметил это.

Стивен подскочил на стуле. «Что она хочет этим сказать, что это за игра? Сидит там с полной тарелкой и болтает все, что приходит в голову?»

– Тебе следует пойти, Стивен. Почему бы не сегодня утром? Я должна буду сделать некоторые покупки, а ты мог бы в это время съездить. Если ты не хочешь брать машину, сходи пешком. Это недалеко, по другую сторону Грегори-стрит.

От неожиданности Стивен, махнув рукой, случайно опрокинул свою тарелку, разбросав по столу, покрытому пластиком, косточки от слив и разлив сок. Ложна покатилась по линолеуму.

– Дом, в котором живут Моррисоны, очень приличный, с садиками впереди и сзади. Собственно, за домом даже не садик, а лужайка. Я полагаю, что, когда родители работают, у них не остается много времени на то, чтобы посадить там кусты или деревья. И, кроме того, это прекрасное место для игр. – Она промокнула уголки рта бумажной салфеткой. – Ты так не думаешь, Стивен?

Стивен пустил воду в раковину и перебирал пальцами ложки, вилки, ножи. Капельки пота сбегали с его бровей в уголки глаз.

– Место для игр у Эмили гораздо лучше, чем любое из тех, где вынуждены играть бедные малыши. Кроме, конечно, площадок для игр. Я всегда удивлялась – а ты, Стивен? – что может вырасти из детей, запрятанных в квартирах высоких домов и имеющих в своем распоряжении в лучшем случае балкон, на котором можно побегать. Балкон и, я полагаю, лестницы.

Из большого пальца Стивена, уколотого вилкой, сочилась кровь, вначале, как вьющаяся в воде красная лента, а затем окрасив в розовый цвет всю воду.

– Как ее звали, Стивен? Ты помнишь ту хорошенькую девочку-блондинку? Ту, которая тебе так нравилась?

Но Стивена там уже не было и отвечать было некому. Одна за другой захлопнулись двери, и наконец был задвинут запор в рабочей комнате Стивена. Джоан Шепперд спустила грязную воду из раковины, налила новой. Она никогда не начинала день до того, как не будут вымыты и положены на место все вещи, которыми пользовались за завтраком. «Глория. Вот как ее звали. Глория Саммерс». Она знала это все время, с самого начала.

С тех пор, как на месте, где раньше торговал мясник, открыл свой магазин зеленщик, Джоан Шепперд редко на неделе ходила за покупками дальше. При наличии поблизости трех азиатских магазинов, которые были открыты до позднего вечера, всегда была возможность подкупить то, что она забывала. В это утро ей надо было купить помидоры, фунт яблок – теперь это стало проще, поскольку в продажу постоянно поступали южноафриканские, – апельсиновый сок и блок марок в почтовом отделении для отправлений вторым классом. К своему удивлению, она чувствовала себя спокойной. Она пролежала ночь без сна, слушая рядом с собой ровное дыхание Стивена, спящего сном праведника. Представляла себе лицо Лоррейн Моррисон, ее слезы. Она должна была ждать, чтобы позвонить по телефону. Из двух уличных телефонов работал только один, в чем не было чего-либо необычного.

– Алло, – сказала она, когда ей ответили, – я хотела бы поговорить с констеблем-детективом Келлог. Да, верно, Линн.

– Вы уверены, что это была она? Жена Шепперда?

– Она не назвалась. Как я сказала, она не назвала своего имени. Но, Да. Я в этом уверена. Хотя я говорила с ней только один раз.

– Хорошо. – Резник стряхнул с себя крошки, поднявшись на ноги. Он только что покончил с бутербродом с ветчиной и сыром, своей промежуточной едой между завтраком и обедом. – Теперь это не важно. Важна достоверность информации, правда?

Линн кивнула.

– Я позвонила в отдел образования и навела справки. Можно было подумать, что я просила открыть мне государственные секреты, но в конце концов мы добрались до сути.

Джоан Шепперд работала в школе, где училась Глория Саммерс, большую часть летнего семестра до того, как та исчезла. Работала временно. Постоянная учительница Глории поехала кататься на парусниках в Дербишир и получила тройной перелом ноги.

– А Джоан Шепперд заняла освободившееся место.

– Она работала там до этого, два года тому назад. Кажется, они были рады взять ее снова. Опытная. Надежная.

– И еще безработный муж, который умеет управляться с молотком и гвоздями. – Резник бросил на Линн острый взгляд. – Меня интересует, возил ли он ее на работу и раньше, еще в прежнюю школу? Забирал ли ее обратно?

– Я могу проверить.

– Сделайте это сейчас.

Резник проследовал за Линн в основную комнату.

– Кевин, – позвал он, – внизу с машиной, через пять минут.

Вначале никто не хотел подходить к входной двери, хотя непрерывный шум работающего электромотора показывал, что кто-то в доме был. Когда наконец появился Стивен Шепперд, он был одет в свой старый белый комбинезон. Большой палец его левой руки был обернут лейкопластырем.

– Я думал, что по этой штуке можно отличить нас, любителей, от вас, профессионалов, – заявил Резник, кивнув головой в сторону завязанного пальца Стивена. – Профессионалы, кажется, никогда не ударяют себе по пальцам молотком.

Шепперд переводил взгляд с Резника на Нейлора и обратно, не говоря ни слова.

– Может быть, вы спуститесь вниз, – предложил Резник, – чтобы убедиться, что электричество везде отключено Если жены нет дома, вы, может быть, захотите оставить ей записку.

– Вы арестуете меня? – спросил Шепперд.

– А мы должны?

В уголке глаза у Стивена Шепперда стал подергиваться нерв.

– Чего мы хотим, так это чтобы вы пошли с нами в участок и ответили еще на несколько вопросов.

– Почему я не могу сделать это здесь?

– Надеюсь, вы не боитесь нас, мистер Шепперд? Вам не понравилось, как обошлись с вами вчера?

– Нет, но…

– Мы не стали вызывать вас повесткой.

– Конечно, но…

– Тогда мы подождем здесь, пока вы сделаете все необходимое.

Шепперд поколебался и упустил момент, когда он еще мог отказаться, затем повернулся к дому, протянул руку, чтобы закрыть за собой дверь, но Нейлор оказался там раньше.

– Нет необходимости захлопывать ее, мистер Шепперд, – обратился к нему Нейлор. – Я уверен, что вы не пробудете там очень долго.

Линн Келлог перехватила Резника на лестнице, оттащила его в сторону, в то время как Нейлор провел Шепперда в комнату для допросов.

– Возил ее каждый день туда и обратно, регулярно, как часы, – докладывала Линн. – Работники школы обычно отпускали шуточки, слегка подтрунивали. Старшая преподавательница, например, спросила, как ей удалось так выдрессировать своего мужа? «Отпустите его ко мне на конец недели, Джоан, чтобы он мог сделать мне кое-что по дому». Все в таном духе.

– Делал ли он какие-либо работы для школы?

– И превосходно, заявила старший преподаватель. Починил разное оборудование. Она даже чувствовала себя виноватой и собиралась заплатить ему из школьного фонда. Но он не взял ни пенни. Заявил, что само оказание помощи им служит ему наградой.

– Правильно, – кивнул Резник. – Но, может быть, не совсем достаточной.

Он собирался идти дальше, но Линн задержала его, коснувшись руки.

– Кажется, был один такой случай, сэр Миссис Шепперд задержалась в классе, разговаривая после уроков с одной из родительниц. Случилось тан, что в это время через раздевалку проходила старшая преподавательница и там еще оставались три или четыре школьницы. Там же был и Шепперд, который разговаривал с детьми. Она думает, что среди этих детей была и Глория Саммерс.

– Она «думает»?

– Она не может вспомнить с уверенностью.

– Говорила она что-нибудь об этом раньше?

– Нет, сэр. Я думаю, ей это не казалось важным Относящимся к делу.

– Отправьте факсом тот рисунок в Мейблторп. Пошлите кого-нибудь к миссис Саммерс с этой картинкой, узнайте, не помнит ли она его болтающимся около школы или разговаривающим с Глорией.

Линн кивнула и удалилась. К тому времени, когда Резник вошел в комнату для допросов, Стивен Шепперд сидел за столом, уставившись на следы, оставленные на нем потушенными сигаретами. Нейлор заправлял пару свежих пленок в магнитофон.

– Нам обязательно нужно пользоваться этой машиной? – спросил Шепперд, глядя на магнитофон. – Я ненавижу эти вещи.

– Точно фиксирует то, что говорится, – пояснил Резник. – Более надежно, чем мучиться, записывая все это на бумаге. А также быстрее. В ваших интересах, я бы сказал.

Шепперд вытер ладони о брюки и на мгновение закрыл глаза. Когда он вновь открыл их, Резник стоял прямо перед ним по другую сторону стола.

– Мы собираемся задать вам несколько вопросов, относящихся к исчезновению Эмили Моррисон, мистер Шепперд, а также к убийству Глории Саммерс.

Руки Шепперда перестали дергаться и прижались к ногам.

– Как я говорил вам раньше, вы не находитесь под арестом в настоящее время. Что означает, что вы можете уйти в любое время, когда захотите. Это также означает, что, если вы хотите, чтобы здесь присутствовал адвокат, или вы хотите получить юридический совет, вы вольны сделать это. Вы понимаете?

Вдохнув в себя воздух раскрытым ртом, Стивен Шепперд кивнул головой.

– В этом случае, – продолжал Резник, – я вас предупреждаю, что вы не обязаны отвечать на наши вопросы, если вы не хотите этого делать, но то, что вы скажете, может на более поздней стадии быть использовано против вас. Вы меня хорошо поняли, мистер Шепперд? Стивен?

Двигая пальцами, чтобы успокоить нервы, Стивен Шепперд прошептал:

– Все в порядке.

Джоан положила помидоры и апельсиновый сон в холодильник, яблоки – в вазу. Она оторвала одну из марок от блока и прилепила ее на угол конверта, который был уже с адресом и дожидался отправки. Письмо предназначалось для ее приятельницы в Редруте, пожалуй, единственной подруге по колледжу, с кем она еще поддерживала связь. На столе была записка Стивена, прижатая статуэткой, которую он снял с полки. Джоан прочла записку без удивления или волнения. Слишком долго она позволяла событиям скользить своим путем, принимала заверения за чистую монету, отворачивалась и глядела в другую сторону. Она могла признать это. Что же, теперь все должно идти своим чередом. Успокаивающие лекарства, которые доктор прописал прошлой осенью, лежали почти нетронутыми. Первую таблетку Джоан приняла прошлой ночью и сейчас думала, что может принять еще одну, проглотить с водой до того, как сядет за утреннюю чашку чая. Одну, а может быть, даже две.

– 41 —

– Майкл! – звала Лоррейн. – Майкл! Майкл! – Вначале она звала снизу, от лестницы, потом с верхней площадки и, наконец, войдя в спальню. Майкл Моррисон очнулся от тяжелого сна весь в поту, думая, что эта суматоха и шум связаны с новостями об Эмили. Но одного взгляда на лицо Лоррейн было достаточно, чтобы понять, что это не тан. Он заворчал и улегся на кровати, снова натянув себе на голову простыню.

– Майкл, ты опоздаешь на работу.

Из-под одеяла прозвучали слова, которые она разобрала так: «Потому, что я не пойду на эту чертову работу!»

Чашка чая, которую она принесла ему получасом ранее, стояла около кровати нетронутой и почти остывшей. В комнате пахло спиртным и сигаретами – Майкл сидел до половины первого, смотря видеофильмы, которые он принес из магазина на углу, один за другим, от начала и до конца. Наконец-то он настоял на том, чтобы подсоединить видеомагнитофон к телевизору в спальне, и сидел, прислонившись к подушкам с неизвестно какой по счету бутылкой вина под рукой и пепельницей, зажатой между ног, смотря что-то громкое и страшное с Эдди Мерфи.

Лоррейн поворачивалась спиной к нему, уговаривая себя снова и снова не забывать, что случилось, что все мы реагируем на травмы по-своему, разным образом, вспоминая, почему она вышла за него замуж. Вернее, пытаясь вспомнить.

Она спала неспокойно, часто просыпалась, разбуженная звуками ударов, наносимых неизвестно кому ее спящим мужем, его вспышками внезапного смеха и ближе к утру его визитами в ванную.

Ее преследовал также сон, в котором Эмили оставалась в поезде, который отходил от станции, а она, Лоррейн, каким-то образом обнаруживала себя отставшей на перроне. Она кричала, колотила кулаками по испуганному лицу своей падчерицы, смотревшей на нее с другой стороны стекла.

Сегодня утром на ковре были пепел, окурки сигарет, на кровати винные пятна. Волосы на голове Майкла плотно прилипли к потной коже. Эмили улыбалась им с фотографии, которая стояла на комоде. Скоро будет неделя, как ее нет с ними.

Когда наконец появился Майкл, было без десяти минут одиннадцать. Лоррейн сидела в комнате, выходящей на задний двор дома, и вырезала из журналов кухонные рецепты, которые собиралась использовать. На низеньком столике лежали альбом для вырезок, который она недавно купила, и клей.

– У меня во рту, как в общественной уборной, – заявил Майкл.

– Так тебе и надо, – среагировала Лоррейн, решив обойтись без утреннего приветствия.

– Сука, – проворчал Майкл, направляясь в кухню. Лоррейн дипломатично решила не услышать сказанного.

Когда послышался сигнал дверного колокольчика, она раскладывала вырезки на столе, определяя порядок их размещения в альбоме, Майкл пил растворимый кофе с сахаром, дожидаясь, когда поджарится хлеб. Оба подошли к двери приблизительно одновременно.

– Привет, – сказала женщина, одетая в пальто из зеленой шерстяной ткани, – мы не знакомы, меня зовут Жаклин Вердон. Джеки. Я приятельница Дианы.

– Моей Дианы? – удивился Майкл.

– Ну, – сказала Жаклин Вердон, – теперь уже нет.

– Она не?..

– О нет. С ней асе в порядке. Я не имела в виду… я просто имела в виду, что это странный способ называть ее так. Ваша?

– Входите, пожалуйста, – пригласила Лоррейн, отступая назад.

