Book: Польское Наследство



В. Д. Романовский-Техасец

ПОЛЬСКОЕ НАСЛЕДСТВО

(Добронежная Тетралогия — 3)

Купить книгу "Польское Наследство" Романовский Владимир

ПРОЛОГ. ВЕСЕННИЕ СВИДАНИЯ

Есть такой непреложный неписаный закон бытия — ежели случилось с тобою что-то хорошее, радуйся да помалкивай. Хорошее — хрупко оно, мельчает от сплетен, плохо переносит злословие, от осуждения бежит. Люди умные радуются хорошему тихо, справедливо полагая, что нельзя ни очернить, ни осудить, ни отобрать то, о чем никто не знает.

А было так — пришел молодой человек на хвест (фейт, на местном наречии) в резиденцию правителя. Резиденция на местном наречии именовалась «пале», то бишь, дворец, палаццо. Ни мрамора, ни известняка, ни кирпича — полированные доски везде, кроме главной залы. Тот еще пале. Стоял он, пале, над рекой, по вечерам от реки (а была ранняя весна) дул влажный ветер, огонь (фё, на местном наречии) в печах и камине влагу эту разогревал, к влаге примешивался запах свежеготовящейся еды, к нему присоединялся запах недельных объедков, а когда зал наполняли гости, то добавлялся запах немытых тел, и становилось душно, и непривычные с трудом даже четверть часа выстаивали, но наш молодой человек был парень упрямый, и выстоял, и через час привык.

Одет он был не слишком провинциально для прибывшего из Саксонии — успел приобресть и обновить длиннополый цветастый кап, кожаную обувь местной выделки, онучи из грубого льна, и короткие порты из толстой материи — так что в толпе гостей немногие обращали на него внимание, и даже самые страстные среднего возраста женщины не останавливали на нем взгляд — надеялись, вероятно, что им в этот вечер получше что-нибудь перепадет. Это слегка уязвило юношескую гордость молодого человека, но в целом такое положение грунок его вполне устраивало — он ведь хотел поближе познакомиться с местными обычаями, оставаясь при этом незаметным.

Нежные, ни разу еще не тронутые лезвием усики и бородка делали его похожим на сына какого-то обнищавшего мавросокрушителя, но при ближнем рассмотрении становилось понятно, что не из Иберии он родом. Представлялся он, когда это оказывалось нужным, именем Стефан — имя банальное, на происхождение не указывающее. Глубоко посаженные зеленые глаза — это, само собой, от западнобережных варангов, в Исландию глядящих. Прямоугольные скулы — из Саксонии. Пухлые губы везде бывают, но тип пухлости губ данного молодого человека, «Стефана», явно от славян происходил.

Изъяснялся молодой человек на местном наречии свободно. И то сказать — недалеко оно, наречие, ушло от хорошо знакомой ему латыни, а германские слова, вкрапленные в латынь, саксонцам родные. Галльские же обороты — а местность, куда прибыл молодой человек, принадлежала некогда галлам — успехом пользовались лишь среди простонародья, коему в пале доступ был закрыт (не из спеси, а чтобы скучно не было. С простым народом часто бывает скучно. Либо стесняются, и слова и них не вытянешь, либо хамят, и потом их выставлять приходится — что, конечно же, развлечение, но не каждый же вечер так развлекаться — надоедает).

Осанка молодого человека — о, да, с такой прямой спиной и прямым взглядом простолюдинов не бывает. Хотелось бы, чтобы бывали — а вот нету.

Ну и, стало быть, пришел молодой человек на фейт в честь какой-то давней исторической драки со свердомаханием, в коей драке далекие предки жителей сего города одержали во время оно верх над противником — огляделся, перекинулся несколькими фразами с другими гостями, поискал правителя страны, который должен был, вроде бы, присутствовать — молодому человеку хотелось на правителя поглядеть, знакомы они не были — но правитель все не выходил к гостям. Тогда молодой человек присоединился к какой-то веселой группе, а группа располагалась вокруг позолоченного шеза, а на шезе сидела в непринужденной позе немолодая, но все же симпатичная женщина, благосклонно слушая остроумничающих юношей и девушек и время от времени вставляя не менее остроумные замечания.

— А скажи-ка, друг мой, — обратился наш Стефан к стоящему рядом юноше, с которым был мельком знаком, — что это за женщина такая? На шезе?

— О, ты не знаешь? Вообще-то ее никто не знает. Зовем ее Сорсьер, но, сам понимаешь, что это — шутка.

Стефан поклонился, благодаря за ответ. Он слышал про эту Сорсьер — явилась неизвестно откуда с непонятной свитой, пришла на фейт, и всех поразила — и остроумием, и красотою. Ну, с красотою явно преувеличили — никакой особой красоты в Сорсьер он, Стефан, как ни старался, не разглядел. Ноги коротковаты и толстоваты, и это очень заметно, как ни прикрывай их непринужденно капом. Широкий тяжелый зад. И вся она какая-то слишком гладкая, обтекаемая. Грудь явно отвислая — небось шутнице под сорок, или за сорок. Волосы тонкие и негустые. Каштановые. Черты лица — северные, ничего экзотического, невиданного — и морщинки возле глаз дополнительно ее портят.

А только задела что-то она в Стефане. Так вышло. Хотел Стефан показать, какой он знающий да искушенный во всех областях — кругом ведь сверстники стояли — запустил что-то по поводу того, какая в этом городе река грязная, пить воду нельзя — местные было обиделись, но Сорсьер спасла положение, сказав:

— Что-то я не помню случая, чтобы кто-то в этом городе пил именно воду.

Не слишком изящная шутка, но — всем понравилась. А Стефан замолчал, пристыженный. А потом отошел куда-то, походил по залам, посмотрел в узкое окно на эту самую реку.

Подавали ужин, и потом еще какую-то еду, дымящееся варево.

Сделалась глубокая ночь, а за ней утро. С первыми лучами солнца толпа в главной зале поредела, и Сорсьер засобиралась — вежливо отклоняя предложения проводить ее до самого дома. Отклоняла с таким величием, что настаивать никто не решался. И когда, прошествовав надменной походкой сквозь зал, вышла она — через вестибулум, пахнущий отвратительно, во двор, по которому бродили сонные овцы, а затем и на освещенный рассветом зябкий страт — никто за ней не последовал. Так она думала, во всяком случае.

Было холодно и влажно. Влага пропитала город — землю, постройки, деревья, людей. Весеннее солнце, в те дни, когда оно проглядывало, не успевало высушить местность, и остаточная влага смешивалась со свежей.

Стефан сохранял дистанцию в пятьдесят шагов. Сорсьер куталась в короткий фишу поверх длинного капа, поправляла, снова куталась. Походка ее на страте оказалась тяжеловата, а кутание в фишу дополнительно ее старило. Но Стефана эти подробности не смутили, скорее наоборот. Ему понравилось. Молодые женщины скачут, как козы, пружинят без толку, и выглядят глупо. Если честно.

Держась ближе к стенам и заборам, Стефан следовал за Сорсьер. Шла она по направлению к заброшенным римским баням. Возбужденный вином и бессонной ночью, Стефан дал волю фантазии, придумывая всякое. Например, женщина эта — долгожительница, живет на земле не первую сотню лет. С памятью у нее из-за этого плохо, вот и решила она по рассеянности, что бани эти функционируют, как функционировали семьсот лет назад, и нужно помыться после дурнопахнущего пале. Подойдет к баням, вспомнит, скажет, «Ах, да, правда…» и двинется дальше, к дому. А может она и вправду волшебница, как прозвище, данное ей местными, свидетельствует. Тогда вместе с ней я покорю весь мир, и мне не нужно будет постригаться в монахи. А еще может быть, что богатая она несказанно. И если полюбит она меня, а я ее (впрочем, кажется, я ее уже люблю, подумал он), то будет у нас с нею ужасно интересная жизнь. А еще, ежели она волшебница, то может превратить меня в какую-нибудь гадость несусветную, если ей что-нибудь не понравится во мне. Следует быть вежливым.

Размышляя таким образом, он увлекся и чуть не пропустил момент, когда женщина остановилась. Не у мезона, не у забора, а просто так, посреди страта. Стоит и стоит себе. Стефан тоже остановился. Женщина сделала несколько шагов и снова остановилась. Он решил, что прятаться дальше неприлично. Она может принять его за невежу, или за вора. А он шел за ней, чтобы сказать ей несколько слов наедине. Показать ей, что он не провинциал какой-нибудь, как она давеча, наверное, решила. И Стефан, ускорив шаг, а затем и побежав, приблизился к Сорсьер.

— Я видела тебя в пале, — сказала она.

— Да, Сорсьер.

— Кажется, Стефан?

— Да.

— Зачем же ты за мною увязался, Стефан?

— Просто так.

— Не проводишь ли ты меня до дому? Просто так? А то я, кажется, рано ушла, народу на стратах нет совсем.

— Провожу.

— Благодарю. Позволь опереться на твою руку.

— Изволь.

Они пошли вместе.

— Где живешь ты, Сорсьер?

— На Рю Ша Бланк.

— В таком случае, мы идем не в ту сторону. Рю Ша Бланк — вон там.

— Нет, мы правильно идем.

— Неправильно.

— Не спорь со мною, Стефан.

Стефан был уверен, что Улица Белой Кошки — к северу от пале, а не к северо-западу. Подумав, он решил, что так даже лучше — сперва они пойдут неправильно и далеко, Сорсьер опомнится, осознает ошибку, и тогда он приведет ее на Рю Ша Бланк — а тем временем он с нею поговорит.

— Откуда ты родом, Стефан? — спросила она, шагая степенно, опираясь на его руку.

Он хотел было ответить — и не смог. Ощущение ее руки возле его локтя привело его в замешательство. Прикусив язык, чтобы не сказать глупость, Стефан попробовал успокоиться, а только ничего у него не вышло. Тогда Сорсьер убрала руку и спрятала ее под меховой фишу. Стефан обиделся и растерялся.

— Так откуда же?

— Из Саксонии.

Она улыбнулась.

— Ну, как знаешь.

— Что ты имеешь в виду? — сердито спросил он. — Что «как знаешь»?

— Я понимаю — у тебя есть причины скрывать свое имя. Как у меня, например. Ну а страну-то зачем?

Он засмущался, а затем и разозлился, решив, что ничего интересного теперь не будет.

— Родился я в Гнезно, — сердито сказал он.

Она внимательно на него посмотрела.

— Да, похоже.

И снова положила руку ему возле локтя, не замедляя при этом шага.

— А ты? — спросил он, снова теряясь.

— Расскажу потом как-нибудь.

У Стефана защекотало одновременно в животе и в икрах. «Потом как-нибудь» означало, что Сорсьер намерена поддерживать с ним отношения. То есть, согласна стать его любовницей.

— Мне здесь одиноко, — сказала она. — Прислуга надоела, спутница раздражает — мы с нею больше двадцати лет знакомы. Будешь время от времени заходить, говорить чего-нибудь, рассказывать, вот и развлечение — и мне, и тебе. А то такие вечеринки, как давеча в пале, я не очень люблю. Да и пахнет в пале отвратительно.

Совершенно сбитый с толку, Стефан молчал, а Сорсьер улыбалась. Так они прошли еще два квартала — и вот, пожалуйста, вопреки ожиданиям Стефана, вот она — Рю Ша Бланк. Стефан ничего не сказал. И Сорсьер ничего не сказала. Очевидно, обращать чье-то внимание на доказательства своей правоты было ниже ее достоинства, ибо она была всегда права.

— Зайди со мной, если хочешь, — предложила она непринужденным тоном, стуча в дверь выполненным под подкову молотком.

— Хочу, — глупо сказал Стефан и покраснел.

Дверь отворила сонная служанка, похожая на тумбу.

— Здравствуй, болярыня, — сказала она по-славянски, хриплым голосом, искусственно радуясь возвращению хозяйки.

— Пошла вон, — без злобы, по-деловому, откликнулась Сорсьер.

Знаков Стефану она никаких не подавала, а только понял Стефан, что нужно ему за нею следовать. Они пересекли вестибулум и оказались в одном из помещений — сундуки какие-то, подслеповатое окно, шезы. Кладовая, что ли? Сорсьер открыла дверь и на этот раз кивнула Стефану, развевая его сомнения. За дверью оказалась спальня с широким ложем, покрытым парчой. Пахло кошками.

— Кис-кис, — позвала Сорсьер, но никто на ее зов не откликнулся. — Ну и леший с тобой, — добавила она по-славянски. Перейдя неожиданно на саксонский, объяснила, — Редкая мерзость, этот наш кот. Но надо отдать ему должное — мышей нет, всех распугал. Прямо не кот, а Базиль Болгаросокрушитель.

Неподалеку от ложа оказалась еще одна дверь.

— Посиди здесь, я сейчас, — велела Сорсьер, указывая Стефану на шез — и скрылась за дверью.

От нечего делать Стефан стал разглядывать потолок и стены — грубой отделки. Все функционально и уныло. И то сказать — дерево. Побывав в детстве в Риме, Стефан хорошо помнил красивые линии, орнаменты, изящество каменных построек. На севере холодно, строить из камня не с руки. Ходили слухи о новгородском умельце, с благоволения правителя изгиляющемся с большим размахом, лихо сооружающем деревянные конструкции по всем правилам античной архитектуры — что ни вход, то портик, что ни сход стены с потолком, то карниз, фриз, и архитрав, но верилось во все это плохо. Нет, так красиво, как в Риме, на севере не построишь, да и секреты древние утеряны — особая известка, то, се — а тут так и будут стоять деревянные мезоны, и прогнивать от влаги, каждое утро поднимающейся с реки, и каждый второй день моросящей с неба.

— Зайди, — сказала, высунувшись в дверь, Сорсьер.

Стефан, чуть поколебавшись, шагнул внутрь — оказалось — умывальной комнаты. Высокий потолок, и окна под самым потолком — чтобы с улицы никто не заглянул. А Сорсьер в одной лишь длинной рубахе до полу, босая. Кругом какие-то массивные предметы из дерева, несколько ховлебенков. В огромной печи горел огонь, в помещении было тепло, приятно. Над огнем помещалось на металлических брусьях нечто вроде гигантского котелка — или небольшого котла — странной формы. Огонь, очевидно, развели здесь заранее — от котла шел пар. Четыре прямоугольных ящика из толстых досок, что-то среднее между уменьшенной копией кнорра (богатые дети играют, катаются вдоль берега) и кормушки для скота, стояли рядышком.

«Лохань», вспомнил Стефан, славянский вариант греческого «лакане».

— Возьми вон тот бочонок, — велела Сорсьер. — И неси его сюда.

— Зачем? — удивился Стефан.

— Увидишь.

Пожав плечами, он подволок массивный бочонок к лоханям.

— Лей половину в крайнюю.

Немного подумав, Стефан приподнял бочонок и отлил из него половину — холодная вода.

— Теперь вот в эту, — Сорсьер указала на лохань, стоящую рядом.

— Мы белье будем вместе стирать? — осведомился Стефан. — Ты — прачка?

Сорсьер засмеялась — звонко, мелодично, искренне. Стефан тоже хохотнул.

— Лей, не бойся.

Следующий приказ Сорсьер озадачил Стефана.

— Подкати лохань к печи.

Порассматривав лохань, он обнаружил, что стоит она на небольшой но прочной скринде — как уменьшенная копия скринд, на которых купцы и вояки тащат кнеррир от одной реки к другой.

— Берись вон за тот рычаг. Возле котла. Правильно. Наклоняй котел, но только осторожно, не ошпарься.

Потянув рычаг, Стефан увидел, как котел наклоняется.

— Осторожнее!

Кипяток хлынул в лохань.

— Хватит! Стой!

Стефан выпустил рычаг. Качнувшись, котел встал на место.

— Откати лохань, подкати вторую.

Теперь в обеих лоханях была теплая вода.

Сорсьер вручила Стефану глиняную кружку, до краев наполненную какой-то подозрительной слизью.

— Что это?

— Галльский бальзам. Здесь, на его родине, его почему-то забыли. Разденься, сядь в лохань, затем встань, и потри бальзамом те места, от которых больше всего пахнет.

Притирания какие-то, подумал Стефан. Но, будучи в душе авантюристом, поставил кружку на ховлебенк, расстегнул пряжку капа, развязал сентур. Тем временем сама Сорсьер, не снимая рубашки, села в лохань. Встала — мокрая — и стала себя тереть слизью через рубашку. Стефан стянул боты, развязал онучи, скинул дублет, стянул рубаху через голову, и остался совершенно голым. Сорсьер посмотрела на него искоса.

— Ишь ты, Аполлон, — сказала она. — Лезь в лохань.

Шведы и датчане моются в бочках. Восточные славяне — то в бочках, то в лоханях. Стало быть, я имею дело с восточной славянкой, подумал Стефан. Забавно. Без опаски он опустил тело в лохань, встал, и потерся слизью — под мышками, в паху, между ягодицами.

— Садись, — велела ему Сорсьер, и погрузилась в свою лохань.

Некоторое время они сидели в лоханях молча.

— Нравится? — спросила Сорсьер.

— Да, — признался Стефан.

Действительно — приятно. Особенно после четырех недель холодной влаги — в воздухе, в деревьях, в домах, в одежде. Почти горячая вода ласкала кожу, поры благодарно расширились, у Стефана потекло из носа.

— На.

— Что это?

— Тряпка. Чистая. Не сморкайся на пол.

Он высморкался в чистый лоскут.

— Можешь бросить.

Он бросил.

Настоящий саксонец — человек мужественный, ему не пристало нежиться в лохани с теплой водой, будто младенцу. Ну да ведь не обязательно об этом рассказывать кому-то. Случилось с тобою приятное — радуйся да помалкивай. Стефан потянул прочищенной носоглоткой воздух и позволил себе возрадоваться. И искоса посмотрел на Сорсьер. Намокшие волосы ее казались теперь еще тоньше и реже, чем раньше. Надменность куда-то исчезла, и лицо женщины сделалось проще — раскраснелись щеки, серые глаза утратили таинственность и силу. Тонкие бледноватые губы стали обыкновенными губами женщины средних лет. Обозначилась и уточнилась лишняя, возрастная складка под начинающим оплывать подбородком.



— Давно ты в городе этом? — спросила она, обнажая мелковатые, не очень белые зубы.

— Четыре недели.

— Нравится?

— Не так чтобы… Какие-то они здесь…

— Дикие?

— Распущенные.

— А ты во многих городах бывал?

— В Риме был один раз. В Майнце был, в Лейпциге. Вообще-то я хотел бы… посмотреть…

— Ну, ну?

— На богатые города. Знаменитые. Киев, Константинополь. Говорят — красивее Рима.

— Менее запущенные, — объяснила Сорсьер.

— Да. К тому ж я в родстве с киевской знатью.

Этого говорить не следовало, да и какое там родство — отдаленное, семиюродное, через шведов — а через шведов в мире вообще все люди друг другу родственники.

Через некоторое время под словесным руководством Сорсьер Стефан вычерпал специальным черпаком воду из лоханей до половины и подлил горячей из котла — тоже черпаком. И снова залез он в лохань — нежиться. Некоторое время спустя, следуя инструкциям Сорсьер, он извлек из одного из сундуков в углу две белоснежные льняные простыни. Сорсьер, нисколько его не стесняясь, стащила мокрую рубаху через голову и завернулась в простыню. Во вторую простыню Стефан не очень умело завернулся сам. Переместясь в спальню, Сорсьер не суетясь забралась в ложе, простыню бросила на пол, и посмотрела на Стефана.

— Иди ко мне, чего зря стоять, ноги замерзнут.

Будничный, совершенно непохотливый ее тон привел Стефана в величайшее возбуждение. Он не смог сдержаться, да и не знал, как это делается, и успел только, стоя перед ложем, повернуться с Сорсьер спиной. Выброс семени получился щедрый, обильный.

И услышал за спиной хихиканье.

— Иди сюда.

— Нет.

— Не дури.

Он сел на ложе и собрался было посидеть молча некоторое время, но ему не дали. Он почувствовал прикосновение губ сзади к позвонкам. Его обхватили руками, потащили, опрокинули на спину. Его ласкали и нежили, а потом сели на него сверху, и все его мысли о том, о сем куда-то подевались. Радость и приятствие сделались невыносимыми, и не хотелось, чтобы это кончилось, и оно не кончалось, и продолжалось, нарастая, и Сорсьер начала глухо и глубоко стонать, и упала на него, и он прижал ее плечи и грудь к своей груди, и терся губами о ее ухо и щеку, и горячая оргазменная влага соединилась с новым выбросом семени, и Стефан вскрикнул, и крепче прижал к себе Сорсьер.

А потом он перевернул ее на спину и стал неумело ласкать и целовать — сперва шею, затем небольшую, мягкую грудь и темные соски, и живот, и пах, и бедра, и колени, и ступни, а она молчала, и только блаженная улыбка играла на совершенно простом теперь ее лице. И снова он вошел в нее, теперь уже сам, и глаза ее увлажнились, расфокусировались, широко открылись, загорелись страстью, и низкие глухие стоны перемежались с отрывистыми криками на странно высокой ноте. И казалось, что ласкам не будет, да и не должно быть, конца.

Некоторое время спустя любовники провалились в зыбкую, фрагментарную дрему. Проснувшись первой, Сорсьер отлучилась на полчаса, и вернулась с едой и италийским вином. Свиной брошетт, овощи, хлеб. Все это показалось Стефану удивительно вкусным. Сорсьер показала ему, как жевать смолу, чтобы зубы были чистые — ему понравилось. Возобновились ласки. Сделался вечер, и ночь, горела свеча возле ложа, и настало следующее утро. К полудню Сорсьер, с черными кругами под глазами, с плывущим взглядом, сказала, что ей нужно отлучиться по каким-то делам, и что она вернется к вечеру. Вот еда, вот вино. Никуда не уходи.

А зачем уходить? Куда уходить? Все, что ему, Стефану, нужно — здесь.

Она ушла, закрыв, но не заперев, дверь. Она явно была в этом доме главная, поэтому в спальню никто войти не решится — он, Стефан, здесь хозяин. Он хотел было подремать, но не вышло. Тогда он выпил все вино, оставленное ему, и съел все, что Сорсьер принесла давеча. Сорсьер не возвращалась, и заняться было нечем. Он прошел в умывальную комнату. Сняв с отходного бочонка крышку, поссав и посрав, Стефан почувствовал вдруг желание быть к приходу Сорсьер абсолютно чистым. Разведя огонь в печи, он подкатил лохань, и некоторое время слонялся по умывальной в ожидании момента, когда вода в котле достаточно нагреется. Облив себя водой из одной из бочек, он натерся с ног до головы галльским бальзамом, налил горячей воды в лохань, разбавил холодной, и лег в приятную теплую влагу.

Ничего ровно плохого в этом нет, думал Стефан. Принимать омовение приятно. В древние времена римляне каждый день ходили в баню — а разве можно назвать их, древних римлян, хозяев мира, неженками? Нет, нельзя.

Как долго не идет Сорсьер! Не дождусь, умру от нетерпения.

В первый раз за все время, проведенное в доме, он прислушался.

Толстые доски приглушали звуки, производимые другими обитателями дома — а обитатели явно наличествовали. Возможно, у дома имелся второй вход. По второму уровню, над головой Стефана, ходили. Там разговаривали. Там что-то роняли. Прислуга. Ах, да, еще и «спутница». У Сорсьер есть спутница.

Стефан вылез из лохани, замотался в льняную простыню, и вернулся в спальню. В этот момент — так совпало — в дверь стукнули несколько раз. «Никто не посмеет войти». Ну, что ж — стучать это ведь не входить. Но кто стучит? Прислуга знает, что хозяйки нет дома. «Спутница» тоже наверняка осведомлена. Чужие? Опасные? У Стефана не было с собой даже кинжала. Спрятаться? Нет, не надо.

Стук повторился.

Стефан шагнул к двери и рывком ее открыл. За дверью оказался парень крупного телосложения, белесый, с простым лицом, одетый как… как… так одеваются недоросли, алумни, постигающие науки в школах Болоньи, да и здесь. Роба, а на ногах обыкновенные клоги, деревянные. Шапка набекрень. Неряшлив.

— Здравствуй, — сказал парень, глядя на Стефана ясными голубыми глазами. — Я — Нестор.

— А я Агамемнон, — ответил Стефан. — И что же тебе тут нужно, Нестор?

— Агамемнон — красивое имя.

— Ну и?

— Я пришел… вот…

— Это я вижу, что ты пришел. Интересно было бы узнать, когда ты уйдешь.

— Я…

— Ты искал что-то? Кого-то?

— Я… в общем, я, наверное, не туда попал. Со мной это случается, я очень рассеян бываю порой.

Он улыбался, без стеснения разглядывая Стефана.

— Нестор! — раздалось из смежного помещения. — Нестор! Где тебя носит!

— Я здесь! — радостно и громко закричал Нестор. — Маринка, ты где! — Повернувшись к Стефану, он добавил интимно, — Заждалась небось, бедная.

Маринка — простоволосая, в одной рубахе, влетела в кладовую.

— Ага! Вот ты где! Заблудился? Ха! А это кто же?

Рыжая Маринка уставилась на Стефана, завернутого в простыню. Славянские наречия Стефан понимал плохо, но вопрос понял.

— Это Агамемнон, — сказал Нестор.

— А ну-ка, Нестор, зайди сюда на некоторое время, — сказал Стефан. — А ты, девушка, подожди.

Взяв Нестора, на голову выше его, за рукав, Стефан потащил его в спальню — и, захлопнув дверь, задвинул засов. Нестор улыбался — поведение Стефана его почему-то забавляло.

— Часто ты бываешь в этом доме, Нестор?

— Второй раз.

— Это помещение тебе знакомо?

— А?

— Помещение. Посмотри вокруг. Знакомо?

Нестор послушно посмотрел вокруг.

— Вроде нет. А что?

— Кого ты знаешь в этом доме?

— Кого?

— Да. Кого.

— Ну… Маринку знаю. Мать ее знаю.

— Это все?

— Ну… да. Служанок знаю, но не помню, как их зовут. Они глупые, все время молчат.

— Мать Маринки как выглядит?

— А?

— Мать ее. Как она выглядит?

— Ну… Высокая такая. Худая. А что?

— А волосы?

— Что — волосы?

— Цвета какого?

— Рыжие.

— А хозяйку знаешь?

— Видел раза три.

— Ага. — Стефан вздохнул облегченно. — Ну, иди к своей Маринке. И не стучи больше в какие попало двери. Невежество это.

Выпроводив Нестора, которому ужасно понравилось слово «невежество», употребленное в этом контексте, Стефан закрыл дверь и прилег.

Сорсьер вернулась через час после встречи с Нестором — усталая, раздраженная. Служанка внесла за ней деревянный поднос с мисками и двумя бутылками вина. От мисок поднимался пар. Разговаривать Сорсьер оказалась нерасположена. Ели молча, и по мере насыщения взгляд Сорсьер добрел, мягчал, и веселел. Закончив ужин, она скинула кап, развязала сентур, примерилась было стаскивать сапожки, сказала «я только ополоснусь», но Стефан запустил пальцы ей в волосы и стал целовать, и говорить «потом, потом», и простыня слетела на пол, и оба они ринулись на ложе, и одежда, оставшаяся на Сорсьер, не помешала.

Стефан задремал, умиротворенный, а Сорсьер, сходив «ополоснуться», вернулась, прилегла рядом, и уснула крепко. Во сне она похрапывала, что очнувшегося Стефана позабавило. Стянув с нее покрывало (она заворчала и пожаловалась, но не проснулась), он долго рассматривал тело женщины, восторгаясь красотам, умиляясь изъянам. Поцеловав ее в живот рядом с пупком, он снова прикрыл ее, и ушел в умывальную поссать.

На ховлебенке рядом с лоханью валялась сброшенная давеча одежда Сорсьер. Присев на ховлебенк, Стефан поднял один из сапожков и внимательно его изучил, вертя в руках. Хорошая, тонкая работа. Это где ж такие делают? Наверное, в Киеве. Поскольку — восточные славяне обитатели дома сего. Подобрав рубаху Сорсьер, он погладил лен и понюхал ворот. Этот ее запах кружил Стефану голову. Улыбаясь счастливой улыбкой, он положил рубаху на ховлебенк — в этот момент взгляд его привлек еще один предмет — амулет на серебряной цепочке. Потянув на себя цепочку, он захватил амулет двумя пальцами. Римская цифра. Он перевернул амулет. У него перехватило дыхание.

Сверд и полумесяц.

Отца своего Стефан не помнил, мать недолюбливал, дядек и теток саксонских — тоже. Но с раннего детства ему внушили, что очень нехорошие люди ищут случая его, Стефана, убить или поработить. Он так и запомнил — «поработить» — слово, казавшееся теперь ему, взрослому, глупым. И все же. Главный символ, герб Неустрашимых, въелся в сознание, олицетворяя зло.

Двадцатилетний Стефан знал, кто такие Неустрашимые — и, да, логично было предположить, что при удобном случае его уберут с дороги… поскольку он стоит у них на дороге… стоит по праву и долгу рождения…

Сорсьер, Сорсьер… Страшно подумать, горько осознать — что женщина, в которую ты влюблен без памяти — твой враг. И не просто враг — один из главных вождей твоих врагов.

Не специально ли она его заманила к себе домой? Нет. Она не может знать, кто он. Он сам пошел тогда за ней. Она не знает.

А он знает. Пугало его семьи, люди, из-за которых он провел детство и юность в Саксонии, с родственниками матери, а не в Гнезно — перечень вождей Неустрашимых был ему хорошо знаком. Среди этих вождей была только одна женщина. Он думал, что она старуха. Нет — старуха была Рагнхильд, а это — дочь ее… впрочем, да, тоже должна быть нынче старуха… Ну, она не молода ведь… Сорсьер, Сорсьер — какое прелестное прозвище… жаль, что оно не одно у тебя, Сорсьер. И отец мой, годы томившийся у чехов в плену, и мать моя, вздрагивавшая при любом скрипе любой двери — хорошо помнили… выговаривая шепотом, страшась, ненавидя… второе твое… наименование…

Одежда его, лежащая на одном из сундуков умывальной комнаты, показалась ему, чистому, грязной и дурно пахнущей. Скотина Тиль, только и название, что слуга — ничего делать не желает… Даже прачку позвать ему лень… Ладно. Быстро одевшись, Стефан вышел в спальню и, стараясь не смотреть на спящую Сорсьер, направился тихо к двери.

— Уходишь? — спросила Сорсьер. Оказывается, она не спала.

— Мне нужно заглянуть домой, — сказал он. Помявшись, он подошел к ложу. Присел. — Слуга у меня неумелый. Я на два-три часа всего.

— Приходи, — сказала она, успокаиваясь. — Как можно скорее.

И протянула к нему руку. Он поцеловал ее в запястье, затем в локоть. Не справившись с собой, он наклонился и страстно приник к ее губам.

Может, не уходить? Нет, нужно уходить.

— Я скоро, — пообещал он.

И вышел.

В кладовой он наскочил на какой-то сундук, ушиб колено, потер его, пробрался к выходу.

Было темно. Дойдя до конца Рю Ша Бланк, Стефан повернул направо, к реке — этот путь был длиннее, но река служила хорошим ориентиром. Стефан боялся заблудиться ночью. Луна светила нехотя. Какие-то тени показались впереди. Грабители?

Нужно всегда носить с собой кинжал.

А вдруг это они? Неустрашимые? Именно этого они и ждали — когда он ночью уйдет от Сорсьер. Она ходила с ними договариваться! Как же он раньше не подумал! Какие такие могут быть «дела» у женщины? Она не торговка, не скога, не сводница, не колдунья, несмотря на прозвище. А вот такие дела. Встретилась с подчиненными. Сейчас он дойдет до угла. Подчиненные возьмут его в кольцо, перережут горло, а труп сбросят в реку. Кинжал, почему он не носит кинжал! Дорого продать свою жизнь — это самое меньшее, на что он должен быть способен! Ну, хорошо, а теперь-то что делать? Бежать? Прятаться? Или идти им навстречу, надеясь, что это всего лишь грабители. Кошель с ним, в нем несколько золотых монет.

Его окликнули сзади. Стефан резко обернулся.

— Это я, я, не бойся, Агамемнон, — сказал Нестор, догоняя Стефана.

— С чего ты взял, что я чего-то боюсь?

— Ну, мало ли что… время позднее… я вот тоже побаиваюсь. Пойдем вместе?

— Я не знаю, что такое страх, — нарочито холодно сказал Стефан.

— Это ничего, еще узнаешь, — заверил его Нестор. — Так бывает — живешь себе безмятежно, а потом вдруг как напугаешься! А как тебя на самом деле зовут?

Стефан не ответил. Они шагали рядом — действительно, хоть и стыдно признаться, но тени больше не казались Стефану страшными.

— Где ты живешь? — спросил он Нестора.

— А вон там, на всходе, покосившийся мезон. Знаешь такой? Я и еще двое. Алумни. Деньги кончились, а то бы нанял себе что-нибудь получше. А ты?

— Вон там, ближе к лесу.

— А, так нам по пути.

— По пути, — глухо отозвался Стефан.

Это ловушка. Нестор — из дома Сорсьер, он с ними, он — один из Неустрашимых. На вид он простой парень, но Неустрашимые всегда представляются не теми, кто они на самом деле. Нестор догнал его — здоровенный детина — нарочно, чтобы не дать жертве убежать.

— Что ж, — сказал Стефан. — Пойдем. Зайду к тебе и твоим алумни.

— Хочешь? — спросил Нестор. — А что, зайди. У нас весело бывает. Они, коллеги мои, не слишком утомительны.

— Не сомневаюсь.

И они пошли вдоль реки, а затем свернули на какой-то страт, и справа по ходу показался мезон, больше походивший на сарай.

— Один благородный из местных будет строить себе здесь пале, — объяснил Нестор. — Мезон будут сносить, поэтому прежние жители выехали, а мы, стало быть, пристроились — удобно, платить не надо.

Тут меня и убьют, подумал Стефан. Удобно. Внутри этого сарая. Никто не увидит. Бежать? Ему было одновременно и страшно, и стыдно.

Нестор отодвинул дверь — петель не было — пропустил Стефана внутрь, зашел сам, и приставил дверь снова, закрыв проем.

Печь, которую алумни сами, очевидно, чинили, светила ильдом, и помимо этого источника света горела в помещении свеча, пристроенная к углу подобия письменного стола. За столом сидел толстый, довольного вида недоросль, а рядом, на ворохе соломы, примостился тощий, чуть старше, одетый в монашескую робу

— Коллеги, — объяснил Нестор. — Вот этого зовут Гусь, он из какой-то непонятной страны на севере, а то Мишель, он местный, и ужасно практичный.

— На священника учишься? — спросил у Мишеля Стефан.

— Нет, просто в робе удобнее. За мирской одеждой следить надо, стирать ее, зашивать. Роба особенного ухода не требует, — объяснил Мишель философским тоном.

— Вот, — сказал Нестор. — Слышал?

— Меня зовут Стефан, — сказал Стефан.

Алумни кивнули. Толстый Гусь изучал какой-то свиток.

— Хочешь вина? — спросил Нестор. — Правда, скоро утро. Ну да ничего. Я в любом случае собрался завтрашние занятия пропустить.

— Наставник тебе даст по ушам за это, — заметил Гусь, не отрываясь от свитка.

— Ничего. Я привычный. А когда у тебя гости, вино полагается подавать — так повелось.

Он ушел в угол и вернулся с мешком, из которого извлек глиняную бутыль. Кружка нашлась только одна, но Стефан не был брезглив. Вино оказалось дрянным иберийским пойлом — расцвет испанского виноделия начался через пять веков после описываемых событий, по изгнанию из страны мавров. Но и тут Стефан ничего не имел против. Пить дрянное вино из одной кружки со алумни лучше, чем плавать в реке с перерезанным горлом.

Гусь, отложив свиток, рассказал вдруг забавную историю из жизни каких-то путешественников, будто переправлялись они через холодное море, и нашли там, за морями, землю, полную сочных плодов и миролюбивых животных, и поселились там, а дети их поехали еще дальше, да так и не вернулись. Затем Мишель начал дискутировать с Нестором по какому-то туманному астрономическому вопросу — мол, «странники» передвигаются меж звезд потому, что они — заблудшие звезды, ищут свое место, и найти не могут. Нестор возражал, что в таком случае их, «странников», было бы не пять, а намного больше — по закону вероятности событий. Мишель засмеялся и сказал, что такого закона нет. Решили спросить у Стефана. Стефан, подумав, сказал, что, возможно, «странники» — вообще не звезды. А что же? А кто ж знает. Может, это какие-то отсветы звезд, а может двоюродные сестры Луны. Луна-то ведь — точно не звезда. А что же? Да так… бляшка какая-то на небе…



И настало утро. Вскоре Нестор, сказав, «Вы тут пока пейте и дискутируйте», завалился спать, Гусь и Мишель ушли на занятия, а Стефан, измученный, утомленный, с головной болью от дрянного вина, вышел на страт и побрел домой.

Мезон, нанятый им, состоял из двух помещений, и окружен был маленьким запущенным палисадником. Внутри Тиль, крупный туповатый саксонец, спал, привалясь к стене. Стефан ткнул его ногой, не очень сильно.

— А? Что? — спросил Тиль, озираясь.

— Постирай всю мою одежду, — велел ему Стефан. — Всю, слышишь? А я посплю пока.

Он подошел к единственному в мезоне ложу, упал на него, и тут же заснул, как убитый.

Проснулся он только через сутки и почувствовал такую глубокую, ноющую тоску, что хоть вой! Встав с ложа, он долго ходил, спотыкаясь, по мезону, иногда мыча носом, кусая губы, прислоняясь лбом к стене. Тиль, видя, в каком состоянии хозяин, делал постное лицо и плаксивые глаза, что раздражало Стефана. Что ж — возвращаться, что ли, в Саксонию? Под материнское крыло, не так ли. Дядьки опять будут снисходительно смотреть… с сожалением… А еще можно взять кинжал… нет, сначала снять с себя грязную одежду, надеть чистую, взять кинжал, а еще лучше сверд, но человек со свердом, ежели он не вояка, выглядит на страте странно… взять кинжал, и идти к ней. Увидеть ее еще раз. Плохо будет, если придет он к ней, а ее нет дома, и его там убьют, так и не дав взглянуть… нет, поцеловать… ее… еще раз. Ужасно.

Он переоделся, временами приближая к носу то запястье, то плечо — вдыхая запах Сорсьер, остаточный — в чистое, сунул кинжал в ножнах за сентур, застегнул пряжку на капе, прихватил кошель и, сказав Тилю «Вернусь поздно, а может и завтра, и чтоб вся одежда была постирана, понял?» — вышел.

Полчаса ходьбы — и вот уже Рю Ша Бланк, и вот знакомый дом, при дневном свете кажущийся… не таким большим, как давеча… менее громоздким… Стефан стукнул в дверь. Служанка, которую он помнил по первому приходу сюда в компании Сорсьер, открыла дверь и недружелюбно на него уставилась.

— Где твоя хозяйка? — спросил он.

Служанка молча отошла в сторону, давая ему войти. Стефан уверенным шагом проследовал в кладовую, и затем в спальню, без стука. Сорсьер приподнялась на ложе, а затем выпрыгнула из него, подбежала к Стефану, и, закрыв глаза, крепко его обняла. И они стали целоваться — страстно, забыв обо всем. И еле успели добраться до ложа.

Прошли еще сутки, и на этот раз Стефан отлучился домой без всяких задних мыслей — сказал, что вернется через несколько часов. Вообще-то ему хотелось сбегать в лес и нарвать каких-нибудь ранних цветов, и преподнести Сорсьер. Или купить ей какую-нибудь бестолковую, но приятную женщине дребедень — он не знал, что именно он ей купит, поскольку никогда раньше не делал женщинам подарки. Ну да придумает что-нибудь.

Не дойдя квартал до своего дома, он увидел вплотную подогнанную к забору палисадника крытую повозку и нескольких мужчин воинственного вида. И в первый раз за многие годы услышал польскую речь.

Он знал, зачем они здесь. Его приехали уговаривать. Он поэтому и бежал месяц назад из Саксонии — чтобы не встречаться с ними. Потому что он сам себе хозяин. Потому что каждый на свете волен жить так, как хочет, и как ему позволяют обстоятельства, а если обстоятельства неблагоприятны, их следует сменить. Вот он и сменил. Он уехал от матери, чтобы посвятить себя вопросам теологии. Так он объяснил — и ей, и дядьям своим. Не мог же он сказать, что они все ему попросту надоели, а поляков он тем более видеть не желает.

Но — теперь-то что? Увидят они его в местной одежде… Тиль уже о многом им, конечно, успел рассказать… Будут укорять, как ребенка, мол, зачем же было врать, ведь ты уже большой…

Стефан повернулся и пошел обратно — но не к мезону Сорсьер, а левее — к алумни. Поляки его, к счастью, не заметили.

Из алумни дома оказался только Мишель, но именно он и был Стефану нужен.

— Мишель, поменяемся одеждой?

— Как это?

— Я тебе даю то, что на мне. Ты даешь мне робу.

Мишель поднялся с соломенного ложа и критически оглядел Стефана.

— Ты не шутишь?

— Нисколько.

— А зачем тебе?

— А просто так. Каприз такой.

Мишель улыбнулся. Ему понравилось — кажется, не из-за выгоды даже, а просто подумал он, что это интересно. Молодые люди разделись и снова оделись. Оглядывая себя в хорошей одежде, стараясь посмотреть себе за спину, Мишель заметно повеселел.

— Ишь какие тряпки знатные, — сказал он с насмешливым уважением. — Не трут нигде, легкие, тонкие… но и теплые… А тебе идет!

Стефан улыбнулся, расправляя под робой плечи, проверяя пристроенный в сентур кинжал.

— Спасибо, Мишель. Вот тебе дукат.

— Это зачем же?

— Ну, как. Может, пригодится.

Мишель взял золотую монету и повертел ее в пальцах. В улыбке его наличествовала издевка, которой Стефан не заметил.

Неспешным шагом Стефан вернулся к своему мезону. Повозка по-прежнему торчала у палисадника, но вся делегация толклась теперь внутри мезона. Стефан вошел внутрь.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. СТРАННЫЙ УЗНИК

В году Милостию Божией одна тысяча тридцать седьмом (такое летоисчисление было в те времена еще не принято), в конце сентября, сильные дожди, не прекращавшиеся целую неделю, обильно и неприятно увлажнили центр Европы. Особенно досталось маленькому королевству, именуемому Францией — не состоящему официально вассалом Новой Римской Империи, но во всём зависящему от имперской воли. Когда дожди прекратились, неожиданно теплое в ту осень солнце обогрело землю и мезоны, за два дня высушило часть стратов, и улучшило настроение жителей.

Три острова, омываемые медленными мутными водами петляющей реки Сейнен, засверкали на осеннем солнце — утыканные частоколом построек из полированного дерева. На центральном острове возвышался над постройками каменный романского стиля храм. Крепостная стена окружала остров, деревянная за исключением двух каменных врезок — на юге и на западе. Некоторые части стены, чудом сохранившиеся, помнили удар полуторавековой давности, нанесенный поселению неуемными Зигфридом и Ролло. За небольшую плату перевозчики соглашались перевезти всех желающих с берега на любой из островов, и с острова на берег, правый или левый, в зависимости от настроения желающего. Содружество перевозчиков не первый век противостояло намерениям городских властей перекинуть через смехотворно узкую часть реки, отделяющую главный остров от берега, самый обыкновенный мост. Перевозчики, исправно платящие налоги (импо, как их здесь называли) в городскую казну, настаивали на своих правах, ссылаясь на документ, защищающий их от посягательств на их ремесло и доход — якобы подписанный когда-то Шарлеманем, Императором Запада, сыном Пепина Короткого. В тех случаях, когда власти просили этот документ предъявить, перевозчики объясняли, что лежит он в городских архивах. Периодические поиски документа в архивах ни к чему не приводили — власти говорили, что не могут его найти, на что перевозчики резонно замечали, почесывая подмышки, что это не значит, что документа нет. И власти оставляли их в покое, махнув рукой.

Левобережье, к югу от островов, было по меркам региона густо заселено. Наличествовали более или менее прямые страты, взбирающиеся на огромный пологий холм. Вдоль страт располагались вполне достойного вида мезоны из хорошего дерева. В полумиллариуме от реки, на месте брошенных римских бань, части которых местные жители растащили по кирпичу для личных нужд, строился уже не первый год монастырь. От него к самой вершине пологого холма, где располагались развалины римского цирка, вела единственная мощеная (еще римлянами) магистраль, частично пришедшая в упадок. По мере приближения к цирку мезоны редели. Справа по ходу, если идти от монастыря на юг, зеленел густой лес, и местные жители удивились бы, если бы им сказали, что несколько веков спустя на месте этого леса раскинется один из самых роскошных и благоустроенных парков мира, с огромным, поражающим воображение каменным пале, аллеями и фонтанами.

Молодой человек в коротком капе, с кинжалом за сентуром, в сапогах, отороченных мехом, с сомнением смотрел на лужу, отказывающуюся высыхать. Начиналась лужа сразу за калиткой палисадника и отделяла вход в палисадник от крыльца небольшого мезона, в который молодому человеку нужно было попасть. За три часа до этого молодой человек вышел из этого мезона, легко перепрыгнув лужу с крыльца, но теперь ему мешал огромный мешок за плечом. Человек боялся уронить мешок в лужу или повредить что-то из того, что в мешке содержалось.

Еще немного посомневавшись, человек позвал:

— Дариуш!

Никто не откликнулся. Человек позвал громче, но из этого опять ничего не вышло. Тогда, присев, человек подобрал с дороги камень и, снова выпрямившись, швырнул его в дверь. Попал. Вскоре дверь распахнулась и на пороге появился другой молодой человек, с обнаженным свердом в руке.

— А, это ты, — сказал он. — Ну, иди сюда скорей, пока мы тут с голоду не передохли.

— Ты же видишь — лужа.

— Вижу. И что же?

— Я промочу ноги.

— Ты прыгни.

— Мешок мешает.

— Что же ты хочешь, чтобы я сделал?

— Доску бы какую-нибудь сюда.

— Вчера я положил доску.

— И что?

— Сегодня утром ее украли.

— Придумай что-нибудь.

— Да ладно тебе. Ступай в лужу. Потом разуешься и обсушишься. А то — выломай доску из забора.

— У меня руки заняты. Ты и выламывай. А то сейчас уйду куда-нибудь вместе с мешком.

— Не уйдешь. Ты человек чести, Ежи, ты не бросишь товарищей умирать от голода.

— Ничего. От скуки вы уже третью неделю умираете, да все не умрёте. Может и от голода не умрёте.

Еще некоторое время поумничав и попрепиравшись, молодые люди замолчали.

— Вон, смотри, Ежи, идет баба какая-то, — сказал Дариуш. — Попроси ее.

Ежи оглянулся. Действительно, миловидного вида крепкая босая крестьянка шагала деловито по страту в сторону реки.

— Добрая женщина! — обратился к ней Ежи на местном наречии, смазывая на здешний манер гласные окончания. — Не откажи, сделай милость, за двадцать денье помочь нам в нашем затруднении.

— Пятьдесят.

— Что пятьдесят?

— Денье пятьдесят, — объяснила женщина. — И только если быстро, меня муж ждет. Вон там, за забором.

— Муж за забором?

— Нет. Помощь окажу за забором.

— Нет, я не об этом, — Ежи даже растерялся слегка, а Дариуш захихикал. — Нам бы мешок через лужу переправить.

— Тогда тридцать денье, — сказала крестьянка.

Взяв у Ежи мешок одной рукой, она выставила другую ладонью вверх. Дариуш засмеялся. Ежи, слегка покраснев, вытащил из кошеля монеты и расплатился. Босая крестьянка ступила в лужу, поднялась на крыльцо, и протянула мешок Дариушу.

— А меня бы ты смогла перенести к калитке? — спросил он с интересом.

— Если на спине, то можно, — не задумываясь ответила она. — А только это дороже будет. Ты тяжелее, чем мешок.

— Сколько?

— Сорок денье.

Поставив мешок на крыльцо, Дариуш вынул деньги и отсчитал названную сумму. Крестьянка взяла у него деньги и, сойдя вниз на одну ступеньку, подставила молодому человеку могучую спину. Ежи, подбоченясь, с легким презрением следил, как она несет довольного и улыбающегося Дариуша от крыльца к калитке. Соскочив со спины крестьянки, Дариуш встал рядом с Ежи.

— Ты все-таки подумай, сьор, — сказала крестьянка. — Вон там за забором. Пятьдесят денье.

— Может быть позже, — сказал Ежи.

Она повернулась к Дариушу.

— Я не против, — сказал Дариуш. — Была бы ты лет на пятнадцать моложе, я бы и на семьдесят деньге согласился бы. Впрочем, вот тебе еще сорок, вези меня обратно на крыльцо.

Снова прибыв на крыльцо, Ежи дал крестьянке целый золотой дукат и что-то шепнул ей на ухо. Крестьянка бережно уложила дукат в торбу, кивнула, и пересекла лужу налегке. К этому моменту Ежи понял, что крыльцо выше дороги, поэтому-то ему и удалось давеча перепрыгнуть лужу. А запрыгнуть теперь обратно будет труднее.

— А не перенесешь ли ты и меня? — спросил он, доставая кошель.

— Нет, — сказала крестьянка. — Я вам не лошадь, возить вас всех.

И ушла, гордо подняв голову.

Ежи разбежался, прыгнул, но до крыльца не дотянул, приземлился одной ногой в лужу. Другая нога, на которую он тут же перенес вес для сохранения равновесия, скользнула по дну лужи. Ежи невольно взмахнул рукой и припал на колено. Дариуш уже ушел в дом.

Шлепая промокшими ногами, Ежи сердито распахнул дверь.

— Она отказалась меня везти! — крикнул он.

Четверо присутствующих одновременно повернули к нему головы. Дариуш захихикал.

— Я ей специально заплатил, чтобы не везла, — сказал он.

Еще двое из присутствующих улыбнулись. В другое время они начали бы зубоскалить и издеваться, но в данный момент слишком были заняты выкладыванием из мешка на стол провианта.

Помимо них, Дариуша и Ежи, в домике был еще один человек, сидевший в данный момент на шезе — здесь, в этом городе, все, на чем сидят, шез — а на самом деле самый обыкновенный ховлебенк, на ховлебенке сидел человек — у окна. Он, казалось, не обращал внимания на спешные приготовления к трапезе. Одет человек был в монашескую робу.

Так же молод, как остальные, красивый этот юноша делал вид, что происходящее имеет к нему не больше отношения, чем страт за окном, пение птиц, деревья, мезон — он был здесь и не здесь. И хотя он был не менее голоден, чем остальные, лицо его оставалось равнодушным, руки по-прежнему спрятаны в рукава робы, голова касается стены.

— Пожалуй сюда, пахолек, — сказал Дариуш, отламывая большой кусок паштета. — Святые мысли святыми мыслями, но жрать тебе все-таки надо. О! Что за вино? Уж не римское ли?

— Какое там! — Ежи, сняв сапоги, вытирал ноги о порты. — В этой дыре ничего приличного не найдешь. А руки рольников, которые мне все это продали, лучше не вспоминать. Лучше о них не думать. Даже не грязные, а какие-то серые. Не смотри на меня так, Адам.

— Не порти нам аппетит, — заметил Адам.

Молодые люди вчетвером расселись вокруг стола и занялись едой всерьез.

— Пахолек не собирается к нам присоединяться, — заметил Дариуш.

— Он мне надоел, — Адам пожал плечами, обгладывая куриную ногу. — Целый месяц притворяется, что не знает ни слова по-славянски. Ломака.

— Может и правда не знает, — заметил Ежи. — Мать его с малых лет за собой таскала по родственникам, в Гнезно заглядывала редко, а в палаце у них тупые саксонцы толкутся непрерывно. Вот и не выучился хлопец.

— Почему старцы его с собой не взяли, а? — спросил, очевидно далеко не в первый раз, Дариуш. — Торчим в этой дыре безвылазно. А сами старые развратники в Рим укатили, якобы уговаривать Папу, а на самом деле девок лапать римских.

— Да, — согласился Адам. — Правда, Лех?

Лех, самый молчаливый из четверых, только бровью повел, разделывая грудинку и подливая себе в кружку.

— А как я мечтал, что мы поедем в Рим все вместе, — заметил Дариуш. — Думал, посмотрю наконец, что это такое, Рим. И что там едят, и какие там девушки, и театры знаменитые.

— Театры — миф, — сказал Адам. — Давно там никаких театров нет.

— Ты там был?

— Нет.

— Ну и откуда тебе знать, есть там театры или нет?

— Театры в Константинополе. И, кажется, в Венеции есть один. Хотя, возможно, просто слухи.

Удовлетворив голод, молодые люди подобрели и стали подначивать «пахолека», беззлобно, развлекаясь. А он молчал.

И молчал Лех. Лех знал то, чего не знали остальные — что «пахолек» по ночам покидает мезон и где-то шатается до самого утра. Будучи самым бедным из четверки, с детства познавшим нужду, Лех согласился на осторожное предложение «пахолека». Дежуря по ночам во второй комнате, делая вид, что стережет пленника (ну, не совсем пленника — а просто отлучки «пахолека» были нежелательны, вот и всё), он позволял ему, когда все заваливались спать, вылезать через окно в палисадник и куда-то уходить. «Пахолек» дал ему честное слово, что всегда будет возвращаться до рассвета, и слово свое держал. И платил Леху золотом.

Слугу «пахолека», долговязого, тупого саксонца по имени Тиль, делегация отправила обратно в Саксонию.

Леху, помимо всего прочего, было жалко пленника.

ГЛАВА ВТОРАЯ. В «ЛА ЛАТЬЕР ЖУАЙЕЗ»

Постоялый двор под вывеской «Ла Латьер Жуайез», расположившийся чуть в стороне от левобережных стратов, или рю, пользовался доброй репутацией. По легенде, которую поддерживали в течении вот уже нескольких веков хозяева заведения, первым посетителем и постояльцем двора был сам король Клови. С тех пор на огонек захаживали многие известные особы. Деревянные постройки не могут существовать веками, и хозяева охотно признавали, что со времен Клови «Ла Латьер Жуайез» обновлялся и перестраивался множество раз, и несколько раз терпел пожары. Ну и что? Главное — место. Также любому спрашивающему показывали специальную доску, на которой красовались имена выдающихся людей, ими самими вырезанные во время посещений — так говорил хозяин. Доска пережила несколько пожаров и перестроек. Недоумевающим почему имя Пепина Короткого стоит ниже имени его сына, Шарлеманя, объясняли, что Шарлемань, хвестуя, вспомнил, что отец его Пепин, не умевший писать, когда-то посетил заведение. Император Запада велел своему летописцу исправить недочет. А вот Луи Первый (добавляли хозяева) — тот свой автограф оставил сам — заметьте характерную для его почерка закорючку-хвостик в букве «s». И конечно же (продолжали они) обратите внимание на подпись отца нынешнего короля, навестившего заведение сразу после пожара и ремонта. Подпись подлинная. Нынешний Анри Первый трижды наведывался, но, увы, если государь и умеет писать, то тщательно это скрывает, боясь за свою репутацию. И так уж недоброжелатели всех стран распускают слухи, что правитель Франции настолько беден, что не может даже нанять писца и чтеца.

«Ла Латьер Жуайез» также славился отсутствием мышей и крыс. Территорию охраняли шесть сурового вида котов.

В полдень в «Ла Латьер Жуайез» встретились двое — средних лет мужчина, рано поседевший и облысевший, и стройный, не очень приметный молодой человек с внимательными глазами, одетый неброско, держащийся непринужденно, которого мужчина называл «Мишель».

Мужчина был никто иной как Пьер по прозвищу Бату, королевский казначей. Он нервничал, и первую кружку вина выпил залпом. Мишель казался совершенно спокойным.

— Но, видишь ли, мой юный друг, — говорил Пьер гнусаво, — это ведь не каждый день такое случается, я должен еще подумать.

— Да, но вовсе не над тем, что я тебе предлагаю.

— А над чем же?

Мишель улыбнулся насмешливо.

— Над чем… Ну, вот например, когда-нибудь, может быть через год, а может быть и завтра, главнокомандующий, или строитель какой-нибудь, или моряк, принесет тебе бумагу, помеченную королем, с требованием выдачи ему суммы денег, которой у тебя за семью замками в казне просто нет.

Пьер по прозвищу Бату едва не охнул, сдержался, побледнел.

— Ты думал, — продолжал Мишель спокойно, — соберут налог с фермье, а не вышло, не удался урожай. Ты думал восполнить растрату за счет продажи одного из своих домов — а дома в этом году никто не хочет покупать. Принесут тебе бумагу, денег ты не дашь, и следующим твоим гостем будет сам король. Он попросит тебя отомкнуть все семь замков, увидит три жалких мешка вместо двадцати, и через неделю после этого тебе перерубят шею топором, или сварят в кипятке, или еще какие-нибудь административные меры применят. К тебе.

— Ох, — сказал Пьер.

— Да уж, — подтвердил Мишель. — Помилуй, друг мой, нельзя же так воровать — безудержно. Умеренность нужна во всем.

— Я не воровал…

— Ты издерживал. Растрата — то же воровство, бедный друг мой. То, что я тебе предлагаю, связано с известным риском, но поверь, отвергая мое предложение, ты рискуешь гораздо больше.

— Как ты узнал?

— Про растрату?

— Тише, тише… Да. Как?

— Что ж мне, все свои секреты тебе выдать прикажешь? Я провел большую работу, истратил много денег, чтобы докопаться до правды. Подкупал кое-кого, грозил кое-кому. И в конце концов составил представление о состоянии королевской казны на данный момент.

— Нужно будет подкупить стражу…

— Это я уже сделал.

— Как! — удивился и ужаснулся Пьер.

— Во всяком случае, начал. Просто придти и подкупить — способ не очень надежный. Стражники должны знать того, кто их подкупает. К ним нужно войти в доверие, поить их, поставлять им девушек, давать что-то на карманные расходы. Шутка ли!

— Еще раз объясни, что будет, когда ты со своим… подельщиком… войдешь…

— Стража будет лежать вся лицом к стене, связанная.

— Ох! Так. Дальше.

— Мы устроим им представление — будем таскать одни и те же мешки туда-сюда. Затем те три мешка, которые там имеются, мы погрузим на телегу. Попутчик мой, одетый пейзаном, телегу эту нагрузит до верху капустой. Сочная в этом году капуста, сладкая. Под капусту лягут мешки. И мы медленно поедем в сторону рынка. Мимо королевского пале.

— Да зачем же?

— Затем, что там нас никто не будет искать.

— Но ты говорил, что…

— Да, конечно. Искать будут две повозки, груженые до верху мешками с золотом. Поэтому нас не найдут. Но подстраховаться не мешает. Ты поднимешь крик, стражник побежит к капитану, капитан к королю. И ты скажешь нашему добросердечному монарху, что, мол, пропали все двадцать мешков с золотом, или сколько ты там наворовал за три года…

— Ох!.. Налей-ка мне еще… Ну а если я все-таки откажусь?

— Что ж, я подожду, пока…

— А если никто не придет, а я достану деньги?

— Если никто не придет — тоже не беда. Я человек не мстительный, я просто делаю все, что обещал. И обещаю тебе, что король получит через несколько дней донос без подписи, в коем будет сказано, что следует проверить — сперва учетные книги, а затем казну…

— Ох!..

— Не горюй, дядюшка Пьер! Я тебе оказываю громадную услугу, ты радоваться должен!

— А ты уедешь из Парижа с этими деньгами, да?

— Конечно. На свете есть много городов, и везде есть правители, и у каждого правителя есть казначей, и некоторые из них склонны к растрате. Правители не разбираются в таких грунках, по лицу не могут определить, каков человек, поэтому назначают казначеями всякий сброд. А я вот разбираюсь. Сам посуди — я приехал в Париж три месяца назад, навел справки, мне тебя показали на каком-то фейте… и я, как только увидел твое лицо, сразу понял — да, ты мне подходишь.

Пьер по прозвищу Бату покачал головой. Мишель некоторое время забавлялся сменой красок на одутловатых щеках Пьера, а затем неожиданно спросил:

— Тебе такое слово, «Литоралис», ничего не говорит, а, Бату?

— Как?

— «Литоралис».

— Ничего. Латинское слово, что ли?

— Да. Означает, более или менее, «прибрежный бродяга». Человек, который ходит по пещаному взморью, или сидит на пещаном взморье, или лежит. Любит греться на солнышке, и ничего ему в жизни не нужно — ни богатых одеяний, ни роскошных домов, ни даже девушек. Ест что придется, разговаривает с кем придется, иногда побирается, а то все больше крабов ловит да вечером их там же, на взморье, на костре печет. Литоралис.

— Ты это обо мне? Я взморье не люблю. И бродяжничать — не по мне оно, Мишель.

— Нет, я не о тебе. О тебе я уж все сказал. Нет, Литоралис — это такое прозвище. Этим словом назвали драгоценный камень, найденный в прибрежной зоне где-то на юго-востоке. Вернее не один камень, а сразу два. Оба камня сразу стали легендой — крупные очень. За любой из этих двух камней дадут столько золота, что можно три пале построить.

— Где же они теперь, эти камни?

— Один пропал. Был — и не стало. Второй сейчас в Багдаде, но вскоре его перевезут… переместят, Бату. Один человек, молодой полководец, купил его, чтобы преподнести в подарок своей невесте. То есть, она не невеста его вовсе, и отказывала она ему два раза. Но он надеется, что перед таким подарком она не устоит и выйдет за него. Он парень диковатый, не родовитый, а она дочь правителя.

— Ты хочешь купить этот камень?

— На это у меня не хватит средств. Монархи обеднели, большие деньги взять стало неоткуда. Нет, об этом камне такие люди как мы с тобой, Бату, могут только мечтать.

* * *

Ближе к вечеру какой-то молодой монах заглянул на огонек и занял в столовом помещении самый большой стол, объяснив хозяину, что вскоре придут его собратья — праздновать какое-то таинственное, но приятное, теологическое событие. Хозяину это сперва не понравилось — монахи занимали много места, а щедростью не славились. Лицо хозяина просветлилось, когда ему в руку вложили четыре имперских золотых дуката и пообещали столько же по окончании увеселительной трапезы.

Вскоре к посетителю действительно присоединились еще пятеро монахов разных возрастов. Пригубив принесенное хозяином вино, они дружно поморщились, и изначальный монах с христианской кротостью попросил доброго дядюшку Этьена отнестись к делу серьезно. Пристыженный дядюшка Этьен исправил ошибку, принеся из погреба вино, которое хранил на случай посещения заведения знатью.

Разговор за столом не ладился — монахи явно кого-то ждали. И вскоре он появился — сутулый, худой пожилой мужчина, одетый в длинное и пестрое, в стильной константинопольской шапочке, с посохом, более походящим на дворцовую трость, чем на дорожный посох. По манере держаться в посетителе сразу угадывался представитель церкви.

— Извините, что заставил вас ждать, коллеги, — произнес человек по-латыни.

Это его «коллеги» не удивило монахов. Они именно такого и ждали от константинопольского посла. Странные они там, в их Константинополе.

— Присядь, святой отец, — сказал ему монах, пришедший первым, самый молодой. — Представься.

— Зовут меня Панкратиос, — представился гость, садясь. — Итак?

— Есть ли у тебя с собою полномочия, Панкратиос? — спросил другой монах.

Панкратиос сунул руку в холщовую суму с замысловатым византийским узором и вытащил из нее пергаментный свиток. На пальце сверкнул бриллиант такой безупречной красоты, что монахи одновременно переглянулись, криво улыбаясь — богатый, роскошествующий Константинополь! Самый молодой не улыбнулся — возможно, он был равнодушен к блеску драгоценных камней. Бывают и такие люди на свете.

— Где ты остановился, Панкратиос? — спросил один из монахов, разворачивая свиток.

— В доме архиепископа.

Поразглядывав пергамент, монах кивнул и вернул его Панкратиосу.

— Кто тебя сопровождает?

— Восемь человек Варангской Охраны, — ответил Панкратиос.

Монахи обменялись улыбками.

— Небось ни одного варанга не осталось в этой самой Охране? — спросил один из монахов.

Панкратиос в ответ улыбнулся.

— Зоэ, — сказал он, покачав головой. — Зоэ, наша милостивица, — и рассмеялся вместе со всеми.

— План у нас такой, — сказал представительного вида монах, улыбавшийся и смеявшийся сдержаннее всех. — Сперва.

— Простите меня, коллеги, — прервал его Панкратиос. — Мне нужно кое-что уточнить.

— Да? — сказал монах, прерывая речь.

— Я приглашен на эту встречу в качестве наблюдателя. В ваших дебатах я не участвую, мнение свое выскажу только, если вы меня попросите. Не так ли?

— Всё так, — сказал представительный.

— Вы желаете, чтобы Патриарх был осведомлен о событиях. Для чего вам это нужно — меня не касается. Так?

— Так, — подтвердил монах.

— Мне бы хотелось знать, для того, чтобы правильно информировать Патриарха — кто из вас какой приход представляет. Лично я знаком только с братом Кристофом, — он кивнул, указывая на самого молодого монаха, — поскольку архиепископ парижский представил мне его вчера, как своего подручного.

Монахи обменялись взглядами.

— Кристоф не оповестил тебя, кто будет присутствовать на встрече?

— Кристоф — человек скромный, и я тоже, — ответил Панкратиос. — Мы оба считаем, что у всех дел должны быть свой порядок и своя очередь.

Кристоф улыбнулся, пряча глаза.

— Это резонно, — сказал представительный. — Что ж. Я — Роберто Лоджиа, епископ венецианский. Представьтесь же. коллеге, друзья.

— Ришар, епископ лионский.

— Андрю, архиепископ кентерберийский.

— Ларс, епископ сигтунский.

Панкратиос кивнул.

— Благодарю вас. С вашего позволения я умолкаю и весь превращаюсь в слух.

Он поднял кружку с вином и отпил глоток.

— Положение наше, друзья мои, почти безнадежное, — сказал Роберто. — Возможно это — конец света. Но даже если это так, это не освобождает нас от наших обязанностей. Кратко — Конрад Второй продолжает политику своего предшественника, захватывая именем Церкви все новые и новые территории и назначая священников по своему усмотрению.

Остальные четверо согласно кивнули.

— Беззакония, творящиеся на этих территориях, чудовищны, а обвиняют во всем Церковь.

Снова кивнули.

— Полония для нас потеряна, возможно навсегда. Конрад невзлюбил регентшу и наследника польского трона, и не предложил им помощь, когда язычники подняли восстание. Не предложил. Помощь. Страна находится в руках язычников. Польской болезнью могут заболеть и окрестные страны.

И снова кивнули.

— Добавлю, что в моем собственном приходе дела плохи, как никогда. Пиратство в Адриатике искоренено почти полностью, несметное количество золота течет в сундуки купцов, и с помощью этого золота они развратили мне прихожан. Храм пуст. Люди посещают Дом Божий только по большим праздникам, вера превратилась в обыкновенную традицию. Как обстоят дела в Швеции, Ларс?

— Христианские конунги сменяют один другого, — упрекающе и торжественно сообщил Ларс, — но объявлять Учение официальной религией отказываются. В соседней Дании, несмотря на официальность, больше язычников, чем пять лет назад.

— Ришар?

Вместо ответа лионец только пожал плечами и вскинул брови.

— Андрю?

— Казалось бы, — сказал архиепископ кентерберийский, — многолетняя драка с датчанами должна была привести в церковь хотя бы женщин, у которых погибли мужья. Не привела.

— Увы, — венецианец, представляющий самый богатый, несмотря на жалобы, приход, естественно главенствовал. — Нас не уважают.

— Совершенно верно, — подтвердили в один голос остальные, кроме Кристофа.

— А почему, братья мои? Нас, церковников, не уважают — почему? Ответ очевиден. Какое может быть к нам уважение, если нас возглавляет… — Роберто сделал многозначительную паузу.

— Бенедикт Девятый, — поспешил подсказать лионец.

Венецианец посмотрел на него таким взглядом, будто спрашивал — ты что, Ришар, всерьез считаешь, что только ты здесь помнишь, как прозывается нынешний Папа Римский?

— Нет уважения к папскому престолу — нет уважения и к нам, и к Церкви, — сурово пояснил венецианец. — Это чудовищно. Это невыносимо. За что нас уважать? Что знает народ о Папе? Что он стал Папой в двенадцать лет, что ему сейчас двадцать пять или двадцать семь, что он вымогатель… палач… вор… развратник… и трус!

— Нужно его заменить, — заметил Андрю, чей приход отстоял от Рима дальше, чем приходы любого другого из присутствующих.

— Мы так и сделаем, — заверил его венецианец, понижая голос. — Наша задача здесь — составить список кандидатур.

— Это просто глупо, — подал вдруг голос самый молодой, Кристоф.

— Что глупо? — грозно вопросил Роберто.

— Все это.

— Почему же, сын мой?

— Я думал, — сказал Кристоф, — что присутствие здесь представителя Константинополя изменит дело, но вижу, что ошибся. Я думал, что хоть при нем-то вы постесняетесь, вы все, болтать попусту языками! Разговоры о списке кандидатур ведутся целых десять лет. Посол вынужден будет сообщить Патриарху, что прелаты Западной Церкви всё также беспомощны и не способны ни на какие действия. Десять лет назад Полония была самой надежной территорией. Сегодня она потеряна — а мы продолжаем бесконечную нашу дискуссию. Завтра мы потеряем Францию, а Швецию не обретем. И будем так же собираться на постоялых дворах и произносить возмущенные монологи.

— Не забывайся, сын мой! — сказал сердито Роберто. — Ты что же это.

— Что ты себе позволяешь, щенок! — возмутился Ришар. — Почему на встречу не явился архиепископ парижский?

— Потому, что он знает, — ответил Кристоф, — что все это просто болтовня. Мы не пригласили епископа майнцского, поскольку боимся, что он императорский спьен. Меж тем бояться нам следует вовсе не императора Конрада Второго, которого не интересует ничего, кроме денег и власти.

Остальные отвели глаза и насупились.

— Бояться следует Неустрашимых, которых до сих пор никто из вас не решился даже упомянуть! — горячо продолжал Кристоф. — Меж тем мятеж в Полонии, под носом Императора, организован был настолько безупречно, что стихийным его назвать могут только лицемеры. И Папа Римский смотрел на это сквозь пальцы. Не в разврате дело. Что с того, что Папа — развратник? Мужеложец? Вор? Мало ли таких Пап было за тысячу лет! А дело в том, что Бенедикт — ставленник Неустрашимых. Мы должны искать союза с Императором, а не скрываться от него. Он любит деньги — мы пообещаем ему много денег. Мы можем кого угодно посадить на папский престол — это ничего не изменит, пока престол находится в Риме, где каждый десятый житель — заезжий варанг, где Неустрашимые чувствуют себя свободнее, чем в Швеции и Земле Новгородской!

Притихшие прелаты поглядывали на Панкратиоса.

— Замолчи, брат Кристоф, — сказал Роберто. — Замолчи. Ты молод и горяч.

— Я могу и помолчать, но это ничего не изменит.

Возникла пауза. И стала растягиваться. Роберто решительным голосом сказал:

— Список кандидатов я представлю завтра, здесь, в это же время. Мы проведем выборы. Прямо здесь.

— У меня нет таких полномочий, — вмешался Ришар. — Я не могу отвечать за всех лионских священников.

— И не надо, — заверил его Роберто. — У тебя, падре, достаточно власти в Лионе, чтобы просто сообщить им о нашем решении, не спрашивая их мнения. Мне бы хотелось знать, — он повернулся к Панкратиосу, — личное мнение константинопольского представителя. Я понимаю, что это — не официальное мнение, и тем более не мнение Патриарха. Совершенно частное мнение. Панкратиос, как, на твой взгляд, может прореагировать Патриарх — на нынешние события?

— Ты спрашиваешь, одобрит ли Патриарх идею смены власти в Риме?

— Да. Твое личное мнение. Совершенно частное. Как ты думаешь?

— Я думаю, отношение Патриарха будет строго отрицательным. Я думаю, что Патриарх вас не поддержит.

Помолчали. Роберто, глядя Панкратиосу в глаза, спросил:

— Почему?

— Мне неприятно об этом говорить, поскольку я на вашей стороне, и согласен с вами, коллеги. Но все-таки скажу, ибо это мой долг — как христианина. Патриарха устраивает нынешний Папа Римский. Поэтому Патриарх будет категорически против.

Прелаты нахмурились и погрустнели.

* * *

— Позор, это просто позор, — говорил горячий Кристоф, шагая по улице и норовя забежать вперед — Панкратиос еле поспевал за ним. — Пустобрехи. Список он представит! И что же? Каким это образом выбранный нами кандидат вдруг заменит ни с того ни с сего Папу Римского? Разве что придет в Рим во главе армии.

— Не спеши так, брат Кристоф, — попросил Панкратиос. — Я за тобой не поспеваю.

— А что ты думаешь обо всем этом? На самом деле?

— Я думаю, что перекладывание вины с Папы Римского на Неустрашимых ни к чему не приведет.

— Какое перекладывание! Неустрашимые не встречают сопротивления, поэтому.

— Они не встречают сопротивления потому, что большинство народа за них. Не будь Неустрашимых, был бы еще кто-нибудь.

— Согласен, но не значит ли это.

— Это значит, брат Кристоф, — сказал с мудрой улыбкой Панкратиос, останавливаясь и опираясь на посох, — что тебе следует идти помедленнее. Дай отдышаться пожилому человеку. Также это значит, что священники плохо справляются со своим долгом. Вспомни, друг мой, что апостолы были в первую очередь миссионерами. Нужно проповедовать — на улицах, в полях и лесах, в деревнях, чтобы люди слышали Слово. Это — главный долг христианина, вне зависимости от ранга. А там, где вместо священников и монахов проповедуют Неустрашимые, власть над душами достается именно Неустрашимым. Что и произошло в Полонии.

— Да, — Кристоф вздохнул. — Это тоже правда. Увы.

— Не спеши.

— Что делать, что делать! — Кристоф в отчаянии покачал головой. — Конец света, да и только.

— Не спеши, тебе говорят! Подождем до завтра, посмотрим, что за кандидаты.

— Ты веришь, что список будет представлен?

— Я не исключаю этой возможности, — голос Панкратиоса звучал спокойно, мудро. — Мне любопытно было бы взглянуть на этот список.

— Первым Роберто в списке поставит, разумеется, самого себя.

— Вряд ли.

— Почему?