– Да. Да. С удовольствием. Большое спасибо. Спасибо.

– Вы живете где-то здесь, поблизости, да? – поинтересовался Майкл. Каждый раз, когда он говорил, в его голове как бы что-то перекатывалось.

Жаклин покачала головой.

– Западный Йоркшир. Хебден Бридж. У меня там книжный магазин. Букинистический.

– А я думал, когда вы сказали, что являетесь другом Дианы…

– Мы познакомились на пешеходном маршруте. Это не было путешествием. Просто отдых в выходные дни недели. На озерах. Поход с руководителем, что-то в этом роде.

– Я никогда не знал, что Диана так интересуется ходьбой.

– Я осмелюсь сказать, что есть много такого, чего вы не знаете о Диане. О, простите, это звучит ужасно. Я не имела в виду быть такой… я не имела намерения быть грубой.

– Превосходно, – сказал Майкл раздраженно.

– Дело в том, что за последние шесть месяцев или около того с Дианой произошли значительные изменения. К ней вернулась способность критически оценивать свои поступки.

– Вот почему она снова в больнице, я полагаю?

– Может быть, она начала действовать слишком быстро и слишком рано, может быть, я пыталась подталкивать ее слишком поспешно, не знаю. Но то, что происходит сейчас, я думаю, явление временное. Это даже не шаг назад, просто шаг в сторону. Я думаю, с Дианой все будет хорошо.

– Вы так считаете?

– Я видела ее недавно. Сегодня. А вы?

– У меня другие заботы.

– Я знаю. Приношу свои извинения. Но Эмили также и ребенок Дианы.

Вошла Лоррейн с кофе и двумя сортами печенья, с шоколадом и лимонным кремом. Последовали вежливые вопросы о молоке и сахаре, общие слова о Рождестве, о том, что оно, кажется, наступает раньше с каждым годом, небольшой обмен замечаниями о погоде.

– Диана знает! – спросил Майкл.

– Об Эмили? Нет. И это важно, чтобы она не знала. Пока еще. Не сейчас. Это основная причина, почему я здесь. Больница позаботилась, оградив ее от газет и тому подобного. Конечно, они не смогут это делать бесконечно, ведь какая-то информация все равно дойдет до Дианы. – Жаклин Вердон посмотрела на них и улыбнулась. – К тому времени, конечно, Эмили может быть в безопасности и полном здравии. – Она глубоко вздохнула. – А если не так, я думаю, что мне лучше будет сообщить ей об этом.

Майкл взглянул на Лоррейн, хотел сказать что-то, но не нашел нужных слов.

– Полагаю, сейчас я ближе всех к ней. Кроме, естественно, самой Эмили. Я хочу, чтобы вы согласились с тем, что только я вправе сказать ей о случившемся и что вы не пойдете и не сделаете этого сами. Потом, конечно, если захочет Диана, вполне естественно, вы сможете говорить с ней обо всем.

– Послушайте, – не выдержал Майкл, – у вас хватает нахальства! Прискакали сюда, устанавливаете законы, что я могу и что не могу сказать человеку, которого вы знаете меньше шести месяцев.

– Сколько времени вы были женаты на Диане?

– Не ваше дело.

– И вы думаете, что знаете ее? И в пору совместной жизни, по вашему мнению, вы тратили массу времени и энергии, чтобы узнать Диану?

– Конечно!

– Когда между вами все было кончено, вы вряд ли знали размер ее ноги или цвет глаз, а тем более – чем жила ваша жена.

По тому, как Майкл встал на ноги, Джеки Вердон была убеждена, что он собирается ударить ее. Она откинулась назад в кресле, закрыла рунами лицо. Но, когда опустила их, Майкл уже выходил из комнаты.

Джеки и Лоррейн смотрели друг на друга через горку печенья.

– Мне действительно жаль, – проговорила Джеки. – Я не знаю, что нашло на меня. Я никогда, никогда не должна была говорить этого.

– Майкл в постоянном напряжении.

– Конечно. Это все из-за Дианы. Я так хочу ее оградить. Вы понимаете?

– Думаю, что да, – кивнула Лоррейн. Джеки потянулась к ее рукам.

– Никаких новостей об Эмили?

Лоррейн отняла свои руки, покачала головой.

– К сожалению, ничего нового. Ничего не могу сообщить тебе.

– Я пробуду там еще несколько дней, до понедельника или вторника следующей недели. – Джеки протянула ей карточку с адресом и телефоном. – Если что-либо случится, пожалуйста, дайте мне знать. Если я решу после разговора с доктором, что Диана готова к этому, я расскажу ей об Эмили до того, как отправлюсь обратно в Йоркшир. В любом случае объясню ей ситуацию. – Она посмотрела в сторону. – Подготовлю ее, я полагаю, к самому худшему.

Лоррейн проводила ее до двери. Наверху был включен телевизор. Передавали старый вестерн о злоключениях переселенцев на Диком Западе.

– Скажите вашему мужу… скажите Майклу, что я приношу извинения за свои слова. Я думаю, он простит меня, сделав поправку на мою ревность и мой дурной характер.

– Ревность?

– Все это время, даже тогда, когда они расстались, Диана все еще была привязана к Майклу душой. А я хотела, чтобы она была со мной.

Она обняла Лоррейн на прощание и открыла входную дверь.

– Я надеюсь, что скоро будут новости об Эмили, хорошие новости.

Лоррейн остановилась на пороге и смотрела вслед Жаклин Вердон, пока та не скрылась из виду. Только после этого она закрыла дверь и направилась в гостиную, чтобы убрать со стола. Все время она размышляла над взаимоотношениями Дианы и Джеки, над тем, какой заботливой и какой неистово покровительственной оказалась эта старая женщина. Она знала, что сейчас должна пойти наверх к Майклу, даже просто затем, чтобы сидеть с ним и смотреть, как двигаются на телеэкране лошади, собаки и люди, держать, если он этого захочет, его руну. «Ты пожалеешь о своей жизни, – говорила ей мать. – Попомни мои слова». «Но она даже представить себе не могла такого», – думала Лоррейн, даже не пытаясь остановить текущие из глаз слезы.

– 42 —

Нейлор принес поднос с двумя стаканами чая и стаканом кофе, почти ничего не разлив. На подносе были также сахар, пакетики сухого молока, пластмассовые ложки. Резник стоял у окна и смотрел на Шепперда. Тот почти не двигался. Плечи были опущены, руки лежали на коленях, пальцы касались друг друга, но не переплетались. Вскоре после начала допроса Резник почувствовал, что Шепперд очень волнуется: слова путались, усилилось подергивание века, выступил пот. Или он был готов замкнуться полностью, отказаться отвечать или же начать требовать адвоката или представителей прокуратуры. В это время и в этих условиях Резник не хотел ни того ни другого.

– Как насчет чая, Стивен? – Против него сидели двое, стул Нейлора был слегка сдвинут назад и повернут.

– Стивен? Чай?

– Спасибо.

– Хорошо. – Резник состроил гримасу, попробовав свой кофе, и решил добавить молока. Он указал глазами Нейлору на диктофон. – Хорошо. Тогда, Стивен, что вы скажете, если мы продолжим?

Ответа не последовало.

Нейлор включил магнитофон, две бобины завертелись одновременно.

– Допрос, – произнес Резник, – продолжился в одиннадцать сорок семь. Присутствовали те же офицеры. – Он откинулся в кресле, желая выглядеть непринужденным и стремясь найти необходимое ему удобное положение. – Давайте на время забудем про Эмили Моррисон и вместо этого поговорим о Глории.

Шепперд вздрогнул всем телом.

– Я уже говорил вам…

– О Глории, Стивен.

– Я вам говорил, что не знаю ее.

– Глорию?

– Да.

– Но вы знаете, о ком мы говорим?

Голова Шепперда была наклонена к самому столу, и голос был трудно различим.

– Вы имеете в виду девочку, которая была… которая была убита.

– Совершенно верно. Глория Саммерс.

– Я не знал ее.

– Но она была в классе вашей жены.

– Недолго.

– Извините?

– Она не была там долго, у Джоан. Она вряд ли вообще была там какое-либо время.

– Половину семестра.

– Нет.

– Согласно утверждению завуча, ваша жена преподавала там почти половину семестра. Сколько это? Шесть недель? Восемь?

Шепперд энергично мотал головой.

– Она никогда не была там такое длительное время, никогда.

– Но, когда она работала там, сколько бы это ни продолжалось, вы ездили с ней в школу?

– Обычно я возил ее, да. Она не умеет водить машину.

– Вы заносили ее вещи в здание?

– Нет.

– Никогда?

– Нет, едва ли.

– Пособия, которые учителя младших классов берут с собой: ящики с кубиками, коробки, картинки и Бог знает что еще. Я не могу себе представить, чтобы вы просто сидели в машине и смотрели, как ваша жена мучается сама со всем этим.

– Хорошо, я иногда помогал. Когда в этом возникала необходимость, я помогал.

– И вы помогали также и по школе. – Резник оживился и начал слегка нажимать. – Старшая преподавательница с трудом могла остановиться, расточая вам похвалы. О свободном времени, которое вы тратили там, о вашем мастерстве. Был даже разговор о вашем вознаграждении…

– Не было никакого вознаграждения.

– Только потому, что вы его отклонили.

– Не было никакого вознаграждения.

– Они считали, что ваша работа заслуживает его. Они были вам очень признательны. Оборудование починено, в гардеробной новые крючки…

– Послушайте, то, что я сделал, это пустяки, не заняло совсем никакого времени. Поэтому не согласился с тем, чтобы они платили мне.

Резник понял, что сидит слишком выдвинувшись вперед в напряженной позе. Не торопясь, он выпрямился, откинулся назад и улыбнулся.

– Вы скромный человек, Стивен. Вам не нравится, когда люди из мухи делают слона.

Шепперд посмотрел на потолок, медленно закрыл глаза.

– Когда позднее, уже после того как ваша жена покинула эту школу, когда пропала Глория, когда об этом писали газеты, говорили все, включая вашу жену, в чем не может быть сомнения, вы знали, о ком шла речь?

Руки Шепперда вновь оказались на коленях, но на этот раз пальцы были крепко сжаты.

– Когда она говорила вам об этом, вы знали, кого она имела в виду?

– Конечно.

– Значит, вы знали ее?

– Нет, не знал, но, когда она сказала «Глория», я понял, о ком речь.

– Вы помнили ее?

– Ее снимки были повсюду. Взглянешь на витрину любого магазина и увидишь там ее фотографии.

– И вы не вспомнили ее по школе, по классу вашей жены?

– Нет, совсем нет.

– Интересно, Стивен, можете вы вспомнить сейчас, как она выглядела?

– Зачем? Я имею в виду, я не вижу смысла в том, чтобы я…

– Как она выглядела, Стивен? Глория? Веко Шепперда вновь начало подергиваться.

– Она была… Смогу ли я описать ее? Хорошенькая, я полагаю. Светлые длинные волосы. Я не знаю, что еще можно сказать.

– Хорошенькая, вы считаете?

– Да.

– Более хорошенькая, чем Эмили Моррисон?

– Что?

– Я сказал, более хорошенькая, чем Эмили Моррисон? Вы знаете их обеих, какая из них, по вашему мнению, была более привлекательной? Которую вы предпочли бы?

– Теперь вы ведете себя глупо. Вы думаете, что это умно, но на самом деле это глупо. Играете в игры.

– Какие игры, Стивен? Что за игры?

– Вы это чертовски здорово знаете.

– Тогда скажите мне.

– Пытаетесь поймать меня, вот чем вы занимаетесь. Заставить меня признать что-то, что не является правдой.

– Признать, Стивен? Что, вы думаете, я хочу, чтобы вы признали? Что вы находите одну девочку более хорошенькой, чем другую? Разве это преступление?

– Ну ладно, – сказал Шепперд, отодвигая свой стул от стола и вставая. – С меня довольно!

Резник и Нейлор посмотрели на него и никак не среагировали.

– Вы спросили меня об Эмили, и я согласился, да, я знал ее, раз или два я разговаривал с ней в классе Джоан.

Вы пытались разными путями заставить меня сказать, что я был вблизи ее дома в день, когда она исчезла. Но это не сработало, так как меня там просто не было. А теперь вы хотите, чтобы я сказал, что я знал эту Глорию, как я знал Эмили, а это неправда. Это неправда! И давайте прекратим без конца талдычить об одном и том же. Хватит, довольно, я сыт по горло! И вы говорили, что не можете заставить меня. Не можете арестовать меня, разве не так вы говорили мне?

Резник показал Нейлору, чтобы он выключил пленку.

– Я спрашиваю вас еще раз, – сказал Шепперд, – собираетесь ли вы это сделать сейчас?

– Не сейчас, – ответил Резник. – Пока нет.

«Боже! Это было глупо! так чертовски… даже Шепперд сказал это: «Думаете, что это умно, но на самом деле это глупо», и, Боже, он был прав. Я подталкивал, нажимал слишком сильно и не в том направлении, и вот я получил противоположное тому, что хотел. Теперь он не расскажет нам ничего, если мы не арестуем его, а мы не можем арестовать этого типа, пока не выясним больше, чем узнали до сих пор. Иисус Христос! Какая мешанина!»

Скелтон обогнул стол и подошел к кофеварке.

– Жена, Чарли. Вот где находится ответ. Если это действительно звонила она.

– Нам это достоверно не известно.

– Келлог, кажется, почти уверена. – Скелтон пожал плечами. – Вы, по крайней мере, должны поговорить с Джоан. А пока проглотите вот это.

Резник принял от него кружку с кофе, обхватив ее обеими руками.

– Если это он, Чарли, если это Шепперд, если это он и вы правы, вы знаете, чем ваша правота оборачивается для девочки Моррисонов?

Медленно кивнув, Резник закрыл глаза. Кофе, который предложил ему Скелтон, был крепким и горьким, и он выпил его до последней капли.