— Он практичный, как все венецианцы. Зачем ему престол? Только лишние хлопоты. Не престол ему нужен, а удобный Папа Римский. А то ведь посланцы развратника Бенедикта постоянно требуют у Роберто отчета, а он этого терпеть не может.

Кристоф рассмеялся.

— Ты прав, Панкратиос. Ты совершенно прав. Я об этом не подумал.

— Ступай домой, Кристоф. Мне нужно поразмыслить, я приду позже. Постою покамест у реки в одиночестве, посмотрю на закат. Говорят — небывалое зрелище.

— Да, красиво.

— Иди же.

— Ты не боишься — один?…

— Я бывал здесь раньше. Город я знаю.

— Не задерживайся долго.

— Постараюсь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПОСОЛЬСТВО

Меж тем через Блуа двигался к Парижу обоз, состоящий из пяти крытых повозок. Именно этот обоз с нетерпением ждали молодые поляки в Париже — прибытие обоза давало им возможность хоть чем-то заняться, как-то действовать. Правда, не предполагали они, что обоз получится такой большой, и людей в нем будет так много.

Одну из повозок занимали четверо пожилых благородных польских мужей, ездивших в Рим в качестве послов польской оппозиции. В остальных четырех повозках творилось такое, что поляки все еще боялись порой обменяться мнениями по этому поводу — а с момента отбытия обоза из Рима прошло уже больше четырех недель.

На полпути между Орлеаном и Парижем обоз вдруг ни с того ни с сего остановился. Отодвинув полог, один из поляков высунулся из повозки, чтобы выяснить причину остановки. Справа по ходу, в полумиллариуме, зеленел легкомысленный галльский лес. Кругом чисто поле. Путь в этом месте — уже не страда имперская, мощеная известкой, но французский ухабистый неровный рут — поворачивал влево. На обочине стояла крытая повозка, запряженная парой лошадей. Возле повозки двое вооруженных всадников в одежде странного покроя. Рядом с задним колесом пристроен продолговатый стол, исполняющий обязанности (поляк даже протер глаза, так удивился) прилавка. За прилавком высился статный купец в венецианских одеждах. На прилавке помещались шелка, какие-то шкатулки, кубки, серебро. Поляк повертел головой — глушь, никаких селений не видать кругом, ни жителей, рут пустынен. И вот стоит на обочине венецианский купец и торгует венецианскими товарами. Что за наваждение!

Из передней повозки вылез и зашагал к прилавку человек, к которому у поляков еще в Риме возникло двойственное чувство, а теперь, за время пути, двойственность утвердилась. Человек подошел развязной походкой к прилавку. Поторговавшись с купцом, он приобрел у него внушительных размеров ларец. С этим ларцом он вернулся в повозку, но через некоторое время снова вышел к прилавку, и чуть ли не швырнул ларец к ногам купца, выругавшись по-италийски. Купец и бровью не повел. Человек стащил с прилавка бордового цвета бархатный кап, накинул на себя, крутанулся на одной ноге, снял кап, перекинул через руку. Небрежным жестом он бросил купцу какие-то монеты и снова ушел к повозке. Обоз тронулся дальше. Поляки, отодвинув задний полог своей повозки, долго смотрели на купца, очевидно ждущего прибытия следующих покупателей. Что было дальше, после того, как обоз отъехал на большое расстояние от импровизированного торга, они не видели.

(Дальше было вот что. Подождав, когда обоз скроется из виду, купец поднял ларец, брошенный недовольным покупателем, поставил на стол прямо поверх товаров, и открыл его. Быстро перебрав содержимое ларца — какие-то свитки с письменами — купец закрыл крышку и передал ларец одному из всадников. Другой всадник спешился и, взявшись за поводья, развернул повозку и погнал ее на юг, в сторону Орлеана. Купец же вскочил в седло и вместе со всадником, бережно держащим ларец в руках, углубился в лес).

Теперь следует рассказать, что это за обоз такой, а то ведь непонятно.

* * *

А было так.

Около шести недель назад, сразу по прибытии в Рим, четверо благородных поляков спросили первого встречного, где находится Палаццо дел Латерано, резиденция Папы Римского. Встречный показал где, и при этом улыбнулся странной улыбкой. Еще только по приближении к фасаду палаццо поляки заподозрили неладное. Из открытых окон доносились пьяные крики, смех и пение — а пели в папском палаццо отнюдь не псалмы.

Не играй, жестокая

Сердцем артиста.

Жезлом мясистым

Играй, надменная.

Стала с тобою вся

Венеция рада.

А к круглому заду

Дьякон пристроился.

Сперва поляки решили было, что это не тот палаццо, но двое стражей у входа подтвердили — да, именно здесь и резиденствует Папа Бенедикт Девятый.

Некоторое время поляки стояли перед входом как вкопанные. Все их представления об устройстве мироздания перевернулись вверх тормашками. Они не знали, что им теперь делать. А нужно было либо входить, либо уходить.

Тут из окна второго уровня, царапнув когтями по мраморному фронтону, на шапку одному из поляков прыгнула обезумевшая от страха кошка. Поляк метнулся в сторону, сбивая шапку и кошку с головы одной рукой, а другой хватаясь за сверд. Из окна второго уровня высунулась растрепанная голова человека непонятного пола и крикнула визгливым басом:

— Пропустите там, это по важному поручению.

После чего человека вырвало. Поляки едва успели отскочить. Неожиданно оба охранника рассмеялись.

— Пьетро, не кричи так с утра, тебе вредно! — сказал один из них.

Снова посмотрев на поляков, охранники отступили от входа, давая делегации дорогу.

— А это здесь оставьте, — сказал охранник, указывая на сверды. — Ружеро, как по-латыни мастерок?

— Феррум. Или гладиус.

— Феррумы или гладиусы ваши оставьте у нас, мы их будем зорко стеречь. Пьетро, я правильно выразил по-латыни?

— Вроде бы.

— К Папе Римскому с феррумом публика не ходит.

И опять оба охранника рассмеялись, найдя, очевидно, слово феррум двусмысленным — в данном случае.

Внутри по вестибулуму бегали, ходили, слонялись полуголые мужчины и женщины. Из проема по правую сторону где, очевидно, находилась столовая, раздавались хвестовые пьяные крики и похабный смех. Где-то завизжала призывно женщина.

— Вы, старичье, кого ищете? — спросил голос слева по-италийски.

Предположив, что поняли суть вопроса, поляки переглянулись, и тот, кому на голову давеча прыгала кошка, сказал по-латыни:

— Мы прибыли в Рим дабы видеть Папу Бенедикта Десятого.

— Девятого, — поправил совершенно голый мужчина, икнув. — Девятого. Не пей столько, старый человек, а то совсем память отшибет. Вон туда вам, по той лестнице. Ага, точно. Именно туда.

Поляки поднялись по лестнице.

На втором уровне палаццо было заметно тише. Поляки остановились перед входом в обширный зал. Навстречу им через зал неверной походкой следовали совершенно голые юноша и девушка, обнявшись. Поляки попятились и чуть не наскочили на молодого человека, худого, с мокрыми каштановыми волосами, в древнеримской тоге до бедер.

— Осторожнее, чтоб вас черти растерзали… — сказал человек.

Юноша и девушка при звуке голоса человека остановились. Человек раздвинул поляков, шагнул к нагой паре, и с размаху залепил девушке пощечину. Юноша попытался что-то возразить, но его тоже хлопнули по щеке, и он умолк.

— Вон отсюда, — сказал сквозь зубы молодой человек, раздающий пощечины. — Изменники, развратники. — Повернувшись к полякам, он спросил по-латыни:

— Вы к Папе Римскому приехали?

— Да, — подтвердил атакованный кошкой.

— Я вас провожу.

Переглянувшись, поляки последовали за молодым человеком через анфиладу. Проводник их время от времени прикладывал руки к голове — она у него, очевидно, болела с похмелья — чесал временами ягодицу, задирая тогу — поляки каждый раз вздымали брови.

И вот они пришли. Человек распахнул перед ними дверь, впустил их в небольшую, но богато убранную шелками и бархатом комнату, полу-спальню, полу-кабинет. В алькове на мраморном возвышении помещалось огромное ложе.

— Садитесь куда-нибудь, — сказал проводник, широким жестом указывая на низкие сидения и лежанки напротив ложа.

— А где же Папа Римский? — спросил не садясь один из поляков.

— Папа Римский — это я, — ответил Бенедикт, восходя по мраморным ступеням на ложе и садясь на него. Поболтав босыми ногами, он спросил, — Что за дело у вас? И откуда вы? Из Полонии?

— Мы из Полонии, — подтвердил ошарашенный поляк. — Но ты действительно Папа Римский?

— Да.

Поляки снова переглянулись. Молодой человек пошарил по ложу, отыскал тиару и нахлобучил ее себе на голову, набекрень.

— Так убедительнее? — спросил он. — Я бы и мантию надел, да жарко нынче. Лето. Как вы в таких одеждах ходите — не знаю. Вам наверное нужно хорошо помыться. Так что там у вас в Полонии вашей творится такое? Что за безобразие?

— Э… — сказал старший из поляков. — Мы… это…

— Какое у вас ко мне дело? — строго спросил Бенедикт. — Отвечайте! Не таясь! И, кстати, где шляется ваш наихристианнейший наследник престола, который должен был бы состоять нынче вашим правителем, но не состоит? Он здесь? Он — один из вас?…

— Нет, мы…

— Где?

— В Париже он, — не выдержал один из поляков, и старший строго и зло на него посмотрел.

— В Париже? — удивился Бенедикт. — Позвольте, а что же он делает в Париже?

— Он…

— Да?

— Не хочет быть наследником, — сказал старший. — То есть, правителем.

— Безобразие! — сказал Бенедикт. — Что значит — не хочет? А ежели я, к примеру, не захочу проповеди читать, так что ж, прихожанам всем так и идти непросветленными куда глаза глядят? Нет уж. Вы ему так и скажите — не дело это! Вы его силком на трон посадите!

— У нас там…

— Да?

Поляки переглянулись.

— У нас там сейчас правление… — нехотя сказал старший. — Э… другое.

— Какое же?

— Старые семьи… не признают законность…

— Вот что, старик, — сказал Бенедикт, слезая с ложа. — Ты не виляй. Страной твоей в данный момент правят Неустрашимые. Эти ваши «старые семьи» как раз и есть — Неустрашимые, польской выделки. Язычники, еретики. Наследник престола скорее всего убит. Ваше дело — выбрать себе нового правителя, из ваших же рядов. И делать это надо в Полонии, а не у меня в спальне, где делают совершенно другое.

— Наследник жив, — возразил старший.

— Жив? И где же он?

— В Париже.

— Ну, тогда я еще раз спрошу — что он там делает?

— Он хочет принять постриг.

— Это несерьезно.

— Что ты имеешь в виду?

— Постриг, — сказал Бенедикт. — Постриг — несерьезно. У каждого в жизни свое предназначение. Ему нужно принять власть над Полонией, утвердить церковные традиции, привлечь население на свою сторону, родить сына, вырастить его до приличествующего возраста, чтобы он смог стать следующим христианским правителем — а там пусть хоть три пострига принимает.

— Он не хочет.

— Не хочет, не хочет. Заладил. Так что ж вы ко мне-то приехали?

— Мы надеялись…

— Ну, ну?

— Надеялись… нет, это глупо.

— Договаривай.

— Что ты нам посодействуешь.

— Денег у меня нет, — отрезал Бенедикт.

— Не деньгами.

— А чем же?

— Нам сказали, что ты… умеешь…

— Многое, — заверил его Бенедикт.

— …убедительно говорить.

— Умею.

— И писать. На письме у тебя хорошо получается.

— Да. И что же?

— Нам нужно, чтобы ты написал ему письмо.

— Письмо его ни в чем не убедит, — возразил Бенедикт. — Сколько ему лет?

— Двадцать.

— Точно не убедит. Что ему письма.

— Но тогда…

— Тогда, как я понимаю, мне нужно к нему отправиться. А почему вы не привезли его сюда?

Поляки замялись.

— Нет, вы отвечайте.

— По дороге… дорога длинная…

— То есть, он мог бы сбежать? Своевольный он?

— Мы только письмо хотели…

— Письмо мы уже обсудили. Хорошо, возможно, я съезжу с вами в Париж, ради такого дела.

Поляки снова переглянулись.

— Конечно, — добавил старший, — ты должен будешь получше одеться…

— Как! — удивился Бенедикт. — Ваш наследник — мужеложец?

— Нет, что ты…

— Тогда зачем же мне красиво одеваться, ведь не соблазнять же я его буду… А впрочем, ладно. Видно, судьба. Может и соблазнить его понадобится. Ради общего блага. Он, надеюсь, ничего собой, симпатичный? — Он задумался. — Видите ли, поляки, я жду важных известий сегодня вечером. Если они придут, то… пожалуй, поеду я с вами. Ни разу не был в Париже. Дыра, наверное, страшнейшая. Но чего не сделаешь ради исполнения долга. Ладно, идите мойтесь, и спать. Устали вы с дороги. Идите, идите. Эй, Ружеро! Ружеро, чтоб тебя черти на ужин смолотили!

Вошел Ружеро — хромой слуга средних лет.

— Вот этих определи куда-нибудь помыться и поспать. Быстро. Люди добрые, — обратился он к полякам, — с вашего позволения я поспешу по важным делам. Пожалуйста, ничего не берите во дворце на память. Ибо сказано — «Не укради».

У поляков сверкнули глаза — у всех четверых.

— И с женщинами тут не очень… и с мужчинами… ибо сказано, «Не прелюбодействуй». А то ведь знаю я вас.

— Пожалуйте, сеньоры, — Ружеро посторонился. — Там у нас наверху есть отличные помещения, и удобства, которые нигде в мире нельзя найти, кроме как в нашем Латерано.

Сопровождая мрачно молчащих поляков, следуя полутемным коридором с белеющими по бокам дорическими колоннами, Ружеро доверительно говорил:

— А если что понадобится, сеньоры, то ведь я всегда наготове. Предпочитающие женщин за совсем небольшую плату… останутся довольны… женщины есть — как из легенды об Адонисе… то есть, нет, не об Адонисе, а о Елене Прекрасной. Или Венере. У нас даже, бывало, разыгрывали сцену с яблоком и тремя богинями. Яблоки тоже у нас есть в запасе. — Понизив голос, он добавил, — А если обращаться будете прямо ко мне, то и выйдет вам невиданная скидка. Такой скидки вы больше нигде в мире не найдете. — Он сделал доверительные большие глаза. — Ни в Болоньи, ни даже в Венеции — нигде. В Венеции, даром что город купеческий, больше шуму, чем дела. И обманывают там. Обещают одно, дают совсем другое, и меньше. А у нас все честно, особенно если прямо ко мне обратитесь.

Бенедикт тем временем, накинув хитон, выполненный под древнеримский, прикрыл дверь в спальню и развязным шагом направился по мраморной балюстраде в южную часть палаццо. За неприметной дверью в одном из нижних коридоров его ждал — уже около часа — сурового вида мужчина средних лет, рыжий с проседью, веснушчатый, зеленоглазый, одетый как новоимперский путешественник из состоятельного сословия, с боевым свердом у бедра.

— Добрый день, — сказал Бенедикт сухо, садясь в кресло. — Рад тебя видеть, посланец.

Посланец только кивнул в ответ.

— Благодарю, что откликнулись на мою просьбу, — продолжал Бенедикт. — Я, правда, думал, что мне пришлют кого-нибудь попроще. То, что меня посещает сам Ликургус, для меня неожиданность.

Ликургус еще больше помрачнел и посуровел.

— Тебе известно, кто я такой, — сказал он.

— Да. Но только мне. И, конечно же, твоему начальнику. Начальнику ты, наверное, сам сказал.

— Но больше никому. Много лет прошло…

— Больше никто и не знает.

— Ты знаешь.

— Мне положено знать, у меня должность такая.

— Как ты узнал? — спросил Ликургус.

Да, с этим молодцом шутить опасно, подумал Бенедикт. Прирежет — глазом не моргнет. Вот ведь взял себе Александр помощника. Впрочем, мудро поступил. Именно такой и нужен там… им…

— Сопоставил сведения, — ответил Бенедикт. — Так что же предлагает Александр?

— То же, что предлагал твоему предшественнику.

— А что он ему предлагал?

— У меня нет времени на игры, — сказал Ликургус веско. — Совсем. В Риме неспокойно, иначе бы ты нас не вызвал. Какие-то свитки, или предметы, огромной важности, требуют надежного укрытия. Как скоро ты отправишься на север?

— Ишь ты, быстрый какой…

— Как скоро?

— Завтра.

Ликургус кивнул.

— Тридцать восьмой миллариум к югу от Парижа, — сказал он. — Через четыре недели, каждый полдень. Постарайся подгадать, чтобы было похоже, что обоз просто движется мимо.

Помолчав, Бенедикт осведомился:

— Опознавательные знаки какие-нибудь? Чтобы знали, что это я. Амулет, браслет?

— Ожидающий знает тебя в лицо.

— Послушай, Ликургус…

— Не произноси мое имя слишком часто. Беда может случиться.

— Да, прости… Я хотел бы знать… что думает Орден о захвате Полонии Неустрашимыми.

— Орден не вмешивается в земные дела, — холодно ответил Ликургус.

Бенедикт криво улыбнулся.

— Орден следит за земными делами, и иногда использует земные дела, — добавил Ликургус, — но никогда в них не вмешивается.

— Да, я понимаю… Хотелось бы увидеть, как у вас там и что…

— Вмешательство же в дела Ордена людей, занятых земными делами, неблагоприятно отзывается на положении этих людей.

— Ты меня не пугай.

— Я тебя не пугаю.

— Почему Папе Римскому нельзя стать членом Ордена?

— Потому что эти две должности несовместимы.

— Не хотел бы ты поступить ко мне на службу? Я щедро плачу тем, кто мне служит.

Ликургус пожал плечами.

— Ну, хорошо, не сердись, — сказал Бенедикт. — А скажи… э… почему б тебе не взять то, что я повезу… прямо сейчас… и самому не передать Ордену?

— Орден не берет на себя ответственности на территориях, которые он не контролирует, — ответил Ликургус бесстрастным тоном.

— А какие территории он контролирует?

— Свои.

— А где они, эти территории?

— Это не имеет значения.

— Позволь мне самому судить, что имеет…

— Нет.

— Ну, хорошо. Но, видишь ли, друг мой… я доверяю Ордену… и я одобряю Орден… Но все-таки иногда таинственность бывает излишней. Например, деятельность Ордена порождает слухи… легенды… как, к примеру, о чаше. Поговаривают, что кто-то из апостолов… представь себе, из апостолов… что-то он такое… озорник… стоял с кружкой какой-то, когда распинали Учителя… и собрал в эту кружку кровь. И кружка сохранилась до наших дней. И какие-то авантюристы время от времени пытаются эту кружку искать.

— Да, я тоже об этом слышал.

— Так вот… Я никому не скажу, честно. По секрету — кружкой, она же чаша — владеет Орден? Она у вас?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— А утерянные Евангелия — не те, что у меня в архивах, или в Александрии, а другие… которых никто не видел… они у вас?

— Тоже нет.

— А апокрифные писания всякие…

— Тоже нет.

— Заладил — нет да нет. А что же у вас есть? Что вы там храните?

— Ничего.

— Как это?

— Так.

— Но главная цель Ордена, насколько мне известно… ты не обижайся… главная цель — хранить свитки… и предметы… вещественные основы единой Церкви. Так?

— Нет.

— Как же нет?

— Позволь мне, сеньор, дать тебе совет, — сказал Ликургус. — Не официальный, и не дружеский даже… а просто христианский. Как один христианин другому.

— Да, конечно.

— Займись Полонией, пока есть время. А Ордену предоставь заниматься тем, чем он, Орден, занимается уже не первую сотню лет.

Бенедикт нахмурился.

— Также, помнится, Конрад Второй передавал тебе что-то… грамоту какую-то… — Ликургус заглянул в походный мешок, привязанный к сентуру.

— Ты ведь сказал только что, что Орден не вмешивается…

— Я всего лишь передаю грамоту. В виде одолжения.

— Мне одолжение или Конраду?

— Это все равно, — бесстрастно ответил Ликургус, передавая грамоту.

Бенедикт распечатал свиток.

«Сейчас денег нет», — писал Конрад. «Предоставляю в твою власть тысячу пехотинцев. Что хочешь, то с ними и делай. Они стоят в Венеции и ждут твоего прибытия. Конрад».

— С твоего позволения я удаляюсь — сказал Ликургус, и было видно, что ему все равно, есть оно, позволение, или нет. — Благослови меня.

— Ну, знаешь…

— Благослови, — холодным тоном приказал Ликургус.

Бенедикту стало страшновато. Собравшись с духом, он благословил представителя Ордена. Тот, пожав еще раз плечами, вышел.

Бенедикт покачал головой. Да, крепкие они там. Орден.

Выждав какое-то время, он вышел из комнаты, прошел по мраморной лестнице, завернул за угол, открыл единственным в палаццо ключом небольшую дверь, запер ее изнутри, и спустился — теперь уже по деревянной лестнице — в один из подвалов. Сняв со стенной полки свечу, он зажег ее и отпер еще одну дверь — обитую железом — в потайной архив. По периметру маленького помещения стояли кованые сундуки с секретными замками, отпирающимися не ключом, но системой рычагов, которые нужно было поворачивать в определенном порядке. Открыв один из сундуков, Бенедикт пристроил свечу на крышку соседнего, снял с крюка на стене холщовую суму, и стал один за другим вынимать свитки. Некоторые из свитков были очень древние, другие выглядели моложе и являлись копиями древних. Языки — старый греческий… арамейский… старая латынь… старый иудейский… еще арамейский… снова греческий… У первого Папы Римского был отвратительный почерк. Бенедикт — коль уж случай представился — присел на край сундука и, развернув свиток, некоторое время изучал письмена своего знаменитого предшественника. Да, противный почерк — будто он торопится куда-то. Вот у Павла — Бенедикт развернул другой свиток — вот, это пишет человек обстоятельный, с понятием. Впрочем, неисповедимы пути Создателя — и, кто знает, может, то, что писал Петр, на самом деле важнее? А противный почерк — чтобы не воспринимали всерьез те, кому не положено?

Бережно сложив отложенные свитки в суму, Бенедикт повесил ее себе на шею и прикрыл тогой. Заперев сундук, он вышел из помещения и тщательно запер кованую дверь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРАЯ. ДЕЛО НАСЛЕДНИКА ПРЕСТОЛА

Свита Бенедикта ввалилась в «Ла Латьер Жуайез» в полном составе. Поляков отправили «подготовить» наследника престола к грядущему визиту Папы Римского. Сам Папа Римский, подождав, пока друзья и подружки его слегка захмелеют и станут самодостаточны, завернулся в мантелло и вышел на страт. Час пополуночи — относительно тепло, ранняя осень, темновато, луна светит по-северному нехотя. Дойдя до реки, Бенедикт повернул и зашагал вдоль берега. Приободрившись, луна выпросталась из-за облака, и впереди, слева, на втором из трех островов, зачернел на фоне неба силуэт главного храма города, Церкви Святого Этьена — с тяжеловесными романскими колоннами и небольшим, компактным куполом. Меньше чем через полтора века церковь эту снесут, оставив целой только часть подвала, чтобы освободить место для кафедрального Собора Госпожи Нашей, будущего главного символа города. Церковь стояла во время оно на месте, где когда-то располагалась базилика — тоже Святого Этьена. Поравнявшись с островом, Бенедикт спустился к самой воде и разбудил дремавшего в лодке перевозчика.

— Вот тебе дукат, а подождешь меня на том берегу, будет еще дукат.

Перевозчик любил возражать и препираться, но на такое и возразить-то было нечего. Несколько весельных взмахов — и лодка ткнулась килем в противоположный берег.

Главная церковь Парижа оказалась заперта — как и сегодня в это время суток часто бывает заперт Собор Госпожи Нашей. Стучать пришлось долго. Но вот — дверь наконец открыли. Сонный брат Кристоф с удивлением смотрел на молодого человека, судя по одежде — италийца.

— Что тебе нужно, сын мой? — спросил он.

— Помолиться мне нужно.

— Так молись.

— В церкви.

— Церковь закрыта.

— Видел. Так нельзя ли открыть?

— Зачем? Приходи утром, к молебну.

— А мне нужно сейчас.

— Поздно, сын мой.

— Ты — архиепископ?

— Архиепископ спит.

— У тебя есть ключи от церкви?

Кристоф рассердился.

— А хоть бы и были! Я что тебе, сын мой, слуга, что ли? Мало нам развратного Бенедикта, еще и прихожане наглеют, стыд потеряли! Спать надо по ночам! Понятно? Все, иди.

Он собрался уж было захлопнуть дверь, но Бенедикт поставил ногу между дверью и косяком.

— Это несерьезно, — сказал он.

— Что несерьезно?

— Двери Дома Божьего, падре, должны быть открыты для всех, кто испытывает потребность войти.

— Они и открыты — днем.

— В любое время.

Кристоф рассердился еще пуще. Спесивая кровь взыграла в нем — младший сын военного, внук и правнук победоносных рыцарей, благородный — вынужден разговаривать среди ночи с каким-то италийцем, по виду простолюдином, с порочным лицом, при лунном свете — какого дьявола!

— Сейчас я позову слуг, — сказал он, — и тебе влепят по шее.

— Да? — задумчиво произнес Бенедикт. — Ну, что ж. Не получилось по-хорошему — стало быть, перейдем к административным мерам.

— Да, иди, жалуйся! Кардиналу какому-нибудь, папскому прихвостню!

— Это ни к чему. Моих собственных полномочий хватит, чтобы приструнить невежду.

Кровь ударила Кристофу в голову.

— Ах ты наглец! — сказал он. — Полномочия? Я тебя сейчас…

Вытащив правую руку из-под мантелло, Бенедикт поднял ее к самому носу Кристофа. Лунный луч отразился от одной из граней перстня и на мгновение ослепил аббата. Кристоф отшатнулся, завороженно глядя на перстень, а затем упал на колени перед Бенедиктом и склонил голову.

— Прости меня, мой повелитель, — сказал он тихо.

— Возьми ключи и пойдем.

— Прости.

— Прощаю. Быстрее.

Кристоф кинулся к шкафу, выволок из него массивную связку ключей и, пригнув голову, встал рядом с Бенедиктом.

— Я в твоем распоряжении.

Фраза рассмешила Бенедикта, но он сдержался, не улыбнулся. Они вышли из флигеля и проследовали к главному входу храма. Кристоф отпер дверь и снял со стены горящий контрольный факел.

— К алтарю, — велел Бенедикт.

У алтаря Бенедикт взгромоздился на подиум, с которого священники читали проповеди, и оглядел зал.

— Здравствуйте, добрые люди, — сказал он зычно. Послушав эхо, он чуть повернул голову и повторил, — Здравствуйте, добрые люди. Хо-хо. — Он еще чуть повернул голову. — Да, здравствуйте. Вот так лучше всего, пожалуй. — Мрачно посмотрев на Кристофа, он приказал, — А ну, встань вон туда, в проход. Чуть левее. Отступи на шаг. Скажи, «Я умный».

— А? — не понял Кристоф.

— Скажи, «Я умный».

— Я?

— Ты.

— Я умный.

— Громче.

— Я умный!

— Скажи, «Я очень умный!»

— Я очень умный!

— И я прекрасен!

— И я прек… хмм…

— Не стесняйся. Говори. И погромче.

— И я прекрасен.

— Теперь подпрыгни.

— Как?

— На месте. Подпрыгивай. Ну же!

Кристоф подпрыгнул.

— Еще раз.

Кристоф подпрыгнул еще раз.

— Иди сюда.

Кристоф подошел.

— Завтра… Когда у вас утренняя служба?

— В семь часов.

— Нет, это рано… То есть, проводите, конечно, я не возражаю. Но в полдень… Пусть архиепископ оповестит прихожан, что приехал вельможа из Рима, приближенный Папы Римского, и будет читать проповедь забавную. Захватывающую. Только пусть не говорит, что сам Папа приехал, иначе я ушлю его миссионерствовать к халифам. И тебя тоже. Запомню, затаю в себе зло — и напишу приказ. Я вообще очень злопамятный, это все знают. Мстительный я. Ежели решил кого-нибудь со свету сжить, то непременно сживу. Такая натура у меня. Понял?

— Понял.

— Когда я проповедь буду читать?

— В полдень.

— Правильно.

— В полдень мало народу.

— Ничего. Жахнете в колокол лишние пару раз, так сбегутся. Правителя и двор можешь позвать тоже, целиком. А вот скажи… как, бишь, зовут тебя?

— Кристоф.

— Вот скажи, Кристоф. Я похож на Ирода?

— На…

— На Ирода. Который хотел, чтобы Иисус ему чудеса показывал?

— Нн… нет.

— А на императора Клавдия?

— Нн… не знаю, сеньор.

— Ага. А на святую Женевьевь?

— Нет.

— Ни на кого я не похож, — огорчился Бенедикт. — А хочешь предаться плотским утехам со мною? А ну, подойди поближе.

— Нет, нет, что ты, — Кристоф попятился.

— Ну — не хочешь, не надо. Да и не слишком ты красив, Кристоф. Ты, конечно, думаешь, что совершенно неотразим. А ты не думай, это не так. Лицо у тебя постное, да и угловатый ты. А еще мне известно, что заговоры против меня строят. Козни всякие. Скажи, строят?

Кристоф стал прозрачно-бледный как водянистое молоко, и не догадался отодвинуть факел от лица.

— Что ж молчишь ты, Кристоф?

— Я…

— Не участвовал ли и ты в таких заговорах?

— Что ты, нет, конечно.

— Участвовал, — протянул уныло Бенедикт. — В них все участвуют. Собираются и начинают рассуждать, как бы им Папу скинуть, и нового на его место поставить. Особенно Венеция свирепствует. А знаешь ли ты, Кристоф, чем я их всех якобы не устраиваю? Ты скажешь — блудом, мол, папский престол на посмешище всему миру выставил. Соблазнитель чужих жен, мужеложец, пьяница, и так далее. Но это они так говорят только, Кристоф. Ты не верь. Не поэтому вовсе я им не нравлюсь. Вовсе нет.… Ладно. Третью Заповедь помнишь?

— Э…

— Скажи Третью Заповедь.

В голове Кристофа сделались туман и сумбур. Возлюби?… Нет… Не сотвори?… тоже нет.

— Эх ты, — сказал Бенедикт. — Аббат огородный. Тумбочка франкская. Пойду я, ты мне надоел. Чтобы завтра к полудню мне тут народ был.

Подбоченясь, Бенедикт прошел по нефу, сопровождаемый Кристофом с факелом, и вышел из храма.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— И тебе… сеньор…

Перевозчик, как и обещал, ждал Бенедикта. Запрыгнув в лодку, Бенедикт сунул ему дукат. Несколько взмахов весла — и вот опять Левый Берег.

— Не скучай, гондольер, — сказал Бенедикт. — Напевай себе что-нибудь, не дремли. От скуки злодейства случаются.

Напевая себе под нос «Не играй красавица сердцем артиста…» он углубился в один из стратов. Сначала прямо, затем направо, в проулок, думал он, затем будет широкий старт, и по нему семь кварталов красивым, размеренным шагом. Что-то я не вижу дозоров. В столице страны — нет ночных дозоров? Странно. Вот ведь глушь какая, франкское логово. Позвольте, если нет дозоров и ночные прохожие предоставлены самим себе, значит, грабителям простор. Как же так. Ведь это в какое искушение вводят город по ночам, а? Где дозоры? Да я бы сам стал ночным грабителем при таких обстоятельствах! Дикие они здесь. А ведь со мной нет никакого оружия, подумал он.

И именно в этот момент луна зашла за облако. Стало непроглядно темно. Куда ни повернись — чернота. Нужно держаться забора. Где забор?

Забор не находился.

Так. Спокойно. Страт этот — шириной в двадцать шагов. Не больше. Шел я прямо. Если я повернусь вправо на девяносто градусов и пошагаю, то упрусь в забор максимум через двадцать шагов. Правильно. Спокойно.

Он так и поступил, но через двадцать шагов забора не оказалось, и у Бенедикта стали подкашиваться от страха колени. А ну нападет кто! В полной-то темноте! Впрочем, грабителям тоже… не видно ничего… или видно? Может, они привычные. В Риме везде дозоры с факелами, и на стенах факелы…

Значит, подумал Бенедикт, я до этого вертелся туда-сюда, как дешевая путана, и стоял лицом не в перспективу страта, а к забору, а когда повернулся, то и пошел — по страту вдоль. Поэтому сейчас нужно снова повернуться на девяносто градусов, и идти, и меньше, чем через двадцать шагов забор будет.

Забор не повстречался ему и на этот раз.

Это потому, что и в первый, и во второй заход, Бенедикт пересекал улицу по диагонали — что он и осознал, как только из-за угла появились двое с факелом и осветили местность.

На дозор двое с факелом похожи не были, и Бенедикт еще больше перепугался. Но тут он сообразил, что на идущих — робы. Типа монашеских. Или алумни. Спрятав страх поглубже, он пошел им навстречу — выхода не было, бордовый мантелло, который его угораздило нацепить, заметили.

В Италии монахи одеваются… хмм… робы у них не такие… совсем… Наверное эти люди — монахи. Тогда все хорошо. Но не могу ж я им просто так вот взять и сказать — я Папа Римский! А вдруг они вовсе не монахи. Что-то дрожу я весь, спина влажная стала.

— Мир вам, добрые люди, — сказал он беззаботным голосом. — Я тут давеча уронил факел в реку. Не окажете ли вы мне услугу, не проводите ли меня до Рю Гарсон Мове — это совсем рядом. За вознаграждение, конечно.

— Вознаграждения нам не надо, — сказал тот, что повыше и покрепче. — А проводить можно, прогулки способствуют ясности мысли…

— Вы — монахи? — спросил Бенедикт.

— Нет, — сказал тот, что повыше.

— Да, — сказал тот, что пониже, и добавил, пригласительно склонив голову. — Ты говоришь, Рю Гарсон Мове?

Некоторое время поколебавшись, Бенедикт кивнул. И они двинулись в путь неспешным шагом.

— В гости идешь? — осведомился тот, что пониже.

— Навещаю старых друзей. Обещал помочь им разобраться в одном щекотливом вопросе, — запросто ответил Бенедикт, чувствуя холод в животе. — Мы правильно идем? Я приезжий, расположение улиц мне неведомо.

— Мы правильно идем, — заверил его тот, что поменьше. — А приезжий — откуда? Я мало путешествую, всегда интересно узнать что-то новое.

— Из Италии я.

— Из Флоренции?

Бенедикт подумал, что вопрос каверзный. Флорентийским диалектом он владел плохо, и если спрашивающий во Флоренции бывал — распознает.

— Нет, из Рима.

— И как там у вас, в Риме?

— В Риме у нас неплохо.

— Много развлечений? Веселый город?

— Не то, чтобы очень.

— А я был в Риме, — сказал тот, что повыше.

Тот, что пониже, отмахнулся, делая вид, что не верит товарищу.

— А вы, люди добрые, куда в такое время направляетесь? — спросил Бенедикт пытаясь себя уверить, что это не грабители и, что хуже, не похитители.

— Направлялись мы в один дом, но к разным… — тот, что повыше, запнулся.

— Хозяйкам, — закончил тот, что пониже.

Помолчали.

— Вот что, Нестор, — сказал тот, что пониже. — Там, в доме том, будут беспокоиться. Вот, запали второй факел и иди к ним, да скажи, что я скоро буду, только человека провожу.

— Но мы же хотели вместе…

— Иди, иди. На факел.

Запалив факел от первого, Стефан передал его Нестору.

— Ну, хорошо, — сказал Нестор. — А ты скоро будешь?

— Да зачем я тебе?

— Ну, как… Я к тебе привык за эти недели…

— Я не рыба копченая, — отрезал Стефан, — чтобы ко мне привыкать. Иди, Нестор.

— Ну, как знаешь. Не больно то и желалось мне тебя лицезреть.

И Нестор ушел. Пройдя с Бенедиктом еще несколько шагов, Стефан сказал с чувством,

— Свинья круглорожая.

У Бенедикта лицо было продолговатое — он понял, что это не о нем, а о Несторе.

— Не так уж он плох, — предположил он.

— Спьен и доносчик, — отчеканил Стефан.

— Ты уверен?

— Нет. Почти. Ага, вот, кажется, мезон, который тебе нужен. В окнах свет. Тебя не подождать ли?

— Нет, я, видимо, надолго к ним.

— Я постою у калитки.

— Не нужно.

— Ничего, ничего. А вдруг тебя выгонят? А третьего факела, чтобы тебе дать, у меня нет.

— Не выгонят, — Бенедикт засмеялся и, пройдя через палисадник, вошел в мезон.

Стефан остановился у калитки, нагнулся, оторвал стебелек травы, и стал его жевать.

Через некоторое время Бенедикт, помрачневший, вышел из мезона, выдвинулся на страт, и посмотрел хмуро на Стефана.

— Куда-то все подевались, — сказал он. Там только один человек. И он говорит, «Ах, оставь меня». Ничего не добьешься.

— Казимир! — раздался вдруг зычный голос одного из поляков — с соседней улицы.

— Казимир! — донеслось с другой улицы.

— Что это они? — удивился Бенедикт.

— Ищут кого-то, наверное. Кличут.

— Кличут? Он что, собака или бык? Ну и устои у этих поляков! Это несерьезно.

— Казимир! — снова раздалось над картье.

Стефан улыбнулся.

— Пойдем в дом, — предложил он. — Чего стоять-то тут, на страте. Еще подумает кто, что мы с ними, кличущими, из одной компании.

— Да, но… Кличут… Казимира…

— Казимир — это я, — сказал Стефан.

— Ты?

— Да.

— Они тебя ищут?

— Чего меня искать. Я не прячусь. А ты, кажется, посланец Папы Римского.

Некоторое время Бенедикт размышлял.

— Казимир! — снова закричали где-то неподалеку.

— Вон там, в палисаднике, деревья, густая тень, — сказал Бенедикт. — Пойдем туда. Мне нужно с тобою побеседовать. И я боюсь, что твои соотечественники помешают разговору.

Стефан, он же Казимир, подумал и кивнул. Зайдя в палисадник, молодые люди укрылись в тени деревьев.

— Мне известно, что ты не хочешь заступать на должность правителя Полонии, — сказал Бенедикт. — Наверное, тебе это скучно. Но, может, есть и другие причины. Скажи, если есть.

— Ты же видишь, — ответил Казимир. — Восемь поляков орут среди ночи, скоро весь город разбудят. А представь себе целую страну поляков.

— Действительно, невежество, — согласился Бенедикт. — Неужто они в Полонии все такие дикие?

— У тебя, наверное, есть ко мне письмо от Папы Римского?

— Зачем оно тебе?

— Ну, как. Интересно. Все-таки Папа Римский. Хотелось бы узнать, как и что он пишет. Мне.

— Всему свое время. Будет нужно — будет письмо. Или даже четыре письма. Помимо того, что твои соотечественники шумные очень, есть ли у тебя еще причины торчать в этой дыре вместо того, чтобы… Ну?

Казимир промолчал.

— Девушка, например, — предположил Бенедикт.

Казимир улыбнулся. Было темно, но Бенедикт понял.

— Которая, — продолжил он свою мысль, — не знает, кто ты такой.

— Возвращаться в Полонию мне нет смысла, — сказал Казимир. — Полонией владеют силы, враждебные моей семье.

— Тебя попросят встать во главе освободительного войска, насколько я понимаю.

— Ты видел это войско?

— Я — нет.

— А я видел. Оно сейчас вокруг мезона бегает, меня ищет. В полном составе.

— Ты преувеличиваешь.

— Ты хочешь сказать, что оно еще меньше, чем я думал?

— Призовут в помощь Императора Конрада.

Казимир усмехнулся.

— А если он откажется, — продолжал Бенедикт, — то Дука Иарослаффа.

— В обоих случаях я буду просто куклой, либо императора, либо дука. И вскоре после этого настанет момент, когда кукла сделается ненужной. Я молод, и желаю быть живым и свободным.

— Можно и не призывать чужих. Можно собрать польское войско.

— Не вижу смысла обсуждать это с тобой.

— Почему?

— Ты посланец, следовательно интерес твой в данном случае праздный. Тебе все равно, что будет, у тебя есть место при Папе, и ты просто развлекаешься предположениями.

— Я уполномочен…

— Папа Римский не мог уполномочить тебя вести со мною переговоры. Давай мне письмо, и кончим болтовню.

— Почему же он не мог меня уполномочить?

— Для такого поручения он нашел бы человека, выглядящего менее легкомысленно.

Бенедикт улыбнулся. Неглуп, подумал он. Но и не слишком умен.

— Послушай меня, мальчик мой, — сказал он. — У всех нас в жизни есть предназначение. Люди рождаются — пейзанами, зодчими, ремесленниками, летописцами, а также правителями.

— Некоторые правители отказываются от престола. И что за дурацкое обращение — мальчик мой? Ты ненамного меня старше, посланец.

— Отказываются, потому что не родились правителями.

— Ну вот и я также.

— Ты не можешь отказаться от престола.

— Почему?

— Потому что нельзя отказаться от того, чего у тебя нет. Ты сперва престол этот займи, а уж потом отказывайся.

— Не читай мне нравоучения, — раздраженно сказал Казимир. — Ты, знаешь, ли, все-таки не Папа Римский.

— Я именно Папа Римский.

— Не шути, мне не до шуток.

— Твои поляки подтвердят.

Казимир подумал.

— Хмм… — сказал он. — Правда, что ли?

— У меня нет с собою тиары, — сказал Бенедикт, раздражаясь. — Экий народ недоверчивый.

— Ух ты, — восхитился Казимир. — Сам Папа Римский! Вот ты, стало быть… А я-то думал…

— Что ты думал?

— Я тебя по-другому себе представлял. Да и одет ты…

— Не в тиаре же мне по страдам разъезжать, не в мантии.

— Тебя очень не любят везде.

— Это не имеет значения. Не для того я становился Папой, чтобы меня все любили. Я становился Папой, чтобы меня любили некоторые.

— Имеет. Я именно потому и хотел съездить в Рим, посмотреть на тебя. Раз не любят, значит есть в тебе что-то основательное. Ну! А скажи, это правда, что есть такая чаша, которую ищут…

Бенедикт уперся лбом в дерево, пытаясь подавить смех. Плечи его затряслись.

— А что смешного? — обиделся Казимир. — Я просто спросил…

— Казимир, — сказал Бенедикт, и подавил еще один приступ хохота. — Подожди… Молчи… Казимир… Послушай. Нужно собрать это войско… поляков…

— Ты опять за свое! — возмутился Казимир. — Это тебе нужно, а не мне! Это у тебя, а не у меня, отобрали Полонию!

— Не переживай, я щедрый, — заверил его Бенедикт. — Как отберем ее обратно, я с тобою обязательно поделюсь. Тебе тела, мне души. Ладно. Видать за одну ночь тебя не уговоришь. Ого! Опекуны твои возвращаются.

— Тише. Пусть они зайдут в мезон.

— Да. Я-то как раз не хочу заходить.

— Почему?

— Вонь там несусветная. Ужас. От тебя не сильно пахнет, ты молодой совсем…

Казимир покраснел, но ничего не сказал.

— Проводишь меня в заведение. Называется «Ла Латьер Жуайез», — сказал Бенедикт. — И можешь остаться ночевать.

— Нет, я…

— Да, правда, ты ведь к девушке шел. Проводишь меня, пойдешь к девушке.

— Один боишься? — насмешливо спросил Казимир.

— Один боюсь, — согласился Бенедикт. — Я вообще из пугливых.

— Я подумаю.

— Насчет чего?

— Насчет Полонии.

— Ах, да, я и забыл было… — удивился Бенедикт.

— То есть как?…

— Да так. Что это мы с тобой — Полония да Полония…

На этот раз Казимир совершенно растерялся.

— Я шучу так, — сказал Бенедикт. — Не обращай внимания. Вот что. Как придем в трактир… Я приготовлю тебе список.

— Какой список?

— Список людей, к которым тебе нужно обратиться в Полонии. Дать им знать. Собрать их в каком-нибудь небольшом селении. Они по большей части знатные землевладельцы старой закалки, многие под командованием твоего деда воевали. Они придут и приведут войска. Тебе нужно будет их кормить…

— На какие деньги я буду их кормить?

— Не знаю… Найдешь. В Саксонии, например. Кстати, в Саксонии проживает много народу, сбежавшего от польской смуты, и у них дети уже подросли, вполне боевые стали. В общем, пойдем-ка мы в трактир. Посмотри — вроде они все в доме, во двор никто не смотрит?

* * *

А тем временем поляки, молодые и старые, отчаявшись, вернулись в мезон.

— Как быть, что делать? — уныло задал риторический вопрос один из старших. И добавил еще два вопроса, — Где он? Что скажем мы Папе Римскому, когда он явится сюда утром?

Приуныли.

Лех, не в силах сдерживаться, сказал со смертной тоской:

— Где он — известное дело. Казните меня, панове. Я один во всем виноват.

— Ты знаешь, где он? — самый старший поляк, именем Кшиштоф, поднялся с шеза. — Где же?

— У Неустрашимых, — едва слышно произнес Лех.

— Как? Громче!

— У Неустрашимых.

Сделалось тяжелое, грозное молчание.

— Объясни, — попросил Кшиштоф.

— До нашего еще приезда — стал он к ним ходить. Я сперва не понял, куда он ходит, дума, что к девушке.

— Ходит?

— Каждую ночь. Я вызвался его стеречь, вон там, в том помещении, пока остальные спят. И никто меня не сменял. Привыкли. Он меня упрашивал долго, ну я и позволил.

— Что позволил?

— По ночам ходить. Я думал — к девушке. Сперва мы вдвоем вылезли через окно и пошли… потом еще раз… Он доходил до мезона и ждал, пока я уйду. Я думал — чтобы девушку не смущать.

Ежи, Адам и Дариуш, сгорая от стыда и ярости, вскочили на ноги.

— Ты за это ответишь, — сказал Адам. — Ты, кривая рожа, так ответишь, что день проклянешь, когда матка твоя, курва подлая, тебя зачала.

Лех сверкнул глазами.

— Тихо! — сказал старший, Кшиштоф. — Ругаться мы будем потом.

— Я убью это рольниково отродье.

— Когда тебе будет угодно! — крикнул Лех в ответ.

— Тоже потом! — прогремел Кшиштоф. — Сперва надо бы выяснить, что к чему! Молчи, Адам. И остальные — щенки! — тоже молчите! Говори, Лех. Но говори всю правду. Так лучше будет, всем.

— Один раз, — сказал Лех, с трудом сдерживая ярость, подавляя стыд, глядя на Адама. — Один раз… Он запозднился… — Лех перевел взгляд на Кшиштофа. — Запозднился. Я уж начал переживать, что он не вернется вовремя, эти проснутся, а его нет. Пошел я к тому мезону, ему навстречу. Думал, может он уснул там, с девкой своей. Иду по страту, вижу — они навстречу, пахолек наш, а с ним другой, статный такой, большой. Я спрятался за липу. А они прошли мимо. А я за ними. А они переговариваются.

— Они не заметили твой факел? — спросил Кшиштоф.

— Не было со мной факела. Ночь была ясная, луна светила. Да… Переговариваются они по-шведски… А только слышу я слово «Интрепид» — несколько раз. Ну и догадался я. Они разошлись, пахолек пошел сюда, а я за другим. Тот обратно к мезону. Я за ним. Он в мезон, а я у двери встал, а там внутри голоса. Не на местном наречии, а больше по-шведски. Я плохо понимаю. Понял только, что главного у них зовут Нестор.

— Что ты болтаешь, — сказал Дариуш. — Главный у Неустрашимых — Рагнар, из рода Дренготов.

— Помолчи, Дариуш, — велел Кшиштоф.

— Да болтает он…

— Помолчи. Рагнар Дренгот надо всеми главный. А Нестор этот главный — здесь. Что еще тебе известно, Лех?

— Больше ничего.

— По-шведски Неустрашимые — Офорскракт, — сообщил Ежи.

— Они по-латыни говорили, — догадался Дариуш. — «Интрепид». Для хвата нашего Леха все иноземные языки — шведский.

— Невежественный рольник, — пробормотал Адам.

— Тише! — велел Кшиштоф. — Лех, мезон тот где стоит?

— На Рю Ша Бланк.

— Какой он с виду?

— Самый большой там. Черепичная крыша.

— Прекрасно, — сказал Кшиштоф. — Теперь помолчите все. Мне нужно подумать.

Вот, старина Кшиштоф, подумал он. Вот и настал главный момент. От того, что ты сейчас решишь, зависит столько, что если ошибешься — сам себя презирать будешь, да и перед Создателем ответишь. А ты еще осуждал Бенедикта за блуд! Плохой, мол, пример подает Бенедикт пастве! А ведь он, Бенедикт, бросив все дела, поехал с тобою в эту дыру, уговаривать нашего мерзавца! Как он печется о своей пастве, о Полонии — а? А эти сопляки что же? Спеси много — а сами бессовестные, ленивые! Вчетвером не смогли два жалких месяца за одним мерзавцем толком уследить, дармоеды! А Бенедикт — посланцев с дороги послал к Конраду и к Ярославу, еще какие-то дела улаживал — и в Риме, и по дороге, при нас, а мы и ухом не повели, лясы точили, да еще и злословили, да еще и возмущались, мол, целый гарем с собой везет. А на самом деле Папа Римский делает больше, чем кто-либо в наше растреклятое бесчестное время, печется о наших душах… Делает, делает. А все, что делаем мы — умный вид. И слова умеем говорить негодующие. А как до настоящего дела доходит — то вот они, результаты.

— Лех виноват столько же, сколько остальные, — сказал он. — Сколько я. Меня назначили здесь главным — нужно было мне одного из сопляков взять с собою в Рим, а одного старика здесь оставить. Я не подумал, старый дурак, понадеялся… на то, что если благородный юноша берет на себя ответственность, значит… а оказалось, что ничего это вообще не значит! Но теперь речь не об этом. Если к утру пахолек не вернется, нам ничего не останется, как только… как… признаться в нашей дурости и безответственности Папе Римскому. И предоставить себя в его распоряжение, восемь свердов — раз на большее мы не способны. Может, он что-нибудь придумает.

— А если появится? — сказал Ежи.

— Если пахолек появится, — продолжал Кшиштоф, — о чем я молю Создателя… Если появится, то… все притворимся спящими. Затем… — Кшиштоф задумался. — Он заходит в мезон, мы его хватаем, дверь запираем, и ждем прихода Папы.

— И что же Папа сделает? — спросил Ежи.

— Папа его уговорит.

— Уговорит?

— Если Папа… ручаюсь вам, бросит пахолек Неустрашимых и сделает то, что ему положено. Станет нашим повелителем… станет другим человеком!

— Такой убедительный этот Папа? — с сомнением спросил Дариуш.

Старшие переглянулись и улыбнулись невесело.

— Тебе, бездельнику, не умеющему держать слово, это не понять, — сказал Кшиштоф. — Папа Римский уговорит самого Люцифера принять крещение.

Он не преувеличивал — он действительно так думал. Во время одной из стоянок на пути в Париж, Бенедикт завел с Кшиштофом разговор и убедил его, что всех его (Кшиштофа) детей и внуков следует сделать мужеложцами, ибо в походе мужеложцы — самые выносливые и отважные. И Кшиштоф поверил — Кшиштоф поверил! — после чего Бенедикт засмеялся и сказал, что это такая шутка, и что вообще-то чрезмерная серьезность — признак медлительного ума.

— А тем временем, — сказал Кшиштоф, понижая голос, — мы окажем ему, Полонии, да и всему миру небольшую, но добрую, услугу. Это честь великая для каждого воина, поэтому я не хочу назначать… да… посылать… Будем тянуть жребий. Одному из нас выпадет — если пахолек вернется до прихода Папы — идти в это змеиное гнездо… выманить… как бишь его? Нестор! Выманить Нестора, вызвать его на поле чести, и убить. Жребий будем тянуть прямо сейчас. Вот несколько соломинок… нужно шесть…

— Шесть? Почему же шесть? Нас тут восемь человек, — заметил Дариуш.

— А зачем же старшим стараться? — спросил Ежи. — Четыре соломинки.

— Я без всяких соломинок пойду и все сделаю, — сказал Адам яростно.

— Тише, — сказал Кшиштоф.

— А Леху поручать нельзя. Три соломинки, — вмешался Ежи.

— Тише вы все! Шесть соломинок нужны потому, что Лех, само собою, не пойдет.

— Почему же? — возмутился Лех.

— Недостоин потому что, — отрезал Кшиштоф, и Лех стал лиловый от стыда и отчаянья. — И я не пойду. Я бы пошел — как Адам, без жребия — но я ответственен здесь за всех, и за исход дела, перед Полонией и перед Риксой Лотарингской. Молчать! Всем молчать! Всем лечь и притворяться спящими! Видите входную дверь? Молитесь, чтобы в нее вошел пахолек, а не постучался Папа Римский!

ГЛАВА ПЯТАЯ. СОВЕТ СОДРУЖЕСТВА

В Шайо, деревушке захолустной несмотря на близость — чуть больше миллариума — от Церкви Святого Этьена — оставались лишь пейзаны и один фермье. Остальные жители, легкие на подъем в силу скромности имущества, месяц назад все как один решили переменить место жительства. К тому у них имелись веские причины.

А было так.

Значительное число вооруженных норманнов, а может быть варангов (около тридцати) прибыли в деревушку и остановились в четырех брошенных домах на краю. Один из домов оказался брошенным лишь отчасти — там жили нищие. Им прибывшие заплатили, и они куда-то ушли.

В Шайо считалось, что ежели человек на лошади, сбоку сверд болтается, на лице презрение, а человеческий язык понимает с трудом — значит, норманны. Для жителя Шайо и Аттила был бы норманн.

Через неделю после прибытия «норманнов» деревенский идиот Рене-Огюст обнаружил в близлежащем лесу, где часто шлялся без толку, труп Жанетт — жены ремесленника Бутона, который искал пропавшую три дня, да и махнул рукой — сбежала, мол. Несмотря на июльские заботы, вся деревня ходила смотреть на труп, пока возмущенный священник маленькой деревянной церкви не вразумил жителей и не наорал на Бутона, чтобы тот похоронил убиенную.

Заподозрили «норманнов». Старейшины собрали делегацию и повели ее к четырем домам. «Норманны» выявили из своих рядов человека, бойко говорящего на местном наречии. Когда его дипломатично спросили, не его ли соплеменники имели аксидентальную неосторожность укокошить Жанетт, он сделал недоуменно-надменное лицо, рявкнул что-то своим, свои рявкнули в ответ, и он поведал делегации, что приезжие — люди мирные, и в дела местных жителей не вмешиваются, желают местным только добра и здравствия и умоляют их впредь местными интригами не беспокоить. А ежели местные, презрев законы гостеприимства, будут продолжать беспокоить гостей, гости рассердятся и… переводчик задумался, подыскивая правильное выражение… и будут пинать их дерье.

Старейшины, не уловив лингвистической тонкости, спросили — а это как? Тогда переводчик предложил продемонстрировать. Старейшины согласились. Переводчик взял одного старейшину за плечи, развернул его спиной к себе, и дал ему пенделя.

Делегация состояла в основном из крепких мужчин, и было их, крепких, человек десять. Но у шестерых «норманнов», коих делегация застала дома, были такие лица, что сельчане решили сделать вид, что принимают пендель за не очень удачную, но все же шутку. Неловко засмеялись и ретировались.

Затем в лесу обнаружили труп еще одной женщины — Иветт, жены фермье. Теперь уже сам священник решил пойти к «норманнам» — по-хорошему их расспросить, не видели ли чего. Назад он не вернулся.

Неожиданно волна суеверия захлестнула жителей Шайо — а без влияния Церкви остановить ее было некому. Прошел слух, что Парижем и окрестностями, включая Шайо, завладел злой колдун, пожирающий детей и кастрирующий мужчин. Жены и дочери жителей не восприняли слух всерьез, и даже позубоскалить успели власть над перепугавшимися мужчинами — до момента, когда оказалось, что и женщинами колдун не брезгует. Главный авантюрист села, участвовавший в походах (так он говорил), башмачник Эжен (вернувшись с полей или с торга, пейзаны и ремесленники смотрели на жен и спрашивали, не захаживал ли он, и жены клялись, что нет), решил посмотреть на колдуна, жившего по слухам неподалеку от королевского дворца, и на рассвете, отбиваясь от собственной жены и детей, цепляющихся за его порты, отправился пешком вдоль берега — в Париж, взяв несколько монет для платы перевозчику. Назад он не вернулся.

Пошли к ворожихе, жившей в четверти миллариума от Шайо, в лесу. То, что она ворожиха, в Шайо знали все, кроме пропавшего священника. Ворожиха долго размахивала длинными костлявыми руками, раскидывала по земляному полу какие-то кости и камешки, капала воском на специально отловленную по этому случаю пекарем крысу, и в конце концов сказала, что во всем виноваты приезжие, наводящие порчу, а парижский колдун — из их числа.

Это и без нее знали.

Совет старейшин Шайо собрался в доме пекаря и порешил, что с приезжими надо действовать силой. Действия решили начать назавтра в полдень, и сообщили об этом всем жителям. Этой же ночью больше половины жителей уехало и ушло пешком, на север, включая почти всех старейшин. Утром оставшиеся старейшины получили, каждый, наследство от родственников — кто в Пикардии, кто в Бургундии — и тоже уехали, вместе с семьями. Оставшиеся почувствовали себя неуютно, к полудню применять к норманнам силу не вышли, и к вечеру тоже ушли и уехали, кроме одного фермье и его пейзанов, которым не с руки оказалось менять место в середине сезона. Фермье, тем не менее, прекратил работу и провел весь день на крыльце своего мезона, потягивая дрянное вино и утираясь рукавом. На следующий день к нему пришел чернявый, худой и плюгавый «норманн» с небольшим боевым рогом в руке и бросил на крыльцо кожаный кошель, набитый золотыми монетами.

— Будешь приносить нам еду, — сказал он.

— Какую еду? — мрачно и нехотя спросил фермье, вставая.

Оказался он вдвое шире и на полторы головы выше «норманна».

— Цыплят. Свиней. Хлеб. Вино. Каждый день.

— А я вот сестру в Орлеане навестить собрался.

— Сестра твоя подождет. Мы здесь еще два месяца пробудем.

— Да она замуж выходит.

— Пусть выходит.

— Как это — пусть? Свадьба моей сестры — пусть? Не понимаю тебя.

Тогда плюгавый «норманн» дал рослому фермье рогом по лбу, и фермье, потирая лоб, стал понятливее.

* * *

В Полонии коня следовало щадить, поэтому путь от Гнезно до первого большого города в Саксонии — Магдебурга, по слухам резиденции легендарного императора Отто Первого на протяжении всего его правления — занял так много времени, что посланец, гордившийся своим умением успевать там, где это казалось невозможным, начал беспокоиться за свою репутацию. К тому ж ему пришлось два раза уходить от разбойников и один раз драться — несмотря на заверения польских властей, что, мол, со времени усмирения восстаний рольников (кои восстания члены нынешнего правительства спровоцировали, чтобы взять власть) все пути в стране спокойны. Зато от Магдебурга и до самого Парижа…

Впрочем, посланец, именем Бьярке, все это придумал сам, и заставил себя во все это поверить. А на самом деле вовсе не разбойники и не отвратительное состояние польских путей явились причиной задержки. О настоящей причине он заставил себя не думать. Поскольку думать было нельзя. Поскольку и сама причина, и мысли о ней, ежели разобраться основательно, являлись предательством. Не совсем предательством, а так… около. Следовало делать вид, что во всем виновата Полония. От Полонии не убудет, а нам спокойнее.

Лишнюю неделю Бьярке провел в постели сорокалетней вдовы, отгородившись от мира дубовой дверью с двумя чугунными засовами. Несмотря на тридцать пять лет и большой жизненный опыт, он не подозревал раньше, что какая-либо женщина может так его захватить. Ради нее он рискнул положением, репутацией, жизнью. Она знала, кто он такой — Бьярке этого не скрывал — боялась его. И, возможно, чувствовала к нему такое же влечение.

…Зато от Магдебурга и до самого Парижа путь лежал по старой римской страде, ровной, надежной, и хорошо охраняемой молодцами Райнульфа Дренгота — сводного брата Рагнара, а подставы, принадлежащие Неустрашимым, никто не смел трогать. Страда использовалась в основном работорговыми караванами, платившими Неустрашимым пошлину. Из всех дел, коими мог в одиннадцатом веке заняться человек, работорговля была самым доходным. Быстрый обмен информацией между европейскими центрами Неустрашимых — всего лишь дополнительная функция страды.

Покойный император Хайнрих Второй уничтожил бы подставы, лошадей забрал бы себе в конницу, работорговлю прибрал к рукам, да и Полонию усмирил бы за две недели. Но преемник Хайнриха, Конрад Второй, оказался больше стратегом, чем тактиком, и больше домашним правителем (слово «бюрократ» еще не стало во время оно обиходным, равно как и слово «функционер»), чем воином. Империю он удерживал, но даже в стычке с Мешко Вторым, сыном Болеслава Храброго, пришлось ему искать союза с опасным, непонятным, суровым соседом, принцем, герцогом, или конунгом — черт их, славян, разберет — Ярославом. Ярослав не отказал, и вдвоем они сшибли Мешко с трона, но тут у обоих сделались неотложные дела в тылу, и Полонию оставили на произвол судьбы, а Мешко бежал к чехам, которые по слухам обошлись с ним жестоко. Сделав попытку снова занять трон, неумеха Мешко умер, старые языческие семьи взяли власть над Гнезно и всей Полонией, а Конрад бездействовал. О подставах Неустрашимых ему докладывали, о пошлинах на работорговлю тоже, но он только пожимал плечами. Можно было наложить налог хотя бы на подставы, но Конрад и этого не сделал.

Старую римскую страду било дождями, присыпало зимой снегом, в некоторых местах она поросла травой — но лежал, где под землей, а где и на поверхности — аршинный слой римской известки, секрет которой был утерян, смешанной с камнем. Многие насыпи растерлись и разгладились, а мосты давно стали просто легендой (некоторые из них порушили четыре века назад перевозчики) — но дорога — не единственная такая в Империи — продолжала жить. И посланец Бьярке пролетел ее всю — из Магдебурга через Мюнстер и Аахен (Камелот Шарлеманя, который во времена правления Императора Запада назывался Ла Шапель), мимо бельгийских болот, и прибыл в Шайо раньше, чем его там ждали. Необходимость объяснять причину задержки отпала.

— Здравствуй, Бьярке, рад тебя видеть, — сказал Рагнар, поднимаясь навстречу кузену. — Голоден? Хочешь пить?

Несмотря на хищное выражение лица, в обычной обстановке Рагнар производил впечатление добродушного, обходительного человека — радовался удачным шуткам, внимательно выслушивал собеседников, улыбался приветливо. Роста он был чуть ниже среднего, телосложение имел обыкновенное, придавал большое значение своему гардеробу — одет был всегда просто и элегантно. Говорили, что в юности он участвовал в походах норманнов в Италии, и два года провел в Константинополе в качестве члена Варангской Охраны. Проверить все это было совершенно невозможно. Наверняка знали только лишь, что состоял он приближенным Эймунда до самой смерти последнего, а затем, когда, казалось, влияние Неустрашимых вот-вот сойдет на нет, неожиданно сплотил Содружество, путем убеждений и угроз заставил Совет назначить на освободившиеся шесть мест из девяти своих людей (а как эти места оказались свободными — об этом боялись не то, что болтать, но даже думать), и ввел строгий контроль над денежными поступлениями. Бесшабашный вояка Эймунд и выскочка-карьерист Константин запросто терпели большую степень вольничания в рядах, памятуя о старых варангских традициях, отзываясь почтительно о старшем поколении, торжественно понижая голос, когда речь заходила о Рагнхильд — вдохновительнице Содружества. Рагнар оставил от традиций лишь видимость — Неустрашимые подчинялись ему, и только ему, земли и деньги получали только по его приказу, убивали и оставляли жить по его приказу, вели переговоры с властителями по его приказу. Вербовка и контроль новых членов Содружества поставлены были на деловую основу — воеводам и землевладельцам обещали и даже предоставляли блага, но горе тому, кто, посвященный в секреты Содружества, желал из него выйти — по приказу Рагнара семьи изменников уничтожались целиком. Возможно, не все изменники на самом деле являлись таковыми. Зато лояльность оставшихся в живых укреплялась тем больше, чем суровее преследовалась измена.

— Как здесь с женщинами? — делово осведомился Бьярке, обнимая Рагнара. — Я давно не был с женщиной.

— Плохо, — сокрушенно сказал Рагнар.

— Что, опять Лиф постарался? — раздражаясь картинно, спросил Бьярке.

— Лиф, и еще кое-кто.

— Это свинство, — возмутился Бьярке. — Город в двух шагах, непотребных девок в каждом третьем доме по две, а ему обязательно нужно чужих жен лапать поблизости.

— Увы.

— По ягоды бабы ходили, небось?

— Кто их знает, может и по ягоды. Лес густой. Может встречались с кем-то. Садись. Вот тебе кружка, Бьярке.

В кружку полилось италийское вино.

— Да, — сказал Бьярке, осушив кружку. — Скажу я тебе так. Люди стоят на хувудвагах.

— В Земле Новгородской?

— По всем Годарикам. От Новгорода до Киева.

— А Судислав?

— Готов. Примет власть, как только его привезут в Киев.

— Константин?

— Слухи не оправдались. Казнен пятнадцать лет назад.

(Время от времени слухи о том, что Константин жив, либо прощен Ярославом, либо сбежал и действует, имели хождение среди членов Содружества — дозволенная оппозиция. Многие тайно считали, что лучше уж Константин, да хоть сам Калигула, чем Рагнар).

— Зоэ?

— Не окажет сопротивления. Южане пройдут беспрепятственно.

— Сами южане как?

— Согласны в принципе, но настаивают на переговорах — после того, как схватят Ярослава, но до усмирения Киева.

— О чем будут переговоры?

— А как ты сам думаешь?

— Я думаю, что о Киеве, — сказал Рагнар, улыбаясь. — Вернее, о работорговле в Киеве.

— Я тоже так думаю.

— Киев им отдавать нельзя.

— Само собой.

— Неприятные, небось, люди?

— Те, каких я видел — очень неприятные.

— Хорошо. Заберут себе Консталь…

— Как?

— Новгородское словечко, — сказал Рагнар. — Понахватался я, когда в Новгороде жил полгода. Константинополь.

— Понятно.

— И все прилежащие земли.

— До Киева. Не слишком ли просторно им там будет?

— Не слишком.

— Позарятся и на Киев со временем.

— Не думаю.

— Почему?

— Видишь ли, Бьярке, кампанию мы начнем, я надеюсь, скоро, а на дворе сентябрь.

— И что же?

— Коли помощь фатимидов нам понадобится… то помогать они нам будут в ноябре, а то и в декабре. Присыплет их киевским снегом, треть околеет от мороза, остальные, стуча арабскими зубами, прихватят две дюжины рабов с торга, вернутся в Консталь и скажут, что Киев им не надобен.

— Остроумно, — заметил Бьярке. — А что, дорогой кузен, с этой страной?

— Которой?

— Вот этой, в которой мы сейчас находимся?

— Сложнее, кузен. Еще вина?

— Да.

Рагнар подлил Бьярке в кружку.

— Здесь и страны-то нет толком, — сказал он. — Одни герцогства, и при этом местный правитель склонен их дарить своим родственникам. Сперва нужно, чтобы Франция объединилась и перестала объявлять сама себе войну. Даже покойный Хайнрих не требовал, чтобы Робер, или Анри, клялись ему в верности. Тоже ждал объединения. А оно не пришло. Нормандия под руководством восьмилетнего Гильома — сплошь церковная. Как и Париж. Да и нет здесь сейчас ничего такого, что могло бы нам понадобится. Думаю что если от Сигтуны до Киева будут наши территории, этого хватит, чтобы свалить Империю. А когда свалим, Франция сама прибежит.

— А Италия?

— А Италию возьмут себе халифы.

— Не жалко?

— Нисколько. Рим — тот же Иерусалим. Те же мысли, те же разлагающие понятия, тот же всепрощающий единый конунг всех и вся на небесах, и так далее. Пусть поживут под халифами, это пойдет им на пользу.

— Все-таки Рим.

— А что — Рим? — удивился Рагнар.

— Бывшая столица Империи.

— Видел я эту столицу. Пылища, грязь, а кругом развалины.

— Символ.

— Ты, Бьярке, слишком много путешествуешь, и мысли у тебя стали какие-то вязкие, немужественные. Твой символ, Бьярке, это сверд и полумесяц. Понял?

— Да. Я просто устал с дороги, прости.

— Вижу.

— Мария здесь?

— Не терпится тебе на нее посмотреть?

— Не скрою, хотелось бы. Единственная фемина осталась среди Девяти. За что ее так любят, как ее терпят — что-то в ней есть, наверное.

— Есть.

— Что же?

Рагнар оценивающе посмотрел на Бьярке. Уж не думает ли этот человек, что я его произвел в фавориты? Откровенничать с ним собрался?

— Умеет вовремя сказать что-то нужное, — сухо сказал он. — Когда мы в наших планах забираемся высоко и земли под ногами не чувствуем, и взгляды наши обращены к солнцу…

— Да?

— Тут она и скажет что-нибудь.

— Что же?

Настырный какой, подумал Рагнар. Нужно будет поставить его на место в ближайшее время.

— Что-нибудь такое, что сразу все замолкают и задумываются, — сказал он. — И поэтому некая степень здравого смысла все еще существует в наших… планах… иначе…

— Да?

Ишь ты, понукает, подумал Рагнар.

— Иначе мы бы давно зарвались, как зарвались во время оно Эймунд и Константин, и судьбы их и наши оказались бы сходны, — улыбаясь, сказал он. — И было бы грустно, Бьярке. Умную женщину найти очень трудно, но коль скоро нашел — береги ее, обхаживай… ублажай…

— Это мудро сказано, Рагнар.

— Да, возможно. Вот и утро. Через два часа все соберутся, ты поспал бы пока, Бьярке.

— И то верно.

Бьярке действительно очень устал, и завалился спать на сене в углу, и стал посапывать вполне убедительно. Рагнар некоторое время посидел рядом на шезе, о чем-то думая, а затем вышел из мезона. Бьярке поворочался, помычал, и стал ждать, сжимая под сленгкаппой рукоять кинжала. Сам Рагнар давно уже не опускается до наказания изменников, посылает кого-нибудь — как вот Бьярке давеча послал в Полонию… Но нет — прошел час, а в мезоне никто так и не появился. И Бьярке уснул.

Через два часа восемь мужчин и одна женщина собрались в самом большом из брошенных домов. Двое из девяти были возбуждены каким-то событием, сведениями о котором им не терпелось поделиться с остальными.

— Говори, Свен, — Рагнар кивнул.

— Друзья мои, это небывалая удача, просто небывалая! Папа Римский в Париже!

— Ну!

Все обрадовались, или сделали вид, что обрадовались — кроме женщины.

— Где он остановился? — спросил кто-то.

— Не поверите — в «Ла Латьер Жуайез»!

— Что ж тут удивительного!

— Надо послать пять-шесть человек, срочно. Пусть свяжут и доставят.

Рагнар промолчал.

— Куда это вы собрались его доставлять? — спросила женщина.

— Сюда, конечно.

Женщина, казалось, была чем-то раздражена, посторонним, чем-то, что не касалось собственно текущих дел.

— Зачем? — спросила она.

Все удивились. То есть как это — зачем? Один из главных наших врагов — у нас в руках!

— И что же вы будете с ним делать, когда сюда привезете?

Ну как, известно что. Ну…

А что, собственно, с ним делать?

— Ну, разве что посвятить его… амулет на шею повесить, и пусть он будет одним из нас, — предложила женщина. — Вместо Свена.

Рагнар молчал. Остальные сомневались, а Свен перепугался.

— Но все-таки… — сказал он, делая вид, что нисколько не встревожен собственной судьбой, а радеет лишь о благе Неустрашимых. — Какая-то выгода есть.

— Пусть так, — сказала Мария. — Но ведь мы его еще не схватили и не связали. Мы здесь на чужой территории. Совершенно нет смысла поднимать шум.

— Да какой же шум, — не унимался Свен. — Сколько шуму могут произвести пять человек?

— Пять человек недостаточно.

— Почему же?

— Потому что Папа Римский не путешествует без свиты.

— И что ж свита! — вмешался норвежец Ларс. — Поднимут вой, поскулят… свита — подумаешь! Дюжина женоподобных мужеложцев и четыре хорлы! Эка невидаль!

— Да, конечно, — согласилась Мария. — А только, как мне сказали, Папа Римский вовсе не дурак. Так?

— И что же?

— Нет, ты ответь, Ларс. Не дурак?

— Ну, не дурак. Ну и что?

— Значит, неспроста он с собой таскает свиту.

— Для утех.

— Для утех ему бы хватило трех человек.

— Ты это к чему?

— Я это к тому, — сказала Мария, — что, когда будет нужно, женоподобные, обленившиеся, изнеженные, толстые мужеложцы неожиданно повыхватывают сверды, и твоим пяти-шести человекам придется очень, очень туго. А четыре хорлы будут тыкать твоих людей в спины шилом и бить их по черепам кружками и цветочными горшками. И если впоследствии дознаются, что мы попытались схватить Папу, но нас остановила изнеженная свита, это скверно скажется на нашей репутации.

Мужчины сконфуженно молчали. Рагнар улыбался. Когда пауза достаточно затянулась, чтобы смутились все, кроме Марии, Рагнар, не вставая, сказал:

— Друзья мои.

Все повернули к нему головы.

— Мой кузен Бьярке, а он сейчас спит, ибо устал, привез известия из Гнезно и Магдебурга. Так называемый наследник трона скрылся в неизвестном направлении. Ходят слухи, что он убит, хотя лично я в этом сомневаюсь. Будь он действительно убит, все вздохнули бы с облегчением — и Полония, которой наличие оппозиции, вдохновляемой присутствием наследника, мешает принять законное правительство, и Саксония, которой приходится вилять на переговорах, не признавая, но и не отрицая, что наследник скрывается именно у них, и мы с вами. Польское крыло Содружества дважды пыталось решить судьбу наследника радикальным способом, а кончилось дело тем, что Бьярке пришлось ехать в Полонию, дабы решить судьбу решавших, тем же способом. Я обещал вам действия к востоку от Полонии в этом году. Но, по совести говоря, я сомневаюсь в целесообразности таких действий, пока Полония не угомонилась. Полония — наша крепость, наша опора, наш центр в данный момент. В Полонии, если она наша, можно держать любые военные силы, любые войска, не скрываясь. Там можно учить и воспитывать новые поколения воинов, верных нам и только нам.