Диана настойчиво просила Жаклин принести ей фотоальбомы и альбомы с вырезками, которые хранились у нее дома. Практически уже были использованы все возможные отговорки. Хотя Жаклин знала правду из рассказов соседей о пьяном муже, вызове «скорой помощи», о полиции и ноже, она избрала выдуманную историю о том, как молодые парни вломились в дом, все переворошили, но почти ничего не взяли. Они с Дианой сидели в уголке холла и рассматривали альбомы, стараясь по возможности привести их в первозданный вид.

– Ты думаешь, – спросила Диана, держа фотографию Эмили в одной руке, – когда я буду чувствовать себя немного лучше, Майкл позволит ей прийти навестить меня?

– Надеюсь, что да, – ответила Джеки, смотря в сторону, – я думаю, должен.

Диана улыбнулась. Конечно, так и должно быть. В конце концов, разве не из-за Эмили она была здесь? Только потому, что она хотела, чтобы между ними было все в порядке, она и оказалась в больнице, она просто обязана была привести себя в нормальный вид.

– Кто это? – спросила Джеки. – Вначале я думала, что это Майкл, но теперь вижу, что это не он.

Диана взяла фотографию и посмотрела – на раскрашенном коне ярмарочной карусели сидел мужчина. Перед ним обвила ногами шею лошади Эмили. Из смазанного движением карусели снимка было ясно видно, что девочка повернула смеющееся личико к человеку, сидевшему сзади и крепко державшему ее. Ее смех и его улыбка.

– Это Джеффри.

– Кто?

– Брат Майкла, Джеффри. Он обычно приезжает каждый год с острова Мэн, где он живет, специально чтобы свозить Эмили на ярмарку. – Диана снова улыбнулась. Сегодня, заметила Жаклин, она часто улыбалась как тогда, когда они были в Йоркшире. Она считала, что это хороший знак. – Он не смог бы относиться к Эмили лучше, если бы она была его родной дочерью. Я думаю, что Майкл иногда сильно ревнует ее к Джеффри. Но разве так не всегда бывает с братьями?

– Мужчины, – засмеялась Джеки. – Любой мужчина будет так поступать. Все они одним миром мазаны.

Хотя они жили поблизости от площадки для игр, Джоан Шепперд редко заходила туда. О да, она иногда сокращала путь между Черч-стрит и Дерби-роуд, особенно если это был приятный день. Но редко случалось, чтобы она сидела, как сейчас, на скамейке около зеленой лужайки для игры в кегли, где неподалеку магнолия распускает весной свои роскошные цветы. Как жаль, что эти цветы не держатся долго. В некоторые годы бывает достаточно одного хорошего порыва ветра, чтобы на магнолии не осталось ни цветка.

До нее доносились голоса детей с качелей. Теперь они расположены в двух местах: несколько качелей около зеленой площадки, остальные – ближе к воротам. Они всегда заполнены детьми, погода здесь не играет особой роли. Многие дети знают ее, и, когда она проходит мимо, раздаются голоса: «Миссис Шепперд! Миссис Шепперд! Миссис! Миссис!» Дети постарше играют в мяч, становясь в круг, или в футбол. Мужчины в тренировочных костюмах бегают по дорожке, круг за кругом, проверяя себя по часам. Другие, как Стивен, не собирающиеся бить рекорды, удовлетворяются легким бегом, не спеша рассматривают, что творится кругом.

Когда она увидела, что к ней направляется Резник, огибая край зеленой площадки, в своем бесформенном развевающемся плаще, ее первой мыслью было отвернуться, сделать вид, что она не заметила его, тогда он никогда не узнает ее. Но она понимала, что делать это поздно. В отличие от детей, которых учила Джоан, она знала: когда вы отнимете руки от лица и откроете глаза, призрак никуда не исчезнет.

Резник сел рядом с ней, стянул с себя плащ. Некоторое время они сидели молча. Недалеко прошумел поезд, отвозивший болельщиков в сторону Мансфилда. Этот город Резнику удалось посетить, когда «Каунти» была в той же группе и совершала выездные игры. Помнится, сильный ветер, сдувавший снег с холмов, превратил игру в какую-то насмешку, что буквально взорвало Резника. Ему удалось спасти свои пальцы от обморожения только тем, что без конца покупал сдобные булочки и ел их, зажимая между руками в перчатках.

– Кто-то связывался с нами сегодня утром, – сказал Резник, – и сообщил некоторую информацию. Она касается вашей работы и – косвенно – вашего мужа.

Джоан Шепперд продолжала смотреть, как какая-то мать качала своего малыша на качелях: туда-сюда. В одном повторяющемся ритме.

– Она была полезной. В этом нет никакого сомнения. Мы благодарны. Только я не уверен, что ее будет достаточно.

Мать была осторожна. Джоан отметила, что никогда нельзя допускать, чтобы качели поднимались слишком высоко, иначе ребенок может испугаться, и никогда нельзя толкать слишком резко.

– Я никогда не дам показаний против мужа, инспектор, даже если я буду убеждена, что он поступил неверно. Даже если он сделал что-то ужасное. Я не смогу никогда заставить себя поступить так. Ни на суде, ни у вас. Извините меня.

Резник просидел там еще какое-то время, прокручивая в голове все вопросы, которые он мог бы еще задать. Когда он убедился, что ни на один из них не получил бы ответа, встал и ушел прочь.

– 43 —

Эту часть города Рей презирал больше всего, от «Миллет» и «Маркса», мимо «Си энд Эй» до того места, где работала Сара. По мере приближения выходных здесь становилось все хуже. Около церкви чаще совали в лицо петиции о политических заключенных или о необходимости создания подсобных сельскохозяйственных угодий при фабриках. Все левые ожидали, что вы будете платить деньги за газету, в которой нет спортивного раздела или программы телепередач. Затем эти чудаки с плакатами, чтицы вслух текстов из Библии. Это был какой-то кошмар. «Вся эта паршивая команда, – заявлял его отец, – хочет, чтобы их посадили под замок». Обычно Рей не обращал внимания на то, что говорил отец, но в этом случае он считал, что отец прав.

Вначале он не заметил Сару, огорчился, думая, что она взяла свободный день, но потом увидел, как она выходила из складского помещения в глубине магазина. Прежде чем войти, Рей подождал, пока она наполнила конфетами отдельные секции.

Сара, которая уже разглядела его через стекло, продолжала заниматься своим делом и не прекратила этого даже тогда, когда он встал около ее плеча.

– Что происходит? – спросил Реймонд.

– О чем ты говоришь?

– Почему ты не говоришь со мной?

– Ты сам видишь, – заметила она, разравнивая клубничную карамель металлическим черпаком. – Я занимаюсь делом. – Затем повернулась к нему лицом. – Рей, я занята.

– Я всего лишь поздоровался.

– Привет.

– Казалось глупым болтаться дома, понимаешь, я был готов… Я думал, что приду, увижу тебя, побудем вместе на улице.

Сара бросила взгляд на управляющую, которая следила за ними с застывшим лицом. Сара подвинула три банки и начала укладывать в секцию блестящие разноцветные леденцы.

– В любом случае тебе нет необходимости дожидаться здесь.

– Я думал, что мы выйдем отсюда…

– Нет, мы не пойдем.

– Что ты имеешь в виду?..

– Рей, говори потише, пожалуйста.

– Ты сказала, что сегодня вечером увидимся.

– Так и было. Теперь я передумала.

– Почему нет?

– Я должна помочь матери. Рей схватил ее за руку.

– Ты хочешь сказать, что не желаешь видеть меня. Так ведь, не правда ли? Только у тебя не хватает смелости взять и прямо сказать мне это.

Управляющая направилась к ним с видом разъяренной осы.

Пальцы Рея сильно сжали руку Сары, она была уверена, что останутся синяки.

– Сара? – окликнула управляющая.

– Завтра, – сказала Сара. – Завтра, после работы. Я обещаю. Теперь уходи. Уходи.

– Сара, – заявила управляющая, – вы знаете, что у нас существуют определенные правила.

– Да, мисс Тренчер, – отозвалась Сара, покраснев. «Мисс Тренчер, – подумал Рей, – уродливая корова, которой требуется хорошая взбучка. Опустить ее голову в таз со всякой требухой и всыпать как следует сзади». Засунув руки в карманы, Рей не спеша двинулся к выходу.

– Это ваш приятель, Сара?

– Нет, – ответила Сара, покраснев еще больше.

– Я не хочу, чтобы он снова появлялся в этом магазине. От него дурно пахнет.

Резник стоял в очереди у прилавка небольшого продовольственного магазина, терпеливо слушал, как продавцы болтали по-польски со стариком в плохо сшитом костюме и полной женщиной с авоськой, выбиравшей семь различных сортов колбасы и рассказывавшей последние новости о своей двоюродной сестре в Лодзи. Но в этот день он был раздражен и в конце концов прервал ее, заслужив не очень доброжелательное замечание.

К тому времени, когда он опустил сумку с селедкой, тремя четвертями фунта ливерной колбасы, четвертью фунта черных маслин, сырным пирогом и сметаной на пол и забрался на высокий табурет у кофейного прилавка, у него не было никакого желания увидеть на другом табурете Сьюзан Олдс с ее надменной улыбкой.

– Каппучино? – спросила Марсия, грузная остроумная девушка, которая ездила на мотоцикле и играла на бас-гитаре в рок-оркестре.

– Эспрессо.

– Маленькую или полную?

– Полную.

– Я плачу, – сказала Сьюзан Олдс, подойдя к табурету рядом с ним.

– Возражений нет, – кивнул в ответ Резник. Сьюзан сняла с плеча сумку и положила на полку под стойкой.

– Что-нибудь к кофе? – спросила она, показав на горку мягких сдобных баранок и рожков с кремом под пластиковым колпаком.

Резник покачал головой.

– Хм, – улыбнулась она, посмотрев на его выпирающий живот, – думаю, это уже не имеет значения.

Резник выпрямился, втянув живот. Марсия поставила перед ним эспрессо, и Сьюзан Олдс протянула пятифунтовую купюру, не убирая руку в ожидании сдачи.

– Если мой клиент не остановится и подаст на вас в суд, вам может понадобиться каждый пенс, которым вы располагаете.

– Килпатрик?

– Угу.

– Я уверен, что вы дадите ему совет получше. Сомневаюсь, чтобы он захотел слышать о своих сексуальных увлечениях во всех новостях.

– Я не относила вас к категории не в меру щепетильных. – Сьюзан Олдс медленно подняла бровь.

– Еще одна ошибка. – Резник отпил кофе. Сьюзан засмеялась, понимая, что он, скорее всего, говорит правду. Однажды, в полупьяном состоянии (слишком много шампанского после блестящей победы), она сделала даже не первый шаг, а дала понять, что не была бы шокирована или оскорблена… Резник тут же разъяснил, что их отношения являются сугубо профессиональными и уже близки к тем границам, которые он не хотел бы переходить.

– Как с Эмили Моррисон, – спросила Сьюзан Олдс, – ее еще не нашли?

В ответ Резник лишь отрицательно покачал головой.

– Нисколько не ближе к тому, чтобы зацепить ниточку?

Бабушка Глории полагала, что она узнала на рисунке Стивена Шепперда как человека, которого помнила по школе, но она не уверена, что он когда-либо разговаривал с Глорией. Вновь была допрошена старшая преподавательница. Результатом было то, что она теперь не уверена, была ли в раздевалке Глория. Линн Келлог встретилась с Джоан Шепперд в конце школьного дня и увидела лишь сжатые губы и леденящий взгляд.

– Нет, – заявил Резник. – Он допил кофе и потянулся за своей сумкой. – Спасибо за кофе, – поблагодарил он и заторопился к выходу.

– Я здесь, чтобы увидеть Дебби, – сказала Линн Келлог. В дверях стояла мать Дебби в своем строгом кримплене.

– Вы ее приятельница?

– Не совсем. Но мы знакомы.

– Вы приятельница Кевина. – Это прозвучало как обвинение в распространении заразной болезни или в совершении позорного поступка.

– Да, Кевин и я работаем вместе.

– Я не думаю, что Дебби захочет увидеться с вами. Линн приняла позу, которая свидетельствовала, что от нее будет не так просто отделаться.

– Я думаю, что должна.

Если бы было такое место, куда они могли бы пойти, они несомненно сделали бы это, но им пришлось довольствоваться машиной Линн. Дебби была, с одной стороны, рада случаю выбраться из дома, от своей матери, но, с другой, обеспокоена, потому что не знала ни как себя вести, ни что следует говорить.

Вокруг них становилось холоднее и темнее, а они говорили о ребенке, о попытках Дебби получить еще одну работу на неполный день, об одежде, но не о том, о чем должны были говорить.

– Как Кевин? – внезапно спросила Линн, прервав на полуслове рассказ Дебби о кольцах для зубов малышей.

– Я не знаю, – сфальшивила та.

– Ты его видела?

– Однажды. Только однажды, недавно. Не было ничего хорошего. Это было бесполезно.

– Почему ты так думаешь?

– Мы спорили. Мы просто спорили.

– А чего ты ожидала? – резко спросила Линн.

– Ну…

– Ну, что?

– Какой во всем этом смысл? Сама подумай: вот увиделись с ним после такого длительного перерыва и не нашли ничего лучшего, как только ругаться.

– Это потому, что так было все время.

– Что ты имеешь в виду?

– Послушай, – Линн повернулась к ней, – почему вы разошлись, каковы причины, кто кого покинул – все это не мое дело. Но с учетом всего, что произошло, вам просто необходимо выяснить отношения. С этого и надо начать.

– Какой смысл?

– Смысл заключается в том, чтобы попытаться разобраться в происшедшем. Поспорить, чтобы найти истину. События пошли неверно. Вам не надо бросаться в объятия друг друга. Этого надо добиваться трудом, и это будет нелегко, но это надо сделать. – Линн ждала, чтобы Дебби снова посмотрела на нее. – Если ты не хочешь, чтобы все закончилось. В таком случае я думаю, что тебе следует быть честной и подать на развод.

– Нет.

– Почему нет?

Дебби не ответила, вместо этого она посмотрела в окно на ряд почти одинаковых домов, в которых светились огни. По дороге на роликовой доске катался взад-вперед мальчик лет двенадцати в красной с белым шерстяной шапке. Он без конца наезжал на бровку тротуара и съезжал с нее. В машине было достаточно холодно, и руки у нее покрылись гусиной кожей.