Он замолчал.

— Наследник должен быть найден, — сказали сразу несколько голосов.

— Нужно его убить, — добавил кто-то.

— Зачем? — спросила Мария удивленно.

— Чтобы не мешал, — с энтузиазмом объяснили ей.

— Мешает, насколько я понимаю, не сам наследник, — сказала Мария, — а его исчезновение и связанная с ним неопределенность. Если мы найдем наследника сами, это даст нам возможность его приручить. Если он окажется хорошо приручаем, можно будет даже поставить его во главе польского правительства.

Начали переглядываться.

Остроумно, подумал Рагнар. Несостоятельно, но остроумно.

— Мать его будет против, — сказал он. — А ее уважают — и в Саксонии, и в Полонии.

— А вот судьбу Риксы давно пора решить радикально, — заметила Мария холодно. — Овечка невинная, бедная вдовушка жалуется в голос на судьбу, а просьбы и мольбы ее почему-то рассматриваются многими властительными людьми как приказы, подлежащие немедленному исполнению. Между прочим, именно ей мы обязаны тем, что Бенедикт правит Церковью.

— Как это?

— Как же?

— А вы не знаете? — удивилась Мария. — Лет пятнадцать назад милейшая Рикса, тогда еще законная жена и правительница, хвестовала с богатым гостем, неким Албериком, братом и сватом римских клерикалов, в Венеции. И в шутку якобы предположила, что лучший подарок ко дню рождения двенадцатилетнему сыну Алберика — папский престол. По возвращении в Рим Алберик, не долго думая, собрал кардиналов в Латерано, окружил здание и базилику стражей, и собственноручно надел сыну на голову тиару — несколько набекрень. Все решили, что раз набекрень, то она скоро упадет. Но прошло уже пятнадцать лет, а Бенедикт по-прежнему на престоле.

— Но это была всего лишь шутка, — возразил кто-то. — Рикса пошутила. Кто ж мог подумать, что Алберик примет шутку всерьез.

— А правда вообще часто смахивает на шутку, — заметила Мария. — Впрочем, ну ее к лешему, Риксу. Будет время — займемся. Кстати, — беззаботно продолжала она, — можно и убить наглого щенка, наследника польского. Путается у всех под ногами… Впрочем, как хотите.

Все кроме Рагнара переглянулись.

— Но как же, ты же только что сказала…

— Я против излишней жестокости, — заверила их Мария. — Но сами посудите — он действительно всем мешает.

— Но он ведь ни в чем не виноват!.. — подал голос кто-то из гуманных представителей Содружества.

— Как это не виноват? — спросила Мария.

— Он не хочет быть правителем — какая тут вина, это его личное дело.

— Это неизвестно, — возразила Мария. — Наследный принц, не желающий быть правителем, объявляет об этом открыто, и либо принимает постриг — это нынче модно — либо уезжает в теплые края, обычно в компании не очень амбициозной любимой девушки. А Казимир, не гоняясь за престолом, в то же время от престола не отказывается, то есть, ждет удобного момента, когда все шансы будут на его стороне. Такие люди не считаются ни с чьими интересами, кроме своих собственных, и приручать их трудно.

Собрание задумалось.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПОЛЕ ЧЕСТИ

Перед самым рассветом уютно сопящую, прижимающуюся к теплому боку Нестора Маринку разбудили. Ей заткнули рот и нос, чтобы она не кричала и не мычала. Ее взяли за волосы, выволокли из постели, и, не дав опомниться, потащили вон из спальни. Хорошо смазанные дверные петли не скрипнули. Скрипнули бы у самого выхода половицы — там как раз подгнило из-за недавно протекавшей крыши, но Маринку тащили, приподнимая за волосы, так что ей приходилось ступать легко и на цыпочках, как в весеннем танце. Часть смежного помещения освещалась одинокой свечой. Маринке залепили по щеке и бросили ее, перепуганную, на низкий шез.

— Гадина, хорла, — сказала Маринке ее мать, в одиночку произведшая все вышеописанное. — Что мне с тобою делать! Услать тебя, что ли, обратно к мужу?

— Не понимаю я, что тебе от меня нужно, и почему ты врываешься ко мне в спальню среди ночи, — возмутилась Маринка вполголоса, но яростно. — Я не для того от мужа сбежала, чтобы терпеть от тебя все тоже самое! Я…

— Заткнись.

Маринка замолкла. Томная, небольшого роста, округлая, с прелестным лицом — большие правильной формы синие глаза, тонкие рыжеватые брови, греческий нос и крупные, но очень эффектного рисунка губы — верхняя тоньше нижней — веснушчатая женственная Маринка боялась своей поджарой, худой, суровой рыжей матери. Было в матери много мужского. И рука у матери была тяжелая.

— Ты ведь уже немолода, — сказала мать. — Тебе тридцать лет. Что ты путаешься с мальчишками!

Маринка закатила глаза.

— Зачем он тебе? — настаивала мать. — Зачем? Ему двадцати еще нет. Заставила парня приехать к тебе — аж из Болоньи! Оторвала от постижения премудростей!

— Он сам приехал, — возразила Маринка. — Я его не силой сюда волокла. По собственному желанию приехал.

— Не заговаривай мне зубы. Будешь спать здесь, гадина. Завтра у меня долгий день. Я, пожалуй, тебя запру.

— Как это — запрешь?

— На замок. При этом ты мне пообещаешь, что ни звука не издашь, пока я не вернусь. И я, так и быть, тебе поверю. Проще было бы тебя просто привязать. Но жалко мне тебя. Мать усталая приезжает после месяца отсутствия — и так-то ты ее встречаешь.

Маринка, насупленная, еще некоторое время сидела на ховлебенке, глядя по сторонам. Комната матери напоминала монашескую келью — шез, который и шезом-то назвать язык не поворачивается — обыкновенный ховлебенк… стол, ложе, дверь, небольшое окно — не влезть, не вылезти. Вот и вся обстановка. Дверь, соединяющую спальни, мать заперла, ключ сунула в походную суму. Вторую, внешнюю дверь, тоже запрёт. Она если чего сказала — сделает. Еще немного посидев, изображая обиду, Маринка встала, перебралась на ложе, повернулась лицом к стене, поворчала себе под нос, и вскоре неожиданно для себя уснула. Услышав мирное посапывание, мать Маринки подошла к ложу и заботливо укрыла дочь покрывалом. Ночи становились все холоднее.

Может, не надо было ее, вот так вот, отдирать от Нестора? Нет, надо, решила мать. Если бы она была уверена, что Маринка влюбится в Нестора и уживется с ним, и выйдет за него замуж — совсем другое дело было бы. Но маринкино непостоянство не предвещало в данном случае ничего хорошего. Почти все мужчины, с которыми Маринка имела дело, становились несчастными, начиная с первого ее мужчины, который сразу после того, как Маринка его бросила, ушел в монахи. Жаль Нестора. Вполне милый мальчик. Пусть едет доучиваться в Болонью, нечего ему делать в сыром франкском захолустье.

* * *

Нестор меж тем безмятежно спал, и проспал до позднего утра. Сквозь щели в ставнях вовсю светило, снаружи раздавались голоса. Нестор приподнялся на ложе и огляделся. Один в комнате. Маринкины тряпки на шезе. Кувшин с вином, вчерашний, на столе, ломти хлеба. Он понюхал воздух. Грызунами не пахло. За домом хорошо следили — в подвале мышей и крыс травили ядом, а по первому и второму уровню разгуливали сурового вида коты. Стены и пол, очевидно, тщательно и регулярно проверялись на наличие дыр, и если дыры образовывались, их тут же заделывали.

Нестор голышом подошел к столу, отломил хлеб, и стал его жевать, ни о чем особенно не думая. Запил вином из кувшина. Хотелось ссать, но в отхожий чан под ложем в возбужденном по утру состоянии так просто не попадешь, а в Болоньи Нестор, в детстве страшнейший грязнуля, привык к чистоплотности и аккуратности. Нужно одеться и выйти. Порты и рубаха нашлись сразу — лежали на полу возле кровати. Сапоги спрятались под кровать. Вторую, короткую, рубаху синего цвета Нестор нашел за маринкиным сундуком. А вот мантелло — кап по-здешнему — нигде не было видно, и головного убора тоже. Ну и ладно.

Нестор шагнул к двери и обнаружил, что она заперта. Маринка куда-то убежала, а его, стало быть, замкнули тут. Ну уж нет. Я ей не игрушка какая — попользовали и спрятали до следующего раза. Из Болоньи в Париж я к ней приехать могу — ничего зазорного в этом нет. Но сидеть под замком и ждать, не поссав, ее милости — э нет, не на того напали. Нестору дорого его, Нестора, достоинство.

Дорожа достоинством, он подошел к ставням. Приоткрыл одну. По двору шлялись овцы. Стог сена находился под самым окном. Возможно, не случайно. Возможно, Нестор не первый, покидающий сию скромную келью через это окно. Развратная Маринка. Не я один здесь бываю. Ничего другого я от нее и не ожидал. Вот хотя бы Стефан… впрочем, нет, Стефан с другого хода ходит.

Он сел на подоконник, перекинул ноги наружу, оттолкнулся руками, и упал в сено.

Овцы всполошились и заблеяли недовольно. Нестор пересек двор, потянул на себя калитку, перепрыгнул канаву и оказался на страте.

Кто-нибудь другой растерялся бы, и пошел бы в неправильном направлении, и обязательно заблудился бы, но мы люди образованные и знаем, что солнце к зениту движется с востока, посему река — вон в той стороне, а дом, в котором я проживаю с коллегами — вон там.

И пошел он по страту.

Из-за угла за ним следила пара внимательных глаз. Один сверд висел на бальтираде у бедра, а второй, в ножнах, Адам держал в руках. Все честно. Сейчас он пойдет за этим негодяем. Толкнет его, хрястнет по щеке, и предложит прогуляться — в близлежащую поросль, вон там, за брошенной постройкой — монастырь собирались строить какие-то монахи — там иногда отдыхают придворные короля Анри, ближе к вечеру, а сейчас никого нет. Там и поговорим.

Он вдохнул полной грудью и уже вышел было из-за угла, как вдруг чья-то рука опустилась ему на плечо. Адам резко обернулся.

До этого момента он не встречался в Париже с Панкратиосом, византийским священником, и поэтому не удивился тому, что Панкратиос помолодел лет на двадцать, укоротил себе бороду до щегольской «подковки», поменял цвет волос на блондинистый с сединой, а мантию сменил на костюм заезжего купца, не то норвежского, не то шведского.

— Ты следишь за кем-то, добрый человек? — осведомился Панкратиос.

— Оставь меня, — велел ему Адам, глядя на купца сверху вниз. — Иди, будто меня не видел.

— Ты не слишком вежлив, добрый человек, а ведь я тебе в отцы гожусь.

— Иди, тебе говорят, — тихо и злобно сказал Адам.

Тогда помолодевший Панкратиос коротко и очень быстро хлестнул Адама по лицу. Адам зажмурил левый глаз и на мгновение оторопел.

— Дай сюда, — сказал Панкратиос, выхватывая из рук Адама сверд.

— Э! — сказал Адам. — Ты что это!

И потянулся за свердом, но Панкратиос отступил на шаг.

— Как я понимаю, ты собирался пригласить человека, который не сделал тебе ничего плохого, на поле чести. Не так ли.

— Тебе-то что! Отдай!..

— Я охотно выполню все, что по твоему плану должен был выполнить этот человек. Судя по всему, ты хотел прогуляться с ним в сторону вон той поросли. Пойдем.

Адам пришел в себя и собрался с мыслями.

— Такие прогулки совершают только с равными, — сказал он.

— А человек тот — он тебе равный?

— Э…

— Ты даже не знаешь.

— Я собирался это выяснить.

— Хочешь, я тебя еще раз хлопну по лику? А может все-таки пойдем, помахаемся, без всяких споров и доказательств? Ты по одежде судишь, но одежда обманчива бывает. Пойдем, пойдем, глупый мальчик, сын сводника и хорлы.

— Как ты сказал?!

— Именно так, как ты слышал.

— Да ты, старый торгаш, знаешь ли, с кем говоришь?

Панкратиос неожиданно обиделся.

— Почему ж старый? Ты, щенок, не забывайся! Мне тридцать девять лет — это вовсе не старость! Это даже, в некотором смысле, молодость! Листья шуршащие, долго мы будем здесь стоять? Тебе хочется драться — а ты вместо этого лаешься, как подлый рольник.

Адам, красный от ярости, топнул ногой. Затем выглянул из-за угла — Нестор успел уйти! Его нигде, Нестора, не было видно!

Найду потом, подумал он. Прикончу выжившего из ума старикана и найду. Нет, не прикончу. Преподам урок. Учить меня вздумал! Пощечины дает! Старая лохань!

Молча они пересекли страт, вошли в проулок, и вскоре оказались в той самой поросли — с просекой в продуманном месте, похожей на аллею, и двумя вкопанными в землю известняковыми шезами, предназначенными для утомленных светской беседой высокородных женщин. Адам слегка остыл и посмотрел на Панкратиоса с подозрением. Панкратиос меж тем расстегнул пряжку и бросил кап поверх известнякового шеза. Вынув из ножен сверд, он коротко его осмотрел и поморщился.

— Железяка бесполезная, — сказал он сквозь зубы. — Даже наточить толком не могут. Впрочем, такую и не наточишь.

— Ты сказал, что ты мне ровня, — Адам тоже скинул кап и вытащил сверд. — Если это так, назови свое имя.

— Зачем оно тебе? — спокойно спросил Панкратиос. — Ты перепись населения ведешь по королевскому приказу?

— Я — Адам из рода Ковалеков. Кто ты? Отвечай!

— Как-нибудь в другой раз отвечу. Не сейчас. Да ты не беспокойся понапрасну, не купец я и не пейзан.

— Это я понял, — неожиданно спокойным голосом сказал Адам. — Тебя подослали Неустрашимые. Пейзанов они не посылают.

— Ты, юноша, когда размышляешь, размышляй про себя, а то ведь неровен час язык отрежут.

Все встало на свои места. Нестор каким-то образом узнал, что он, Адам, по приказу Кшиштофа собирается с ним разделаться. И подослал вот этого… переодетого купцом… Что ж. Оскорбление нанесено. Сперва я убью этого… купца… а затем займусь Нестором. Ошибся ты, Нестор. Если бы не это — я бы тебя просто убил, в честном поединке. Теперь же — нет. Умирать ты, Нестор, будешь долго и мучительно.

Он махнул свердом, не вставая в позицию, но Панкратиос — нет, не отскочил, не наклонился, а как-то плавно переместился, совсем слегка, и Адаму пришлось отступить в сторону, чтобы не потерять равновесие. Адам был на голову выше противника, воинственнее, сильнее — промах его не смутил. Бывают заминки. Сейчас он еще раз махнет свердом — и разрубит этого негодяя надвое.

Но старый негодяй еще раз переместился, и еще раз, и тогда Адам сделал выпад с вывертом, неожиданный, и лезвие вошло негодяю в грудь пальцев на пять — так ему показалось.

Никуда оно на самом деле не вошло. А подосланный убийца оказался почему-то у Адама справа, и выглядел задумчивым, а сверд держал острием вниз.

Да он со мной играет, подумал Адам. Ах ты невежа!

Отступив на шаг, Адам снова повернулся к противнику лицом и стал оценивать боевые качества оппонента, как делал это в походе, как его учили это делать в Гнезно бывалые воины. Оценивать оказалось нечего — человек стоит в непринужденной позе с опущенным свердом, не лезет в атаку, не размахивает клинком, не передвигается туда-сюда, не выжидает. Стоит и смотрит. Как поступают в таких случаях, Адаму в Гнезно не сказали. Нужно было импровизировать. Адам так и поступил. Выставив клинок перед собой, он метнулся вперед — и в этот момент противник сделал первое резкое, а не плавное, движение. Скрежетнула сталь, рукоять потянуло в непонятную сторону, сверд вывалился из руки Адама, а противник, проскочив каким-то образом у Адама под локтем, ударил поммелем — в голове поляка помутилось, он качнулся, выплевывая два выбитых зуба, и, сбитый с ног пинком в бедро, повалился на траву.

— Не двигайся, порежешься, — сказал противник, стоя над Адамом и держа острие сверда у горла поверженного. — Во избежание дальнейших недоразумений я должен сказать тебе несколько слов. Первое. Человек, за которым ты следил, к Неустрашимым не имеет никакого отношения, а если имеет, я его сам убью, без твоей помощи. Второе. Я к Неустрашимым совершенно точно не имею никакого отношения. Третье. Если ты, или кто-нибудь из твоей теплой польской компании, вздумает еще раз увязаться за вышеупомянутым человеком — по любому поводу — я вам всем поотрезаю языки и муди. Всё!

— Как тебя зовут? — спросил Адам одними губами.

— А?

— Как тебя зовут?

— Тебе это все еще кажется важным?

— Да. Как благородный человек… ты не имеешь права… скрывать от меня свое имя. Ты можешь меня убить… но знай… что если ты это сделаешь, не назвав своего имени, ты будешь просто… наемный убийца… спьен… обыкновенный подлец.

Противник нахмурился.

— А скажи, — спросил он, — ты собирался назвать себя тому, за кем давеча следил и кого хотел вызвать на поединок?

— …Разумеется.

Противник пожал плечами.

— Что ж, если тебе это так нужно… Я Хелье из рода Ягаре, троюродный брат Ирины Новгородской. Ты удовлетворен?

— Да. Можешь меня теперь…

Убрав сверд от горла Адама, Хелье еще раз осмотрел лезвие, пожал плечами, бросил сверд на траву, и неспешным шагом направился к близлежащему страту.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. FдDER OCH SжNER

Безмятежный Нестор вошел в мезон без стука. Мишель и Гусь, сидящие за столом, что-то тут же спрятали, и уставились на него.

— Привет вам, друзья! — радостно сказал Нестор, стаскивая робу через голову и бросая ее в угол. — Почему не на занятиях?

— Я всегда на занятиях, — парировал Гусь. — Но иногда мне лень транспортировать на занятия бренную мою плоть, и я присутствую там только духом.

— А я сегодня не расположен, — добавил Мишель. — А ты почему не пошел, Нестор?

— Я еще пойду, — сказал Нестор. — Вот только сожру чего-нибудь. Я тут давеча заблудился и миллариума три лишних ковылял. Задумался, замечтался.

— Мечтателен ты, Нестор, — заметил ему Гусь. — А вот Мишель у нас совершенно не мечтателен. Практичен и деловит всегда.

— Да, водится за ним такой недостаток, — согласился Нестор.

В дверь постучали. Гусь и Мишель обменялись взглядами.

— Кто это к нам ни с того ни с сего? — удивился Нестор. — Открыть, что ли?

Стук повторился. Затем стучавшему, очевидно, надоело ждать, и он, отворя дверь, вошел в мезон. Кинув быстрый взгляд на Мишеля и Гуся, Хелье криво улыбнулся и повернулся к Нестору.

— Здравствуй, отец, — сказал Нестор растерянно.

— Здравствуй, сын. Как изменилась Болонья с тех пор, как я последний раз сюда заезжал! Заметно холоднее, и здания другие. Почему-то все каменные снесли, и понастроили каких-то хибарок, лачуг…

— Отец, я…

— Но атмосфера осталась прежняя. Много студентов, на занятия никто не ходит, все рассуждают о судьбах мира и пьют какую-то подлую дрянь, чуть свет.

— Гусь, нам пора на занятия, — сказал Мишель.

— Это точно, — откликнулся Гусь.

Оба встали и пошли к двери, не глядя на Хелье.

— Вы только, молодые люди, наставникам не перечьте. И запоминайте больше, запоминайте, — сказал им Хелье. — Оно только по началу кажется, что все, что вы на занятиях узнаете, нужно только на занятиях.

Мишель остановился и посмотрели на Хелье. Гусь, следуя примеру товарища, тоже остановился.

— А потом всегда оказывается, — продолжал Хелье, — что и в жизни, возможно, нужно оно, да только вы не помните ничего. Эка молодежь нынче пошла. Да вы не стойте, идите. Расставились.

Мишель с Гусем вышли.

— Так, — сказал Нестор.

— Ну как у вас здесь, в Болоньи, хорошо? — спросил Хелье.

Судя по тому, что отец не подходит и не обнимает его, Нестор сообразил, что родитель чем-то расстроен или рассержен.

— Не присядешь ли? — спросил он. — А то тебе, наверное, трудно стоять-то. Старенький ты и немощный.

— Вот, здесь, в Болоньи, гостеприимство в ходу, это хорошо, — похвалил Хелье, садясь.

— Отец, ну что ты заладил…

— А что?

— Не в Болоньи мы, понятное дело.

— А где же?

Нестор закатил глаза.

— Нет, ты скажи. Ежели не в Болоньи, так где же?

— Где?

— Да. Где.

— Ну как… в Париже… Это город такой. Во Франции.

— Разве? — удивился Хелье. — Странно. Но ведь уезжал ты именно в Болонью для постижения наук. Ну, значит, менее чем за год все науки ты освоил. Постиг. Это бывает — не так уж много наук на свете! Скажи — не очень много?

— Не очень. Я тоже раньше думал, что больше.

— Вот, правильно. Ты теперь ученый человек. Ведь ученый? Ты не молчи, ты говори.

— Отец, я…

— Ну, стало быть, начнем с главного. Ибо то, что у тебя в голове — дело в конечном счете твое личное, а вот окружение, в коем ты… э… вращаешься нынче… меня беспокоит. Ибо я за тебя в ответе.

— Перед кем? — мрачно спросил Нестор.

— Перед собой. И перед Создателем. Почему ты поселился с этими двумя?

— А не надо было?

— Нет, не надо было.

— Почему ж?

— Родом занятий они отличаются от тебя разительно.

— Каких занятий? Такие же алумни, как я.

— Алумни? Оба?

— Да. А ты думал, они перевозчики?

— Да как бы тебе сказать… По мне — так обыкновенные тати, но тебе, конечно же, лучше знать.

— Нет, они не тати.

— А откуда они родом?

— Один местный… другой…

— А тебя не удивляет, что один местный понимает по-шведски?

— Как это?

— А вот я давеча им наставление прочел, как на занятиях по философии. Есть такая наука, ты уж ее постиг, небось. Он все понял, и даже ответил.

— Действительно, — озадаченно сказал Нестор. — Но… Может, они берут уроки у каких-нибудь норманнов.

— Местные норманны шведскому языку не обучены. Тупые оне.

— Не все.

— Соседи твои — тати, Нестор.

— Нет, они не тати. Не могут они быть тати.

— Почему ж?

— А вот к примеру — я все свои сбережения… средства… храню прямо здесь, вон в том сундуке, и ничего до сих пор не пропало.

— Твои сбережения им не нужны. Они тати крупные. Ну да ладно. С примо мы разобрались, перейдем к секундо, мой драгоценный алумно, чтоб тебе провалиться. Что ты делаешь в Париже в одних портах, в то время, как тебе положено быть на занятиях в Болоньи, одетым полностью и со вкусом, сволочь такая?

— Я?

— За бабой увязался? Говори.

Нестор промолчал. Хелье шагнул в угол и подобрал несторову робу вместе с веревкой, кою Нестор использовал вместо гашника. Понюхав робу на расстоянии, он поморщился и бросил ее обратно в угол, а веревку сложил вдвое.

— Говори, мерзавец.

Нестор потупился. Тогда Хелье, зайдя сбоку и коротко размахнувшись, хлестнул Нестора веревкой по арселю. Взвизгнув, Нестор отпрыгнул неуклюже и стал тереть арсель обеими руками.

— Ты что!

— Есть у меня несколько попутчиков на примете, — сказал Хелье. — Послезавтра выезжают в земли италийские, к морю Средиземному. Денег я тебе дам. Чтобы через месяц был в Болоньи, подлец. Всё. Официально-воспитательную часть совещания я на этом заканчиваю, можешь подойти и обнять отца, змей двуногий.

— Пошел ты… — начал было Нестор, но вдвое сложенная веревка в руке Хелье стала раскачиваться чуть быстрее, и он, смирясь, приблизился к отцу и обнял его, хоть и без энтузиазма. Отец взял его за волосы, придвинулся, и поцеловал в щеку.

— Рожа твоя бесстыжая, — сказал Хелье. — Негодяй. Ну, сядем теперь, расскажешь, что хочешь. Настаивать не буду. Хоть и надо бы. Что за баба, отвечай.

— Не…

— Не буду настаивать. Впрочем, нет, буду. Что за баба? Говори, аспид.

Нестор мрачно смотрел на отца. Хелье улыбался — озорно и с пониманием.

— Маринка, — сказал Нестор.

Хелье перестал озорно улыбаться.

— Не понимаю, — сказал он.

— Ну, Маринка, — сказал Нестор. — Ты знаешь.

— Теперь понимаю. Лучше бы не понимал. Она тоже здесь?

— Здесь? — Нестор посмотрел по сторонам.

— В Париже, орясина.

— Да.

Хелье вздохнул.

— Сколько женщин на свете, — сказал он. — Я, Нестор, полмира объездил, и, скажу тебе не таясь — куда бы ты не приехал, везде женщины есть. Во всем мире. Куда ни ткнись. Зачем тебе замужняя, которая к тому же тебя старше, и у которой…

— У которой что? — зло спросил Нестор.

Любовник в каждом доме, хотел сказать Хелье, но не сказал. Переупрямит он меня, подумал Хелье. Чувствует, что правда на его стороне. А когда Нестор чувствует, что прав, его никто не переубедит, ни наставник, ни священник, ни даже сам Бенедикт Девятый. Хелье вздохнул.

— Пойдем послушаем римского проповедника к полудню? — предложил он.

— К полудню?

— Да. Не хочешь?

— А где?

— В Святом Этьене.

— А…

Хелье еще раз вздохнул.

— Ты даже не знаешь, где это. Листья шуршащие! Ты когда последний раз на службе был?

— Я-то?

— Ты-то.

— Да я… как же… а греческих церквей в Париже нет! — нашелся Нестор.

— Да зачем тебе непременно греческая? Ты что — грек?

— Нет, но устои…

— Молчи, Нестор. Пойдем в какую-нибудь таверну, позавтракаем. И к оружейнику зайдем.

— Зачем?

Действительно, зачем?

— Я тут недавно разведал новый путь, — сказал Хелье. — Доброе оружие — хорошие прибыли.

— А, — сказал Нестор.

— Что — а?

— Ты знаешь, отец, я в купеческих делах ничего не смыслю.

Хелье стало обидно. Легенду о том, что он купец, он поддерживал последнее время нехотя, рассчитывая, что сын, став взрослым, сам догадается, что отец его вовсе не торговлей занят. Но судя по всему дела отца не интересовали Нестора вообще. Гад неблагодарный.

* * *

Десять лет прошло — а кажется как вчера, или как целую вечность назад.

Ярослав вызывал его из Корсуни время от времени, давал поручения особого характера, а напоминала Ярославу о Хелье, конечно же, все та же Ингегерд, ныне — Ирина Новгородская, верная жена правителя, княгиня, мать нескольких княжевичей и княжон, постоянно беременная и все более и более набожная. Хелье возвращался как-то из Чернигова к себе в Корсунь, и остановился в Киеве — посмотреть на развернувшееся строительство и встретиться с Гостемилом. Гостемила он не застал — тот уехал к себе в Муром улаживать какие-то дела с наследством.

Не изменивший своей юношеской привычке шляться по улицам в любое время суток, Хелье, поблуждав по примыкающим к Пыльному Спуску проулкам, направился было на Подол — как вдруг услышал за одним из углов голос, показавшийся ему знакомым. Приблизившись к углу, он уловил обрывок разговора — уличной скоги с клиентом.

— Пятнадцать сапов, — говорил клиент.

— Мы же договорились, обманщик, что двадцать!

— Бери пятнадцать, а то ведь передумаю.

— Ну, хорошо, — сказала скога. — Повезло тебе, что сводник мой в отъезде.

— Болтай мне тут!

— Давай деньги. Куда мне встать?

— Лучше бы легла.

— Холодно нынче, а подстелить нечего. Разве что твою сленгкаппу.

— Нет, сленгкаппу я тебе пачкать не дам, еще чего. Вставай к стене!

Слушать такие разговоры Хелье было не то, чтобы совсем неинтересно, а неудобно как-то. Люди делом заняты, дело не касается ни лично Хелье, ни князя. Но почему-то, прислонившись к стене, он дождался — и конца разговора, и конца акта, и увидел мужчину, быстро идущего на север, и скогу, выходящую из проулка, оправляющую поневу. Скога как скога — не лучше и не хуже других, для хорлова терема старовата, года тридцать три, тридцать четыре ей на вид, поэтому и промышляет на улице.

Дав ей уйти на две дюжины шагов, Хелье неслышно последовал за ней, держась тени заборов. Дойдя до Подола, свернула она в глухой закоулок и скрылась в палисаднике.

Хелье оглядел калитку, потрогал забор, нашел щель, рассмотрел дом — сарай, а не дом, покосившийся, с дырявой соломенной крышей.

Он обошел палисадник и наткнулся на лаз в заборе. Не лаз даже, а просто брешь, которую явно никто не намеревался заделывать. Пробравшись в палисадник, он подступил к окну, за которым раздавались голоса. Найдя в ставне удобную щель, он приник к ней глазом.

— Зачем ты украл мои височные кольца, зачем, ответь? — выговаривала скога отроку лет девяти или десяти, смотрящему на нее насуплено. — Ты что, девочка? Зачем тебе кольца?

— Я их продал! — с вызовом ответил отрок.

— Кому, змей?

— Вятко.

— Кто это такой?

— Сын портняжки.

— Водишься леший знает с кем! Зачем ты их ему продал?

— Чтобы купить книгу!

— Какую книгу?

— Вот эту!

Отрок показал на фолиант с шелковой шнуровкой.

— И что же написано в этой книге?

— Не твое дело, тебе этого не понять! И я вообще не намерен спорить с тобой! Спорить со скогой — позор, это все знают!

— Ах ты гаденыш! — крикнула женщина. — Ты как мать назвал?!

— Я же не ругаюсь так, ты ведь и есть скога. Уличная хорла. Скожишь на улице. У меня и друзей нет — из-за тебя. Как узнают, что я сын хорлы, так дразнятся!

— Подлец ты, изверг сопливый!

— Отстань от меня!

Женщина села к столу (он скрипнул и чуть покосился, прогнивший, старый) и заплакала.

— И нечего реветь! — добавил жестокий отрок. — Хорлам реветь не положено.

Хелье очень не понравились речи отрока, но дело было не в речах. Дети вообще бывают жестоки и совершенно бестактны. Свеча была дрянная, светила плохо, а парень вертелся туда-сюда, мешая Хелье вглядываться. Но вот свеча вспыхнула ярко. Что-то там совпало в воске и фитиле, способствующее яркому вспыхиванию, и последние сомнения Хелье рассеялись.

Он отделился от стены, выбрался из палисадника, и зашагал к крогу, хозяйку которого знал много лет — всегда, будучи в Киеве, у нее ночевал.

Пролежав всю ночь с открытыми глазами, напряженно думая, к утру Хелье уснул, и проспал до заката, что не входило в его планы. Киев за это время окатило мощным ливнем. Жуя смолу, он быстро оделся — и побежал к давешней хибарке. Постучал в дверь. Малолетний злодей спросил — кто там. Хелье сказал, что хочет поговорить с матерью злодея. Злодей ответил, что мать его ушла уж скожить на улицах, и что он ей не сводник.

Хелье проследовал давешним маршрутом, перепрыгивая лужи, заглядывая в проулки, затем направился обратно по параллельной улице, и снова, повинуясь наитию, вернулся на прежнюю, называвшуюся Улицей Рыжей Травы. Держась близко к проулкам, он услышал в одном из них характерное мужланское хыканье — хык, хык — через равные интервалы.

Не извращенец ли я? подумал Хелье. Нет, я не извращенец.

Он глянул за угол. Приперев хорлу спиной к забору, какой-то вояка в кольчуге и шлеме (зачем в мирном городе в мирное время — шлем?), со свердом, довершал акт купленной любви. Одной рукой он держался для равновесия за забор, другой мял ягодицу хорлы через приподнятую только спереди поневу. Луна рельефно освещала сцену — ей тоже, наверное, было интересно.

Закончив акт, вояка постоял и покряхтел некоторое время, а затем вытащил из мешка какие-то монеты и бросил их на влажную землю к ногам хорлы.

— Мы договаривались на пятнадцать, — сказала она. — Не три, а пятнадцать сапов.

— Тебе и три много, — сказал вояка презрительно.

— Ты обманщик! — сказала хорла. — Обманщик и вор!

— Я — вор?

— Тать самый настоящий!

Вояка стукнул ее не замахиваясь по лицу так, что ее качнуло в сторону.

— Ах ты хвита грязная! — сказал он злобно. — Вот я тебе сейчас устрою! Будешь знать, как честных людей оскорблять!

Схватив ее за волосы, он ударил ее еще раз. И ударил бы в третий раз, если бы Хелье, подобрав какую-то палку, валявшуюся на дороге (возможно, кто-то, боящийся бродячих собак, обронил) не подскочил сзади и не ткнул бы вояку палкой между лопаток.

Вояка обернулся, и на этот раз Хелье ткнул его палкой в лоб, едва не пробив вояке череп — шлем во время акта сбился на затылок, лоб оказался открытым. Вояка выхватил сверд и некоторое время им размахивал, стараясь попасть по Хелье. Подождав, пока вояка устанет, Хелье зашел сбоку и ударом палки повредил вояке запястье. Сверд упал на землю, и Хелье наступил на него ногой.

— Двенадцать сапов не достает, — сказал он, и тут заметил, что хорла уж убежать управилась — нет ее.

Тогда, врезав пригнувшемуся от боли вояке коленом в морду, Хелье подобрал сверд, отцепил от бальтирада лежащего на боку и мычащего вояки ножны, и выбежал из проулка на улицу.

Хорла бежала вниз — к Подолу — и Хелье устремился за ней, неся сверд в руках. Сообразив, что трофей ему, в общем-то, не нужен, он бросил его в придорожные кусты. Через два квартала он догнал хорлу.

— Постой, — попросил он, хватая ее за руку, — постой же!

— Отстань, не трогай меня, сволочь! — закричала она.

— Мне с тобой поговорить надо! Я тебя не трону! Вон там за углом крог открыт, пойдем, что-нибудь съедим или выпьем. — Подумав, он добавил, — Я угощаю.

— Пусти! Не надо меня угощать!

— Лучинка, не будь дурой, тебе говорят!

Оказывается, он помнил ее имя. Он и сам этому удивился.

— А? — сказала Лучинка. — Отстань! Отвались!

— Постой же! Постой же, х… орясина, ети твою мать!

Что бы ей такое сказать, чтоб не бежала, подумал он. Ничего, кроме ругательств, в голову не приходит.

— Я тебя не знаю, — сказала она.

— Неправда. Знаешь.

Луна продолжала ярко светить. Лучинка сощурилась и вгляделась. Что-то у нее, наверное, было со зрением. Не совсем плохо, но и не очень хорошо.

— Не знаю.

— Ближе, присмотрись.

Помедлив, она придвинула лицо совсем близко к лицу Хелье.

— О, подмышки стеклизы!.. — сказала она, отпрянув.

…Ни с одной женщиной не было Хелье так тепло и уютно.

— Как зовут моего сына? — спросил он.

И только тут она поняла, что перед ней — не сын ее во взрослом воплощении, не призрак из будущего, но, скорее всего, отец ее чада. То есть, ничего сверхъестественного не происходит. И слегка успокоилась.

— Нестор, — сказала она.

— Почему ж не Полидевк? — спросил Хелье и засмеялся.

— Что тебе от меня нужно? — зло закричала Лучинка. — Хочешь забрать хорлинга своего? А забирай! Надоели вы мне все, вообще! Благодарности никакой. Забирай, забирай. Я его выкормила, вырастила, и вот… он меня ненавидит…

— Да подожди ты!

— Отстань!

— Ты была когда-нибудь в Корсуни?

— Отвянь!

— Была или нет?

— Нет. Зачем мне Корсунь, мне и здесь худо.

— Хочешь поехать в Корсунь?

— Один сводник у меня уже есть, второго мне не нужно.

— Лучинка, послушай же!

— Нет, посмотрите только на него…

— Да будешь ты слушать или нет!

В доме напротив скрипнула ставня и чей-то сварливый голос сказал:

— Не будет она слушать! Кончайте орать, изверги!

Новое словечко придумали в Киеве.

Подумав, Хелье запустил руку в привязанный к гашнику кошель. Лучинка что-то еще хотела сказать, возмущенное, но горсть золотых монет на ладони Хелье, эффектно высвеченная лунным светом, временно лишила ее дара речи.

— На, — сказал Хелье. — Теперь пойдем со мной в крог.

— Какой?

— Ближайший.

Она зло на него посмотрела, но деньги взяла и спрятала себе куда-то за пазуху. Возможно, у нее имелся там какой-то нашитый карман под нагрудником.

Крог находился за добротным забором, а между палисадником и калиткой оказалась лужа, и, прежде, чем в нее ступить, Лучинка потерла босую ногу о щиколотку другой ноги.

— Постой, — сказал Хелье.

— Что?

— Лужа.

— Ну так лужа, и что ж?

Обхватив ее одной рукой чуть ниже плеч, второй он поднял ее за бедра, подхватил. Она стала было сопротивляться, но Хелье все-таки перенес ее через лужу и поставил на сухое, теплое крыльцо под небольшим навесом.

В кроге людей было немного. Сели за столик. Половой, заметив скогу, подошел поспешно — в кроге были свои хорлы, конкуренция никому не нравится — но под взглядом богато одетого молодого купца сник и спросил, что угодно дорогим гостям.

С Лучинкой в крогах так раньше никто не разговаривал, и она растерялась. Хелье попросил принести кувшин бодрящего свира и пару стегунов под рустом — новгородская экзотика была в тот год в большой моде в Киеве, хотя, конечно, даже стегуны здесь готовили изящно, а не грубо — все-таки Киев. Принесли также обязательные в тот год бельники с чечевицей и злюку псковскую из линя.

Некоторое время Хелье смотрел, как Лучинка лопает стегуны — жадно, не поднимая глаз.

Она изменилась, постарела, осунулась, волосы посерели, глаза утратили веселость, но Хелье не сомневался, что несколько месяцев, а хоть бы и лет, хорошей пищи и беззаботного сна вернут ей… он подумал, какое слово лучше всего подходит Лучинке. Очарование. Не просто очарование, а… уютное очарование. Плечи снова станут пухлыми, улыбка солнечной, тело мягким. Волосы заблестят, голос понежнеет.

Лучинка напилась. Зрелище было не из приятных. Вылакав кружку свира, она попросила еще, затем сама налила себе третью, и этого оказалось, с непривычки, достаточно. Серые глаза смотрели в разные стороны, рот с уютными губами кривился набок, она фыркала и ругалась, и в ответ на любые вопросы, предложения, и увещевания, говорила, что всех ненавидит. Хелье позвал полового и велел привести хозяйку.

Толстая, свирепая хозяйка мрачно смотрела на упившуюся хорлу. Хелье дал ей денег, и еще денег, и попросил отдельную спальню. Хозяйка сказала, что у нее не постоялый двор, а крог, и тогда Хелье дал ей еще денег, и спальня нашлась. И даже чистое белье нашлось для ложа. Лучинка брыкалась и ругалась, а потом ее вырвало, после чего она свернулась на ложе клубочком и мгновенно уснула. Хелье вышел в обеденный зал, позвал полового, и велел ему вымыть пол в спальне, что и было исполнено сразу — сорящего деньгами купца начали уважать.

Оставив спящую Лучинку в спальне, Хелье вернулся к столику и просидел до рассвета, попивая снова вошедший в моду бодрящий пуще свира коричневый напиток, горячий, терпкий, завезенный в Киев иудейскими купцами из каких-то совершенно безумных арабских земель.

А на рассвете Лучинка поднялась, долго вспоминала, где находится, и наконец спохватилась — Нестор дома один. И ринулась, и влетела в зал, и дикими глазами посмотрела вокруг. Хелье встал, подошел к ней, и сказал:

— Да, надо пойти проведать сына. Да и покормить. Хозяюшка!

Сонная хозяйка подошла и хмуро посмотрела — на растрепанную, с опухшим лицом, хорлу.

— Дай-ка нам корзинку, а в корзинку накидай какой-нибудь еды, что осталось с вечера.

Варанг смоленских кровей оказался неожиданно деликатным человеком. Посмотрев, как растерянная Лучинка мечется по единственной в хибарке комнате, не зная, куда себя деть и что думать, и как недоверчивый, сердитый девятилетний Нестор поедает принесенные гостинцы, он оставил мать и сына вдвоем — вышел в палисадник. После завтрака Нестор, невыспавшийся, но сытый, стал собираться в церковь — оказалось, он выполнял какие-то поручения дьякона, а заодно прибирал в храме, как умел, и в награду за это дьякон научил его читать по-гречески и по-славянски. Недружелюбно посмотрев на очередного клиента матери (явному своему сходству с клиентом он не придал значения, просто не заметил), Нестор ушел.

— Пойдем и мы, — сказал Хелье Лучинке. — Пойдем на торг. Нужно тебя одеть.

— Одеть? Я одета.

— Да… Причешись, что ли.

В первый раз за все это время она посмотрела на него без подозрения в глазах. Посмотрела растерянно. Мальчишка какой-то, купеческий сын (Хелье, несмотря на свои почти тридцать, сохранил мальчишеские черты и некоторую степень подростковой угловатости, хотя и раздался в плечах со времен юности, и даже обзавелся рельефными мускулами). Она хотела было что-то выхватить из корзины и съесть, но оказалось, что Нестор потребил все, что было.

— Обжора, — сказала она с оттенком ворчливого материнского умиления.

День выдался теплый и солнечный. Сперва зашли к сапожнику — лавка его стояла в удалении от торга, этим сапожник показывал, что он не какой-нибудь торгаш, и не заезжий махинатор, а самый настоящий мастер своего дела. Брезгливо глянув на Лучинку, пожилой сей муж сухо спросил молодого купца, какого лешего ему здесь нужно.

Звон монет нейтрализует любую надменность. Вскоре сапожник, преодолевая брезгливость, мерил ступни и щиколотки смущающейся, кусающей губы, Лучинки.

— К четвергу будут готовы, наверное, — сказал он.

— Я заплачу еще гривну, — сказал Хелье, — если они будут готовы через час.

— Гривну серебра?

— Гривну серебра.

— Будут готовы.

Лучинка совершенно перестала говорить и даже хмыкать. Хелье таскал ее по торгу, заводил в лавки готового платья, спрашивал — а это как? нравится? Но она только мотала головой. Купив наугад рубаху, поневу, запону, нагрудник с ромбами, Хелье повел ее обратно к сапожнику.

Сапожки, отороченные мехом, были готовы — сапожник свое дело знал. И пришлись они Лучинке впору. И были мягкие и теплые. И очень красивые. Лучинка с сомнением на них смотрела, не веря, но потом, по настоянию Хелье, все-таки надела, и хотела тут же снять, но он не позволил. И повел ее в ближайший крог, и заплатил хозяйке за баню. Были в Киеве и обычные бани, но Хелье предпочитал бани при крогах. Во-первых, там слабее топили, и Хелье это устраивало, он не любил, когда очень жарко. Во-вторых, баня в его понятиях не могла быть самостоятельным заведением — а всегда подсобным, вспомогательным. Не стесняясь Хелье, Лучинка разделась до гола в предбаннике, и он сам разделся, и пожалел, что не захватил из походного мешка галльский бальзам — но, позвав полового, обнаружил, что галльский бальзам имеется в кроге в наличии.

Сперва он позволил Лучинке помыться самой. Затем, уложив ее на низкий полок, на живот, он долго оттирал ей загрубевшие от постоянного хождения босиком ступни, и особенно пятки. Ей нравилось. Затем он тщательно вымыл ей голову, вылив на нее целую кружку бальзама — Лучинка жмурилась, плевалась, кривилась, но молчала. Обратив в конце концов внимание на стоящий хвой, Лучинка собралась было выполнить обязанности, но Хелье, сжимая зубы, сказал — нет, потом, перестань. И вышел — одеваться. Лучинка растерялась окончательно.

В обновках, в новых эффектных сапожках, Лучинка приведена была снова на торг, теперь уж — в лавку лучшего городского портного, услугами которого пользовалась сама княгиня Ирина. Портной об этом всегда всем сообщал.

— Да, — сказал Хелье. — Ты мне напомнил. Надо было мне в этот заход надрать княгине уши за неуважительное отношение. Понимаешь, — он повернулся к Лучинке, — хочу давеча ее повидать, а холоп не пускает, говорит — спит она.

Лучинка кивнула, ничего не поняв.

— Слушай, портной, — сказал Хелье. — Прислужница есть у тебя здесь?

— Как не быть, — откликнулся портной. — Что ж мне, добрый человек, самому что ли стараться — мерку с народа снимать? Я ведь портной, а не… землемер… какой-нибудь.

— Стало быть, с женщин у тебя снимают мерку женщины.

— Ну да. И с мужчин тоже. Мужчины любят. Ты что же, купец, никогда себе платья не шил? Не поверю. Вон то, что на тебе — можно было бы и лучше сшить, но все равно — богато, богато сделано. Странный какой стежок… Это где тебе такое строили?

— В Лиможе.

— Ничего, неплохо.

— Ты, портной, я вижу, дело свое знаешь. Вот, видишь, женщина со мной.

— Да. Ладная женщина, хорошая женщина, — взгляд портного заскользил по формам Лучинки. — Только очень стеснительная.

— Это пройдет, — заверил его Хелье. — Это из-за одежки. То, что на ней, ее смущает.

— А ведь прав ты, купец. Стыдно такой ладной женщине носить такое… стыдно…

— Именно поэтому мы сюда и пришли. И видишь ли, портной… — посмотрев на Лучинку, Хелье нагнулся к самому лицу портного и сказал тихо, — я не купец никакой на самом деле, это я так оделся, чтобы поменьше узнавали. А вообще-то я приближенный князя и троюродный брат Ирины.

Глаза портного округлились. И все равно Хелье показалось мало.

— Выполняю особые поручения, — сказал он.

— Какие же? — с сомнением спросил портной.

— Ну, например, казню врагов князя в подвале детинца…

Портной тяжело задышал, косясь на Хелье.

— Ну и пытаю иногда, приходится. Надо же кому-то этим заниматься. Иначе враги одолеют. Надо, я тебя спрашиваю?

— Надо, — твердо и испуганно сказал портной.

— Ну вот, видишь. Думаю, заготовки у тебя в запасе есть. Чтобы этой женщине новый наряд был через час. Рубаха, понева — словом, всё. А потом ты сделаешь ей еще… ну, скажем, десять разных нарядов. Зови помощницу, пусть снимает мерку. А заплачу я тебе…

Золото звякнуло о прилавок. Портной сказал, что все понял.

Хелье подошел к Лучинке.

— Мне нужно уйти ненадолго… — начал он.

— Не уходи, — Лучинка вцепилась ему в рукав. — Не уходи.

— Не бойся, — сказал Хелье. — Я только… пройдусь… нужно мне. Дело есть.

Появилась помощница — румяная, толстая девка.

— Пойди сюда, милая, — позвал Хелье. — Видишь, гостью я привел. Ты помнишь, как княгиня к вам заходила?

— Ха! — сказала девица, глядя на Хелье блудливыми глазами. — Придет она сюда, как же. Шутишь, купец? Мы сами к ней в детинец ходим, как позовет. В палаты.

Хелье подумал — не отвести ли Лучинку в палаты, не потеснить ли на время составления гардероба дуру Ингегерд — но решил, что не надо. Ингегерд бы не отказала, но не в этом дело.

— Хорошо, — сказал он. — Так вот. Сними с нее мерку, и чтобы все наряды были как у Ирины.

— Нельзя. Княгиня…

— Хорошо, пусть будет чуть хуже. Любой шелк, любой бархат — слышишь, портной?

— Слышу.

Хелье снова повернулся к помощнице.

— А обращаться ты с нею будешь, как с Ириной. А иначе я попрошу у князя позволения тебя выпороть на торге, прилюдно. Рядом с вечевым колоколом. И он мне не откажет.

— Ты так говоришь, — сказала девица, не испугавшись, — будто ты Жискар.

— Нет, я важнее Жискара.

Девица улыбнулась недоверчиво.

— Если не веришь — через час приведу сюда Жискара, и он подтвердит. Но тогда уж я точно тебя выпорю.

Наклонившись к уху сидящей на ховлебенке Лучинки, Хелье сказал тихо:

— Не говори им, чем ты промышляешь. Если спросят, скажи, что мы с тобою родственники.

И вышел.

Торг и церковь, в которой у дьякона состоял на побегушках Нестор, разделяли пол-аржи. Хелье зашел в пустой по случаю неурочного времени молельный зал, встал в тени, и смотрел, как Нестор деловито сдувает пыль с поручней, протирает тряпкой золото на алтаре, как разговаривает с каким-то служкой. Проведя около часу в наблюдениях, Хелье вернулся на торг.

Нарядно одетая, Лучинка похорошела лишь от талии к низу. Грудь и плечи ее уточнились, но очарование куда-то подевалось. Голой она выглядела гораздо привлекательнее.

Заплатив за наряды портному и пообещав зайти за остальным через неделю, Хелье повел Лучинку завтракать в крог. Свир он ей больше не предлагал. Себе заказал греческого вина.

И снова на торг — перебирать височные кольца, броши, кокошники, ожерелья, бусы. После этого они направились в хибарку на Подоле.

В хибарке Лучинка решила, что пришла пора платежа. Она не знала, сколько Хелье с нее потребует за все это великолепие — неделю, месяц, год сношений? Посмотрев внимательно на Хелье, Лучинка подошла к ложу и начала раздеваться.

— Постой, — сказал Хелье.

Она обернулась.

— Я купец, — сказал он. — Недавно я совершил успешную сделку, в результате которой разорилось неимоверное количество народу, некоторые утопились и зарезались, а несколько, включая меня, страшно разбогатели. И у меня теперь столько денег, что мне года три или четыре можно просто сидеть дома или мотаться по миру, и ничего не делать.

Он замолчал. Она тоже молчала.

Вынув из калиты приобретенный для этого дела перстенек, Хелье подошел к Лучинке и опустился перед ней на колени.

— Я прошу твоей руки.

— А?

— Пожалуйста, будь моей женой. Скажи — да или нет.

Глядя ей в глаза снизу вверх, он протянул ей перстень. Она отступила на шаг.

— Ты надо мной смеешься?

— Нет, что ты.

— Зачем? — спросила она.

— Что — зачем?

— Зачем я тебе? Я скога. А ты — богатый купец.

— Ну…

— Я не хочу.

— Почему?

— Не хочу. Уйди. Вон из моего дома! Вон! Подлец! И подарки свои забирай!

Волосы ее как-то сами собой растрепались, глаза загорелись злостью. Хелье стало обидно, и он вышел. Сперва в палисадник, а затем и на улицу. Соломенно-пепельные волосы. Уютная Лучинка.

Стерва.

Нет, понял он, она не стерва, а просто я ее напугал.

И он вернулся, и стукнул в дверь, и зашел, а она сидела на ложе, обхватив колени руками, и молчала. Он сел рядом с ложем на пол.

— Ты совсем меня не помнишь? — спросил он.

Она помотала головой.

— Я был одет в монашескую робу.

Она посмотрела на него.

— В кладовой, помнишь?

Она мигнула.

— А, — сказала она. — Да… наверное… смутно… А как тебя зовут?

Хелье засмеялся. И Лучинка тоже хохотнула, но вспомнила, что сердита, и замолчала.

— Меня зовут Хелье, — сказал он. — Я варанг смоленских кровей, и все это время я очень по тебе тосковал.

Слова выскочили совершенно автоматически. Но когда они прозвучали, он вдруг понял, что это, оказывается, правда. И ужасно удивился.

— А Нестор? — спросила она.

— Что — Нестор?

— Ты его… в услужение кому-нибудь… отдашь?

— Нестор — мой сын, ты что! Мы его с тобой будем кормить, одевать, лелеять и воспитывать.

— Правда?

— Конечно.

— Но…

— Что?

— Я — хорла…

— Этим тебе заниматься больше не придется, — заверил ее Хелье.

— Но ведь…

— Что?

— Занималась.

— И что же?

— Люди будут говорить… про тебя… купцы…

— Я не купец на самом деле, — признался Хелье. — Я, видишь ли, исполняю иногда поручения князя… особые… И, раз уж разговор у нас о том, кто чем занимался и занимается, то приходилось мне и спьеном быть, и людей убивать.

— Как убивать? На плахе?

— Не казнить, но убивать. В поединках, в стычках. А это, я думаю, много хуже того, чем занималась ты, Лучинка. Мы с тобой друг друга стоим, уж поверь. Пожалуйста, будь моей женой.

— Нестор…

— Что же Нестор?

— Он меня стыдится. И не любит меня.

Хелье снова засмеялся, а Лучинка посмотрела на него испуганно.

— Его выпороть нужно один раз, — сказал Хелье. — Всего один, и не слишком сильно. Чтобы было не больно, а просто доходчиво.

— Его дьякон научил. Говорит — мать твоя скога, хорла отпетая, ты ее сторонись.

— С дьяконом я поговорю, если нужно. Если на то пошло, у меня и среди священников есть хорошие знакомые. Нужно будет — и дьякона выпорем.

— А ты меня бить не будешь?

Уютная нота прозвучала в голосе Лучинки — как тогда, десять лет назад, и как тогда, Хелье переполнила волна нежности. Он прижался щекой к коленям Лучинки, зарылся в колени носом и лбом, потом порывисто поднялся, сел рядом с ней, обхватил ее руками, и стал целовать — нежно, ласково, в щеки, в лоб, в губы, в шею, и гладить по пепельно-соломенным волосам.

— Как же можно тебя бить, Лучинка? Да как же у меня поднимется рука?

Отмытая ее кожа пахла невероятно хорошо.

— А мы скоро поженимся? — спросила Лучинка.

— Можем прямо сейчас. Церковь открыта.

— А что? — сказала она рассудительно. — И то правда. На свадьбу приглашать некого… мне… А тебе, наверное, стыдно… Чего ж тянуть…

— Стыдно? — Хелье пожал плечами. — Да и некого, как и тебе. Дура Ингегерд опять беременна, Ярослав куда-то уехал, Дира я не видел десять лет, Гостемил далеко.

— Кто такой Гостемил?

— Его ты увидишь. Его мы пригласим. Не на свадьбу — не успеет — а просто так. И уж Гостемил-то тебя не обидит, не думай. Он всем князьям и конунгам ровня, и возможно поэтому начисто лишен предрассудков.

— А… что такое предрассудки?

— Это то, что мы из Нестора будем выбивать розгой.

— Не надо его бить. Он маленький, слабенький.

— Не будем. А все-таки ты, Лучинка, помни, что он не только твой сын, но и мой тоже.

— Я помню. Хелье? Тебя зовут Хелье?

— Меня зовут Хелье.

Через два часа их обвенчал самый молодой и самый скандальный священник в Киеве — Илларион, бывший монах, возбудивший несколько лет назад все население города выдалбливанием пещеры и проживанием в ней в течении недели (он таким образом выражал возмущение изменявшей ему Маринке).

После этого они забрали Нестора из церкви в хибарку. Хелье раздумывал — не купить ли дом получше? Но решил, что это всегда успеется. Проведя часть ночи с Лучинкой в спальном помещении одного из крогов, по утру, няняв кнорр и сложив в него несколько необходимых грунок, Хелье с женой и сыном отбыл в свадебное путешествие. В Корсунь не заходили — провели месяц в Константинополе, четырежды побывали в театре, а затем сделали трехнедельный заход в Рим.

На Нестора первая часть путешествия не произвела впечатления. Днепр и Днепр, подумаешь. И ветер противный. Константинополь же его поразил в первую очередь книжной лавкой и имеющейся там «Одиссеей» Гомера в переводе на современный греческий, с красивыми картинками. На деньги, которые выложил Хелье за сей фолиант, можно было купить лошадь. Благодарности Нестор не выразил.

Каждый день Хелье отлучался на час-другой, следуя заветам Старой Рощи — упражнения необходимы.

Перед самым отъездом в Рим варанг смоленских кровей улучил момент — Лучинка спала, а Нестор бодрствовал — вывел мрачного ворчащего сына на задний двор, сдернул с него порты, и несколько раз хлестнул по ягодицам веткой. Нестор плакал и ругался.

— Ибо сказано, — сообщил ему Хелье, — «Чти родителей своих». Мать следует называть «ма». Отца, а это я, следует называть «отец» или «па». Некоторые называют «тятя», но мне это не нравится.

Нестор молчал целый день, а с первыми лучами солнца, когда кнорр, пройдя пролив, повлекся вдоль греческих берегов на юг — начал постепенно оттаивать. Штудируя «Одиссею», он неожиданно вообразил себя Телемахом, отца — Уллисом, мать — Пенелопой, и вдруг все стало на свои места. У Пенелопы в отсутствие мужа было много женихов. Гомер не сообщал, хорлила она с ними или не хорлила — может, просто обошел этот момент, поскольку наверняка ведь хорлила. Но вот вернулся Уллис, и всех их перебил. А с Пенелопой стал жить в греческом благомирии.

На третий день Нестор задал Хелье первый сыновний вопрос.

— А где Итака?

Его очень интересовало местонахождение родины главного героя «Одиссеи».

— Отец.

— А?

— «Где Итака, отец».

Нестор слегка насупился, и все же переспросил так, как хотел Хелье:

— Где Итака, отец?

И Хелье, удивляясь необыкновенному счастливому совпадению, взял Нестора за плечи, подвел к стьйор-борду, и показал рукой.

— Вон там. Два-три дня ходу.

— Правда? Ты не врешь?

— Тебе я никогда не вру. Незачем.

Взяв сына под мышки, он поднял его перед собой, посмотрел ему в глаза (Нестор тут же отвел свои), и крепко поцеловал в щеку. Глядя украдкой на эту сцену, Лучинка отвернулась и пошла к корме. Присев там на влажную палубу, повернув лицо к горизонту, она некоторое время тихо плакала счастливыми слезами.

В Риме книжных лавок не оказалось, но знакомый писец охотно продал Хелье за низкую цену «Историю Цезарей» на греческом и «Моралию» Плутарха. Плутарх Нестору не понравился из-за путаности и отсутствия сюжета, а в «Цезарей» он влюбился сразу. А поскольку жили цезари в этом самом городе, Нестор был в восторге и все просил Хелье повести его — то к форуму, то к Колизею, и говорил с важным видом, «Вот здесь ходил сам император Август, по этим ступеням, я это точно знаю. А Марк Антоний дурак, а Клеопатра хорла отпетая».

Лучинке было не до красот — шел второй месяц ее замужества, а она так и не могла до конца поверить, что, во-первых, теперь она женщина замужняя, а во-вторых, муж ее — вот этот вот красивый парень, с мальчишеским лицом. Раньше, когда она мечтала о муже и домашней жизни (никому в этом не признаваясь, естественно — какая у скоги может быть домашняя жизнь!), то муж в этих ее мечтах представлялся пожилым, степенным, пузатым человеком с неопрятной седой бородой. Временами, по ее представлениям, муж должен был ее бить. Раз в неделю. Красавчик Хелье же — лелеял ее, был непрерывно нежен, предусмотрителен, ласков. А на обратном пути, на подходе к Константинополю, сердитый сын Нестор неожиданно подошел к ней, обвил руками ее шею, и неумело чмокнул прямо в нос.

В себя Лучинка пришла окончательно только в Киеве. Хелье купил дом — за Подолом, на окраине, просторный. Ежели по совести, то нужно было уехать в Новгород, в Корсунь, в Консталь — Лучинке, начинающей другую жизнь, лучше не жить в городе, где у нее много знакомых. Но — несколькими месяцами ранее скончался Мстислав Тмутараканский, и Ярослав окончательно и бесповоротно переехал в Киев и стал спешно присоединять к Киевской Руси все, что присоединялось, и именовать себя цесарем, что на взгляд Хелье было неимоверным пижонством, но делать нечего — где Ярослав, там и Хелье, других источников дохода у варанга смоленских кровей в данный момент не было. Еще Хелье хотел купить холопку для домашних нужд, но Лучинка воспротивилась, и Хелье решил, что она права. Почему права — он не стал уточнять вслух. Холопка обязательно дознается, что хозяйка дома — бывшая скога, и отношение будет соответствующее, сколько не работай розгой. К лешему.

Сходил в детинец. Дура Ингегерд — набожная, почтенная матрона, хотя по-прежнему тощая и угловатая, обрадовалась, узнав, что Хелье теперь женат, и нудно напрашивалась в гости. Подоспевший к вечеру Ярослав, поискав жену и узнав, что она в занималовке треплется с Хелье, прибыл в занималовку и услышал обрывок разговора:

— Ну, пожалуйста, Хелье, миленький, ну мы придем с Ярославом, как старые друзья, даже охрану не возьмем…

— Пошла в хвиту, — сказал Хелье беззлобно.

— Дорогой гость! — сказал Ярослав входя. — Здравствуй, Хелье, здравствуй, давно не виделись! Ты, стало быть, в свадебное путешествие отлучался. А тут у меня как раз есть для тебя поручение…

— Здравствуй, князь, — ответил Хелье, поднимаясь на ноги, соблюдая этикет. — С поручениями нужно подождать еще две недели. Нет, лучше три.

— Почему же?

— Мне нужно освоиться. Я никогда раньше не был женат, и все еще привыкаю. И даже если тебе в ближайшее время понадобится повитуха…

Ярослав засмеялся.

— К тебе не обращаться? — закончил он мысль за Хелье.

— Именно.

Оказалась Лучинка очень хозяйственной. Врожденная ее способность к созданию уюта не ограничивалась физической близостью — уютным становилось все, к чему она прикасалась. Быстро освоившись со стандартами нового сословия и бюджетом, соответствующим этим стандартам, нашла она и плотников, и ткачей, и гончаров, и Хелье, ранее воспринимавший многочисленные дома, в которых ему приходилось ночевать, просто как места с наличием крыши, печи, и ложа, почувствовал в первый раз в жизни тягу к дому. Не логову, но дому. Не ночлегу, но дому. Дому Лучинки.

Постепенно Хелье начала мучить мысль, что в супруге его никогда больше не проснется женщина. Лучинка была с ним нежна, открыта, но большого желания к соитию, и больших эмоции во время соитий, не проявляла. Хелье оправдывал это привитым ей бывшими клиентами функционально-практическим отношением к мужчинам, и надеялся, что постепенно муж и жена сумеют вернуть то, на что каждая женщина имеет право — а ничего не выходило. Хелье в принципе готов был и к такому положению грунок, но ему было жалко жену.

Все разрешилось в прохладную, ветреную, дождливую ночь. Нестор похрапывал сердито у себя в комнате прислуги (из всех комнат в доме он селектировал именно ее, она была самая маленькая — большие пространства ночью его пугали, да и вообще оказался он, Нестор, пуглив, и Хелье вынужден был рассказывать ему только совсем нестрашные сказки и истории перед сном). В спальне супругов трещали в печи поленья, Хелье, пристроившись к жене, лежащей на боку, сзади, целуя ее плечи, шею, позвоночник, и гладя ей грудь, двигался медленно, никуда не торопясь. Лучинка, чуть поводя головой, прикрыла глаза и неожиданно вывела горлом и носом ноту, которую Хелье забыл за десять лет, а теперь вспомнил. Это был не крик и не стон, не шепот, не визг, не трель — а ровное, уютное мурлыкание, невольное урчание, обволакивающее, завораживающее, только звучало оно сильнее, полнее, чем десять лет назад, и через несколько мгновений Лучинку стал трясти и кидать из стороны в сторону первый в ее жизни оргазм. Целый океан нежности, накопившийся за два месяца замужества, нашел, наконец, выход. Подождав, пока метания утихнут, Хелье выскочил из нее, повернул жену на спину, снова вошел, и она обхватила его руками и бедрами, и мурлыкание повторилось почти сразу. Несколько пиков страсти наложились один на другой, тела покрылись влагой, а когда страсти слегка утихли, Лучинка не плакала славянским плачем, не лежала на спине, глядя в потолок и блаженно улыбаясь, но выпросталась из-под мужа, повернулась на бок, приподнялась на локте, и растерянно посмотрела в глаза Хелье.

Еще через неделю молодоженов навестил Гостемил. Было в то время Гостемилу сорок четыре года, и за те десять лет, что они с Хелье были знакомы, он почти не изменился внешне — не погрузнел, не замедлился в движениях. Треугольные залысины над благородным лбом и легкая седина в светлых волосах, да несколько новых морщинок у светло-серых глаз — вот и все изменения. Могучее, большое тело сохранило изящество и гибкость — хотя теперь, как он признался Хелье, это стоило ему некоторых «весьма утомительных, но необходимых, увы» трудов — ежедневных упражнений и строгой умеренности в пище.

— Ты не представляешь себе, друг мой, — говорил Гостемил густым барственным басом, чуть приподнимая брови, дабы акцентировать трагедийность ситуации, — я, гурман старой школы, убежденный эпикуреец, вынужден отказываться от пива, свира, и даже иногда мяса! Два раза в неделю ем мясо. А приправы? Ведь настоящие приправы только к мясу бывают! Какие приправы к рыбе, помилуй? Смешно! А уж если вздумалось мне подремать после обеда, то каждый час дремы приятной вынужден я компенсировать полуторачасовыми экзерсисами. Очень утомительно. Тебе, счастливо худому от рождения, не понять моих мук.

— Тоже мне муки, — заметил сидящий за одним столом со взрослыми Нестор. — Обжирался раньше, теперь обжираться нельзя, подумаешь.

Хелье дал ему подзатыльник.

— Не дерись, — поучительным тоном заметил ему Нестор. — Вот видишь дяденька сидит, в два раза тебя больше, а не дерется. И ты не дерись.

Гостемил и Лучинка засмеялись.

— Не мешайте мне воспитывать ребенка, — сказал им Хелье.

— Что прикажет господин мой? — спросили от двери.

Все обернулись.

— А это, изволите видеть, холоп мой, прозывается Нимрод, из рода иудейска, — объяснил Гостемил.

Полный, румяный Нимрод с капризной выпяченной нижней губой, лысеющий шатен, состроил саркастическую мину и развязно поклонился.

— Вообще-то он повар, — продолжал Гостемил, — но предпочитает совмещать, и настаивает, чтобы его представляли холопом. И в этом что-то есть.

— Что же именно? — спросил Хелье, смеясь.

— Нимрод, друг мой, — Гостемил повернулся к холопу, — тут в доме наверняка отыщется кухня, а в ней какие-нибудь припасы, так продемонстрируй же умение свое незаурядное. Я тут хочу с друзьями обсудить заглазно твои недостатки.

Нимрод еще раз скептически поклонился и ушел.

— Второй год он со мной, — сообщил Гостемил, устраиваясь поудобнее на скаммеле и попутно рассматривая ногти на левой руке. — Прирожденный повар. Вникает в самую суть своего дела — ну, в этом скоро, друзья мои, вы сами убедитесь. Ну и чистит мне платье, стирает — не без понуканий, но справляется — дом прибирает. Была у меня девушка-холопка, прыщавая, неуклюжая, так Нимрод, взяв на себя заботы о хозяйстве, ее выгнал. Не без странностей он.

— Где ты его нашел?

— А здесь неподалеку. Он сам напросился, а я подумал, что будет оригинально — у всех холопы славяне, или печенеги из осевших, а у меня иудей. Ни у кого больше нет.

— А он точно иудей? — спросил Хелье.

— Он говорит, что вырос в Жидове.

— Это ничего не значит, — заметил Хелье. — А в Жидове иудеев-то осталось человек пять. Только и славы, что название. С тех пор, как печенегов потеснили, в Жидове богатые ростовчане живут.

— Ну да? — удивился Гостемил.

— Ага. Откуда у них столько денег — не знаю, может в Ростове золотую жилу нашли. А только понаехало их в Киев, дировых соплеменников, без счету. Кидаются золотом во все стороны, скупили в Жидове все дома, перестроили да перекрасили так, что в глазах рябит, да при этом лучших зодчих нанимали со всего света. Жены их ходят нарядные… — Хелье засмеялся, и Лучинка тоже хохотнула. — Такие у них поневы…

— Двойным полумесяцем, — заметила Лучинка. — Они с собой холопок водят, чтобы придерживали им поневы, если ветер.

— Точно, — сказал Хелье. — А мужчины все — в одежке такой… ну, знаешь… как будто кто-то из Консталя привез четыре разных платья, и портняжка из них сделал одно. И разговаривают громко. А к вечеру всегда — две, три драки, как минимум. И все они говорят, что они купцы, а только что-то незаметно, каким-таким товаром торгуют — никто не видел, на торге бывают только, когда покупают что-то или пьют в крогах.

— Хмм… — Гостемил задумался. — Ростов, стало быть… Эх, вот она, жизнь столичная, сколько новостей сразу. Ну, с хлебом в Киеве, как я понимаю, неплохо, а что с цирками?

— Неважно, — сказал Хелье. — Из Консталя к нам не ездят больше, местные скоморохи захирели, по большей части старое перелопачивают. Есть два новых гусляра, Михал и Сивка.

— Сивка? — переспросил Гостемил.

— Сивка очень хорош, очень, — сказала Лучинка.

— У супруги моей слабость к Сивке, — доверительно сообщил Хелье. — Проникновенный он. Так Лучинке кажется.

— Очень душевный, — Лучинка покивала. — Так у него все напевно, красиво.

— А Михал? — спросил Гостемил.

— Михал напористый, — объяснила Лучинка.

— Хитрый он, — добавил Хелье. — Выступает обычно с двумя женщинами, на три голоса, и по-моему все украдено у каких-то древних римлян… у Вергилия… не знаю. Нестору нравится.

Тем временем Нестор заинтересовался Нимродом, и пока тот хозяйничал на кухне, хорошо и подробно его рассмотрел. Поворчав себе под нос (все ему на этой кухне было не так), Нимрод быстро, но без суеты, собрал на кухонном столе какие-то овощи, мясо, специи, плошки, протвени, сковородки, горшки, развел в печи огонь, и после этого руки его стали двигаться плавно и без остановок. Все вокруг Нимрода пришло в синхронное движение — что-то он нарезал, что-то чем-то посыпал, смешивал, клал в горшок или на противень, опять резал, поправлял — нож, горшок, печь, противень, овощи, мясо, несколько капель вина, снова нож, снова мясо, отделенный от мяса жир падает в ведерко, туда же сливается слой отработанного масла, мелко шинкуется зеленый лук, вылетают из-под ножа и падают точно в горшок неестественно тонкие кружки репчатого лука, редиской заправляется утка — Нестор завороженно смотрел на действо.

Когда на противне шипело а в горшках булькало, Нимрод протер ножи (Нестор думал, что нож на кухне один, а их оказалось целых пять, и все пять Нимрод явно принес с собой — раньше на кухне таких ножей с костяными рукоятками не было), смахнул отходы в ведерко одним движением, оперся пухлыми руками о стол, и посмотрел на Нестора. Обычно Нестор, когда на него смотрели взрослые, отводил глаза и начинал сердиться, а тут вдруг доверительно сказал,

— А Крося-сорока недавно щенка нашла живого. Его топили, а он не потопился и вылез. Она его себя взяла, а гладить никому не дает.

— Ага, — сказал Нимрод, задумчиво глядя на Нестора. — Вот ты говоришь — гладить не дает. А вот Като-старший римлянам всегда говорил — «Кархваж следует разрушить», а они не верили, и Пунические Войны из-за этого растянулись на много десятков, а то и сотен, лет. А ведь неизвестно, какой бы у нас был сегодня мир, если бы тогдашние финикийцы одолели Рим. А то, что они были иудеи — ты не верь, это вранье. Хочешь пряник?

В руках Нимрода появился его персональный походный мешок. Из мешка он достал другой мешок, поменьше, а оттуда выудил пряник — такой вкусный, что Нестор решил весь мешок с пряниками этой же ночью украсть.

— Вкусно? — спросил Нимрод.

— Нет, — ответил Нестор.

— На тебя не угодишь. Так мне не печь больше такие пряники? А то господин мой сладкое и мучное не ест, разжиреть боится.

— Нет, ты пеки, — сказал Нестор.

— Зачем же их печь, если никто не ест? Они ведь на меду.

— А я их соседским детям отнесу.

— Э, нет, — сказал Нимрод. — Благотворительностью я не занимаюсь, это лицемерие. Кархважане занимались — вот и получили сполна. Хочешь еще пряник?

— Хочу.

— На.

Нестор взял второй пряник и стал его жевать.

— Вкусно?

— Нет.

* * *

Нестора отправили спать.

— Ну, как, Лучинка, не обижает тебя супруг твой? — благодушно осведомился Гостемил.

— Нет.

— Повезло тебе, друг мой Хелье, с женой.

— Это мне с ним повезло, — сказала Лучинка, и покраснела. — Не всякий на мне б женился. — И покраснела еще гуще, осознав глупость сказанного. Выпила она до того — всего-ничего, два глотка греческого вина. — Да уж, — добавила она, поглядев на коротко мотнувшего головой мужа, — то, чем я занималась до того, как замуж вышла, уж это…

Хелье стало стыдно — не перед Гостемилом, конечно же, а вообще. Ну чего она оправдывается? Зачем?

— Чем же ты занималась? — спросил Гостемил.

Лучинка потянулась к кружке. Хелье плавно но быстро положил руку ей на запястье.

— Я была скога.

— Скога? — переспросил Гостемил.

— Уличная хорла.

— Ага. А до этого? — без паузы спросил Гостемил.

— Что — до этого? — переспросила, убирая руку, не ожидавшая такой реакции Лучинка.

— Чем до этого занималась?

Она тупо посмотрела на него.

— Нну… Тете помогала по хозяйству.

— Ага.

Лучинка не поверила и слегка насупилась.

— Лучик, не надо, а? — попросил Хелье.

— Собственно, если тебе это важно, — сказал Гостемил, подумав, — я знал, что ты была раньше уличная хорла.

Лучинка посмотрела на Хелье с упреком, грозящим перейти в злость.

— Нет, нет, — сказал Гостемил, засмеявшись, — Хелье мне ничего не говорил. Он вообще скрытный по жизни, это у него от варангов.

Она недружелюбно на него посмотрела и отвела глаза. Гостемил, раздосадованный тем, что попал в неудобное положение, объяснил:

— Любая деятельность накладывает отпечаток. Жестикуляция, выражение лица, манера отвечать на вопросы или задавать вопросы — все это составные общего образа. А я в таком возрасте нынче, что не уметь составить образ из очевидных признаков было бы стыдно.

— Как же ты… составил? — с подозрением спросила Лучинка. — Мой образ — как составил?

— По тому, как ты мне обрадовалась.

— А?

— Мне, или давеча тому, как Нестор вбежал, или тому, как Хелье улыбается. Тому, что небо синее, или серое, или еда вкусная, или грунки говорятся приятные. Женщины, побывавшие в уличных хорлах, всегда радуются очень искренне, как дети. А сам я, друзья мои, — сказал он неожиданно, — жениться собрался! Представляете? Как получил наследство, так во мне и проснулся собственник, старый муромский годсейгаре — ужас! Возникла необходимость в наследнике. И ведь твержу себе — имущество есть тлен, пыль — ан нет, все время ловлю себя на мысли.

Он не перевел таким образом разговор на другую тему — он просто, дабы помочь супругам, исчерпал и закрыл тему предыдущую, и в глазах Лучинки, с которой высокородный болярин вел себя, как с равной — не подчеркнуто, но совершенно естественно — Гостемил сразу стал — полубог.

— Да, — продолжал Гостемил, — думаю, пора мне остепениться, друзья мои.

— Так что ж, помочь поискать тебе невесту, что ли? — спросил Хелье, старающийся не показать при Лучинке, насколько он благодарен Гостемилу.

— Поискать… Такое, друг мой, не ищут. Такое либо само проходит, либо… не приходит… К тебе вот пришли, — он кивком указал на Лучинку, — а я вот всё жду.

— У Ярослава с Ингегерд дочери подрастают, — сказал Хелье. — Каких-нибудь лет пять-шесть, и…

— Нет, друг мой. Даже в шутку не хочу слушать. С олеговым семенем дел никаких не имею.

— Ты служил Владимиру… и Марие…

— Я?! — Гостемил двинулся назад от стола вместе со скаммелем. — Служил? Я им несколько услуг оказал. И получил не награду, но плату, по договору. Мне нужно было развеяться, да и деньги кончались. Служил? Нет. Знаешь, Хелье, друг мой, за десять лет на Руси можно было бы, казалось, разобраться с тонкостями местного наречия! Хорловы варанги…

— Гостемил, — попыталась утихомирить его Лучинка, — Гостемил, ты…

— Ну а чего он! — возмущенно откликнулся Гостемил. — «Служил». Порты им стирал, что ли, свир на подносе приносил? Или сверд чистил? Все эти заимствованные шведские словечки, вроде «слуга, служить» — надо от них избавиться! Как в старину слуг называли?

— Рабы, — подсказал Хелье со смехом.

— Брысь, — сказал Гостемил. — Ну тебя.

Хелье и Лучинка засмеялись.

В столовую вошел сонный Нестор и объявил, что не знает, почему Одиссей казался циклопу маленьким. Ведь циклоп встречал и других людей, а не только циклопов, и должен был бы привыкнуть к виду. Тогда Хелье попросил Лучинку встать и посадить Нестора себе на плечи. Сам он взял Лучинку на руки, а Гостемил, встав на четвереньки и просунув голову между коленями Хелье, захватил его бедра руками и поднялся на ноги. Пирамида получилась внушительная, голова Нестора оказалась в нескольких вершках от потолка. Лучинка смеялась и говорила, что боится. Нестор посмотрел вокруг и сказал:

— А пылищи-то сколько на карнизе.

Все засмеялись.

Нестор уходить отказывался и требовал объяснить ему, как Алеша Попович (фигура легендарная, среди простонародья ходили об Алеше Поповиче разные интересные слухи; Гостемил и Хелье, знавшие этого типа лично, криво улыбнулись, каждый подумал о своем, Хелье с оттенком легкой грусти вспомнил беременную прыщавую Матильду) — как он мог сломать аспиду шею, ведь она, шея аспида, чугунная.

— Просто согнул, наверное, — предположил Гостемил.

— Чугун нельзя согнуть.

Хелье, смеясь, вытащил из печи погжебач и протянул его Гостемилу. Согнув чугунное орудие пополам, Гостемил дополнительно заплел его в косу. Нестор, сидя у Лучинки на коленях, смотрел на действие совершенно круглыми глазами, и сказал:

— Не порти инвентарь.

Все засмеялись.

— Как это в предписаниях Святого Иоанна сказано? «Утаил от мудрых», — заметил Гостемил.

После этого Нестор, задав несколько невнятных вопросов самому себе, сразу уснул. Лучинка отнесла его спать, вернулась, сказала, что устала и пойдет теперь ляжет, и удалилась.

— От Дира никаких вестей, все по-прежнему? — спросил Гостемил.

— Никаких. Я почти уверен, что знаю, где он нынче обитает, и почему. При отходе Святополка из Киева он присутствовал, и, судя по всему, находился при Святополке неотлучно. И что-то такое там у них произошло, возможно значительное.

— Может, их догнали и убили?

— Нет, за ними никто не гнался. К тому ж, если бы Дира убили, было бы землетрясение и десять ураганов, и дождь бы шел месяц. Нет, Дир жив, просто скрывается, и не в славянских землях, а западнее.

— Зачем ему?

— Есть причины.

Лучинка, неслышно ступая, подкралась к двери. Она прекрасно знала, что делать этого нельзя. Что это некрасиво. Но не могла бороться с собой. Вот сейчас они будут откровенничать, и Хелье признается, что тяжело ему с бывшей скогой, стыд, позор, людей стесняется. Она прислушалась к разговору.

— Парень на тебя характером очень похож, — говорил Гостемил. — Ты, наверное, в его возрасте такой же мрачный был. У тебя и теперь случаются мрачные моменты, смотреть противно.

— Да, наверное, — согласился Хелье. — Ну, ничего, просветлеет. Ужасно любит фолианты, с соседской малышней почти не водится.

— У каждого своя стезя. Супруга твоя, друг мой, женщина необыкновенная. Я и не знал, что такие бывают. Теперь я буду страдать, а это утомительно.

— Почему ж страдать?

— А я дисциплинированный. Не будь я дисциплинированный — просто маялся бы, а так знаю, что нужно пострадать немного. Неделю буду страдать, а потом пересилю себя. Не будь ты мне лучшим другом, Хелье, отбил бы я у тебя супругу, нарушил бы заповедь. Впрочем, она бы все равно ко мне не ушла. Ты у нее единственный, неповторимый, и я понимаю почему, и мне от этого досадно. И она у тебя неповторимая, и я понимаю, почему, и это тоже досадно. Платиновая она у тебя.

— Это есть, — сказал Хелье. — Платиновая. Как-то даже не представляю себе, как я без нее жил. Надо бы еще раз в какое-нибудь путешествие поехать с ней, ее потешить. Она, когда улыбается — вся Вселенная радуется.

Дальше Лучинка слушать просто не смогла — красная от стыда и счастья, тихо ушла наверх, в спальню, быстро разделась, забралась в постель, поворочалась, улыбаясь, утерла слезы, и уснула. Это она хорошо сделала, потому что то, что сказал после этого Хелье, ей бы не понравилось.

— А сердце мое, друг мой Гостемил, принадлежит совсем другой женщине, и ничего с этим сделать нельзя.

— Дурак, — сказал Гостемил.

— Знаю.

— Не буду тебя разубеждать, поскольку стеснительно оно. Но спрошу на всякий случай — где теперь та женщина?

— Леший ее знает. Ярослав ее щадит. Ездит она на какие-то подозрительные сходки, недавно ее видели в Гнезно. В Киев тоже заглядывает. Две недели назад я случайно увидел ее в Жидове, в сопровождении… хмм…

— Эржбеты. Понимаю.

— Да.

— Сторонись этой компании, Хелье.

— Я стараюсь.

— Правильно.

Следующим днем Нестор рассказывал соседским детям, какой удивительный у них гость.

— Огромный, как циклоп, старый муромский козаке.

— Старый чего?

— Козаке. Это такой особенный воинский настрой.

— Берсерк?

— Нет, козаке. Что ему берсерки! Он тех берсерков одним локтем всех сразу. А отец его — сам Святой Иоанн.

— Врешь!

— Не вру.

— Святой Иоанн давно умер.

— Нет, недавно. Не хотите — не верьте. А перед смертью Святой Иоанн оставил сыну приписания. И там сказано…

Через два дня Гостемил уехал — вероятно, на поиски какой-нибудь жены.

* * *

Прошло пять лет.

К концу зимы в Киев из Новгорода по приглашению Ярослава прибыл зодчий Ротко с тремя детьми и женой Минервой — маленькой, стройной, необыкновенно элегантной женщиной. Забравшись на Горку, зодчий окинул великий город, современный Вавилон, критическим взглядом, и сказал:

— Ну, что ж, будем застраивать эту помойку.

Сказано было сильно, но без особых на то оснований. Давно уже Ротко ничего не строил сам, а по большей части делал какие-то наброски и передавал подчиненным — в общем, почил на лаврах, в чем сам себе не желал признаваться. В Киев он, правда, ехал с твердым намерением строить, и строить всерьез. Особенно его интриговала идея постройки нового собора, равного или превосходящего красотой Константинопольскую Софию.

Строительство шло по всему городу и без Ротко. Изменив своему правилу руководить (якобы) сидя дома, Ротко обошел несколько строительных мест, разглядывая, задавая вопросы зодчим, и выдавая критические замечания. Главный зодчий города, италиец Роберто, возненавидел приезжую знаменитость еще до первого с нею разговора, а разговор (в детинце, неподалеку от княжеских палат) получился нервный и сбивчатый.

— Вот я смотрю на твои прожекты… — говорил Роберто.

— Не прожекты они, а просто наброски, но глубинные, — возражал Ротко, тыча мясистым пальцем куда-то в глубины пространства. — С расчетами. Видишь?

— Ты и смету приложил, как я погляжу, — недовольно сказал Роберто.

— Да, приложил.

— Это купол?

— Купол. А что, ты не знаешь, что такое купол? Вот ведь зодчих себе нанимает князь, а? Стыдоба.

— Я знаю, что такое купол.

— Ах, знаешь? Где ж тебе об этом поведали?

— Он провалится, этот купол, от краев к центру поедет.

— Никуда он не провалится.

— Посмотри, какой ты угол ему сделал!

— Ха. Конечно, если строить, как тут строят под твоим руководством, то и провалится. Но у меня в смете отмечено, что нужно делать, чтобы не провалился.

Роберто вчитался в смету.

— Пер фаворе, — сказал он, — это что же здесь такое написано?

— Это материалы, великий мой строитель, материалы. Из которых собирают постройку. На Руси, во всяком случае. Может в твоей дурацкой Флоренции постройки собирают из песка или из воздуха, а у нас тут иногда ветер и дождь, вот и приходится материалы приспосабливать.

— Какие же это материалы, ступидиссимо!

— Сам ты ступидиссимо.

— Вот это — что такое?

— Где?

— Вот. Вот это. Что это?

— Тебя по-славянски читать еще не выучили? Советую обратиться к какому-нибудь дьяку, он тебя выучит, только дьяконицу его не обижай…

— Что здесь написано?

— Написано, «лава вулканическая». Римский рецепт. К извести примешивают вулканическую лаву.

— Сейчас даже в Италии так не строят. Рецепт давно утерян.

— Утерян — напишем новый.

— Откуда я тебе в Киеве возьму вулканическую лаву? В Киеве вулканов нет. И под Киевом нет. Река есть, пороги есть, глина есть, известка, а вулканов — нет.

— Может, плохо искали.

— Вулканы искать не нужно, они издалека видны.

— Нужна лава.

— Да ведь если лаву волочь из Италии, это — знаешь, во сколько обойдется каждый пуд?

— Мое дело было представить набросок и некоторые расчеты. Все остальное — не мое дело, совершенно.

— А чье же?

— Твое. Ты ж тут главный зодчий, якобы.

— Диаболо!

— Сам такой.

И так далее. Рассерженный Роберто побежал жаловаться Ярославу. Князь оказался в разъездах — какие-то дела, кажется, в Вышгороде. Вместо Ярослава зодчего приняла в княжеской занималовке беременная Ирина. Роберто выложил ей все, что думал — о Ротко, о горе-работниках, о Руси, и пригрозил, что уедет ко всем чертям хоть в Англию, и хоть завтра, нет, послезавтра, завтра у него важная встреча. Выслушав сумбурные италийские претензии, Ирина, двадцатишестилетняя, но выглядящая старше, приложила палец к губам и сделала Роберто знак придвинуться поближе.

— Не обращай внимания, — сказала она доверительным тоном.

— Как это?

— Так. Мы с Ярославом очень любим Ротко, а жена его — истинное чудо, но строить он ничего не будет. Он давно уже не строит. А что замечания делает — так у него сегодня одни замечания, завтра другие, и сам он никогда не помнит, что говорил вчера. Понимаешь?

— То есть, мне не нужно с ним спорить, и он не будет мне мешать?

— Именно. Тебе нужно выслушивать его — все его выслушивают, даже Ярослав — соглашаться, кивать, и идти заниматься своим делом.

— Но он всучил мне какие-то наброски, расчеты…

— Это он умеет. Каждый день что-то набрасывает. Бумагу и парчу изводит без меры. Жена его, сдается мне, продает все это в тайне на вес.

Роберто неуверенно хихикнул.

— Он действительно построил несколько церквей и домов в Новгороде. Красиво. Если будешь в Новгороде, не поленись — на окраине, Евлампиева Церковь.

— Да ну! — покривился и заугрюмел тщеславный, ревнивый Роберто.

— Да. Это его наброски у тебя в калите?

— Да.

— Покажи. Всегда интересно, что он рисует. Воображение у Ротко необыкновенное, но, к сожалению, неприемлемое в обычной жизни. Так, посмотрим. Это что же?

— Это, — язвительно сказал Роберто, — его план будущей Софии в Киеве.

Ирина засмеялась.

— А почему две башни? И почему они плоские?

— Такая новая придумка, — прокомментировал саркастически Роберто. — Смотри, эта дыра на фасаде — розетка величиной с дом. Три главных двери вместо одной, сводчатые. Между двух башен — балюстрада зачем-то. А позади башен — крыша углом, над нефом и алтарем. Обрати внимание…

— Да?

— Видишь стены по бокам нефа?

— Вижу.

— А в стенах окна, громадные. Видишь?

— Да.

— Между окнами расстояние — никакое.

— Вижу. Красиво.

— Дело не в том, красиво или нет. Неумеха он, Ротко ваш. Даже если это просто шутка — все равно, шутка дилетантская.

— Отчего же так?

— Потому что материала в таких стенах недостаточно, чтобы поддержать крышу таких размеров. Упадут стены. Нужно сделать в два раза меньше окон, либо вдвое уменьшить сами окна. Ротко болтает что-то про особый древнеримский цемент, но никакой цемент такое не выдержит, а уж здешний известняк… Про кирпичи и вовсе речи нет…

В занималовку вбежала четырехлетняя княжна — младшая из уже родившихся дочерей, и в данный момент самая любимая, поскольку очень глупая — жалко ее. Верный своему решению давать детям сразу библейские имена, Ярослав, сверившись с супругой, назвал дочь Анной, но местные не приняли старую латинообразную форму и переименовали княжну в Аньку, что весьма понравилось родителям. Как-то увидев любимицу в трехлетнем возрасте, одетую в одни порты, размахивающую украденной у одной из прачек ребристой скуей, князь залюбовался и сказал:

— Ну, прямо персидский воин какой-то, а не Анька. Анька-перс.

После этого скую отобрал, а то опасно.

Услышали и запомнили, и стала княжна прозываться — Анька-перс.

Теперь, забравшись на полированный стол занималовки, игнорируя Роберто, Анька-перс схватила рисунок с двубашенной церковью и сказала,

— Рофко фифофаф. Рофко фифует кфасиво. А ты, — неожиданно она показала пальцем на Роберто, — фифуеф похо, ибо ты ефть итафийское говно, а жена твоя фпит с офлицей буифановой.

Прошло несколько мгновений, и Ирина испугалась, что сейчас у нее от хохота случится выкидыш.

Почему-то у Аньки-перса и Ротко случилась взаимная дружеская тяга. Княжна таскалась за Ротко по детинцу, и несколько раз, сперва с позволения матери, а потом и без позволения, зодчий брал ее с собой в город. Располневший Ротко нагибался, кряхтя, поднимал княжну, сажал ее себе на плечи, и шел, что-то ей рассказывая. Собственные его дети, два мальчика-подростка и девочка, приятно проводили в Киеве время, предоставленные самим себе. Жена Минерва шастала по знакомым, интересовалась новостями, прогуливалась по городу в окружении модной молодежи, которая (молодежь) почему-то влюбилась вся, без памяти, в маленькую тридцатитрехлетнюю супругу зодчего. Сестра Ярослава Марьюшка, навещавшая в то время брата (якобы), заинтересовалась было Минервой, прикидывая, не подойдет ли она ей, как подруга и компаньонка, и дело кончилось бы плохо — по вечерам верная Эржбета, не любящая конкуренцию, задумчиво поглаживала черенки стрел в колчане — если бы сама Добронега вдруг не решила, что не так умна Минерва, как кажется, и сразу к ней охладела.

Затем Ротко, уставший от дел, решил некоторое время пожить в Венеции, и предложил княжеской чете свозить туда, в Венецию, Аньку-перса. Предложение показалось родителям совершеннейшей дикостью, но Анька-перс принялась вдруг с упорством невиданным ныть и требовать, чтобы ей было позволено посмотреть на «кахалы» в «Фенефии», ныла две недели к ряду и до того довела отца, что он чуть было не позволил двум небольшим городам на юго-востоке от Киева, бывшим владениям родственников Мстислава, самоопределиться народовластно. У четы было к тому времени уже девять детей. Подумав, родители в конце концов согласились. Полгода в Венеции, где ребенка заодно научат чему-нибудь, латыни, например — не так уж страшно.

— И напичкают сказками о преимуществах народовластия, — все-таки добавил неодобрительно Ярослав, сдергивая сапоги, готовясь к омовению. — Ингегерд, все-таки это легкомысленно…

— Я знаю, — отвечала Ингегерд, разоблачаясь — супруги мылись вместе, — но, видишь, какие она истерики закатывает. Не отпустим — на всю жизнь запомнит.

— Дело не в этом, — сказал Ярослав, водя льняным лоскутом, пропитанным галльским бальзамом, по спине жены. — Осторожно, не напрягай живот. Обопрись о мою руку. Так. Большое пузо в этот раз — наверное, мальчик. Так вот, дело в том, что я, по правде сказать, сам бы хотел съездить. С тобой.

— Нельзя, — сказала Ингегерд.

— В том-то и дело. В данный момент просто не на кого оставить все. Вернешься — десять заговоров, посадники переругаются.

— То есть, — сказала Ингегерд, массируя мужу ступни, — ты хочешь, чтобы Анька за нас туда съездила?

— В каком-то смысле.

— Дуре четыре года.

— Скоро пять.

— Ее украдут по дороге.

— Дадим ей хороших провожатых.

— Например?

— Хелье, — сказал Ярослав.

— Что ж, — сказала Ингегерд. — Этому негодяю я верю. Не подведет. Не щиплись. Оставь мой арсель в покое, тебе говорят!

Супруги захихикали.

Наутро вызвали Хелье.

— Ну, чего вам? — грубо спросил сигтунец.

Ему объяснили.

— Ага, значит так, — сказал он. — Со всем моим дражайшим почтением, вы тут оба, по-моему, совершенно охвоились и заволосели. Ездить в Консталь, сопровождать главного киевского сердцееда, дабы подложить под него Зоэ и тем напакостить Михаилу, и таким образом решить все дипломатические неувязки с Византией — это по мне, наверное. Не перебивайте! Таскаться в качестве спьена к Конраду — пусть. Но быть нянькой вашим хорлингам я отказываюсь. Я не нянька, листья шуршащие, а хорлинги у меня свои есть. И это при том, что я детей вообще ненавижу, и поубивал бы всех в хвиту! Поняли, хорла?

Ярослав покивал понимающе.

— Он поругался с женой, — сообщил он Ингегерд, и та кивнула.

— Это не ваше дело, с кем я поругался! — парировал Хелье. — Что-нибудь еще нужно вам от меня, кесари?

— Нет.

— Ну и идите в пень. Ежели действительно понадоблюсь — зовите, всегда рад.

Через неделю ехать все-таки пришлось, а только полномочия посланца отличались от тех, какими его собирались ранее наделить. С западного хувудвага в Киев прилетел гонец и передал таинственную грамоту от Ротко Ярославу. Ярослав прочел и обмер.

Аньку-перса похитили. Ротко, стоя в каком-то захолустном городишке на польском пограничье, рвал на себе остатки сальных волос.

Оказавшийся в Киеве Гостемил, состоятельный землевладелец, не нуждающийся в средствах, согласился составить Хелье компанию.

— Ради Хелье, — сказал он князю. — Не ради рода олегова.

— Понимаю, — кивнул Ярослав. — Род олегов перед тобою в вечном долгу, Гостемил.

— Еще бы, — с достоинством согласился Гостемил.

Поспешили. Прибыв в городок, допросили Ротко и всех жителей, которые попались под руку. По наитию, Хелье, оставив Гостемила ждать известий, отправился к живущему неподалеку землевладельцу — и тот поведал ему, что прибыла к нему непонятным образом грамота на бересте, а что в ней написано — неизвестно. Читать землевладелец не умел.

Хелье, приноровившийся к тому времени сносно читать по-славянски, разобрал грамоту. Писано было, что ежели хочет землевладелец получить дочь свою в целости, то пусть придет на место важное во время тайное и принесет с собою мошну значительную, золотом заправленную.

— Какую дочь? — удивился землевладелец. — У меня четверо сыновей, и ни одной дочери.

Хелье поблагодарил его и снова присоединился к Гостемилу. Показав грамоту местному священнику, они напали на след — священник покопался в архивах и нашел похожие каракули. Жикреня-старший, живет в четвертом доме от опушки.

Гостемил и Хелье пешком направились к опушке, отсчитали четыре дома — обветшалых, кривых.

— Главное — неожиданность, — философски заметил Хелье, указывая на дверь.

Гостемил понял. Дверь была заперта на четыре массивных дубовых засова, но Гостемил просто выдрал ее из общей конструкции вместе с третью стены, и Хелье с обнаженным свердом вошел в помещение.

Похитителей оказалось пятеро, и двух, кинувшихся убивать непрошеного гостя, пришлось уложить, проколов им — одному бедро, другому плечо, и грозно крикнуть, дабы остальные трое не порезали ненароком Аньку.

Оставшиеся стоять тати дрожали всем телом.

— Это вам за труды, — сказал Хелье, кидая кошель с серебром на пол.

— Может, взять их все-таки с собой, к тиуну повести? — предположил Гостемил.

— Морока.

— Все-таки.

— За привезенных князь больше не заплатит, цена одна. Чего людей зря мучить. А так — может они еще кого-нибудь похитят, так опять меня пошлют, а я нынче человек семейный, заработки нужны.

Гостемил пожал плечами.

Плачущую Аньку-перса доставили в поселение, где Хелье, поманив к себе возрадовавшегося Ротко, непрерывно целующего спасенную, сказал ему, что в Киеве ему, Ротко, лучше не показываться в ближайшие десять лет, и в Новгороде тоже. Езжай, Ротко, смотреть на кахалы в Фефеции. Ротко нашел совет весьма резонным.

После отъезда Хелье и Гостемила со спасенной, пристыженный, нервничающий зодчий наорал на прислугу, а затем и на детей. Минерва ждала, пока он выговорится. К ее неудовольствию какой-то крепыш из местных, с простецким лицом, полез к Ротко с расспросами, и Ротко выдал ему, прежде чем Минерва успела крикнуть «Заткнись!», что если бы не Хелье, пропала бы княжья дочка совсем, вот ведь беда какая была бы. Крепыш осведомился с интересом, кто такой Хелье. Минерва, разбирающаяся в людях гораздо лучше мужа, вгляделась в лицо спрашивающего и решила, что простецкое оно лишь на первый взгляд — но было поздно.

— Хелье — приближенный князя! — разглагольствовал Ротко. — Бесстрашный, верный, мужественный, незаменимый! Гроза врагов князя и княгини, сокрушитель Неустрашимых!

Минерва, быстро приблизившись, пнула его своей маленькой тощей ногой, и Ротко наконец-то прикусил язык.

Кивнув ему и улыбнувшись любезно Минерве, простак направился к тому самому домику, в который давеча врывались Хелье и Гостемил. Расспросив горе-похитителей, Рагнар решил их не убивать — они ничего толком не знали. Им сказали, что будет проезжать обоз, а в нем дочь важной персоны. Вот и все.

Через две недели после этого Рагнар встретился с Марией в Гнезно. Он был обязан ей многим — в сущности, своим возвышением, лидирующей ролью в Содружестве. Любовниками они не состояли — умудренная прошлым опытом, Мария не допускала смешения политики и любви.

— Скажи, Мария, — Рагнар улыбался открытой, искренней улыбкой, — какие люди в прошлом противостояли Содружеству? До нынешнего воссоединения?

— Много было, — сказала Мария, глядя Рагнару в глаза. — Очень много.

— Ну, основные фигуры назови.

— Ну, как же. Хайнрих Второй нас не любил.

— Так. А еще?

— Орден всегда против, хотя до прямого вмешательства они не доходят.

— Император и Орден. А из правителей попроще?

— Олов Норвежский. С ним пришлось повозиться.

— А из простых людей?

Мария повела бровью.

— А такое имя — Хелье — тебе ничего не говорит? — спросил Рагнар невинно.

И увидел как она бледнеет.

— Говорит, — сказала она.

Рагнар присел на ховлебенк.

— Твердый человек? — спросил он.

— Твердый? Да.

— Я понятия не имею, кто это такой. Я просто слышал имя.

— Он нам не враг, — сказала Мария.

— Это странно.

— Почему?

— Потому что не вяжется с его кличкой.

— Что за кличка?

— «Сокрушитель Неустрашимых».

— Первый раз слышу.

— Княжна, а нельзя ли этого Хелье… ну, скажем, заставить нам служить?

— Нет.

— Нет?

— Уговорить может и получится, хотя вряд ли, да и не следует. Заставить Хелье сделать что-то — совершенно невозможно.

Рагнар кивнул понимающе.

Аньку-перса доставили в детинец. Она думала, что ее будут «пофоть», но ее только обнимали, целовали, орошали слезами и толкались беременным пузом.

Гостемил отбыл к себе в Муром, не повидавшись с Лучинкой. Лучинки не оказалось дома.

Все это было в начале марта, а в тот год именно в это время выдалась теплая неделя — ранняя весна. Лучинка нашла себе подругу — познакомились на торге, зашли в крог, поели. Подруга оказалась из Вышгорода, замужняя. Поговорили о том, о сем, о трудностях жизни. Лучинка похвасталась, какой у нее замечательный супруг. Подруга слушала, кивала, а потом сказала, что где-то потеряла кошель. Лучинка заверила ее, что это не беда, денег у нее с собой достаточно. Расплатились, наняли возницу и отправились в отстроившийся, похорошевший Вышгород. Зашли к подруге домой — муж ее, рыбак, отсутствовал. Посидели. Лучинка пыталась рассказывать подруге о театре, который она с мужем и сыном посетила в Константинополе («Говорят непонятно, но муж нарочно переиначивал на славянский, для меня, а сын у меня знает по-гречески, интересно было, и так они руками размахивают, совсем не так, как наши скоморохи»), а подруга заскучала вдруг. Лучинка спохватилась — время было позднее, стемнело.

— Мне нужно к сыну, он там у меня один, — сказала она.

Подруга ее не удерживала.

Лучинка вышла из дома подруги и пошла по улице к тому месту, где видела давеча возниц. Погода резко переменилась, дул с Днепра леденящий ветер. Кутаясь, Лучинка добрела до нужного места — возниц там не оказалось. В перспективе проулка, ведущего к реке, качалась мачта кнорра — может, нанять кнорр? Она пошла по проулку, и у следующего угла ее остановили трое с факелом.

— Куда путь держим, болярыня? — спросили насмешливо.

У двоих в руках поблескивали ножи.

Она решила, что сейчас ее будут насиловать, но они не стали. Отобрали суму и кошель, сдернули богатую поневу и серьги, велели ей сесть на землю и снять сапожки. Она послушалась. Разбойники, хмыкая, все забрав, куда-то ушли. Лучинка встала и пошла дальше — к парусу. В лодке сидел хозяин — суровый, с седой бородой.

— Добрый человек, не довезешь ли ты меня до Киева? — спросила Лучинка. — Я заплачу, когда приедем. А то меня здесь ограбили.

— Иди, иди, скога, — сказал добрый человек.

— Нет, правда, у меня дома есть деньги. Много денег.

— Хочешь ехать — покажи деньги. Нет денег — не повезу.

Вот и весь сказ.

Лучинка прикинула — шестнадцать аржей, босиком, на леденящем ветру, да по темной тропе, да через переправу, да опять по темной тропе — а может, там разбойники. Что же делать?

Тогда она вернулась к дому подруги и постучалась. А потом еще постучалась. Подруга открыла дверь.

— Меня ограбили, — сказала ей Лучинка. — Нет ли у тебя денег каких-нибудь, заплатить лодочнику, чтобы до Киева довез?

— Сейчас нет, — сказала подруга. — Через неделю, может, будут. А сейчас — ничего нет.

Лучинка еще помялась, и спросила:

— Может, пустишь переночевать?

— Нет, не могу. Муж вернулся. Уж извини. Ну, спокойной ночи.

И закрыла дверь.

Нестор там один — это не дело совсем.

Нужно либо идти, либо добыть денег, чтобы заплатить доброму человеку в лодке.

Лучинка огляделась. Неподалеку виднелся какой-то отсвет — поздно открытый крог. Лучинка направилась к крогу. Босая, без поневы, только рубахой прикрыты колени, она не рассчитывала, что ее пустят внутрь, но ей и не нужно было. Встав напротив калитки, она приняла профессиональную позу и стала кивать и улыбаться всем мужчинам, какие время от времени выходили из крога. Один из них, увидев ее, некоторое время постоял у калитки, а затем вернулся в крог — очевидно, сообщить знакомым, что есть дешевая хорла, стоит, ждет на улице.

Рука легла Лучинке на плечо — и Лучинка вздрогнула всем телом.

— И сколько ж ты нынче берешь за услуги? — спросил Хелье.

— Хелье!

Она не знала, что и сказать. Теперь он ее бросит. Выгонит. Что она наделала!

— Ты синяя вся, дура, — сказал Хелье. — Ети твою мать, почему ты босая? Где понева? Пойдем, пойдем, скорее. У меня там лодка.

— Ты меня прости, я не нарочно.

— За что мне тебя прощать?

— Что я вот…

— А что случилось-то?

— Меня ограбили, а я боялась, что Нестор там один, а ты в отъезде.

— Ограбили? Били тебя?

— Нет.

— Руками трогали?

— Почти нет. Ножом грозили.

Хелье на ходу обнял жену за плечи.

— Бедная моя, — сказал он. Нет, так нельзя. Постой.

Он нагнулся и стянул один сапог.

— Надевай.

— Что ты…

— Надевай сейчас же! Муж твой тебе велит!

Она испугалась и сунула ногу в сапог.

— Велико, — сказала она. — Но не очень.

— Ноженька простонародная, — заметил Хелье. — Теперь второй. Быстро.

— Идти неудобно. Но смешно.

— А смешно — так смейся.

Она засмеялась, не веря счастью. Не выгонит! Он ее любит! Какой он у нее хороший!

Хозяин лодки усмехнулся криво и стал возиться с парусом. Хелье расстегнул пряжку, снял сленгкаппу, завернул в нее Лучинку, сел, а Лучинку пристроил к себе на колени и стал тереть ей спину, плечи, предплечья, арсель, бедра.

— Ледышка, — сказал он.

У нее стучали зубы. Он потер ей щеки, потом поцеловал в губы, потом еще.

— Ужас, как замерзла, — заметил он.

— Хелье, любимый, — сказала она. — А как ты меня нн… ннашел?

— Да так… Подожди. Эй, мореход, долго мы будем здесь торчать?

— Сейчас, сейчас, болярин. Вот, парус… вот…

Лодка пошла наконец к Киеву.

— Приезжаю — нет тебя, Нестор насупленный. Говорит — на торг ушла. Я пошел на торг. Порасспрашивал. Зашел в крог — а там хозяйка говорит, что видела тебя и еще кикимору какую-то, а кикимора из Вышгорода. А уж темнеет. Нанял я вот этого морехода, и поехали мы в Вышгород. Походил по улицам, прохожих расспрашивал, потом вижу — крог. Думаю, может, подружки в кроге сидят, а ты, может, выпила, а ты, когда выпьешь — известно что случается. Кинулся я к крогу — а ты там стоишь, у калитки.

— Я больше никогда не буду… честное слово…

— Что? А, ты об этом… Так ведь ты думала, что у тебя выхода нет. Что ж тебе — скочуриться по дороге в Киев, босиком, без поневы?… А у подруги нельзя было денег попросить?

— Она…

— Понял. Ты, Лучик, умная у меня, а в людях не разбираешься совершенно, вот что. Надо бы нам убраться из Киева все-таки. Как ты дрожишь, что ж тебе не согреться-то никак, а, Лучик? Эх-ма…

У пристани торчал одинокий возница, и хотя до дому было всего-ничего, пять кварталов, Хелье усадил Лучинку в повозку, сел рядом, и велел вознице спешить.

Войдя в дом, Хелье крикнул:

— Нестор! Нестор, растяпа!

Нестор выскочил в гостиную.

— Топи в бане печь, быстро!

— А где ты была? — спросил Нестор укоризненно.

— Потом, а то ухи оборву! Баню, быстро! — прикрикнул на него Хелье.

Нестор опрометью кинулся в недавно собранную баню за домом. Через час Лучинка лежала на полке, а Хелье обхаживал ее веником со всех сторон. После этого, завернутую в три простыни, он на руках принес ее в спальню, выгнал Нестора спать, и лег рядом с женой. Она целовала его благодарно и светилась счастьем, что у нее такой муж.

К утру ее бил озноб, и тело было горячее, на щеках играл нездоровый румянец, а кожа вокруг глаз побелела. Хелье послал Нестора в детинец за княжеским лекарем. Пришел лекарь, принес какие-то травы, долго осматривал Лучинку, и сказал, что такое бывает, случается.

Оставив Нестора присматривать за больной, Хелье побежал — на торг, к знахарям, и они тоже дали ему какие-то травы. Затем он вспомнил старорощинские придумки и сам набрал разных трав. Дома он изготовил по нескольким разным предписаниям травяные отвары. По совету соседа он сбегал снова на торг и купил кувшин свира, и свиром, подогрев его над огнем, растер Лучинку с ног до головы. Ей полегчало. Снова оставив ее на попечение Нестора, Хелье опрометью бросился в церковь. Молился он страстно, кусая губы, сдавливая себе виски, то стоя на коленях, то ложась на живот.

Вернувшись домой, он увидел, что Нестор плачет, и вспомнил, что никогда до этого не видел сына плачущим.

— Что ты, что ты, Нестор, — растерявшись, говорил Хелье, обнимая сына, гладя его по голове, целуя в щеки и в нос. — Не плачь, парень. Мать твоя женщина крепкая.

На следующий день Лучинка совсем ослабла и только шевелила иногда рукой или головой, и пыталась улыбаться. Хелье выскакивал из дома два раза — один раз на торг за едой для Нестора и снадобьями для Лучинки, и один раз в церковь.

Прошел еще день, и еще один. Иногда Лучинке становилось лучше, но к ночи снова начинался жар. Через неделю она начала кашлять — громко, с хрипом, часто. Хелье, придерживая ей затылок, кормил ее куриным отваром, улыбался, подмигивал, выходил из комнаты, бледнел, сжимал зубы. Кашель не прекращался.

— Лучик, что же ты, Лучик, — шептал Хелье ночью, боясь дотронуться до жены — у нее болело все тело, кожу саднило.

Потом она стала кашлять кровью.

Иногда Хелье удавалось с помощью снадобий, отвара и растираний приостановить кашель, и тогда он звал Нестора, и Нестор приходил и говорил глупости, и смотрел сердито, а Лучинка ему улыбалась.

Как-то ночью кашель прекратился. Лучинка лежала, глядя широко открытыми глазами в потолок. На улице была весна, орали соловьи.

— Потушить свечу? — спросил Хелье.

— Не надо, пусть…

— Лучик, тебе лучше?

— Да.

К утру Лучинка умерла.

Нестор еще спал. Тщательно заперев спальню, Хелье твердым шагом вышел из дому и направился к церкви. Утренняя служба еще не началась. Он разыскал священника и объяснил ему в чем дело.

— Нет, — сказал священник, глядя на Хелье суровыми греческими глазами.

— Что — нет?

— Не могу. Отпевать хорлу — не буду.

— Она моя жена.

— Не буду. Как ни грустно.

Илларион жил неподалеку от строящейся Софии. Хелье направился к нему. Ему долго не открывали. Когда открыли, он отодвинул прислужника и вошел в дом.

— Где хозяин? — спросил он грозно, с неожиданно резким шведским акцентом.

— Спит.

— Буди.

— Не велено.

— Убью.

Сказано было таким холодным тоном, что прислужник понял — убьет. И пошел будить хозяина.

Самый скандальный священник Киева вышел, заспанный, в гостиную и, посмотрев на Хелье, понял, что дело не шуточное.

— Что случилось?

Хелье объяснил. Глаза Иллариона засверкали, щеки побелели от злости. Он быстро облачился в рясу, нахлобучил шапку, и сделал Хелье знак следовать за ним.

Служба шла полным ходом — в приходе Хелье начинали раньше, чем в остальных церквах. Не обращая внимания на молящихся, Илларион быстрым шагом пересек помещение и вплотную подошел к священнику.

— Отец Никодемус, нам срочно нужно поговорить.

— Ты в своем уме, сын мой? Служба!

— Если ты сейчас с нами не выйдешь, следующую службу ты будешь служить не здесь. Патриарх будет уведомлен, не сомневайся.

— А что случилось?

— Сейчас объясню.

Они вышли — в закуток, втроем.

— Отец Никодемус, у этого человека умерла жена. Ее нужно отпеть и похоронить.

— Я не могу позволить, чтобы в святой земле хоронили хорлу. И отпевать не буду.

— Меня не интересуют твои предрассудки, Никодемус. И твои представления о приличиях тоже не интересуют. Ты все сделаешь так, как я тебя прошу.

— Мой долг служителя церкви…

— Прежде долга служителя церкви есть долг христианина.

— Не смей мне указывать, мальчишка! Я вот разберусь! Я сам напишу патриарху!

— Хелье, — Илларион обернулся. — Я встану вот тут, чуть сбоку. А ты дай этому человеку в морду.

— В церкви? Священнику?! — закричал Никодемус.

— Грех беру на себя, — сказал Илларион. — И заранее даю тебе отпущение, если придется дать в морду два или три раза.

Хелье покачал головой.

— Хорошо, — сказал Илларион. — Тогда просто подержи его, я сам дам ему в морду.

Он схватил Никодемуса за грудки и сдавил ему грудь и шею.

— А может, я просто буду его душить, вот так, — сказал он. — До тех пор, пока в нем не проснется приличествующее его сану милосердие.

— Я буду жаловаться! Я к князю пойду! — прохрипел Никодемус.

— Ну, хорошо, — сказал Илларион, отпуская Никодемуса. — Ввиду полного отсутствия у тебя компетентности, управление этой церковью я временно беру на себя. Сейчас я пойду улаживать дела по этому поводу — нужны люди, нужна повозка, нужен гроб. Хелье, иди домой. Когда все будет готово, я подъеду, и все, что нужно, сделаю сам. Никодемус, иди, закончи службу. Только учти. Завтра ты волен делать все, что хочешь, писать любые жалобы кому угодно. Но сегодня, если ты хоть как-то помешаешь мне, к тебе домой придут двадцать ратников. И будут пороть тебя при жене и детях. А Ярославу я дам знать в любом случае. Пусть князь подумает, какой пример подает Никодемус своему приходу.

— Хороший пример…

— Молчи, Никодемус. Видишь этого человека? Посмотри ему в лицо. Сейчас он растерянный, жалкий. Но ведь он придет в себя. А он варанг, и умеет управляться со свердом, и мстителен, как любой варанг.

Некоторое время Хелье размышлял, нужно ли брать на похороны Нестора. И решил, что нужно. Уж не мальчик.

Стало еще теплее. Тень от колокольни легла на кладбищенскую землю по диагонали, пели птицы. Сдерживая дыхание, Хелье поцеловал Лучинку в лоб в последний раз. Нестор, насупившись, уткнулся носом отцу в плечо.

Потекли дни, за днями недели. Ярослав был в отъезде. На поминки пришла недавно родившая Ингегерд — с младенцем. Передав младенца кормилице, она долго гладила Нестора по светлым волосам, а он терпел.

Хелье тем летом как-то резко возмужал, растерял остатки мальчишества в лице и движениях. А Нестор отрастил щеки и стал больше походить на мать, чем на отца. И стали они жить вдвоем.

Нестор ходил в приходскую школу постигать науки. Хелье пришлось отлучиться по княжеским делам ближе к осени, и он оставил Нестора на попечение Ингегерд. «Своим человеком» в детинце у Нестора стать не получилось. За что-то его невзлюбил Ярослав — возможно, заподозрил, что шестнадцатилетний Нестор обхаживает какую-то из дочерей. По поводу дочерей у Ярослава были свои планы.

Рыжая Маринка, убежавшая от ненавистного мужа, прибыла в Киев повидаться с матерью, вернувшейся из путешествия. Нестор штудировал какой-то фолиант, сидя в кроге, когда Маринка ввалилась в этот же крог в компании разбитной молодежи. Над молодым человеком в робе стали потешаться, а он не обижался, и это Маринке почему-то понравилось.

* * *

Хелье еще раз демонстративно оглядел помещение.

— Почему ты здесь живешь? — спросил он. — Ты все-таки скажи. С татями… Вроде бы, средств я тебе дал достаточно, и даже сказал, где мой поверенный в Болоньи живет. А?

— Я, отец, подремлю тут, пожалуй, в уголку, — ответил Нестор. — Твой неожиданный приезд меня утомил. Разбуди меня через час, и, так и быть, пойдем мы слушать твоего проповедника, раз тебе как хочется. Будто в Киеве проповедников мало.

— Аспид, — сказал Хелье.

Нестор прилег на ложе в углу и действительно сразу уснул.

Утомил его мой приезд, подумал Хелье. Гостемиловыми словечками оперируем? Нет бы чему хорошему у Гостемила поучиться. Так нет же. Ладно. Это что такое? Это его сундук, а сверху лежат фолианты — грунок тридцать, не меньше! Где же он деньги на все это взял? Это ж александрийская библиотека у него тут! Ну, теперь понятно, почему роба и хибара эта, и в Болоньи тоже себе отказывал небось — там и накупил фолиантов. Книжный червь, а не Нестор. Ага, вот эту книгу ему Гостемил подарил. Латынь — не знаю я латынь толком. Так, что еще? Ага, платоновы рассуждения. «Солон, Солон, вы, греки, как дети». Глупость неимоверная, надо сказать. Но читается с интересом. Это что? А. Плутарх. О! Еще подарок Гостемила — Теренций. Гостемил тогда говорил, мол, я из отроческого возраста давно вышел, а Теренция только в отрочестве читать следует. Гостемил любит преувеличивать. Где они, мои любимые вирши? Ага, вот:

По склону спускается с луком в руке амазонка,

Ищет свидания с Медием, юношей бледным…

Да, красиво. Позволь, а это что же у нас? Это не фолиант, это сам сын мой Нестор что-то карякает, упражняется… Почерк у него выправился, красивый стал. Опять латынь, да что же это такое… Ага, вот по-славянски что-то… Стыдно, но признаем — именно благодаря этому олуху я и выучился читать по-славянски… То есть, в сущности, он сам меня и выучил. Так. Что ж тут написано такое?

«Изгнали варангов за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе, Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву. И пошли за море к варангам, к руси».

Что это за люди такие, которых он описывает, подумал Хелье. Какие-то странные люди — то выгоняют варангов, то обратно зовут. Нет твердости в решениях. Позволь, какой еще руси?

«Те варанги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, — вот так и эти».

Что он плетет, подумал Хелье. С каких это пор какие-то варанги назывались русью? И с каких пор англы и готландцы — варанги? Это такие у него плоды образования? Этому его в Болонье научили? О, вспомил Хелье. Конечно же. Это дьякон, у которого он на побегушках был, воротил, чего в башку придет, небось по пьяни, а сопляк запоминал.

«Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь, Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».

Чего-чего? Хелье задумчиво почесал бровь. Насчет чуди ничего не знаю, словене — да, возможно, каких словен помню — ищут себе хозяина. Весь — нет, не похоже, они любят по одиночке, никакие им хозяева не нужны, ни чужие, ни свои. Кривичи — ох-хо… Вот бы астеры прочли, чего сынок мой про них начертал, про республиканский их Хольмгард. «Приходите владеть нами», надо же. А слово «порядок» заимствовано из лексикона киевской молодежи, очень модное нынче слово. Какой-то бирич, передавая народу волю Ярослава, сказал, что, мол, у всех дел должен быть порядок. Было это года четыре назад. И с тех пор слово вошло в обиход среди подрастающего поколения, и употреблялось исключительно в издевательском смысле. Может, Нестор просто издевается?

«Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варангов прозвалась Русская земля».

Ох-хо… Впрочем, это может понравится Ярославу. Он и его подхалимы уж не первый год пытаются заставить ветеранов забыть владимирово авантюрное, «Нет никакой Земли Новгородской, есть Русь!» Нестор действительно никогда этого не слышал, или?… Или…

«Новгородцы же — те люди от варангского рода, а прежде были словене».

Все у него в башке перепуталось. Астеры в большинстве кривичи, а словене — это Полоцк и окрестности, старая ведьма Рагнхильд…

«…властвовал Рюрик. И было у него два мужа…»

…А он был у них жена, подумал Хелье. Ну и стиль у парня.

«…не родственники его, но боляре, и отпросились они в Царьград со своим родом».

«Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян».

Как это — полян? То есть, Киев олегово семя получило как бы в наследство? Польское наследство?…

А ведь с Летописи Торбьорна перестали писцы копии делать, вспомнил Хелье. Давно перестали. Сколько осталось экземпляров Летописи? По всему миру — хорошо если дюжина наберется. А первый приказ Ярослава Гильдии Биричей в Новгороде, еще до «Русского Судопроизводства»? Сжечь архив. Да, повелитель наш не промах! «Цесарь» — и, изволь, как Цезарь — историю переписывает так, как она его больше устраивает. А, позвольте, но ведь это несторовы писания. Нестор не на службе у Ярослава, это глупости, я бы знал, если б такое было. Да и не Нестора бы озадачил Ярослав таким предписанием — начертай, мол, как тебе видится, но чтоб покрасивее и с пониманием. Ну, с пониманием у нас плохо, как видим — всех славян записал в желающих стать холопами. А для чего?

Хелье задумался.

Вот, к примеру, франки завоевали галлов. Галлы этого нисколько не стыдятся! Или, скажем, римляне во время оно завоевывали всех подряд, и теперь бывшие завоеванные этим хвастаются. Что ж, славяне — тупее, что ли? Или свободолюбивее? Нет, здесь что-то не так. Какая выгода Ярославу от того, что славян не завоевывали, что они сами, как пеньки безвольные, пришли своим ходом к каким-то варангам и сказали — вот они мы, владейте? Я сам варанг — если бы ко мне такие пришли, и просили бы меня — владей нами, я бы поспешил от них убраться, потому что это не люди, а, не знаю — юродивые какие-то.

Страшная мысль вдруг всплыла на поверхность, блеснула зловеще. Уж не… Содружество ли… само… оформило моему сыну эпистолярный заказ? Нестор, мальчик мой, если это так… то, хорла, свяжу я тебя сейчас по рукам и ногам, запихаю в повозку, поедем мы к ближайшему морю, там погрузимся на кнорр, и посвятим много-много лет поискам Эрика Рауде и его Винланда. Да. Этим, мальчик мой, я тебя не отдам. Ты не виноват, ты не знал. Они хитрые.

«И сказал ему один кудесник, Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, — от него тебе и умереть. Запали слова эти в душу Олегу, и сказал он, Никогда не сяду на него и не увижу его больше. И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков».

Ну, эту байку про тезку моего рассказал Нестору Гостемил, уж это точно, подумал Хелье. Я ее помню с детства, а только но в несколько иной форме. Я тоже ее рассказывал Нестору, но Нестор запомнил именно гостемилов вариант, скотина неблагодарная. А рассказывать Гостемил умеет, не отнимешь.

«Владимир же стал жить с женою своего брата — гречанкой, и была она беременна, и родился от нее Святополк. От греховного же корня зол плод бывает: во-первых, была его мать монахиней, а во-вторых, Владимир жил с ней не в браке, а как прелюбодей».

Все у парня как-то спиралью через дужку, подумал Хелье. Рагнхильд — гречанка да еще и монахиня. А может, ему это все просто неинтересно, подумал он. А если неинтересно — значит точно выполняет заказ. Но чей?

Ну, это просто узнать. Сейчас мы поищем, что там дальше написано — про Ярослава. И если Ярославу в сием писании только нимба не хватает, всем святым святой, то понятно, кто заказчик, и лучше бы так, а не Содружество.

Но до Ярослава Нестор не успел дойти. Очевидно, Маринка отвлекала.

Хелье тщательно зашнуровал писанину Нестора и положил ее на прежнее место.

* * *

По пути зашли в заведение, съели эскалоп, послушали во время еды неопрятного, разбитного менестреля, развлекавшего посетителей шансоном де жест под перебор примитивной лютни:

Сидит она у берега с утра,

Кругом природа, лес, этсетера.

Не спится. Поднялась в такую рань.

Но тут степенным шагом Шарлемань

С цветами — шасть, и говорит — «Ура!

Нашел тебя! Пойдем!» Этсетера.

— По-моему, он просто издевается, — заметил Хелье.

— Ты ничего не понимаешь в парижской жизни, — возразил Нестор.

— Ну, раз ты такой понятливый — скажи, какой смысл в виршах сиих?

— Главное не смысл, главное чувство.

— Какие все чувственные стали.

Перевозчикам в тот день было раздолье — каким-то образом слухи о необычном (крамольном, наверное) римском проповеднике разнеслись по городу, и лодки курсировали между вторым островом и обоими берегами непрерывно, и Хелье и Нестору пришлось даже постоять в очереди — желающих перебраться к Святому Этьену набралось три дюжины человек.

Двери церкви стояли распахнуты, в церковь набилась масса народу.

— Не проповедник, а бродячий скоморох какой-то, — проворчал Нестор.

Хелье засмеялся.

— Главное — чувство, — сказал он.

— Пошел ты…

— Чти отца своего, сын мой.

Толпа расступилась, и ко входу церкви от берега потянулась странная процессия — пятнадцать пестро и сумбурно одетых, гладко выбритых мужчин с томными лицами, и четыре женщины. Улыбались женщины так блудливо, что никаким местным гетерам не снилось. Окруженный теплой этой компанией шагал ко входу размеренным изящным шагом человек лет двадцати пяти. Толпа зевак вокруг переговаривалась — мужчины отпускали похабные шутки, женщины восхищенно вздыхали — римский проповедник, с правильными и тонкими чертами лица, с красивыми, волной лежащими каштановыми волосами, стройный, привлекательный — поразил их воображение. Ряса сидела на нем как королевское платье.

— Это же Папа Римский, — сказал Нестор на ухо Хелье. — Я его помню! Когда мы в Риме были…

— Молчи. Человек не хочет, чтобы его узнавали, а ты, как первый ученик — мол, наставник, а я знаю, можно я скажу, оцените мое рвение… Рвение в Болоньи надо было проявлять.

— Ты мне не указывай, что делать.

— Лишу наследства. Ладно, давай пробираться ко входу, иначе не попадем внутрь и ничего не услышим.

Во избежание волнений и драк на остров прибыла королевская стража в количестве сорока человек. Анри Первый, легкомысленный, большой любитель охоты, позаботился о подданных.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. РЕЧЬ В СВЯТОМ ЭТЬЕНЕ

В первый раз за три недели Стефан не ушел от Сорсьер до рассвета. Выдалось солнечное утро. Сев на постели, опершись спиной о стену, подтянув колени к подбородку, он рассматривал спящую любовницу. Проснулась она, как просыпалась всегда — мгновенно, но в этот раз решила поозорничать и открыла только правый глаз, и скосила его, и высунула кончик языка. Стефан хихикнул. Пошарив рукой, она ухватила его за колено. Он распрямился и лег на спину, и Сорсьер пристроила голову ему на грудь.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Некоторое время она молчала, а потом сказала:

— Да.

— Что — да?

— Ты что-то еще хочешь мне сказать.

— Хочу.

— Говори. Не бойся.

— Нет. Сперва ты скажи.

— Что сказать?

— Какую-нибудь тайну. У меня было две тайны, одну я тебе только что открыл. Открою и вторую, но сперва и ты должна мне что-нибудь открыть.

Она убрала голову с его груди, села, повернулась к нему лицом. Он продолжал лежать на спине. Сказать ему, что я его люблю, подумала она — сказать?

— Хорошо, — сказал он. — Я сам тебе скажу… как тебя зовут на самом деле. Сам.

— Скажи.

— Мария.

— Верно.

— А как на самом деле зовут меня, ты не знаешь.

— Можешь мне довериться, я умею хранить секреты. Говори смело.

— Меня зовут Казимир.

В первый раз за много лет Марие отказала ее сообразительность.

— По-своему красивое имя, — сказала она.

— Ты, кажется, не поняла.

И то правда.

Она подумала.

И поняла.

— А, хорла, что ж теперь делать? — невольно вырвалось у Марии.

Она рывком поднялась, глядя на него с ужасом, села на постели.

Он тоже приподнялся. Теперь они оба сидели, не касаясь друг друга, и смотрели друг другу в глаза.

Невероятно, думала Мария. Не может быть. А ведь можно было догадаться! Вот он, например, догадался. Он догадливый. А я, дура, так увлеклась, так мне было хорошо, что забыла обо всем. Будто я здесь на отдыхе. Он — Казимир. Стефан — Казимир. Это несправедливо! Надо взять себя в руки. Ничего страшного не произошло, наоборот. Он меня любит, он не лукавит, когда это говорит. Может, все к лучшему?

— Можешь меня прогнать, — сказал Казимир. — Или пусть меня убьют твои люди. Мне все равно. Я сказал тебе, что я тебя люблю. Ты предпочла не отвечать на признание.

— Что теперь признания…

— Ну, как хочешь. Скажи — и я просто уйду — уеду куда-нибудь, и ты меня забудешь.

— Об этом говорить поздно.

— Почему ж…

— Потому что я ношу твоего ребенка.

Помолчали.

— Моего ребенка? — переспросил Казимир.

— Да.

Казимир чуть приметно улыбнулся.

И еще помолчали.

— Хочешь быть королем Полонии? — спросила она.

— Не знаю.

Она нахмурилась.

— Я хочу быть с тобой, — объяснил Казимир. Поразмыслив, он добавил, — И чтобы ребенок был наш, и мы бы жили вместе.

— Так, — сказала Мария. — Хорошо, попробуем по-другому. Хочешь, я посажу тебя на польский трон — с условием, что мы поженимся, и все дела управления ты передашь мне?

Казимир слегка побледнел. Подумав, он спросил:

— Если я откажусь, меня убьют?

Теперь побледнела Мария. Также подумав, она сказала:

— Тебя не убьют. Ты будешь королем.

— А если я откажусь?

— Зачем?

— А может я не хочу быть королем.

— Хочешь.

Он вздохнул.

— То есть, — сказал он, — если я откажусь, меня убьют.

— Перестань!

— А?

— Перестань это повторять! Это невыносимо! Тебя не убьют.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя.

Он улыбнулся — на этот раз открыто.

— Но лучше бы тебе согласиться, — сказала Мария.

— Можно я тебя поцелую? — спросил он.

— Можно.

Они бросились друг другу в объятия.

* * *

— Я тут слушал, что вам говорят проповедники ваши, — сказал римский проповедник с легким италийским акцентом. Голову он держал ровно, говорил в одном направлении, словно обращался к кому-то конкретному в зале, говорил без видимого напряжения, и слова его были слышны во всех концах церкви. — В общем, интересно говорят. Про благочестие, и про то, как душу свою спасти. Есть всякие хитрости по этому поводу. Люди вообще любят хитрости. Чтобы поменьше трудиться, побольше спать, и чтобы кормили вкусно. В Риме есть у меня одна прихожанка, на хитрости падкая. До того она исхитрилась, что целый день ничего не делает, только ест… ест, я говорю. Шам-шам. Жрет, гадина.

Аудитория стала обмениваться удивленными взглядами. По церкви прокатился смешок.

— Так исхитрилась — в дверь не проходит. Для исповеди ей изготовили специальную будку, отличную от других размерами. Половину собора занимает.

Ближние ряды засмеялись, и проповедник, против всех правил ораторского искусства, тоже засмеялся.

— У нее исповедь, — сказал он, — каждый раз начинается словами, «Вы не поверите, святой отец, сколько я сегодня съела».

Засмеялась вся аудитория.

— Интересный у него подход, — сказал Нестор на ухо Хелье.

— Да, он хорошо понимает людей, — отозвался Хелье. — Чем больше я о нем слышу всяких гадостей, тем больше он мне нравится.

— Почему? — спросил Нестор.

— А я смотрю на людей, которые его ненавидят. Люди эти как правило неприятны. И чем больше неприятны, тем больше гадостей говорят. Невольно задумаешься. А скажи мне, сын мой, давно ты летописцем стать решил, или недавно?

Нестор строго посмотрел на отца.

— С чего ты взял?

— Фолианты твои намедни просматривал, да и нашел книгу одну.

— Это мои личные записи, — сердито сказал Нестор. — Как тебе не стыдно!

— Нет, личные — письма бывают. А у тебя летопись.

— Тем не менее, она не для посторонних глаз.

— Ну, прости своего глупого родителя, Нестор. И все-таки ответь — давно решил в плутархи заделаться?

— Да какие еще… Как я понимаю, ты прочел набросок.

— Набросок летописи.

— И что же?

— А то, — сказал Хелье, — что там слова правды нет.

— Так ведь то летопись, — удивился Нестор. — Разве ж в летописях бывает правда?

Сперва Хелье даже не нашелся, что на такое ответить.

— А еретики — они не очень хитрые, — ораторствовал Бенедикт. — И мало их. Я вот ходил по улицам, спрашивал людей — ты, мол, еретик? И ни один не сказал — да, ага, точно, еретик. Нет в Париже еретиков!

Аудитория снова засмеялась.

— Былины — выдумка, сказки — выдумка, михвы — выдумка, — сказал Хелье. — А летопись должна отображать то, что было на самом деле.

— Назови такую летопись, — предложил Нестор.

— Назвать? Ну… Вот Плутарх, к примеру…

— Это было давно, отец. Что там было на самом деле — кто ж его сейчас разберет. Наверняка многое из того, что там написано, Плутарх придумал сам.

— А Библия?

— Библия — не летопись.

— Я не об этом.

— А о чем?

— О заповеди. Есть такая, если помнишь — «Не лжесвидетельствуй».

— Нет.

— Что — нет?

— Не так там написано.

— А как?

— «Не лжесвидетельствуй на ближнего своего».

— И что же?

— Рюрик — он мой ближний? Я его не видел никогда. Я даже не знаю, был ли он на самом деле.

— По-моему, тебя надо просто выпороть хорошенько, — сказал Хелье. — Ладно. Скажи мне только — зачем ты все это пишешь?

— Не понял.

— Просто для хвоеволия, или славы возжелал? А может, ради денег?

— На спор.

— На спор, на спор… Это такая шутка? — спросил Хелье.

— Нет. Просто как-то, года три назад…

— Ну, ну?

— Был я в детинце… ты был в отъезде…

— Так. И?

— Зашла речь о Летописи Торбьорна. И я сказал, что там много неточностей и стиль корявый.

— Продолжай. Только потише, а то тут оборачиваются, мы им проповедника слушать не даем.

— Ярослав к этому прицепился.

— Он присутствовал? Продолжай.

— Он мне сказал, что раз я такой умный, так не написать ли мне свою летопись. Я ему говорю — что ж тут такого сложного? Он говорит — вот триста гривен, я тебе заплачу, если допишешь до времен Святослава. И добавил — боюсь, что эти триста гривен ты никогда не получишь.

— Так. Дальше.

— Меня это задело.

— И с тех пор ты…

— Оказалось труднее, чем я думал, но не намного. Уж почти закончил. Пришлось перечитать много разного…

— Боюсь я, Нестор, что разговор шел вовсе не о трехстах гривнах.

Нестор промолчал.

— Боюсь, — продолжал Хелье, — что Элисабет строила тебе глазки, а ты и растаял.

— Хуже, — сказал Нестор.

— Что может быть хуже?

— Князь сказал, чтобы я в детинце больше не смел появляться, ибо по жизни ничем не занимаюсь, и человек я никчемный. Я ему сказал, что, напротив, занимаюсь, и что я летописец. Глупость сказал, понимаю. Но сказал. Вот он и прицепился — напиши, тогда прощу.

— Прощу — за что?

— Застал он нас с Элисабет тогда… мы с ней целовались…

— Листья шуршащие…

Хелье сперва испугался, а затем ему стало смешно.

— Ладно, — сказал он. — Послушаем, чего он там болтает.

Меж тем Бенедикт искусно плел свою проповедь — время от времени добавляя лестную фразу, совершенно невзначай, по адресу — то парижан, то женщин, то короля, вставляя время от времени забавные случаи из жизни.

— Ходил я тут по городу, — разглагольствовал он, — расспрашивал людей. К примеру, сказали мне, что Церковь попустительствует нищим, и что нищие, коим Церковь обеспечивает неприкосновенность, даже платят за это Церкви налог.

По помещению прошел шепот — действительно, слухи такие ходили по городу, но как узнал о них римский проповедник, только вчера к нам прибывший — не на самом же деле он ходил по стратам, расспрашивал прохожих! Да и чего их расспрашивать — не скажут ведь, ибо в первую очередь подумают, что спрашивающий — спьен.

— Не скрою от вас, дети мои — Церковь может и рада была бы обложить нищих налогом, если бы хотя бы часть этого налога можно было бы с них получить. Может в Париже нищие особенные и с радостью расстаются с деньгами, не знаю.

Аудитория захихикала.

— Слов нет — на стратах кругом попрошайки, по страту не пройти. Добрые парижане думают, что попрошайки эти работать не хотят, а денег за день собирают столько, что ремесленнику за месяц не заработать. И подавать им поэтому противно. Есть тут один момент, мне лично не очень понятный. Если, как они утверждают, доход нищих в несколько раз превосходит доход ремесленников, то как же это в Париже до сих пор сохранились ремесленники?

Аудитория засмеялась.

— Рекомендую каждому, — сказал проповедник, — кто думает, что нищие богаче его, стать нищим. А что? Работать не надо, денег прорва. Попрошайничество грехом не является…

Смешок прошел по аудитории.

— Не является, — повторил проповедник. — Ни великим, ни малым. Вон там, у входа, тумба стоит, а в ней прорезь сделана — для пожертвований…

В окружении двадцати охранников на остров прибыл король Анри Первый. Толпа было закричала восторженно, но король, идя ко входу церкви, делал круглые глаза и прикладывал палец к губам, указывая на церковь — мол, не мешайте говорить человеку. Первые ряды, хихикая, передавали это вторым. В самой церкви слегка потеснились, давая королю дорогу. Король — двадцатидевятилетний, стройный, ухоженный брюнет в охотничьем костюме, с римским профилем, скромно встал в углу церкви. Все оборачивались, но он только делал строгие глаза и отрицательно качал головой — парижане были его друзья, и он таким образом просил их, друзей, не перебивать приезжего, а вместе слушать.

Приезжий же сделал вид, что ровно ничего не заметил.

— И на детей мне жаловались — церковь должна детей вразумлять! Так мне сказали. Это мне тоже не совсем понятно. В этом таиться какой-то скрытый смысл, по-моему. Как это — вразумлять? Иди мол, сюда, чадо, я тебя сейчас вразумлю, так, что ли? Ну, стал я добиваться — а что, собственно, дети делают не так. А мне сказали — а Заповедь нарушают. Я их спрашиваю — какую по счету? А они говорят, счета не помним, но это та, в которой говориться, что родителей надо слушаться.

Некоторая часть аудитории засмеялась.

— Нет такой заповеди, — сказал проповедник.

Другая часть аудитории заволновалась.

— Как это нет?

— Да как же!

— Да на прошлой проповеди…

— Есть, — сказал проповедник веско, — заповедь — «Чти родителей своих». Стал я… тише, тише, дети мои… стал я допытываться — что же все-таки имеют в виду родители, когда говорят, что дети у них непослушные. С непослушанием ведь бороться — не забор строить, а проще гораздо. Розгой несколько раз, и всё, и священника для этого приглашать не надо… а то похудеет еще…

Засмеялась аудитория. Какие они там в Риме все — крамольные, едкие, насмешники! Не то, что у нас. Если бы у нас такие проповедники были, мы бы на каждую проповедь ходили.

— Нет, подумал я, здесь что-то другое. И обнаружил, что вовсе это не дети, а вполне уже взрослые люди, желающие жить так, как им нравится! Родителям это обидно, но тут уж ничего не поделаешь — нас такими создал Господь, друзья мои. И лучшее, что вы можете сделать — это одобрить выбор своего чада, да поддержать чадо в минуту трудную. Этим вы сохраните родительское достоинство.

Аудитория закивала, вздыхая, сдаваясь.

— Теперь же хочу я сказать несколько слов о королевской власти. Король у вас, дети мои, вполне приятный мужчина. Нам бы такого. Подождите! — сказал он и поднял руку, хотя никто и не думал ему возражать. — Я скажу вам, чем именно вы недовольны, чем вас ваш король не устраивает. А тем, что нарушает он традиции вековые. И вам обидно.

Аудитория насторожилась. Некоторые, знавшие, что король присутствует в церкви, стали мельком оглядываться и искать его глазами.

— Да, нарушает. Во-первых, он не деспот. Это, правда, совершенно возмутительно! Как я узнал об этом, так и возмутился. То есть как! Король — и не деспот. Помилуйте, это же несчастье-то какое!

Аудитория засмеялась.

— Во-вторых, он о вас думает. Королю не положено думать о своих подданных, что за глупости! Это неприлично просто! В третьих, он собой хорош, и вам обидно — у остальных государств монархи все уроды, как полагается, а у вас вон что. В четвертых, он сам правит государством, в то время как государством должны править воры и мошенники, в просторечии называемые — министры. В пятых, он дал полную свободу менестрелям, а народу хочется развлекаться не песнями, а казнями и повинностями. В шестых, он отдал Бургундию своему брату Роберу, вместо того, чтобы истязать вас налогами на ее содержание, ибо Бургундия сроду себя сама не содержала, а вы все рвались ее содержать. И, наконец, в седьмых, он умный. Это, конечно же, самое обидное.

Стоя в тени, слегка потупясь, Анри Первый пытался спрятать улыбку. Вот же, путан бордель, какой он, этот Бенедикт! Лиса коварная, как льстит, а? Но и приятно, не без этого, ибо есть в том, что он говорит, правда.

Проповедник тем временем перешел к основной части проповеди, по правилам. Но и эту часть, основывающуюся на фрагменте из Евангелия, он преподал на свой лад, а не как ее обычно оформляли священники и проповедники во время оно.

— И вот, стало быть, виноградник есть у человека. Что ж тут плохого! Покажите мне тут кого-нибудь, кто не хотел бы иметь виноградник, а хотел бы переплачивать виноторговцу. Нет таких?

Аудитория засмеялась и продолжала слушать, все больше завораживаясь представлением.

— И, помимо виноградника, есть у этого фермье два сына, здоровенные такие. Но вот приходит день, когда в винограднике вдруг работы много, одному не справится. И вот владелец виноградника идет к одному из сыновей и говорит ему, слушай, чадо великовозрастное, мне одному трудно, так ты приди, помоги, чего уж там. А сын, стало быть, загорелся желанием помочь отцу, и говорит, хорошо, отец, конечно, сразу после завтрака. Ведь виноградник, говорит он, это самое-самое наше семейное исконное, уж не первое поколение. Ведь это честь нашей семьи! Неужто ты думал, что я не приду, да как же тебе такое в голову пришло? Да я за этот самый виноградник все отдам! Да ведь это мое, наследное, как же не помочь тебе, подумай, отец! Отец обрадовался таким речам. А только, думает, одного помощника все-таки мало, поскольку ужас, сколько работы. — Бенедикт схватился за голову и оглядел аудиторию. — Невпроворот! Идет он ко второму сыну и говорит, сын мой, не справится мне одному! Брат твой согласился помочь, но потеряем много времени и часть урожая, нужен еще один помощник, обязательно. А второй сын, скотина, невежа, говорит — а знаешь что, отец? А иди-ка ты куда подальше со своим виноградом! Я с раннего детства только и слышу, что о твоем винограднике — глаза б не глядели! Надоел мне и ты, и твой виноградник! — Проповедник сделал паузу, а затем торжественно и со значением добавил, — И многими нехорошими словами назвал сын виноградник и отцовские потуги. — Аудитория ахнула, поразившись наглости второго сына.

— Да как же так! — начали говорить, нет, роптать, слушающие. — Да я бы такому сыну! Да такого сына нужно пороть нещадно! Да что же это за невежество! Да…

— Позавтракали, а после завтрака первый, примерный, сын отлучился на какое-то время, с друзьями на улице заговорился, да только к вечеру и вернулся. А второй сын, ругаясь себе под нос, весь день помогал отцу в винограднике.

Аудитория притихла.

— Рассказав притчу эту, — объяснил Бенедикт, — спросил Учитель своих апостолов — какой, по-вашему, сын лучше?

* * *

— Себе на уме Бенедикт, — заметил Хелье, расплачиваясь с перевозчиком.

— Забавный парень, — согласился Нестор.

— Надо бы с ним поговорить по душам. Но как он всех, всех ублажил, а? Одной речью. И народ, и духовенство, и правительство! Ладно… Соберусь-ка я пока что… нужно мне ехать в Венецию, Нестор. Поедешь со мной?

— Не знаю, — уклончиво ответил Нестор. — Скорее всего нет.

— Предложение делать не пробовал?

— Отец, оставь в покое мою личную жизнь.

— А я что? Я молчу, — Хелье развел руками. — Одобряю все твои решения, ну разве что ворчу слегка. Уж и поворчать нельзя. Эка Бенедикт меня вместе со всеми приложил.

Вошли в хибарку и увидели странное. Мишель и Гусь, переодетые королевскими гвардейцами, рылись в сундуке Нестора. Стало быть, все-таки позарились на «сбережения».

— Эй! — сказал Нестор строго. — Вы чего это?

Оба обернулись, засуетились, и Гусь выпростал из ножен зловещего вида сверд.

— Молчать, — сказал он. — Мишель, быстрее.

Мишель достал из сундука кожаную калиту. В калите звякнуло.

— Не двигайтесь с места, вы, оба, — приказал Гусь. — Отец с сыном, как трогательно.

— Нестор, отойди, — тихо и быстро сказал Хелье.

— Нестор, стоять! — возразил Гусь. — Мишель, ты долго будешь там копаться?

— У него еще перстень был где-то, — пробормотал Мишель, глядя через плечо на отца и сына.

— Стойте смирно, оба, — велел Гусь. — Не дергайтесь!

— Какие еще будут пожелания? — спросил Хелье.

— Пожелания такие, сьер, что ежели ты будешь нам мешать, мы свернем шею твоему отпрыску.

Этого говорить не следовало. Кровь бросилась Хелье в голову. Гуся спасло то, что драться он на самом деле не собирался, иначе грузность и сила его сослужили бы ему плохую службу — таких запросто не свалишь, пришлось бы ломать об его голову шез или ножку стола. Хелье сделал движение, Гусь среагировал, и в следующий момент лезвие ножа прилипло плоскостью к толстой шее Гуся.

— Бросай сверд, — сказал Хелье. — Считаю до одного. Раз.

Сверд грохнул об пол. Мишель провел быструю подготовительную работу по выхватыванию из ножен оружия, но сверд застрял и не хотел выхватываться. Хелье ударил Гуся коленом в пах, затем в ребра, локтем въехал в согнувшуюся жирную спину, и затем с размаху кулаком в ухо. Гусь рухнул на бок и получил несколько раз ногой в ребра. Мишель отступил и наткнулся на сундук. Хелье подошел и взял его за горло, поводя ножом.

— Калиту положи на сундук, — холодно сказал он.

Мишель поспешно подчинился.

— Отец…

— Молчи!

Хелье посадил Мишеля на сундук рядом с калитой и повернулся к Гусю.

— Вставай, толстяк, — сказал он. — Вставай, если не хочешь, чтобы хуже было.

— Хуже… хуже!.. — застонал Гусь.

Хелье взял его за волосы, и Гусь, мыча, поднялся. Он хотел было защититься рукой, но Хелье тут же вывернул ему кисть неестественным образом, и Гусь издал протяжный звук на высокой ноте. Мишель вздрогнул.

Хелье был бледен, глаза сверкали. Убедившись, что Мишель и Гусь сидят смиренно на сундуке и не собираются более ему перечить, он подобрал сверд Гуся, отошел в раздражении к столу, глянул зло на Нестора (Нестор отшатнулся) и некоторое время смотрел на разложенные на столе свитки. Один из свитков он показал Нестору, взяв двумя пальцами.

— Что это? — спросил Нестор. — Это… э…

— План какого-то мезона, — сказал Хелье, вглядываясь.

Бросив план на стол, он положил поверх бумаг сверд.

Мишелю было стыдно и страшно. Поняв раньше Гуся, что отец Нестора — человек серьезный, он сидел на сундуке рядом со стонущим Гусем, не смея поднять глаза. Бальтирад натянулся, сверд в ножнах уперся в бок сундука — Мишель не смел его поправить, дабы не возбудить подозрения Хелье, не вызвать его гнев. Он не любил драки и никогда в них не ввязывался.

Нестор и раньше видел своего отца в схватке, видел упражнения с вояками, коим по просьбе Ярослава Хелье давал уроки на заднем дворе дома, видел шуточные игры Хелье с Гостемилом, и оставался равнодушен. Нестор вообще не любил драки и стычки, если в них не было эпики исторической. По молодости, или из-за общей внутренней расслабленности, мысль, что современные драки могут показаться эпическими будущим летописцам, не приходила ему в голову.