– Он отец ребенка, – заметила Линн.

– Он не ведет себя так.

– Тогда, может быть, об этом и следует поговорить с ним, затем дать ему еще один шанс.

Дебби вновь смотрела прямо через ветровое стекло.

Хорошенькое личико с маленьким ртом и крошечным шрамом на левой стороне подбородка.

– Он пришел ко мне однажды вечером, – спокойно сказала Линн. – Прямо но мне домой, хотя было поздно. – Дебби смотрела теперь на нее, стараясь не пропустить ни одного слова. – О, ничего не произошло. Мы выпили кофе, поговорили. Говорили о тебе. Но это могло случиться, и в какой-то день это случится. Не со мной, я этого не имела в виду. Но с кем-то. И не потому, что Кевин хочет этого, а потому, что ему нужен кто-нибудь. Он любит тебя и любит ребенка, но не знает, как это сказать. – Линн улыбнулась. – Дебби, ты вышла за него замуж, ты знаешь, каков он. Ему нужна твоя помощь, он должен знать, чего ты хочешь, а сейчас ты просто-напросто отталкиваешь его.

Линн слегка коснулась плеча Дебби.

– Я думаю, тебе следует позвонить ему. Так или иначе, но ты должна действовать. И, Дебби, не откладывай это надолго.

Уже выйдя из участка, старший инспектор резко развернулся и поспешил обратно в свой кабинет. В справочнике он нашел номер телефона университета и домашний телефон Вивьен Натансон. В прошлый раз, когда он был в ее квартире, он был в плохом настроении. Поэтому его самолюбие не пострадает, если он позвонит ей и скажет об этом. Извинится и, возможно, предложит встретиться снова, выпить по рюмочке.

Ему понадобилось десять минут, чтобы понять, что он не будет делать ничего подобного. Прочитав еще раз листок бумаги, на котором были записаны оба номера, Резник бросил его в корзину для мусора, выключил свет и снова двинулся к выходу.

– Великолепно! – объявила Линн Келлог, входя в свою квартиру и осмотрев все кругом. – Просто великолепно! – заявила она вновь. На обоих стульях лежали груды белья, ожидающие, когда его коснется утюг. Из-за стенных часов выглядывали счета, ждущие оплаты, да и сами они остановились, по-видимому, недавно, так как села батарейка. На столе не было ничего, кроме двух писем, которые она получила на прошлой неделе, оба от ее матери, и оба ждали ответа. Она знала, что в холодильнике есть банка диетической пепси, сморщенный тюбик томатной пасты и все. Она прекрасно все это знала, не заглядывая в холодильник. Авторитет для других, и какой позор, что ты не можешь сделать что-либо для собственного счастья.

– 44 —

Резник лежал уже несколько минут, не осознавая до конца, что не спит. В голове проносились отрывочные фрагменты каких-то разговоров. Из-за усиливающегося мороза на улице Диззи удостоил своим вниманием кровать Резника. Шепперды, сидя в своей гостиной, объясняли ему, почему они не видели фоторобот бегуна в телевизионной программе. «Мое молоко». Кто сказал это – Стивен или Джоан? Один из стаканов был опрокинут. «Удобно», – подумал тогда Резник. Молоко перед сном. Оно было разлито по всему ковру, и там еще было пятно, на которое ему показали как на доказательство. Ему хорошо запомнилось это пятно. Его собственное вежливое выражение сожаления, сделанное совершенно необдуманно, а все это не что иное, как отвлечение от существа дела. Пятно.

«Стыд», – сказал он. А Джоан Шепперд ответила: «Да, мы недавно… мы не так давно сменили его».

Теперь Резник проснулся окончательно.

Бригада судебных медиков нашла под ногтями Глории Саммерс крошечные обрывки волокон половика. Что бы ни случилось с Глорией, она боролась с нападавшим на нее человеком. Где? На ковре в гостиной дома постройки тридцатых годов, за окнами с кружевными занавесками? И, если он напал на нее там, был ли это первый из многих ударов? Кровь. Пятно. «Мы не так давно сменили его». Резник хотел знать когда. И, если старый ковер был снят, что с ним сделали, нуда его увезли?

Через двадцать минут Резник, небритый, с мешками под глазами, стоял у входа в дом Скелтона, дожидаясь, когда ему откроют дверь.

Было еще темно. Двое мужчин сидели в маленькой комнате с дверью, ведущей прямо в холл, которая называлась кабинетом Скелтона. Все стены были заняты полками с книгами: уложенная в строго алфавитном порядке коллекция профессиональных обзоров и мемуаров, справочников, официальных докладов из министерства внутренних дел и Полицейского Фонда, аккуратных подшивок такой периодики, как «Полис» и «Полис ревью». К удивлению Резника, имелись даже такие разделы, как механика двигателей, домашние приспособления, японское искусство и культура. Меньшее удивление, естественно, вызывали разделы о злоупотреблениях лекарствами и их лечении, о детской преступности, оздоровительном беге и диете. В углу кабинета в образцовом порядке стояли коробки с надписями «Расписки и страховка», «Отпуска и заявления». Имелся также зеленый двухэтажный шкаф для папок с делами: А-Н и О-Я. Именно сюда, в нижний раздел шкафа, и тянется обычно Скелтон за бутылкой, очевидно, в отделение буквы «Ш» – шотландское виски. Однако Резник не был в этом уверен. Во всяком случае, он кивнул, когда его шеф протянул ему кружку с растворимым кофе.

– Наполните ее кипятком для меня, Чарли.

Резник сделал это. Подозреваемый имел прекрасную возможность знать обеих девочек, по его собственному признанию, знал одну из них. Его положение в той и другой школах как человека, выполнявшего там различные работы, так и через близкие отношения с одной из учительниц, делали его в глазах учеников в какой-то мере официальным лицом, которому можно было в чем-то и доверять. Иногда он прибегал на площадку для игр, где, как известно, бывали обе девочки и откуда исчезла одна из них. Имелось подозрение, сильное, но не окончательное, что он совершал пробежку вблизи дома второй девочки приблизительно в то время, когда она исчезла. Подозреваемый отрицает это, предоставив алиби, которое не выдерживает проверки. Более того, кто-то, возможно, даже жена самого подозреваемого, обратила внимание полиции на тот факт, что он имел контакт с первым ребенком, а также и со вторым. Она намекала, что имеются неоспоримые доказательства вины подозреваемого, однако отказалась сообщить, какими конкретными фактами располагает. Не похоже ли это на то, что она как бы говорила: посмотрите, ответы рядом, если только вы тщательно пошарите вокруг, чтобы обнаружить их.

Скелтон попробовал свой кофе, сделал его покрепче, добавив еще чуточку виски. Сверху приглушенно донесся звук спускаемой воды из унитаза – вставала его дочь или жена.

– Ну что, нужен ордер на обыск, Чарли, машины и дома, так?

– Да, – ответил Резник, – и дома, и машины.

Около семи автомобили выехали на дорогу. Утро было холодное, окутанное темнотой и морозом. По встречной полосе проехал молоковоз, крутя педали велосипеда, мимо промчалась медицинская сестра, чтобы заступить на утреннее дежурство в «Квинзе», Резник перехватил с улыбкой девушку, развозившую газеты. Она вскинула на него глаза и, не говоря ни слова, передала принадлежавшую Шепперду «Телеграф» в его протянутую руку. Грэхем кивнул головой, резко постучал в дверь и, нажав на кнопку звонка, держал ее, не отпуская. В доме зажглись огни, послышались шаги и взволнованные голоса.

– Миссис Шепперд…

Джоан Шепперд уставилась на группу одетых в пальто мужчин и одну женщину, стоявших неподвижно. Их дыхание застывало в воздухе в виде синеватых облачков.

– Миссис Шепперд, – обратился к ней Резник. – У нас есть ордер на обыск…

Прижав у горла свой халат, она отступила в сторону, чтобы позволить им войти.

– Джоан, какого черта?.. – Стивен Шепперд стоял на самом верху лестницы в полосатой пижамной куртке поверх рубашки, обычных серых брюках и ковровых домашних тапочках.

– Я думаю, – сказал Резник, когда другие члены его команды проходили мимо, – что было бы неплохо, если бы вы и ваша жена посидели где-нибудь, пока мы не закончим.

Шепперд колебался, глаза бегали по сторонам, пока не остановились на застывшем лице жены.

– Мистер Шепперд…

Он прошел прихожую, направляясь в сторону гостиной.

– Вероятно, лучше не там, – остановил его Резник. – Думаю, именно там нам придется потрудиться. Вот… – Он протянул Шепперду газету… – Почему бы не почитать ее на кухне?

Без разговоров Шепперды отправились на кухню и почти автоматически сели за маленький столик. У дверей, сложив руки и с ухмылкой на лице, остался стоять Марк Дивайн.

Патель и Линн производили обыск наверху, комната за комнатой, проверяя прежде всего наиболее подозрительные места, а именно – комоды и буфетные шкафы. В гостиной Миллингтон и Нейлор сдвигали всю мебель к центру, чтобы проще было осмотреть ковер с краев.

– Извините, – Резник выглянул из-за плеча Дивайна, – не будете ли вы любезны дать нам ключи от вашей машины?

Ключи взял констебль-детектив Хансен, специально приглашенный сюда как специалист по автомобилям. Он сразу с улыбкой отправился к стоявшей у обочины машине.

Прошло тридцать минут, и за все это время ни муж, ни жена не двигались с места. Более того, лежащая между ними газета так и осталась сложенной и непрочитанной. Глаза Стивена были или закрыты или устремлены на свои руки с огрубевшей кожей на подушечках ладоней и на концах пальцев. Джоан лишь смотрела на мужа.

Дивайн вздыхал время от времени, переступал с ноги на ногу, забавлял себя размышлениями о том, что может случиться с человеком типа Шепперда, если он попадет в тюрьму.

– Когда был положен ковер в гостиной? – спросил Резник.

– Прошлым летом, – припомнил Стивен.

– В сентябре, – уточнила его жена.

– А старый ковер? Что с ним сделали?

– Вы хотите, чтобы мы снова постелили его?

– Если это возможно.

Стивен закашлялся и заерзал на стуле. Три человека смотрели на него, но он избегал их взглядов.

– Я работал над тормозами, – произнес он.

– В жилой комнате?

– Я не хотел поднимать шум, таща вниз по лестнице в мастерскую инструменты, приспособления и прочее.

– Он не хотел, чтобы грязное масло пролилось на его драгоценные инструменты, – заметила Джоан, – вместо этого он разлил его по всему ковру.

– Мне не повезло, – отреагировал Стивен.

– Это было что-то ужасное. Испорчены ковер, половик – все.

– Мы говорили уже давно о том, чтобы сменить ковер, – сопротивлялся Стивен.

– А что насчет половика? – поинтересовался Резник. – Кроме ковра был ведь еще половик?

Джоан подтвердила кивком головы.

– Стивен прав. Старый ковер был выношен и стал тонким. Мы купили половик что-то около года тому назад, чтобы скрыть потертости.

– Какого цвета был ковер?

– Синий. Но он выцвел, вы понимаете. Стал чем-то вроде серо-голубого.

– А половин?

– Клетчатый. Я не помню, каких точно цветов, он мог и не быть настоящей шотландской расцветки, конечно, но рисунок был такого рода. – Резник был уже готов спросить, какие цвета были преобладающими, когда она добавила: – Но не темный, зеленый и красный.

– Что вы сделали с ними, с ковром и с половиком?

– Свезли их на свалку, – отозвался Стивен.

– На какую?

– На ближайшую, в Данкирк.

– Непросто было везти ковер такого размера?

– Привязал на крыше автомобиля, – невозмутимо пояснил Стивен.

– Надеюсь, после того как вы поставили обратно тормоза, – улыбнулся Резник, вынудив Дивайна хихикнуть в кулан.

– А половик? – спросил Резник. – Вы его также прикрепили к крыше автомобиля?

Стивен покачал головой.

– Я положил его в багажник.

Одежда, которую Стивен надевал для пробежек, лежала в корзине для грязного белья в ванной комнате и дожидалась стирки. Это был темно-синий тренировочный костюм с красной и белой полосами вокруг воротника, с ярлыком фирмы «Сен-Мишель» с внутренней стороны, белая шапочка, плотные белые хлопчатобумажные носки. Пара кроссовок «Рибок», в углублениях подошв которых были земля и зола, стояла рядом с другими ботинками на дне гардероба. Все были в пакетах и с соответствующими надписями.

Диптак нашел в ящике комода, где хранились рубашки Шепперда, фотоаппарат с объективом «Олимпус АГ-10», который легко умещался в кармане или в ладони руки.

В стенном шкафу возле кровати, на которой спала Джоан Шепперд, Линн обнаружила флакончик с напечатанным типографским способом предупреждением о необходимости прятать лекарство от детей – «Диазепам, 10 мг». Там еще оставалось двадцать с лишним таблеток.

В другом ящике она нашла фотографию класса Джоан Шепперд, последний день летнего семестра. Человек тридцать детей окружали ее на площадке для игр. Джоан выглядела покровительственно, улыбаясь в объектив. В первом ряду, поджав под себя ноги и несколько морщась от солнца, сидела Глория Саммерс.

Белый комбинезон констебля Хансена был вымазан черным, и он сменил уже вторую пару перчаток. Он получил указание обратить особое внимание на багажник, он и занимался именно этим.

«Черт их возьми, – думал Дивайн, – как долго они еще собираются сидеть там, как экспонаты музея восковых фигур? Не предложат даже ломтя поджаренного хлеба или чашку чая!»

Миллингтон оставил Нейлора делать пометки на половицах у камина, которые хотя бы немного изменили свою окраску, что могло случиться, когда что-то пролилось на ковер и затем просочилось через него. Как давно или недавно это произошло, нельзя сказать, пользуясь невооруженным глазом. Но судебные медики, когда они прибудут, смогут составить более определенное мнение.

Сержант спустился в погреб, где Резник с осторожностью двигался вокруг верстака, среди блестящих инструментов.