— Хорошие у тебя друзья, — сказал Хелье Нестору. — Невинные алумни. Дурак.

— Отец, я ведь…

— Ты сопляк и невежда, и в людях не разбираешься. Три недели у тебя под носом планируют грабеж, даже чертежи где-то управились достать. Ну, вот тебе урок. Вот скажи, глядя на этот самый план — что это за мезон такой? Для чего он им нужен?

— Отец, я…

— План мезона в руках татей, сын мой, может означать только одно — в этом мезоне хранятся деньги. Теперь давай подумаем, что это за деньги и что за мезон. Какие у тебя предположения?

— Я…

— Отвечай, когда отец спрашивает!

— Не знаю…

— Не знаешь? Купцы с Правого Берега хранят золото в Венеции, если достаточно богаты. А в Париже у них лишь небольшая часть, для торговли. И охрана у них зверская. Сбережения ремесленников не стоят трех недель планирования. Церковь грабить твоим дружкам не с руки — в церквах день на день не попадает, да и прячут церковники свою казну умело. Так прячут, что и охраны им не нужно. Далее, заметь, что переодеты юноши гвардейцами. Вывод напрашивается сам собой. Какой вывод?

— Отец, ты вон как Гуся отделал…

Гусь всё пытался остановить кровь, льющуюся из носа. Мишель боялся ему помогать, боялся сказать хоть слово, боялся двинуться. Гусь похныкивал и старался не вертеть торсом.

— Алумни наши собрались опустошать королевскую казну, находящуюся в подвальном помещении мезона, прилегающего к пале. Охрана из десяти человек, сменяются каждые шесть часов. Вдвоем эти увальни с ними не справятся, а это значит, что некоторые из стражников введены в долю, равно как и казначей. Как бишь его? Странная кличка… Бату, кажется.

Мишеля охватил ужас. Этот человек — королевский спьен. Король все знает. Сейчас придут ратники, Мишеля и Гуся схватят, посадят в подземелье, будут пытать, и казнят.

— Для остальных придуман отвлекающий маневр, — продолжал Хелье. — Не очень сложный, наверняка связано с наймом служительниц какого-нибудь борделя. — Он повернулся к Нестору. — Хорлов терем на местном наречии — бордель, не так ли?

— А я откуда знаю? — растерянно спросил Нестор. — Я в такие заведения не хожу.

— Не ханжи, сын мой, тебе это не к лицу, — наставительно заметил ему Хелье.

— Я не ханжу, просто дорого там.

— Ага. Ну, что ж. Итак, горе-алумни переоделись и уходят — следовательно, ограбление назначено на это время. Как-то глупо. Вы, молодые люди, умом обижены.

— Отец, ты…

— Заткнись, Нестор.

Хелье подошел к татям.

— Смотреть на меня! Две глупости подряд вы совершили. Во-первых, потратив столько трудов на планирование, вы все испортили, позарившись на скромные медяки бедного алумно. И вторая глупость — вы задели мои отцовские чувства.

— Это Гусь по глупости, — поспешно заверил Мишель. — Ты, добрый человек, не слушай Гуся, он вовсе ничего такого не имел в виду, мы люди мирные.

— Мирные? — Хелье снова разозлился. — А вот я сейчас провожу вас, мирных людей, к королю. Пусть он решит, мирные вы или нет. А?

Он сделал шаг вперед. Гусь взвизгнул и захныкал, а Мишель прикрылся, ожидая удара.

В дверь постучали.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. НОВАЯ ВЛАСТЬ

Они позавтракали, понежились в постели, откладывая момент, когда необходимо будет все-таки что-то решать и, возможно, скрывать что-то друг от друга.

— А если я стану королем, — сказал наконец Казимир, — мне нужно будет давать отчет Неустрашимым, советоваться с ними?

— Нет. Это они будут давать отчет.

— Кому?

— Мне, — объяснила Мария.

— А я что буду делать?

— А ты будешь меня любить.

— А воевать кто будет?

— А воевать будет твое войско.

— А я?

— А ты не будешь воевать.

— Почему?

— Потому что ребенку нужен отец.

— А если… если я откажусь от… слушай, давай просто куда-нибудь уедем. В Венецию, например.

— Там меня знают.

— В Бургундию.

— Меня и там знают.

— Ну, куда-нибудь, где тебя не знают.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что у меня есть перед Содружеством обязательства.

— У меня тоже есть обязательства! Ничем они не хуже твоих.

— Это так.

— Ну вот, видишь.

— А только — если ты нарушишь свои обязательства, я сумею тебя защитить, — сказала она. — А если я нарушу свои, меня никто не защитит, и тебя тоже.

— Как все сложно! — возмутился Казимир. — Угораздило же тебя… меня… Ну почему!

— Бедный мой мальчик, — сказала Мария. — Действительно, все это не просто. Не грусти.

Она считает, что мною можно помыкать, подумал он.

— Но… — сказал он.

— Тише, — вдруг сказала Мария тревожным шепотом.

— А?

— Тише!

Побывав во многих переделках, Мария хорошо чувствовала опасность. В доме находились посторонние.

Любые посторонние в доме, кроме, может быть, любовника Маринки — опасны.

Где Эржбета?

Казимир тоже почувствовал движение в доме. Быстро оглядев спальню, он рывком выскочил из постели и, ступая по-кошачьи, переместился к своей одежде на сундуке. Первая мысль была — рубаха. Все мужчины в момент опасности думают прежде всего о прикрытии гениталий — защите главного. Но в этот момент в дверь ударили извне, засов отскочил, и в комнату один за другим стали входить крупные, боевого вида мужчины, поэтому Казимир схватил кинжал, лежащий рядом с ворохом одежды — и кинулся к ложу. Защищать Марию.

— Не подходите, — предупредил он.

Суровые мужи не улыбнулись и ничего не ответили, а лишь разошлись по спальне полукругом. Последним вошел Рагнар.

— Как видите, друзья мои, я говорил вам правду, — сказал он. — Приручение, о котором нам поведала Мария, идет вовсю. Вот только кто кого приручает не очень понятно.

— Ты, Рагнар, проходимец, каких свет не видел! — крикнула Мария.

— Возможно. Друзья мои, что это мы действительно — вторглись к молодоженам? У них медовый месяц, не так ли! Конрад Второй подарил вассалам польский трон, Бенедикт Девятый оплатил издержки. Остается выяснить, как именно угодил чете брат невесты Ярослав. Уж не тридцатью ли тысячами войска? Это обязательно нужно выяснить. Первейшее дело.

— Это ложь! — сказала Мария. — Он вас обманывает!

— Княжна, слова твои звучат неубедительно, — заметил ей Бьярке. — Рядом с этим парнем, в постели, нагишом… сама понимаешь…

Казимир посмотрел на Бьярке внимательно и с ненавистью. Что-то в лице этого человека показалось ему знакомым.

— Рагнар вам головы морочит, чтобы захватить всю власть! — закричала Мария. — Как вы смеете! Я в Содружестве двадцать лет!

— Слишком долго, — заметил Рагнар. — Княжна, ты подумай, уж если я привел сюда всех наших друзей, значит, я нашел и предъявил доказательства, не так ли.

— Какие доказательства!

— Человека, который служил нашим врагам, а теперь во всем признался, я представил Содружеству. Он из свиты вот этого парня, — Рагнар кивнул в сторону Казимира.

Лех, подумал Казимир. Не знаю, что он им сказал, но это Лех.

— Сейчас мы приведем его… тут много комнат, хороший дом, княжна… приведем… Зовут его Ежи. Он повторит все, что сказал давеча, сидя напротив Казимира. Казимир, советую тебе самому положить нож на пол и надеть рубаху.

— Нет, — сказал Казимир.

— Делай так, как он говорит, — велела Мария. — И говори им все, как есть. Может, они поверят. Рагнар, я тебе этого никогда не прощу!

— Нет, — повторил Казимир.

Рагнар кивнул Бьярке. Тот шагнул вперед — Казимир выставил перед собой нож, защищая голой спиной Марию. Бьярке протянул руку, но Казимир, отступив, вывернулся, отскочил вбок, и тут его ударили кулаком в затылок. Он упал, выронил нож, и нож тут же забрали, а самого его подняли на ноги и, прихватив его одежду, вышли с ним — в кладовую, оставив Рагнара наедине с Марией.

— Послушай меня, — сказал Рагнар, присаживаясь на край ложа — Мария отодвинулась вглубь, сверкая глазами. — Ты не так уж виновата, как тебе кажется.

Она презрительно фыркнула.

— Подлец.

— Дело не в этом сопляке, и не в том, с кем ты спишь, и даже не в том, что ты нарушаешь основное положение Содружества, ставя личные интересы выше интересов Неустрашимых, хотя одного этого было бы достаточно… Начинается новая эпоха. Твои представления о власти и целях — из предыдущей эпохи, и нам они больше не подходят. В том виде, в каком они существовали двадцать лет назад, Неустрашимые просто не смогли бы сегодня выжить. Изменился мир, и новое поколение требует новых идей, и сила — за теми, кто первый эти идеи даст. Ты посвятила делу Неустрашимых большую часть жизни — ты последняя из предыдущего поколения предводителей Содружества — ты должна понять. И если ты поймешь все, и поймешь правильно, обещаю тебе, что остальную свою жизнь проведешь ты, если не в приятствии полном, то, во всяком случае, в комфорте.

Бедный Казимир, думала Мария. Бедный мой мальчик. Я во всем виновата. Как унизительно. Мне бы сейчас кинжал. Где же Эржбета? Где?

— У каждого руководителя Неустрашимых есть средства, — сказал Рагнар, чуть понижая голос, — и круг влияния. Где хранятся средства, ты объяснишь мне на словах. А своим знакомым, через которых ты осуществляешь свое влияние, ты напишешь письма, в которых уведомишь их, что отныне они должны подчиняться мне. В благодарность за это я сделаю так, что тебя не будут ни пытать, ни насиловать прилюдно, ни морить голодом или бессонницей. Ты просто примешь постриг и удалишься в монастырь.

— В монастырь? — Мария искренне удивилась. — Постриг?

— Видишь, как отстала ты от событий, Мария. Сколько тебе? Сорок? Сорок два? Еще сто лет назад это был весьма почтенный возраст, но времена меняются, и сегодня это еще не глубокая старость. И тем не менее — ты просто не готова понять… многое. Да, у Неустрашимых есть теперь подвластные им монастыри. И начинание это — даже не мое, а моего предшественника.

— Эймунда?

— Да. Я всего лишь довел дело до конца. Монастыри гораздо удобнее узилищ, острогов, подземелий. Остроги нужно содержать, кормить охрану и заключенных, а монастыри содержат сами себя. Остроги проверяются правителями территорий, а в монастыри правителям ходу нет. В острогах узники быстро умирают, а в монастырях они живут долго — на тот случай, если они нам понадобятся еще раз. И наконец — в остроги сажают насильно, а в монастырь человек отправляется, в понимании народном, по доброй воле.

— За монастырями последуют церкви, как я понимаю? — спросила Мария, презрительно кривя губы.

— Конечно. Библейские притчи гораздо удобнее, как средство управления людьми, чем вера предков. Сегодня это не очень видно, люди не понимают, и мы используем их непонимание — в Полонии, например. Но придет день, когда люди усвоят, что не каждый ручей управляется отдельным божеством, и не каждый лес имеет своего небесного повелителя. И тогда они спросят — для чего живем мы? И тут нам на помощь придет Библия. И мы ответим людям — если вы будете нам беспрекословно подчиняться, хорошо служить — то после смерти вы войдете в Царство Небесное. Ибо мы — правящие вами — наместники единого Бога на земле.

— Ты глуп, Рагнар. Ты сказал «вера предков».

— И что же?

— Это же влияние Церкви.

— В каком смысле?

— До Церкви никакой веры предков не было. Верили кто во что горазд, и никому в голову не приходило, что за веру можно отдать жизнь. Веру сделала священной именно Церковь. Ты смешиваешь понятия, и сам этого не видишь.

— Возможно, это так и есть, Мария. Это ничего не меняет. Эймунд поставил себя главой над девятью предводителями Содружества. Я свел влияние предводителей на нет. У Содружества может быть только один вождь. А будет он римской веры, греческой, или будет поклоняться Одину — не имеет значения. Старые Семьи владеют миром, и будут владеть им в дальнейшем — это главное, Мария. Поэтому ты скажешь мне…

— Нет.

— Скажешь.

Ужаснее всего — средства, которыми она располагала, были небольшие, а люди, ей подчиненные, были малочисленны и не слишком молоды. Рагнар ей не поверит — он переоценивает ее влияние, ее власть — а раз не поверит, значит ее будут истязать. И Казимира тоже.

— Что ты собрался делать с Казимиром?

— Еще не знаю. Польские церкви почти все сожжены. Построим храм, наставим идолов, и если Казимир им поклонится, я, так и быть, сделаю его своим наместником в Гнезно. Это один из вариантов.

— Тебе не позволят.

— Кто?

— Конрад Второй.

— У меня достаточно средств, чтобы купить его нейтралитет. Конрад не любит воевать.

— Папа Римский.

— Бенедикт больше не занимается политикой.

— Откуда ты знаешь?

— Ты что же, думаешь, он в Париж приехал — уговаривать Казимира? Много чести! Нет. Он просто бежал из Рима. Не бежал бы — его бы там убили. Он очень досадил римским норманнам, и они восстановили против него население. Не без моей помощи, конечно же.

Мария отвела глаза.

— Ну так есть мой брат Ярослав, — сказала она.

Рагнар улыбнулся и ничего не сказал.

— У тебя голова не опухнет от стольких забот? — спросила она.

— Даю тебе два часа на размышления, — сказал Рагнар. — Секреты — мне, деньги — мне, людей — мне. Или с тобой будет тоже самое, что с твоей спутницей, только во много раз хуже.

Рагнар встал, подошел к двери, отпер ее, сделал кому-то знак. Один из его людей ввел в спальню Эржбету — со связанными за спиной руками, с разбитым лицом, с растрепанными, с коркой запекшейся крови, волосами, клонящуюся вбок от боли в ребрах. Мария всякое видела в жизни, но тут невольный вскрик вырвался у нее из горла. Двадцать лет состояла — с двумя перерывами — Эржбета при ней, двадцать лет была она символом безопасности и безнаказанности киевской княжны.

Символ толкнули в спину, и он, символ, упал на пол и перекатился вбок со стоном. Рагнар подошел к символу и перевернул его на спину.

Эржбета и Рагнар встретились взглядами. На мгновение Эржбета забыла о боли и о том, что грядет за этой болью, о том, что будет с ней и с Марией. Рагнар быстро распрямился.

— Постой, — сказала Эржбета, едва шевеля окровавленными губами. — Постой.

Голос ее дрожал — похоже было, что от ужаса, но ужас этот никак не связан был с тем, что происходит. Она видела Рагнара раньше множество раз, но душевный сдвиг, случающийся в момент узнавания, произошел только сейчас. И сам Рагнар что-то такое в ней, Эржбете разглядел — только сейчас.

Вошли еще двое и сели — один на ховлебенк возле двери, другой на сундук.

— Два часа на размышление, — повторил Рагнар, бледный и твердый, и вышел.

Мария, не стесняясь троих мужчин, еще недавно — вчера — ее подчиненных, встала голая с ложа, подошла к сундуку, и знаком велела стерегущему слезть. Он не был одним из руководителей — просто охрана. Глядя на ее грудь, он нехотя подвинулся. Мария потянула на себя рубаху, разложенную на сундуке, и в конце концов рванула ее на себя — и выдрала из под арселя угрюмого варанга. И надела. Варанг ухмыльнулся, думая таким образом унизить вчерашнюю повелительницу, но Мария не удостоила его взглядом. Подойдя к лежащей на полу Эржбете, она присела возле нее на корточки.

— Вставай, пойдем в умывальную, тебе нужно… помыть лицо…

Эржбета поднялась с помощью Марии на ноги.

— Э, куда это вы? — спросил варанг с сундука.

— В умывальную.

— Нельзя.

— Тебе Рагнар велел — не пускать в умывальную?

Варанг задумался. Варанг на ховлебенке сказал:

— Вроде бы нет. Но тогда мы с вами. Куда вы, туда и мы.

Впятером они вошли в умывальную.

— Развяжите ей руки, — сказала Мария.

— Нельзя.

— Не будь дураком. Стыдно.

Варанг оглядел Эржбету — худую, с неестественно для женщины развитыми бицепсами, в одной рубахе с оторванными рукавами. Действительно — лука с нею нет, ножа тоже — поэтому бояться, как давеча, нечего. Вынув нож, он разрезал веревки, стягивающие запястья Эржбеты.

Сперва Мария умыла Эржбете лицо, а затем чувствительность в руках Эржбеты восстановилась, и она стала мыться самостоятельно, холодной водой. Все молчали.

Затем вернулись в спальню. Мария на всякий случай оделась полностью и предложила компаньонке весь свой гардероб, из которого Эржбете, выше на голову и худее Марии, мало что подходило.

— Меня застали врасплох, — сказала Эржбета по-гречески.

— Да, я поняла, — откликнулась Мария. — Ты стареешь.

— Эй, вы! — сказал варанг с ховлебенка. — По-шведски или по-славянски нельзя ли? А то мало ли, что вы там болтаете.

— Девичьими секретами делимся, — сказала Мария.

— В закрытом помещении трудно стрелять, — сообщила Эржбета. — А кинжал схватить я не успела. Может и старею. Ребра болят…

— Не злись, Эржбета.

— Служанку и повара они зарезали, — бесстрастно сказала Эржбета.

— Ты боишься за…

— Нет. Не такая она дура, дочка моя. Хорла она у меня, а хорлы наблюдательны бывают. Когда нужно. Один вид этого мезона, с фасада, ей все объяснит. Вот только бы любовник ее не заявился раньше времени. Он-то как раз… да… не в отца он пошел, явно.

— Я надеюсь, что с ней все хорошо, — сказала Мария, изображая участие.

— Да, надейся, — одобрила Эржбета, садясь на ложе рядом с Марией. — Тем более, что кроме как на мою хорлу тебе и надеяться-то больше не на кого. И спасать тебя больше некому.

— Твоя хорла меня тем более не спасет.

— Она может кое-кого уведомить.

— Кого?

Эржбета не ответила. Она была занята растиранием запястий и шеи. Больно, но необходимо.

— Кого? — повторила Мария.

— То-то и оно, — сказала Эржбета, чуть шепелявя разбитыми губами. — Оно самое. Есть только один человек на всем белом свете, который за тебя, старая ведьма, в огонь и в воду пойдет, и гору сдвинет, и долину расщепит. Подумать только, что за все это время ласкового слова он от тебя не слышал. Ни одного.

— Ты о чем? Это брат мой, что ли?

— Брат?… Возможно, вы действительно состоите в далеком родстве по полоцкой линии, но нет, не брат.

— Эржбета, если тебе что-то известно, говори. Времени мало.

— Ты торопишься, понимаю. У тебя встреча назначена важная?

— Эржбета!

— Но ты все-таки попытайся вспомнить имя своего ангела-хранителя. Впрочем, Неустрашимые не верят в ангелов.

— Что ты плетешь!

— А помнишь Тайный Собор в Мюнстере? Снимала ты домик возле самой церкви.

Мария помнила.

— Меня с тобою не было, — продолжала Эржбета, — но ты решила, что опасности нет, и подкупала писцов, и передавала копии другим на хранение, и зарвалась. И церковники, хоть и заняты были дебатами, все-таки обратили внимание, и послали стражу тебя схватить. Ты вышла невредимая, и до сих пор думаешь, а уж двенадцать лет миновало, что ты тогда сама страже зубы заговорила — ловкая какая, изворотливая. И тебя нисколько не удивило, что предводительницу Неустрашимых пришли арестовывать двое, а не дюжина. Их на самом деле было, конечно же, больше, но кто-то остановил остальных! Кто-то тебе устроил гладкую переправу при Стиклестаде — ты думала, это тебе союзники, против Олова объединившиеся, помогли. Да, как же. И кто-то, когда Эймунд готов был тебя убрать, ездил ради тебя в Консталь — уж я-то знаю, поскольку сама с ним ездила, и даже думала, что конец тебе пришел, поскольку успеть было невозможно. Вообще. Но ангел-хранитель успел. Уж не знаю, как ему это удалось! А когда ты строила козни в Полонии и подбивала рольников на мятежи, донос на тебя Ярославу перехватили в двадцати аржах от Киева — а ведь ангел-хранитель твой был тогда женат, занят семейными заботами, и все же оказался на нужном хувудваге, и время подгадал. А ты даже не помнишь его имени!

— Я помню его имя, — мрачно сказала Мария.

— Ну и то радость.

— Не время сейчас об этом говорить.

— Почему же?

— Он сейчас слишком далеко.

— Он в Париже.

— В Париже?!

— Понимаю, ты занята была все это время. С польским наследником. На молодое мясо потянуло касатку. Ты даже не знаешь, кто к тебе в дом ходит.

— Он был здесь?

— Нет, не он. Сын его.

— Когда?

— Каждый день приходил.

— Позволь… Нестор?

— Догадлива ты.

* * *

В помещении слева от кладовой, без окон, происходило неприятное.

Казимир со связанными за спиной руками сидел на ховлебенке в углу. На полу перед ним, посередине комнаты, лежали на спинах — Лех, Ежи, и Дариуш, связанные, во ртах у них помещались кляпы. Небольшого роста тщедушный темноволосый человек ходил между ними, выбирая, помахивая коротким копьем. Присмотревшись к Дариушу, он решил, что лицо у этого парня непримиримое, говорящее о внутренней силе, и с ним будет больше всего возни. Поэтому он остановился именно возле него.

— Я задам тебе несколько вопросов, — сказал он, — а ты на них ответишь. Существует, наверное, некое тайное общество, в Полонии или в Саксонии, решившее посадить Казимира… вот этого малого… на престол, дабы через него управлять страной. Первый вопрос — где находится тот, который послал вас всех сюда, к Казимиру, и как его зовут.

Наклонившись, он вынул кляп изо рта Дариуша. Дариуш провел языком по зубам, почмокал, еще поводил языком, чтобы в рот набралась слюна и не было так сухо, и сказал:

— Вынули из болота кикимору, вытащили у ней из дупы хвост, шерсть на голове пригладили, теперь она ходит, вопросы задает какие-то.

— Понятно. А куда вы его, Казимира, везти собирались?

— Не унимается кикимора, — посетовал Дариуш. — Все пытается сказать что-то, а не получается у нее. Все на зверином языке говорит, а как его поймешь, язык этот.

Коротко размахнувшись, тщедушный человек всадил копье Дариушу в грудь. Дариуш дернулся несколько раз, издал приглушенный стон, и затих.

Тщедушный человек перешел к Леху.

— Теперь ты, — сказал он, вынимая у Леха изо рта кляп.

Лех безумными глазами смотрел на него.

— Ты слышал вопрос. Отвечай, — настаивал тщедушный человек.

Рядом с Лехом завозился и задергался Ежи. Тщедушный посмотрел на него и вытащил кляп у него изо рта.

— Если ты хоть что-нибудь скажешь, — сказал Ежи, обращаясь, очевидно, к Леху, — я тебя на том свете найду. Я у Создателя попрошу, чтоб он тебя в плоть снова загнал, и меня тоже, и буду тебя мучить всю вечность, ты это учти.

Тщедушный презрительно усмехнулся, встал над Ежи, и поднял копье.

— Я сейчас все скажу сам, — пообещал ему Ежи.

Тщедушный улыбнулся, но копье не опустил.

— Говори.

— Te Deum laudАmus, — сказал Ежи. Te DСminum confitИmur. Te ФtИrnum Patrem, omnis terra venerАtur. Tibi omnes Аngeli…[1]

— …tibi cФli et univИrsФ potestАtes, — подхватил вдруг дрожащий Лех. — Tibi chИrubim et seraphim incessАbili voce proclАmant…[2]

— Sanctus, Sanctus, Sanctus, DСminus Deus SАbaoth,[3] — поддержал его Ежи.

— Pleni sunt cФli et terra maiestАtis glСriФ tuФ,[4] — продолжил Лех.

Тщедушный резким движением пригвоздил Ежи копьем к полу. Ежи задергался, заметался, застонал. Ухватив древко обеими руками, тщедушный выдрал копье из пола и из Ежи.

— Te gloriуsus apostolРrum chorus, te prophetАrum laudАbilis nЗmerus,[5] — прошептал еле слышно Ежи.

— Тe mАrtyrum candidАtus laudat exИrcitus,[6] — тихо сказал Лех.

Тщедушный пнул его ногой в ребра, и еще раз.

— Te per orbem terrАrum sancta confitИtur EcclИsia, Patrem immИnsФ maiestАtis; venerАndum tuum verum et Зnicum FМlium; Sanctum quoque ParАclitum SpМritum. Tu rex glСriФ, Christe.[7]

Тщедушный начал наносить удары подряд — в ребра, в бедра, в живот. Лех закусил нижнюю губу и замычал носом. Тщедушный ударил его в голову — и перестарался. Лех потерял сознание.

Казимир почувствовал, что сейчас он сам потеряет сознание, хотя его никто пока что не бил и не колол копьем. И ни одного вопроса ему еще не задали.

В этот момент в дверь постучали. Тщедушный оглянулся, пожал плечами, и подошел к двери.

— Это Бьярке. Открой.

Тщедушный отодвинул засов.

— Мне нужно поговорить, — Бьярке оглядел помещение и кивнул по направлению к Казимиру. И снова оборотясь к тщедушному, добавил, — Выйди на четверть часа. Ну и зверь ты, скажу я тебе… Есть способы проще и добрее.

Тщедушный скептически улыбнулся.

— Выйди, выйди.

Тщедушный пожал плечами и вышел. Бьярке закрыл и запер дверь. Посмотрев некоторое время на лежащих, он подошел к Казимиру и сел рядом на шез. Казимир смотрел прямо перед собой.

— Звери, а не люди, — сказал Бьярке. — Не понимаю я такого подхода. И не знаю, зачем Рагнару такие соратники. Ну да ладно. Ты цел, невредим, и это хорошо. Есть немного времени. Это тоже хорошо.

Он понизил голос почти до шепота, наклоняясь к уху Казимира.

— Послушай, Казимир, я мог бы устроить тебе побег. Но решать нужно быстро. Я отвезу тебя к твоей матери. Что скажешь?

Казимир, и без того бледный, побледнел еще больше. Явная ложь мучителей в такой ситуации — дополнительное унижение.

— Пошел в хвиту, — сказал он.

— Я не пытаюсь тебя обмануть, Казимир. Хочешь верь, хочешь не верь, но у меня есть причины… Мне хотелось бы тебя спасти. Очень серьезные причины. Твоя мать обрадовалась бы твоему спасению. Видишь — эти трое уже умерли. Их и допрашивали-то только для виду, просто чтобы показать тебе, что будет с тобой. Настоящий допрос начнется не сейчас, но скоро — придет Рагнар, и тогда я не смогу тебе помочь.

Господь, прости меня, грешного, подумал Казимир. И дай мне силы, Господь.

— Бьярке, или как там тебя, — сказал он. — Ты, кажется, упомянул мою мать?

— Да.

— Не делай этого больше. Ты недостоин ее упоминать. И ты глуп.

— Не упрямься, Казимир. Из тебя скоро будут железными крючьями вынимать имена людей, верных тебе и твоей матери. И ты их назовешь, все до одного. И скажешь, где эти люди находятся. Понимаешь? И их убьют. Ты слушаешь?

Казимир молчал.

— Мы выйдем из этого дома, я скажу, что веду тебя прямо к Рагнар, и что дело важное и тайное. Пройдем несколько стратов, и я развяжу тебе руки. В стойлах стоят кони, уже под седлами. И мы поскачем в Саксонию.

— А что будет с Марией? — спросил на всякий случай Казимир.

— Не знаю. Марие я помочь не могу, — ответил Бьярке.

И Казимир начал верить. Если бы его обманывали — Бьярке бы обязательно сказал, — и Марию захватим. Значит, Бьярке действительно хочет устроить побег. Но в таком случае побег действительно невозможен. Марию оставлять нельзя. Зачем Казимиру жизнь — без Марии?

— Нет, — сказал Казимир.

— Твоя мать согласилась бы.

— Оставь мою мать в покое. Даже если то, что ты мне предлагаешь — действительно правда, мой тебе ответ — нет. Или найди способ вытащить Марию тоже.

Сказал — и прикусил язык. А вдруг это тоже — подвох? Вдруг Бьярке только что, легко и без пыток, выведал у него, что Мария ему действительно дорога — и теперь при нем, Казимире, будут пытать Марию, которая носит его ребенка, Марию, за которую он готов отдать жизнь?

— Нужно подумать, — сказал Бьярке, поняв, что Казимира с Марией связывает больше, чем просто беззаботные любовные отношения и честь. Еще два месяца назад он бы этому не поверил.

— Бьярке!

В дверь стучали.

— Что еще? — крикнул Бьярке.

— Тебе ищут! Ты здесь нужен!

— Я занят!

— Очень нужен!

— Сейчас посмотрю, что там, — сказал Бьярке, поднимаясь на ноги.

* * *

В «Ла Латьер Жуайез» компания продолжала веселиться. Пили, бренчали на лютне, распевали баркароллы — но сколько ни терлась возле них Маринка, сколько ни улыбалась, стреляя зелеными глазами — ей упорно отказывали во внимании. А примкнуть к разбитной компании ей очень хотелось. Помыкавшись, она в конце концов она решила обидеться и уйти.

На страте бабье лето было в полном разгаре, полуденное солнце начало даже слегка припекать розовую с веснушками маринкину кожу. Внезапно она поняла, почему ее не приняли — суеверная римская публика не любит рыжих женщин! Стало еще обиднее.

Нестор, насмешливый и ленивый, порядком ей надоел за это время. Мать скоро уедет — в зябкий, промозглый осенний Киев — бррр. Маринка боится солнца, но любит, когда тепло. Маринка любит тень южных деревьев в жаркий полдень. И еще Маринка любит, когда ее развлекают — любовью и россказнями. Нестор, дубина, рассказывает ей о древних сражениях, а ведь должен был бы понять, что не сражения интересны Маринке, а кто с кем спал, и почему. Такие истории Нестору тоже известны, но почему-то он их рассказывать стесняется. И еще Нестор грубоват в постели, совсем нет в нем чувственности. Маринка любит чувственность. Также, Нестору следует чаще мыться.

На Рю Ша Бланк Маринка вдруг остановилась, почувствовав неладное. Страт пуст, но он и не бывает многолюдным. Мезон — тот же, что вчера и позавчера, те же окна, тот же фасад. Но — другое настроение нынче у мезона. Мезон выглядит, как глуповатый человек, пытающийся заманить ближнего в ловушку — мол, иди сюда, ничего страшного. И только отчаянно глупый ближний поверит и пойдет, и попадется.

В палисаднике размышляют о естестве и сущности привязанные к деревьям четыре лошади под седлами. Это марьюшкины друзья прибыли, ничего страшного, продолжал уговаривать Маринку глупый мезон. А чего это они здесь делают, ее друзья, в таком количестве, спросила Маринка. А приехали погостить, с фальшивым добродушием отвечал ей мезон. А где мать, спросила Маринка. Ну, где ж ей быть, в «келье» своей, конечно же. Нет, мать не в келье. В келье, в келье, уверял мезон фальшиво. Ты зайди, и сама увидишь. А что если я посмотрю в окно, подумала Маринка. А ты посмотри, поддакнул ей мезон. Зайди в палисадник, калиткой скрипни погромче, подойди к окну, да посмотри, еще и ладонью прикройся, а вон и ставня как раз открыта. Нет, решила Маринка, в палисадник я пока что заходить не стану. А если я залезу вон на то дерево на страте — будет лучше видно, а то мне забор мешает. Посмотрю, что там и как. Ну зачем тебе лезть на дерево, уговаривал ее мезон. Порвешь себе рубаху и поневу только. Не лезь ты на дерево. Еще увидит кто! Женщинам по деревьям лазить не положено, чай не кошки они. И вообще — заходи смело внутрь. Здесь рыжим раздолье. Особенно женщинам.

Маринка подошла к дереву и посмотрела по сторонам. Никого. Подпрыгнув, она ухватила обеими руками нижнюю ветку липы, задрала правую ногу, уперлась в ствол, и попыталась подтянуться. Не вышло. Тогда она задрала и вторую ногу. Повернув голову чуть назад, она сообразила, что все видит, что нужно — солнце как раз светило под нужным углом, а глаза Маринки находились чуть выше забора.

Мать сидит на ложе в спальне Марии. Сама Мария стоит перед мужланистым варангом и кричит на него. Варанг вдруг с размаху бьет Марию по лицу. Другой варанг захлопывает ставню.

Ну ты и сволочь, сказала Маринка мезону, и спрыгнула вниз.

Теперь нужно спокойно подумать, только не здесь. И Маринка, похолодев, зашагала по страту — прочь от мезона.

Легко сказать — идти и думать. Нет, чтобы думать, нужно стоять на месте. А еще лучше лежать. И совсем хорошо — лежать и не думать, а красивый юноша пусть ласкает и развлекает, а не так, чтобы поджилки тряслись.

Пройдя несколько стратов, Маринка остановилась под каштаном неподалеку от грязной, мутной Сейнен.

Мать никогда не заходит в спальню Марии. Незачем, да и по этикету не положено. Тем более странно, что в спальне Марии находятся какие-то варанги, бьющие княжну по лицу. Друзей Мария приняла бы в гостиной, и по лицу бы ее там не били. Значит, в спальню к ней они вошли против ее желания. Поскольку желание и воля у таких людей, как Мария — одно и то же, значит они вошли против ее воли. А если что-то происходит против воли Марии, значит Мария — не та Мария, что была вчера. Это — Мария, которая потеряла власть.

Самое разумное — сделать вид, что меня это все не касается, нанять повозку, и уехать. Можно в Болонью — там, помнится, было хорошо и тепло. Можно в Венецию — там, говорят, тоже хорошо, хоть и холодно зимой. Венеция стоит на каналах, а каналы соединены с морем… хмм… как же оно называется? Влагалитика? Математика? Не помню, но, в общем, противное море, неласковое. Болото, а не море.

Она заметила, что стоит перед домом Нестора. Вот только этого не хватало! Она — тридцатилетняя, независимая, дочь авантюристки и сама авантюристка, опытная, умная — пришла просить помощи у какого-то наивного мальчишки! Чем он может ей помочь? Да ничем. Будет говорить всякие глупости. А кто ей вообще может помочь, и какая именно помощь ей нужна?

Спасать себя? Ну, это просто… впрочем, нет, все деньги — в «келье» у матери. Спасать мать? Просто поделиться с кем-то — вот, мол, какая незадача?

Маринка задумалась.

А! Нестор-то — будет ее искать, пойдет в мезон, а в мезоне эти варанги, его схватят. Вот зачем она здесь. Нужно Нестора предупредить. Вот, это правильно и благородно.

Маринка кивнула самой себе, тряхнула рыжей гривой и, пройдя палисадник, стукнула несколько раз веснушчатым кулаком в дверь.

Открыл ей худощавый мужчина с длинными светлыми волосами, среднего возраста, в купеческой одежде. Сперва она его не узнала, а потом вспомнила — это отец Нестора. Со свердом в руке почему-то, и со свирепым выражением лица.

Отец Нестора убрал свирепость и внимательно на нее посмотрел, после чего посторонился, пропуская ее внутрь, и даже делая пригласительный жест свободной рукой. Закрыв за ней дверь, он снова на нее посмотрел. Маринка оглядела помещение — Нестор, привставший от письменного стола, и двое каких-то гвардейцев, сидящие на сундуке рядышком, смотрящие на нее удивленно. У одного из гвардейцев, который потолще, лицо в крови.

— Что случилось? — спросил Хелье, поняв, что Нестор еще некоторое время будет собираться с мыслями. — На тебе лица нет, Маринка.

— Разве? — спросила она.

— Кто тебя напугал?

— Напугал?… Да, пожалуй. Пожалуй, меня напугали.

— Расскажи.

Она хотела было по привычке поломаться, но сообразила, что, возможно, это будет не ко времени.

— А кто эти люди?…

— Это не важно, — заверил ее Хелье. — Не обращай на них внимания. Им все равно не жить.

Маринка с ужасом на него посмотрела.

— Говори по-гречески, они греческого не знают.

— Я шла домой…

И она рассказала. Хелье несколько раз по ходу рассказа переспрашивал, просил разъяснить непонятное слово или фразу. Выслушав Маринку до конца он повертел головой, покусал губу.

— В общем, понятно, — сказал вдруг Нестор.

— Что тебе понятно? — спросил Хелье мрачно.

— Ежели предводительница Неустрашимых спит с польским наследником…

Хелье уставился на него. Маринка не поняла, кто такой «польский наследник».

— Откуда тебе известно, кто она такая? — спросил Хелье.

— Что ж это, тайна великая, что ли?

— А про польского наследника?

— Мы с ним часто вместе выходили. И приходили. И пили там, в доме.

— И он тебе рассказал?

— Нет.

— Откуда же ты знаешь, что он польский наследник?

— Догадаться было несложно.

— Уточни — ты имеешь в виду наследника престола?

Маринка заинтересовалась. Также, заинтересовались гвардейцы на сундуке.

— Он — наследник престола? — спросила Маринка.

— Да, ну и что? Неплохой паренек, надо сказать. Не злой.

— Кроме тебя, кто еще знает, что он польский наследник?

— Да вроде бы никто. Ну вот вы все знаете. И Неустрашимые узнали как-то. Может, она сама проговорилась. Женщины — болтливы оне. А так — никто не знал.

— Заткнись, — сказал Хелье.

— Люди, — добавил Нестор, — вообще ужасно недогадливы.

— Положим, я знал, — сказал Хелье.

— Откуда? — спросил Нестор. — Ты не видел, ты и в Париж-то приехал только вчера.

— Я знаю, потому что мне знать положено. Перемена власти, стало быть… Ладно…

— А вообще-то надо, наверное, спешить, если что-то делать… — предположила Маринка.

— Это точно, — подтвердил Хелье. — Значит, так. Ты спешишь сидеть здесь с Нестором, и вы никуда не выходите в следующие два часа. Это важно.

— Это почему же? — спросил Нестор.

— Потом объясню. Эй, тати! Повезло вам. Все пойдет по вашему плану. Вы сейчас пойдете туда, куда собирались. Но действовать вам придется без оглядки. Через час обо всем будет знать король.

— Почему это? — спросил Мишель.

— Потому что так нужно. За час, я думаю, вы управитесь. Если не управитесь — из-под земли вас достану, и на мелкие куски распилю. Встать!

Они встали.

— Все, что нужно вам, при вас, надеюсь?

— Да, — сказал Мишель, не веря своим ушам.

Гусь посмотрел жалобно, держась за ребра.

— Умой морду, — сказал ему Хелье. — Вон кружка. Быстро!

Гусь направился к кружке, смочил ладонь.

— Помощь не нужна какая-нибудь? — спросил Хелье. — По башке кому-нибудь стукнуть, свердом помахать?

— Нет, конечно, — ответил Мишель. — Мы свердами не очень… Мы по другой стезе…

— Вот и хорошо. Времени у вас есть — ровно час. Ни минуты больше.

Мишель прекрасно понял, но все еще сомневался. Гусь закончил омовение. Отмылось не до конца, но сойдет.

— Не держись за ребра, толстяк, — сказал ему Хелье. — Ушиблены они у тебя, но не сломаны. Ломку ребер я оставил на следующий раз. Идите же! Даю вам слово, что это не подвох и не ловушка. — Он приблизился к Мишелю. — Дело ваше послужит мне прекрасным отвлекающим маневром. Я заинтересован в том, чтобы оно прошло успешно.

Мишель еще немного подумал и кивнул. Выхода не было. Гусь сомневался, но Мишель потянул его за рукав. Тати вышли.

— Нестор, Маринка, — сказал Хелье. — Я вернусь через два часа.

— Я с тобой, — возразил Нестор.

— Ты мне будешь мешать. Маринка, пожалуйста, сделай так, чтобы он никуда не рвался, и мать твою я доставлю сюда целой и здоровой.

Он подошел к сундуку Нестора и рывком перевернул его на бок.

— Эй! — сказал Нестор неуверенно.

Повозившись, Хелье оттянул второе дно и вытащил из тайного желоба сверд, скованный по традициям Старой Рощи — без кросс-гарда, легкий, со смещенным к рукоятке центром тяжести, с круглым поммелем.

— Ты сам его туда спрятал? — спросил Нестор. — А я все это время его таскал, по всему миру?

Хелье не ответил — был занят, прикидывал планы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ОБЛАВА

Король Франции Анри Первый любил иногда чем-нибудь полакомиться в середине дня, часа за четыре до обеда. Предпочитал он лионские андуйетты, сделанные из внутренностей свиньи — блюдо простонародное — и скрывал это от приближенных. Лакомясь, запивал он блюдо молодым вином, очень терпким — это свое пристрастие он тоже скрывал. Поэтому, когда без доклада, и даже без стука, в маленькую столовую ворвался капитан гвардейцев, Анри вскочил, сверкая глазами, и закричал на него — но капитану явно было не до того, что там у короля лежит, в блюде.

— Как ты смеешь!

— Сир, случилось огромное несчастье!

— Молчать!

— Ограбили казну!

— Выйди!

— Сир…

— Выйди! Я выйду с тобой.

Король вытолкал капитана из столовой и плотно прикрыл за собой дверь.

— Теперь говори.

— Сир, какие-то негодяи связали охрану и увезли все, что хранилось в казне!

— Куда?

— Никто не знает.

— Какие приказы отданы?

— Перекрывают все дороги.

— Это хорошо. Золото — тяжелое оно, быстро его не повезешь. Если дороги перекрыты, значит, есть шанс. Сколько у нас людей?

— Около тысячи человек стоят у всех ворот.

— Сколько в твоем распоряжении?

— Четыреста лучников. К вечеру будет больше. Пьер, твой казначей, в полном отчаянии, рвет на себе остатки волос.

— Прекрасно. Всех связанных развязать и арестовать, и привести сюда. Допрашивать буду я. Остальных раздели на группы по десять человек, и пусть обыщут каждый мезон. Сейчас мы напишем приказы…

Разыскали восьмерых писцов, и за четверть часа приказы были готовы. Король подписывал их крестиком не глядя, продолжая давать распоряжения.

Отряды лучников в кольчугах, и несколько отрядов конников, распространились по стратам, стуча в запертые двери, входя без стука в незапертые.

Один из этих отрядов произвел много шума, выбивая запертую дверь на Рю Ша Бланк, по соседству с мезоном Марии. Это привлекло внимание варангов. Один из охраняющих Марию и Эржбету приоткрыл ставню. Когда отряд подошел к дому Марии, варанги были готовы.

— По приказу короля! — крикнул начальник отряда. — Открывайте!

— Идите с миром! Мы не нарушили ни один закон! — крикнул варанг.

— Открывайте по хорошему, путан бордель!

Варанг открыл дверь. Начальник отряда сунул ему под нос королевский приказ. Варанг не умел читать.

— Ну и что же здесь написано? — осведомился он.

— Здесь написано, чтобы ты посторонился, когда тебя просят, — объяснил ему начальник, — а то по дерьеру врежем.

Варанг собрался было сказать что-то едкое, обидное, но ему действительно дали — сначала в морду, а потом, ввалившись вдесятером, и по дерьеру тоже. Двое его товарищей выскочили из спальни Марии с обнаженными свердами, и один тут же упал со стрелой в горле, а на второго навалились всем скопом и мгновенно обезоружили. Еще двое, сторожившие Казимира в соседней комнате, оказались умнее. Один вылез через окно, второй стал проталкивать Казимира. В этот момент в комнату вломились лучники, и один из них, проявивший наибольшее рвение, подбежал к варангу, выпихивающему польского наследника и оглушил его, ударив пикой по голове плашмя. Успевший вылезти варанг побежал. По нему выстрелили и промахнулись. Отряд распределился по дому. В верхнем уровне обнаружили трупы служанки и повара.

Два лучника вошли в спальню Марии, и один из них сказал ей и Эржбете с шармом, в те времена уже присущим многим мужчинам Франции:

— Жако, я выведу этих женщин на страт, оставлять их здесь было бы негалантно.

— Я…

— Жако, займись делом. Прекрасные женщины, следуйте за мною, если вас не затруднит.

Жако кивнул — женщины были не в его вкусе — и вышел.

— На соседнем страте вас ждет повозка, — сказал женщинам Хелье. — В ней лежит, прикрытый большим куском материи, старый раненый поляк. Поверните по выходе из калитки налево, и затем еще раз налево. Присоединитесь к лежащему в повозке, укройтесь материей, и не показывайтесь, пока я вам сам не скажу, что можно.

— Там Казимир! — сказала Мария, дрожа, показывая рукой.

— Знаю. Сейчас займусь, — сказал Хелье.

Он поклонился — весьма галантно — и вышел.

— Без Казимира я никуда не пойду, — сказала Мария.

Эржбета презрительно на нее посмотрела и пошла к двери. Мария схватила плоский кошель и, открыв сундук, переправила в кошель основные украшения, драгоценности, и пригоршню золотых монет.

Найдя Казимира, который пытался со связанными за спиной руками выскочить из комнаты без окон, но не мог открыть дверь, Хелье кинжалом разрезал веревки, всучил Казимиру шлем, и снял кольчугу через голову.

— Одевай.

— Тебя Бьярке послал?

— Какой еще Бьярке!

— Я без Марии не пойду никуда, — сказал Казимир, пытаясь собраться с мыслями.

— Надевай кольчугу, листья шуршащие! Отныне ты — королевский лучник, если спросят, а я твой пленный.

— Почему не наоборот? — спросил Казимир. — Э! Лех живой еще. Стой!

Он подбежал к Леху.

— Лех, очнись! Эй, дай кинжал! — попросил он Хелье.

— Кольчугу надень! С Лехом я сам…

Освобожденный Лех, пришедший в себя, дико озирался.

— Побег, — объяснил ему Хелье. — Идешь с нами.

Они выскочили в «кладовую». Прямо по центру лежал раненный варанг.

— Сорсьер! — крикнул Казимир, увидев выходящих из спальни Марию и Эржбету. — Ты цела, здорова?

Он хотел кинуться к ней, но Хелье его остановил, схватив за предплечье.

— Лучник! Говори только по-французски. Только! Я не могу быть лучником, они на меня косо смотрят, а наречие я знаю плохо. Варангов не берут в парижские лучники, листья шуршащие!

У лестницы, ведущей наверх, появился королевский лучник.

— Эти люди ни в чем не виноваты, надо бы их отпустить, — сказал Казимир на очень чистом французском.

— Тебя прислали нам в помощь? — спросил гвардеец. — Ты — человек Эсташа?

— Да.

— Подожди немного, не отпускай пока что. Меня зовет капитан, я у него спрошу.

Лучник скрылся наверху.

Эржбета слегка задержалась — подошла к истекающему кровью варангу, присела рядом, вытащила у него из-за гашника кинжал, выдернула из его шеи стрелу, взяла за волосы, посмотрела в глаза, и двумя ударами рукоятки выбила ему зубы. Хотела еще выколоть ему один глаз, но решила, что времени больше нет.

Выпроводив Марию, Эржбету, Казимира и Леха на страт, Хелье вернулся в дом и потянул лучника, ворочающего сундуки в передней, за кап.

— Где капитан? Эсташ говорит, что в этом доме есть потайная дверь, надо доложить капитану.

— Наверху.

Хелье взбежал на второй уровень. Там галдели и искали. Раздался голос капитана:

— Подвал проверили?

Хелье зашел в комнату — «келью» Эржбеты — и положил руку на плечо капитану. Капитан обернулся.

— Сожалею, — сказал Хелье.

И въехал капитану коленом в пах. Глаза капитана широко раскрылись, он согнулся пополам, но крикнуть не успел — Хелье ударил его поммелем в затылок. Капитан рухнул на пол. Хелье перевернул его на спину, перерезал тесемки, которыми плоский кошель капитана крепился к поясу и, убедившись, что королевский приказ в кошеле, быстро вышел.

* * *

Через полчаса в «Ла Латьер Жуайез» вошел варанг в купеческой одежде со свердом у бедра. В иное время разбитная компания нашла бы это забавным, но в данный момент заведение обыскивали лучники — свита Бенедикта приуныла. Противно, когда место, где ты определился на постой, обыскивают лучники.

Хелье обвел компанию взглядом и сразу нашел человека, который был ему нужен. Бенедикт в тунике сидел в шезе с поручнями у самой печи, в глубине — неприметный. Несколько человек встали, преградив варангу путь.

— Дело срочное, — сказал Хелье. — Мне нужно говорить… — он указал глазами на Бенедикта.

— Не расположен, — заявил томный мужчина, с глазами с поволокой.

— Связано с Полонией, — сказал Хелье со значением и зычно.

Бенедикт махнул рукой.

— Сверд… — начал томный.

— Оставь меня, — сурово отрезал Хелье. — Мне некогда.

Томный отошел к другим, оглянулся еще раз на Хелье, и сообщил:

— Какой темпераментный варанг… Мне такие всегда нравятся…

— В двух словах, — сказал Хелье, подходя к Бенедикту (несколько человек последовали за ним на тот случай, если он примется Бенедикта душить), — либо скоро в Полонии будет новый король, либо его там не будет. От тебя мне ничего не нужно. Почти. Речь о небольшой услуге.

Бенедикт улыбнулся.

— Я тебя где-то видел, — сказал он.

— Да, мы знакомы. Позволь говорить с тобою… как это они здесь выражаются?… тет-а-тет.

— Да, пожалуйста.

Бенедикт кивнул свите, и свита отстранилась.

— Против тебя здесь пытались составить заговор, — сообщил Хелье тихо.

— Они постоянно тут балуются, — сокрушенно заметил Бенедикт.

— Тебя хотели сместить.

— Каждый месяц хотят.

— Но в этот раз они пошли дальше, чем обычно, и пригласили стороннего наблюдателя.

— О! И как же оно обернулось?

— С помощью этого наблюдателя они хотели заручиться поддержкой Константинополя.

Бенедикт нахмурился.

— И что же?

— Константинопольский наблюдатель остановился в Венеции, да там и застрял. Но ведь, согласись, раз кого-то они пригласили…

— Кто — они?

— Епископы, архиепископы, и прочая, и прочая.

— Так, так…

— Раз уж пригласили, значит, кто-то должен был приехать.

— Согласен. И кто же приехал?

— Приехал я.

— Не понимаю.

— Одетый константинопольским наблюдателем.

— О!

— Да.

— Они ничего не заподозрили?

— Нет.

— Ты уверен?

— В любом случае, я сказал им, что Константинополь категорически против.

— Но ведь это не так?

— Не так, — согласился Хелье. — Константинополю в общем-то все равно. Зато один могущественный человек, не из Константинополя, заинтересован в твоем пребывании на папском престоле. Ты его устраиваешь. Почему — не знаю.

— Он-то тебя и послал.

— Да.

— Красивый мужчина, небось?

— Ничего, — сказал Хелье. — Не очень. И сварливый часто.

— Молодой?

— За пятьдесят.

— То есть, дук Йарослафф, — предположил Бенедикт.

— Ты проницателен.

— Что ж. Передай ему на словах мою благодарность. Писать я ему опасаюсь, сам понимаешь.

— Да. Но — услуга за услугу.

— Говори.

— Ты отправляешься в Венецию, не так ли?

— Да, завтра утром.

— Замечательно, — одобрил Хелье. — Я тебе завидую.

— Да. Красивый город.

— Не мог бы ты взять с собой еще кого-нибудь, в дополнение к твоей свите?

— Если не много народу…

— Нет, всего двоих. — Хелье подумал. — Или троих. Еще не знаю. Мне ужасно понравилась твоя давешняя речь. Ты превосходный оратор и великий проповедник. Похоже на… даже не знаю, сказать на Аристофана похоже — не сказать ничего.

— Благодарю. Теперь пожалуйста, чуть подробнее по поводу Полонии, если тебя не затруднит.

Они смотрели друг другу в глаза.

Почему Бенедикт сразу поверил Хелье? Наверное потому, что это его ни к чему не обязывало.

— Полонию должен был выручить Конрад Второй, — сказал Хелье.

— Да, но он говорит, что не может дать ни солдат, ни денег. Предложил тысячу пехотинцев. Я согласился, но для Полонии это маловато. Мне вернуться в Рим — как раз хватит.

— Затем Полонию должен был выручить ты сам.

— Нет средств. Все уходит на раскрытие заговоров, интриги, взятки, развлечения, и удовлетворение моих личных мстительности и коварства, — Бенедикт сделал постное лицо. — Полонии мог бы помочь твой дук.

— Но делать этого не станет.

— Почему?

— Не знаю, — честно признался Хелье. — Что-то личное, кажется. Какие-то нелады с нынешней династией.

— Тогда дело плохо. Бедная Полония!

— Насколько я понимаю, — сказал Хелье, — нужны средства, чтобы польские окраинные воеводы, сидящие по своим поместьям обиженные, поднялись бы на защиту христианского принца.

— Да. Средства, по-видимому, немалые, поскольку поляки просты только с виду.

— Мне кажется, я знаю, где такие средства могут иметься, — сказал Хелье. — И я попробую…

— Ты волен поступать так, как считаешь нужным. Со своей стороны хочу тебя заверить, что христианин на троне Полонии в данный момент — предел моих мечтаний. Какая неприятная вещь, однако — политика!

Бенедикт откинулся на шезе, рассматривая Хелье.

— Ты хорошо стреляешь из лука? — спросил он неожиданно.

— Так себе.

— Жаль. Мне нужен персональный лучник, которому я мог бы доверять. Ну так где ж они, мои новые попутчики?

— Сейчас будут. Подожди немного.

Хелье прошел через зал заведения, открыл дверь, и сделал кому-то знак. Вскоре в заведение вошли Нестор и Маринка. Хелье повел их прямо к Бенедикту.

— Ого, — сказал Бенедикт, поднимаясь. — Это… да…

— Что-то не так? — спросил Хелье.

Бенедикт сделал ему знак приблизиться вплотную и сказал на ухо:

— Рыжая она… моя свита терпеть не может рыжих… они думают, что все рыжие женщины колдуньи, и их не разубедишь. А парень симпатичный. Парня возьму, а ее — нет. Ее просто убьют ночью, пока я сплю.

Варанги к свите не сунутся, подумал Хелье. А помимо варангов Нестору, то есть Эржбете, опасаться некого. А уж Эржбета проследит, чтобы к Нестору, то есть к Маринке, не приставали — да заодно уж и к Нестору.

— Я дам ей провожатую, — сказал он. — Она тоже рыжая, но больше седая… И очень, очень суровая.

— Хорошо, — быстро и тихо согласился Бенедикт. — Могу ли я узнать, как зовут посланца киевского дука, которого я устраиваю?

— Хелье.

— А парня, который к нам присоединяется?

— Нестор.

— Красивое имя.

— А женщину…

— Это все равно. Парень, очевидно, твой друг, поэтому даю тебе слово, что до Венеции он доедет целым и здоровым.

— Он мой сын.

— Тогда еще и — неприкосновенным. А что эти рыцари здесь ищут, не знаешь, случайно?

— Королевскую казну кто-то обчистил. Не обращай внимания.

— Ты имеешь в виду, что в казне этой были деньги? — спросил Бенедикт, развеселившись.

— Что-то было. Нестор!

Нестор, озираясь опасливо, посмотрел на отца. Хелье подошел к нему и отвел его в сторону.

— Слушай, Нестор. До Венеции вы доедете без приключений. Найдешь там моего поверенного, зовут его Джулио Мероло. Запомнил?

— Джулио Мероло.

— Он купец. Вот тебе письмо к нему. Возьмешь у него столько, сколько тебе нужно. И прямиком в Болонью. Через несколько месяцев я там буду, и если узнаю, что ты все это время бездельничал, надеру уши.

— Отец, я… видишь ли…

— Ну?

— Я про Маринку…

Хелье покачал головой. Кто о чём.

— Я, честно говоря… В общем, она мне надоела.

— Так это еще лучше, — сказал Хелье. — Доедете до Венеции, а там она с матерью поедет куда-нибудь. А ты в Болонью, и учись.

— Я не об этом. Я бы хотел на ней жениться.

— Тебя не поймешь.

— Но она не хочет.

Хелье сделал строгое лицо.

— Разберетесь сами, — сказал он. — Хватит с меня. Я… э… уважаю твой выбор, или как там… Вон сидит наш давешний проповедник, надо бы его попросить повторить… про отцов и сыновей…

— А то, что ты человек Ярослава, я давно подозревал.

— Я не человек Ярослава. Я сам по себе.

— Но ты все равно смешной и забавный. Рад тебя видеть, и расставаться не хочется.

Хелье засмеялся и обнял Нестора.

* * *

— Сейчас Хелье попросит тебя встать и зайти в заведение, — сказала Мария шепотом на ухо Эржбете. Обе лежали на животах, укрытые холстиной. — Тебе придется куда-то ехать, возможно в Венецию. Это ничего. Но ты сама понимаешь — пока Рагнар жив, нам с тобой есть, чего опасаться. Сейчас к нему подступиться нельзя. Но выбери день, и выбери момент.

— Да, — тихо ответила Эржбета.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. СТАРАЯ РИМСКАЯ СТРАДА

За два квартала от городских ворот Хелье перегнулся назад и потрогал рукой чью-то голову, или плечо, прикрытое холщовой тканью. На дне повозки зашевелились, заерзали, и приняли сидячее положение — Казимир, Кшиштоф, Мария, и Лех.

— Почти, — сказал им Хелье.

Затем он подогнал повозку к южным воротам, чугунным, врезанным в деревянную городскую стену, и помахал усиленной десятью лучниками страже.

— Куда путь держим? — спросила стража.

— В Бельжик, — ответил Хелье.

— Почему ж через эти ворота?

— В обход, а то на севере разбойников много.

— А вы случайно не те, что казну обокрали?

Хелье засмеялся.

— Если бы мы обокрали казну, мы бы ехали сейчас не в Бельжик, а в Венецию хвестовать.

Раздались смешки, стражники оценили шутку. Они тоже хотели в Венецию хвестовать.

— А все-таки проверить надо, — сказал один стражник.

— Проверяйте.

Стражник обошел повозку, приподнял холстину, потрогал пикой дощатое дно.

— Да, — сказал он. — Если и обокрали казну, то не короля нашего, а пейзана какого-нибудь. Ничего у вас с собой нет. Эй, там! Пропустите их! Лишние рты едут!

Стражники засмеялись и открыли ворота.

В деревушке на берегу Сейнен, уже в сумерках, Хелье продал перевозчику повозку и лошадь за треть цены, а затем выдал ему золотом значительную сумму, за которую перевозчик согласился везти всю компанию не на другой берег, а по петляющей Сейнен на север несколько миллариумов, с условием, что Хелье будет помогать грести.

Кшиштоф в первый раз за все это время застонал, когда Казимир, Лех и Хелье переносили его в лодку.

Мимо Шайо они проследовали уже в полной темноте, и еще через час прибыли в окрестности Сен-Дени. Знаменитой базилики там еще не было, было лишь кладбище с прахом двух Клови.

В полумиллариуме от кладбища ютились несколько мезонов — брошенное поселение. Тем не менее, в одном из мезонов горела свеча, а позади располагались стойла. Стуком в дверь Хелье разбудил задремавшего на шезе хозяина — человека пожилого, степенного, и явно шведского происхождения. Протиснувшись внутрь, Хелье показал хозяину сперва амулет на серебряной цепочке, с изображением сверда и полумесяца, а затем бумагу, на которой значилось:

«Предъявителю выдать любые повозки и столько лошадей, сколько он потребует. Добронега».

Хозяин отпер шкаф, достал из него несколько бумаг, нашел нужную, и тщательно сверил почерк. Почерк оказался неподдельным.

— Мне нужна прочная крытая повозка с парой лошадей, — сказал Хелье.

— Сейчас будет.

— А бумагу?

— Бумагу я оставляю у себя.

— Зачем?

— Такое правило. На каждой подставе нужна новая бумага. А иначе каждый желающий по одной бумаге будет годами ездить туда-сюда, даже если в немилость впадет.

Хелье не стал спорить. Ему не было жалко бумагу — таких бумаг, если нужно, у него будет хоть сотня, подумаешь! И хотя ему было теперь не до смеха, он все же представил себе, как встречает какого-нибудь рядового Неустрашимого и передает ему бумагу, в которой значится, «Получателю сего завтра в полдень пойти и дать пенделя Конраду Второму. Добронега».

Амулет, некогда привезенный им из Константинополя, Хелье повесил себе на шею. Временно. До прибытия в место назначения. Лошади Неустрашимых пошли ходко. Через полчаса Хелье обернулся и помахал рукой. Казимир вылез вперед и сменил Хелье.

— До рассвета будем в Льеже, надеюсь, — сказал Хелье. — В город не въезжай, разбуди меня.

В крытой повозке было темно и тихо, только Кшиштоф постанывал.

— Ему бы надо сменить повязку, — подал голос Лех.

— Помолчи, — сказал Хелье.

Он был уверен, что Мария не спит, но говорить с ней не хотелось, и она вела себя умно — молчала. Она вообще умная. Беспрекословно написала бумагу, к примеру. Хотя с другой стороны — что ей еще оставалось? Хелье определил, где лежит Кшиштоф, где сидит Лех, и где, привалившись к стене и обхватив руками колени, затаилась Мария, и растянулся на капе вдоль борта повозки, подложив под голову совершенно дурацкий галльский купеческий головной убор. И сразу уснул.

Через некоторое время Казимир обернулся и позвал яростным шепотом,

— Лех! Лех!

Лех перебрался ближе к переду повозки.

— Смени меня.

Лех принял у него вожжи. Казимир, стараясь никого не задеть, перебрался в конец, к Марие.

— Эй, — сказал он, нащупав ее плечо.

— Завтра поговорим, при свете, — сказала Мария шепотом. — Поспи пока что.

— Нет, я хочу…

— Завтра. Ехать нам долго, времени хватит на все. Поспи.

* * *

На рассвете Хелье проснулся и сел. В голове шумело. Повозка стояла на обочине. Отсутствовали Казимир и Лех.

— Что происходит? — спросил он.

— Они вышли, — ответила Мария.

— Погулять?

— Поссать, наверное.

— Листья шуршащие, — сказал Хелье. — Нашли место.

Он выпрыгнул из повозки и посмотрел по сторонам. Казимир возвращался из леса, поправляя на себе одежду. Хелье замахал ему рукой, чтобы он быстрее шел. Казимир не понял, чем и раздражил Хелье.

— Где Лех? — спросил Хелье. — Ты его убил?

— Сейчас будет.

— Я просил тебя разбудить меня перед рассветом. Где Льеж?

— Наверное, там, — сказал Казимир, показывая рукой направление. — А что?

— Во-первых, мы медленно едем. Во-вторых, останавливаться здесь нельзя.

— Почему?

— Потому что мы оставили след. У нас не было выхода. Следующий всадник, воспользовавшись той же подставой, расспросит хозяина, и тот покажет ему бумагу, в которой написано, что Мария следует по этой дороге. И погоню снарядят тут же. Я рассчитывал пройти еще как минимум три подставы, а теперь по твоей милости нам нужно будет искать другие пути! Сколько мы потеряли — час, два?

— Я не знал. Тебе следовало меня предупредить.

— Рассвет есть, а Льежа нет. Почему?

— Лех медленно правит, он неумелый.

— При чем тут Лех? Я дал вожжи тебе.

— А я передал их Леху.

И этот сопливый своенравный расстрига собирается быть в Полонии королем, подумал Хелье. Бедные поляки, мне вас жалко.

Через два часа прибыли в Льеж, маленький город, очень некрасивый. Лошадей Хелье тут же продал ремесленнику за полцены, а повозку загнали на плотничий двор, и плотник, пожав плечами, разобрал ее под руководством Хелье на составные, перепилил оси, демонтировал крышу, разбил колеса. Теперь, если и собирать повозку, в которой Неустрашимые могли бы признать свое имущество — займет это неделю или две.

Определив компанию в подобие крога, с отдельной комнатой, в которой Кшиштофа положили на ложе, Хелье нашел лекаря. Пока лекарь промывал Кшиштофу раны, приговаривая «не очень опасно, вся рана в бок ушла, а важных органов в боках нет», Лех, размышляя над тем, почему Казимир и незнакомая женщина все время держатся вместе, и кто она такая — женщина, которую варанг, руководящий побегом, назвал несколько раз «княжна», спросил у Казимира:

— Казимир, а что сталось с остальными?

Казимир мрачно посмотрел на него и ничего не ответил.

На местном рынке, у реки по прозванию Маас, петляющей больше, чем Сейнен, и противно пахнущей, Хелье, ищущий случая организовать дальнейшее путешествие, неожиданно встретил знакомого готта, купца, промышлявшего в свое время в Новгороде.

— Новгород? — купец сделал кислое лицо, пожал плечами, помотал головой. — Забудь. Подавал когда-то большие надежды, но нынче он уж не тот. Хорошим товарам в Новгороде хода нет. А Прагу на Влтаве захватили себе работорговцы.

— Ну да?

— Ужасно. Ты представить себе не можешь, друг мой — как это противно. Работорговцы — это не купцы, они позорят честь купцов! Страшный, жестокий народ. В древние времена они вынуждены были торговать людьми тайно, похищать, прятать, сговариваться. Сейчас они просто покупают людей по всей округе, и открыто, на рынке, среди бела дня, перепродают их — и каждый ждет, когда приедет южный гость — эти платят лучше всего, у халифов золото без счета. И стоят понурые парни и девки, глаза опущены, и подходит такой халиф… глаза б мои не смотрели… товар руками щупает, будто это не люди, а яблоки или редька.

Хелье подумал, что, наверное, и похищают тоже, а не только покупают, и, возможно, свободных похищают чаще, чем холопов. Дело привычное — в Киеве работорговые караваны останавливаются постоянно.

— А куда ты нынче путь держишь, Жигмонд?

На самом деле купца звали Зигмунд, но он почему-то предпочитал венгерский вариант своего имени. И обрадовался, что Хелье помнит.

— В Магдебург, с обозом.

— Большой обоз-то?

— Десять повозок.

— Охрана есть?

— Да, солидная. Яд от разбойников еще не придумали, только от крыс.

— А почему не морем?

— Пираты лютуют последнее время.

И засмеялся. Хелье тоже засмеялся, из вежливости.

— Быстро едете?

— Нужно успеть, пока настоящие холода не настали.

— Попутчиком нельзя ли к вам?

— Конечно, что за вопрос.

— У меня спутники — племянник мой, жена моя, и двое мужчин, старые друзья. Один из мужчин ранен, но легко.

Жигмонд подумал, развел руками, и согласился.

Вернувшись в крог, Хелье объяснил положение спутникам. Казимир, вознамерившийся бриться, выслушал и сказал:

— Я сейчас, я только…

— Нет, — возразил Хелье. — Меньше вероятности, что тебя узнают. Тебя зовут Густав, ты саксонец, мой племянник. Княжна, ты моя жена, и зовут тебя Хвеба, ты из гречанок. Лех, тебя зовут Лех, и ты поляк. Кшиштофа зовут Дедушка. Люди мы мирные, никогда не вступаем ни в какие драки, не рассуждаем о сражениях, политикой не интересуемся. Пойдем, я вас познакомлю с новыми друзьями.

Когда Кшиштофа погрузили в повозку, он поманил к себе Казимира и спросил,

— Казимир, кто эта добрая женщина, что путешествует с нами?

— Это моя невеста, — ответил Казимир. — Ее зовут Сорсьер, и она из знатного рода.

Слегка шокированный таким положением грунок, Кшиштоф умолк.

Через два часа обоз выехал на страду, сопровождаемый десятью вооруженными конниками. Ехали без остановок до самого Аахена, страшнейшей помойки, давно забывшей, что два столетия назад, под именем Ла Шапель, была она, помойка, имперской столицей самого Шарлеманя. Огромный плоский паром в четыре захода переправил обоз через легендарный Рейн. На противоположном берегу ждало путников самое настоящее чудо. Городок Кайзерверт, маленький, тщательно спланированный, сверкал чистотой. Кастеллум, который во время оно римские легионы решили не штурмовать — ну его — перестраивался несколько раз, и ныне являлся скорее достопримечательностью города, чем крепостью. Мощеные штрассе жители мыли каждый второй день специальными щетками. По вечерам команда разносила и пристраивала в крепления на стенах кирпичных домов факелы. На паперти романской церкви, сбоку, чтобы не мешать прихожанам входить, стоял одетый в рваное, но совершенно чистое, тряпье городской нищий, одобренный властями и имеющий что-то вроде лицензии, с чисто вымытой кружкой в руках. Сточные канавы по бокам штрассе перекрыты были по верху деревянными щитами со слоем извести. По главной, миниатюрной, площади прогуливались променадно нарядно одетые пары, держащиеся степенно вне зависимости от возраста. Постоялый двор, в котором путники остановились на ночлег, помимо чистого, приятно пахнущего свежей едой крога, имел два уровня хорошо распланированных жилых помещений — ни соринки. Румяная горничная, приписанная хозяйкой двора к купеческому обозу, расторопная и глупая, не уловила тонкостей заминки, возникшей в коридоре у двух дверей — одну спальню отвели Дедушке, Леху, и Густаву, вторую супругам. Казимир рвался провести ночь с Марией, княжне было невыносимо неудобно (возможно первый раз в жизни), а варанг смоленских кровей улыбался мрачно. Княжна понимала, что нельзя нарушать конспирацию (дело было не в конспирации, конечно же), а Казимир понимать отказывался. И когда горничная ушла хлопотать, а Лех и Дедушка удалились в свою спальню, Хелье сказал сквозь зубы:

— Княжна, уйми своего любовника, если не хочешь, чтобы я увез его в Прагу и не продал в рабство халифам.

Мария подошла к Казимиру вплотную и что-то шепнула ему на ухо.

— Какого лешего! — возмутился Казимир.

Она снова что-то шепнула.

— Я сам могу! Подумаешь — провожатый!

Она зашептала яростно. Хелье решил, что будет делать вид, будто не слышал этой реплики. Так оно спокойнее. Казимир еще некоторое время постоял, лиловый от злости, и ушел в спальню к Леху и Кшиштофу, хлопнув дверью.

— Проше, пани, — сказал Хелье насмешливо, распахивая дверь и отходя чуть в сторону.

Она вошла в спальню. Хелье последовал за ней, задвинул засов. Мария направилась к ложу и села на него.

— Жалко, что здесь нет бань, — заметил Хелье, скидывая сленгкаппу и садясь — у самой двери. — Здесь моют все, кроме себя самих.

— Я очень устала, Хелье, — сказала Мария.

— Отдохни, княжна.

— Я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал.

Хелье зевнул.

— Да, — сказал он. — Я тоже тебе благодарен за все, что ты для меня сделала.

И растянулся на сленгкаппе поперек двери.

— Хелье.

— Да?

— Подойди. Сядь рядом.

— Мне сидеть рядом с тобой? Нет, для меня это слишком большая честь, княжна.

— Пожалуйста.

Хелье поднялся, подошел, и присел на край ложа. Чистое белье, мягкая постель — хорошо бы на таком поспать после четырех недель галльского беспросвета, соломы, грязных простынь, подлых запахов.

— Я знаю, ты на меня в обиде, — сказала Мария. — Все эти годы были…

— Княжна, я вывез тебя и твоего любовника из Парижа, я доставлю вас обоих к какому-нибудь престарелому польскому вельможе, я найду средства, с помощью которых твой любовник сможет снарядить войско и даже, если удача будет на его стороне, захватить польский престол. В благодарность за это я прошу тебя избавить меня от объяснений, поскольку они ни к чему приятному ни тебя, ни меня не приведут. И мы оба достаточно взрослые люди, чтобы это понимать.

— Я не об этом… Я потеряла все, Хелье — у меня ничего нет, чем я могла бы тебя отблагодарить.

Она не сказала «кроме», но, очевидно, это подразумевалось. А может и нет. Даже скорее всего — нет. Она и сама не знала, подразумевает она это «кроме» — или нет. Но Хелье все равно разозлился и резко встал.

— Княжна, могу, заметь, сказать тебе только одно…

Он замолчал. Это дирово «заметь», всплывшее из глубин памяти, сгладило гнев, и даже слегка рассмешило Хелье. Мария ждала, что он ей скажет, одно.

— Давеча в Париже ограбили королевскую казну, и меня это беспокоит, — сказал Хелье. — Мне жаль короля, да и вообще. Нужно было остаться и помочь королю найти грабителей.

Он замолчал. Мария смотрела на него странно. Пламя свечи, оставленной горничной на столике в углу, вдруг закачалось от сквозняка. Хелье подошел к ставне и прикрыл ее.

— Вообще-то, княжна, у меня есть к тебе одно забавное предложение, — сказал Хелье, повеселев. — Твой брат Ярослав благоволит ко мне последнее время, уж не знаю почему. Я располагаю кое-какими средствами, да и друзья у меня есть состоятельные. Не богатые, но состоятельные. Ибо просто богатство — грех. Да, так вот. Мы могли бы доставить Казимира… к тому самому польскому вельможе… а затем уехать в Константинополь. Ты и я. Средства мои обеспечат нам приятную жизнь. Мы будем гулять с тобой под сенью деревьев константинопольских парков и подшучивать над прохожими. Будем ходить в театр. Будем читать друг другу на досуге всякие фолианты. Будем слать письма нашим многочисленным друзьям, в коих будем описывать разные смешные случаи из столичной жизни. К нам будут ездить гости. Ты будешь носить самые богатые греческие наряды, а я буду убивать всех, кто посмеет посмотреть на тебя сладострастно, и это тебя развлечет. Мы заведем переписку с твоим братом, ему, я думаю, будет приятно, что сестра его не занимается больше политикой. Чем не жизнь? Что скажешь, княжна?

Хелье улыбался.

— Хелье…

— Да или нет?

— Константинополь через два года будет принадлежать либо фатимидам, либо багдадским халифам, либо сельджукам, — сказала Мария, и поняла, что сказала глупость — не политическую, но бытовую.

— А мы его отвоюем, — весело возразил Хелье. — Также, вовсе не обязательно жить в Констале, можно и в Венеции. Там, правда, зимой противно, но это ничего, справимся. А остальные пусть воюют вволю — поляки с поляками, Ярослав с готтами, сельджуки с халифами, фатимиды с Консталем, Папа Римский с маврами сицилийскими, Конрад с Анри, племянник Анри с Англией. Купим тебе нескольких холопок, и ты будешь их бить время от времени по рожам. А?

— Хелье, я виновата перед тобой.

— Нисколько. Спи, княжна, устала ты. А я, пожалуй, пройдусь.

Он подошел к двери, подобрал сленгкаппу, отодвинул засов, оглянулся на Марию, сказал, «Запри дверь, я недалеко, если что понадобится, спустись в крог», и вышел.

Некоторое время Мария сидела на ложе, пытаясь распутать мысли. Ничего у нее не получалось. Затем ей показалось, что по коридору кто-то ходит. Она стянула сапожки, на цыпочках подошла к двери, и прислушалась. Нет, никто не ходил по коридору. В соседней спальне — нет, тоже показалось. Казимир не знает, что Хелье вышел. Или знает? Стоял у двери, прислушивался, ждал, и вот услышал поступь, слова «запри дверь», снова поступь. Еще подождал, и сейчас выйдет, и зайдет к Марие, и запрет дверь, и наконец-то можно будет побыть с ним вдвоем.

Никто не приходил. Казимир, изможденный, утомленный путешествием, напряжением, двусмысленностями, неудовлетворенным желанием — спал как убитый.

В кроге болталась годящаяся в дело хорла, но Хелье не стал ее звать — с некоторых пор он не мог смотреть на продажных девок без содрогания и тоски. А соблазнить какую-нибудь обычную женщину — можно, но — немытый, дурно пахнущий, он был самому себе противен, и по мальчишеской наивности в таких вопросах почему-то решил, что будет противен и ей, обычной женщине, хотя, конечно же, Кайзерверт — не Консталь и не Киев, нравы другие, проще.

Он уснул в кроге, привалившись к стене, а проснулся на рассвете. Тело ломило от усталости, и он решил, что обязательно доспит в повозке.

* * *

Путешествие в Ханновер по той же римской страде заняло несколько дней. Четыре раза, по наблюдениям Хелье, обоз обгоняли гонцы Неустрашимых — по одиночке, иногда парами. Расспрашивали купцов. Один гонец, обнаглев, попросил даже разрешения заглянуть в крытые повозки. Вооруженная охрана обоза выказала ему огромное удивление, и он уехал ни с чем. Два раза попадались работорговые караваны, следующие в противоположную сторону.

В Ханновере Хелье поблагодарил Жигмонда за гостеприимство и сказал, что держит путь в другом направлении, нужно ему навестить знакомых, прежде чем следовать в Магдебург. Затем он купил у одного из местных оптимистов крытую повозку, и тут же, по соседству, пару лошадей. Следовало торговаться — средства кончались.

Повозка устремилась на север по одному из ответвлений римской страды, уже, неустроеннее, чем основная магистраль. Хелье справедливо решил, что на этой страде их искать не будут — зачем польскому наследнику север, ему нужно в Полонию.

Делая короткие передышки, ехали неуклонно к Балтике, и это чувствовалось — октябрьский ветер содержал в себе, помимо холода и влаги, привкус соли. В маленьком городке в пяти миллариумах от моря Хелье устроил путников на отдых в заведении, совмещавшем в себе крог, постоялый двор, хорлов терем, и подобие торга, и сказал, что вернется к вечеру. В промозглых, неуютных этих краях Неустрашимые не промышляли — им здесь не на что было позариться.

Взяв на время за небольшую плату у местного конюха единственную в селении лошадь, Хелье оседлал ее и верхом отправился в Росток, как его здесь называли, или Ростоцк, как назвал его тот, кто первым там поселился во время оно, лет двенадцать назад.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. РОСТОЦК

Небо затянулось светло-серыми облаками. Хелье надвинул шапку, купленную в Ханновере, на уши, обмотал шею судариумом из толстой материи, и пригнулся к гриве коня. Коню тоже явно не нравилась погода, он поводил ушами и ржал невнятно. Опытные всадники умеют распознавать настроение коней. Хелье был опытный всадник, но распознавать настроение коня по тому, как он ушами машет или глазами зыркает было ниже его достоинства.

Померань… Местность называлась — Померань. Вот уж точно, подумал Хелье, всем Помераням Померань.

Редкий лес вокруг не спасал от ветра, а тут еще и дождь пошел — сильный, и совершенно равнодушный к настроению коня и всадника. Хелье замычал от ненависти к регионам с неудобным для проживания климатом. Стало заливать глаза. Он умерил бег коня и попытался думать о чем-то приятном, о теплом взморье, например, о цивилизованных людях, о пиниях, но приятное показалось ему вдруг сказочным и недосягаемым. Он понял, что на душе у него пасмурно, и понял почему, и стал ругать сам себя. Да, он мотался по всему миру, и даже в этих краях бывал — чего ж раньше не заехал, просто так, по-дружески? Не хотел нарушать… что?… идиллию? покой?… это не оправдание! Он утешал себя мыслью, что обычная жизнерадостность друга сведет на нет все пасмурные мысли, и станет хорошо и легко.

Показался склон, и на вершине его весьма эффектно выглядящий на таком расстоянии слотт с круглой башней, скорее всего декоративной, обнесенный стеной. Справа по ходу открылись какие-то хилые огороды — очевидно те, от которых слотт кормился. Слева расположился сероватый луг, и на нем паслись в меру упитанные коровы, и какой-то… леший его знает… управитель, распинал пастуха, а пастух тупо возражал и оправдывался. Услышав топот копыт и увидев всадника, пастух и управитель замолчали и вытаращились. Хелье остановил коня и сполз с него — спрыгивать боялся, было скользко, мокро, и как-то глупо кругом — еще ногу подвернешь!

— Добрые люди, мир вам! — сказал он на саксонском наречии. Исчерпав таким образом свои познания в этом направлении, он перешел на шведский, — Скажите, как зовут хозяина этого жилища? — Он показал рукой на слотт и повторил вопрос — по-славянски и по-французски, и начал было выстраивать в уме латинскую фразу, как вдруг управляющий перебил ход его мысли, сказав по-славянски:

— Хелье? Я не ошибаюсь?

— Ты, Годрик, никогда не ошибаешься, — узнав голос и радуясь, заверил его Хелье. — Ты, если за что берешься, делаешь все до конца. Вот, кстати, не мог бы ты остановить дождь? Дам два золотых дуката.

Годрик с серьезным видом посмотрел на небо.

— Я подумаю, — ответил он без улыбки.

Сколько ж ему — сорок пять, пятьдесят, подумал Хелье. Держится хорошо. Спина прямая. Осунулся. Морщин много. Руки в жилах. Глаза красноваты — либо от дождя, либо пьет.

— Кошелька твоего придержатель дома?

— Дома, — ответил Годрик. Видимо, он хотел что-то добавить. Но не добавил.

— А я вот приехал его проведать, — сказал Хелье.

— Вижу. — Годрик и к этому хотел что-то добавить. И добавил, — Не только за этим.

— Как он? Все такой же?

— Хмм… — Годрик повернулся к пастуху. — Иди, иди к коровам. — И снова к Хелье. — Я вот тут земли прикупил, хозяйством обзавелся, да и женился. И четверо детей у меня, а жена не очень умная, но этого следовало ожидать — германцы они ведь сухопутный народ, понятия у них нет.

— Так, стало быть, поле это твое?

— Да.

— А слотт?

— Слотт Дир купил, перестроил, а потом еще раз перестроил.

— Ты у него больше не служишь? — спросил Хелье, ведя лошадь под узцы и шагая с Годриком в ногу.

Годрик помолчал, а потом сказал:

— Хелье, ты, когда Дира увидишь, будь с ним добрее.

Хелье даже испугался.

— Что значит — добрее? Что ты имеешь в виду?

— Добрее.

— Не понимаю. Что с Диром, Годрик? Он сошел с ума? Или стал колдуном? Может, он изувечен? Да ты не молчи!

— Нет, ничего такого, — Годрик улыбнулся. — Ничего такого страшного, не бойся. И еще, когда мы придем, он будет на меня покрикивать, мол, неповоротливый я, ленивый, старый и глупый, чтоб быстрее подавал, огонь поуправистее разводил, и прочее — так ты не обращай внимания.

— Так ты все-таки служишь ему?

— Нет. Но он… Дир… делает вид, что служу. Особенно когда гости у него, что не так уж часто случается последнее время. И то — спокойнее оно.

— Ничего не понимаю, — сказал Хелье.

— Поймешь.

Ворота крепости стояли распахнутые.

— Давай я пока что твоего топтуна привяжу, — сказал Годрик, беря коня под узцы. — Дир скорее всего в малой гостиной, в первом уровне, справа. Как пойдешь по анфиладе, так направо шагов через сто сорок.

— Что он делает целыми днями? — спросил Хелье.

— Раньше у него был чтец, — сообщил Годрик. — Но он ушел.

— Почему?

Годрик промолчал.

— А ты ему не читаешь?

— Он говорит, что у меня голос скрипучий.

И Хелье вошел в слотт и проследовал через анфиладу со сводчатыми окнами — зал, следующий зал, и вот чуть приоткрытая дверь справа, огромная и тяжелая.

А «малая гостиная» действительно оказалась малая, в высоту больше, чем в длину и ширину. В печи горел огонь. У стола, заваленного объедками, на скаммеле с могучей спинкой помещался огромный спящий мужчина, пузатый, с заплывшей шеей, с лысым лбом. В мужчине этом Хелье в конце концов признал Дира — веселого, подвижного, ловкого, никогда прежде так зычно и влажно не храпевшего. На севере, да еще и у холодного моря, жить вредно, подумал Хелье растерянно. Надо его отвезти в Корсунь или в Консталь — он похудеет, обрастет волосами…

Он снял с плеча бальтирад со свердом, который зачем-то прихватил с собой (сражаться в этих местах не с кем, даже разбойники не заезжают), положил сверд на второй ховлебенк у стола, присел, и стал рассматривать спящего Дира. И вспоминал — почему-то ему показалось важным вспомнить как можно больше виденных им случаев дирова атлетизма. Вспомнил, как Дир плавно и быстро мог забраться по стене дома на крышу. Как он перемахивал во время стычки через стол, одним прыжком, и приземлялся мягко, беззвучно. Как легко уворачивался, всем огромным, мускулистым телом, от ударов. Как один раз они с Диром бегали наперегонки на спор — и Дир выиграл. И как Дир с Анхвисой на руках и Светланкой на плечах делал пируэты, пританцовывал, и прыгал пластично — изображал полет валькирий из саги о нибелунгах, смеясь и доказывая, что германский эпос целиком вышел из каких-то ростовских бабьих россказней. И какая невиданная сила была у Дира. Впрочем, вероятно, сила сохранилась.

— Дир, — позвал Хелье.

Дир продолжал храпеть.

— Дир! Дир, ети твою мать!

Дир захрапел громче. Хелье положил руку на неприятно грузное, оплывшее жиром, колено и потряс.

— А? Годрик, пошел вон! — сказал Дир, открывая глаза.

Он завозился, закряхтел, повернул голову, и уставился на Хелье.

— Где Годрик? — сурово спросил он. — Годрик, ты где? — крикнул Дир. — Почему в доме посторонние! Ты кто такой? — спросил он у Хелье. — Тебе чего надо? А?

Он снова завозился, и попытался подняться, опираясь на поручни скаммеля. С третьей попытки ему это удалось.

— Ты что…

Он протер глаза. Распрямился. Еще раз протер глаза.

— Хелье? — спросил он неуверенно.

Хелье чуть пошевелил рукой в знак приветствия.

— Хелье!

Дир ринулся вперед, зацепился ногой за ножку стола (Хелье вернул в изначальное положение начавший опрокидываться стол), и стал грузно падать. Хелье вскочил и поймал его за предплечье, но Дир был неподъемно тяжелый, и он только замедлил его падение. Дир тут же стал с энтузиазмом подниматься, бормоча, «Хелье, Хелье», опираясь рукой и коленом, меняя положение, хватаясь судорожно за ховлебенк (сверд Хелье упал на пол вместе с бальтирадом). Поднявшись, тяжело дыша, он улыбнулся, показывая редкие гниловатые зубы.

— Хелье! Друг мой единственный!

Дир распахнул объятия. От него, в прошлом чистоплотного, несло застарелым потом. Хелье это не смутило. Все-таки это был Дир, большой, глуповатый, добрый, смешливый. Хелье обнял друга.

— Задушишь, хорла, — сказал он.

Да, силы у Дира не поубавилось. Но как же так, поселяне, а? Вот ведь недавно виделся Хелье с Гостемилом — месяцев семь или восемь назад — Гостемилу за пятьдесят, а он все такой же энергичный, стройный… молодой. А этому — сорок два или сорок четыре. И такая развалина.

— Постарел ты, Хелье, дружок, постарел, — забасил Дир. — Хлипкий ты стал, похудел, что ли? И волосы потемнели.

— Мокрые они.

— Да, мокрые. Жрать хочешь? Я ужасно хочу жрать. Годрик — такой лодырь, заметь, морит меня голодом все время. Где он? Годрик! — позвал Дир. — Сейчас мы поедим, — тихо сказал он Хелье, — а потом я тебя покажу… У меня тут такое есть! А помнишь, как мы… Ну, поговорим еще, поговорим, сперва надо пожрать. Годрик, хорла, где ты!

Вошел Годрик с серебряным подносом и кусками смолы на нем.

— What the fuck be the matter with thee, pray tell?[8] — возмущенно спросил Дир.

— Не изволь гневаться, господин мой, — равнодушно откликнулся Годрик и посмотрел на Хелье. — Вот смола, пожуй, пожалуйста.

— Мы умираем от голода и жажды! — громово объявил Дир. — Ты что же это, в заговор вошел с кем-то, с Папой Римским, что ли, уморить меня хочешь, скотина? У меня гости! Перед гостями стыдно!

Он взял кусок смолы с подноса, запихал в рот, и стал жевать.

— Старая небось смола-то? — спросил он, жуя. — А почему не прибрано? Меня друг навещает, нужно позвать гусляров.

Хелье переводил взгляд с Дира на Годрика и обратно. Годрик пожал плечами.

— Ты мне тут плечами-то не жми! — возмутился Дир.

— Перестань на меня орать! — возразил Годрик.

— Дурак!

— Сам дурак, — сказал Годрик, и вышел.

— Распустились холопы, — заметил Дир. — Эх. Пойдем, пройдемся по залам, Хелье. Очень способствует пищеварению. Ты худой, тебя нужно хорошо накормить. В залах, правда, холодно, но мы выпьем доброго вина и не простудимся. А еще от простуды травки местные помогают, Годрик их по моим указаниям собирает и варит. Травки вообще полезны, для всего. Лекари все невежды, а главное — народные средства. А то у меня ноги часто болят, так первое дело — травка. Выпил отвару — и сразу полегчало. У тебя болят ноги?

— Нет.

— Счастливый ты. Если заболят — непременно сразу пей отвар. Годрик тебе покажет, как его варить. Ты все в Корсуни живешь, небось?

— Нет, больше в Киеве.

— В Киеве?! — Дир уставился на Хелье. — Да там же деспот этот… Ярослав… или помер он?

— Он не деспот.

— Ну, у меня по этому поводу, брат Хелье, есть свое мнение. Уж меня-то не надо михвологией тешить, уж я-то знаю. А ты — как хочешь. А этот, как его… ну, который с нами таскался везде… весь такой якобы высокородный, и все ему не нравилось… как же?

— Гостемил?

— Точно, Гостемил. Мы с ним по Волхову плыли как-то… Как он там?

— Ничего. Годсейгаре он, в Муроме.

— Да? Ага. Я тоже вот годсейгаре. Скучно быть землевладельцем, поговорить не с кем, дичаешь в дыре этой… Как тебе домик мой?

— Хороший домик.

Следуя вдоль окон зала, Хелье подумал — а он вообще выходит на воздух когда-нибудь, или просто вот так вот шляется по помещениям? Эка у него пузо стало огромное, листья шуршащие! А идет-то еле-еле. Бедный Дир.

— Годрик тебе наплел уж, небось, про меня? — спросил вдруг Дир.

— Нет, не успел.

— Ты ему не верь. Он выдумщик и пройдоха.

— Баня здесь есть у тебя?

— Нет еще. Все собираюсь построить, руки не доходят. А вообще часто мыться — вредно, от этого толстеют. И пар — вредно. Вообще влага — чем меньше ее, тем лучше. У нас тут влажно. Все время дождь идет. Годрик, негодяй, женился недавно, так бывает, целыми днями не появляется, огонь развести некому.

— Сам не разводишь?

— Приходится. А ты, друг Хелье, женат?

— Был женат. Вдовец я, Дир.

— Ну! Дети есть?

— Есть.

— Это хорошо, когда дети есть. У меня тоже наверное есть, но только не знаю, где они. По всему свету. А вообще-то я оказался однолюб. Как ушли от меня Анхвиса и Светланка, так я и затосковал. И до сих пор тоскую. Можно, конечно, жениться, но без любви — как-то оно не то всё. Помнишь моих женщин, Хелье? Светланка — огонь-девка, а Анхвиса корова. Как-то они друг дружку… дополняли, вроде. И друг за дружку стеной стояли. И меня любили, а я их. Хорошие они были у меня. Но потом сволочь эта степная их соблазнила и увела.

Он повернулся к Хелье всем телом.

— Просто не могу поверить, что это ты, — сказал он восхищенно.

Ради хвеста Годрик накрыл стол в большой зале («Моя праздничная столовая», объяснил Дир) и подал несколько блюд.

— Это что? — спросил Хелье.

— Это сунди роуст, — с видом знатока объяснил Дир, запихивая себе в рот большой кусок. — Состоит он, друг Хелье, из роуст бифа и роуст лэма. Традиционные йоркширские блюда. Иногда полезно разнообразить — простая бриттская кухня не раздражает желудок, и очень питательна. А приправа эта называется — грейви. А вон на том блюде — венизен.

— Что такое венизен? — подозрительно спросил Хелье.

Вошедший Годрик сказал:

— Venison. Дичь. Соответствует содержимому головы кошелька моего придержателя.

Хелье засмеялся — ворчливый тон Годрика напомнил ему о былых временах, о пьянстве в крогах в компании Дира.

В зале было, в отличие от «малой гостиной», чисто. И блюда были чистые. И еда пахла приятно. И только Дир вел себя не в соответствии с обстановкой — жадно ел, брызгался, чавкал. Годрик принес кувшин с вином рейнского разлива — райнвайн был во время оно такой же отчаянной гадостью, каков он сегодня. Хелье пригубил и отставил кружку. А Дир выпил залпом, налил себе еще, и затем еще. И начал хмелеть.

— Это замечательно вкусно, попробуй, — говорил он, тыча ножом в направлении. — Йоркшир пуддин. Пуддин — это такое слово, специальное, у бриттов все пуддин. А про дичь, которая у меня в голове, ты этому подлецу не верь. Венизен — это вовсе не та дичь. То, что у меня в голове, по-бриттски называется саваджри. В смысле — дикость. Годрик, там еще пуддин остался?

— Sorry, all out of puddin',[9] — заверил его Годрик.

— Ну так принеси, — велел Дир. — Это я учусь бриттскому наречию, — объяснил он Хелье. — Возможно, мне придется переехать к бриттам.

— Зачем? — спросил Хелье.

— Годрик уверяет, что там теплее. Врет, наверное.

— Я — вру? Я?

— Все время врешь!

— Это неправда, — сказал Годрик и, гордо задрав бриттский подбородок, отошел в сторону и сел на пол. Дир выпил еще кружку.

— Сейчас поедим, — сказал он, с трудом ворочая языком, — а потом пойдем, пойдем… Я тебе что-то покажу… ты удивишься… тебе понравится.

Вскоре он задремал, осев на скаммеле. Годрик поднялся, открыл неприметную дверь у входа, выволок оттуда небольшую тележку с плоским верхом, подкатил ее к столу, и стал сгребать со стола недоеденное, грязную посуду, кружки.

— Это он на час, по самой малости, — доверительно сообщил он Хелье. — Пойдем со мной, Хелье. Мне нужно все это помыть, а объедки выпростать, измельчить… надо бы завести собак, но Дир не любит. А у меня дома четыре собаки. Детям нравится с ними играть.

Еще немного посмотрев на Дира, Хелье поднялся и пошел за Годриком.

На кухне Годрик оперативно стряхнул объедки в плетеную корзину, а посуду стал мыть в лохани — возможно, вода в лохани сдобрена была поташем, а может и нет. Хелье присел на край ховлебенка.

— Такое вот у нас, — задумчиво сказал Годрик. — Делается. Ты, наверное, хотел бы узнать, как мы жили все это время.

— Да, — подтвердил Хелье.

Годрик вздохнул. Хелье не помнил, чтобы Годрик когда-нибудь вздыхал.

— Давно это было… служили мы Святополку… был такой, помнишь?

Хелье ограничился коротким, «Да».

— И, стало быть, надоел Святополку польский властитель, распоряжавшийся в Киеве по своему усмотрению.

— Болеслав, — подсказал Хелье.

— И, стало быть…

И Годрик рассказал.

Святополк намекнул биричам, что присутствие поляков в Киеве только вредит. И биричи поняли, и стали мельком упоминать, что, вот, народу живется плохо, потому что поляки — хапуги и хамы. Народ обрадовался и стал поляков недолюбливать, а потом и теснить. Болеславу в конце концов это надоело, и прихватив любовницу (Предславу, понял Хелье) и еще каких-то женщин, дочерей или племянниц, а то и внучек Владимира, покинул Киев вместе с поляками. После чего, дождавшись своего срока, к стенам столицы прибыла дружина Ярослава, и положение сделалось такое безнадежное, что даже драться не захотел никто. Святополк негодовал, призывал воинов подтянуться, но над ним только посмеивались. Кто-то просто ушел из Киева, кто-то переметнулся к Ярославу, стоящему станом в двадцати аржах и, дабы унизить Святополка, даже не собирающегося наступать, а просто ждущего, когда Святополк останется один.

Но один Святополк не остался, ибо у него был Дир — единственный, не таивший на князя обиды, и уважающий свое слово. Поскольку он присягнул князю, а князь его не предал, стало быть, нужно быть при князе.

Детинец опустел, и стало понятно, что еще день-два, и Ярослав просто попросит киевлян выдать ему Святополка, что они и сделают. Либо Святополка похитят остаточные печенеги и продадут Ярославу.

И Святополк решился ехать в Полонию. Собрали обоз — пять повозок, десять конников под руководством Дира. И ночью выехали на юго-западный хувудваг, чтобы пойти в обход — а то мало ли, где можно встретить ярославовых спьенов. Вышли на ответвление, настроились на запад. И через сорок аржей встретились с людьми Свистуна.

Свистун к тому времени уже полностью подчинил себе всех конкурентов, и ночным разбоем в лесах и на хувудвагах руководил он и только он. Очевидно, он рассчитывал захватить Святополка, а затем получить за него выкуп. На обоз навалилось человек пятьдесят. Охрану перебили, Святополка и Дира связали.

— Тебя там не было? — спросил Хелье.

— Нет, — Годрик виновато поморщился. — Я тогда отлучался по разным делам… Мы с Диром условились, что встретимся в Гнезно. Он на меня наорал и сказал, что я только мешаю. А я был молодой и обиделся.

Люди Свистуна пришли к Ярославу и предложили сделку. Ярослав осведомился о цене, а затем рассмеялся им в лицо и сказал, что может дать десять сапов, но не больше. Десять тысяч кун? Нет, вы что-то перепутали, дети мои, мне вовсе не нужен Святополк. Как не нужен? Ну, я бы выкупил его ради забавы, но не за такую цену. А что ж нам с ним делать? А что хотите. Десять сапов. Больше не дам. Но десять сапов — не сумма, в окраинном кроге десять сапов пропиваются за полчаса. Ага, именно, сказал Ярослав. Я, правда, добавил он, думал, что часа за два. Но это все равно.

Меж тем Святополк в плену у Свистуна заболел какой-то странной болезнью, от которой сыпь по телу идет. И Свистун, подумав, решил его просто отпустить. Вместе с Диром. Дали им повозку, дали даже лошадь — и какие-то деньги, поскольку Свистун — человек дальновидный. А вдруг князь выздоровеет, договорится с кем-нибудь из правителей, да затаит обиду, и так далее.

И поехали Дир и Святополк дальше — в Полонию. Святополк лежал в повозке, а Дир правил. Надолго князя он не оставлял, охотился по малому рядом, ухаживал за больным, кормил, поил, и мыл. Случился долгий перегон, когда они ехали, ехали, а селений все нет. И воды нет. И Святополк говорит — все, умираю. Дир, пока я жив, мне нужно тебе многое сказать, а потом похорони меня по христианскому обряду. Дир сказал, что не знает, что это за обряд. Святополк объяснил. Дир сказал, что он не крещен. Святополк стал сердиться. Тогда Дир согласился и стал слушать.

Оказалось, что в отношениях Святополка и Болеслава наличествовала некая двусмысленность. У сына Болеслава, Мешко, имелись три отпрыска от жены его, Риксы, и один из сыновей на Мешко совершенно не был похож, а Болеслав именно этого своего внука почему-то любил больше всех, даже после того, как оказалось, что вовсе это не его внук, а плод тайной любви Святополка и Риксы. Что за люди его сыновья — Беспрым и Мешко, Болеслав хорошо знал, не верил им, и все свои надежды по поводу польской государственности возлагал на внуков, и особенно на одного из них, даже после того, как оказалось, что он не его внук. И, уходя из Киева, Болеслав доверился Святополку, сказав примерно так — мы с тобою не дружим, но человек ты верный, князь, и, будучи киевским правителем, человек надежный. В драке с Неустрашимыми мне перепало некое количество золота, и хранится оно, золото это, там-то и там-то. И когда мои сыновья разорят Полонию к свиньям, распродадут все, что можно, передерутся, сдадутся в плен чехам или венграм, а страна будет нуждаться в твердой руке и добром сердце, найди моего внука и передай ему это золото, да заодно и войско ему дай.

Возможно впоследствии, узнав об изгнании и смерти Святополка, Болеслав пожалел и хотел было забрать золото назад — а только золота там не оказалось. Перепрятали.

— Дир? — спросил Хелье.

— Дир бы его так перепрятал, что его бы нашли и украли через час. Я перепрятал золото. Но слушай дальше.

Святополк умер на руках у Дира. Дир, за время служения почему-то очень к князю привязавшийся, клятвенно обещал ему сделать все так, как князь просит. И похоронил его, и даже, кажется, крест соорудил из подручных материалов.

— Когда мы с ним встретились в Гнезно, он был не в себе, и все не хотел рассказывать, но потом все-таки рассказал — поскольку ему нужна была моя помощь. Он предпочел бы тебя, но ты был в это время неизвестно где.

— В Корсуни.

— Это далеко. Ну так вот…

Спрятано золото оказалось в Саксонии, в подвале родового дома какого-то вельможи, ничего не подозревавшего. И однажды ночью Дир с Годриком, как воры, пробрались в подвал и вытащили сокровища. И перепрятали их.

— Где? — спросил Хелье.

— Все тебе скажи!

— Я не настаиваю.

— Да ничего особенного. Разделили на десять частей, и части пристроили у разных дельцов да купцов. В основном я пристраивал. Дира бы просто ободрали и обокрали.

Три части Дир оставил себе — не как плату, а ради дела.

— Купил вот этот вот слотт, подальше от больших хувудвагов, перестроил его, и говорит — ежели понадобится внуку Болеслава место, где можно уберечься и защититься, так вот оно.

На самом деле, конечно же, Дир хотел иметь свой личный слотт. Тем не менее, причина выглядела достаточно резонной. Потом случилась бурная осень, и часть слотта развалилась. Пришлось все перестраивать, а Дир заодно и некоторые помещения отделал, решив, что он большой вельможа. И приглашения рассылал местным, чтобы приезжали к нему в гости. Никто, конечно же, не приехал.

— И с тех пор он сидит здесь, в крепости? — спросил Хелье.

— Ну, сидит он в крепости только последние два года. До этого он постоянно шастал в Магдебург развлекаться. И растратил еще три части польского наследства. И еще две части пропали — купцы ходили в путешествие и не вернулись, а наследники, когда я к ним обратился, послали меня в хвиту.

Дир и Годрик попривыкли к жизни в Ростоцке — так его назвал Дир, поскольку «Здесь все, заметь, в рост идет» — что он имел в виду, леший его знает. Можно было бы продать слотт и уехать куда-нибудь, где погода приятнее, но Дир настаивал, что ему, как хранителю польских сокровищ, необходима близость к Полонии — на случай, ежели наследнику понадобится помощь. И это несмотря на то, что в оказывание помощи наследнику он не очень верил. Скорее всего просто попривык, да еще гордился тем, что слову, данному им Святополку, не изменяет.

Магдебург — город мрачноватый, основное развлечение там — хвесты. После пяти лет бездействия Дир начал толстеть и не слишком огорчился этому. А после двенадцати лет жизни в Ростоцке и поездок в Магдебург Дир решил, что ему нужно, наконец, жениться, и обзавестись семьей — тем более, что Годрик подал ему пример.

— Пример?

— Пошел к дельцу, взял у него из польского наследства небольшую часть, пообещал вернуть — и вернул! — отметил Годрик.

На эту часть Годрик с бриттской обстоятельностью купил себе землю, построил дом, и окрестные фермеры, увидев, что дело у него спорится, тут же предложили ему своих дочерей — всех, включая даже тех, кто были уже замужем за пьяницами. Мол, если хочешь вот эту, которая замужем, так мы пьяницу зарежем, а ты на ней женишься. В германских землях высоко ценятся рабочие умение и сноровка. И Годрик женился. И Диру тоже захотелось.

Месяца четыре Дир обхаживал дочь какого-то замшелого магдебургского вельможи. Делал ей подарки, возил ее в сопровождении матроны на взморье летом, болтал глупости. Ей нравилось. Но тут ей подвернулся какой-то несусветный богач из Сицилии, веры мусульманской, черный, как сицилианская ночь. В его повозке было столько золота, что он мог купить весь Магдебург, если бы захотел. У отца девушки загорелись глаза, и Диру было отказано от дома. Дир, человек с определенными понятиями, решил с отцом не объясняться, а объясниться с самой невестой, поскольку жениться он хотел на ней, а не на ее отце. И тут его ждал удар. Девушка согласилась на переговоры.

— Он оделся во все лучшее, приготовил кольца, — рассказывал Годрик, — велел и мне принарядиться. Подъехали мы с цветами и вином к дому, и девушка к нам вышла. По своей воле, никто ее не понукал, не заставлял. Дир стоит, голову склонил, на лице восхищение. А только по секрету скажу я тебе, Хелье — я сразу понял, что это за девушка такая.

— Поясни.

— Такие девушки во всех городах и весях есть. Сложены они обычно как куклы — будто тот, кто куклу строил, решил подчеркнуть закругления, удлинить то, что и без того длинно, а лицо сделать приблизительно. Такие кругловатые щеки и глаза, нос бляшкой, и, как часто бывает у германцев, черты лица мелкие, и будто все собраны поближе к центру физиономии. Будто их туда что-то притянуло. И ум у таких девушек тоже, наверное, к центру собранный, такой… well-adjusted… центрический ум. И говорит она Диру…

И сказала она Диру, что толстые престарелые женихи, живущие на море илом и гнилью пахнущем, не устраивают ее, ибо у нее есть возможности и потребности, и совершенно другие запросы, и вот наконец появился человек, который ей ровня, а Диру нужно искать другое, попроще. Она не обидеть Дира желает, а объяснить ему это все. И пошла, бедрами покачивая, обратно в дом.

А Дир сел в повозку и поехал на окраину, во фрёйденхаус, и вместо того, чтобы провести ночь с какой-нибудь хорлой, устроил там безобразную драку, в которой его побили, поскольку он сделался неповоротлив.

К утру он очухался и вдвинулся в ближайший трактир. Годрик уехал домой — хозяйство и семья. Через неделю Дир вернулся в слотт в компании десятерых парней, и они стали хвестовать и горланить песни.

— Я, как пришел — понял, что это за компания, отвел Дира в сторону, и пытался ему втолковать. Он был пьяный, соображал плохо. Сделал большие глаза и сообщил мне по большому секрету, что все эти люди — родня его бывшей невесты, и они невесту подговорили, и вот они перепьются, а ночью он им всем отомстит чудовищно, и всех заколет, и этим спасет свое достоинство. Я остался, потому что чувствовал, что нельзя уходить, но мое присутствие не помогло, увы. Дир побушевал, пошатался по залам, и в конце концов свалился пьяный, а меня, как я ни прятался, нашли и связали. Ушлые парни были. К утру Дир проснулся, я стал его звать. Он меня развязал — вот, шрам на руке до сих пор, как он ножом орудовал, удивительно, что не ткнул меня случайно в печень — и после этого оказалось, что «родственники» эти его вынесли все, что выносилось — может, у них где-то в по соседству в сени деревьев спрятан был обоз, не знаю, но на одной повозке все это было не увезти, и даже на четырех не увезти. Украшения, серебро, резные скаммели, подсвечники, оружие, одежду — всё! С тех пор Дир в Магдебург не выезжает, а только лопает все подряд да спит. И из дому не выходит.

— Подожди, подожди, Годрик, — Хелье помотал головой. — То есть, он в здравом рассудке?

— Да.

— Ум его не помрачился?

— У него с рождения ум туманный.

— Я не об этом.

— Понимаю. Нет, не помрачился. Как был, так и есть. Дикость. Только привычки изменились, и постарел он. Ну, скоро нашим горестям конец, я это чувствую. Твое здесь появление — верный признак. Ты ведь к нам по поручению поляков пожаловал?

— Только отчасти, — сказал Хелье, которому стало стыдно.

— Ну вот видишь. Скоро прибудет польский наследник, не так ли? Убедится, что денег мало, Дир придет в чувство, я продам землю, и уедем мы в Йоркшир.

— Мало — это сколько?

— Мало — это мало. Тысяч десять золотых, возможно, наберется.

— Это не мало.

— Да, наверное. На тысячи полторы войска вполне хватит.

— А если продать слотт?

— Ее никто не купит.

— Почему?

— Ты бы купил?

— Нет.

— Ну вот, видишь.

— С наследником может получится незадача, — сказал Хелье, доверяясь Годрику.

— Почему?

— Дир ведь обещал хранить наследство ради побочного сына?

— Да.

— Наследник — законный сын.

— Он и должен быть законный.

— Ты не понял. Казимир — действительно сын Мешко, а не Святополка. А сын Святополка, скорее всего, Болеслав-младший, он уже побывал на польском троне, и его с тех пор успели убить.

Годрик уронил блюдо, которое мыл, в лохань.

— Ты уверен?

— Да. Я видел Мешко, а с Казимиром общаюсь, к моему сожалению, уже не первую неделю. Как две капли воды.

Годрик повеселел.

— Ну так, значит, и отдавать ничего не надо.

— Отдавать надо.

— Зачем?

Действительно — зачем? Купил бы на оставшееся золото Дир себе хороший, просторный дом в Киеве, по соседству с Хелье, ходили бы друг к другу, зимой ездили бы в Консталь или в Корсунь. Женился бы Дир на какой-нибудь италийке — их много развелось в Киеве, и они не такие заносчивые и спесивые, как славянки. А?

Что дороже — слово Хелье или счастье Дира? Что весомее — обещание, данное Диром Святополку, или обещание, данное Хелье Марие?

Я дам Диру денег сам! И дом ему куплю!

Не возьмет. В свое время я отказался служить под его началом, чтобы сохранить дружбу. Дир, хоть и дурной, не хуже меня понимает такие грунки.

Посоветоваться бы с Гостемилом, уж он разберет — где правда, где лицемерие, где честь, где обман. Но Гостемил, когда он тебе нужен, никогда не бывает рядом. Воспитывает друзей — принимайте, мол, решения, сами, а я потом появлюсь и скажу, что именно вы сделали неправильно.

Дир действительно проснулся через час, как и предсказывал Годрик. Вошел в кухню, посмотрел мрачно на Годрика, покривился, и сказал:

— Пошли, Хелье. Как обещал, покажу тебе кое-что.

Выглядел он бодрее и вразумительнее, чем раньше, и передвигался увереннее.

— Как я рад тебя видеть! — сказал он задушевно, шагая через анфиладу. — Да, кстати, старому мерзавцу не верь. Наверняка он тебе много разного насплетничал, так ведь он приврать-то любит. И ведь как врет — не открытая неправда, а около правды всегда, так что и прицепиться не к чему. Он, гад, бросил меня тогда… он… В общем, леший с ним. Я его держу только по старой дружбе, а то давно бы нанял кого-нибудь попонятливее. Но жалко его — жена, дети. Если выгоню — что он жрать будет?

— Так у него вроде бы земля, — заметил Хелье.

— Да какая земля. Три огорода, и те родят плохо. Коровы у него… Не будь меня, земля эта его давно бы… э…

— Прахом пошла? — подсказал Хелье.

— Точно. Дети у него забавные. Надо бы научить их играть во что-нибудь, а то бриттские дети никаких игр не знают. Германские тоже не знают. А жена у него такая… прямоугольная такая. Как на ходулях. И лицо такое же. Если ей чего говоришь, то она смотрит на тебя тупо, и непонятно, понимает что-то, или ничего, дура безмозглая, не понимает. Осторожно, тут ступенька, не споткнись, Хелье.

Залезая на ступеньку, Дир крякнул.

— Эх! Вот ведь ноги-то болят, а. А у тебя правда не болят ноги?

— Дир, тебе бы переехать куда-нибудь надо, в теплые края, чтоб хотя бы лето было, а то здесь, похоже, лета не бывает — все время влага, и небо серое.

— Я подумаю.

— Я вот что хотел тебе сказать…

— Потом, потом. Сперва я тебе кое-что покажу. Здесь в округе таких грунок не понимают, люди грубые, и то сказать — германцы. Очень практичный народ, собиратели и стяжатели. Нет в них ростовской широты, понимания природы. Молотками да плугами целый день брык-вжик. А которые не простонародье, так, заметь, все время ходят пьяные, да к тому ж и пить не умеют. Выпьют совсем чуть-чуть, и веселые становятся, городят всякое… И во все им нужно вникнуть. Направление у германца спрашивать — хуже не придумаешь. Выведает, куда ты едешь, и будет каждый поворот объяснять, да смотрит на тебя, будто ты дубина какая-то, не соображаешь. И воров много! Надо собак завести, если вор сунется, так чтоб его разорвали к свиньям. А то — житья ж просто нет никакого. А женщин ты видел здешних? Впрочем, может ты женат. Женат?

— Вдовец я.

— А, точно, ты говорил. Ну, вот, пришли.

Они остановились перед небольшой, грубо обтесанной дверью. На двери висел прочный замок. Дир сунул руку в мешок, привязанный к гашнику, покопался там, и выудил связку ключей. Мясистые пальцы слушались плохо.

— Donnerwetter,[10] — ворчал Дир. — Столько ключей, столько… А от чего они все, кто ж вспомнит теперь… Да. Вот он.

Он вставил ключ в замок и попробовал повернуть. Ключ не поворачивался. Дир надавил сильнее, и ключ сломался.

— Ладно, — сказал Дир, и, ухватив замок, без усилий отодрал его от двери вместе с засовом. — Потом Годрик другой поставит. Будет ему наконец-то чем заняться, а то скоро от безделья оплывет и заболотится совсем. Заходи!

Хелье прошел в проем и оказался в оранжерее с косой крышей, сделанной из тонких деревянных перекрытий с листами слюды, а может это было стекло, а только какие стеклодувы в Ростоцке? Да и слюда — откуда она?

Ровные ряды грядок и кадок. Растения. Несколько молодых деревьев. И почему-то тепло.

— Годрик, скотина, давеча запамятовал топить, так не поверишь, Хелье, сколько всего погибло. Здесь четыре печи, и под полом специальное устройство. А когда солнце светит, никакого обогрева не нужно — даже зимой бывает жарко иногда.

— Да ну!

— Бывает. Не часто. А печи-то особенные, мне печник тут делал, из Магдебурга. Их чем хочешь можно топить — хоть отходами, хоть чем. Ну, смотри.

Хелье посмотрел. Вроде бы розы, но какие-то необычные, и цвет необычный — бледно-лиловый. Тюльпаны — вроде бы. А эта дрянь называется, вроде бы, хризантемы. В цветах Хелье разбирался плохо.

— Вот это мне один парень из дальних странствий привез, — гордо сказал Дир.

Миниатюрное дерево — похоже на дуб, с толстым стволом и раскидистыми ветвями, но только в тысячи раз меньше дуба.

— А здесь у меня травки всякие, — сказал Дир.

Трава как трава, подумал Хелье. Осока да клевер. Но вообще-то оранжерея произвела на него впечатление.

— Ты сам все это посадил? — спросил он.

— Ага. Два года назад — как начал, так и понравилось. Приглашал к себе одного гартнера… как гартнер по-славянски?

— Садовник.

— Вот. Садовника к себе приглашал. Он мне много разного втолковывал — и, знаешь, интересно. И саме… самен… семена давал, и объяснял, как… спатен… хаке… ухаживать… совком… и лопаткой… Э! Это никуда не годится!

Он подошел к какому-то кусту, а может быть и дереву — да, скорее дереву, с густыми ветвями и шипами, и поправил что-то, какие-то ветки. Посмотрел на прозрачный потолок и опять поправил.

— Не приживется, сволочь, — сказал он. — А жаль. Малум медикум, южная грунка, с самого юга бывшей Римской Империи. В рот взять нельзя — горечь, но, бывает, после пива отрежешь тонко, лизнешь — приятно делается. Вот, попробуй.

Он сорвал один из плодов, срезал верх лежащим тут же ножом, и еще срезал — получился тонкий круг с ярко-желтой коркой, а внутри круга какая-то слизистая мякоть. Хелье лизнул, и язык защипало, а глаза заслезились. Дир улыбался.

— Какой забористый, а?

— Мерзость.

— Нет, привыкаешь. Особенно после пива хорошо. Садовник говорит — цитрус, но слово дурацкое, я предпочитаю говорить малум медикум, как у Плини-старшего написано.

— Ты читал Плини-старшего?

— Что ж я, по твоему, совсем невежа, что ли? Конечно читал.

А я даже не знаю, кто это такой, подумал Хелье. Надо будет у Нестора спросить. Или у Гостемила. Кого первого из них увижу, у того и спрошу.

— Я здесь целыми днями пропадаю, Хелье, и, заметь, хорошо здесь. У меня к фланцен… к растениям понятие есть, а у растений ко мне. Они меня понимают, а я их.

Некоторое время Хелье смотрел, как Дир что-то перекапывает, пересаживает, поливает из небольшой деревянной лейки.

— Воду Годрик таскает, — сказал Дир, — но надо бы устроить водосборник по новгородскому образцу. Столько воды задаром пропадает — тут дождь основная достопримечательность. Даже обидно как-то. И смешно — жажда замучила, хвить — а воды нет, нужно к колодцу тащиться — даже в дождь! А поставил бы водосборник, так вода всегда бы была. Правда здесь хорошо, а, Хелье?

У грядки с какими-то подозрительными овощами стоял ховлебенк, и Хелье на него присел. Потрогал рукой поверхность. Слой пыли, смешанный с землей, но почему-то приятно на ощупь.

— Дир, а Дир.

— Ага, сейчас, сейчас.

Дир закончил возиться с кустом и тяжело опустился рядом с Хелье.

— Ты ведь хранишь какое-то золото?

— Годрик болтает? Не верь ему.

— Кое-что я знаю сам, помимо Годрика. Мне Рикса сказала.

Дир смущенно повертел головой.

— Да? Сама сказала?

— Сама.

— Ну, что уж там. Ну, храню.

— Видишь ли, оно понадобилось наследнику.

— Да? Хмм… Зачем? Он женится?

Хелье слегка побледнел.

— Нет, не в этом дело. Он хочет вернуть себе престол.

— Я думал, он постригся в монахи.

— Да, так говорят. Но уверяю тебя, что это неправда.

— Вот же… — Дир вздохнул. — Эх, друг мой Хелье… Ты видел его? Каков он собой?

Хелье промолчал.

— Надо же… А когда ему нужны деньги?

— Да в общем-то прямо сейчас.

— Зачем?

— Ему нужно собрать войско.

— Стало быть, будет драка?

— Скорее всего да.

— Эх!

Дир поморщился, погладил лысый лоб. Остаточные волосы у него были длинные, серо-блондинистые с густой сединой. Такие волосы надо в хвост завязывать, наверное. Как-то опрятнее.

— Ну, что ж… Пусть берет… всё. Слотт нужно будет продать, у меня есть на примете один… знакомый… да… Что ж. Послужим снова. Сейчас пойду найду сверд… Жалко оранжерею только…

— Нет, ему только деньги нужны.

— Ну, это он так говорит. А хорошие воины никогда не мешают. Тем более, что платы я с него за службу не возьму. А Рикса болтает много, вот что. Это нынче она остепенилась, а раньше была… Годрику, помню, залепила по лбу сапогом, схватила с полу и кинула, когда он, дурак, в спальню…

Дир замолчал, прикусил язык. Хелье строго на него посмотрел.

И неожиданно понял, что такое положение грунок в корне меняет дело! Ему сразу стало легче. Не он отбирает у Дира средства и жилье — не Хелье! Коли Дир и Рикса бывшие любовники (а Дир врать не умеет, и придумывать тоже) — вот пусть и разбираются! Если Рикса непременно хочет видеть очередного сына на троне (двух убийств, мужа и старшего сына, ей, видимо, мало) — это полностью снимает ответственность с Хелье! Правда, я замешан во всем этом сам, подумал Хелье, и еще неизвестно, как велика в этом деле моя роль, что еще мне придется сделать, дабы ублажить Марию — ну да мое дело маленькое, я всего лишь исполнитель! Хотя вообще-то надо бы мое исполнительство как-нибудь… управиться и поставить на службу друзьям.

— Дир, — сказал он. — Хочешь, я сделаю тебя королем Венгрии? У тебя будет оранжерея в десять раз больше этой!

— Хлопот много, — серьезно ответил Дир.

Хелье удивленно на него посмотрел. Похоже, Дир поверил, причем сразу, что, раз Хелье сказал, что сделает — значит сделает. Было бы забавно, подумал Хелье. Дир Первый Венгерский. Звучит.

* * *

Мысль, что он будет снова участвовать в важном походе, вскоре прижилась в голове у Дира и начала ему нравиться, и воодушевила его. Он действительно раскопал где-то свой старый сверд и пришел с ним в столовую. Годрик как раз собирал обед и что-то рассказывал Хелье.

— Вот, — сказал Дир, гордясь. — Вот он, старый друг.

— Очень ржавый друг, — заметил Хелье.

— Откуда ты знаешь? Он в ножнах.

— По рукоятке.

Дир вынул сверд из ножен. Действительно, лезвие было полностью покрыто ржавчиной.

— Да, ну, ничего, почистим и поточим, — заверил Дир. — Эх, вспомним былое!

— Осторожно, не маши им так, — предупредил Хелье.

— Что ж я, сверд в руках не держал никогда, что ли? — обиделся Дир.

Он встал в боевую позицию, приподнял клинок, и уже собирался сделать выпад, но неудачно качнул рукой, рукоять выскользнула, и он стал ловить сверд обеими руками — за лезвие. Хелье метнулся прямо из сидячего положения к Диру и молниеносно ударил ногой по лезвию — сверд отлетел вбок.

— Ты спятил! — сказал Хелье. — Ты чуть себе руку не отрезал! Что ты делаешь!

— Давно не упражнялся, — ответил пристыженный Дир.

— Давно? Когда ты последний раз держал оружие в руках?

— Ну…

— Дир, ни в какой поход ты не пойдешь, ну тебя к лешему.

— Пойду! Не смей мной командовать!

— Дир, ты не обижайся, Дир, друг мой, ну, пожалуйста…

— Я не обижаюсь. Мне нужно упражняться.

Он пошел к сверду, наклонился с трудом, подобрал. Хелье оглянулся на Годрика.

— Пусть отрежет себе хоть обе руки, — сказал Годрик. — Мне с ним нянчиться надоело. Сколько можно!

Дир сделал несколько взмахов свердом. Хелье на всякий случай не отворачивался, следил. Затем Дир произвел полуоборот, сделал пробный выпад, принял исходное положение, парировал воображаемый удар, и слегка растянул себе кисть.

— А, хорла, да что же это такое! — пробасил он возмущенно. — Совсем я сноровку потерял, из формы вышел.

— Давно бы тебе догадаться, — сказал Годрик.

— Заткнись, бриттская морда! Мне скоро в поход выступать!

— Какой поход? — спросил Годрик.

— За польскую корону.

Годрик посмотрел на Хелье. Хелье отрицательно мотнул головой.

— Ты что, кабан толстый, совсем одурел в своей оранжерее? — крикнул Годрик. — Какой поход! Посмотри на себя! Ты еле ноги передвигаешь, по лестнице без помощи подняться не можешь! Что ты плетешь! Поход!

— Годрик, не распускай язык, а то я тебе его вырву, — сказал Дир.

— Хелье, скажи ему! Он на лошадь сесть не может, да и какая лошадь его выдержит! Он сдохнет, до похода не добравшись, его в повозке насмерть укачает!

В голосе Годрика слышалось отчаяние.

— Годрик, не суетись, — сказал Хелье.

— Да как же не суетиться, помилуй! Ты, может, думаешь, что он так говорит просто? А потом пойдет спать, и забудет? Ведь он, если себе в голову что-то вбил, то всё, хвитарики в Годариках, тараном не выбьешь!

— Годрик! — строго сказал Хелье.

— Ну, что Годрик! Ну, Годрик. Что?

Хелье подошел к нему и сказал на ухо:

— Рикса его отговорит.

— Да, жди, — ответил Годрик тихо. — Ей все равно. И тогда было все равно, и теперь все равно, а теперь он к тому же жирный стал. Не интересен он ей.

Дир сделал еще один выпад, попытался воткнуть сверд в пол, чуть не проколол себе ногу, и сел на ховлебенк, тяжело дыша, отдуваясь.

— Нужно упражняться, — сказал он. — Вот сейчас выпью и буду упражняться. Хелье, я видел, у тебя твой сверд с собой, поупражняемся вместе.

— Нет, — сказал Хелье. — Уж я не тот, Дир. Какие нынче со мной упражнения.

С противником, цель которого тебя убить, дело иметь можно, если знаешь как — все движения, маневры, приемы известны, нужно только их угадывать. С противником, не желающим нанести тебе вред и в то же время разучившимся держать сверд в руке, да еще и таким кабаном мощным, как Дир, дело иметь нельзя — убьет ненароком. Так подумал Хелье, хотя, конечно, дело было не в этом. Годрик любит Дира, бережет его, заботится, и Годрик прав. Какие еще походы!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ВЕДЕНЕЦ

Серениссима Република ди Венециа, она же Безмятежнейшая Венецианская Республика, находилась в году Милости Господа Нашего одна тысяча тридцать седьмом под властью дожа Доменико Флабанико, человека простого звания, избранного на власть по причине временной неприязни народной к особам благородных кровей.

Правил Доменико как-то бестолково. Призывая наемников, пытался воевать, но не получалось. Пытался строить, и что-то не складывалось, и не строилось. Пытался рыть новые каналы, дабы окончательно соединить лагуну с морем, а ему возражали, что город и так оседает под тяжестью фортификаций и модификаций, и скоро совсем уйдет под воду, так не пора ли, как в старые добрые времена, приподнимать строения, класть новые слои земли, и прочая. (В конце концов именно этим он и занялся, а его преемник, Доменико Контарини, происходящий из аристократов (неприязнь прошла) заложил фундамент новой Церкви Святого Марка, и работы по подъему уровня земли на островах прекратились, и не возобновились до нашего времени. Но это было потом).

В германских землях, тесно связанных с Венецией торговыми отношениями, неожиданно открыли серебро, и Доменико пришлось дать указ перекинуть через проливы, разделяющие острова архипелага, несколько мостов, дабы установить наземную связь с континентом. Из этого тоже ничего не вышло — парижская история повторялась, мосты строились днем и рушились ночью. Обозы, прибывающие из германских земель к Адриатике, разгружались где попало, серебро и прочие товары трансферировались на лодки, и лодочники, делая серьезные лица, запрашивали безумную плату за перевоз.

И тем не менее Венеция жила бурной, богатой жизнью, торговля со всем миром шла полным ходом. Приезжали скандинавские, франкские, новгородские, киевские, византийские купцы. Захаживали египетские торговцы, и сицилианцы, и те и другие магометанской веры. Отмечался присутствием также и Багдадский Халифат, и иберийские мусульмане тоже наезживали. Шла полным ходом работорговля — в саму Венецию караваны не совались, останавливались поблизости, но праздновать удачные сделки караванщики предпочитали в городе. Постоялые дворы походили на отели будущего — с горничными, с приносом еды в комнаты, с побудкой по просьбе в назначенный час. Таверны светились ярким светом всю ночь, а днем, в теплую погоду, призывно распахивали двери настежь и устанавливали столики на открытом воздухе. Зимой и местные, и приезжие развлекались комическими жалобами друг другу на отвратительный влажный холод. Частые наводнения совершенно не огорчали жителей — наоборот, веселили. Население города — безумная по тем временам смесь латинян, греков, германцев, южных славян, иудеев, и личностей неопределенного происхождения — отличалось совершенно искренним гостеприимством.

За исключением нескольких церквей и четырех богатых палаццо, постройки в Венеции были деревянные. В связи с густотой построек, всем ремесленникам, использующим в своем деле доменные печи (стеклодувам, кузнецам) настоятельно предлагалось селиться на соседнем острове, именем Мурано, и в центральные части Венеции не соваться.

Все постоялые дворы в центре оказались заняты, и Нестору пришлось после визита к поверенному Хелье именем Джулио Мероло снять две комнаты на окраине — впрочем, окраина эта, садовой разновидности, от центра отстояла всего на две аржи, и предшественники гондольеров, венецианские перевозчики, за умеренную плату доставляли желающих по Каналаццо (так местные именовали Гранд-Канал) в Дорсодуро за четверть часа хоть днем, хоть ночью. Предложение Бенедикта погостить в палаццо, зарезервированном навеки за представителями папского престола, Нестор вежливо отклонил. Сам Бенедикт, позволивший себе в первый раз за четыре месяца расслабиться, провел первые двое суток в Венеции в пахнущем сыростью, потом и мочой дорсодурском борделло, и в палаццо вернулся похмельный и смешливый.

— И чем же венецианские путаны лучше наших? — ревниво спросил его кто-то из свиты.

— А у них три сиськи, и вагина поперек, — объяснил Бенедикт, держась за левый висок, который у него болел.

Ему не поверили. Половина свиты ушла в борделло — проверять, и тоже задержалась на двое суток, выпив у хозяйки месячный запас вина. Бенедикт тем временем прочел забавную проповедь в полвека назад восстановленной после пожара старой церкви Святого Марка. В шутливой форме изобразил он прихожанам, как относится Создатель к преднамеренному обману ближнего. Аудитория радостно смеялась над прохиндеями и перекидывалась взглядами — все присутствующие, включая купцов (большей частью потомков разбогатевших южнославянских пиратов), оказались людьми честными, ничем перед Создателем и ближним не провинившимися. А если и финансировали иногда рабовладельческие караваны, то совсем по малой, поскольку среди христиан такая практика была запрещена. На следующий день резко упали цены на всех торгах, а городская казна получила крупные поступления по старым налоговым задолженностям.

* * *

Эржбета и Маринка куда-то ушли — похоже, им понравилось проводить вместе время в Венеции. Нестор по обыкновению заспался, а проснулся, когда его толкнули в плечо, и с удивлением обнаружил стоящего рядом с ложем Бенедикта, одетого в купеческий венецианский наряд — несколько слоев пестрой ткани с преобладанием бордового оттенка.

— В дороге ты, помнится, говорил мне, что ты хронист.

— Я и теперь не отказываюсь, — Нестор сел на постели. — Вот только с утра я не очень… Утром, до завтрака, я не хронист, а просто невоспитанная скотина.

— Позавтракаем в пути. Нужно мне с тобою съездить в пригород.

— Зачем?

— Нужно. Ничего особенного, не бойся.

— Я ничего не боюсь.

— Тебе предстоит слегка потрудиться, но не просто так, а за вознаграждение.

— Звучит заманчиво, но мне лень.

— Вставай, одевайся.

— Хорошо. Отвернись.

— Не переживай. Эрекционный пенис для меня не новость, видел раньше не раз.

Все-таки он ужасно развратный тип, подумал Нестор, вставая.

Бенедикт повел его завтракать в таверну.

— Верхом ездить умеешь? — спросил он, глядя, как Нестор поглощает венецианскую лазанью.

— Не люблю.

Неприязнь к верховой езде Нестор унаследовал от отца.

— Я не о любви спрашиваю, и не в храм Венеры тебя приглашаю.

— Умею. А долго ехать?

— Средне. У тебя что, дела неотложные?

— Нет, я просто так спросил.

Сделался небывало теплый день, последний отголосок бабьего лета в Венеции. Легкий ветерок с Адриатики ласкал кожу. Нанятый Бенедиктом перевозчик мычал себе под нос какую-то занудную мелодию, орудуя веслами. Высадившись на континенте, Бенедикт и Нестор направились к прибрежным конюшням, где их ждали, видимо по предварительной договоренности, две лошади. Лошадь Нестора оказалась покладистой и даже, кажется, старалась не слишком сильно трясти неумелого всадника. Через два часа езды вдоль берега, миновав стоящий на привале работорговый караван, Бенедикт и Нестор прибыли в непримечательное селение средней живописности, неподалеку от городка Эквило, впоследствии переименованного в Йезоло. На лугу по соседству паслись коровы и собаки. Почти все жители отсутствовали — возможно отправились на какие-нибудь италийские полевые работы, подумал Нестор. Перед самой большой казой в селении сидел на панчине, положив босые жилистые ноги на перевернутую лохань, величественного вида старик. Неподалеку от него девица на выданье отчитывала двух мальчиков-подростков за какую-то провинность.

Бенедикт спешился, сделал знак Нестору следовать его примеру, и, ведя коня под узцы, подошел совсем близко к старику.

— Здравствуй, амико фидато, — сказал он приветливо.

— А, это ты, — старик приветливо улыбнулся. — И с тобою спутник.

— Да, и он понимает по-гречески. Давеча у меня был Александр, и сказал, что тебе нужен хронист на один день.

— Везде успеет Александр, — заметил старик, улыбаясь, показывая остатки зубов. — Шустрый и деятельный. И у меня побывал недавно.

— Он сказал, что у тебя накопилось много всякого, о чем ты хотел бы поведать людям.

— Да, я его спросил, нет ли у него кого на примете.

— Вот, я привез тебе человека.

Старик перестал улыбаться.

— Подойди ближе, человек, — велел он.

Нестор, которому старик не понравился, подошел.

— Кто таков? Отвечай не таясь.

— Навуходоносор, мореход из Африки, — недовольно сказал Нестор. — Промышляю грабежом купеческих судов.

Некоторое время старик молча смотрел на Нестора.

— А хамить старшим тебя в Киеве на Подоле научили? — спросил он неожиданно по-славянски.

— Какие неприятные люди здесь живут, — заметил Нестор, тоже по-славянски. — Сварливые.

Старик покачал головой — не осуждающе, но, наоборот, будто ответ Нестора его полностью удовлетворил.

— Есть сомнения по поводу его грамотности, — сказал он Бенедикту по-гречески.

— Сомнения? — переспросил Нестор. — Впрочем, что мне до твоих сомнений.

— Александр рекомендует именно его, — сказал старику Бенедикт. — По нескольким причинам, одна из которых — он киевлянин.

— Что ж с того?

— И он надежный человек.

— Надежный? — старик прищурился. — Ага. Как зовут надежного человека?

— Нестор.

Старик рассмеялся. Нестор насупился.

— Из какого рода ты, Нестор?

Бенедикт посмотрел на Нестора.

— Из хорошего, — недовольно буркнул Нестор.

— Он мне нравится, — сказал старик. — Но вот с грамотностью…

— Надежность важнее грамотности, амико фидато, — предположил Бенедикт. — Главное, что все, что он запишет, попадет в нужные руки.

— Я хронист! — гордо сказал, не выдержав, Нестор. — Я письмом владею с десяти лет!

— Ага, — старик перевел на него взгляд колючих серых глаз. — Это с каких же это пор на Руси хронисты водятся?

— С тех пор, как в вашей сраной Венеции перестали водиться, — парировал Нестор.

— Как зовут твоего отца?

— А тебе-то что?

— Отца его зовут Хелье, — сказал Бенедикт.

— Хелье? — старик убрал ноги с лохани. — Уж не тот ли Хелье, что из рода Ягаре?

— Да, — удивился Бенедикт, и Нестор тоже удивился.

— Вот, значит, какой у Хелье сын, — сказал старик. — Крепкий парень. А ведь действительно похож, только у Хелье щеки не такие круглые. И, пожалуй, глаза умнее. Что ж, раз Хелье, значит, все хорошо. Спасибо, амико фидато. Ну, пойдем… — он улыбнулся и добавил по-славянски, — в гридницу.

В гриднице было светло и чисто. Интерьером каза не отличалась от других пригородных домов Республики — те же резные перекрытия, те же незамысловатые карнизы, окна высокие — для прохлады летом, ставни мощные — для тепла зимой.

— Садись, — сказал старик Нестору. — Вот стол, вот перо, вот бумага. Амико фидато, вон там на полке Библия по-латыни, по-гречески, и по-славянски, чтобы тебе скучно не было, пока сын мой отсутствует.

— Библию я уже читал, — возразил Бенедикт. — Я лучше посижу рядом с вами, послушаю.

— Мы по-славянски будем писать.

— Это ничего.

— Ты понимаешь по-славянски?

— Нет. Но, говорят, у славянских наречий много общего со шведскими.

— А по-шведски понимаешь?

— Тоже нет. Но все равно интересно.

— Что ж, слушай, раз интересно, — сказал старик без раздражения в голосе. — Нестор, ты пить или есть хочешь?

— Нет, благодарю. А что мы такое писать тут будем?

— Узнаешь сейчас. Начнем!

И они начали. Бенедикт вслушивался в славянскую речь, пытаясь уловить интонации. Старик диктовал твердым, уверенным голосом. Нестор писал быстро, но временами останавливался и переспрашивал, и один раз заспорил со стариком.

— Ну что же это такое! «Они же ответили, веруем Богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина, зато по смерти, говорит, можно творить блуд с женами». Что за глупости!

— Так они говорили.

— Болгары?

— Да.

— Не могли они так говорить! И вот дальше, «Здесь же, говорит, следует предаваться всякому блуду. Если кто беден на этом свете, то и на том, и другую всякую ложь говорили». Ну что это такое!

— Ты пиши.

— Да глупо же!

— Пусть глупо, — сказал старик. — А ты все равно пиши.

— Да ведь на самом деле они по-другому говорят. У них написано…

— То, что у них написано, никто не читает, даже сами магометане.

— Да ведь Владимир их слушает, и, получается, верит тому, что они ему говорят.

— Он и верил.

— Владимир?

— Да.

— Быть этого не может.

— Почему?

— Владимир был умный! — сообщил Нестор. — Умнее его в то время людей не было! А у тебя получается, что он дурак дураком.

— А может он и не верит. Об этом мы не пишем, верит он или нет — а пишем только то, что ему говорят.

Нестор еще что-то возразил. Старик посмотрел на Бенедикта. Папа Римский улыбался — ему нравилась перепалка, и он пытался уловить смысл.

Снова принялись писать.

— Ну это уж никуда не годится! — сказал Нестор. — «Плюнул на землю». Это Владимир-то! Да он был человек просвещенный, что ж он плюется-то, как смерд какой-то!

— Ты Владимира видел лично? — спросил старик.

— Не видел.

— Ну так откуда тебе знать, просвещенный он был, или противусвещенный.

— Это всем известно, какой он был.

— Так уж всем?

— Да, всем.

— И помнят о нем?

— Конечно.

Старик почему-то довольно улыбнулся и погладил опрятную бороду.

Ближе к вечеру супруги (отец и мать подростков и девушки) вернулись, как оказалось, из поездки в Венецию за гостинцами. Жена — высокая красивая италийка среднего возраста — раскланялась с гостями и ушла переодеться. Муж — худой, небольшого роста брюнет, поздоровался вежливо, представился гостям — «Романус меня зовут, Романус» и тоже ушел переодеваться.

Старик, которого звали Базилио, и Нестор закончили работу. Вскоре семья и гости сели ужинать.

Девушка, дочь Романуса, время от времени смотрела смущенным взглядом на Бенедикта. В своем купеческом костюме глава прелатов мира действительно был неотразим, а в столовых манерах его чувствовалось превосходное воспитание. Длинные пальцы ловко орудовали ножом, разделывая говядину. Поднимая кубок, Бенедикт демонстрировал изящное запястье. Очень правильные черты лица его подчеркивались длинными прямыми темными волосами. Красивый баритон гостя заставлял девушку трепетать и чувствовать томление и тоску.

* * *

Несколькими часами ранее, следуя прогулочным шагом вдоль небрежно укрепленного промежуточного канала в Сан-Марко, Маринка выговаривала матери таким образом:

— Ты, мутер, что-то совсем притихла последнее время. Это даже неприлично как-то. Смотри сколько веселых лиц кругом, все радуются, солнышко светит. Чем ты так озабочена?

— Как ты думаешь, Маринка, человек — хозяин своей судьбы, или же все в мире предопределено?

— Это зависит от того, сколько у человека денег, — серьезно ответила Маринка. — И еще наверное от климата. В Швеции, например, трудно быть хозяином судьбы — снег идет, все по домам сидят. Здесь легче.

Пьяцца Романа, в то время — центр развлечений Венеции — открылась женщинам во всей своей медиевальной красе, с товарами и лавками по периметру, с уличными певцами, одетыми броско и пестро. Разносчики предлагали всякое, от пирогов из особого венецианского теста до краденых драгоценностей. По соседству с музыкантами фокусник показывал чудеса. В республиканской Венеции за исполнением церковных законов, приравнивавших фокусы к оккультизму, следили менее строго, чем в других местах.

— Вот яйцо, — говорил фокусник, показывая куриное яйцо зрителям. — Сейчас оно исчезнет. Вот, смотрите внимательно. Раз… — он обернулся вокруг себя, держа яйцо на виду. — Два… Три!

Быстрым жестом он сунул яйцо себе под мышку.

— Обман, обман! — закричали ему. — Ты сунул яйцо под мышку, мы так тоже умеем!

— Под мышку? — удивился фокусник.

— Да!

— Под которую?

— Под ту! Вон ту, — зрители стали показывать пальцами на левую мышку.

Фокусник сделал вид, что не понял, и заглянул себе под правую мышку, а затем недоуменно показал ее зрителям.

— Нет, под другую! Другую! — закричали ему.

— Другую?

Он сделал полуоборот и, стоя спиной к публике, снова заглянул себе под правую мышку, которая теперь по отношению к аудитории оказалась слева.

— Нет, нет! — в толпе стали смеяться. — Под другую!

— Ах под другую! — сообразил фокусник, снова поворачиваясь к публике. — Ага. Под эту?

И он продемонстрировал аудитории левую мышку. Там тоже не оказалось яйца.

— На самом деле это конечно же обман, — признался фокусник. — Яйцо действительно не исчезло, я его спрятал. А знаете куда?

— Куда? — спросили его.

— А вот этому парню за ухо!

И фокусник вытащил яйцо из-за уха смущенного мальчика лет десяти. Толпа засмеялась.

— Маринка, видишь вон ту таверну? Со столиками на открытом воздухе? — спросила Эржбета.

— Да.

— Посиди там, я вернусь через полчаса.

— Мутер, это нечестно. Ты обещала, что мы везде будем таскаться вдвоем.

— Будем. Через полчаса.

— Ма, ну пожалуйста!

— Будь хорошей девочкой, Маринка.

Маринка недовольно пожала пухлыми плечами, поправила рыжую копну волос, и пошла, бедрами покачивая, к таверне. Эржбета, подождав и уверившись, что дочь сидит за столиком и болтает с половым, быстро переместилась к углу и скользнула в проулок — совершенно пустой, хотя и примыкавший к многолюдной пьяцце.

— Здравствуй.

— И ты здравствуй.

Ликургус в походном облачении, со свердом, мрачный как всегда, сказал только:

— Вон там она обитается.

И показал на непримечательную дверь.

Вдвоем они зашли в полутемное помещение. Неприятный и неопрятный старик посмотрел на них подслеповатыми глазами и ничего не сказал. Ликургус окинул комнату взглядом и уверенно шагнул к узкой двери, за которой оказалась скрипучая, пахнущая мышами лестница. Они поднялись во второй уровень и, пройдя проем, оказались в комнате, похожей на келью, с каменным полом и одним окном. Несмотря на теплый день, в печи горел огонь. Стены в темных потеках.

На ложе сидела женщина в одной робе — не старая еще, с благородными чертами лица.

— Все-таки явились, — недовольно сказала она.

— Ты, Юстиния, все молодеешь, — сделал ей комплимент Ликургус.

— Да, я все еще ничего, не правда ли? — вдруг обрадовалась Юстиния.

— К делу Юстиния, к делу. Где Сакр?

— Сакр не придет, — Юстиния недобро посмотрела — сперва на Ликургуса, затем на Эржбету. — Не придет Сакр. Видеть вас не желает.

Эржбета подошла к окну — посмотреть, все ли еще там Венеция. Венеция была на месте, но это была какая-то другая Венеция, и время дня было другое.

— Понимаю, почему, — сказал Ликургус. — Но мы и без него обойдемся. Сакр нарушил условия договора, и договор таким образом нас больше не касается. Предсказания не сбылись. Следовательно, договор нужно расторгнуть прямо сейчас. И ты это сделаешь, Юстиния.

В отличие от Эржбеты, излишнего любопытства он не проявлял. Женщины могут одновременно делать несколько грунок сразу, если грунки не слишком сложные. Мужчины могут делать только одно дело за раз.

— А девушка твоя с тобою согласна? — злорадно осведомилась Юстиния.

— Я согласна, — подтвердила Эржбета, отходя от окна. — Договор должен быть расторгнут. Поэтому мы здесь.

Юстиния поерзала на ложе, переменила позу, подогнула под себя ноги. Длинные седые волосы выглядели неряшливо.

— Вы меня разжалобили. Вы помните причины заключения договора? Хорошо помните?

— Глупый вопрос, — сказал Ликургус.

— Развратники, — без осуждения заметила Юстиния. — Похотливые твари. Оба. Я тебе, Ликургус, предлагала зачать со мной ребенка. И договора бы никакого не было. Но ты отказался.

— Наш с тобою ребенок получился бы еще хуже…

— Чем то, что получилось с ней? Не знаю, не знаю. В конце концов, я не сестра тебе.

— Как ты смеешь! — возмутилась Эржбета.

— Смею, милая, смею. Уж меня-то вы не обманете. Прекрасно вы знали тогда, что вы брат и сестра. Потому и к ворожихе побежали — не в церковь, а именно к ворожихе. Там вас Сакр и прищучил договором. А вы ему поверили, дураки. «Ах, родится Антихрист». А откуда вам было знать, родится он или нет? Может, очень даже хороший человек родился бы, ежели без договора. А так пришлось дитятю отдавать на воспитание каким-то шведам бестолковым. А условия-то, условия! Сакр — он выдумщик большой. Мол, подчиняетесь вы приказу любого кесаря, который рядом окажется. Иначе весь мир узнает, что вы родители Антихриста. И вы этой сказке поверили!

— Это не сказка, — возразила Эржбета. — Перестань кривляться, Юстиния.

— Не сказка? Вот Сакр — нарушил условия, ну и где же он, Антихрист? Нету. Погода есть, страда есть, река течет, а Антихриста нету. О! Ты, Ликургус, думаешь небось, что коли ты себя Ордену посвятил, так тебя там, наверху, простят и приголубят? За заслуги? Жди! — Она помолчала, глядя на Ликургуса. — Позволь, — сказала она, — ты действительно так думаешь? Ну, знаешь ли…

Эржбета быстро посмотрела на Ликургуса.

— Ты его видел? — спросила она.

— Сына нашего?

Ликургус кивнул.

— Обычный человек?

— Вполне. Охотник он. Любит приемных родителей. Все довольны.

Эржбета перевела взгляд на Юстинию.

— Расторгай договор, — сказала она.

— Ты думаешь, душу свою спасешь расторжением договора? — спросила ее Юстиния. — Ишь ты, какая прыткая.

— Не твое дело, что я думаю. Начинай.

— Вы все-таки еще поразмыслите. Один нарушил, а двое не нарушают, живут себе, как прежде. Ох, погубите души свои. Ох, смотрите, как бы не обжечься.

— Старая ведьма, — сказал Ликургус. — Долго ты будешь над нами издеваться?

Глянув на него злобно, Юстиния соскочила с ложа на каменный пол. Босые белые ноги ее в синих венах контрастировали с темными плитами. Встав посередине комнаты, она уставилась в угол. Вскоре воздух в комнате изменился, увлажнился, стал холоднее, запахло какими-то болотными цветами, заходили тени по полу. Эржбета подошла к Ликургусу и встала рядом с ним. Глянув ей в глаза, Ликургус взял ее за руку.

Посередине комнаты на полу возник шарообразный кристалл значительных размеров и стал подниматься медленно, и завис на уровне глаз. Юстиния что-то бормотала.

— Э! — сказала она вдруг. — Что-то ты, Ликургус, путаешь. Никакой он не охотник.

Ликургус, неприятно завороженный зрелищем, мотнул головой, собираясь с мыслями.

— Ничего я не путаю.

— Нет, путаешь. Охотники такие не бывают. Как зовут того, которого ты нашел?

— Тор.

— Нечасто так называют детей в Швеции, не так ли.

— Мне не до шуток, Юстиния.

— Такое имя — Рагнар — тебе ни о чем не говорит?

— Говорит. При чем тут Рагнар?

Юстиния оглянулась на него, улыбаясь зловеще. Ликургус чуть помедлил, выпустил руку Эржбеты, и шагнул к кристаллу.

— Не может быть, — сказал он. — Что ты болтаешь! Рагнар — законный сын. Да и на нас он не похож совершенно. Ни на Эржбету, ни на меня.

Юстиния продолжала улыбаться. Ликургус вгляделся.

— Судьба, — сказала Эржбета, не подходя к кристаллу.

— Не может быть, — пробормотал Ликургус. — Мы не при чем! Сакр нарушил условия — почему мы должны отвечать за Сакра? Это глупо! И нечестно!

— Ну, поговорил, и хватит. А девушку мне все-таки жалко. — Она подошла к Эржбете вплотную. — Жалко мне тебя. И дам я тебе совет. — Она оглянулась на Ликургуса. — Что тебе дорого, то ты, девушка, береги. Хотели Антихриста — вот он вам. А дорогое береги.

Эржбета, и без того бледная, побелела еще больше. Ликургус оглянулся на нее. Нужно было подумать, осмыслить. Может, уйти, вернутся на следующий день? От него ждали решения. Решение не складывалось.

Дверь с грохотом распахнулась и в комнату ввалились трое вооруженных людей. Сверд Ликургуса лязгнул, выскакивая из ножен, но люди и не думали на него нападать. Расступились. За ними вошел Сакр — постаревший, осунувшийся, лысый, но вполне узнаваемый. Некогда хитрые восточные глаза глядели с мрачноватой издевкой.

— Не бойся, Ликургус, — сказал он. — Это всего лишь я.

Эржбета разжала рукоять ножа. Сакр кивнул своей охране.

— Можете идти.

Они поклонились и вышли. Ликургус вложил сверд в ножны.

— Кажется, я успел, — сказал Сакр. — Это просто замечательно! Юстиния, дорогая моя, нехорошо обманывать людей. Заманивать их обещаниями, которые ты не можешь выполнить.

— Вот как? — неприятным голосом спросила Эржбета, чувствуя, что успокаивается.

— Да, именно так.

— Они сами напросились, — поведала Сакру Юстиния.

— Возможно. И ты показала им Рагнара, не так ли. И намекнула, что именно он и есть Антихрист, и они, конечно же, поверили. — Он повернулся к Ликургусу. — Не стыдно? — И к Эржбете. — Вы же взрослые люди! Такие антихристы, как Рагнар, рождаются каждый год.

— Он действительно наш сын? — спросила Эржбета.

Сакр слегка помялся.

— Да, — сказал он.

— Почему он блондин, а не рыжий?

— Не знаю. Это не имеет значения. Даю вам слово, что он не Антихрист. Но суть не в этом, а в том, что Юстиния договор расторгнуть не может. Вы помните договор?

Эржбета пожала плечами. Ликургус молчал.

— Помните. Но не дословно. Договор у меня в мешке, вот тут. — Он поднял мешок, показывая. — Я бы хотел вам кое-что объяснить, но делать это здесь, в потемках, при этой… — Сакр поморщился. — Не желаю. Пойдемте на свет. Пойдемте, пойдемте.

Для людей отчаявшихся нет ничего более обнадеживающего, чем уверенность неглупого человека.

— Ты мне за это заплатишь, — сказала Юстиния грозно и закашлялась.

Сакр подошел к кристаллу, обхватил его руками, приподнял, и с размаху грохнул об пол. Последовала вспышка, будто искра попала на комок серы, и кристалл разлетелся в светящуюся пыль. Затем пыль погасла.

— Езжай к волхвам, — сказал Сакр, глядя грозно на Юстинию, которая сникла, опустила голову, попятилась, и села на ложе. — Нечего тебе здесь делать. А вы, оба — пойдем со мной. Есть тут неподалеку прелестная таверна.

— Ты вспомни, Сакр, — сказала Юстиния, не поднимая головы. — Вспомни, кому и чем ты обязан.

— Я не люблю воспоминания, — ответил Сакр.

Таверна действительно оказалась совершенно прелестна — на солнечной стороне многолюдной Пьяцца Романо. Сели втроем за столик. Сакр в длинном балахоне, Эржбета в строгом платье, и Ликургус в походной одежде — не привлекали внимания, поскольку на площади присутствовали, и сидели за столиками таверн, люди из сотни разных стран с разными традициями. Маринки нигде не было видно, а площадь выглядела иначе. Эржбета попыталась сообразить, почему площадь выглядит по-другому, и поняла — тени легли под другим углом. Она посмотрела на солнце.

— Мы, похоже, целый день там провели с Юстинией, — сказала она.

Сакр отрицательно покачал головой.

— Скорее наоборот.

— Что ты натворил, Сакр? Признавайся, — попросила Эржбета.

— Позавидовал Ликургусу.

— Вот как? — удивился Ликургус.

— Да. Ты все знал заранее, Ликургус.

— Не понимаю.

— Ты знал, что будешь служить Ордену.

— Я тогда не знал даже о существовании Ордена.

— И все-таки знал, что будешь ему служить. Это не уловка, это у тебя само собой получилось, но удобно — вроде бы подчиняешься кесарю, но кесарю особому, брезгливому, до смертоубийства не опускающемуся. Вот я и позавидовал.

— Праздные разговоры, — заметила Эржбета. — Если будешь ходить вокруг да около, Сакр, я тебя зарежу. Мне, в отличие от тебя, есть что терять.

— Да, — сказал Сакр. — Знаю. Хорошая у тебя дочка, Эржбета. И мучается тем, что бесплодна.

Эржбета опустила глаза.

— Ты поэтому и хочешь разорвать договор, — продолжал жестокий Сакр. — Чтобы дочка не мучалась. Как человек восточный, я тебе сочувствую весьма поверхностно. На востоке вообще много показного.

— Не философствуй, Сакр, тебе не идет, — сказал Ликургус. — Рагнар — не Антихрист?

— Нет, я ж вам говорил уже, — возмутился Сакр. — Впрочем, не знаю точно. — Эржбета и Ликургус нахмурились. — Нечего на меня так смотреть! Поведение его, конечно, оставляет желать лучшего. Кстати, все, что Юстиния наговорила вам про меня — ложь. Договор я не нарушил ни в одной букве. С этими договорами вечно какие-то несуразицы. Условия договора выполняются с точностью до наоборот. То есть, если Рагнар — Антихрист, то разрыв договора — не нарушение, а именно отмена — сведет на нет его сущность, он станет другим. Так получается. Но отменить договор нельзя.

— Все-таки тебя нужно зарезать, — сказала Эржбета.

— Зачем же. Я вам еще пригожусь.

Помолчали.

— Сакр, а скажи, для чего договор нужен был тебе? — спросил Ликургус.

Сакр вздохнул.

— Честно сказать?

— Если не затруднит.

— Ну, что ж… Началось все из-за женщины.

Он еще раз вздохнул.

— Ну, хватит стенать! — строго сказал Ликургус. — Что за женщина?

Сакр улыбнулся грустно.

— Женщина, ради которой мне пришлось иметь дело с волхвами… и с вами… таких женщин не бывает. Нигде, никогда. Власть ее надо мной была безгранична.

Сакр умолк. Эржбета еще раз оглядела площадь. Причины, по которым Сакр ввязался в дело с договором, ее не интересовали. Ликургус проявляет праздное любопытство.

— А ты не стесняйся, — поощрил Сакра Ликургус. — Здесь все свои. Говори, раз уж начал.

— Я не стесняюсь.

И Сакр рассказал — о том, как он спокойно смотрел на убийства его друзей по приказу этой женщины, на…

— Она с неприкрытым цинизмом меня использовала, как наушника, как спьена…

И при этом стремительно возвышалась. (Эржбета улыбнулась насмешливо). Пришел срок, кончилось терпение, Сакр объявил, что выполнил все свои обещания и требует награды. Над ним посмеялись.

Нельзя потерять душу полностью при жизни. В тот момент, когда Сакр до конца понял, что его обманули, душа дала о себе знать — все, что он позволил сделать, и что сделал сам, за минувшие пять лет, предстало ему в отчетливо очерченной совокупности. Стало тоскливо.

Сакр бросился вон из Египта на север…

— Позволь, — прервал его Ликургус. — Из Египта? Из Египта…

— Что-то не так? — Сакр с улыбкой смотрел на Ликургуса.

— Хамза-египтянин! — вспомнил Ликургус. — А, хорла!

— Ты не знал, что он Хамза? — мрачно осведомилась Эржбета.

— Не знал. Все эти годы. Был слеп!

— Мог у меня спросить.

— Ты знала?

— Разумеется.

— И не сказала мне!

— Вы были вместе в трех походах — я была уверена, что ты знаешь.

— А теперь он, наконец-то, меня вспомнил, — Сакр подмигнул Эржбете.

— Глупость какая, — пробормотал Ликургус.

— Почему ж? — спросил Сакр. — Помимо того, что я родился в Персии, и кличку мне придумали совершенно зря, где ж глупость?

— Если бы я знал, что ты Хамза, никакие договоры я подписывать не стал бы. Никакие! Ты — виноват во всем. Ты обманул меня, Хамза-египтянин, и ее тоже — ты скрыл причины своего участия в договоре!

— Ничего я не скрыл! — рассердился Сакр. — Ты меня не спрашивал, и в момент подписания я понятия не имел, что ты — Ликургус!

— Врешь!

— О том, что ты Ликургус, я узнал год спустя!

— Врешь! Между последним походом и договором прошло два года, я был твоим начальником в походе, я наказывал тебя за твои мелкие пакости — и ты меня не узнал!

— Ты тоже меня не узнал.

— У меня было затмение!

— Не затмение, а сдвиг души. Как и у меня. А потом мне подсказали, кто ты.

— Мы ставили на договоре подписи!

— Да, ставили.

— Ты видел мою подпись!

Сакр усмехнулся, вытащил из сумы свиток, и протянул его Ликургусу.

— Что это? — спросил тот.

— Договор.

Ликургус схватил свиток и развернул его. Первая подпись — латинские буквы — «Erszbetha». Вторая подпись, арабские каракули. И третья, по-гречески — «IЂЃЂЇ».

— Чтоб меня лешие разорвали! — Ликургус с досадой бросил парчу на столик. Ему захотелось задушить Сакра.

— Отметим, — сказал Сакр, — что все три участника, изгилявшиеся во время оно перед волхвом, выбрали себе конспиративные имена для подписания. Девушка наша постаралась больше всех — нашла себе имя, которого нет в природе.

И еще помолчали.

— Оставим это, — Эржбета хотела было закинуть ногу на ногу, но вовремя вспомнила, что на ней женское платье. — Продолжай, Сакр.

— Продолжать?

Сакр насмешливо посмотрел на Ликургуса. Ликургус отвернулся. Сакр продолжил.

Некоторое время его носило по свету, и занесло в конце концов в Константинополь, где он сперва повоевал в войске Базиля…

— Под твоим командованием, — с удовольствием подчеркнул он еще раз. И почему-то очень повеселел. Возможно, импровизированная исповедь благотворно влияла на его настроение.

Ликургус прорычал что-то невнятное.

…а затем «некие» волхвы, скрывавшиеся от гнева Владимира в месте, где никому бы не пришло в голову их искать, предложили ему, Сакру, избавиться от душевных мук, или, как говорят некоторые, «угрызений совести». Так появилась мысль о договоре. Но почему-то волхвам понадобились еще двое — с одним Сакром договор заключать они отказывались.

— По ассоциации с Троицей, — проворчал Ликургус.

— Возможно! — согласился радостно Сакр. — Волхвы — вообще народ темный, как любые колдуны. Не знают, как они делают то, что делают.

По заключении договора Сакр действительно перестал ощущать душевное беспокойство.

— Думаю, это и вас убедило, обоих. Вам тоже стало легче.

Он посмотрел поочередно на Ликургуса и Эржбету. Оба с неохотой кивнули.

— Вот видите! От мучений мы были избавлены.

— У меня мучений особых не было, — заявила вдруг Эржбета.

— Было беспокойство.

— Да, было.

— Это потому, что ты из камня сделана, — заметил ей Ликургус. — Из известняка. Стерва.

— Отстань.

— Но, — продолжал Сакр, — чтобы договор оставался в силе, следовало выполнять условия.

Эржбета, по словам Сакра, выбрала самый простой путь — нашла себе повелительницу, сходную с нею самой характером. Ликургус, помыкавшись, скрылся, как он думал, от всех кесарей мира в Киеве в доме приемного отца, но судьба нашла его и там — пришлось выполнять приказы Ярослава. После этого ему повезло — повелитель, служащий не своим целям, но целям гораздо более возвышенным, нашелся сам. Таким образом Ликургус избавился от необходимости брать на себя ответственность за чужие грехи. Сакр же избрал третий путь — решил создать себе повелителя в соответствии со своими представлениями о благородстве и честности.

— А то, знаете ли, совсем стало бы… серо…

— У тебя есть такие представления? — удивился Ликургус. — Ты дневной рацион у ратников воровал!

— Всё дело в степенях, — возразил Сакр. — Я был хороший воин, тратил много сил, а воровал только у тех, кто старался поменьше подставляться в бою.

Сказал он это с таким серьезным видом, что даже Эржбета улыбнулась.

Он вернулся в Египет.

У несравненной его возлюбленной имелся младший брат, ставший к тому времени халифом.

Теперь улыбнулся Ликургус.

— В детстве и отрочестве будущий халиф посвятил себя самосовершенствованию, — поведал Сакр. — Читал фолианты. В библиотеке фатимидов в Каире их была уйма. Больше полумиллиона. Так говорят, а сам я не считал. Представьте себе, что это такое — шестьсот тысяч книг. Не так уж сложно сообразить, что большинство из них — подделки.

— Почему? — спросил Ликургус.

Эржбета пожала плечами. Книжные разговоры ее не увлекали.

— Потому что даже если человечество просуществует еще тридцать тысяч лет, столько настоящих, стоящих книг ему, человечеству, не написать. Шестьсот тысяч — а люди начали писать книги едва ли три тысячи лет назад — это двести книг в год. Это больше, чем книга в два дня. Я за свою жизнь прочел около трехсот книг, и нужных, а то и просто интересных, среди них дюжины две наберется. Даже если считать арабские подражания грекам.

Тем не менее, малолетний брат Ситт…

— Ее зовут Ситт? — переспросила Эржбета.

— Звали, — поправил ее Ликургус.

Сакр помолчал немного, и продолжил.

Малолетний брат ее задавал советникам интересные вопросы. Потом, вступив в свои права, стал понемногу воевать и править. А затем появился в его жизни Сакр.

— Я его надоумил, — поделился Сакр интимно. — Мол, поищи в себе, о Аль-Хаким, черты, соответствующие особенностям характеров великих пророков древности.

Халиф поискал — и нашел. И, приняв на веру рассуждения Сакра о переселении душ, решил, что он одновременно — Адам, Ной, Авраам, Моисей, Иисус, Магомет, и сам он — под своим именем. Совместил в себе семь личностей. В Халифате любят сочетать несочетаемое. И — на него возложена миссия.

— Кем? — спросила Эржбета.

— Всевышним.

Сделав это умозаключение, халиф в промежутках между походами на неверных занялся устоями и законодательством. Будучи склонен к ночному образу жизни, он решил приучить к нему все население столицы — в дневное время ввели комендантский час, специальный отряд отлавливал и казнил нарушителей. Женщинам же вменялось до замужества сидеть в отчем доме безвылазно, а после замужества в супружеском. А чтобы не было соблазна выйти на улицу украдкой, сапожникам запретили шить женскую обувь. При этом следует отметить — беззаконие не допускалось.

— Никого не казнили без повода, — сказал Сакр.

— Так-таки никого? — усомнился Ликургус.

— Никого.

Исчезли тати — за воровство тоже полагалась казнь. Но и доносительство не процветало…

— Ты ведь об этом подумал, Ликургус?

— Да.

Все доносы тщательно проверялись, клеветников казнили.

— Понятно, — сказал Ликургус.

Все праздники, кроме нескольких религиозных, были запрещены.

— Да, наслышаны, — кивнул Ликургус.

— Ты это о чем? — спросил Сакр.

— Три тысячи церквей сожгли, Храм Гроба Господня в Иерусалиме сравняли с землей.

— Это издержки.

— Хороши издержки.

— Построят еще.

— Ты легкомысленный человек, Хамза.

— Согласен. Но я не о том. Иметь повелителем этого халифа было — сплошное хвоеволие.

— Насколько я понимаю, ты попытался выйти из договора, пока халиф был жив, — напомнил ему Ликургус. — Значит, не такое уж большое хвоеволие.

— Да. Я случайно узнал, что он замышляет страшную резню. Но он передумал. А в основном приказы его были такие — пойдем, мол, этой ночью в холмы, поговорим, порассуждаем. И говорить с ним было интересно. Как-то он увлекся иудаизмом, потом учением Христа, потом снова Кораном. Искал себя человек. Это простительно, не так ли. А тут подвернулся нам с ним еще один чудаковатый тип, восторженный, глаза сверкают. Он сразу объявил моего халифа мессией, поверил в миссию, а что делать — кругом горы да пустыни, развлечений мало. И вот этот тип со сверканием в глазах вдруг создает целую секту, и эта секта начинает поклоняться — моему халифу. При этом меня назначают главой секты. Года четыре я терпел этого горе-проповедника, а когда заметил, что халиф мой вот-вот откажется от власти, решил, что нужно от проповедника избавиться.

Эржбета и Ликургус улыбнулись цинично.

— А что мне было делать! — воскликнул Сакр. — Идти к кому-то еще, и начнется опять — заговоры, войны, убийства. А так все хорошо шло.

Проповедника закололи пиками и закопали. А халиф загрустил. Причем вовсе не в связи с исчезновением проповедника.

— Он всю жизнь сторонился женщин, а тут обнаружил, что ему за сорок и хочется, чтобы было какое-нибудь потомство. Секта же, созданная проповедником, продолжала существовать, стала многочисленной. Люди в секту шли прямолинейные, наивные, и суровые. Они считали халифа бессмертным. А зачем бессмертному дети? Или женщины? И так далее.

И тогда Сакру пришла в голову простая, и в силу своей простоты блестящая, мысль. Все люди на свете так или иначе подчиняются кесарям. Даже главный иудейский пророк — и тот, пожав плечами, узаконил для всех своих последователей налоги в пользу властьимущих. Все подчиняются — кроме самого кесаря. Кесарь подчиняется сам себе. Сакр решил стать кесарем!

Сакру следовало — обособить секту, создать из нее отдельную народность, организовать на эту народность гонения фатимидов, и спокойно ее, народность, увести в горы.

— Я так и сделал, — сообщил Сакр.

Ликургус и Эржбета странно на него смотрели.

— А что? — возмутился он. — Знали бы вы о правилах, которые я им дал! Устои! Этикет! Даже первые христиане такого не знали. Скоро уж второе поколение повзрослеет. Какие люди! Добрые, гостеприимные, верные.

А халифа тем временем велела убить его сестра, что и было выполнено. Сама она правила недолго. Женщина, которую Сакр любил, умерла через два года после смерти брата, и власть постепенно сконцентрировалась в руках визиря.

— В руках — это неточно, — добавил Сакр, — поскольку руки ему мой халиф велел отрубить за вскрывание чужих писем. Но потом смилостивился. Сегодня он правит и Египтом, и еще много чем, поскольку нынешнему халифу девять лет от роду. Постоянные тяжбы с Константинополем, с угрозами, по видимости из-за Алеппо. Впрочем, это все — политика, а ведь есть и личная жизнь. Началось из-за женщины — кончилось историей с близнецами!

— Какими близнецами? — быстро спросил Ликургус.

— Ну не вас же я имею в виду, вы не близнецы! — Сакр повертел головой и повращал глазами. — Близнецы… Вот у вас сын — Антихрист. Уверяю вас, что мои близнецы хуже любого Антихриста. Предпочел бы Антихриста. Вот уж всем бедам беда!

Взгляд Сакра обратился внутрь, он что-то вспоминал, нервничая.

— Такая напасть, что хоть беги, — пробормотал он. — Была у визиря жена молодая, симпатичная такая фемина, смешливая. И он ее с остальными женами таскал с собой везде, на переговоры, а то и просто пожить подальше от чумы.

— Позволь, в Египте чума? — спросил Ликургус.

— Орден не осведомлен? — Сакр посмотрел на Ликургуса насмешливо. — Стало быть, не всезнающие вы. Эх, кабы я это раньше знал! Ну да ладно. А только сунулся визирь в Венецию, город византийский, отвязный, какой только швали там, то есть здесь, нет. И пока визирь расхаживал с важным видом по домам важных лиц, девка спуталась с каким-то проходимцем. И обратно в Каир прибыла уже в беременном виде. Визирь радовался, пока детки не родились, сразу двое, белесые. Потом, правда, потемнели, но это было потом. Человек себе места не находил, кричал страшным голосом, неистовствовал. И сгоряча продал жену работорговцу. Потом мучился долго. Нашел работорговца, нашел и того, кому работорговец ее сплавил, и сам же ее порешил. Потом опять жалел. С ним не поймешь — чего он хочет. А близнецов видеть не мог. И отдал их мне в дом! И я не мог ему отказать, потому что халиф мой, видя, что я раздумываю, как бы получше выйти из этого дела, стал на меня странно смотреть. А это очень страшно, когда халиф странно смотрит. В общем, взял я их себе, сдал на руки наставникам. Жизнь в доме превратилась в сплошной кошмар. Эти близнецы — парень и девка — ну, я ж говорю, никакой ваш Антихрист не сравнится. Понимали они с раннего возраста, что, вроде, ущемлены они — стояли друг за друга стеной, а чуть подросли — так сила неимоверная у них проявилась. Дом переворачивали. Моих детей и жен били. Уж я, заходя в дом, кольчугу надевал, опасаясь, что меня ткнут вертелом возле двери. Я их и запирал, и связывал, и голодом морил — ничего не помогало. А потом их заметил… учитель… боевых, хорла, искусств. Так с тех пор они вообще стали неприкосновенны. Пятнадцать лет мне покоя не давали, но недавно в какой-то специальный ранг посвящены были оба, и съехали наконец, съехали! Ворожиха одна мне по секрету сказала, что будут, мол, они, воевать где-то на севере, и в дом больше не вернутся — и то благо.

— Что ж, — Ликургус посмотрел по сторонам. — Поучительная история. Но что нам-то до нее? Чем она нам поможет? Насколько я понял, договор не расторгнут.

— И не может быть расторгнут! — радостно сказал Сакр. — Там так и написано — недействительным договор может быть объявлен только посланником самого… — Сакр показал глазами на небо. — Посланник сей являлся людям последний раз чуть больше тысячи лет назад, если верить вашим толкователям.

— Что-то я не помню такого… — задумчиво сказал Ликургус.

— Посланника?

— Нет, в договоре я такого не помню.

— На, посмотри еще раз.

Ликургус снова развернул парчу.

— Да, действительно…

Эржбета взяла договор у него из рук и тоже перечла, морщась, кусая губы.

— Подожди, подожди, — сказал Ликургус. — Эржбета, дай-ка мне эту писанину… Ага, вот оно… «… Высшей Воли…» Посланцем Высшей Воли… Ого! Посланцем?

— А что? — спросил Сакр.

— Послом.

— Да, возможно. Покажи. Да, правильно, послом.

— Волхвы тебе диктовали…

— Да, как умели.

— А ты исправлял несуразности, — отметил Ликургус. — Они по-гречески говорят сам знаешь, как.

— Ну и что?

— Сакр, греческий язык, известный тебе, родом из Константинополя.

— Да.

— А не из Афин.

— Да.

— И не из Спарты. И даже не из Алеппо.

— Ну и что?

— А то, — сказал Ликургус, — что в Константинополе слова «посол» и «наместник» в некоторых случаях означают одно и то же.

— Да?

Сакр неуверенно взял у Ликургуса парчу и перечел текст.

— Да, ты прав. Но это ничего не меняет.

— Почему ж, — возразил Ликургус. — Еще как меняет. Наместник Высшей Воли сидит за три столика от нас с двумя подозрительными девицами. Не вертите так головами, пожалуйста.

Ликургус поднялся.

— Подожди, не спеши, как же так, нужно подумать, — возразил Сакр.

Эржбета посмотрела на Ликургуса с надеждой.

— Иногда импульсивные решения — самые лучшие, — объяснил Ликургус.

Кроме наблюдательного Ликургуса, никто на площади не узнал бы Бенедикта в подвыпившем купце, одетом пестро и неряшливо, в берете набекрень, с пьяными глазами, даже если бы специально на него посмотрел. Даже не купец — купеческий сын, которому от недавней сделки отца перепали какие-то дукаты.

— А, вот кого не ждали, — сказал Папа Римский, глядя на подошедших к нему Ликургуса, Сакра, и Эржбету. — Какими судьбами! Присаживайтесь, сейчас принесут дополнительные сидения. А то я смотрю, к вам хозяин не подходит, игнорирует. Сидите и ничего не пьете. Здесь отвратительное вино, но оно все равно бодрит и веселит. Присаживайтесь живее, а то сейчас вся площадь нас заметит и захочет поучаствовать.

Он махнул неопределенно рукой, и в ответ на этот жест из таверны тут же выбежал хозяин, волоча два сидения. Поставил молча рядом со столиком Бенедикта, убежал обратно, и сразу вернулся, неся дополнительное.

— Я все сделал, как надо, и, надеюсь, претензий нет, — сказал Бенедикт Ликургусу. — Хронист пишет. Остался ночевать. Вернется завтра.

— Какой хронист? — спросил Ликургус.

— Которого… А! Ты не знаешь? Странные отношения с начальством. Впрочем, наверное это всего лишь каприз, и тебя не посвятили в тайну эту великую.

Он погладил одну из девиц по шее, повернулся к другой, поцеловал ее в ухо — она захихикала, залпом выпила кружку вина, и налила себе еще.

— Нам нужно расторгнуть договор, и сделать это можешь только ты, — быстро сказал Ликургус. — Не обременит ли тебя поход с нами на постоялый двор, где я остановился? Это здесь рядом.

— Обременит! — заявил Бенедикт. — День хороший, сижу на солнце, греюсь. Идти никуда не желаю.

— Это важно, — попытался настоять Ликургус. — Дружественный жест.

— О! Судя по твоему тону, посланец, это личная просьба!

— Да.

— Ишь ты! — восхитился Бенедикт. — А какая таинственность раньше была, какая неприступность! Ничего не скажу, ничего не знаю. И вот, пожалуйста — все мы люди, оказывается.

Перегнувшись через столик («Э, не опрокинь кувшин!» — предупредил Бенедикт), Ликургус сказал что-то на ухо Бенедикту. Тот насупился, соображая.

— А ну, еще раз, — потребовал он.

Ликургус снова зашептал ему в ухо. Бенедикт строго на него посмотрел.

— Суеверия, — проворчал он. — Никак не выбить из вас всех суеверия. Это несерьезно! Расторгнуть, говоришь? Ну так что ж, надо торжественным голосом что-то сказать, или чего? Договоры на словах, не люблю я их. Соблазн великий — обмануть, облапошить.

— Нет, договор письменный.

— А, тогда оно лучше, — важно покачал головой Бенедикт. — Письменный — это удобнее гораздо. Это дисциплинирует. У вас он с собой?

Ликургус повернулся к Сакру. Сакр, чуть помедлив, передал ему парчу. Бенедикт выхватил пьяным жестом парчу из рук Ликургуса.

— Вот это вот, да? «Сим предназначается». Вот объясни мне, посланец, почему все люди говорят, как люди, а как дело доходит до письма, так начинают мысли свои в косички заплетать мелкие, а потом удивляются, почему на косичках узелки появились. «Сим предназначается»! А еще, вот, «в дальнейшем именуемых». Какая дрянь! Не письмо, а дрянь! Проще нужно, доходчивей, по-человечески!

В раздражении он порвал парчу на четыре части, смял их, и всучил оторопевшему Ликургусу.

— Отменяю! — сказал он и икнул. — Волей своею поелику в дальнейшем именуемый отменяет сим предназначенное ко всем чертям, откуда поелику оно и заявилось. Ик. Отнюдь договор более действительным считаться и мыслиться не имеет быть. Сдуру подписавшийся имярек. Всё.

Он размашисто осенил всех троих — Ликургуса, Сакра, Эржбету — крестным знамением.

— Что ты наделал! — сказал Сакр, совершенно потерянный.

— Я сделал то, о чем меня просили, — кривя щеку, ответил Бенедикт. — И в знак благодарности поелику вменяю вам пешешествовать к Святому Марку, вон там, видите, башня торчит. Зайти, выразить благодарность, и так далее. Тогда все это считается поелику действительным. Сим вменяю.

— Э… — сказал Ликургус.

— Никаких «э»! Марш в церкву!

— Да, но…

— Что?

— Дело в том, что… — Ликургус помялся. — Эти двое, что со мной… Они не крещеные.

— А это просто негодяйство, — объявил Бенедикт. — Взрослые ж люди, как вам не стыдно. Сегодня я вас крестить не буду, сегодня у меня отдых, сим утверждаю. Завтра к полудню, перед службой, приходите, святой водой вас побрызгаю, скажу что-нибудь эдакое… торжественное… и будете как люди.

— Да ведь нельзя, — возразил Ликургус. — Некрещеным в церкви…

— То есть как! — возмутился Бенедикт. — Ты, посланник, мне тут своих правил не заводи! Церковь открыта для всех, понял, пьяная рожа? А это он что ж, абар-ибн-чего-то? — Он уставился на Сакра. — Тебе, багдадец, в дальнейшем именуемый, лет сколько? Девяносто наберется?

— Шестьдесят, — возразил Сакр, и повернулся к Ликургусу. — Балаган. Это просто балаган. А копии договора у меня нет.

Ликургус улыбнулся.

— Идем в церковь, — сказал он. — На исповедь.

— Какую исповедь? — испугался Сакр.

— Не переживай.

— Не надо исповеди, — благодушно махнул рукой Бенедикт. — Все ваши грязные тайны… только в соблазн вводить священника… Он будет потом неделю мучиться, и ведь нарушит все-таки тайну, расскажет всему свету о том, что вы натворили втроем за последнюю четверть века. Пойдут пересуды, сплетни всякие, в дальнейшем именуемые. Сим повелеваю вам идти прямо сейчас. А то мои девицы заскучали, на лысину багдадца глядя.

— Я не багдадец, — сказал Сакр.

— Не могу ж я при народе объявить, что ты сарацин, тебя убьют, — объяснил Бенедикт.

— И не сарацин.

— Несерьезно, — отрезал Бенедикт. — Идите, идите. Поелику.

Ликургус встал. Поднялись Сакр и Эржбета.

— Да, ты вот, — сказал Бенедикт, обращаясь к Эржбете. — Дочь твоя… впрочем, ладно.

— Что? — насторожилась Эржбета.

— Ты с нею строга была давеча, когда мы ехали в город сей, — сказал Бенедикт. — Дай девушке отдохнуть. Это я не повелеваю засим, а просто прошу. Ну чего ты на нее насела, отчитываешь все время, наставляешь! Хорошая девушка, глаза ясные, любит мужчин. Ты тоже любишь мужчин, только не признаёшься в этом никому. А скрытность — то же, что кокетство. И невежливо это. Подошла вот сейчас, а даже не поздоровалась.

— Здравствуй, — сказала Эржбета.

— Здравствуй, здравствуй.

Бенедикт отвернулся, некоторое время смотрел на пухлую шею девицы справа, прицелился, и приник к шее губами.

Когда они дошли до середины площади, Эржбета вдруг сказала Ликургусу и Сакру:

— Подождите, я сейчас.

И быстрым шагом вернулась к столику Бенедикта.

— Опять ты, — сказал Бенедикт.

Она присела на корточки возле него. Бенедикт недовольно поморщился.

— Не привлекай внимание, — посоветовал он тихо.

Она взяла его руку и поцеловала.

— Встань, встань, — сказал он тихо и трезво по-гречески. — У меня к тебе просьба.

Она встала.

— Завтра в час пополудни у меня намечена деловая встреча, — Бенедикт подмигнул девице слева, и та, не понимая ни слова, захихикала, решив по традиции простодушных людей, что предметом обсуждения на непонятном языке является она сама. — Я бы мог взять кого-нибудь из свиты, но их всех здесь знают. Мне нужен сопровождающий незаметный, чтобы никто даже не заподозрил, что меня сопровождают, и что я предвижу опасность. Во время путешествия я видел твои упражнения с луком и стрелами. Не бойся, кроме меня их никто больше не видел. Не откажи.

Некоторое время Эржбета молчала.

Ее упражнений никогда и никто не замечал. Мария, с которой они бок о бок провели много лет, сказала бы, что Эржбета никогда не упражняется, ей это ни к чему. В дороге она выбирала для упражнений моменты, когда внимание путешественников рассеивалось — либо рано утром, либо сразу после обеда, когда многие удовлетворенно отдыхали на привале. А Бенедикт казался ей все это время не просто легкомысленным, а — живущим в своем замкнутом мире, ничего кругом, кроме разве что годной в употребление плоти, не замечавшим. А он оказывается замечал, запоминал, и молчал. К безмерной благодарности Эржбеты добавилось безмерное уважение.

— Встреча в палаццо или на открытом воздухе? — спросила она.

— В саду, скорее всего.

— Сад видно с улицы?

— Да.

— Я согласна.

— Встретимся здесь в полдень, вот у этой таверны.

— Хорошо.

— Теперь поспеши в церковь. Быстрее, не задерживайся.

Эржбета кивнула.

Бенедикт засмотрелся на группу людей, толкущуюся по соседству. В центре группы на персональном низком сидении помещался местный трубадур с лютней в руках и блокфлейтой на шнурке вокруг шеи. На лютне он сопровождал мелодию распеваемой им сирвенты в ритме шести восьмых, а на блокфлейте играл интермеццо между станцами.

— Спою я вам, венецианцы,

Про то, как мне один монах

Сказал «Ходи, мой друг, на танцы,

Поменьше думай о делах,

А будут женщины, краснея,

Ласкать тебя, мой друг, тайком —

Не посоветую тебе я

Быть в деле этом дураком.

Не откажи ты им,

Рад будь гостинцам,

Станешь ты истинным

Бенедиктинцем!»

Толпа засмеялась. Трубадур сыграл несколько выразительных нот, вызвавших новую волну смеха, на блокфлейте, и продолжил:

— Скажу тебе не смеха ради,

Есть пожилой один аббат;

В палаццо папский пропуск даден

Аббату был, и, говорят,

Доволен всем аббат остался,

Обласкан свитой и любим,

Сказали — нежен оказался,

Отважен и неутомим!

Вот ведь какая честь!

Бодрый старик-то!

Всякому дело есть

У Бенедикта.

Снова засмеялись.

— Ты пойдешь сейчас со мной, — томно протянул Бенедикт, гладя девицу слева по спине. — А тебе мыться нужно чаще, — наставительно сказал он девице справа. — Да и толстая ты невероятно. Жрете вы в вашей Венеции, будто на зиму жиром запасаетесь. Вон ляжки какие. Не хнычь, вот тебе два динария. Ну, хорошо, вот еще один.

Отлучить, что ли, от церкви этого негодяя, подумал он. Какой еще аббат? Аббатам я не доверяю. Клевета явная! Ну да ладно, я сегодня добрый.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ROMA LOCUTA EST; CAUSA FINITA EST[11]

Домой Маринка вернулась за полночь, в плохом настроении. Мать, конечно же, не спала, ждала, смотрела строго и мрачно.

— Почему ты разгуливаешь по городу босая? — спросила она.

— Тепло.

— Почему волосы растрепаны?

— Не растрепаны, а распущены. Сейчас многие так носят.

— Этим многим двадцать, а не тридцать.

— Мутер, не читай мне нотации на ночь глядя, я спать хочу.

— Я получила известия из Саксонии. Если тебя все еще интересуют такие известия.

— По правде сказать, нет.

— Умер твой муж. Погиб на охоте.

Маринка села рядом с матерью и посмотрела на нее жалобно и устало.

— Что же теперь делать? Нужно ехать в Саксонию?

— Зачем?

— Ну, как…

— Ты надеешься, что он тебе что-то оставил в завещании?

Нет, Маринка на это не надеялась — она просто об этом не подумала. Что, мол, муж может оставить что-то в завещании. И что это такое — завещание — представляла себе смутно.

— Ты теперь свободная женщина, Маринка.

— Да?

— Да.

— Ага.

А раньше она не была свободная? Взрослые люди (а Маринка по-прежнему относила себя к молодежи, по привычке) вообще говорят много странных грунок. Ну, свободная и свободная. Муж погиб на охоте. Он очень любил охоту. И не очень любил Маринку.

— Все отдал племянникам, — уточнила Эржбета.

— Ну и хорошо. Пусть хоть племянники его поживут в свое хвоеволие. А он не умел жить в хвоеволие. Я пыталась его научить, но ничего не вышло.

— Не болтай. Я тебе сейчас скажу кое-что, и прошу тебя… прошу тебя, Маринка… дура рыжая… воспринять это серьезно.

Маринка насупилась, вытянула ноги, скрестила их, затем разделила, и снова скрестила. И залюбовалась позой ног. Потом украдкой посмотрела на мать, поджала губы, ноги подтянула к себе и спрятала под скаммель.

— Ты спишь с Нестором?

— Мутер, это какой-то глупый вопрос. А ты с ним спишь?

— Мне нужно знать.

— Совершенно необязательно.

— Хорошо. Мое дело тебя предупредить. Ты можешь забеременеть.

Маринка захлопала зелеными глазами.

— А?

— Раньше не могла, а теперь сможешь. Так и знай.

— Ты что, к ворожихе ходила?

— Нет, не в этом дело…

— Если опять к ворожихе, то я, мутер, не знаю, что я сейчас сделаю! Что-нибудь некрасивое и страшное. Я тебя просила…

— Не ходила я к ворожихе!

— Ты, мутер, все время вмешиваешься в мои дела, и это просто неприлично.

— Маринка!

— Ну, что? Ну, Маринка…

Эржбета схватила ее за волосы. Маринка принялась было отбиваться, но мать притянула ее к себе, обняла крепко, и поцеловала в щеку. А потом еще раз. И еще раз, в другую щеку.

— Ну, вот еще…

По лицу Эржбеты текли слезы.

— И прости меня, за всё, — сказала мать.

Маринка не поняла, за что Эржбету следует простить, но на всякий случай кивнула — а то вдруг рассердится Эржбета, ежели ее не простить, а кивнуть — с Маринки не убудет.

* * *

А было так:

Сетка каналов Венеции в ту пору не достигла еще сегодняшней степени густоты, и сад за церковью Святого Августина у западного берега Кастелло действительно был — сад, а не тесный дворик. Согбенная старушенция, опираясь на кривоватую сучковатую клюку, прошествовала мимо сада, не удостоив взглядом людей, сидящих на садовых панчинах в тени платана. Повернув за угол, старая карга распрямилась и снова стала Эржбетой — на полголовы выше ожидавшего ее Бенедикта.

— Восемь человек, — сообщила она. — У двух в сапогах ножи. Лучник сидит на крыше флигеля, скрывшись за трубой. Есть удобная ниша рядом с садом, где мне можно встать. Будет лучше, если ты сядешь на скаммель боком к флигелю.

— Прекрасно, — сказал Бенедикт. — Вот бы мне теперь с духом собраться, а то что-то руки дрожат. Похмельный я.

— Вижу.

— Окунул голову в бочонок с холодной водой — не помогло. Иду по страде — заносит влево. Все-таки беспробудное пьянство не проходит даром. Нужно бы воздержаться на несколько недель, но это трудно очень.

— Уж это твое дело, — сказала Эржбета, но не строгим, а вполне дружелюбным, тоном.

— Что ж… Начнем?

— Сколько ты там просидишь?

— Не знаю. Зависит от того, что они задумали. Скорее всего после короткого вступления меня заставят подписать какую-нибудь бумагу.

— Отречение?

— Если бы была такая возможность, я привел бы не тебя, а полсотни пехотинцев. Нет, скорее всего меня попросят восстановить в правах кого-то из отлученных от Церкви. Какого-нибудь замшелого еретика. Аббат Доменико — не из тех, кто устраивает заговоры, он такой… хмм… непримиримый такой, борец за справедливость, как и все его друзья. Он знает, что я коварен и жесток, и это оскорбляет его эстетические чувства. А лучник для чего?

— Для твоей свиты, наверное.

— А, да… Если придется тебе его…

— …обезвредить…

— …да, правильно… Ты его не убивай только. Если получиться — в руку или в плечо ему… а то опять мне припишут убийство.

— За тобою числятся несколько.

— Несерьезно это! Не обращай внимания. Ладно… Пойдем, послушаю я, так и быть, претензии прелатов. Вызвали тайной запиской… конспираторы…

Аббат Доменико тем временем наставлял сообщников.

— Говорить с этим дьявольским отродьем нужно только вежливо. Будем терпеливы и смиренны, братья мои. Мы не требуем невозможного, или даже незаконного. Помните об этом. Мы всего лишь настаиваем, чтобы он исправил свою же ошибку. Не так ли, брат Лоренцо?

Лоренцо, в монашеской робе, с неопрятной бородой и нечесаными волосами, кивнул.

— С душителями вежливо говорить нельзя, — возразил отец Альфредо. — Бесполезно. Им можно только угрожать, или применять к ним силу. Кроме того, Бенедикт слишком невежествен, чтобы понять аргументы, которые мы собираемся ему предъявить. Люди, посвятившие себя теологии и естествознанию, держат ответ перед человеком, которому тиару подарили на день рождения, когда ему было двенадцать лет! Это позор! Скажи им, брат Лоренцо!

— Что говорить, — тихо сказал Лоренцо. — Я предоставлял свой трактат на суд коллегии. Три раза отклонили. Я пытался увещевать, ходил к влиятельным людям, меня выслушивали и соглашались, но добавляли при этом — без одобрения Папы Римского сделать мы ничего не можем. И вдруг это отлучение — как гром с неба.

— Это правда! — горячо поддержал его отец Альфредо. — Что ж прикажете делать изыскателю, когда его отлучили — подмастерьем наниматься к плотнику? Или к мореходам на корабль проситься? Все двери ему теперь закрыты. Позор! Церковь отказывается оказать поддержку одному из лучших ее умов! Он вынужден занимать деньги на еду — у своей семьи! Ибо любой из нас, ссудивший ему даже ничтожную сумму, рискует быть преданным анафеме.

— Да, это позор, — согласился Доменико. — Но прошу тебя, Альфредо, умерь немного свой пыл. Ты эмоциональный человек, ты хорошо читаешь проповеди, но дипломат из тебя никудышный.

— Я привык говорить только правду, и от этого не отступлюсь! — заявил Альфредо, сверкая глазами. — Да, я не дипломат. Я не умею кривить душой, как делают это многие при нынешнем Папе.

Бенедикт заступил в сад и медленным шагом — не для степенности, а чтобы не заносило влево — приблизился к группе. Все встали.

— Сидите, сидите, — попросил он слабым голосом. — Я так… я по-дружески к вам… с дружеским визитом по просьбе Доменико, которому я не могу отказать…

Он взялся рукой за спинку скаммеля и осторожно на него опустился — в купеческом костюме, красивый, очень бледный молодой человек. Двое с ножами в сапогах решили, что он бледен от страха. Правы они были только наполовину.

— Беатиссимо падре, — начал Доменико, — мы, посоветовавшись, решились тебя просить о небольшой милости. Дело в том, что брат Лоренцо — вот он, здесь сидит — отлучен был по твоему приказу, и мы подумали, что приказ ты отдал, не вникнув в суть.

— Да, — согласился Бенедикт. — Со мной такое бывает. И вы предоставляете мне возможность в суть эту вникнуть, дабы я отменил приказ, не так ли.

— Не говоря уж о том, что приказ составлен не по форме…

— Что ж мне, буллу, что ли, издавать ради брата Лоренцо? — удивился Бенедикт. — Это несерьезно, друзья мои.

— Мы даже взяли на себя смелость составить соответствующий документ. Все, что нужно — твоя подпись.

— Не спешите, — возразил Бенедикт, и собеседники его напряглись и насупились. — Ведь нужно, как ты только что сказал, вникнуть в суть.

— Сомнительно, — злобно сказал один из прелатов.

— Представься, пожалуйста, — попросил Бенедикт, чувствуя, как пульсирует мозг, и как заваливается влево, с остановками, Вселенная.

— Альфредо, настоятель монастыря Святого Джованни в Милане.

— Очень приятно. Что же повергает тебя в сомнения, реверендо дон, и повергает настолько, что бросив вверенный тебе монастырь, ты спешишь в Венецию?

Альфредо покраснел от злости.

— Я не считаю, — процедил он, — что степень твоей просвещенности в вопросах естествознания позволит тебе судить о сути дела, беатиссимо.

— Это мы сейчас выясним, — пообещал Бенедикт. — Итак, брат Лоренцо отлучен от Церкви за ересь.

— Ересь! — с ненавистью и презрением воскликнул Альфредо.

— Дай ему договорить, — предупредительно вмешался Доменико.

— Чтобы снова принять его в лоно Церкви, — сказал Бенедикт, — брату Лоренцо следует публично покаяться. Таковы правила. Вы тут сказали, что допущена ошибка. Допущена не мной — ибо, согласно доктрине, Папа Римский непогрешим. Следовательно, ошибку допустил кто-то из моих помощников. Но подпись под приказом — моя. Непогрешимая. И ничего с этим сделать нельзя. Лоренцо должен покаяться.

— Ему не в чем каяться! — закричал Альфредо.

— В чем состоит ересь, в которой обвинен Лоренцо? — спросил Бенедикт. — И не кричи, пожалуйста, реверендо. У меня болит голова. Будь милостив к ближнему. Так в чем же?

— В том, якобы, что Лоренцо предпочитает Платона Блаженному Августину.

— Какие у брата Лоренцо странные предпочтения, однако, — заметил Бенедикт.

— Брат Лоренцо… — начал побагровевший Альфредо, но Доменико его перебил.

— Брат Лоренцо — самый ученый человек Италии, — сказал он нарочито спокойно. — В естествознании ему нет равных. И в многолетних трудах своих на благо Церкви и всего крещеного мира пришел он к выводу, что некоторые мысли Платона соответствуют вселенским истинам больше, чем…

— Чем безграмотная писанина преданного, благонамеренного, но недалекого человека, жившего более пятисот лет назад, — заключил Альфредо. — Скажи ему, Лоренцо.

— Платон жил еще раньше, — заметил Бенедикт.

— Это не имеет значения, — возразил Доменико. — Естествознание нам необходимо.

— С этим я согласен, — сказал Бенедикт.

Прелаты переглянулись.

— Твои действия говорят об обратном, — сказал Доменико. — Брат Лоренцо, какое именно место из писаний Августина ты опроверг в своем трактате?

Лоренцо вытащил из-под робы фолиант.

— Вот это, реверендо падре, — сказал он. — «Есть и другая форма соблазна, еще более опасная. Это — болезнь любопытства. Это она заставляет нас раскрывать тайны природы, тайны, которых мы не в состоянии понять, от которых нам нет никакой пользы, и познавания которых не должен желать человек».

— Каким же образом ты его опроверг, Лоренцо? — спросил Бенедикт.

— С помощью формальной логики, — сказал Лоренцо.

— Расскажи вкратце.

Вкратце у Лоренцо не получилось, а Бенедикту вдруг показалось, что он теряет зрение. Это его перепугало, и он тут же пообещал себе и Создателю воздерживаться, и даже назначил срок — три недели, как минимум. Кроме того, его начало тошнить. Он несколько раз подряд сглотнул слюну, стараясь подавить тошноту. Во рту появился неприятный, горьковатый привкус. Бенедикт оглядел присутствующих — какие у них у всех… неинтересные… лица. Как дети они, честное слово. Уперлись, мол, хочу, и все тут, и никакие аргументы против принимать не собираются.

— …и, следовательно, любопытство не может быть соблазном или болезнью, ибо любопытство есть главная составляющая познания природы. Познание не может быть соблазном, ибо для того, чтобы сделать выбор, как требует Учение, следует знать, в чем этот выбор состоит. Августин настаивает, что настоящая вера исключает познание.

— Не заметил, — сказал Бенедикт.

— Настаивает, — заверил его Лоренцо, входя в просветительский раж. — Если следовать логике Августина до конца, то окажется, что все, что мы видим вокруг нас — чудо, воля Провидения. Пошел дождь — чудо, рука Всевышнего, а вовсе не испарения охладились. Встало солнце — это не само солнце вращается вокруг Земли, а Господь его двигает. Заболел человек — чудо, выздоровел — еще чудо. Взошел урожай на полях — чудо.

— А на самом деле это не так, — подсказал Бенедикт. Ему стало забавно, но боль в левом полушарии и тошнота не позволили ему улыбнуться.

— Конечно, — Лоренцо кивнул, радуясь понятливости нового ученика, а пуще — собственному просветительскому красноречию, благодаря которому эта понятливость выявилась. Если бы мне с ним позволили позаниматься, подумал он, из него бы вышел толк. Он явно неглуп. — Зная, как справедлив и умен Папа Римский, я нижайше прошу…

— Подожди, Лоренцо, — перебил его Бенедикт. — А что же, по-твоему, управляет миром, если не Провидение?

— Законы природы, — отчеканил Лоренцо. Ему нравилось это словосочетание, и он всегда произносил его с оттенком торжественности.

— Эти законы, я надеюсь, справедливы? — спросил Бенедикт.

Лоренцо не понял вопроса, а Альфредо снова побагровел.

— Эти законы следует изучать, — вмешался Доменико, — ибо Господь дал человеку разум.

— Он не понимает! — с презрением и в сердцах почти выкрикнул Альфредо.

— Святой Августин говорит о непостижимых тайнах природы, — попытался продолжить Лоренцо, которого собственная речь интересовала гораздо больше всех этих ненужных вставок и комментариев. Дайте договорить, ведь так красиво получается, устный трактат!

— А ты и Платон, — снова подсказал Бенедикт, — утверждаете, что непостижимого в природе нет, и нужно только как следует изучить справедливые ее законы.

— Да, именно так, — подтвердил Лоренцо. — Из-за нескольких пассажей у Блаженного Августина…

— Чьим именем назван приход отца Доменико, — вставил Бенедикт, указывая рукой (и не поворачивая головы) на стену флигеля.

— Да… именно так… Так вот, — продолжал Лоренцо, терпеливо соглашаясь с глупостями наставляемого, дабы не обижать его, — Из-за нескольких пассажей сегодня совершенно не изучаются бесценные труды Хиппархуса и Аристархуса из Самоса.

— Они оба из Самоса?

— А? Нет, только Аристархус. Хиппархус родился в Никеи.

— Ага, понял. Продолжай.

— А ведь в их трудах истина! Их необходимо изучать.

— Истина? — Бенедикт поморщился, прижимая ко лбу запястье. — Падри… нет ли в доме воды? Пить хочется, сил нет!

Доменико, самый рассудительный, кивнул одному из присутствовавших. Тот, по виду дьякон, встал, и неспешно отправился во флигель.

— Поскорее бы, — сказал Бенедикт.

Ему припомнилась ночь — прелестная ночь, с прелестной же женщиной, и ночь эта была бы еще прелестнее, еще приятнее, если бы не отвратительное пойло! Ну зачем столько пить? А утром — жуть какая! Он проснулся на рассвете, и рядом с ним — красивое, теплое, молодое тело женщины, насупившейся во сне, с детским еще лицом. Он поцеловал ее в нос, и завозился было, планируя перевернуть ее на спину, но к горлу подступил комок, в затылок ударило, он упал бессильно на подушку — и не смог снова уснуть. С огромным трудом поднявшись, он выпил три кружки воды, последнюю приходилось заставлять себя пить, и все равно жажда осталась. Он сунул голову в бочонок, холодные струи неприятно текли по шее, по груди, по спине, не принося облегчения. Женщину пришлось отпустить. Она явно не расположена была лечить его похмелье — большинство путан бесчувственны и жестоки.

— Так что же за истину ты обнаружил у Хиппархуса из Никеи, брат Лоренцо? — спросил Бенедикт.

— Хиппархус привнес в греческие геометрические модели движения небесных тел предсказательную точность астрономии Древнего Вавилона, — объяснил Лоренцо. — Он с невероятной точностью высчитал размеры солнца и луны, и расстояние до них, несмотря на примитивность своих инструментов.

— Все инструменты так или иначе примитивны… А! — вскрикнул Бенедикт. — Простите меня, друзья мои. Ух! Продолжай, Лоренцо… Хиппархус привнес и высчитал. Что же там за истина?

— В этом она и состоит!

— В высчитывании?

— В знаниях, которые нам предоставлены с помощью этого высчитывания.

— Знания сами по себе не есть истина. Бывают и ложные знания, — заметил Бенедикт.

Если меня сейчас вырвет, подумал он, надо постараться, чтобы по крайней мере вырвало на Альфредо. Не люблю такие сочетания — глупость и злоба.

— Ему не объяснишь! — прокомментировал Альфредо. — Вот, Лоренцо это понял!

— Ну, хорошо, а что же за истины обнаружил ты у Аристархуса? — спросил Бенедикт, подавляя рвотный позыв.

— Главный вклад Аристархуса Самосского в естествознание в том, что он доказал обоснованность хелиоцентрических представлений о Вселенной, — сказал Лоренцо.

— Хелио… центри… То есть, солнце в центре? — уточнил Бенедикт.

— Именно! И это на самом деле так и есть! Заблуждения о том, что Земля находится в центре, а вокруг нее все вращается, очень вредны, очень! А ведь так просто — раз солнце больше, значит Земля должна вокруг него вращаться, а не наоборот. Не так ли! И придти к такому заключению можно было только сверяясь с принципами логики Платона, благодаря которым относительные величины Солнца и Земли стали не догадкой, а эмпирическими данными.

— Что это за принцип? — задал вопрос Бенедикт, как прилежный наставляемый. — И что такое эмпирические данные?

— Эмпирические данные? — удивился Лоренцо. — Это… ну… данные, которые… очевидны… нет, которые…

— Это данные, полученные на основе каких-либо наблюдений, — терпеливо сказал Доменико. — Наблюдения могут быть простые, а могут… быть произведены на основе какого-либо эксперимента. Аристотель утверждал, что… э…

— В общем, это данные, полученные с помощью пяти чувств, — резюмировал Бенедикт. — Понятно. Это, конечно же, подлейшая гордыня, поскольку люди, думающие, что вся Вселенная познаваема с помощью этих пяти чувств, косвенно утверждают, что именно столько чувств имеется и у Создателя — то бишь, примитивным языческим методом приравнивают Господа к человеку. Эдак у вас Создатель скоро будет секретарем у доджа работать и с купцов взятки брать. Ладно. Брат Лоренцо, что это за принципы, которые ты нашел у Платона?

— Беатиссимо… — начал было Доменико.

— Подожди, реверендо. Я брата Лоренцо спрашиваю. Что за принципы?

— Принципы?

— Да. У Платона.

Брат Лоренцо засмущался сперва, но быстро собрался с мыслями.

— Принципы эти Платон определил так… — он снова заглянул в фолиант. — «К астрономии следует подходить также, как мы подходим к геометрии — путем задач, и игнорируя то, что в небе, если мы действительно хотим понять астрономию».

Надо бы ожесточить доктрину, подумал Бенедикт, стараясь отвлечься от похмелья. Где же эта сволочь, почему не несет воду? Нарочно меня здесь мучают, что ли? Не исключено. Да, ужесточить. Почему эти шибко любопытные клерики не любопытствуют по поводу женщин или, не знаю, истории древней? Далась им Вселенная! Это ведь хуже, чем прелюбодеяние и чревоугодие — их желание заглянуть в тайны Создателя. Так малолетние дети всегда ищут случая подсмотреть, украсть, и попытаться использовать. Детям запрещают разводить огонь, потому что перво-наперво от разведения огня никакой пользы детям нет, а во-вторых, они ненароком могут пожар устроить. И детей отучают от неразумного любопытства — плеткой. А эти что же? Им всем за тридцать, уж определились и заволосели, они любые новые направления в познании отвергнут, точку зрения не переменят — что же, наверное, только плетка поможет. Но опасно это. Нехорошо. Разрешишь плетку, всем понравится, и будут пороть без роздыху кому не лень, провинности начнут просто придумывать.

Все-таки быть Папой Римским — слишком большая ответственность. Просто отказаться — глупо, да и, кстати говоря, подло. Надо бы эту самую тиару кому-нибудь продать. Хотя, с другой стороны, подарена она мне была на день рождения, а подарки продавать некрасиво. Все равно продам, решил Бенедикт. Не сейчас, так потом.

Что-то я отвлекся. О чем болтает сей неопрятный еретик? Лучше б бороду подстриг, а то у него в ней половина завтрака застряла. Какая гадость. Надо бы вникнуть в речь. Какой у него, в добавление к неряшливости, голос занудный, скрипучий. Вообще-то такие люди — не мыслители и не «философы» на самом деле, а коллекционеры фактов, которые они чванливо величают «эмпирическими данными». Некоторые собирают медные монеты из разных стран, другие коллекционируют книги, а есть еще собиратели камешков и дохлых бабочек. А эти — цифры да факты. Чем больше фактов, тем больше гордости за коллекцию. А толку никакого.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Предположим, что солнце находится, согласно Аристархусу, в самом центре Вселенной, плюс или минус два локтя, а мы вокруг него вращаемся. И расстояние до солнца — завзнадцать миллионов лиг. Какая и кому от этого знания, если это знание, а не заблуждение, польза?

Альфредо в раздражении махнул рукой. Лоренцо молчал. Доменико сказал — размеренно, спокойно:

— Чем больше мы знаем о мире, тем легче нам ставить себе на службу предоставленные в наше распоряжение Создателем силы природы.

— Это слишком общее утверждение, — возразил Бенедикт. — А конкретнее? Приведи конкретный пример, реверендо — какая польза нам от того, что от солнца мы отстоим на сколько-то там лиг.

— Польза, — Доменико подумал. — Ну, например, мореплавание. Познания в астрономии позволяют нам намечать самый точный путь, сохраняя время и силы, которые мореходы могут посвятить духовному совершенствованию.

— В порту, — добавил Бенедикт.

— А?

— Духовному совершенствованию в порту.

Никто не нашел шутку смешной.

— Совершенно верно, — согласился вдруг Бенедикт. — Но при чем здесь расстояние до солнца — мореходы ведь не к солнцу ходят морем, а в Константинополь. И помогает им не собственно расстояние до солнца или звезд, а расположение… отношение расстояний между звездами друг к другу. И это отношение видно на глаз. В крайнем случае его можно измерить в градусах. Не в лигах. Да, так вот — какое отношение к духовному совершенствованию имеет расстояние до солнца в лигах? Какая от него духовная или практическая польза? А?

Доменико, которому по странному стечению обстоятельств ответ на этот вопрос представлялся в прошлом настолько самоочевидным, что он даже не попытался его, ответ, сформулировать, неожиданно оказался в затруднительном положении. Действительно, какая польза? Сто лиг до солнца или сто миллионов — какая разница? То, что расстояние велико — красиво ли это? Удобно ли? Во славу ли Божью это расстояние, в помощь ли человеку? Он оглядел поочередно присутствующих. На Альфредо надежды не было — искать ответы на вопросы, являющиеся на его взгляд глупыми, сей муж считал ниже своего достоинства. Остальные отцы и братья готовы были согласиться с Доменико, что бы он ни сказал. Брат Лоренцо искал ответ — это видно было по его глазам, как и то, что никакого ответа он не найдет. Да что же это такое, с раздражением подумал Доменико. Я их всех пригласил для поддержки, а отстаивать справедливость приходится мне одному. Ведь он мне это припомнит! Их всех забудет, а меня…

— Это слишком очевидно, беатиссимо, чтобы… Такой парадокс! — нашелся он. — Очевидное труднее всего объяснить.

— Хорошо, — сказал Бенедикт. — А как мореходство зависит от того, вращается ли солнце вокруг нас, или мы вокруг солнца? Ежели мы вращаемся, то сильнее ли качка в шторм?

— Это — основа, — подал голос Лоренцо.

— Основа чего?

— Всех наших знаний, беатиссимо. — Лоренцо откашлялся и потрогал неопрятную бороду. Поковыряв в ухе мизинцем, он добавил, — Знания должны быть основаны на верных предпосылках. Иначе все знания будут ошибочны. Изучая астрономию, да и вообще все естественные науки, мы должны вернуться к Платону и тому, что он об этом говорил. Тогда сама система познания станет правильной.

— Что же говорил Платон?

— Уж я приводил его слова, только что…

— Приведи еще раз.

— «К астрономии следует подходить также, как мы подходим к геометрии — путем задач, и игнорируя то, что в небе, если мы действительно хотим понять астрономию», — прочел Лоренцо.

Бенедикту было все равно, что говорил Платон. То, что он читал у Платона, давно, десять лет назад, показалось ему невероятной глупостью, и своего мнения он с тех пор не изменил. Писания Августина он тоже считал глупостью, хотя и меньшей, чем писания Платона. Также глупостью ему казался сам по себе поиск авторитетов, коими заняты все эти «философы» — мол, этот сказал так-то, а тот по-другому. Помимо того, что поиск этот шел вразрез со Второй Заповедью, сам по себе принцип — кто-то сказал, кто-то запомнил, кто-то процитировал, а значит — это правда — не представлялся Бенедикту занятием серьезным даже в благодушном состоянии, а уж теперь, похмельный, Папа Римский готов был всех приверженцев этого принципа объявить вне закона.

Но вот наконец-то появился дьякон с кружкой воды. Неполной! Неужто трудно было принести целый кувшин? Уж чего-чего, а воды в Венеции много! Так нет же — отцеживал, отливал, чтобы не до краев, и еще отлил — из кружки обратно в кувшин, увидел, что мало, но доливать не стал.

Бенедикт залпом выпил кружку, поставил ее на траву, вздохнул поглубже, сдержал рвотный порыв, и ему полегчало.

— А ну, еще раз, — потребовал он. — Платон сказал… Ну, ну?

Лоренцо повторил еще раз.

— Ага! — догадался Бенедикт. — Стало быть, то, что мы видим — ложь. Заблуждение. Создатель сотворил Вселенную, но решил утаить от нас ее механизмы, и прикрыл их завесой лжи. Он нас обманывает! Но мы с помощью… хмм… эмпирических данных… кои Платон вменяет нам игнорировать… и системы мышления, кою Платон вменяет нам использовать… а также Аристархус вменяет… мы выведем Создателя на чистую воду! Ишь, чего он придумал, а! Мы ему покажем, как нас обманывать! Нет уж, нас так просто не проведешь, мы ему не дети… То есть, дети, конечно, но мы повзрослели и стали умные. И вращаемся поелику вокруг солнца, а не наоборот.

— Ты невежественный дурак! — объявил отец Альфредо.

— Альфредо, заткнись! — крикнул Доменико.

— Но ведь это же правда!

— Которую, — добавил Бенедикт, — можно доказать… или показать… с помощью формальной логики. Но это не вся правда. Ты, Альфредо, забыл вторую часть правды, а она важна. И состоит она в том, что у невежественного дурака в хороших знакомых числится повелитель Милана. И если дурак услышит еще хоть слово по своему адресу от отца Альфредо, то попросит он своего хорошего знакомого засадить отца Альфредо в подземелье да подержать его там на хлебе и воде года два. Ибо дурак коварен, злопамятен, и обидчив.

— Альфредо не хотел тебя обидеть, — вмешался Доменико, вставая. — Просто он горячий человек, эмоциональный. Беатиссимо падре, подумай, ведь все, о чем мы сейчас говорим — это естествознание. Такие дискуссии идут на пользу Церкви, даже если некоторые из спорящих ошибаются. Поэтому мы нижайше просим тебя отменить — всего лишь — приказ… отменить приказ об отлучении брата Лоренцо. Вот бумага. Вот дощечка, чтобы подложить, вот перо…

— Я не договорил, — сказал Бенедикт, и Доменико снова сел, вместе с бумагой и дощечкой. — Помните, я спросил, какая и кому польза от изысканий — не Платона, не Аристархуса, а лично брата Лоренцо. Ответы прозвучали неубедительно. Теперь я сам отвечу на свой вопрос о пользе, а вы послушаете. Польза — прежде всего самому Лоренцо. Он хочет уличить святого Августина, доказать, что Августин был не прав. И это для него самое важное. Брат Лоренцо вообще любит уличать, как все вы, здесь собравшиеся и меня пригласившие. Я затрудняюсь сказать, чем вы отличаетесь от фарисеев, досаждавших Учителю похожими глупостями. Я подписал приказ об отлучении брата Лоренцо от Церкви, и я подтверждаю этот приказ. Изыскания брата Лоренцо — ересь. Если бы брат Лоренцо был торговцем, землевладельцем, хлеборобом, воином — все было бы ничего, ибо как проводит свободное от основных занятий время мирянин есть личное дело мирянина, его выбор. Но брат Лоренцо — служитель Церкви, обучен на церковные средства, и все свое время обязан посвящать духовному совершенствованию себя и ближних, и славе Господней. Вместо этого он есть, пьет, одевается за счет Церкви, спит под крышей Церкви, а время, Церковью ему купленное, тратит на глупые рассуждения о грунках, не имеющих отношения ни к духовному, ни даже к телесному, существованию человека. И рассуждения эти берется распространять среди паствы, отвлекая паству от духовного и разлагая ее, и все это на деньги Церкви. Поэтому он — еретик.

— Если так думать, — сказал Доменико, начиная всерьез горячиться, — то многих придется отлучить!

— Сделаю это с радостью, предоставь мне список, — ответил Бенедикт.

— Беатиссимо, послушай умного, опытного человека, — попросил Доменико. — Церковь несет людям свет! Суеверные язычники верили и верят в высшие силы, управляющие всем и вся. Христианину же Господь дал выбор, и выбор этот осуществляется с помощью разума. Нельзя допустить, чтобы разум погас. Вера без помощи разума превращается в суеверие. Не секрет, что политика многих твоих предшественников ввергла нас во тьму невежества.

— Это для меня новость, — сказал Бенедикт, убирая руку от левого виска. — Поясни свою мысль, пожалуйста.

— Достаточно сравнить уровень знаний Греции и Рима с сегодняшним уровнем, чтобы увидеть, как далеко назад мы отступили. Невежество плодит суеверия. Разум изгоняет их, делая веру чистой.

— Это не так. — Бенедикт прочистил горло, помассировал виски пальцами. — Сегодняшний уровень просвещенности наших прихожан безусловно уступает лучшим умам древнего Рима, но ты несправедлив, Доменико, утверждая, что в этом виновны мои предшественники и я лично, или даже твои коллеги. — Ни одного симпатичного лица, подумал он. Будь Лоренцо покрасивее, я бы его взял с собою в Рим, помыл и побрил бы, да и просветил бы. Но он страшненький какой-то. Да и неряха ужасный. — Центр просвещения, Рим, подвергался набегам варваров в течении нескольких столетий. Всю Северную Африку, включая Египет, захватили дикари, пришедшие с востока. Северные владения Рима захватили дикари, пришедшие с востока и с севера. Затем те же земли на протяжении двух веков терзали норманны и их родственники, пока сами не цивилизовались. С тех пор прошло меньше ста лет, а влияние папского престола на паству начало консолидироваться двадцать лет назад. Ты хочешь, чтобы папский престол восстановил прежний уровень просвещения и процветания за два десятилетия? Это невозможно. Следует сперва сохранить то, что есть. И потуги брата Лоренцо и ему подобных мешают сохранению. Ибо вера во всемогущие разум и пять чувств, равно как и вера в величие естествознания, есть всего лишь формы язычества.

— То есть как! — ошарашено сказал Доменико, а Альфредо скривился и мотнул головой в негодовании, обнажая гнилые зубы.

— Язычество же, — продолжал Бенедикт, — есть попытка объяснить поведение стихий с точки зрения человека. Все непостижимое в Творении покрыто завесой таинственности. При пристальном рассматривании таинственность исчезает, создавая иллюзию понимания. Возносясь в своей гордыне, брат Лоренцо и ему подобные думают, что непостижимого не бывает, что разум может все во Вселенной постичь. Тоже самое думают язычники — создавая себе богов по своему образу и подобию, наделяя их своими, человеческими страстями, мелочностью, злопамятностью, и прочая, и прочая. С точки зрения язычника все в мире объяснимо. — Он поднял руку, предупреждая возражения. — Всходит ли солнце потому, что Гелиос отправляется в ежедневное путешествие, не облагаемое налогом, или потому, что мы вокруг него вращаемся, ибо Земля меньше Солнца…

— Нет, нет, — возразил педантичный Лоренцо, — это времена года таким образом бывают, а каждый день солнце всходит, потому что Земля вращается вокруг своей оси!

— Да, именно это и утверждал Платон…

— Аристархус.

— А хоть сам Люцифер! — сказал Бенедикт. — Мы считаем, что, сказав это, мы все объяснили и все поняли. Но это не так. Пять чувств и разум есть всего лишь качества, которыми Создатель наделил свое творение. У самого же Создателя бесконечное количество чувств, равно как и данностей, подобных разуму.

— Зачем ты его слушаешь! — возмутился Альфредо. — Он над тобой смеется! Ты слышишь, что он говорит? Это же просто бред сумасшедшего!

— Беатиссимо, отмени приказ, — неприятным голосом сказал Доменико, полуприкрыв глаза. — Таких людей, как брат Лоренцо, мало. Он нужен Церкви, да и всему человечеству. Верни Лоренцо в лоно.

— Только после публичного покаяния, — отрезал Бенедикт, слегка обидевшись — ему понравилось собственное рассуждение о количестве чувств и данностей у Создателя. Он никогда раньше не думал на эти темы. Можно было бы и развить мысль, но еретики помешали.

— Хорошо, — сказал Доменико. — Мы сделали все возможное, пытаясь тебя убедить. Ты вынуждаешь нас применить силу.

Он сделал знак дюжим парням — те встали. В этот момент раздалось треньканье тетивы, с двух сторон одновременно — два лука выстрелили, две стрелы свистнули над головами дискутирующих, и с крыши флигеля долетел стон раненого. Все присутствующие стали озираться. (Лучник на крыше заметил поднятый лук в нише и выстрелил, за что и поплатился).

— Действуйте! — крикнул Доменико.

Двое с ножами подступили к Бенедикту. Доменико протянул ему бумагу с дощечкой. Один из подступивших поднес нож к горлу Папы Римского, но вскрикнул вдруг, и выронил нож. Из запястья у него торчала стрела.

Паникуя, прелаты стали озираться и увидели — темным силуэтом в нише стояла Эржбета, сливаясь с тенью — и явно пристраивая на тетиву следующую стрелу. Семьдесят шагов! Необыкновенный выстрел! Никаких сомнений в том, что следующий будет не менее точным! Сопровождающий Бенедикта знает свое дело.

— Брось нож, — посоветовал Бенедикт второму парню, и тот послушно бросил нож на траву. Остальные замерли, боясь производить какие бы то ни было движения.

— Ты — Антихрист! — в отчаянии крикнул Альфредо. — Братья мои, не бойтесь его наймитов! Навалимся скопом!

Но никто желания навалиться скопом почему-то не проявил.

— Убийца! — закричал Альфредо, указующим перстом нацелясь Бенедикту в правый глаз. — Ты убил Эсташа!

— Замолчи, Альфредо! — приказал Доменико. — Замолчи!

Но Альфредо не смог замолчать.

— Весь христианский мир негодует! Чаша терпения нашего переполнена! И чаша терпения Всевышнего тоже переполнена! Ты отвратителен нам всем! Ты нечестивец, развратник, лицемер, растлитель! — Он повернулся к остальным, взвывая к их чувству справедливости. — Перед вами убийца Эсташа!

— Знаешь, чем ты…

— Убийца!

— Знаешь, чем ты отличаешься от Эсташа? — спросил Бенедикт, поднимаясь с панчины. — Эсташ стал знаменит благодаря своим речам и заговору против меня. Семь лет прошло, а все помнят. А о тебе никто не вспомнит через три дня после твоего исчезновения. — Он повернулся к остальным. — На вашем месте, падри, я позаботился бы о судьбе стрелка, предусмотрительно помещенного вами на крышу флигеля в связи с моим визитом. Он ранен, ему требуется помощь. Зовут его не Эсташ, и даже не Альфредо, но на мой взгляд — убийцы, развратника и растлителя — всякая жизнь, если ее можно спасти, стоит любой другой. Брат Лоренцо, если у тебя возникнет желание покаяться и признать свои ошибки — приезжай в Рим. Если нет — ты волен заниматься изысканиями в области естествознания, но делать тебе это придется за свой счет. Доменико, рвение твое похвально, но достойно лучшего применения. Как человек в высшей степени злопамятный, но разумный, на основании эмпирических данных, предоставленных тобою сегодня, рекомендую тебе сделать так, чтобы я о тебе не слышал… поелику… в ближайшие несколько лет. Впрочем, срок можно и сократить, если… хмм…

— Я только одно хочу тебе сказать, господин мой, — дрожа от страха и ненависти ответил Доменико.

— Да?

— Идея поставить лучника на крышу пришла в голову не мне. Я был против этой идеи. Я вообще против любого насилия.

— Я тоже, — серьезно ответил Бенедикт. — В связи с этим я напоследок хотел бы попросить тебя об одной услуге.

Возникла пауза.

— Я слушаю, — сказал в конце концов Доменико.

— Архиепископ венецианский по моим сведениям уже вернулся из Парижа, где был занят составлением заговора против меня. У него наверняка есть копия списка кандидатов, одним из которых заговорщики рассчитывали заменить меня на папском престоле. Я пробуду в Венеции еще несколько дней. Принеси этот список мне, и я забуду о твоем участии в нашей сегодняшней познавательной беседе.

— Против тебя составили заговор?

— Заговоры против меня составляются каждую весну, — объяснил Бенедикт. — Как коты начинают орать, призывая кошек на предмет форникации, так сразу заговор. Мне нужен список. Никого из кандидатов я наказывать не собираюсь. Многие из них даже не знают о своем кандидатстве. Список мне нужен просто так. Из поощряемого Платоном и порицаемого Августином любопытства.

— Он не отдаст мне список.

— По доброй воле — не отдаст. Тебе придется прибегнуть к вероломству, бедный друг мой, и, возможно, нанять каких-нибудь татей. Но это уж твоя забота. Всего хорошего, друзья мои. Не двигайтесь с места, пока я не выйду из сада.

Повернувшись к ним спиной, Бенедикт степенным шагом направился к калитке.

* * *

Через квартал Эржбета к нему присоединилась, на ходу зачехляя лук в кожаный мешок с пятнами и буграми, придававший луку сходство с клюкой.

— Благодарю тебя, — сказал ей Бенедикт.

— Не за что, — ответила она. — Если то, что ты мне сказал, правда, то совершенно не за что. Я перед тобой в долгу.

— Как все любят правду, однако, — посетовал Бенедикт. — Вынь да положь им правду. Лучше б людей любили. Ты спешишь на Пьяццо Романо, не так ли? Давать наставления дочери?

— Да.

— Дочь у тебя хорошая. Послушай, не хочешь ли ты переехать в Рим? Я бы назначил тебе хорошее содержание.

Эржбета не ответила.

* * *

Выслушав наставления матери, Маринка осмотрелась, потянулась, встала из-за столика и по обыкновению повлеклась куда-то, вызывая восхищенные взгляды мужчин мягкой своей походкой. И как-то незаметно пришла в порт.

Вообще-то вся Венеция была — порт, но именно в этом месте, на северной стороне, барки, ладьи и кнеррир толпились гуще. Маринку заинтересовала изящная барка с высокой мачтой и пестрым парусом константинопольской выделки. Присев на корточки возле холщового мешка, какой-то эффектной внешности брюнет в одежде ремесленника — в куртке с протертыми рукавами и в стиранных много раз портах, босой, перебирал странного вида приспособления из стали, дерева, и, похоже, слоновой кости. Нечаянно оглянувшись на Маринку, брюнет застыл в неловкой позе, а затем попытался распрямиться, потерял равновесие, и оперся на правую руку. И тут же вскочил на ноги, стесняясь своей неловкости.

— Прекрасная незнакомка, — сказал он по-италийски, — ты одна здесь?

Она не поняла вопроса.

— Что ты говоришь? — спросила она, умилительно коверкая слова. И повторила вопрос по-гречески.

— Здравствуй, прекрасная женщина, — тоже по-гречески, и совершенно искренним тоном, сказал он. — Меня зовут Марко. Я стеклодув, живу вон на том острове, он называется Мурано. Не будет ли наглостью с моей стороны пригласить тебя посетить дом мой и мастерскую? Барка готова к отплытию.

— Не будет, — ответила Маринка, улыбаясь. И легко ступила в барку, приятно ощущая босыми ногами гладкие доски палубы. Не завязывая тесемки, Марко бросил мешок на палубу, отвязал канат от крепительной утки, запрыгнул в барку сам, и засновал по палубе, осторожно, чтобы не задеть, обходя Маринку. Расправил парус, взялся за руль.

— Как тебя зовут, прекрасная женщина?

— Маринка.

— Красивое имя. В тебе все красиво.

Маринке обращение Марко понравилось. И еще ей понравились руки Марко, с закатанными рваными рукавами, загорелые, правильного мужского рисунка, с длинными пальцами и обезображенными трудом ногтями. На вид ему было лет тридцать. Опрятная, щегольская борода, волосы длинные с ранней проседью, глаза карие, римский нос. Понравились и движения — плавные, точные. И голос — высокий, но очень мужской.

— В Мурано живет много стеклодувов, — объяснил ей Марко, укрепив парус и взявшись за руль. — Додж нынешний свирепствует в Венеции, так чтобы стеклодуву купить землю под мастерскую, нужно заплатить огромный налог. Ты хорошо говоришь по-гречески. Ты — гречанка? В смысле — из Византии?

— Нет, я славянка, из Киева.

— О! — восхитился Марко. — Это просто чудо! Киев, наверное, несказанно красивый город. Но стал менее красивым с тех пор, как ты его покинула. Ты одна способна любой город сделать прекрасным. Посмотри, как похорошела лагуна — от твоего присутствия! Как ласкает волна борт моей барки, как любуется тобою небосвод, как трепетно освещает тебя солнце!

Это тоже понравилось Маринке, поскольку за всю жизнь ей до сих пор не попадались мужчины, так говорящие. Илларион, с которым она вместе выросла, говорил, «Иди сюда, ты, дура». Муж вообще никак ее не называл. Любовники говорили с нею шутливо или уклончиво. Нестор произносил «Маринка» поджав губы — насмешливо. А тут вдруг такое.

— А ты покажешь мне свою мастерскую? — спросила она.

— Да, конечно. Я надеюсь, тебе понравится. А недавно неподалеку от моей мастерской открыли новую таверну, и я тебя туда свожу, если не возражаешь. Тебе обязательно нужно посмотреть на хозяйскую кошку.

— На кошку?

— Да! Это особенная кошка. Она никого не боится, ходит между посетителями с важным видом, вот так… — Он показал, как ходит кошка. Маринка засмеялась. — … но никому не дает себя гладить. Мой отец, тоже стеклодув, как я, недавно вернулся из Флоренции и привез красивые рисунки тамошних художников, по которым можно много разного надуть, было бы желание. Он живет неподалеку от меня. Я у него старший, а моей сестре недавно десять лет исполнилось. Мать наша умерла сразу после ее рождения.

— А тебе сколько лет, Марко?

— Двадцать восемь. Еще не стар. А в таверне нашей скоро будет петь трубадур. Он ездит по разным городам. Недавно пел на Пьяццо Романо, но реакция публики ему не понравилась. Какие-то странные люди — так и сказал. Ну, это понятно, мы ведь, хоть Рим и ближе, а все равно константинопольские здесь все, как не крути. Многие только по-гречески и знают.

Вскоре Марко убрал парус и, работая одним веслом, подогнал барку к муранскому причалу. Строения на Мурано стояли реже, чем в Венеции, и казались больше и просторнее. Дом Марко, деревянный с черепичной крышей, понравился Маринке своей гармоничной функциональностью. Понятно было, например, что три скаммеля и стол в гриднице — для гостей, а сундуков нет, поскольку гостям сундуки не надобны. Много простора, ничем не занято — чтобы легче дышалось, и чтобы радовало глаз. Узкая дверь в мастерскую — потому, что толпой в мастерские не ходят. И мальчик подмастерье, хлопочущий возле печей — не сын и не племянник Марко, поскольку Марко нужен хороший, а не родственно-обязывающий, подмастерье.

— Его зовут Винченцо, и он очень, очень вежливый с гостями, — грозно сказал Марко, и Винченцо, глядя на босую улыбающуюся Маринку, запунцовел до зрачков, поклонился, и вышел куда-то.

На полках и столах мастерской помещались разных видов стеклянные изделия — изящные, а может Маринке просто хотелось, чтобы они выглядели изящно.

— Сейчас, сейчас, — сказал Марко, надевая холщовые рукавицы и беря в руки приспособления — трубку, щипцы. Трубку он сунул в одну из печей.

— Не стой слишком близко, а то обожжет, — попросил он.

И стал что-то там такое выдувать. Маринка с интересом смотрела, как растет пузырь на конце трубки. Марко хлопотал, передвигал, переносил, поднимал и закрывал заслонки, и вскоре на мраморном прямоугольнике появилось нечто — роза на подставке, с лепестками, отливающими темным золотом. Возможно, Марко добавил в лепестки медь.

— Нужно, чтобы остыло, — сказал он. — Хочешь вина, Маринка? У меня есть хорошее вино.

— Хочу, — сказала Маринка.

Сидя на длинном узком ховлебенке, вытянув красиво веснушчатые босые ноги, Маринка пила вино и хохотала заливисто, а Марко изображал ей — то торговцев на рынке, то церковников в Венеции, потешных, идущих вперевалочку, то стремительных женщин на Пьяццо Романо. Раньше, когда Маринку пытались смешить мужчины, предметом шуток была она сама. Самоирония была ей свойственна, но самоиронии есть ведь, в конце концов, предел. А Марко, чтобы ее позабавить, подшучивал над другими, приглашая и ее, Маринку, поучаствовать — и она поддакивала, и тоже пыталась изображать, и вообще ей сделалось невероятно хорошо.

А потом остыла роза, и Марко торжественно, встав на одно колено, преподнес ее Маринке, сидящей со стаканом вина, в непринужденной позе. Рыжие брови поехали вверх, зеленые глаза мигнули несколько раз, нижняя губа выпятилась растерянно и восхищенно.

Ей и раньше, конечно же, делали подарки. Илларион, к примеру, подарил ей на день рождения — один раз фолиант какого-то греческого философа, и один раз какую-то раковину, найденную им у берегов какого-то моря. К чтению у Маринки не было страсти и даже просто склонности, а расположение морей в мире ее не интересовало, она их путала, и раковиной не впечатлилась. Муж дарил драгоценности — кольца, броши, ожерелья — и следил, чтобы она прятала их в специальный ларец, и время от времени открывал этот ларец, проверяя — все ли на месте. Нестор подарил ей один раз, в самом начале любовной связи, пестрый наряд, и настоял, чтобы она его надела, потому что в этом наряде она выглядит «как восточная женщина» — любопытствовал посмотреть. Маринке совершенно не хотелось быть восточной женщиной. Ей хотелось быть счастливой женщиной, и чтобы ее смешили.

Стеклянных роз, сделанных при ней и специально для нее, ей никто раньше не дарил.

— А скажи, Маринка, — попросил Марко, — ты ведь не простая девушка, есть в тебе какая-то тайна?

— Нет никаких тайн, — беззаботно ответила Маринка, любуясь розой. — Ничего примечательного, никаких особых поступков или занятий, но люблю радоваться. В этом я, наверное, тоже не оригинальна.

Она действительно так думала, Маринка. Если бы несколько лет спустя кто-то сказал бы в ее присутствии, что благодаря ей, Маринке, восстановлена польская династия, Полония возвращена в лоно Церкви, приостановлена в Полонии и ее окрестностях языческая резня, а Неустрашимые, завязнув в тыловых делах, не захватили Русь, она бы даже не засмеялась, а просто пожала бы плечами в ответ на глупую, неуклюжую шутку.

Они сходили в таверну, и надменная кошка, походив около, прыгнула Маринке на колени, и Маринка долго ее гладила, а вокруг восхищались. Трубадур прервал гастроли и отбыл в Неаполь, не заезжая на Мурано.

Вечером в гости к Марко пришел его отец — такой же стройный, гибкий, но менее подвижный, чем сын, степенный, с эффектной проседью в таких же длинных, как у Марко, волосах. За ужином он долго приглядывался к Маринке, и в конце концов потеплел и тоже стал ее смешить, изображая соседей, знакомых, и самого Марко.

Поздно вечером Маринка настояла, чтобы Марко отвез ее назад в Венецию. А на следующий день вернулась на Мурано сама и весь день мешала ему работать.

Забегая вперед, скажем, что замуж она вышла все-таки не за Марко, а за его отца — он понравился ей больше, и родила ему четверых детей. Впрочем, это несущественные детали, наверное. Как большинство шлюх, бросивших шляться и вышедших замуж, стала она верной и невыносимо ревнивой женой.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. ПСКОВ

Чем стремительнее возвышался Киев, тем больше тускнел Новгород, посещаемый раз в два года, по старой памяти, киевским князем. Блеск этих посещений освещал город и окрестности, пышный киевский двор и столичная дружина привлекали в детинец весь болярский цвет севера. Чем безнадежнее зависел Новгород от этих посещений, тем незаметнее, серее, скучнее становился его сателлит, некогда династический Псков. Самые ретивые из молодых перебирались — кто в Новгород, а кто и в Киев, а оставшиеся, инертные, жили себе размеренной жизнью, которая становилась с каждым годом все размереннее. Все больше удлинялись паузы между словами, все преснее становилась еда, все тупее и похабнее веселье. Новгородские, киевские и польские скоморохи и гусляры и вовсе не ездили теперь во Псков — местная публика перестала понимать даже очень простые шутки, даже самые примитивные сравнения. Бодрящий свир смешивали с пивом, и он перестал бодрить, а только отуплял. Улицы и дома перестали чистить. В городе, двадцать лет назад известном поголовной грамотностью, даже доносы делались теперь устно.

Из множества псковских церквей функционировали только три, и их священники и дьяконы стремительно спивались. И управлял всем этим — или, скорее, просто присматривал за хозяйством, поскольку управлять апатией невозможно — единственный оставшийся в живых брат Ярослава, сын Владимира и Рагнхильд, именем Судислав.

Фортуна упорно не желала знать Судислава. Он не любил Псков, не любил жителей и улицы, ненавидел унылый пейзаж за окном унылого прогнившего терема, и клял себя за то, что из всех сыновей Владимира оказался самым нерешительным. Скандальный Святополк, Глеб с ореолом мученика, дебошир Борис, хитрый Ярослав, прозорливый Мстислав, умело рекламировавший свою якобы прямолинейность — братья были известны всему миру. Весь мир следил, что еще они учудят, чтобы потом годами обсуждать. И даже сестренка прославилась, именем ее пугали не только детей. И жили братья — и сестренка — в интересных, полных кипения жизни, городах. И давали хвесты. И принимали интересных людей. А Судислав скучал в своем Пскове все это время, предполагая, что подходящий момент для вступления в большую политику вот-вот настанет. А момент все не наставал.

Неожиданно, на сорок пятом году жизни, Судислав влюбился в девушку, дочь одного из унылых местных боляр. Ей было двадцать лет. Он тайно (хоть и с ведома отца) на ней женился. Ее следовало развлекать — и ведь были же у псковского князя на это средства! Что стоило Судиславу оставить в городе посадника и съездить с молодой женой — ну хотя бы в Геную! Или на юг Франции, на взморье — девушка никогда в жизни не видела теплого моря! А он все не решался, долго мучился с выбором посадника, спрашивал иногда — «А может, не поедем?» и довел жену до совершенной растерянности. Через год после свадьбы ее, с ее же согласия, похитил какой-то италийский проходимец — и увез именно на юг Франции. Тяга к Ривьере уже тогда проявлялась у многих русских девушек.

И Судислав окончательно загрустил.

Случай поучаствовать в большой политике представился ему, когда он перестал его ждать.

А было так.

Скучая после утренней службы у себя в саду — утро в дождливом Пскове выдалось почему-то солнечное — Судислав обратил внимание на троих мужчин, стоящих за оградой сада. Очевидно, полномочия, предъявленные ими страже, показались этой самой страже достаточно состоятельными, чтобы пропустить гостей в детинец. Судислав кивнул им, и они приблизились — два светловолосых здоровяка и третий, небольшой, худой, с черными как ближневосточная ночь волосами.

— Здравствуйте, добрые люди.

— Здравствуй, князь. Меня зовут Райнульф. Это — мой соратник Бьярке. А это наш хороший знакомый, именем Насиб. Мы пришли к тебе по поручению.

То, что они предложили Судиславу, показалось ему захватывающим, безумным, невероятным — и последним случаем, предлагаемым ему фортуной. Если во всех предыдущих упущенных шансах наличествовал элемент двусмысленности, то в данном случае все было ясно. Фортуна решила высказаться без обиняков.

В то же время предприятие, увы, связано было с огромным риском. Цесарь Ярослав был не из тех правителей, смещение которых напоминает возню грызунов в грязном темном углу — то сместили кого-то, то он вернулся, то опять сместили. Нет. Сместить Ярослава можно было только единым мощным ударом, а удержать после этого страну от дальнейших потрясений — только отдавая один за другим жесткие, безжалостные приказы, каждый из которых мог стоить узурпатору жизни.

И это было еще не всё!

В распоряжение Судислава предоставлялось небольшое, но слаженное, тщательно обученное войско из дальних земель. Произошла заминка.

— Магометане? — переспросил Судислав.

— Да, князь.

Чтобы повелевать этим войском, Судиславу самому следовало принять магометанство. Пока что — тайно.

— Зачем? — спросил он.

Райнульф повернулся к Бьярке. Оба посмотрели на Насиба. Насиб ухмыльнулся.

— Видишь ли, князь, — сказал Бьярке, — славяне да греки подчиняются кому угодно, ибо они рабы по натуре. Именно поэтому они и приняли учение Христа — учение, которое может нравится только рабам, которое утешает рабов, оправдывая их рабскую сущность. Магометане же подчиняются только своим.

— И что же мне нужно сделать, чтобы принять магометанство? — поинтересовался Судислав.

— Именно для этого здесь и присутствует Насиб, — объяснил Бьярке. — За две недели он берется научить тебя основам, после чего посвятит тебя в свою веру.

— Он — наставник? Учитель?

— Да.

— Обычно наставники носят с собою суму с фолиантами.

— Насибу это ни к чему, — сказал Бьярке с едва приметной улыбкой. — Насиб знает Коран наизусть. А в Коране есть все для того, чтобы человек с горячим сердцем понял, почему неверные отвратительны Аллаху.

Теперь едва приметно улыбнулся Райнульф.

— На каком же языке будет наставлять меня Насиб? — спросил Судислав.

— Я говорю по-славянски, — сказал Насиб.

Судислав кивнул и задал самый главный вопрос:

— А кто вас ко мне послал?

— Рагнар, — немедленно ответил Райнульф. — По рекомендации твоей сестры Марии.

Судислав так и предполагал. И вспомнил про свою незащищенную спину, которая могла бы послужить в случае отказа прекрасной мишенью для стрелы, кою в этот момент, как ему подумалось, Эржбета уже прилаживает к тетиве.

И он согласился. Он прекрасно понимал, что рыжая лучница за его спиной — плод его воображения. Не такая он важная птица, чтобы к нему Эржбету посылали. Если понадобится его убить, любой из этих троих сделает это в один миг голыми руками. Он также понял, что в лучшем случае может рассчитывать лишь на роль марионетки Неустрашимых. Он мог попросить дать ему время подумать. Но он согласился сразу. История знает множество примеров, когда марионетка на престоле постепенно набирает силу и в урочный час дает понять поддерживающим ее, марионетку, что в их услугах больше нет нужды.

Насиб прожил в тереме два месяца и уехал в конце июня.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ПРИВАЛ В ГЛОГОВЕ

В месте, называвшемся во время описываемых нами событий Глогов, когда-то давно останавливался на привал римский экспедиционный корпус, оценивающий «сарматскую» территорию на предмет введения налога в пользу метрополии. Римлянам место понравилось — воздушные пути в регионе пересекались таким образом, что в радиусе сотни аржей образовался кокон с мягким климатом, отгораживающий место от балтийских влажных безобразий, но пропускающий в себя теплую гольфстримскую струю. В более поздние времена, в связи с этим благоприятствием, Глогов стал популярен и вырос до размеров города. Окрестные огороды давали из года в год солидные урожаи.

Но Мешко упустил власть, и через две недели после этого к Глогову привел войско чешский оппортунист. Основные военные силы города полегли в неравной схватке. Из Гнезно, пылающего тремя десятками подожженных храмов, по приказу Неустрашимых выехал отряд — выбил чехов из Глогова, но был вскоре отозван. В бесхозный Глогов потянулись со всей округи воры и вымогатели, и стали городом управлять. Горожане взвыли от поборов и разбоя. Утешаться они могли лишь тем, что почти все польские города находились в данный момент в том же незавидном положении — власть в руках воров, в столице правит непонятно кто. Ждали интервенции Ярослава, но он был занят. Ждали интервенции Конрада, но он раздумывал и тянул. Ждали, что старая аристократия в Гнезно выберет наконец короля и наладит хотя бы видимость порядка в стране — но аристократия все не решалась остановить на ком-то выбор — ждали команды от Рагнара. В городах и пригородах с остаточной старой властью, христианской, на Рим глядящей с угасающей надеждой, бушевали крестьянские бунты.

В одно октябрьское утро в Глогове услышали удивительную новость — явился после долгих раздумий защитник Полонии! Кто? Как зовут? Какая разница!

Триста конников въехало в город. Они поднялись в слотт (замек, на здешнем наречии) и повязали хвестующих там негодяев. Затем командир отряда вышел к собравшемуся перед замеком народу и сказал так:

— Благословит вас Господь, люди добрые!

По этой фразе люди добрые догадались, что командир — из христиан, а по чистоте выговора — поляк, а не интервент.

— Волею повелителя нашего уполномочен я просить вас о гостеприимстве. Не сгинула еще Полония, жива она! И скоро, очень скоро, будет жива еще лучше. Свободнее. Здоровее. И прочее.

В гостеприимстве не отказали. А в полдень конники, объезжая город, снова созвали жителей к замеку. И жителям предстал — тот самый защитник Полонии в красивом саксонском плаще, в шлеме, с обнаженным свердом в руке.

— Здравствуйте, дети мои, — отчеканил он размеренно. — Я и мое войско рассчитываем пожить у вас до конца зимы. Вы, наверное, подумали, что мы вас объедим за это время, как делали воры, захватившие город. Но мы не воры — мы честные воины. Подумали, что разорим мы вас, как делали чехи. Но мы не чехи. Мы такие же поляки, как вы. Подумали, что бросим вас на произвол судьбы, как сделало войско, присланное вам на подмогу из Гнезно. Войско это поступило так потому, что подчиняется оно узурпаторам, которым ваши судьбы безразличны. Я — ваш законный правитель, я — плоть от плоти вашей, и я вас не брошу. Все ваши давешние обидчики будут пойманы и наказаны строго.

— У нас не осталось припасов на зиму! — крикнул кто-то из толпы.

— Я — ваш законный правитель, и я ваш брат! — крикнул Казимир в ответ. — Я вас в беде не оставлю! Смотрите!

Он показал рукой — горожане обернулись.

По Одеру следовал к городу караван парусных судов.

— Все в этих кнеррир — ваше! — сказал оратор. — И еда, и ткани.

Не смея верить, жители зачарованно смотрели на кнеррир. А когда снова повернулись к оратору, кто-то в толпе крикнул хорошо тренированным голосом заранее подготовленную фразу:

— Да здравствует наш законный господин, Казимир Первый!

Затем еще кто-то крикнул тоже самое, а третий крик подхватили в толпе, и полетели в воздух шапки, и раздался радостный смех.

Через две недели в Глогов прибыл Фредерик Пневицкий, с севера, с тысячью воинов. Еще через неделю к нему присоединился Ярек Опольский, с юга, с тремя тысячами. Караваны продолжали прибывать по Одеру, еды хватало на всех. К середине ноября войско Казимира насчитывало семь тысяч пеших и тысячу конных воинов. Еще до первого снегопада Казимир предпринял первый поход — с половиной сил за четыре дня дошел до Зеленой Гуры. Чешский контингент, стоящий там, малочисленный но стойкий, оказал сопротивление, а затем попытался запереться в замеке, но стены замека, деревянные и давно не чинившиеся, упали от первого же удара в них тараном. Человек двести взяли в плен. Казимир вложил в ножны сверд, подъехал к пленным, спешился, внимательно осмотрел некоторых, гордо задирающих подбородки, и проскандировал вдруг хриплым баритоном:

— Сражались вы храбро, воины! Ибо все знают, что чешским воинам боевого умения и мужества не занимать! Мне советовали попросить у короля вашего Бретислава выкуп за вас, но я не хочу торговать вами, как утварью кухонной! Я предлагаю…

Он сделал паузу. И поляки, и чехи слушали с видимым интересом.

— Я предлагаю всем вам присоединиться к моему войску, дабы помочь христианскому королю отвоевать у самозванцев и еретиков принадлежащий ему престол.

Он сделал еще паузу.

— А те, кто не захочет присоединиться? — спросил какой-то чех из заднего ряда пленных.

— А те, кто не захочет, получит от моего воеводы три золотых дуката и волен будет идти куда ему вздумается.

Удивление сменилось изумлением, а затем и одобрением.

— А раненные? — спросил кто-то.

— Я привел с собою десять магдебургских лекарей, — крикнул Казимир. — Всех раненных, и поляков, и чехов, переносят сейчас в замек, в лучшие палаты, и будут их там лечить.

Затем Казимир, чуть поколебавшись, отдал приказ нескольким отрядам выловить всех воров и мошенников города и конфисковать их имущество. В успех этого предприятия он не очень верил, но Мария ранее, в Глогове, настаивала, а ее политический опыт Казимир уважал. Переловить негодяев оказалось делом несложным — жители сами указывали воякам, где и кого следует искать. Зерно и золото возили в замек на повозках.

Казимир оставил («для временного правления», как он объяснил) триста поляков и одного командира в замеке, накормил всех голодных, раздал половину воровского золота, попрощался с жителями, и вернулся в Глогов. Полторы сотни чешских воинов присоединились к войску.

— Скажи мне, скажи, — допытывался старый Кшиштоф у воеводы Фредерика Пневицкого, — каков он в сражении?

Фредерик улыбался.

— Не зря ты ездил за ним к франкам, друг мой, — ответил он. — Несмотря на тщедушное телосложение, повелитель наш все время был в первых рядах сражающихся, сверкая победоносно свердом!

Кшиштоф покраснел от хвоеволия.

За время отсутствия Казимира в Глогове еще около сотни молодых воинов — детей польских иммигрантов, а также собственно саксонцев со склонностью к романтическому восприятию военного дела, присоединилось к войску, и вместе с ними, сопровождаемая двумя племянниками, прибыла мать Казимира Рикса. Хелье, все время порывавшийся уехать из Глогова, но не решавшийся — будто ждавший чего-то — получил возможность оценить эту женщину.

На берегу у переправы ее встретили со слезами счастья на глазах Кшиштоф и воеводы.

Риксе было сорок, и держалась она величественно. Красивая гордой саксонской красотой, с темными волосами, прямыми бровями, с губами не тонкими и не толстыми, и слегка жестокими, она величественно протянула большую, но весьма правильных контуров, руку — для поцелуя. Кшиштоф оросил эту руку слезами и терся о нее щекой, стоя на коленях, а Рикса надменно терпела. Узнав, что сын ее отправился в первый свой поход, она не проявила огорчения. Ровной медленной походкой поднялась она к замеку.

В столовую устремились слуги — прибирать и подавать на стол, и воевода Ярек попросил хвестовавшего там в одиночестве Дира с соусом в бороде и на рубахе куда-нибудь уйти на время.

Хелье, решивший посмотреть на Риксу вблизи, как раз входил в столовую.

Дир засмущался и начал, кряхтя, подниматься с ховлебенка.

— Хо, люди добрые! — сказал Хелье, входя. — Что это вы друга моего гоните?

— Мы не гоним, — возразил воевода, и стоявшие вокруг четверо вояк подтвердили, помотав головами, мол, не гоним, конечно же. — Ему подадут еще есть и пить, но, сам понимаешь — мать повелителя нашего…

— А что же, разве это мать повелителя вашего платит за жратву для вашего скоморошьего стана?

Вбежал Кшиштоф, запыхавшийся, дабы удостовериться, что к приходу госпожи в столовую все готово.

— Они не хотят уходить, — наябедал ему воевода. — Вот эти двое. Я не в обиду им говорю…

— Хелье… — начал Кшиштоф.

Дир же, пытаясь подняться, говорил:

— Да ладно, Хелье, чего там, мы им мешаем… А кто это приехал?

Хелье, злясь, тем не менее улыбнулся вопросу. И снова посерьезнел.

— Эти двое, — повторил он.

— Хелье, не сердись, — умоляюще попросил Кшиштоф. — Повелитель наш хорошо помнит о твоих заслугах, и я не упущу случая упомянуть о них в присутствии его матери, можешь быть спокоен.

Хелье улыбнулся, на этот раз мрачно, и положил левую руку на поммель.

— Ну, быстро отсюда! — сказал воевода.

В зал вошли еще несколько человек из командования.

— Ты мне надоел, — сказал Хелье воеводе.

— Как ты смеешь!

— Смею, — заверил его Хелье. — И вот что, Кшиштоф. Наше с Диром здесь присутствие нежелательно, я понимаю. Но следовало сообщить нам об этом заранее, и в более деликатной форме.

— Эй, кто-нибудь, — позвал воевода, оборачиваясь. — Быстро, уберите их отсюда!

— Ого! — Хелье стало окончательно весело. — Вот, это совсем другое дело.

Воевода приблизился к нему. Хелье схватил со стола кружку Дира с дрянным пивом и выплеснул ее содержимое в лицо воеводе, после чего он отскочил на два шага и выдернул из ножен сверд.

— Что ж вы стоите? — спросил он вояк. — Я готов драться со всем вашим подлым польским воинством! Недотыкомки, дармоеды! Подстилки Неустрашимых!

Несколько клинков сверкнули в воздухе.

— Дир, опрокинь стол, — велел Хелье.

— Друг мой…

— Делай, что тебе говорят.

Дир послушно опрокинул тяжелый дубовый стол. Загрохотали разбивающиеся блюда и плошки. Воины замерли.

— Теперь хватай ховлебенк и кидай в этих щенят, вообразивших себя воинами.

Воеводы смотрели завороженно, как Дир тяжело встает, а затем легко поднимает длинный, грубый ховлебенк и почти без замаха кидает в них.

Ховлебенк пролетел по прямой двадцать шагов и задел двоих — они упали, а остальные с обнаженными свердами бросились к Хелье и Диру.

— Стойте, стойте! — закричал Кшиштоф.

— Замолчи, Кшиштоф! — крикнул Хелье. — Не прерывай развлечение — я хочу кого-нибудь уложить, меня разозлили!

В обеденный зал вошла Мария.

— Сверды в ножны, все, — сказала она, не вдаваясь в подробности. — Если у кого-то боевое настроение, ему следует быть под Зеленой Гурой, а не здесь.

Устыдясь, воеводы вложили сверды в ножны.

— Где слуги? — спросила Мария.

Кто-то сделал знак жавшимся к стене слугам, и они, подбежав, подняли впятером стол, сгребли осколки и черепки, протерли пол вокруг стола тряпками. Мария подошла к Хелье, продолжающему стоять с обнаженным свердом.

— Сейчас не до выяснения отношений, — сказала она тихо. — Сейчас время дипломатии.

— Моему другу приказали выйти, и мне тоже.

— Это было невежливо и бестактно. Хотя, конечно, твоему другу следует переодеться.

— Может и так. Мне тоже переодеться?

— Тебе не нужно.

Хелье засмеялся. Мария улыбнулась.

— Княжна, подари мне что-нибудь на память.

— Ты… уезжаешь?

— Я здесь больше не нужен.

Она сделала вид, что огорчена. На самом деле — рада, подумал Хелье. Еще как рада. Думаю, что и любовник ее будет рад, когда вернется.

— Да, я уезжаю, — сказал он. — Могу, если хочешь, передать что-нибудь твоему брату. Какие-нибудь гостинцы. Пироги там, или… как они называют эту гадость… все что в овине, так все в один котел? Бигус.

Мария засмеялась. Целый век бы ее, гадину, смешил, подумал Хелье с грустью. И повернулся к ней спиной.

— Дир! — Подойдя к другу, он сказал тихо, — Посиди здесь. Тебя никто не тронет.

— Неудобно.

— Дир, возьми себя в руки. Кшиштоф! Подойди.

Кшиштоф подошел.

— Если кто-то здесь скажет худое слово про моего друга или просто косо на него посмотрит, торжественно обещаю тебе, что верну вашего повелителя в Париж и передам его в руки Неустрашимых. Это очень легко. Доставить его сюда было труднее.

— Хелье, Хелье, не волнуйся, — сказал Кшиштоф, краснея.

Хелье повернулся снова к Марие и кивнул ей, и она, поколебавшись, последовала за ним. Вдвоем они вышли из обеденного зала и направились по узкому, на манер саксонских, коридору замека — в спальню, в которой нежились до похода в Зеленую Гуру влюбленные. Это противоречило представлениям многих людей того времени о приличиях, но у Марии были свои представления обо всем, как и у Хелье.

Хелье бросил взгляд на ложе.

— Я понимаю, почему ты уезжаешь, — сказала Мария, подходя к сундуку, исполняющему обязанности бюро.

— Странно.

— Что странно?

— Каждый раз, когда мы оказываемся у тебя в спальне, княжна, ты выбираешь для разговора темы, от которых мне хочется спать. В прошлые два раза я уснул.

— Подойди, — сказала она.

Хелье подошел. Под крышкой сундука имелась вторая крышка, с углублениями, и в этих углублениях лежали — бусы, кокошник, ожерелья, перстни. Некоторое время Хелье рассматривал драгоценности, хмурясь, а затем посмотрел на Марию. Она улыбалась благосклонно — мол, бери все, что хочешь.

Глазами и пальцем Хелье показал на голубую ленту в волосах княжны. Она сперва не поняла, затем провела рукой по волосам, нащупала ленту, и вопросительно на него посмотрела. Он кивнул.

* * *

В обеденном зале меж тем завязалась светская беседа. Воеводы наперебой делали Риксе комплименты, иногда, дабы сделать ей приятно (как они думали) — на саксонском наречии. Рикса милостиво улыбалась и отвечала только по-польски. Вскоре внимание ее привлек большого роста толстяк с неопрятными остатками волос, неопрятной бородой, в рубахе, запачканной соусом, время от времени кидающий на нее взгляды, полные (как ей подумалось — вглядываться она не решалась, а глаза ее начали терять остроту) стеснительного любопытства. Что-то в этом человеке показалось ей знакомым. Сидел он далеко, на другом конце стола. Что же? И хотя ей хотелось узнать подробности о сыне и посмотреть на невесту, кою ей обещали скоро показать, первый ее вопрос был:

— А скажи, Кшиштоф, кто этот человек в конце стола? Большой такой?

Спрошено было тихо. Кшиштоф, сидящий рядом с Риксой, не расслышал и наклонился ближе.

— А?

— Человек в конце стола. Кто это?

— О! Это очень добрый и преданный человек, — твердо и тоже тихо ответил Кшиштоф. — Он неряшлив, но он так хотел увидеть тебя, госпожа, что мы просто не смогли ему отказать.

В этот момент толстяк, неотрывно глядящий на Риксу, протянул руку, ухватил огромный кувшин, и плеснул себе в кружку — без всяких усилий, будто грамоту над столом приподнял, а потом положил. Рикса слегка побледнела.

Много лет назад… таким же жестом, точь-в-точь… полный жизненной силы, мускулистый парень огромного роста… схватил кувшин с прикроватного столика — не приподнимаясь на постели… и плеснул ей, Риксе, сидящей… на той же постели, одна нога перекинута через мощный торс любовника, другая поджата — вина в кружку.

Не может быть.

— А как его зовут? — спросила Рикса.

Но тут внимание Кшиштофа отвлек Хелье, входящий в обеденный зал.

— Посмотри, госпожа, — попросил Кшиштоф, пристыженный давешней сценой. — Этому человеку сын твой, да и все мы, обязаны многим.

Соблюдая этикет, Хелье подошел к Риксе и низко поклонился.

— Да, — сказала Рикса. — Да. Как же зовут человека, которому мы обязаны?

— Э… Хелье. Его зовут Хелье, — подсказал Кшиштоф.

— Откуда ты родом, Хелье? — спросила милостивая Рикса.

— Из Багдада, — ответил Хелье, не моргнув глазом.

— Очень рада тебя видеть, — дипломатично сказала Рикса.

— В этом нет ничего удивительного, — сказал Хелье. — Хотя вообще-то я пришел передать тебе, госпожа, что невеста твоего сына хотела бы тебя видеть и говорить с тобою с глазу на глаз. Не знаю, зачем ей это нужно.

Чуть помедлив, Рикса поднялась со скаммеля. Некоторые воеводы тут же встали на ноги. Остальные, подумав, последовали их примеру. Дир остался сидеть, рассеянно что-то поедая.

— Кшиштоф, проводи госпожу, если тебя не затруднит, — попросил Хелье.

Кшиштоф кивнул.

— Проше пани.

А Хелье сел на место Риксы, подтянул к себе блюдо, спросил, «Бигус, да? Здесь у вас все бигус, хорла…» и отрезал себе большой кусок.

— Да вы садитесь, пане, чего там, — он махнул рукой великодушно. — К чему такие почести. Не люблю, когда на меня глазеют стоя. Глазейте сидя. А то я попрошу Дира опрокинуть на вас стол.

* * *

— Должна тебе сказать, Кшиштоф, что я возмущена до глубины души! — сказала Рикса, шагая с Кшиштофом по коридору.

— Чем же, помилуй, госпожа…

— Мне приходит письмо. Почерк Казимира не вызывает сомнений. Сын приглашает меня на свадьбу. Ни имени невесты, ни сведений о… никаких сведений! Сплошная таинственность! Сын уехал в Париж принимать постриг, а свадьба почему-то в Глогове, где стоит войско, о котором я тоже ничего не знаю! Сын ушел в какой-то поход! Что происходит?

— Все объяснится в ближайшее время, госпожа моя.

— Я предпочла бы все-таки поговорить с тобой откровенно, прежде чем глядеть на невесту.

Кшиштоф замялся.

— Впрочем, не нужно. Потом. Кто она такая, все-таки?

— Я мало что о ней знаю, госпожа. Не знаю даже ее имени.

— Как!

— Казимир скрывает, госпожа, да и сама… невеста… не расположена говорить о себе. Но чувствую, что она из высокородной семьи.

— Как все таинственно! Когда свадьба? Я думала, что меня пригласили именно на свадьбу. Так сказал Казимир в письме. Где родители невесты?

— Свадьба, да… Казимир говорил… О родителях ничего не знаю. Возможно их нет в живых.

— Она сирота?

— Не знаю, госпожа.

— Только этого не хватало. Как она собой, хороша?

— Боюсь высказывать свое мнение.

— Выскажи, я разрешаю.

— Мне кажется, что она опережает твоего сына, госпожа… возрастом… Впрочем, у меня плохое зрение.

— На сколько лет?

— Боюсь гадать, госпожа.

— Ничего от тебя не добьешься. Где они познакомились?

— Не знаю точно. Вот дверь, госпожа. Не гневайся. С твоего позволения…

— Да, пожалуй… Позволь, это же дверь спальни!

— Да, госпожа.

— Ты в своем уме? Невеста принимает мать жениха в спальне?

— Не гневайся… Что ж тут такого, мы в походе…

— Действительно — ничего такого. Не с любовником же она в спальне. Ладно. Можешь идти.

— С твоего…

— Ты свободен.

И Рикса вошла в спальню.

Невеста стояла к ней спиной, у окна. Рикса прикрыла дверь.

— День добрый, — не оборачиваясь сказала невеста.

Голос молодой, низкий, мелодичный. И почему-то знакомый.

— Как тебя зовут? — спросила Рикса.

— По разному, — ответили ей. — Как и тебя. Например, когда мы с тобой виделись последний раз, тебя звали Дафни.

Она обернулась.

Двухмесячные сношения с Казимиром добавили ей сил, желаний, чувств, но по повороту головы, по тому, как держит она плечи, как переставляет ноги, Рикса поняла, что невесте около сорока.

Дафни! Ее, Риксу, звали Дафни — это было давно. Шестнадцать лет назад. В Венеции.

— Дике? — с неимоверным удивлением спросила Рикса.

— Ты помнишь меня, это приятно. Присядь.

— Я… я не понимаю…

— Я выхожу замуж за твоего сына.

— Дике!

— Да?

— Это…

Рикса вспоминала лихорадочно — пьяные дебоши… веселые представления… прогулки под солнцем и под луной… обмен партнерами… двух подружек, богатых и щедрых, счастливо проводящих три свободных месяца на Адриатике — Дафни и Дике. Как они хохотали, как шутили, как разыгрывали обезумевших от страсти мужчин! И как затем появился глуповатый, но почему-то очень понравившийся Дафни огромный ростовчанин, воин разбитого, растаявшего и исчезнувшего войска, и как он стал ей на какое-то время необходим. Теперь у Риксы не осталось сомнений — именно он, ростовчанин, сидит в обеденном зале сейчас. Не он, но то, что от него осталось. Жалкое подобие.

— Зачем это тебе? — спросила она.

— Сядем.

— Зачем?

Дике села на ложе, подтянула колени к подбородку, спиной оперлась о стену.

— Ты ведь ни за что мне не поверишь, если я скажу тебе правду. Сядь.

— А ты попробуй… Ты старше меня, подружка!

— Младше. На восемь месяцев.

— Даже не знаю, что сказать.

— Сядь. Разговор серьезный. Сядь, тебе говорят!

Рикса подумала, что стоять дальше действительно глупо. И села на край ложа.

— Я не желаю тебе зла, — сказала Дике. — И я хочу видеть в тебе подругу.

— Зачем, Дике?

— Я люблю твоего сына.

— Это неправда. Самой ведь смешно.

— Нет, это правда.

— А если любишь — откажись от него.

В прошлом я что-то за нею ханжества не замечала, подумала Мария.

— Теперь и я спрошу — зачем?

— Потому что вовсе не ты ему нужна, — спокойно ответила Рикса.

— Ты считаешь меня недостаточно высокородной? — надменно спросила Мария.

— Я считаю тебя недостаточно молодой. Королю понадобится наследник. Жена короля должна этого наследника родить.

— Постараюсь.

— Не льсти себе.

— Не льщу. Месяцев через семь кого-нибудь да рожу.

Рикса посмотрела на бывшую подругу странно.

— Это правда?

— Да.

— Что ж… — Рикса подумала немного. — Тогда пожалуй… Да и лучше, чем когда… а там — мы с тобой дружили…

— И будем дружить дальше, — заверила ее Дике. — И сплетничать, и…

— Да, но…

— Что?

— Ты скажи, Дике… ты действительно хорошего рода? Ты не дочь купца какого-нибудь?

— Дафни… если не возражаешь, я буду продолжать так тебя называть…

— Не возражаю. Даже приятно.

— Прежде, чем сказать тебе как меня на самом деле зовут…

— Все-таки это как-то… неестественно! — не выдержала Рикса. — Ты ему в матери годишься!

— Ты меня осуждаешь?

Рикса повела глазами, встала, прошлась по спальне, снова села на ложе.

— На тебя будут странно смотреть.

— А на тебя, Дафни, смотрят странно?

— На меня? Это ты к чему?

— Твой нынешний любовник годится тебе, Рихеза Лотарингская, если не в сыновья, то уж точно в племянники.

— У меня нет любовника!

— Ну, значит, я ошиблась. Значит, Бьярке просто учит тебя риторике? Или астрономии?

— Бьярке? — переспросила растеряно Рикса.

— Он самый.

— Откуда ты…

— Перед тем, как назвать тебе мое настоящее имя, — сказала Мария, — я хочу, чтобы ты поняла и запомнила — я не враг тебе, Дафни. Наоборот. Я хочу быть тебе другом. Я люблю Казимира. Я буду хорошей матерью и верной женой. У тебя нет причин меня опасаться, и не будет — то тех пор, пока ты сама… не начнешь… относиться ко мне враждебно. Понимаешь? Это важно, Дафни.

Рикса поднялась на ноги.

— Ты мне угрожаешь? — спросила она надменно.

— Нет, я хочу тебя предостеречь. Сядь. Не будем ссориться.

Рикса не любила, когда с ней говорили с позиции превосходства.

— Хорошо, — сказала она холодно. — Так какого же ты рода, и как тебя зовут?

— Я дочь Владимира Киевского.

Рикса улыбнулась.

— Вальдемара Крестителя? Что ж. — Она усмехнулась облегченно, с превосходством. — У него много дочерей по всему свету…

— Я его законная дочь.

Рикса перестала улыбаться. Но — не дрогнуло сердце, не перехватило дыхание у Риксы! Правда была далека от ее сознания.

— Законных тоже много, — сказала она.

— А зовут меня Мария.

И опять — не сложилось в голове у Риксы. Настолько правда была — нереальна. А может, Рикса боялась правды? Откладывала момент понимания?

— Мария. Что ж. Красивое имя.

Мария спокойно смотрела ей в глаза.

— Нет, — тихо сказала Рикса. — Нет. Не может быть.

— Но есть.

— Нет. Та Мария — должна быть старше.

— Это какая же — «та» Мария?

— Добронега.

Мария продолжала спокойно смотреть ей в глаза.

— Ты — Добронега? Нет! — крикнула Рикса и отшатнулась. — Нет!

— Не бойся.

— Я…

— Я и в Венеции тогда была — и Мария, и Добронега, а ты все еще жива и невредима.

— Нет! Это ужасно!

— Что ужасно?

Рикса попятилась, оступилась, и осела на пол, слегка подвернув ногу и ушибив бедро. Мария, соскочив с ложа, подошла и встала над ней. Рикса, в ужасе, завороженно смотрела снизу вверх.

— Что за дурные девичьи сцены, — холодно сказала Мария. — Не будь такой коровой. Вставай.

— Ты — убийца моего мужа. И его брата. И моего сына.

— С чего ты взяла!

— О, я знаю! Я знаю!

— Ничего ты не знаешь. Мужа твоего отравили, но сделало это вовсе не Содружество. Брата закололи готты, возможно по приказу императора. А сын твой оступился на карнизе, убегая ночью от любовницы, чей муж вернулся из путешествия, и упал на колья.

— Ложь! Все это — ложь!

Перепугалась истеричка, подумала Мария. Теперь она будет болтать — шепотом, но так, что многие узнают о том, что знать им не положено. Старая ведьма, да она Казимира от меня отвратит!

— А ну, встань, — сказала она тихо и холодно.

И Рикса подчинилась, дрожа, не смея отвести взгляд от холодных глаз Марии.

— Ложь, — повторила она. — Добронега… Никогда!..

Да, ненадежная она, подумала Мария. По-дружески не получится.

— Тебе много разного про меня рассказали, — сказала Мария без улыбки, и глаза ее недобро засветились. — И еще расскажут. Не всему, что тебе говорят, следует верить. Например, тебе скоро расскажут, что Добронега рассорилась с Неустрашимыми. Что они ее преследуют. И хотят убить — ее и Казимира. Ты этому не верь. И тому, что тебе раньше рассказывали, не верь. Ты вот чему верь, Рикса — если я узнаю, что ты сплетничаешь обо мне у меня за спиной, или строишь заговоры… или Казимир вдруг посмотрит на меня с подозрением… я найду способ избавиться раз и навсегда и от твоей глупости, и от твоей назойливости. А также избавить тебя и себя от внимания всех тех, кто всё еще воспринимает тебя всерьез. Меня примут поляки — и как жену короля, и как королеву, и как мать наследника. Я сделаю так, что меня станут в этой стране любить. Я не желаю зла ни полякам, ни тебе. Но если я почувствую враждебность, опасайся, Рикса. Я не хочу выдавать замуж твоих дочерей, а они скоро станут взрослыми. Я хочу, чтобы замуж их выдавала ты. Понимаешь? Сядь на ложе, тебе нужно успокоиться.

— Я ненавижу тебя, — сказала Рикса.

— Это твое право. Но ненавидеть меня ты будешь тайно, и никому никогда об этом не скажешь. Есть в мире и опытные убийцы, и отравители, но самое худшее — когда убивают неумело, долго, мучительно, ударяя кинжалом множество раз, и слышны пронзительные крики жертвы, и их все слышат, и никто — никто — не приходит на помощь. Сядь на ложе.

Рикса села на ложе. Мария налила из кувшина на прикроватном столике воды в кружку.

— Выпей. И успокойся. В таком виде тебе перед гостями появляться нельзя.

Рикса отпила из кружки. Мария села рядом с ней. Рикса вздрогнула.

— Прошлого нет, — сказала Мария ровным голосом. — Забудем. Забудем все, начнем все с начала.

Рикса кивнула, глядя прямо перед собой. Мария обняла ее одной рукой за плечи. Рикса вздрогнула, но не посмела отстраниться.

— Нет прошлого, — сказала Мария и поцеловала Риксу в висок. — Кроме, может быть, Венеции. Дике и Дафни. Скоро ты будешь нянчить внука. Сын твой скоро вернется. И будет у нас счастливая жизнь. Выпей еще воды.

Рикса снова отпила из кружки.

— Сейчас мы подождем, — сказала Мария, — пока они там захмелеют слегка. И выйдем к ним вместе. И будем им улыбаться.

А что, если я попрошу моего ростовчанина, чтобы он ее убил, подумала Рикса. Нет, не выйдет. Он начнет спрашивать, уточнять, и все это громко — тихо говорить он не умеет. Тогда Бьярке попрошу. Нет, нельзя. Если не удастся — мне не жить, и всем, кого я люблю, тоже.

* * *

За несколько дней до вышеописанных событий, в ясный венецианский полдень, Папа Римский, именем Бенедикт Девятый, готовился к отбытию в Рим во главе тысячи ратников, любезно предоставленных ему Императором Конрадом Вторым. Сидя в непринужденной позе на повозке, болтая ногами, Бенедикт забавлялся, глядя, как через площадь к нему спешит отец Доменико, поминутно оглядываясь через плечо, смешно семеня кривыми ногами. Подбежав к повозке, Доменико поклонился Бенедикту, гротескно-воровским движением сунул руку в суму, и вытащил оттуда свиток.

— Вот, как ты просил, беатиссимо падре, вот список. Список.

— Вижу. Не дыши так часто и глубоко, у тебя изо рта плохо пахнет, — сказал Бенедикт, проглядывая список и качая головой. — Какие имена, однако! Какие люди!

— Так вот уж, стало быть, беатиссимо падре, мы, значит, в расчете с тобой? Ты на меня больше не держишь зла?

— Это несерьезно! — Бенедикт строго на него посмотрел. — Я всегда на всех держу зло. Я злопамятный очень. Но в ближайшее время никаких мер против тебя и твоих друзей принимать не буду… скорее всего… Впрочем, ты можешь дополнительно укрепить свои позиции… обелить себя в моих римских глазах…

— Что еще!.. — простонал Доменико.

— Ничего страшного, и сделать это можно прямо сейчас. И стоить это тебе ничего не будет.

— Говори.

— Ты, видимо, немалые деньги заплатил, чтобы сей свиток заполучить.

— Ох, даже не спрашивай, беатиссимо падре!

— Не из церковных средств, надеюсь?

— Пощади! Все, что у меня было, все, накопленное на старость — все отдал.

— Священнику не к лицу копить на старость. Что за стяжательство! Стыдись, Доменико. Ладно… Однако, список ты получил ловко и быстро, и это, вроде бы, даже не копия, а оригинал, поскольку я узнаю руку…

— Беатиссимо!

— Мне хотелось бы узнать… просто из любопытства, Доменико… Кто тот человек, который доставил тебе этот список?

— Зачем тебе, беатиссимо падре? Зачем?

— Да просто так! А может я сам его нанять захочу, со временем. Как его зовут?

— Пощади!

— Перестань разыгрывать комедию. Иначе я отлучу тебя от церкви и порекомендую в какой-нибудь комедийный театр. Имя!

— Мишель.

— Мишель? Хмм… Мишель… Франк?

— Вроде бы да.

— Что-то знакомое… Молодой, лет двадцати двух?

— Да.

— Как ты его нашел?

— Беатиссимо…

— Не серди меня, это несерьезно.

— Мне его порекомендовали.

— Ага. Ну, что ж, кажется, я знаю, кто это. Заплатил ты ему, я думаю, щедро. Поскольку выхода не было. Но, правда, парень на этом не остановится. Копит деньги для какого-то значительного предприятия, с лихоимством связанного. На что это он нацелился, вот бы узнать. Ожерелье знаменитое какое-то, или перстень, или что? Красный Дракон? Реки Вавилонские? Литоралис? Что-то в этом роде. А тебе не кажется странным, Доменико, что у тебя, священника, есть знакомые, могущие порекомендовать тебе вора, пусть даже такого высокого класса, как Мишель?

— Всякий прихожанин…

— Да знаю, знаю. Не всякий, но многие. Воров развелось в христианском мире — не перечесть! Хорошо, теперь о деле. Мне тут грамота пришла с польского пограничья. Требуют, чтобы я послал в Глогов священника, по случаю венчания будущего повелителя Полонии. Выбери кого поплоше, там его наверняка дикие поляки убьют.

— Да как же, беатиссимо…

— Делай, что тебе говорят! Чтоб священник нынче же к вечеру выехал в Глогов! Все, иди.

— Благословение…

— Благословляю тебя, иди.

Доменико поковылял через площадь. С другой стороны площади к повозке Бенедикта широким шагом приближалась женщина, закутанная, несмотря на теплый день, в длинное мантелло.

— Я готова, — просто сказала Эржбета, подходя.

— Замечательно. Свита моя уж на пароме, рать ждет на берегу. А где сопляк?

— Сейчас будет. Он что-то дописывает там. Уже одетый.

— Ты читала, что он там пишет?

— Нет.

— Ну, это ничего. В дороге переведешь мне, для развлечения. А дочка твоя где?

— Она решила остаться здесь.

— Окончательно?

— Вроде бы да. В крайнем случае, она знает, где меня найти. В Риме сейчас опасно, пусть лучше она здесь…

— Не слишком опасно. Увидишь, как с ратью подойдем, так все шелковые станут, мирные, тихие.

— Драки не будет?

— Скорее всего нет. Но если будет, то, что ж… Ну, выгонят меня… Поедем мы с тобою в Константинополь, и я стану там патриархом.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. СВАДЬБА

Прибывший из Венеции священник непрерывно чихал и кашлял, латынь знал плохо, временным нефом и алтарем остался доволен, кривился, глядя на бигус, и много пил. Узнав, что предыдущего священника Глогова сожгли вместе с церковью восставшие рольники, пришел он в уныние, и даже пытался доказывать Казимиру, что северным народам церковь ни к чему. Казимир привел в пример Землю Новгородскую и Данию — севернее Полонии, на что священник, кашляя, сказал, что сии географические данности являются на самом деле выдумкой язычников. Казимир велел священнику взять себя в руки, обвенчать его с Марией, а затем убираться восвояси. Сделалась заминка — Мария оказалась некрещеной. Прелат, чихая пуще прежнего, объяснил, что крещение взрослых — дело не одного дня, а шести месяцев. Нужно проводить ежедневные душеспасительные беседы, читать псалтырь, и помогать нищим. Казимир возразил, что вырывание ноздрей клещами займет не больше минуты, и священник стал меньше чихать, реже кашлять, и в присутствии двух свидетелей крестил княжну по католическому обряду. Мария восприняла обряд серьезно, позабавив жениха, человека верующего, но к обрядам относящегося скептически.

Хелье, не находящий себе места, с утра окунувшись в Одер (или в Одру, как называли эту реку поляки) и надев чистое белье, ворчал себе под нос, огрызался на Дира, готов был драться со всем светом, успел за короткий срок оскорбить всех воевод вместе и каждого по отдельности, и провел остаток дня в поисках подходящей в такой момент женщины, но почему-то все женщины в Глогове казались ему непривлекательными, грубыми, и глупыми. Он решил съездить в Саксонию, и даже дошел до переправы, и позвал перевозчика — когда собственное малодушие предстало ему во всей своей неприглядности. «Неделю буду страдать, а потом пересилю себя» — вспомнил он слова Гостемила.

Лучик мой, где ты, Лучик, как же мне тебя не хватает, подумал Хелье.

Он вернулся в замек, рявкнул на Дира, и завалился спать, и всю ночь не сомкнул глаз.

Под утро, злой, с кругами под глазами, с дрянным привкусом во рту, он оделся в почищенное и починенное местными умельцами саксонское платье и пять часов до полудня — время венчания — провел, точа сверды, ножи и кинжалы, какие мог найти в замеке. Повар, которому он заточил четыре ножа, пришел в восхищение. Любым из замековых ножей теперь можно было хоть бриться.

Ударили в колокол. Народ потянулся к церкви. Жених и невеста, оба бледные, торжественные, в длиннополых свадебных нарядах, встали перед священником. Прелат, чихая, прочел молитву. Рикса, стоя в первом ряду, смотрела в пространство. Хелье, у противоположной стены, пригляделся и многое понял. Красивая женщина, подумал он. И чем-то напоминает Марию. Чем-то они похожи. И что-то между ними произошло. Впрочем, все это меня больше не касается.

— Я согласна, — услышал он низкий голос Марии.

И увидел Казимира, скрепляющего марьяжный контракт страстным поцелуем, принятым и возвращенным с неменьшей страстью невестой, будущей королевой Полонии.

Перекрестившись на алтарь (не Создатель ведь, хозяин дома сего, обидел Хелье, а Мария), варанг смоленских кровей пошел к выходу.

Вернувшись в спальню, которую он делил с Диром, Хелье сказал другу:

— Все, собирайся, едем в Киев.

— В Киев?

Дир нахмурился.

— Да. А что еще делать в этой дыре? Молодожены в безопасности — десять тысяч войска у них под рукой.

— Мне нельзя в Киев, — сказал Дир. — Мне, заметь, Ярослав припомнит… многое, разное.

— Ничего он тебе не сделает. Даю тебе слово. А ежели будет грозно на тебя смотреть, мы опрокинем на него стол.

В дверь постучали. Хелье открыл. Лех поклонился ему очень вежливо.

— Хелье, король прости тебя зайти к нему. У него к тебе есть дело.

— Король? — переспросил Хелье насмешливо. — Венецианский поп — шустрый малый, как я погляжу. Крестит, женит, коронует — все это одновременно. А то, может, Казимир ваш расчетлив стал, и за несколько услуг сразу вышла ему скидка.

Лех терпеливо слушал и ждал.

— Позволь, — сказал Хелье. — Ты, Лех, не схватить ли меня пришел? Меня посадят в острог, как неудобного свидетеля? А Ярославу сами новость доставят, в том виде, в котором она всех устроит? Мол, жил себе Казимир монахом, а потом вдруг решил выйти снова в мир, и его тут же благородные соотечественники на престол посадили?

Лех молчал.

— Сверд брать? — спросил Хелье.

— Зачем? — удивился Лех. — Впрочем, как хочешь.

Хелье тщательно приладил бальтирад, поправил сверд, накинул сленгкаппу, и сказал Диру:

— Дир, друг мой, если я не вернусь через час, всех тут убей, а город подожги, и присоединись к Неустрашимым, на чьи деньги этот сопляк купил себе корону.

Дир с серьезным видом кивнул, а Лех смутился.

Явившись в королевскую спальню, Хелье застал там только Казимира. Спальню за один день переоборудовали в кабинет, ложе скрыли занавесью. Казимир что-то писал, сидя за грубой отделки, но с тщательно разровненной поверхностью, столом. Вживаясь в роль, он не поднял головы до тех пор, пока не дописал строку.

— Лех, можешь идти.

Лех, поклонившись, вышел.

— Здравствуй, Хелье.

— Здравствуй, Казимир.

— Не хочешь ли ты поступить ко мне на службу?

Не научился еще дипломатии, подумал Хелье. Такие вопросы сходу не задают. Сперва обхаживаемому следует польстить, вспомнить о заслугах, сказать, что он — самый лучший и расторопный на всем свете, а уж потом предлагать службу и солидное вознаграждение. Ну так ведь он только начал, научится еще.

— Нет, — сказал он.

— Жаль. Теперь вот что. Я написал послание Ярославу. Поскольку ты в любом случае его увидишь в ближайшее время — не будет ли тебе трудно его передать? А в награду за услугу я оплачу твое путешествие на Русь.

— Исполняется моя мечта, — сказал Хелье. — Я давно мечтал стать курьером.

Казимир улыбнулся.

— Ты любишь шутить, Хелье. Понимаю — можно было бы послать просто какого-нибудь ратника. Так ты думаешь. А на самом деле нельзя.

— Отчего ж?

— Послание это такого рода, что довести его нужно в сохранности, и передать лично в руки Ярославу. А если по пути что-нибудь случиться, нужно сделать так, чтобы оно, послание, не попало в какие-нибудь другие руки. И довериться мне некому, кроме тебя.

— Очень сожалею. Но, видишь ли, я еще не решил, куда мне ехать. На Русь — да, может быть, но скоро зима, а на Руси холодно. Я не люблю холод. Возможно, мне захочется перезимовать в теплых краях.

— Нет, нельзя.

— Ты не разрешаешь?

— Послание огромной важности, Хелье.

— Это как посмотреть. К примеру…

— Вот, посмотри.

Казимир протянул ему свиток. Пока Хелье его разворачивал, Казимир вывалил из калиты на стол еще несколько грамот, взял чистую хартию, и снова стал что-то писать.

Сперва речь шла о замужестве сестры Ярослава, и прилагались извинения — мол, прости, что не оповестили, не спросили разрешения, время военное. Затем Хелье перестал мрачно улыбаться, посерьезнел, и стал читать внимательно.

«… против тебя и твоих территорий готовится заговор, самый серьезный за много лет. Грядет передел мира, а быть переделу или нет — зависит от многого, и от тебя лично тоже. О подробностях тебе расскажет посланец, а в письме могу сказать только — собирай два войска, князь! Одно, большое, посылай на юг от Киева, таким образом ты сможешь предупредить удар врага. Второе, меньшее, будет охранять тебя на северо-западе. Твой союзник Казимир».

Хелье поднял глаза на Казимира.

— И что же это означает? — спросил он.

Казимир дописал строку.

— Это означает, — сказал он, — что Неустрашимые договорились с фатимидами, и готовят нападение в этом году.

— В этом году?

— Да.

— Не поздно ли? Зима вот-вот.

— Это, возможно, часть плана.

Хелье некоторое время размышлял.

— Это Мария тебе рассказала? — спросил он.

Казимир посмотрел Хелье в глаза. Держа в правой руке свиток, Хелье левую положил на поммель и расставил ноги на ширину плеч. Перед ним был — другой Казимир. Что-то от прошлого Казимира все еще наличествовало — от беглеца, алумно, монаха, или кем он там был, в недалеком прошлом. Но — холодный взгляд, недобро вздернутая бровь, не сжатые в момент решительности, но растянутые в полу-улыбку губы — перед Хелье сидел властитель. Прежний Казимир сказал бы — «Уж это мое дело, а если и Мария — то что же?» Нынешний не удостоил Хелье ответом, давая понять, что дела его и его жены никак не касаются варанга смоленских кровей, что не того полета птица этот варанг, чтобы задавать такие вопросы, что Мария отныне — жена властителя и сама властительница, а вовсе не заговорщица и интриганка, и Казимиру все равно, какие у его жены с Хелье были ранее отношения — вернее даже не все равно, а просто — лучше бы Хелье о каких бы то ни было отношениях с Марией в прошлом не упоминать — ни под каким предлогом. Поскольку если Казимир, против собственного желания, дознается, что состоял Хелье некоторое время любовником при Добронеге, знание это весьма усложнит Хелье жизнь.

Прав Гостемил — власть портит людей.

Казимир протянул руку — Хелье подал ему свиток. Казимир скрутил его в трубку и запечатал, и приложил амулет. На мгновение Хелье показалось, что на амулете — сверд и полумесяц, но только показалось. Казимир снова протянул Хелье послание. Сигтунец хлопнул себя по бедру, обнаруживая, что калиты при нем нет. Тогда он просто взял свиток у Казимира и, держа его в руке, коротко поклонился. Казимир улыбнулся светски и, подняв с полу калиту, протянул Хелье. Звякнули золотые монеты на дне. Хелье сунул свиток в калиту.

— Хорошо, — сказал он. — Раз уж мы расстаемся… Вот последняя часть… хмм… польского наследства.

Отвязав от гашника маленький кожаный мешок, он положил его на стол перед Казимиром.

— Что это? — спросил Казимир.

— Как я понимаю, это один из двух драгоценных камней, которые называются «Литоралис». Тот, который считался пропавшим.

— Литоралис!

— Я предполагаю, что это именно он. Но не уверен. Поговори с каким-нибудь ювелиром, пусть вставит в ожерелье. Будет жене твоей подарок.

Казимир развязал тесемки и вытащил камень. Литоралис сверкнул голубоватыми гранями. Казимир поднял глаза на Хелье.

— Ты хотел взять его себе? — спросил он.

— Мне чужого не нужно, — холодно ответил Хелье.

Он еще раз поклонился. И вышел.

А Дир куда-то исчез!

— Дир! — позвал Хелье, войдя в спальню.

Нет Дира.

Хелье порасспрашивал вояк в замеке и в конце концов напал на след. Дир, оказывается, решил прогуляться и зайти в заведение. Заведение располагалось на восточной окраине города, в четверти часа ходьбы. В заведении Дир хвестовал с тремя монахами.

— Хелье! — крикнул он. — Иди к нам! Это мои земляки, ростовчане!

Хелье подошел и сел на ховлебенк. Подбежал половой, но Хелье сделал ему знак — отбежать.

— Ты должен был меня ждать в замеке, Дир.

— Да, но я только на несколько минут вышел, развеяться. Вот, знакомься — это Андрей… Андрей, да?

Молодой монах кивнул и улыбнулся.

— А это…

— Матвей, — представился другой монах.

— Исай, — подал голос третий, толстый, монах.

— Они идут на Русь, — объяснил Дир, — так вот может, ежели повозку… и запасы какие-нибудь… так мы к ним присоединимся, раз мы тоже туда едем? Или они к нам присоединяться? Веселые ребята, хорошие. Я им рассказал про свою оранжерею. Как приедем куда-нибудь, так обязательно надо оранжерею устроить. В оранжерее спокойно, тихо, уютно, никто тебя не ненавидит, не гонит.

— Дир, мне срочно нужно уехать.

— Ну так и мы с тобой.

— Нет, мне нужно ехать быстро.

— Мы поспешим.

— Нет, компания не может ехать так быстро, как один гонец. Но вот что. Вот тебе твоя доля…

Монахи насторожились.

— Доля чего?

— Просто доля, — сказал Хелье, раздражаясь, кладя кошель на стол. — Здесь достаточно, чтобы нанять охрану. Человек пять ратников.

— Уж я сам себе охрана, да и другим тоже, — упрямо сказал Дир и насупился, и засопел потным мясистым носом.

— Дир, не дури. Езжайте прямиком в Киев. Там и встретимся. Я буду тебя там ждать.

— Суета, — сказал Андрей. — Суета сует.

— Это не суета, а насущность, — возразил Дир. — Вот, — пожаловался он Хелье. — Хоть и ростовчане, а простых грунок не понимают. Христиане — они все такие.

— Я тоже христианин, — сказал Хелье. — К тому ж бывший священник.

— Ну да?

— Приходилось изображать давеча. Ничего особенно сложного.

— Да, но ты как-то… не такой какой-то. Кроме того, они монахи, а монахи мыслят…

— Сентенциями, — подсказал Хелье, смягчаясь. — И догмами еще.

Монахи засмеялись.

Дир посмотрел вдруг на Хелье странно, с какой-то тоской в глазах. Хелье почувствовал упрек.

Не он, так кто-то еще, из людей Риксы или самого Казимира — нашли бы в конце концов Дира в его слотте и попросили бы оплатить счет. В конце концов об устном завещании Святополка рассказал именно Дир — и, возможно, не кому-нибудь, а Риксе, в постели. И если он, Дир, хотел жить в покое и достатке, нужно было не слотт на Балтике покупать и изображать там Фафнира, на золоте пузом возлежащего, а отдать деньги в рост купцу и купить дом в теплых краях на взморье. И завести детей, и их воспитывать, а не жрать в три горла всякую дрянь!

Все это так, но что это меняет? Посланцем судьбы явился Диру именно Хелье. И ведь неизвестно — будь у судьбы другой посланец, Годрик заговорил бы ему зубы, или Дир переслал бы посланца в противоположные веси! Но к Диру приехал друг Хелье, брат Хелье, и Дир, не видевший брата Хелье восемнадцать лет, безропотно делал все, о чем попросил друг. А попросил его друг Хелье — не ради спасения многих, не из благородных, самоотверженных побуждений, не ради даже грубой наживы — но во имя женщины, которая в благодарность Хелье за безответную преданность преспокойно вышла замуж за польско-саксонского сопляка. Который смотрит холодно, рассуждает о заговорах, и пишет грамоты, сидя в своем королевском сарае, пропахшем нечистотами.

— Дир, прости меня, а? — попросил Хелье. — Мы с тобой будем хорошо жить в Киеве, вот увидишь!

— А за что мне тебя прощать? — удивился Дир.

Монахи с интересом переводили взгляд с одного на другого.

— За то, что я временно сделал тебя бездомным — прости.

— Настоящий ростовчанин, — наставительно заметил ему Дир, одновременно просвещая молодежь, — человек походный, и дом его — крог или постоялый двор.

— Дир, я не об этом.

— Ты сделал то, что, заметь, велел тебе твой долг.

— Если бы, — сказал Хелье.

— А как же? Не из каприза же.

Хелье почувствовал себя еще большей свиньей, чем прежде. Провались они все — великие мира сего, страны, племена! А вот я… куплю Диру дом рядом с моим, подумал он. Приедет Гостемил, приедет выучившийся Нестор, и будет у нас веселье. А может я женюсь, и Гостемил женится… и Дир… и будем веселиться все вместе. На ком бы жениться? Славянок я боюсь, каждую славянку буду сравнивать с Лучинкой, и не в пользу славянки, разумеется… Гречанки шибко о себе мнят… Шведки какие-то сонные… Италийки буйные и глупые. Саксонку нужно найти, вот что. Саксонки — обстоятельны оне и телом крепки. И красивые встречаются.

Что это за монахи, однако? Что-то рассеян я, а тут нужно быть начеку! Откуда в Глогове — ростовские монахи? Откуда в Ростове монахи?

— А что вы тут делаете? — спросил он, используя фактор неожиданности.

— Мы паломничали, в Рим ходили, — ответил монах Андрей, не растерявшись. — Приобщиться, на гробницу апостола посмотреть.

— Нашли время, — заметил Хелье.

— А что, время как время, — сказал Андрей.

— Пешком ходили?

— Да.

— Хотели кнорр смастерить, — серьезно добавил Исай, — да настоятель не позволил.

— А Неустрашимых не боитесь?

Монахи переглянулись недоуменно.

— Это кто ж такие? — спросил Андрей.

Нет, на спьенов не похожи, решил Хелье. Ему очень не хотелось оставлять Дира. И он решил пока что его не оставлять. Да и права не имел! Нет уж, Хелье, друг мой, ради одного кесаря мы уж с тобою пожертвовали благополучием друга. Жертвовать еще раз ради еще одного кесаря — это будет слишком. Дружба важнее кесаря. Дружба — истинна, кесари — мираж.

Но поручение есть, и что-то с ним надо делать. Остается — цирюльник Томлин в Бродно.

Хелье вернулся в замок, посвятил некоторое время составлению депеши, используя тайнопись, шифр которой известен был, помимо самого Хелье и Ярослава, еще и Нестору. (Нестор этот шифр и придумал, о чем Ярослав, естественно, не знал). Затем он написал вторую грамоту — собственно цирюльнику Томлину, после чего, запечатав обе грамоты, он походил по земеку и по двору, рассматривая находящихся там, выискивая кандидата. И заметил — бледного, спешащего куда-то Леха.

— Лех, друг мой!

— Хелье, здравствуй. Я, к сожалению, спешу…

— Это не займет много времени. Должен тебе сказать, Лех, что выглядишь ты, как человек, которому хочется куда-нибудь уехать.

Лех остановился и уставился на Хелье. И побледнел еще больше.

— Именно, — сказал Хелье. — Я предоставлю тебе, если хочешь, такую возможность. Ты знаешь, где находится Бродно?

Лех не ответил.

— Вот и хорошо, что знаешь. В Бродно живет один мой знакомый цирюльник. Очень хороший цирюльник, из тех, кто не ходит по домам — ходят к нему. Мы состоим с ним в переписке, Лех, и мне нужно, чтобы ты доставил ему два письма, и это срочно. Денег на дорогу я тебе дам, вот кошель, а плату за услугу от моего имени даст тебе сам цирюльник, а зовут его Томлин. Кстати, он тебе подкоротит слегка волосы, так ты не отказывайся, он свое дело знает. Возьми самую лучшую лошадь и езжай себе.

— Я не могу уехать прямо сейчас.

— Жаль.

— Но, возможно, смогу скоро…

— Как скоро?

— Сегодня.

— Ты меня этим весьма обяжешь.

Через два часа Хелье снова увидел Леха — садящегося на лошадь. Вот и хорошо — теперь и охраны никакой не нужно, теперь я поеду спокойно с Диром и его дружками, подумал он.

* * *

— Сын мой, — сказала Рикса, оставшись с Казимиром наедине. — Сын мой, я рада за тебя, рада твоему возвышению, и верю, что вскоре вся Полония признает тебя своим господином.

— Благодаря тебе, — учтиво заметил Казимир.

— Не льсти мне, сын мой. Я пришла, чтобы предупредить тебя о последней, самой большой опасности.

— Я слушаю, — сказал Казимир мрачно.

— Враги нашей семьи очень сильны, тебе это известно. Твоя… жена… возможно, она изменилась с тех пор, как… И все же, она из их числа. Остерегись, сын мой. Я не верю ей. Видишь — я силюсь, и даже не могу назвать ее по имени. У нее свои планы… Скажи хоть что-нибудь, сын мой.

Помолчав, Казимир чуть отодвинул скаммель от скаммеля матери и вытянул ноги.

— Многое изменилось, матка, с тех пор, как мы с тобою жили в Саксонии.

— Вижу.

— Все это время ты хотела, чтобы я стал королем.

— Да. Да! Возможно, я была не права.

— Это не имеет значения. Ты этого хотела. А ход мыслей короля отличается от хода мыслей обычного человека. Желания у короля — королевские, страхи тоже, побуждения, поступки — все это другое. И многие, даже близкие королю люди, не в силах понять королевских побуждений. Ибо для того, чтобы их понять, нужно самому быть королем.

— Сын мой, все это так. И все-таки, как твоя мать, я обязана тебя предупредить.

— Я благодарен тебе за это.

— Мы расстаемся, сын мой, возможно надолго, и я желаю тебе счастья. Я хочу, чтобы ты был справедливым и твердым монархом, таким, каким был твой дед, Болеслав Храбрый.

— Ты хочешь уехать?

— Я вынуждена уехать. Жить рядом с твоей женой для меня — невозможно. Я устала и имею право на отдых.

— Это так, — сказал Казимир. — Но у меня есть сомнения по этому поводу.

— Как?

— Сомнения. Ты заслужила отдых. Но тебе следует подумать — не оскорбляет ли твой отдых меня и мою жену.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Рикса, дрожа.

— У меня есть сведения, что отдыхать ты собираешься не одна.

— Какая наглость!

— Ты вынудила меня на эту наглость.

— Такое сказать — матери!

— Да, некрасиво. Неэтично. Согласен. Но, увы, король обязан знать, что происходит в его доме, и, увы, я знаю. Открываются по ночам ставни, скидываются вниз веревочные лестницы.

Рикса побледнела.

— И оказывается, — продолжал Казимир, — что не один я состою в связи с врагами семьи.

— Как ты смеешь!

— Не изображай негодование, мать. Ты перепугалась, не так ли. Ты посчитала, что Неустрашимые проникли к нам в тыл через мою постель. А на самом деле вовсе не мою постель они избрали для проникновения.

— Нет! Ты ничего не знаешь!

— Я знаю столько, сколько мне нужно знать, мать. Неустрашимые знают меня — прошлого, мальчишку, уехавшего в Париж для принятия пострига. И думают, что в случае моего восхождения на престол Полонией будешь править ты, от моего имени. Посему управлять следует тобой, а не мной. Моя жена не принадлежит больше к Неустрашимым. Об этом им тоже известно. И поэтому она, жена моя, находится в опасности. А мною, как я погляжу, продолжают помыкать. Но я теперь другой, и я сумею защитить и свою жену, и себя.

— Что ты болтаешь! — возмущенно и испуганно сказала Рикса. — Защитить! Нужно иметь связи…

— У меня есть связи, мать. И я умею принимать решения. Если хочешь, можешь ехать и отдыхать, но поедешь ты одна.

— Это не твое дело!

— Теперь уже мое. Увы.

Рикса поднялась на ноги.

— Пройдет время, сын мой, и все уляжется, и ты вспомнишь об этом разговоре. Я тебе больше не нужна — да будет так.

— Ты мне нужна.

— Прощай.

Она вышла — дрожа от волнения, страха, негодования. Поспешно пройдя по коридору, она свернула, еще раз свернула, преодолела семь ступеней, ступила в следующий коридор. Уезжать немедленно! Что-то задумала Мария, на что-то подбила Казимира, они все знают! Повозка, пара добрых лошадей — на юг! Немедленно на юг! Куда угодно — в Рим, в Константинополь! Нам обоим грозит опасность!

Он ничего не знает, не понимает, он наи