– Все это просится на выставку, – восхищенно произнес Миллингтон. – Этот педераст тратит больше времени на то, чтобы они блестели, чем фактически пользуется ими.

Резник вспомнил, в какой изысканной манере патологоанатом поправлял свои очки. «Глубокий пролом в затылочной части черепа, обширные внешняя и внутренняя гематомы. Почти несомненно – удар».

– Берите их, – приказал он, – все до одного.

В то время, когда сержант занимался этим, Резник начал просматривать узкие ящички в шкафу: винты с бронзовыми головками, шесть различных сортов гвоздей, сверла, листы шнурки – от грубой до самой тонкой. Между этими листами Резник и обнаружил фотографии. Задержав дыхание, он разложил их на верстаке, как колоду карт.

– Черт возьми! – воскликнул Миллингтон. Резник не произнес ни слова.

Всего было двадцать семь фотографий размером с открытку. Многие из них были несколько смазаны, не в фокусе. Очевидно, или двигался объект съемки, или же снимки делались не совсем твердой рукой. Большинство, но не все, были сделаны на природе, в каком-то парке с качелями. Молодые девушки в джинсах или в купальных костюмах, с открытой грудью, лишь в одних трусах, девочки, машущие руками в сторону камеры, смеющиеся, танцующие, прыгающие через голову. Была одна фотография – слишком темная, чтобы разобрать, что на ней снято. Очевидно, ее делали в коридоре. Была и такая, которая делалась со вспышкой в классной комнате. Четыре последних, которые выложил Резник, были сделаны в плавательном бассейне. На самой последней из них, на краю бассейна стояла худенькая девочка с проглядывающими ребрами, ее пальчики зажимали нос, и она была готова вот-вот прыгнуть в воду.

С первого взгляда на фотографиях не было видно Глории Саммерс, но была Эмили, Эмили Моррисон. Вот она в центре группы, а вот – ближе к заднему плану снимка. Вот она на качелях, весело дрыгает ногами, а рот широко раскрыт не то от удовольствия, не то от страха. Вот она повернулась на голос, который узнала, лицо оживленное, широко раскрылись глаза.

Резник аккуратно сложил фотографии и сунул их в пластиковый пакет, который убрал во внутренний карман куртки вместе со своим бумажником.

– Закончите здесь сами, – бросил он Миллингтону, направившись к лестнице.

Линн Келлог встретила его в прихожей. В руке она держала фотографию класса. Резник взглянул на нее и кивнул.

– Оставайтесь там и расспросите миссис Шепперд. – Он двинулся дальше. – Оставьте с собой Диптака.

Дивайн посторонился в дверях, чтобы пропустить его в кухню, Резник обошел Джоан Шепперд и властно опустил руку на плечо ее мужа.

– Стивен Шепперд, я арестую вас в связи с убийством Глории Саммерс и подозрением в убийстве Эмили Моррисон. Вы можете не говорить ничего, но то, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Тело Шепперда, напрягшееся под рукой Резника, постепенно расслабилось, дыхание стало тяжелым, а по лицу покатились слезы. Лицо Джоан Шепперд, сидевшей рядом, застыло в презрительной маске.

– 45 —

– Я думала, что сегодня уж ты мог бы помочь мне, Джек, – укоризненно произнесла жена Скелтона, – в такой-то день.

Скелтон мрачно кивнул. Действительно, завтра будет знаменательный день – день рождения его тестя, восемьдесят первый. Сегодня, чтобы все приготовить, надо целый день биться, как муха о стекло. Старин должен приехать сегодня днем в 5.27 из Ковентри. Год тому назад, когда ему исполнялось восемьдесят, днем в субботу приезжала команда футболистов «Лидс», и жене Скелтона и ее отцу пришлось искать убежища в женском туалете, поскольку на платформах шло ожесточенное сражение между футбольными болельщиками.

С раннего утра в субботу начинался съезд членов семейства: двоюродные братья и сестры из Уттоксетера и Рилла, холостые тройняшки из Видмерпула, методистский священник из Гуля.

– Я, по крайней мере, надеялась, что ты привезешь вино, которое мы заказали у «Трешерса», и обещала, что мы заберем до полудня торт у «Бердса».

Скелтон подошел к жене, чтобы поцеловать ее в лоб. Он был уверен, что она ухитрится отлично проделать все это сама и даже лучше, по всей вероятности, чем с его помощью.

– Прости, дорогая. Но это неотложное дело свалилось на меня именно сегодня.

Взгляд, которым она его наградила в ответ, давал понять, что она с трудом заставила себя поверить мужу. Пройдя половину пути до гаража, он остановился и повернулся, удивившись, что его жена все еще стоит на пороге. Но это была Кейт, замершая в дверях в своей шокирующей, пренебрегающей всякими принятыми нормами одежде. Ее черные джинсы были разорваны поперек около колен, на плече висела матерчатая сумка. Скелтон не знал, возвращается ли она домой или собирается уходить.

– У нас двадцать четыре часа, Чарли.

– Двадцать три, – уточнил Резник, бросив быстрый взгляд на свои часы, – десять минут в ту или другую сторону.

– Мы попросим еще тридцать шесть или тридцать пять, если они понадобятся нам.

– Мы арестуем его до этого, сэр.

– Действительная уверенность или только оптимизм?

– Мы представим ему фотографии, и, я думаю, он начнет говорить.

– А если не начнет?

– Нити, которые Хансен нашел в изобилии в багажнике его машины, мы дали специалистам из лаборатории, чтобы они сравнили с теми обрывками, которые были найдены на теле Глории. Они также проведут анализы пятен на полу гостиной, на молотке и других подобных вещах в подвале. Несомненно, хотя бы один из них будет результативным.

– А не кажется ли вам, что все это пустая трата времени? Ковер уже давно в печи для сжигания мусора.

– Более чем вероятно. Но я отправил туда Марна Дивайна, так, на всякий случай.

Скелтон играл с колпачком своей «вечной» ручки.

– У него есть адвокат?

– По-видимому, нанял. Заехал на «Фестиваль Арнольда Беннетта», где собирается эта публика.

– Кого?

Резник не знал. Да и все, что он слышал об Арнольде Беннетте, это что писатель и юрист чертовски здорово готовил омлет, который и был назван его именем.

– Заворачивай гайки полегоньку, Чарли, не забывай того, что произошло вчера.

– Да, сэр.

«Никаких вариантов, – думал Резник, – второй раз он не совершит ошибки, недооценив Шепперда»

Обычно субботний день Джоан Шепперд протекал следующим образом. Она собирала все полотенца, включая кухонные, и решала, какие из них требуется вначале замочить с отбеливающим порошком, а какие можно заправить сразу в стиральную машину. Затем вытирала пыль с мебели и пылесосила весь дом сверху донизу. Одевалась и шла прогуляться по бульвару, вокруг залива, переходила мост к Сейнсбери. На обратном пути, уже с покупками, она заходила в кафетерий «Хоумбейс» выпить чашку чая с датским печеньем.

В эту субботу она ничего не сделала, хотя на часах было уже пятнадцать минут десятого. Правда, у нее была возможность выпить чашку чая – Линн Келлог попросила разрешения сделать чай, – но Джоан сделала лишь несколько маленьких глоточков.

– Вам следует чего-нибудь поесть, – заметила Линн. Джоан медленно посмотрела на нее.

– Я приму одну из моих таблеток.

Линн отправилась в спальню и принесла флакончик, поставив его на стол рядом со стаканом воды.

– В шкафу около кровати вашего мужа была фотография вашего класса, – сказала Линн, сидя на стуле, который раньше занимал Стивен. – Как вы думаете, зачем он держал ее там?

Джоан вытряхнула одну таблетку себе на ладошку.

– Понятия не имею. – Она положила таблетку на язык и запила водой, правда, не без труда. – Думаю, что она попала туда по ошибке.

Миллингтон держал фотографию обеими руками.

– Кого вы узнаете здесь? Стивен Шепперд моргнул.

– Джоан, конечно, мою жену.

– Кого еще?

– Я не знаю, есть ли там кто-либо еще, кого я знаю.

– Посмотрите еще раз.

Шепперд, казалось, внимательно рассматривал фото, но время шло, а никакого ответа не было.

– Вы смотрите, мистер Шепперд? – спросил Миллингтон.

– Я должен просить вас не придираться к моему клиенту, – вмешался адвокат, заработав при этом от Резника такой незабываемый взгляд, который, казалось, мог испепелить того на месте.

– Посмотрите внимательнее, – предложил Миллингтон, подвинув фотографию поближе. – Скажем, в нижнем ряду.

– Вспомните, – вмешался Резник, – о ном вы говорили вчера. Это записано на пленку.

– Это она? – Шепперд как бы удивленно выпучил глаза.

– Кто?

– Девочка, Глория.

– Это вы должны сказать мне.

– Я полагаю, что это могла бы быть она. Хотя и не очень похожа.

«Хорошо, – подумал Резник, – поиграй, потяни время, мы посмотрим, кто из нас в конце концов окажется более терпеливым»

– Почему вы держали эту фотографию около своей кровати, мистер Шепперд?

– Она не была около моей кровати.

– Она была в шкафу возле вашей кровати.

– Это не одно и то же.

– Это очень близко.

– Все равно это не то же самое…

– Так что?

– То, что вы сказали, звучит так, как если бы я поместил ее туда, чтобы смотреть на нее.

– А что еще можно делать с фотографией? Шепперд начал было отвечать, но раздумал и вместо этого посмотрел на адвоката. Резник и Миллингтон также смотрели на него, как бы призывая его вмешаться. Это был тощий седой мужчина лет шестидесяти, в очках в темной оправе. Его синий костюм был помят после путешествия в автомобиле, и он даже забыл снять с лацкана своего пиджака пластиковую карточку делегата «Фестиваля Арнольда Беннетта». Большая часть его профессиональной жизни прошла в защите прав на недвижимость и взыскании убытков.

– Вот что я вам скажу, Стивен. – Резник поднялся на ноги и позволил себе несколько размяться. – Уже осталось не так много времени до того, как мы сможем устроить перерыв. Думаю, однако, что вы, возможно, еще до перерыва могли бы сказать нам что-либо и о других фотографиях.

Шепперд приложил обе руки к вискам, и Резник догадывался, что под ними в мозгу бьется желание сочинить хоть какую-нибудь историю. Чарли неторопливо достал из кармана пластиковый пакет и пересыпал фотографии из пакета в другую руку.

– Например, об этой. – Резник бросил первую из них на стол прямо перед носом Шепперда. – Или этой. Или этой.

Глаза Стивена Шепперда были закрыты, плотно сжаты. Но Резник полагал, что все равно он знал в деталях все, что было изображено на каждой фотографии, как это бывает в хорошо запомнившихся снах.

После того как Линн Келлог потратила совершенно впустую три четверти часа, пытаясь склонить миссис Шепперд к сотрудничеству, она была уверена, что зря теряет время. Она позвонила, чтобы поговорить с Резником, но он находился в комнате для допросов. Поэтому она попросила соединить ее с суперинтендантом.

– Совершенно верно, – согласился с ней Скелтон, – возвращайтесь сюда.

– А что в отношении Моррисонов, сэр? Не думаете ли вы, что мне следовало бы заехать к ним, сообщить, что под арестом находится подозреваемый?

– Нет. – Скелтон был категоричен. – Еще слишком рано.

Но к тому времени Лоррейн и Майкл Моррисоны уже знали об этом.

Все репортеры, специализирующиеся на преступлениях, имеют друзей в нужных местах, и один из хороших друзей местного репортера был дежурным по участку, когда туда доставили Стивена Шепперда. Телефонный звонок, краткий и безобидный, и репортер был уже на пути в дом Моррисонов. Наклон головы зачастую выразительнее, чем подмаргивание глазом.

Прошлой ночью Майкл Моррисон смог уснуть только с помощью бутылки болгарского красного вина и видеофильма «Ласт Пикчер Шоу» К счастью для Лоррейн, видеомагнитофон был перенесен вниз. Майкл уснул на диванчике, а когда проснулся, обнаружил, что лежит на полу. Он забрался на кровать и натянул на себя одеяло. Там он и находился, когда появился репортер, чтобы узнать реакцию Моррисонов на свежие новости.

Лоррейн была поражена, быстро собралась и теперь металась по кухне, хватаясь за кастрюли и коробки и тут же ставя их на место. Что она чувствовала в это время, она не смогла бы объяснить. Нет, она понимала. Арестованному человеку были предъявлены обвинения в обоих преступлениях. Лоррейн не хотела вспоминать Глорию Саммерс и детали, о которых писали газеты. Это было выше ее сил.

Репортер удалился, чтобы написать сообщение, которое, без сомнения, займет первые полосы национальных газет. Лоррейн сказала пару фраз, которые можно будет привести полностью, не так много, как он хотел бы. Но она обещала, что Майкл и она поговорят с ним еще позднее. А пока она хотела разбудить мужа и сообщить ему новость.

Она нашла номер телефона полицейского участка и попросила Линн Келлог.

– Алло, – произнес голос, – констебль-детектив Келлог слушает.

– Я думала, вы собирались известить нас, – сказала Лоррейн. – Держать нас в курсе событий.

Линн молчала. «Она должна была поехать туда – независимо от того, что говорил Скелтон. Она должна была поехать туда обязательно».

– Вы арестовали кого-то, не правда ли?

– Да, но…

– Это человек, который убил ту, другую девочку, так?

– Мы этого не знаем.

– Но вы так думаете?

– Да, это возможно.

– Тогда что это означает по отношению к Эмили? Что это означает?

Ответ Линн затерялся в треске неловко брошенной Лоррейн трубки. Ее голова уткнулась в стену, судорожные рыдания сотрясали все ее тело. Когда ее коснулся Майкл, Лоррейн подскочила, так как не слышала приближения его шагов по лестнице.

– Все хорошо, – он прижал Лоррейн к груди. – Все нормально, пойдем.

– Они нашли ее, не правда ли? – спросил он, когда Лоррейн наконец оторвалась от него.

Она покачала головой, сдвинула намокшие волосы ото рта и глаз.

– Нашли человека, который, как полагают, убил ту другую маленькую девочку.

– О Боже! – выдохнул Майкл. – Они думают, что он убил и Эмили.

Дивайн не нашел ничего компрометирующего при обыске домашних вещей. Специалисты продолжали работу над досками пола, волокнами, найденными в машине. Предварительное исследование инструментов из мастерской Шепперда не дало результатов, но они пытались повторить исследования. Адвокат добился перерыва допроса в конце первых двух часов.

– Иногда, – заявил Шепперд, – я беру с собой фотоаппарат, когда отправляюсь пробежаться. Я фотографирую, ну и что в этом плохого?

– Все время маленьких девочек? – спросил Резник.

– Они машут мне, – продолжал Шепперд, – они знают меня. «Стивен, снимите нас», кричат они. Они все из класса Джоан. Ничего не вижу плохого в этом.

Джоан Шепперд зашла в медицинский центр и спросила таблетки, которые ей прописал доктор Хазид. О, некоторое время тому назад. Если можно, она хотела бы получить повторный рецепт. Транквилизатор какого-то рода. Диа… Диа… Диазепам, да, это самое. Служащий проверил ее имя и адрес. Джоан заверила, что она заберет рецепт до того, как они закроются.

– 46 —

Было около четырех часов пополудни, когда Линн Келлог постучалась в дверь комнаты для допросов. Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы Резник понял: что-то произошло.

– Только что позвонил специалист из лаборатории, сэр, – сообщила она в коридоре. – Ничего не нашли на полу, но они взяли частичную пробу волокон. Они те же, что были найдены на Глории Саммерс.

– Это точно?

– Вы знаете, как это бывает, сэр, они всегда стараются ответить уклончиво. Вероятно, не решаются, чтобы это пошло в суд до того, как они проведут дополнительные исследования. Но это звучало вполне определенно.

– Шеф знает?

Линн покачала головой.

– Скажите ему. Скажите также, что я собираюсь налечь на Шепперда, чтобы получить признание.

– Удачи, сэр.

Впервые за долгое время Резник улыбнулся.

Лоррейн и Майкл сидели по обе стороны стола, держась за руки. Кроме сирены машины «скорой помощи», направлявшейся в больницу, до них не доносилось никаких других звуков, за исключением голосов детей, игравших на тротуаре.

Каждый раз, когда возобновлялся допрос и снова начинали крутиться бобины, наматывая время и пленки, Шепперд выглядел все более старым. Его резкая вспышка в отношении Резника, произошедшая в предыдущий день, являлась свидетельством того, что силы его на исходе и что это был последний случай, когда он, по-видимому, мог еще контролировать себя. Иногда еще бывали отдельные моменты, когда он повышал голос, если какое-то обвинение оскорбляло его. В остальное время он покорно отвечал на вопросы, опустив вниз голову и избегая смотреть в глаза тому, кто задавал вопрос.

– Как вам удалось уговорить ее пойти с вами? – спросил Резник. – Вы сказали, что там находится ее учительница? Вы это сказали ей?

Шепперд сделал какое-то движение головой. Он сидел в знакомой инспектору позе, кулаки были зажаты между коленями.

– Миссис Шепперд поручила мне прийти сюда и привести тебя, она приглашает тебя на чай – так это было?

Резник представлял, как девочка, не зная, что ей следует делать, поискала глазами свою бабушку. Шепперд мог сказать: «Не беспокойся, я схожу за ней через минуту». Или так: «Ты ищешь свою бабушку? Она только что завернула за угол нашего дома».

Стивен Шепперд поднял взгляд на Миллингтона. Сержант смотрел на него с презрением, так же, как посмотрела на него дома жена. «Неужели это было только сегодня утром? Не может быть, чтобы один день длился так долго»

– На чем вы ее купили, Стивен? Пирожное? Мороженое? Не говорите мне, что это было что-то банальное, как конфеты.

– Послушайте…

– Да?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, ничего этого никогда не было.

– Стивен, – обратился к нему Резник, – я не поверю, чтобы кто-нибудь из присутствующих в этой комнате думал, что вы говорите правду.

Шепперд провел руками по лицу. Затем повернулся к адвокату, но тот поспешно отвел глаза в сторону. Человека вытащили из глубин, в которые он был погружен. Ели бы не это дело, он сидел бы на семинаре на тему: «Беннетт и Чувство Места», нетерпеливо дожидаясь показа вечером фильма «Карта», особенно того великолепного места в конце, когда Алек Гиннесс разобрался во всех прелестях и хитростях Глинис Джонс и убегает к искренней и очаровательной Петуле Кларк.

– Конечно, – заявил Резник, – вы могли отвезти ее вначале куда-нибудь еще, особенно если вы были на машине, но, рано или поздно, вы все равно должны были привести ее в дом. В гостиную. На ковер. На половик.

– Нет. Вы не можете, вы не можете…

– Доказать твою вину? Стивен, доклад из полицейской лаборатории распечатывается сейчас на факсе.

Голова Шепперда стала медленно, медленно подниматься, пока впервые за долгое время он не посмотрел прямо в лицо Резника.

– Сегодня утром мы взяли не только фотографии, улавливаете? Были и другие вещи, например, из подвала, из машины.

– Машины?

– Багажника машины.

«Ночью, это должно было быть ночью, – подумал Резник. – Тело Глории завернули в клетчатый половик и стащили в уже открытый багажник машины».

– Вы проделали довольно тщательную работу, очищая его. Я не сомневаюсь, что вы и пропылесосили его. Но все равно несколько ниточек попало в запасное колесо.

Наконец-то он привлек к себе серьезное внимание Шепперда, который старался не пропустить ни одного слова Резника.

– Нити от половика, Стивен, половика в клеточку с красными и зелеными волокнами.

– Совершенно верно. Совершенно верно. Я думал, что я уже говорил. Именно так я свез его на свалку. В багажнике своей машины.

– В конечном счете, Стивен, я уверен, что вы именно так и сделали.

– В конечном счете? Я не понимаю.

– Когда мы нашли тело Глории, Стивен, на той заброшенной железнодорожной ветке, завернутое в пластин, и эти мешки для мусора, среди крыс, мы нашли еще кое-что. Например, красные и зеленые ниточки, такие же, как от половика.

Напряжение, в котором весь день находился Стивен Шепперд, достигло предела.

– Всего несколько, Стивен, совсем, совсем немного, но этого достаточно, чтобы провести сравнение. К нашему счастью, она, Глория, боролась, когда вы делали то, что вы делали с ней. К счастью, она дралась и пыталась освободиться и убежать…

– Не надо!

– Иначе мы могли бы вообще никогда не обнаружить тех волокон.

– Замолчите, пожалуйста!

– Эти нити застряли у нее под ногтями, плотно вошли почти в ее тело.

– Нет! Нет, нет, о Боже, о Боже, нет, нет, пожалуйста, нет. Нет. – Шепперд оттолкнулся от стола, повернулся на стуле, уткнулся в своего адвоката, схватил его за руки. Его слова превратились в поток чередующихся выкриков и стонов.

Напуганный и пораженный адвокат, казалось, пытался оттолкнуть от себя Шепперда одной рукой, в то же время поддерживая его другой, чтобы не дать ему упасть. Глядя через плечо Шепперда, он всем своим видом просил Резника, чтобы ему была оказана какая-нибудь помощь.

– Грэхем, – сказал Резник.

Миллингтон обошел стол и постучал пальцем по плечу Шепперда, стараясь обходиться с ним как можно осторожнее. Сейчас было крайне необходимо вести себя с ним вежливо. Любой ценой нельзя было допускать даже малейшего намека на физическое воздействие.

Только когда Стивен снова сидел прямо на стуле, а его одежда была приведена в должный порядок, когда его дыхание из судорожного снова стало почти ровным, Резник, устроившись напротив него, мягко произнес:

– Не хотите ли вы рассказать нам об этом, Стивен? Не думаете ли вы, что вам станет легче и вы почувствуете себя лучше, если вы сделаете это?

И Стивен Шепперд напугал Резника, схватив его за руку и крепко сжав ее. Голос его был таким же спокойным, как и у Резника.

– Да, – произнес он. – Да.

– 47 —

– Эй, Рей, черт тебя побери! Ты что, собираешься спать там или что?

– Опять выдавливаешь свои прыщи? Он играет со своей висячей игрушкой.

– Поторапливайся, дай и нам возможность воспользоваться ванной комнатой. Не забывай, что сегодня суббота.

Вернувшись в свою комнату, Рей облачился в черные джинсы, заправив в них рубашку, прежде чем поднять молнию. Не застегивая рубашки, он взял дезодорант, который лежал на краю кровати, и еще раз обработал им подмышки. В задний карман он положил деньги и ключи. Прежде чем покинуть комнату, он вытянул перед рубашки так, чтобы она свисала свободно над талией. Подобно человеку, у которого болит зуб и который не может заставить себя не трогать его языком, Рей поднес концы пальцев вплотную к носу. Ничто не могло уничтожить этот специфический запах свежей крови, сырого мяса.

Сара вышла из магазина в туфлях на низком каблуке, черной юбке на несколько дюймов выше колен, в белой кофточке под пиджачком. Этим вечером они будут, как двойняшки.

Он дожидался ее в дверях какого-то дома по другую сторону широкой пешеходной улицы. Сара болтала с двумя другими девушками, одна из них уже с сигаретой в руке, другая прикуривала от зажигалки, продолжая разговор. Рей уже начал проявлять беспокойство и переступать с ноги на ногу, но они повернулись и пошли в сторону города, взявшись за руки. Сара подождала некоторое время и заметила присутствие Рея только тогда, когда он вышел из подъезда дома и направился к ней, засунув руки в карманы.

– Что хорошего? – спросил он.

– Ничего. А что?

Рей презрительно фыркнул и пожал плечами. Они стояли близко друг к другу, но смотрели в противоположные стороны. Мимо проходили толпы людей. От станции двигались группы молодежи, приехавшей на поезде из пригорода и близлежащих маленьких городов. Субботний вечер.

– Что ты хотела бы делать?

– Я не знаю.

Еще несколько минут размышлений. Паренек лет пятнадцати, которого толкнули его приятели, врезался в Рея. Рей повернулся и со злобой сказал:

– Смотри, куда, черт подери, идешь!

Паренек попятился, попытался превратить это в шутку, засмеявшись: «Извини, друг, извини», но в глазах его был виден страх. Приятели окружили его и увели от греха подальше.

– Рей, почему ты так поступил? Это же было сделано нечаянно.

– Не позволю, чтобы меня кто-то пихал, – заявил Рей. – Ублюдок! Он должен смотреть, куда идет, черт его возьми.

«Что представляет собой этот мальчик? – спрашивала мать Сары. – Ты не рассказываешь нам о нем».

– Ты хочешь есть? – спросил Рей.

Сара смотрела на магазин с видеокассетами, в витрине которого были выставлены рекламные плакаты о новом альбоме Джорджа Майкла. Может быть, она купит его до конца недели, если хватит денег.

– Нет, – сказала она, – не особенно. – Тогда пойдем. – Рей пошел вперед.

Первый этаж ресторана был уже заполнен посетителями. Официанты спрашивали новоприбывших, не возражают ли они сидеть наверху или же предпочтут прийти снова через час или полтора. Патель и Алисон сидели в углу, за дверью, по соседству с двумя парами, которые фамильярно поздоровались с хозяином заведения и на протяжении всего времени продолжали громко разговаривать, рассуждая об остроте карри, будущих зимних каникулах и всяких других пустяках.

– Я смущаю вас, не правда ли? – улыбнулась Алисон, поддевая ложкой маринованный лимон.

– Вы? Нет, я не вижу каким образом. – Патель покачал головой.

– Тем, что надела это. – Она посмотрела на свой жакет ажурной вязки. Он давал возможность заметить, что она не надела бюстгальтер. Жакет кремового цвета был надет поверх юбки-брюк малинового цвета из бархата. На Пателе были темно-серые брюки, коричневые кожаные ботинки, рубашка с галстуком и пиджак винного цвета. Он старался не смотреть на Алисон каждый раз, когда она нагибалась над чашей с маринованными деликатесами.

– Совсем нет, – заверил он ее. Алисон засмеялась.

– Девушки на работе сказали, что вы один раз глянете и убежите за милю. Или арестуете меня за оскорбление общественной нравственности.

Настала очередь улыбаться Пателю: по стандартам нормального города для субботы она была одета довольно консервативно.

– Вы арестовали кого-то, не правда ли? Это передавали в программе новостей.

– Да, правильно. За убийство маленькой девочки.

– Я думала, их было две, – заметила Алисон. – Две девочки.

Официант, проскальзывая между столами, принес их порции цыпленка «тикка» и «шами-кебаб».

– До сих пор его обвиняли, я думаю, только в первом убийстве. Я не знаю относительно второго.

– Но он совершил его?

Патель кивнул в знак благодарности официанту и заметил, что их шумливые соседи за следующим столом внезапно замолчали и стали прислушиваться.

– Я не знаю, – сказал Патель. – Я, фактически, не привлекался к этому делу. Посмотрите на цыпленка, вам принесли такую порцию, что вы никогда не сможете справиться с ней.

Стивен Шепперд лежал на простом тонком матрасе в полицейской камере. Это был мучительно длинный период восьмичасового отдыха, когда тебя никто ни о чем не спрашивает, никуда тебя не везут, никто к тебе не пристает. Всякий раз, когда дежурный офицер заглядывал в дверь, Шепперд свертывался под одеялом, делая вид, что ему помешали спать.

– Угрызения совести, Чарли, вот как называется то, что он чувствует.

Резник вздохнул. Едва проснувшись, он стал думать о новом ковре Шеппердов, и вот его мозг продолжает эту работу уже почти шестнадцать часов.

– О да, угрызений совести целый мешок, но все равно он не бросает попыток отвести от себя вину.

– Что вы хотите сказать?

– «Вы знаете, такая красивая, такая хорошенькая, я не мог удержать себя, чтобы не касаться ее. А как она улыбалась, совсем не тан, как улыбаются маленькие дети. Всегда улыбалась, прильнув к моей руке». Как если бы она подстрекала его. – Дрожь прошла по телу Резника, и он ударил кулаком по краю стола Скелтона. – Пытается сделать из нее соучастницу. Девочку шести лет! В какую безумную голову могут прийти подобные мысли?

Уже давно прибыл тесть Скелтона, с резиновым мешочком для сбора мочи, прикрепленным вдоль ноги, и в костюме-тройке из твида. Его жена звонила уже три раза, чтобы узнать, когда он вернется домой.

– Ничего нового относительно девочки Моррисонов? – спросил Скелтон.

Резник покачал головой.

– Все еще утверждает, что ничего не знает о ней, за исключением того, кто она, то есть того, чего он придерживался и раньше.

– Думаете, что он дожидается, когда мы будем располагать доказательствами и по этому делу?

– Возможно. Или это так, или он говорит правду. Скелтон поднялся на ноги, снял пиджак с вешалки, повесив ее снова за дверь.

– Чарли, посмотрите на то, что мы уже знаем. Посмотрите на факты. Шансы, что он не сделал того же с другой девочкой, равны тысяче против одного.

– Я приношу свои извинения, – сказала Линн Келлог, – все еще нет никакой информации относительно Эмили, совершенно ничего нового. Как только что-либо появится, мы сообщим вам немедленно.

Майкл и Лоррейн в действительности не смотрели внимательно на лицо Линн. Они были полностью опустошены, все слезы были уже выплаканы. Их взгляды были устремлены мимо нее в темноту ночи.

– Рей, сколько у тебя денег с собой?

– Какая тебе разница? Успокойся, весь вечер над одной кружкой сидеть не будешь?

Это была ее вторая кружка, но Сара промолчала. Она не знала, что нашло сегодня на Рея, но, во всяком случае, не стоило с ним спорить о чем бы то ни было. Он уже ввязывался в разговор на высоких тонах с одним типом, который плеснул пивом на его ботинок.

– Чего ты тогда хочешь? Это место тебе нравится, не так ли?

– Все в порядке.

Они были прижаты к перилам балкона и смотрели вниз на толпы людей вокруг бара, протискивающихся между колоннами или тесно сидевших на лавках, расставленных вдоль стен. У самого бара толпа людей была в пять рядов, и каждый требовал к себе внимания, протягивая десяти– и двадцатифунтовые купюры. Наверху, там, где находились Рей и Сара, было место для танцев, размеры которого зависели от наплыва клиентов. Музыкальный автомат играл что-нибудь из сорока вещей, считающихся наиболее популярными на неделе, и обычных мелодий в ритме свинга. Рей обещал себе, что, если этот ублюдочный автомат вновь заиграет «Я тебя хочу», он пойдет и врежет тому, кто нажимает эту кнопку. Ублюдки с большими ртами и большими зенками.

– Рей!

Он машинально поглаживал низ спины Сары. Она увернулась, одарив его одним из тех порицающих взглядов, которые велят подождать и надеяться на что-то, что произойдет позднее.

Рей думал, что скоро они покинут это место, как только он расправится со своей пинтой, и они совершат долгий путь до дома. Как-нибудь он попытается привести ее домой, где можно не торопиться. Но не сегодня. Он чувствовал, что она чем-то расстроена, не в духе. «Я не похож на некоторых типов, – думал Рей, – которые совершенно не имеют чувствительности и которым абсолютно безразлично, что испытывает девушка, лишь бы забраться ей под юбку».

Патель посмотрел вдоль зала, где сидела Алисон, играя бокалом для вина и дожидаясь, когда он вернется. Он еще никак не мог освоиться с мыслью, что она хочет быть здесь с ним. Теплота улыбки шла от ее лица, когда он сел рядом с ней. Он не слышал ни разговора людей, ни грохота динамиков.

Она допила свой бокал и показала в сторону двери.

– Пойдем, – проговорила она и потянулась за сумочкой.

Они прошли вдоль узкой площадки со столами, затем через качающиеся двери на улицу и оказались на оживленной магистрали в час «пик». По середине дороги, заблокировав движение автомобилей, мелкой рысцой продвигалась группа из десяти или двенадцати человек. В аллее, ведущей к карибскому ресторану, какая-то парочка отчаянно целовалась, а несколькими метрами дальше парень в защитной рубашке облокотился о стену и опорожнял свой мочевой пузырь.

На углу Джордж-стрит Алисон взяла Пателя за руку.

– Я смотрела программу относительно счастливых браков. Я удивлена, что вы все еще расхаживаете свободным, неженатым.

– Вы можете сказать мне нет?

– Очень просто.

– Не так-то просто, существует давление со стороны семьи и все прочее.

– Это легче, если ты мужчина.

– Разве не во всем это так?

Перед ними на улицу выскочили три молодые женщины в странных костюмах. На одной из них были полицейская накидка и полицейская шляпа, пара белых лыжных брюк и ботинки с четырехдюймовыми каблуками. Две другие были одеты, как школьницы – в гимнастические трикотажные костюмы, плотно облегающие тело, черные чулки и белые пояса, поддерживающие чулки. Одна из троицы держала громадную сосиску, завернутую в бумагу, другие несли чипсы и соус в открытых коробках.

– Руки вверх! – скомандовала Пателю та, которая надела на себя полицейскую одежду, размахивая перед его лицом этой сосиской. – Вы арестованы.

Патель отступил в сторону, и женщина оказалась в руках своих приятельниц. Картофельные чипсы рассыпались по тротуару и по мостовой.

– Вы не можете пожаловаться, что не видите жизни, – заявила Алисон, взяв Пателя под руку и уводя его.

– Согласен, – ответил Патель, когда они начали спускаться вниз по холму. – Но нужно ли обязательно видеть так много?

Алисон засмеялась и придвинулась к нему теснее.

Рею пришла в голову мысль, что он обязательно должен выпить еще посошок в «Турланде». Сара оспаривала это целых пять минут на тротуаре перед входом, но потом не выдержала и сдалась. Для того чтобы их обслужили, потребовалось вдвое больше времени. Целую вечность потратил Реймонд на то, чтобы пробиться в туалет. А когда он все же попал туда, оказалось, что кто-то засорил один из унитазов, и ему пришлось стоять по щиколотку в воде и в чем-то похуже.

Когда он вернулся, то увидел, что с Сарой пытается заговорить какой-то парень в черной водолазке с волосами, завязанными сзади в маленький хвостик. В одно его ухо было вставлено золотое кольцо.

– Чего он хочет?

– А ты как думаешь?

Рей посмотрел на парня, который уже смеялся над чем-то с двумя своими приятелями.

– Вонючий тип, который задирает юбки? Так ведь?

– Он не такой.

– Хочешь позабавиться? – подтолкнул ее к парням Рей. – Иди крути любовь с ними. Увидишь, буду ли я особенно жалеть о тебе, черт бы вас всех побрал!

– Рей, прекрати! Я предупреждала тебя относительно грубого отношения ко мне.

– Да? Да? Ладно, если ты так ко всему этому относишься, отправляйся домой одна, черт с тобой. Или возьми с собой этого ублюдка, пусть проводит тебя.

– Рей?

Но он уже направился к выходу, глубоко засунув руки в карманы и опустив голову. Сара сделала несколько нерешительных шагов вслед за ним и остановилась. Сара видела, как ухмылялся, глядя на нее, тот парень с ослиным хвостиком, затем один из его дружков сделал грубый жест своей рукой. Сара глубоко-глубоко вздохнула и поспешила за Реем.

Рей, выскочив из трактира, шел так быстро, ни на кого не глядя, что оказался уже довольно далеко, успев пересечь широкую, залитую блестящим асфальтом площадь, прежде, чем сообразил: а куда он, собственно, идет. Несколько раз он думал вернуться за Сарой или, по крайней мере, подождать ее. Но, решил он, какого черта он должен делать это? Он стоял около телефонной будки и уже начал переходить площадь, когда увидел их, идущих в противоположном направлении. Это были те четверо, что напали на него около Дебенхема. С тех пор прошло почти два месяца, но он ничего не забыл. Белые рубашки навыпуск, засученные рукава, темные брюки-бананы, хорошо начищенные ботинки. Один из них завернул в проход к магазину, торгующему джинсами. Он крикнул остальным, чтобы подождали. Закуривая сигарету, Рей наклонился вперед. При свете зажигалки он отчетливо разглядел лицо парня. Да, это тот самый тип, который не спускал с него глаз в «Белле», который закричал от злобы, когда ударил Рея ножом.

– Эй! – позвал Рей, заспешив к нему. – Эй! Ты! – кричал он, быстро приближаясь к нему.

Парень не торопился откликаться или каким-либо другим способом реагировать на приближение Рея и его крики. Он не сразу узнал Рея после прошедших за это время недель.

– Ты! – протянул к нему руку Рей. – Наконец-то я нашел тебя!

Один из парней засмеялся, не веря смелости Рея, другой выкрикнул предупреждающую угрозу, а третий хотел вмешаться и остановить ссору, но получил удар куланом в лицо.

– Рей! Рей-о! – Если он и слышал голос Сары, то не подал и виду.

Она переходила дорогу и почти побежала, когда парень понял, что Рей не собирается шутить, и, по всей вероятности, вспомнил, кто перед ним.

– Катись отсюда ко всем чертям и не строй из себя идиота!

Рей нанес сильный удар в его лицо и врезал ногой. Он метил попасть в пах, но носок его ботинка зацепил ногу выше колена. Руки потянулись, чтобы схватить его, но ему удалось оттолкнуть их от себя локтями.

– Какого лешего ты думаешь?.. – начал парень, но Рей опустил вниз голову и резко двинул ее вперед. Лоб Рея угодил прямо в пораженное лицо парня.

– Рей! Не надо!

Один из них захватил руку Сары и отбросил девушку в сторону. Она потеряла равновесие и упала на колени. Другой парень ударил Рея по ноге сзади, но он, казалось, даже не заметил этого.

– Вот так, – заявил он, дернув парня за окровавленную рубашку, – сейчас ты это получишь. Реймонд Кук, запомнил? – Когда он убедился, что его противник начинает понимать, о чем он говорит, Рей выхватил своим ножом «стенли» большой кусок мяса из лица парня около его перебитого носа.

Патель и Алисон находились в это время в японском магазине. Они рассматривали что-то в витрине, когда услышали снаружи возгласы, крик.

– Не надо, – сказала Алисон, повиснув на руке Пателя. – Пожалуйста, не ввязывайся в это.

Патель коснулся ее руки, потихоньку отвел в сторону ее пальцы.

– Я должен, – пояснил он.

Казалось, что один человек лежит на спине, а другой наклонился над ним, а еще двое или трое нападают сзади. Не долго думая Патель побежал. Кто-то плечом отбросил Рея на витрину магазина. Удар был таким сильным, что Рей почувствовал, как стекло в витрине завибрировало. Кулаки беспрерывно обрабатывали его лицо. Мало помогало и то, что он поднял вверх обе руки, чтобы защитить себя. Не имели успеха и его отчаянные попытки освободиться с помощью ударов ногами.

На земле, прижав руки к голове, метался тот самый парень, издавая поочередно то стоны, то крики, а в основном громко плача и стеная.

– Хватит, – крикнул Патель, ухватив одного из ближайших парней за руку и оттаскивая его в сторону от дерущихся. – Прекратите это!

– Катись ты ко всем чертям, пакистанец! – заорал парень и ударил его в плечо.

– Да, катись отсюда! – И они всей группой окружили его, не давая прохода.

– Я офицер полиции, – только и успел выкрикнуть Патель до того, как Рей бросился к нему. Сила прыжка была такой, что Патель упал, а лезвие ножа в руке Рея перерезало сонную артерию Пателя.

В одно мгновение все парни убежали. Только Патель остался лежать. Алисон беспомощно смотрела вниз. Кровь Пателя струилась по асфальту мостовой. В толпе, которая стала собираться вокруг, с испачканных колен поднялась Сара. Она отвернулась, удерживая в руках то, что не мог удержать желудок.

– 48 —

Резник все еще не мог говорить. Хотя он уже видел тело, в это трудно было поверить. Заголовки всех газет кричали крупными буквами: «КОНСТЕБЛЬ УБИТ УДАРОМ НОЖА». «ПОЛИЦЕЙСКОГО, РАЗНИМАВШЕГО УЛИЧНУЮ ДРАКУ, ЗАРЕЗАЛИ» Воскресные газеты лежали стопкой на заднем сиденье его машины. «Констебль-детектив Диптак Патель получил удар ножом и был смертельно ранен, когда пытался вмешаться в дикую драку между вооруженными молодыми людьми вчера поздним вечером. Констебль Патель, который не был в это время на дежурстве…» После ранних изданий первые полосы газет были изменены. Сообщения о том, что Стивен Шепперд был официально обвинен в убийстве, были перенесены на вторую страницу. Основные статьи, посвященные росту преступности, соперничали со статьями, в которых психологи пытались сформулировать основные черты мужчины, склонного, скорее всего, к патологическому пристрастию к детям.

– Почему? Почему? Почему? – вопрошала мать Пателя в больнице, снова и снова, без конца. – Почему ному-то понадобилось сделать это с моим сыном?

– Перестань! – прервал ее отец Пателя, успокаивая суровостью своего гнева. – Прекрати это сейчас же! Мы все знаем, почему так произошло.

«Нет, – думал Резник, – все это не так-то просто, как кажется. Ни то, что случилось с Пателем, ни то, что произошло с Глорией Саммерс, ни то, что сделало Шепперда таким человеком, каким он стал, ни то, почему этот юноша по своему невежеству и со страху махнул рукой, в которой был раскрытый нож» Он заметил, что пропустил свой поворот, доехал до конца улицы, сделал двойной разворот и поехал назад к дому с обсыпанными гравием стенами – один квартал направо.

Резник сидел с Эдит Саммерс на набережной и задумчиво смотрел на Северное море, серое и похожее на складки на шее старого человека. Они пили чай из термоса, кутались от холода.

– Это было любезно с вашей стороны, приехать самому, – сказала Эдит. – Очень любезно приехать и рассказать. Так бы сделал далеко не каждый.

Резник внезапно почувствовал необходимость отвернуть в сторону голову, боясь появления в глазах непрошенных слез.

– Когда он уже сделал то, что сделал, – проговорила Эдит срывающимся голосом, – он вам сказал, почему он должен был… взять также и ее жизнь?

«…Совершенно неожиданно раздался крик, и вначале я ничего не понял, я имею в виду, я не имел намерения делать это, меньше всего на свете я собирался причинить ей хоть какую-либо боль. Но она уставилась на меня и кричала, и, о Боже, я не хотел причинять ей боль, я клянусь, клянусь, я пытался сделать так, чтобы она успокоилась. Я боялся, что кто-нибудь услышит, но она кричала и кричала…»

– Я думаю, что до этого, когда он имел дело с девочками, он только смотрел, возможно, дотрагивался до них, но не было ничего, вы понимаете, ничего слишком серьезного. На этот раз, когда он понял, что случилось, я думаю, он был ошеломлен, ему стало стыдно. Он боялся того, что скажет и сделает Глория, ведь она обязательно кому-нибудь обо всем расскажет.

– Вы говорите все это, как если бы вы чувствовали жалость к нему, – заметила Эдит.

– Разве? – ответил Резник. – Вовсе нет.

«Хотя был такой случай, – подумал Резник, – с одним человеком, похожим на Шепперда, когда я мог бы, пожалуй, испытать нечто, похожее на жалость. О, конечно, не такую жалость, как к бедной Глории или неутешной Эдит, но совсем небольшую, какой-то отголосок симпатии. Но не сегодня: сегодня вся печаль, которая у меня есть, истрачена».

– Они его не повесят, не так ли? – спросила Эдит. – Сейчас они больше этого не делают. Вместо этого его поместят в какое-либо место, Бродмур, наверное. За ним будут наблюдать доктора, будут держать его под замком. Скажите, это действительно не его вина? Если так, пусть это поймут все.

Резник потянулся и взял ее за руку. Мимо прошла пожилая женщина с седыми волосами, прогуливавшая собачку. Она посмотрела на них сочувственно. «Как приятно увидеть, – подумала она, – пару вроде этой, которая так любовно относится друг к другу после стольких лет прожитой жизни»

– Вы не возражаете, если я отнесу ему чай? Сержант охраны поднял голову от своего стола и согласно кивнул головой.

Миллингтон прошел к камере, где находился Шепперд.

Шепперд сидел на краю кровати, зажав кисти коленями. Эта поза, очевидно, стала для него постоянной. Он бормотал про себя, но Миллингтон не смог разобрать, о чем именно. Когда дверь камеры закрылась, он замолчал.

– Моя жена… – начал Шепперд.

– Мы разговаривали с ней вчера. Она сказала, что не хочет видеться с вами. С тех пор не произошло никаких перемен в ее позиции.

– Попросите ее снова, пожалуйста.

– Посмотрим.

«Ты, слюнтявый ублюдок, – думал Миллингтон, – я с великим удовольствием растер бы твою рожу о стену».

– Хотите чаю? – спросил он, указав на кружку. Шепперд протянул руку.

– Два человека дожидаются вас с большим нетерпением. Это мать Эмили Моррисон и ее отец. Дожидаются, когда вы расскажете им, что сделали с их дочерью и где она находится.

– Я говорил вам, – застонал Шепперд. – Много раз. Я не имею никакого понятия.

Миллингтон выплеснул содержимое кружки высоко над головой Шепперда и быстро вышел из камеры, чувствуя, что своим поступком он мог нанести ущерб делу.

Лезвие перерезало горло молниеносно и как бы отвернуло кран. Кровь потекла ручьем вниз, заливая ботинки, и устремилась кругами в сточное отверстие. Рей повернулся и прижал простыню к своему лицу. Простыня стала влажной от его пота. Тело теленка продолжало дрожать. Разрез вдоль живота – кишки вывалились наружу. Он запер дверь и ударился в нее грудью. Ослепление. В течение, как ему казалось теперь, часов он смутно сознавал движение, голоса внизу. Второй удар ножа раскрыл труп животного от задних ног до грудной кости. Пот и моча, пот и испражнения. Груды скрученных спиралью розовых кишок, розовых и серых. Реймонд плакал, боясь того, что мать обнаружит все это и отругает его. Он не знал, как это случилось, он не делал этого нарочно, честное слово, он не собирался пачкать всю кровать. Он потрогал себя между ног Последний раз, когда он видел Сару, она стояла на коленях и плакала. Глупая сука! Она этого заслуживает, должна была слушать, делать то, что он говорил. Он чувствовал, что член начинает твердеть в его руке. Внутренности съезжали по желобу из нержавеющей стали, скатывались вниз. Вчера вечером передавали в новостях, что поймали того типа, который убил девочку, за которой он так любил наблюдать. Она бросала ему мяч, они догоняли друг друга. Она улыбалась ему через дорогу. «Рей-о! Рей-о! Рей-о! Рей-о!» Она быстро-быстро перебирала ногами под своей маленькой юбочкой. Когда он отпускал ее, что он делал? Реймонд натянул простыню поверх своей головы и закрыл глаза. Сладковатая вонь. Он плюнул на свою ладонь и снова поднес ее к своему члену.

Резник вернулся в участок под вечер. Миллингтон поднял на него взгляд с места, где он сидел, и медленно покачал головой.

– Адвокат Шепперда звонил снова, – сообщила Линн Келлог. – Он пытался связаться с женой Шепперда. Никто не взял трубку, и никто не подошел к двери и не открыл ее.

– Достаньте ключи, – сказал Резник.

Она, как обычно, пропылесосила дом, вытерла пыль с вещей. Правда, она делала все это позднее, чем обычно, но тем не менее все было сделано как надо. Она сама приготовила свой обычный напиток, который выпивала, прежде чем отправляться спать, сполоснула кастрюлю и чашку и поставила их на край с тем, чтобы они просохли. Она наполнила водой стакан и медленно поднялась по лестнице в спальню.

На тумбочке стояли два пустых флакончика из-под лекарств.

Линн посмотрела на Резника и, не говоря ни слова, вновь спустилась вниз, чтобы позвонить по телефону.

Она не оставила записки. Вместо этого на соседней подушке, где обычно покоилась голова ее мужа, теперь лежал желтый бумажник. В нем находилась последняя партия фотографий, которые делал Стивен Шепперд. Самые поздние были сняты почти точно неделю тому назад. Они были не очень резкими, но на них легко было различить Эмили с ее кукольной коляской, машущую рукой с площадки перед домом.

– 49 —

Сержант-детектив, который встретил Резника в аэропорту, был полный и лысый мужчина, облаченный в утепленную лыжную куртку темно-зеленого цвета, брюки из плотной хлопчатобумажной ткани и белые с черным кроссовки.

– Как долетели? Хорошо? – спросил он, не удосуживая себя тем, чтобы открыть дверцу автомашины.

– Быстро, – ответил Резник.

Весь остальной путь они проделали молча. Дом стоял за границей деревни, высоко на плоскогорье.

– Высадите меня здесь, – попросил Резник.

– Я довезу вас прямо до…

– Здесь. И подождите.

Засунув руки в карманы, он пошел мимо низких стен из камня и массивных темных кустов рододендронов с темно-зелеными листьями. То тут, то там, несмотря на туман, можно было видеть море. Где-то, в глубине тумана, скрывалась Ирландия. Дом был построен из серого, как сталь, камня. Башенки смотрели в плоское серое небо. Это было чье-то представление о старинном замке. Почти в самом конце большого спускающегося книзу сада стоял, опираясь на трость, Джеффри Моррисон в толстом свитере от «Арана» и зеленых вельветовых брюках. Он говорил по радиотелефону. Его жена Клер находилась выше, около оранжереи, в теплом рабочем костюме. Она склонилась, чтобы подвязать молодые побеги на кустах малины. Между ними, надув щеки и раскрасневшись от ветра, усердно раскачивала себя вниз-вверх их племянница Эмили на ярко-зеленых металлических качелях.

«Счастливая семья», – подумал Резник.

Джеффри Моррисон прервал свой разговор. До этого он видел Резника только один раз, но этого оказалось достаточно, чтобы он сразу узнал его. В каком-то уголке мозга ни на мгновение не исчезала мысль, что Эмили могут найти. Он все время ждал, что вот-вот Резник выйдет из-за угла, пройдет через ворота. Резник или другой полицейский.

– Как вы узнали? – спросил Моррисон.

– Здравствуйте, – сказал Резник. – Вот что вам надо сделать, вам и вашей жене. Подготовьте Эмили. Никаких фокусов. Я не знаю, что вы сказали Эмили, но все, что она должна знать теперь, – что каникулы окончились и что мать и отец приезжают, чтобы забрать ее домой. Они прилетят сюда следующим рейсом, и она должна быть готова ехать домой. Ясно?

Моррисону хотелось сказать по крайней мере полсотни разных слов, но он не сказал ни одного.

– Телефон! – Резник протянул руку.

Моррисон передал ему трубку и повернулся в сторону жены, которая медленно шла ему навстречу, ведя за руку Эмили.

Всего было пять фотографий Эмили, которые Стивен Шепперд снял, когда пробегал мимо дома Моррисонов во второй половине воскресного дня и чуть не столкнулся с Вивьен Натансон. На одной из них можно было разглядеть только поднятую руку малышки Эмили Моррисон. На этом же снимке почти у самой рамки, отчетливо был виден номер автомобиля «форд-орион», о котором до этого не было ничего известно. Проверка через компьютер показала, что это арендованный автомобиль из бирмингемского аэропорта, то есть на расстоянии полутора часов езды. Остальные подробности можно было получить без особого труда.

Джеффри Моррисон сидел в одном из своих кожаных кресел и дожидался прибытия брата и невестки. Эмили была наверху с Клер. Укладывала свои вещи. Она была возбуждена. Неоднократно раздавался смех, доносившийся и до комнаты внизу, в которой царила тишина. Эта комната по своей форме напоминала букву «Г». Одна ее стена была с двойными стеклами в окнах и через сад обращена к морю.

– Он неудачник, – заявил Джеффри о своем брате. – Майкл всегда был неудачником. Женитьба разлетелась в пух и прах. Диана, по-видимому, проведет оставшуюся ей жизнь, периодически находясь в доме для умалишенных, все шансы, что он когда-либо сделает карьеру, вылетели в трубу. Не может удержать абсолютно ничего, ведет себя как последний недотепа. Зачем, например, ему понадобилось взять и жениться на каком-то ребенке, вдвое моложе себя? Потому что никто другой не окажет ему уважения ни на грош. Бедная, несчастная Лоррейн, она не знает ничего лучшего, но, помяните мои слова, она узнает, если уже не успела узнать.

Он никак не реагировал на осуждающий взгляд Резника и вновь наполнил свой стакан коньяком.

– Вы представляете, сколько стоит место, такое, как это? Только содержать его стоит значительно больше, чем жалкий маленький домик Майкла. За свою жизнь я сделал два состояния, понимаете, два. А что может показать он? Мой замечательный братец? Я просил, умолял его: пойдем со мной, мы двое вместе. – Это семья. Но он не слушал, не хочет, черт возьми, слушать. Мальчик с голубыми глазами. И кто он сейчас? Никто!

– Не совсем, – заявила Клер Моррисон от двери. В одной руке она держала новый чемодан, а в другой руку Эмили. – Не совсем тан.

Джеффри проглотил свой коньяк и свирепо посмотрел на нее.

– Вы не могли иметь детей… – сказал Резник.

– Смешно, не правда ли? – Клер сжала руку Эмили. – Все остальное можно приобрести за деньги. О, мы консультировались, проходили лечение, делали гормональные инъекции. А вот Майкл и Диана, на полпути в сумасшедший дом и один шаг до могилы нищего…

– Ради Бога, закрой рот, – оборвал жену Джеффри.

– Удача! – продолжала Клер. – Забеременела с первого раза.

– Заткнись! – угрожающе заявил Джеффри, встав впереди стула.

– Конечно, мы могли кого-нибудь усыновить. Боже мой, мы могли купить ребенка. Но нет, это все не подходит для Джеффри. Это не была бы семья. И, хотя бедный Майкл, по-видимому, ни на что путное не способен, казалось, что на него можно было положиться, как на источник спермы…

Джеффри бросился на нее, но Резник захватил его руну и отвел назад. А Клер и не думала отступать.

– Я сказал тебе… – начал Джеффри, но он уже растерял свой пыл.

– Джеффри, – сказала Клер, – ты указываешь мне в последний раз! Пойдем, дорогая девочка, выйдем на дорогу и посмотрим, сможем ли мы заметить автомобиль твоих папы и мамы. – И она вывела Эмили из комнаты.

Резник отпустил Джеффри, и тот свалился на свой стул, словно начавший спускать воздух вчера надутый резиновый шарик.

– Я не знаю, – произнес он, – неужели вы действительно считали, что сможете проделать все это и долго продержаться? Или деньги ослепили вас настолько, что вы стали считать, что можете делать все, чего бы вы ни захотели? Захотелось, и забрали ребенка, как забрали бы все другое, и пусть катятся ко всем чертям какие-то устои? Вы готовы на что угодно, чтобы преподать Майклу урок, хоть как-то отомстить ему.

Моррисон не смотрел на него, но инспектор знал, что он внимательно слушает.

– Возникало ли у вас в голове хотя бы самое отдаленное представление о том количестве незаслуженной боли, за которую вы несете полную ответственность?

Резник придвинулся к нему плотнее, желая, чтобы Моррисон хотя бы на мгновение посмотрел ему в лицо.

– Джеффри Моррисон, – заявил Резник, – я арестую вас в связи с похищением Эмили Моррисон. Я должен предупредить вас, что вы не обязаны говорить сейчас что-либо, но, если вы решите сделать это, все, что бы вы ни сказали, будет записано и может быть использовано против вас.

Стоя около дома, Резник смотрел, как Эмили, держась за руку Клер Моррисон, стояла в конце дорожки, дожидаясь своих родителей. На сереющем небе быстро проносились облака. Когда Клер наклонилась к ней и показала вдаль, Эмили запрыгала от радости и побежала навстречу приближающемуся автомобилю. В морозном воздухе раздались возбужденные голоса.


home | my bookshelf | | Малолетки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу