Book: Донор



Чилая Сергей

Донор

Сергей Чилая

Донор

роман

ЧАСТЬ I

КАРДИОХИРУРГИЧЕСКИЕ ОПЫТЫ:

ДУША ХОТЕЛА БЫТЬ ЗВЕЗДОЙ

Он знал, что труднее всего написать первую строчку и поэтому не спешил, веря, что она придет сама и пальцы, вслепую перемещавшиеся по клавишам, неожиданно наберут ее и она возникнет на мониторе, совершенная и значительная, как все, что он делал когда-то... Остальное сразу потеряет смысл и появится мучительно знакомое и давно забытое чувство, которое никогда не удавалось сформулировать в общепринятых терминах, но которое делало его почти счастливым, неуязвимым и не похожим на других... Это состояние заставит экран судорожно заполняться новыми строчками и постепенно упорядочиваемая мешанина букв и слов, для которой хронология событий не являлась определяющим фактором, выстроится в единственную последовательность, подчинившую себе его нынешнюю жизнь, нестерпимо горькую и сладкую...

Он на мгновенье замер, сложив руки на коленях и вглядываясь в несуществующий дисплей, пока, наконец, не увидел медленно, буква за буквой, выпечатываемый готическим шрифтом текст из "Нового Завета"..., почему-то на английском, так что сразу и не понял его смысла... А когда понял, удивился завораживающей глубине:

"И теперь я сказал вам прежде, чем сбылось, чтобы, когда сбудется, вы уверовали!".

***

Он медленно тащился к порту, как всегда залезая во все встречные выбоины на дороге, однако корпус машины - когда-то давным-давно дорогого "Мерседеса" - лишь плавно покачивался, и ему казалось: он плывет...Сзади что-то противно скрипело, и выхлопные газы лезли в кабину через разбитое стекло, заставляя трудно кашлять, царапая трахею... Его не очень заботили проблемы с двигателем и колесами. Он знал: волшебная колымага с удивительными адаптивными свойствами, легко преодолеет технические неполадки... и неудачно сплевывал в открытое окно, и густая мокрота каждый раз то липла к грязному кузову снаружи, то влетала в салон...

Серые стены производственных корпусов вдоль дороги, в которых черные провалы окон чередовались с ярко-белыми пятнами недавно вставленных пластиковых рам, напоминали клавиши рояля, и хотелось поскорее расположить на них руки, взяв несколько аккордов, а потом, медленно наращивая звук и ритм, взлабать левой буги вместо гаммы, поджидая, пока дозреет правая, чтоб солировать...

"Я разведчик собственной души, - размышлял он, изредка глядя на дорогу, - и разведал все, что мог, хотя брал не раз неверный след."

Он въехал в пригородный лес, привычно достраивая поселившуюся не спросясь в душе живую матку-матрицу Маню: почти безупречное с научной точки зрения биологическое существо, клонированное и взращенное его задроченными мозгами, давно лишенными привычной работы... И тут же увидел его сквозь лобовое стекло, и подивился в меру прозрачно висящему над дорогой в цинковом, похожем на корыто корпусе старого наркозного аппарата, в котором оно удобно расположилось, заполнив собой пространство: без конечностей, головы, пола и возраста, традиционных родовых и видовых признаков, однако способное производить органы-клоны... Так курица несет яйца... Вопиюще нездешняя красноватая мышечная масса структурно напоминала матку гигантской крольчихи или перекормленную свинью без кожи, покрытую толстым слоем слизи, и, несмотря на уродство, обладала удивительной стилистической завершенностью... Масса шевелилась несильно и пульсировала, демонстрируя совершенство и силу... и готовность к действиям, которых пока от нее никто не ждал...

"Значит получилось, - буднично подумал БД, будто разглядывал не почти реальное существо, способное производить органы-клоны для трансплантации, созданное напряжением ума, а беременную институтскую козу. - Похоже, теперь Маня-матрица наращивает мышечную массу, самосовершенствуется, взрослеет, матереет, и набирает адаптивные свойства сама по себе... без меня."

Было ветрено и пыльно, и жара от ветра делалась еще невыносимее. Старая выгоревшая рубаха из плотной велюровой ткани со множеством карманов, давно нестиранная и от того очень твердая и плохо пахнущая, which has seen better days, царапала шею и терла подмышки, под одной из которых уже третий день зрел фурункул, такой болезненный, что ему казалось, там развели костер...

_______________________________________

... которая знавала лучшие дни... (англ.)

Глава 1. Гиви

Такая же сумасшедшая ветреная жара стояла в один из давних августовских дней, когда в задубевшем от пота зеленом хирургическом белье, измученный недельным недосыпанием, простуженный и почти счастливый, я стоял в окружении коллег во дворе институтского вивариума на окраине Тбилиси и с наслаждением наблюдал, как любимец лаборатории - осел по кличке Гиви - самоотверженно занимается любовью. Партнерша по-всякому противилась натиску странного кавалера, из которого в разные стороны, как на елке, торчали катетеры и электроды, однако пенис Гиви, похожий на колбасу-сервелат, упорно преследовал ее. Не успев дотянутся до стратегического места под хвостом подруги, колбаса твердела, становилась синей и извергала струю спермы, пролетавшую несколько метров, чтоб шумно прилипнуть к оконным стеклам первого этажа. Ослица непонимающе оглядывалась и отходила к забору, а Гиви смущался и снова карабкался ей на спину.

Коротышка Зяма с видеокамерой и несколькими фотоаппаратами на шее крутился возле Гиви, стараясь не пропустить момент, когда хлынет очередная порция ослиного семени.

Постарайтесь без порнухи! - Прикрикнул я строго.

Я не помнил настоящего имени этого парня, который был моим заместителем по хозяйству. Я дал ему кличку "Зам", которую позже переделал в "Зяму". Зяма владел невероятным даром доставать за гроши дефицитное оборудование и не было случая, чтобы я не получил ту аппаратуру с международных выставок или складов "Медтехники", в которую тыкал пальцем...

Две старухи-грузинки, служительницы вивариума, высокие и худые, воспитанные в строгих правилах пуританства грузинских меньшевиков, жалостливо глядели на нескончаемые Гивины попытки и несуетливым шепотом давали ему советы по-грузински:

- Гиви, генацвале, не спеши, дорогой!

- Господи, сколько спермы! - Шепотом сказала Этери, чтоб напомнить о себе.

С покрасневшим от неловкости лицом, она теребила завязки зеленого халата и, возбуждаясь, смотрела на меня зелеными глазами, медленно меняющими цвет...

- Не завидуй! - Нагло сказал Зяма. - Лопнешь!

По щекам Этери сразу потекли зеленые слезы. Они текли на халат и терялись там в заскорузлых пятнах старой крови и супа-харчо, которым мы сегодня утром заедали разбавленный спирт "Гравицапу" после ночного дежурства. Я подставил ладонь: слезы были тяжелыми и прозрачными.

- Сегодня не тот день, чтобы цыкать на грубияна, - подумал я, но реакция последовала помимо воли:

- Сгоняйте в л-лабаз, Зяма! - обратился я к обидчику. - И сейчас же. Этери определит, что вам купить к ланчу, но прежде извинитесь. А за хамство выставите бутылку белого вина... Кстати, где обещанные атравматические иглы из Шотландии? Я опять шил аорту советскими, а потом полчаса потратил, чтобы остановить к-кровотечение...

Гиви, переведенный в лабораторию из вивариума три недели назад, несколько дней загибался от обширного инфаркта, который так умело научились вызывать мои сотрудники. Мы перевели его на программу интенсивной терапии, подключив к мониторам, но бедный осел медленно умирал, безучастно лежа на соломенной подстилке в одной и предоперационных. У него дважды была остановка сердца, но всякий раз alarm-датчик успевал вовремя собрать реанимационную публику.

Когда я решил, что Гиви созрел для операции, публика уже целые сутки выражала недовольство моей медлительностью, прохаживаясь перед дверью кабинета с надписью "Проф. Б.Д. Коневский".

- Чего БД тянет? Мы не успеем дотащить осла до операционной...

- Он же садист. Пусть Пол ему скажет, что Гиви врезает дуба...

- Ему плевать на Гиви. Для него важней эти дерьмовые принципы чистоты эксперимента, выдуманные им... "Никогда не забывайте, джентельмены, что х-хирург, особенно в кардиохирургии, должен быть достаточно ленив, чтобы не натворить лишнего..." - копировал меня кто-то из них очень похоже... - "И оперируя, старайтесь не ц-царапать скальпелем д-дорогой операционный с-стол...".

Вошел Пол, один из моих замов. Его имя было английской версией грузинского Павле. Глядя на него, я всегда вспоминал, что когда-то грузины были светловолосыми, с голубыми глазами, а их женщины славились нездешней красотой. Однако воинственное мусульманское окружение постоянно совершало набеги в эти благодатные края, насилуя женщин и мужчин, что попадались на пути... Грузины-христиане сопротивлялись, но силы всегда были неравными: арабская и турецкая кровь все сильнее смешивались с грузинской. Результат не заставил себя ждать: начали рождаться дети с характерными чертами, про которые придурочное население, газетчики и власти самой бывшей страны говорят: "Лица кавказской национальности". Лишь жители горной Грузии, куда не смогли дотянуться мусульманские пенисы и ятаганы, сохранили свой генофонд, да иногда встретишь в Тбилиси мужчину или женщину удивительной красоты и благородства, как Пол и Этери.

Пол был потомком царствующей семьи, уходившей своими корнями к царице Тамаре, а потом к Багратионам, и жил в большом, обставленном старинной французской мебелью, доме в Старом Тбилиси. Этот дом, а потом и квартиру сначала грузинские меньшевики, потом большевики и, наконец, коммунисты, отнимали, отнимали по частям у его семьи, но так и не смогли отнять до конца, видимо, понимая, что имеют дело с августейшими особами.

- Боринька, давай оперировать, дорогой! Все готово и публика нервничает, - неуверенно сказал Пол.

- Д-давай, - согласился я. - Скажи, чтоб брали Гиви в операционную.

Через несколько минут из мощных звучалок на весь пятиэтажный лабораторный корпус разнеслось армстронговское: "Nobody Knows The Trouble I Have Seen". Подготовка к эксперименту началась.

Гиви взмок от непосильных любовных забот. Только два дня назад ему отключили искусственный желудочек сердца, с которым он прожил две недели. Осел должен был интересоваться сексом не больше чучела, стоящего над грядками с пышной столовой зеленью на южной окраине лужайки.

И чучело, и грядки принадлежали старухам-меньшевичкам из вивариума. Они экспериментировали на грядках с овощами, как рассказывал мне Горелик, посильнее, чем мы в операционных, и каждую неделю присылали в лабораторию корзинки с сулугуни и такой роскошной зеленью, что девки-лаборантки, прежде чем выложить на стол, показывали ее всему институту...

Я вновь повернулся к Гиви и прошептал:

- Господи! Только не дай ему умереть на подружке. Я знаю, это прекрасная смерть, так умер Лярошфуко и стал бессмертным, но Гиви должен еще пожить.

Я представлял, как соберу пресс-конференцию, как покажу кассеты с видеозаписью жизни Гиви последних недель и расскажу о потрясающем результате, что стоит сейчас перед ними на задних ногах позади старой ослицы, неуклюже помахивая синеватым пенисом-сервелатом.

Подошел Зяма:

- Я поехал, БД! Этери меня простила. Привезу еду и три бутылки вина.

- Я п-просил одну. Так бескорыстно можно предлагать только испорченный п-парашют.

- Пять, - строго сказал Пол.

- Зачем столько? - Удивился я, чувствуя неладное.

- Он опять ночью делал укол Этери.

- З-з-яма! Вернитесь! F-f-fucking villinges bustard, - заикаясь больше обычного, крикнул я, и все вокруг стало будничным и ненужным... Лабораторная публика демонстративно глазела по сторонам, будто впервые попала сюда. Кто-то начал подбирать разбросанные хирургические инструменты и перевязочный материал. Возле изгороди копошился Гиви.

- Этери! Это правда? Ты же обещала, сукина дочь!

Я уже знал ответ. В мешковатом зеленом халате, одетом на голое тело, с карманами, набитыми деталями от датчиков и косметикой, со слипшимися от пота темными волосами, большим лягушачьим ртом, она молча стояла, глядя куда-то мимо зелеными глазами, с узкими от наркотиков зрачками. Она была нестерпимо хороша и знала об этом, и по привычке переступала длинными ногами, словно не могла найти удобного места. На ней даже не было трусиков под халатом. Они остались на большом столе в моем кабинете, на котором этой ночью мы занимались любовью на протоколах операций, на глянцевых обложках иностранных медицинских журналов, на шероховатых оттисках отечественной печатной продукции, многочисленных письмах, среди куч сосудистых протезов, разбросанных всюду титановых клапанов сердца, искусственных желудочков, которые я называл соковыжималками, каких-то трубок и прочей ерунды, которой всегда был завален этот стол.

Она терпеть не могла удобный, старинной работы кожаный диван и такие же кресла, стоявшие в кабинете: из-за скрипа или стойкого запаха кожи или из-за того, что в этих креслах перебывали многие из моих аспиранток, лаборанток и операционных сестер, о чем ей сразу поведал лабораторный люд.

Она предпочитала садиться на край стола или просто задирала свою совершенную ногу, ожидая, когда мои руки оторвут ее от пола и она повиснет, обвив мою спину ногами, поглаживая грудки и судорожно тыкая в пах свободной рукой, пока не нащупает затвердевший пульсирующий пенис и, привычно ухватившись за него, не введет в себя.

Этери никогда не стонала и не кричала. Когда ее настигал оргазм, она замирала на мгновенье, и руки снова появлялись на моей шее, а я возвращал их вниз, чтоб поскорей достичь блаженства. Она старательно помогала, но ей уже было не интересно. Как только я испускал вздох облегчения, она начинала надевать зеленый халат, позвякивающий железками. Сперма текла по ногам, но она считала ниже своего достоинства вытирать промежность салфетками при мне.

- Пусть течет, - сказала она и этой ночью в ответ на мой немой вопрос и перевела дыхание.

В операционной негромко играла музыка: трио Оскара Питерсона выделывало чудеса с мелодией "Easy Does It".

Перед тем как сделать ей ночью укол фентанила, этот сукин сын Зяма должен быть затащить ее к себе на склад, -- подумал я. И там, я это отчетливо видел, среди дорогой японской аппаратуры и только что закупленных диковинных по тем временам персональных компьютеров, которые не успели подключить к регистраторам, наклонил вперед, задрал на спину зеленый халат и, пристроившись сзади, даже не сняв с нее трусики, а лишь сдвинув в сторону, оттрахал. Затем ввел в ягодицу фентанил и, выглянув в коридор, выставил за дверь.

Спустя час после этого Этери пришла ко мне в кабинет, привычно заперла дверь и, сняв позванивающий халат, начала стягивать трусики, которые все еще лежат на столе...

- Надеюсь, она успела принять душ перед этим, - вяло подумал я, чувствуя что плыву, подбежавший Пол ухватил меня за руку, и начал говорить что-то прямо в ухо по-грузински, белея лицом.

- Вам надо выпить, БД, - перевел Горелик.

Этери закончила университет и стала физиком-атомщиком. Ни она, ни ее приемный отец не знали, что делать с этой специальностью в Тбилиси. Отчим Этери, университетский профессор, на одном из традиционных лабораторных банкетов-гулянок попросил взять ее в лабораторию.

- А к-кем? - спросил я, неохотно убирая руку с бедра своей соседки Инки Евсеенко, красивой сорокалетней профессорши, прилетевшей на защиту. Обалдевшая от настойчивых забот моих аспирантов, она потягивала красное грузинское вино и, похрустывая шкуркой жареного поросенка, периодически нашептывала мне в ухо последние московские сплетни.

- А что она будет делать в лаборатории? С-строить атомную бомбу или брить ослов перед операцией? - Я был готов развивать эту тему, лишь бы не говорить ему сразу "нет".

Сзади привычно запахло смесью эфира, антибиотиков, йода и лошадинного пота. Пьяный Горелик в белой рубахе, залитой красным вином, темном пиджаке и мягкими тайгоновыми трубками от системы переливания крови на шее вместо галстука, стоял покачиваясь за моей спиной, держа огромную рюмку, похожую на перевернутый абажур.

Он закончил медицинский где-то на Украине и долго работал там хирургом. Животных, которых мы оперировали - ослов, собак и прочую живость, Горелик любил как родных детей, которых у него было двое и которых он всегда не успевал куда-то подвезти. Гореликова жена, не видя его неделями, робко звонила в лабораторию, он слушал ее с мученическим лицом, оправдываясь по-грузински с украинским акцентом и опять возвращался к себе в ослятник.

- БД, допустите к телу! Поцеловать хочу! - Вещал он. - Скажите еще пару слов. Публика начинает забывать, зачем пришла...

Я оглянулся: нарочито задрипаный, но дорогой ресторан, гордый своей мясной кухней и подлинником Пиросмани, висевшим без рамы на противоположной стене за пуленепробиваемым стеклом; живописная мешанина на столах из сыров, зелени, жаренного мяса, фруктов и хаотично расставленных старинной работы глинянных кувшинов с вином.

Лаборатория гуляла. Гости из Москвы, официальные оппоненты, институтская администрация, наслаждались вовсю, буцкая вино из кружек и рогов, размеры которых увеличивались по мере продвижения вечеринки. Мои сотрудники знали, что сегодня, как и на любом таком банкете, за изнурительную и плохо оплачиваемую работу, над которой подсмеивались их коллеги-хирурги из клинического корпуса напротив.



БД, - напомнил Горелик, - ну, пожалуйста!

Я встал, сунув руку в карман. Мне не надо было думать, что говорить. Я знал: публика все равно будет тащиться.

- Д-джентльмены!, - начал я, пытаясь отыскать на столе свой любимый стакан из нержавеющей стали с надписью по-английски: "Don't you know drinking is a slow death? -- So who's in a hurry?"

- П-по-моему у Чехова в записных книжках есть удивительный сюжет: горожанин, ежедневно проходит по улице мимо лавки, над которой висит криво прибитая вывеска: "Большой выбор сигов". - Кому нужен большой выбор с-сигов? - каждый раз ворчит он... Однажды в лавке затеяли ремонт, сняли вывеску, поставив ее возле стены, и тогда удивленный горожанин прочитал: "Большой выбор сигар", и зашел в лавку... Так и хирургический эксперимент снимает вывески со своих мест, позволяя по новому взглянуть на старые проблемы, ставит и решает новые...

В этот момент кто-то сунул мне в руку пропавший стакан из нержавейки. Теплая сталь под пальцами недвусмысленно напомнила о температуре спирта внутри, и желудок тотчас отреагировал на это. Я чувствовал, что пьянею и с трудом выговариваю слова, однако мужественно продолжал:

- Рад напомнить, что лаборатория справляется с этой работой, и что диссертант не ударил в грязь лицом по части снятия вывесок...

- За что пъем, БД? Здесь не ученый совет. Публика может не понять. Вы не сформулировали задачу! - Наседал Горелик.

- У Кэрола есть мудрые с-слова, - сказал я без прежнего энтузиазма: --"Что вы помните лучше всего? - спросила Алиса, набравшись храбрости. - То, что случится через две недели, - небрежно ответила Королева, вынимая пластырь и заклеивая им палец". Это качество - помнить, что произойдет через две недели - необходимо экспериментатору не меньше, чем хорошая хирургическая школа и знание патофизиологии кровообращения, -сказал я после паузы. - Потому что иначе экспериментатор уподобляется человеку, который выпустив стрелу в воздух, рисует мишень там, где она упала.

Ресторан одобрительно загудел.

- Д-давайте выпьем за диссертанта, - произнес я, поднимая стакан. - За его близких... Я имею в виду его семью, а не лабораторных животных. За всех, кто помогал ему в работе, за институт, который не мешал и позволил сделать лабораторию такой, какой она есть...

Я выслушал нестройные крики одобрения, пригубил теплый спирт, до смерти напугав желудок, и повернулся к соседке. Я видел, как ей нравится здесь, и знал, что она нестерпимой любовью любит Грузию и грузин, и не мешал ей наслаждаться.

- Мы посмотрели у себя в лаборатории содержание фосфорорганических соединений и структуру митохондрий в миокарде тех сердец, что ты присылал после газовой консервации, - сказала Инка, с удовольствием наблюдая, как я пялюсь на соски ее грудок, торчащие сквозь ткань блузки. - Похоже, кислород просто сжигает гликоген...

- Н-неужто все ходишь без лифчиков? - удивился я, - Или теперь придумали лифы с дырками для сосков?

Я представил, как кто-то из моих аспирантов занимается с ней любовью, понимая, что сам отрядил их на это... и сказал вслух:

- Чтоб с-сохранить миокардиальный гликоген, мы понизили содержание кислорода в газовой с-смеси до уровня атмосферного воздуха... и добавили углексилый газ в избытке.

Странные вещи творились в мире: Инка, прекрасный патофизиолог, знающий все, что происходит с консервируемыми органами, предназначенными для трансплантации, гляделась тридцатилетней девкой в свои сорок пять... Учитель, положивший много лет на проблемы консервации, тоже смотрелся странно молодо, несмотря на возраст и неимоверный вес... А я? Пусть какой-нибудь сукин сын точно скажет, сколько мне лет!

Странная, тревожащая мысль о влиянии на возраст хирурга процессов консервации изолированных органов, где все усилия сосредоточены на удлинении сроков хранения, т.е. на преодолении фактора времени, периодически не давала мне покоя. Я даже написал статью об этом, поместив туда удивительные наблюдения о запоминании переживающим органом управляющих воздействий и восприятии мысленных команд, документально подтвердив возможность "обучения" будущего трансплантата...

В тексте той статьи была одна дурная фраза, на которую я не обратил тогда внимания: "Политика управления в живом, включая процессы консервации, с точки зрения изложенных здесь событий, предполагает использование..." и т.д. Редакционный рецензент не преминул воспользоваться моей оплошностью и выдал "перл", долго вызывавший улыбки: "Политика управления, в том числе и в живом, определяется не мистическими способностями хирурга, как полагает автор, но решениями партии и правительства...". То были прекрасные времена...

- Я знаю чем будут заниматься падчерица в вашей Лаборатории, - громко проговорил за спиной профессор-физик и положил мне руку на плечо.

- Она будет помогать вам снимать вывески!

- Х-хорошо, - вяло согласился я, понимая, что отказать уже не смогу. Только ей придется начинать с мытья хирургических инструментов, а там будет видно. Как ее зовут?

- Этери.

- Что это значит п-по-грузински?

- Эфир,- ответил отчим-папа.

- Г-годится, - улыбнулся я.

Глава 2. Бродяга

БД, высокий шестидесятилетний Водолей в дорогих металлических очках от "Trussardi", с мягкими тайгоновыми заушниками, удивительно прямой спиной, множеством темных мелких веснушек на вызывающе интеллигентном лице с нееврейским коротким носом, с давно немытыми рыжими, теперь опять почти седыми, волосами, с потухшими зелеными глазами, изредка загоравшимися глубоким кошачьим светом, и неожиданной пластикой крупного тела, перемещавшегося с юношеской легкостью, если к тому понуждали обстоятельства, проехал порт с толпой товарных ваганов, похожих отсюда на стадо задремавших рыжих коров, и дремучей зарослью допотопных кранов, напоминавших выгоревший лес, бесшумно раскачивающийся под ветром.

Здесь все оставалось таким, как десять лет назад: обветшавшим, неухоженным и, на первый взгляд, никому ненужным, хотя битва за запущенный порт с остовами ржавеющих кораблей на берегу и полуразрушенной инфраструктурой развернулась нешуточная: нераскрытые убийства, душераздирающие крики местных властей про свои неустанные заботы о жителях страны, публикации местных газет, выливающие на неугодных безумную и от этого похожую на правду ложь...

Все решения, как всегда идиотские с точки зрения здравого смысла, но выгодные этому чертовому узкому кругу high society, высокомерному, беспомощному и безграмотному, в который он хотел проникнуть, но так и не смог, принимались за неспешными переговорами в дорогих загородных домах, выстроенных на гонорары от таких же ущербных проектов.

Заныла больная простата. Он знал, что если не остановится и не помочится прямо сейчас, теплые струйки мочи потекут на сиденье автомобиля.

- Ну и пусть! - Привычно подумал он. - Пусть текут.

Ему было наплевать на прохожих. Однако стоять посреди улицы с раздернутой молнией на штанах и держать в руках, с трудом найденный в складках одежды, огрызок былого величия, мучительно долго ожидая, когда, наконец, из него закапает моча, он стыдился. Ему было лень останавливать машину, но еще больше не хотелось вылезать из нее, и он поехал дальше. Через пару минут он почувствовал ягодицами, как потекла моча. Не отрывая взгляда от дороги он сунул под себя руку: было не очень мокро.

- Пока доеду, высохнет, - решил он, оглянувшись на заднее сиденье, где привычно лежала, завернутая в газеты, картина: натянутый на подрамник холст, покрытый масляными красками такого глубокого и чистого цвета, что казалось они светят сквозь бумагу, и достал окурок сигары, который предусмотрительно сунул в карман.

- Почему они стали выращивать грибы? - Подумал он про бывших своих сотрудников, которые после пожара в Лаборатории принялись бесцельно разводить шампиньоны, странно упорствуя, несмотря на отсутствие результатов

- Сублимируют... А та девка на сочинском базаре с белыми грибами... Маринуй, соли - закуска страшной силы, как говорил Герман...

За последнее время он располнел, потому что забросил спорт: в таком босяцком виде никто не пустил бы его в бассейн, а с теннисной ракеткой на корте он гляделся бы, как человек с ружьем у дверей овощного ларька.

Босс оставил за ним право бесплатно столоваться в своих ресторанах, однако в залы его уже не пускали, а кормили в подсобных помещениях. В последнее время ему закрыли доступ даже в подсобки и еду выносили вместе с бутылкой, заполненной алкоголем, слитым из недопитых стаканов.

Эта смесь виски, водки, коньяков и дорогих вин действовала на него не хуже наркотиков, которыми он изредка пробавлялся теперь. Его нынешние друзья, такие же, как он сам, полу-бродяги, полу-нищие, появлявшиеся неизвестно откуда, вроде как из ничего, несмотря на весь свой цинизм и бесшабашность, держали его за человека с другой планеты и осторожно пили с ним крепкое спиртное, не подозревая, кто он... А он, несмотря на страдания, болезни последних месяцев и нищету, вел себя так, будто только вышел из операционной, где ассистенты заканчивают операцию по пересадке сердца.

БД поначалу смущало качество их выпивки, в которую они добавляли все, что было под рукой: от таблеток без названия до сомнительных настоек из ландыша и валерианы, перца, чеснока, лимонных корок и компаудных клеев, полностью выключавших его сознание спустя 15-20 минут после старта. Однако вскоре он к этому привык и испытывал от их выпивки больше удовольствия, чем от коллекционного виски. Нынешние приятели, даже сильно подвыпив, никогда не задирали его, и он имел прекрасную возможность наблюдать их жизнь изнутри, пока, наконец, не почувствовал, что стал одним из них и больше не жалел об этом. Давно немолодые, немытые и больные мужчины были странно гиперсексуальны и, если на всех не хватало таких же старых и пьяных девок, не брезговали заниматься любовью друг с другом. Здесь не было запретов, и ему это нравилось...

- Только п-потеряв все, - объяснял он своим новым коллегам по выпивке и сексу, - обретаешь истинную с-свободу д-делать, ч-что хочется.

Единственное, что мешало - запахи, но он быстро приноровился, перестав мыться и иногда делая в штаны. Теперь все чаще он думал о том, что странно непохожий на привычных бродяг бродяга и есть он настоящий, а тот забытый профессор-кардиохирург, блестяще образованный, остроумный и хорошо одетый, просто фантом его ночных кошмаров последнего времени.

- БД! - Атаковал его настырный бродяга в светлом костюме, бывший слесарь разорившегося ВЭФа, который любил представляться преподавателем латвийского Университета. - Почему вы не хотите сойтись с коллективом?

- Ч-человек всегда б-будет н-нуждаться в одиночестве. Т-только надо н-научиться входить т-туда без стука...

- Вы умный, БД, а как жить, знаете? - настырничал слесарь, надолго приложился к бутылке, а потом с надеждой посмотрел на него.

- "Надо б-быть п-прохожими", говорил Христос. Он был гений... А ж-жить н-надо д-день за днем, уклоняясь от н-невзгод.

- БД! - человек протягивал ему бутылку. - Наши мужики уважают вас и хотят, чтобы и вы отвечали взаимностью, и были доступнее.

- Они х-хотят, - перебил БД, - ч-чтобы я п-предоставлял с-свою п-прямую кишку для их с-сексуальных забав, к-когда п-под рукой нет д-девок...

- Я хочу п-понять, что п-происходит с-сегодня не с н-нашими общими друзьями п-по ч-чердакам, и к-как нам жить дальше, а что п-происходит с воспитанными людьми, к-которые есть т-теин в ч-чаю? - уже спокойно продолжал БД, поднося горлышко бутылки к губам. - Мне не важно, как б-будут ранжированы те интеллигенты, кто скурвился и, забыв про свои предназначенье, роль и х-хорошее воспитание, как женщины, побежали за б-богатыми русскими, л-латышами, американцами, сильно с-согнувшись в п-попытке лизнуть ч-чужое колено, вместо того, ч-чтобы привычно идти на Соловки или уезжать из страны, как было всегда, как ездил Тургенев... Мне мучительно не х-хватает з-знания того, что с-случилось с горсткой не скурвленных, таких как я, в России и вокруг нее: в Латвии, Грузии... Не г-говорю о тех, к-кто с-сумел удержаться в прежнем звании или должности, хотя должности для таких, как я, не очень много значили. Этого я до сих пор не с-сумел объяснить Д-дарел и сыновьям...

Мужик, который понял, как жить, сказал:

- Давайте выпьем, БД, за вас, человека слишком умного, чтобы понимать простые вещи!

"Этот хазер из университета меня доконает," - подумал БД и, сделав глоток из протянутой бутылки, оглянулся. Они сидели на железнодорожной насыпи, где-то между Ригой и Юрмалой. Жиденькая рощища молодых осин шелестела красно-желтыми осенними листьями над головой, отгоняя запахи вокзалов, нагретых рельсов, шпал и удивительно стойкий запах вареной курицы, густо реявший над полотном железной дороги. The Real Indian Summer во всей красе: теплое, солнечное, немного печальное, с паутиной и тревожными гудками электричек, грустными рядами продавцов грибов на рынках, предожиданием несбыточного и увяданием в природе...

"Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора - Весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера...".

- К-кто из команды ваших коллег-беспризорников определяет места для встреч и в-выпивок? Всех этих vanity fairs? - спросил БД настойчивого мужика. - К-каким образом обеспечивается безопасность и почему полиция всегда с-старается обойти нас стороной даже, когда поведение некоторых становится вызывающим?

- Знаете! - Снова пустился он в воспоминания. - М-много лет назад я задавался п-подобным вопросом, правда по другому поводу. М-меня так же с-сильно интересовало, кто в нашем бывшем доблестном и могучем КГБ определял места встреч своих офицеров с хорошо воспитанными людьми?

- С такими, как вы?

- Они руководствовались т-теми же п-принципами, что и кто-то в вашей к-команде: комфорт, разумеется, с точки зрения ГБ, безопасность, привлекательный вид из окна и что-то еще непередаваемое, но удивительно п-похожее... П-пожалуй, н-непредсказуемость выбранного м-места.

- Места для встреч обычно выбирает Пал Палыч, - ответил бывший служащий на ВЭФе. - Вон тот худой мужик с большим носом.

БД посмотрел и увидел пожилого интеллигентного человека с большим грузинским или еврейским носом, густым курчавым ежиком седых волос, в длинных шортах со множеством карманов, кривыми волосатыми ногами и плотной светлой рубахе с темными пуговицами.

"Господи! - подумал БД. - Это же тот из ЧК, что приезжал из-за "кумыса" и морочил мне голову в кабинете директора тбилисской филармонии, удивляя, кроме прочего, умением выбирать места для встреч... Где-то еще, совсем недавно, я встречался с ним..."

- Н-нет! - Бормотал БД. - Не м-может б-быть! - Но ноги уже несли его к мужику в толстых шортах, лежащему под деревом неподалеку от остальных. Что-то в этом старом еврее-грузине уже давно привлекало его, но он старался избегать знакомств. Ему был интересен только один человек - он сам.

БД чуть не налетел на него и, остановившись, начал молча разглядывать. Тот сел и, улыбнувшись, спросил:

- Что-нибудь случилось? Вы похожи на человека, который выиграл в лоторею велосипед.

- Мы с вами встречались в прежней жизни, не правда? Встречались? Может быть, велосипедные гонки "Tour de France"?

Мужчина с большим носом смотрел на БД, молчал и улыбался.

Нет, простите. Я, к-кажется, ошибся.

- Так вот, старина! - Сказал БД слесарю-преподавателю. - Хорошо воспитанные люди...

- Такие, как вы? - Спросил тот просыпаясь.

- В бедности трудно с-сохранить х-хорошие манеры, - начал нервничать БД.

- Но вы не ответили! - настаивал университетский придурок.

- Я терпеть не могу отвечать ответом на в-вопрос. Я начинаю с-себя чувствовать, как на допросе в ЧК.

Мужик обиделся и демонстративно отвернулся.

- Х-хорошо воспитанные люди, такие как я, с х-хорошим вкусом, способные оценить не пробуя, - произнес БД и посмотрел на университетского придурка, лицо которого в этот момент выражало удовлетворение человека, исполнившего свой долг, - не скурвливаются под воздействием обстоятельств, даже самых с-страшных. Х-хотя, если честно... то, что произошло с х-хорошими людьми в бывшей лучшей, самой худшей и любимой стране, еще не есть самое страшное, потому что та малая не скурвленная горстка хороших людей в самой России и вокруг нее, не утратившая чести, достоинства и благородства, традиционно не захотела п-принимать участия в том, что происходило: ни мозгами, ни делами, ни просто п-присутствием своим, которое многое значит... Всегда, д-думали хорошие люди, найдутся полуинтеллигенты без с-среднего образования, которые поучаствуют в этом бизнесе, п-потому что нет такого гнусного и мерзкого политического т-течения, к-которое не нашло бы с-своих интеллигентов-холопов, большая часть из которых сразу п-принимается прославлять власть и ее действия, а другая, м-меньшая, н-начинает обличать, но так бездарно и неумело, что лучше бы она этого не делала никогда... А мы будем наблюдать за событиями и, когда все закончится, решим, как оценить случившееся, - вещал БД, периодически прикладывая горлышко бутылки к губам.



- Так или примерно так, - продолжал он, поглядывая на университетского безработного, который спал, положив голову на его зимний башмак желтой кожи с рваными шнурками, надетый на босу ногу, - рассуждали хорошие люди, п-привычно рассчитывающие, что власти будут заигрывать с ними или с-сгонять в лагеря, как это традиционно происходило на Руси...

Он сделал паузу, чтобы поискать еду и, не найдя, отхлебнул из бутылки. Он заметил, что, кроме уснувшего на башмаке университетского придурка, пьяное бормотание слушает еще несколько человек, окруживших его кольцом, в том числе тот смутный носатый мужик из ЧК, не пожелавший колоться.

-- И здесь, д-джентельмены, - БД вдруг понял, чего ему так сильно не хватало все это время: аудитории, наслаждающейся его выступлениями, с-случилось непредвиденное... В-власть Российская п-просто перестала обращать внимание на хороших людей. Ей, власти, б-было не до того и она положила на них, - проснувшийся вэфовец напрягся в ожидании знакомой с детства фразы, но БД не был традиционалистом и не стал формулировать. П-положила на них свои немытые, взопревшие г-гениталии, не понимая, что именно эти х-хорошие люди больше всего нужны ей сегодня... С-сейчас... и в России, а не в Л-латвии или Америке, Грузии или Франции... п-потому что и в них тоже ее сила и спасение... Т-такого еще не бывало, и хорошие люди, которые всегда немного евреи, растерялись...

Он уселся поудобнее и вытащил из-под спины острый камушек.

-- Они н-не знали, как себя вести, поскольку п-продаваться и скурвливаться их не понуждали, в тюрьмы не гнали, а просто предоставили самим себе. Это б-было настолько непривычно, и страшно, и унизительно, потому что ты сразу из вечно занятого и всем нужного, расписанного по минутам, превращался в ничто, в обузу, что интеллигенция всерьез испугалась и стала делиться, как мухи-дрозофилы, из-за которых, к-кстати, хорошим людям в свое время тоже с-сильно досталось, на группы, о которых я уже вам говорил: на скурвленных, почти не скурвленных и на все еще хороших людей... Эта последняя категория теперь просто вымирает из-за н-нищеты, моет междугородные автобусы, как мой п-приятель профессор-нейрофизиолог в Ленинграде, или превращается в б-бродяг, как я, джентельмены, ваш коллега по бездорожью, вымощенному редким асфальтом с каплями спермы от оргазма, приключившегося при чтении таких прекрасных слов, как демократия, свобода, равные права... И все это случилось только потому, что хорошие люди из-за этого жуткого социального землетрясения, сопровождавшегося наводнениями и извержениями вулканов, забыли п-прекрасные слова Тургенева, о которых остальные просто никогда не знали: "Х-хороший человек тот, о котором думать нечего, а которого надобно слушаться или ненавидеть"... Он сказал это и уехал в Баден-Баден...

Плотное кольцо коллег-бродяг, одетых в модные заношенные одежды, уже давно молча окружало БД, напряженно стараясь понять пьяный монолог.

- А то, что гонят отовсюду, как п-последнюю с-собаку ненужную, лишь достигнешь чего путного или наладишь что: в хирургии, бизнесе, собственной жизни... Так столько раз уже... в Свердловске, Тбилиси, Москве... Мой бывший хозяин тутошний вместо того, чтобы спасибо говорить каждый божий день, выставил... А привыкнуть все равно нельзя... Этери с-сказала, что это к-крест мой, который предстоит еще долго таскать, как таскает свой Вечный Жид, шатаясь по миру в ожидании второго пришествия Христа... и что настоящий интеллигент - всегда немного Вечный Жид, потому что всегда немного гонимый и немного старый умный еврей...

Он оглянулся в поисках бутылки, увидел заинтересованное лицо человека из ЧК, не желавшего колоться, и сделал глоток, мутно глядя на окруживших его бродяг, предпочитая себя самого лучшим и наиболее подготовленным слушателем.

- Вы не похожи на еврея, БД, - сказал выпускник латвийского университета и призывно посмотрел на коллег.

- Во мне еврейская к-кровь разбавлена, дорогой к-коллега, вполовину, что по нашим м-меркам - не сильно, потому как мама - еврейка... А у отца намешано немеряно: грузины, англичане, итальянцы. Вроде как удобно: когда надо - еврей, когда не надо... Мой приятель, закончивший два института: железнодорожного т-транспорта в Ленинграде и медицинский, где-то в Саратове, медикам говорил, что инженер, а железнодорожникам впаривал, что врач, и всегда был в топе... Я стараюсь избегать подобной всеядности, но порой очень хочется...

- Кто это Вечный Жид? - спросил, засыпая, вэфовский слесарь из университета, прижал губы к штанине БД, стер скопившуюся в углах рта слюну и, вновь обхватив башмак из желтой кожи, закрыл глаза.

БД был сильно пьян. Он сидел на земле, привалившись спиной к щебенке железнодорожной насыпи, не чувствуя острых камней, царапающих кожу сквозь потную рубашку и, уперев ноги в кусок бревна, услужливо поднесенный кем-то, продолжал вещать, пока в его голове вереницей скакали обрывки выступлений на конгрессах, монологи в операционных, ночь с Даррел в Поти, драка в Тбилисской хашной, смерть Пола, неясные сексуальные сцены, сердце, сокращающееся на столе его кабинета, рождение первого сына.

- Если это г-гнусное время потребует жертв, что ж, пусть умрут те, кто должен быть принесен в жертву, если без этого нельзя... Я сам понесу себя на п-плаху, если это поможет... Но самые достойные должны уцелеть, чтобы жизнь не остановилась, чтоб было кому направлять ее... как направляет незаметно Вечный Жид...

Кто-то тронул его за плечо:

- Вставайте, БД, мы уезжаем...

Он с трудом приходил в себя, недоуменно оглядываясь. Тот с носом, что не стал колоться, держал его за руку, поднося ко рту бутылку с минеральной водой. Он заметил неподалеку старенький микроавтобус "Форд", традиционно развозивший их и также традиционно вызывавший у него удивление: откуда у этих людей свой микроавтобус, свои отлаженные связи с полицией, еда в избытке, выпивка, пусть и дерьмовая...

Когда в центре Риги публика выходила из "Форда", мужчина с большим носом подошел к БД и сказал негромко:

- У меня есть ваш мобильный телефон, Борис Дмитрич. Если позволите, позвоню как-нибудь...

- Я так и знал, что это вы, - пробормотал БД, протягивая чекисту руку. - Все, что я сейчас говорил, - это про нас с вами...

- Я знаю. Спасибо.

- С-спасибо. Если вы пришли сюда, похерив ГБ, то все не так уж и плохо в этой прекрасной жизни...

- Да, если не знать, что еда и выпивка, которые вам нравятся, добываются иногда из контейнеров для мусора.

Машина БД выехала за город и катила теперь в дорогой пригород, где жил Большой Босс, его нынешний хозяин, которого он любил и ненавидел. БД по привычке нервничал перед встречей и, чтобы успокоиться, вытаскивал из завалов памяти все плохое, что помнил и знал о своем кумире-злодее, джентльмене и босяке, в котором плохого было, хоть отбавляй.

"Этот чертов сукин сын, с единственным положительным качеством - не помнить зла и обид, которые он постоянно приносит другим, так навострился делать деньги из воздуха, что теперь даже разориться нормально не может, не залезая в долги... и до сих пор не научился понимать, что колодец копать надо до того, как почувствуешь жажду," - мстительно думал БД, зная, что не прав, подъезжая к чугунным воротам с узором решеток петербургского Летнего сада. Ворота отворились, и он въехал в мир Хуго Риттенбергса, ухоженный, безопасный и кричаще дорогой.

"Как эта чертова автоматика распознает мою колымагу? - Каждый раз задавал он себе один и тот же вопрос, проезжая ворота. - Неужто считывает номер машины, который я сам не могу разглядеть под слоем ржавчины и грязи?"

Уже от ворот последнее жилище Большого Босса подавляло. Это был трехэтажный дом, облицованный нетесаным темно-серым гранитом, невероятно больших размеров, выстроенный в виде буквы Ш на берегу залива, с холлом во всю высоту здания, похожий на дорогой пансионат для советских партийных бонз или Центр подготовки космонавтов под Москвой, куда вместо барокамер поместили бассейн с голубой водой и водопадами, огромный аквариум с живой акулой вместе декоративных рыбок, набор бань на любой вкус, банкетный и спортивный залы, бары и еще всякую всячину и неимоверное количество спален. и кабинетов, оснащенных компьютерами и прочей оргтехникой. Похожий на большой ухоженный танкер, недавно спущенный на воду, дом нравился БД, хотя он тщательно скрывал это.

Перед тем, как выйти из колымаги, которую он поставил перед носом новенького Босова "Бентли", БД склонился к промежности, принюхиваясь... Привычно мерзко пахло немытым старым телом, мочей и еще чем-то гадким, напоминавшим забытый сладковато-гнилостный запах институтского морга.

- Выветрится, пока дойду," - подумал он, забирая с заднего сиденья картину, обмотанную газетой. Он знал, что хозяин не будет особенно привередничать и морщить нос.

Хуго Риттенбергс, которому он намертво приклеил кличку Большой Босс, сидел на краю бассейна перед домом и стягивал со спины баллон со сжатым воздухом. Он был неистовым любителем подводного плавания и разъезжал по миру с багажом дыхательных аппаратов и ружей для подводной охоты, постоянно пополняя коллекцию этих штуковин. Без живота, с выгоревшими на солнце светлыми волосами, голубыми глазами и коричневой кожей, он недавно вернулся из Майами. Босс глядел много моложе своих шестидесяти и походил на послевоенное племя голливудских актеров.

- Здравствуйте, Босс, - как можно равнодушнее сказал БД и демонстративно почесал в паху, копируя кумира, гениталиям которого всегда было тесно в штанах, и тот постоянно перебирал их, пренебрегая условностями. БД подумал, что во многом подражает Риттенбергсу, как когда-то ему самому подражала Лабораторная публика, и он любил придумывать всякие штуки, которые становились потом hi-standard of the Lab's life.

- Здорово, Боринька! Как дела? - Безо всякого интереса сказал Хуго. Приехало много гостей. Я распорядился перенести твои вещи в подвал. Там есть несколько свободных помещений. Выбери себе комнатку.

"Bloody worthless man, - подумал БД. - Наверху хватит по комнате для музыкантов большого симфонического оркестра." - Однако вслух сказал:

- Б-боюсь компьютер сразу отсыреет, а моя простата просто сгниет там.

- Если надо, компьютер тебе поменяют. А на кой хрен тебе простата?

- Вы это поймете, когда ваша собственная укусит вас за яйца.

Босс на секунду задумался, примеряя сказанное.

- Ладно, ступай! Зайди к Инте. Я оставил "Бурбон", - и медленно сполз в бассейн уже без снаряжения, и поплыл, некрасиво размахивая руками.

БД поплелся в глубь дома на поиски своих вещей, испытывая сильное жжение от разъедающей кожу мочи.

"Раньше, за "Бурбоном". Иначе не дойду," - подумал он, входя на кухню, и сказал:

- Здравствуйте, Инта! Где виски, про к-который говорил ваш хозяин?

- Здравствуйте! "Бурбон" в холодильнике, я сейчас принесу.

- З-зарядите мне, пожалуйста, большой стакан со льдом, - попросил БД и почуствовал, как сильно начала болеть простата. Он согнулся от боли, пережидая приступ. Вернулась Инта, держа в руках бутылку с "Jack Daniels" и стакан, доверху набитый большими кусками льда.

- Вам плохо? - спросила девушка.

- Да... Похоже, у меня под ногами взорвалась г-граната, - мрачно пошутил он.

- Сейчас заряжу "Бурбон", - сказала Инта

- Жаханете со мной?

- Немного, - усмехнулась она.

БД привык к тому, что его жаргон звучит теперь с латышским акцентом, как у этой молодой красивой девки с удивительно прозрачным лицом. Когда-то его шутки произносили с грузинским акцентом.

Инта стояла слишком близко, в широких синих джинсах до колен и такой же свободной майке желтого цвета, которые только подчеркивали прелесть фигуры, и пахла прохладой, которая пахнуть не могла.

- П-пейте из моего стакана, Инта, а я прямо из горла, чтоб не разбавлять. Мне с-сейчас как раз нужен неразбавленный теплый виски: что-то побаливает в низу живота, там, где граната взорвалась.

Он сделал большой глоток и замер, ожидая, когда "Бурбон" начнет всасываться в кровь. Опьянение, всегда приятное и легкое на первых порах, мягко отодвигало куда-то на задворки все несчастья, болезни и невзгоды последнего времени, будто их смывало, вместе с коростой и грязью, теплыми сильными струями воды из душа. Однако в последнее время эта стадия длилась недолго. После первых глотков дряхлеющее тело настойчиво требовало новых порций алкоголя, которые быстро вводили его в хорошо знакомое и удобное состояние полубеспамятства, когда уже не важно, кто вокруг тебя и что с тобой происходит. Чтобы подольше постоять под очищающими струями воды, БД отложил стакан.

- Помните, как мы познакомились на бензоколонке компании, где вы завтракали с норвегами, - сказала Инта, отхлебывая из стакана. - Я подошла с подносом, а вы сунули руку под юбку и обхватили бедро. Это было так неожиданно, и странно, и приятно, что...

- Я теперь плохо пахну, Инта... С т-трудом п-переношу собственный запах. Для молодой девки это должно быть омерзительно.

- Мне нравится.

- Не д-дурите! - Он шлепнул ее по попке и, захватив "Бурбон", засобирался вниз.

- Трусите, БД! - с упреком сказала она. - Где вы ночуете? Я приду.

- Не пугайте. Я всегда с п-пониманием относился к вашим сексуальным причудам, к тем, что доходили до меня, однако заниматься любовью с вами вряд ли с-стану. К тому же я не уверен, что с-совладаю... З-заверните мне получше картину, - вспомнил он про неудобный пакет подмышкой. - Совсем р-разлохматились газеты.

- Почему вы возите ее с собой? Не хотите отвечать. Я все равно приду. Запакую картину и принесу вместе с выпивкой. "Бурбона" нет. Есть пшеничный виски. Он вас сразу поставит... на ноги.

- Картину заберу сразу, а лечить меня сегодня - все равно, что выращивать перья на лошади, - вяло отбивался БД. - Надо уметь радоваться тому, что есть, - продолжал он назидательно вещать, поглаживая бутылку.

- А как радоваться тому, чего нет?

- In short, stick up for somebody else and they'll screw you as well, пробормотал БД. Ему доставляла удовольствие грязная американская ругань, которая давала выход чувствам и которая, как дорогие гидрокостюмы Босса, ограждала от тревог внешнего мира, если, конечно, он этого хотел. Русский мат не доставлял удовольствия: он был хорош, когда ты сам хорошо одет, ухожен и сыт, и говоришь на рафинированном литературном языке.

Инта что-то говорила в след, но БД вышел из кухни. Ему срочно требовался очередной глоток "Бурбона". Он присел на подоконник, отвинтил крышку и приложил горлышко к губам. Ему нравилось пить из бутылки. Он сделал большой глоток и облокотился спиной об оконное стекло, ожидая... Слабеющая память вытащила из глубин недавнюю историю Инты и необычно ярко и быстро прокрутила, прежде чем он впал в привычное забытье.

Два года назад, как всегда в сентябре, Большой Босс с друзьями отправился на яхте "Queen" на подводную охоту в Средиземном море. В качестве юнги-кока взяли Инту, которая только что закончила университет и начала работать барменом на одной из бензозаправок компании. На яхте было две каюты. Одну занимал Босс, и она поначалу с ужасом входила туда, ожидая когда его непомерно большой член без подготовки, болезненно ворвется в гениталии, проникая с каждым разом все глубже и глубже, пока, наконец, стоны Босса не прекратятся и она не почувствует на простыне под собой густую липкую лужу... Спустя пару минут он вновь брался за ее тело, и она со страхом, боясь задохнуться или подавиться, ловила миг, когда, наконец, сперма мощными толчками хлынет в горло... Через несколько дней она поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет, когда хозяин позовет к себе...

Инта была прилежной ученицей, и вскоре ей стали нравиться занятия любовью с друзьями хозяина, которые даже все вместе не обладали ни его выносливостью, ни темпераментом, ни фантазией... Спустя несколько дней ей захотелось капитана, и тот, страшась хозяина, позволял себе короткий, как автоматная очередь, секс лишь тогда, когда четверка находилась под водой...

БД спустился в подвал, где располагался спортивный зал, набитый снарядами, и с трудом разглядел в углу свой большой чемодан дорогой кожи, купленный в Гендере, в одну из поездок в Штаты. Здесь же лежали спортивные сумки, несколько теннисных ракеток в чехлах, одежда, кучи словарей, несколько CD-плейеров и отставленный в сторону компьютер.

- Damn it all, - проворчал БД, прислонив картину к стене, натужно сгибаясь к компьютеру и вспоминая, зачем он притащился сюда...

"Напишу хоть бы строчку, кровь из носу," - подумал он, с трудом выбираясь из густой голубой пелены "Бурбона".

Он никогда не знал, что заставило его взяться за книгу; помнил лишь, что решение не пришло внезапно, как перелом костей предплечья, и долго гнал от себя мысли о ней, подозревая, что не его это дело... А когда понял, что не писать не может, оказалось, что книга уже пишется, помимо воли и желания, обременительно и странно неадекватно порой, заставляя страдать и любить, будто книга - заново проживаемая жизнь, быть мимолетно счастливым и мучительно тревожно искать ответы на невнятные вопросы, терпя и приноравливаясь к поступкам героев, которые никогда не были подконтрольны ему.

Он стал чем-то вроде аналога текстового файла в формате read only, и неведомая сила заставляла его привычно располагать пальцы на клавиатуре, словно это фортепиано, на котором он собрался играть jam-session after party с прекрасными музыкантами, и замирать, чуть дыша, в предожидании очередной музыкальной фразы или порции текста.

Он писал эту книгу своим почти взрослым сыновьям, попрекающим его постоянными неудачами и совсем нечитающими, для которых уже не существовал. Точно так же, не спросясь, с завидным постоянством, но всегда неожиданно, вышколенные мозги выстраивали опыты, неотличимые от настоящих, в которых с упорством фанатика-еретика он старался воплотить идею создания "банков органов".

Желание писать завладело им с такой силой, что было уже неважно, где это произойдет. Воспоминания роились огромной многоликой толпой, набив подвал до отказу, отталкивая друг друга локтями и требуя немедленных действий. Он ждал, когда круговерть людей, животных, событий и чувств, хаотично перемещавшихся внутри и вокруг него, начнет упорядочиваться. Еще несколько таких странных минут и весь окружающий мир перестанет существовать, и он останется один на один с самим собой, самым интересным, важным и дорогим для него человеком на свете... Потому что писать - значит читать самого себя... И еще он знал, что в критические моменты этой заново проживаемой книжной жизни, загадочные тексты Библии, прекрасные стихи и волшебная музыка, которые всегда жили в его душе, помогут понять и объяснить происходящее с ним, прорываясь наружу, как прорываются на дисплей компьютера странные строчки рукописи и почти безупречные с научной точки зрения принципы выращивания органов-клонов.

БД стоял на коленях перед грудой вещей в углу подвального помещения и тупо смотрел в темный экран дисплея. Он вдруг вспомнил о бутылке с недопитым "Бурбоном" и, с трудом поднявшись, сделал несколько шагов. Взяв бутылку, он помедлил, оглянулся в поисках картины и, нетерпеливо разорвав аккуратную Интову упаковку, вновь прислонил ее к стене. Слабо натянутый на подрамник холст с ярко-желтым, с сильной примесью красного, закатным небом разом осветил сумеречный подвал. И сразу желтый цвет подвального пространства прорезал узкий светлый луч, посылаемый стенами белой церкви на переднем плане, похожей на разрушенный временем маяк, сильно накренившийся, с выбитыми круглыми стеклами, с остатками красной черепицы на крыше нефа, чудом уцелевшим на верхушке крестом, красной травой, подсвечиваемой предзакатным солнцем, синими проплешинами и сгорбленным пнем в человеческий рост. Из церкви зазвучал баховский хорал, отчетливо и чисто... Белый луч маяка метнулся несколько раз и замер на подоконнике, высветив книгу в твердом коричневом переплете, рядом с чьей-то мокрой от пота майкой и теннисными туфлями в красной кирпичной крошке корта.

"Хроники Водолея" - прочел он на обложке, раскрыл книгу, но передумал и оглянулся в поисках розеток: ему позарез был нужен работающий компьютер.

- Господи! - бормотал он. - Сделай так, чтобы в розетках было электричество и помоги собрать компьютер.

Он привычно путался в многочисленных кабелях, которые никогда не мог подсоединить сам, но сейчас был уверен, что компьютер заработает. Он поставил дисплей и клавиатуру на подоконник, стараясь не задеть лежащую там книгу, встал на колени перед ними и нажал тумблер... На дне еще плескался виски, и после короткого раздумья он поднес бутылку к губам. Когда он оторвался от бутылки, экран дисплея светился привычным серо-голубым цветом Microsoft Word. БД положил пальцы на клавиатуру. Книга, что лежала на подоконнике в луче света, излучаемом церковью-маяком, исчезла куда-то, но теперь это было неважно.

Он увидел себя за рулем старого "Мерседеса", двигавшегося по рижскому предместью, и пальцы, чуть касаясь клавиш, быстро набрали текст:

"Он знал, что труднее всего написать первую строчку и поэтому не спешил, веря, что она придет сама..."

Глава 3. Этери

- Здравствуйте! Можно к вам? - Стройная, не похожая на грузинку, высокая девочка с прямыми черными волосами и непривычно зелеными глазами на желтоватом от загара лице, стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и выжидающе смотрела на меня.

- З-здравствуй! Что тебе, д-девочка?, - сказал я и, не выслушав ответа, продолжал, обращаясь к Горелику: - Мне не н-нужен анестезиолог из нашей к-клиники... Его т-трудно п-переучить и он не знает физиологии к-кровообращения в том объеме, какой нам нужен. П-поезжайте в институт физиологии, найдите молодую к-красивую девку, анестезиологии мы ее научим.

Я заметил, как девочка от дверей перебралась к одному из кресел и, недолго помявшись, грациозно уселась, заложив ногу за ногу так, что стали видны трусики в горошек, и принялась глазеть по сторонам.

Мой кабинет производил сильное впечатление на посетителей как старинной работы необычайно громоздкой резной мебелью черного дерева, так и сваленным на огромном столе дорогостоящим кардио-хирургическим хламом: полные протезы сердца и его желудочков, сосудистые протезы, атравматические иглы, дорогие кардиохирургические инструменты, клапаны сердца, яркие кардиохирургические журналы на английском, письма, сувениры и прочая заграничная мура, для которой нет определений. На стенах развешаны несколько картин в масле современных грузинских художников-модернистов с видами старого Тбилиси, пара больших акварелей под стеклом на религиозные темы и два десятка фотографий: учителя, ученики, защиты диссертаций, конференции, оперированные больные и животные...

- Не упирайтесь, БД! - возразил Горелик. - Давайте возьмем еще одного анестезиолога. Он выучит физиологию. Это проще. В клинике есть одна барышня, которая хочет перейти к нам... Толстая очень, но с мозгами.

- Вы з-знаете мое отношение к т-толстым, Г-горелик... П-почему вы решили, что с-с мозгами?

- Она подружка секретаря институтского партбюро.

- Д-для меня это - не с-самая лучшая аттестация.

- Вы допрыгаетесь с вашей антисоветчиной, БД!- сказал Горелик.

Еще на Украине, после окончания института, Горелик вступил в КПСС, искренне надеясь, что членство в партии поможет ему сделать карьеру. В партбюро института он отвечал за какую-то ерунду: то ли партийную учебу, на которую никто никогда не ходил, то ли распределение квартир, которых у института никогда не было.

Горелик что-то говорил мне, но я уже не слышал и, видимо, не видел, потому что глядел на странное существо, покачивающее ногой в моем кресле, в дорогой и, как я понимал, нарочито грубой одежде из дерюги, болтавшейся на ней как на чучеле - лишь много позже она объяснила, что это очень тонкая замша дорогой выделки. Я вдруг понял, что передо мной сидит красивая молодая женщина, которая от смущения как-то странно перетекает из одной позы в другую, не прилагая для этого усилий. Что-то необычное было в ее лице, прекрасные черты которого, размыто проступали сквозь тонкую кожу. Большой, как у лягушки, рот и очень зеленые глаза с длинными грузинскими ресницами, мерцающие даже в полумраке кабинета, делали ее нездешним существом, и было видно, что она об этом знает.

- Т-т-т-ты .... В-в-вы кто? - выдавил я из себя. - Что вам угодно?

- Меня зовут Этери, - ответило существо, перетекая к столу. - Вчера на банкете вы обещали приемному отцу взять меня в Лабораторию.

- Д-да, да. Вы тот с-самый физик-атомщик, к-которого мы все ждем с н-нетерпением... Г-где б-бомба?

- Что?! Какая бомба?

- Атомная. Н-неужели вы оставили ее д-дома?

Она тревожно таращила глаза, перетекая куда-то. Подошел Горелик и, с любопытством глядя на существо, сказал:

- Профессора зовут Борис Дмитрич, но мы все зовем его БД. Вы тоже можете говорить "БД". Про бомбу он шутит... Меня зовут Нодар.

- Честно г-говоря, не знаю, что с вами д-делать без б-бомбы... Попробуем вот что: п-поживите недельку в Лаборатории п-просто так и п-постарайтесь п-понять, чем мы тут занимаемся.

- Я возьму над ней шефство, БД! - рвался в бой Горелик.

"Черта с два! Я сам буду шефствовать над ней," - подумал я и сказал:

- Х-хорошо, неделю! П-покажите ей аппарату и п-познакомьте с публикой. Мы начинаем в п-половине д-десятого, если ничего особенного не произойдет... Не забудьте захватить с собой бомбу!

Я склонился к бумагам на столе, давая понять, что встреча окончена, но существо, я видел это краем глаза, продолжало стоять. Я поднял голову, собираясь еще раз вернуться к теме бомбы, но тут вдруг очень близко от себя увидел ее глаза. Два больших зеленых прожектора мерцали чужим, нездешним светом, который проникая, вытеснял меня самого, и казалось: еще мгновение и кто-то чужой завладеет моим телом. Я захотел отвести глаза и не смог.

- Пойдемте, Этери, - донесся голос Горелика. Существо повернуло голову и что-то сказало в ответ, дав мне возможность вернуться в собственное тело. Затем оно протянуло руку и, сказав: "До свидания, БД", перетекло вслед за Гореликом в коридор.

Глава 4. Профессор Кузя

БД прилетел в Ригу вместе с Даррел и двумя сыновьями в начале 90-х. До Москвы они летели транспортным самолетом, который никак не мог взлететь из-за того, что демонстранты, прибывшие на нескольких автобусах из Тбилиси, заблокировали взлетную полосу военного аэродрома.

- Грузин губит отсутствие нравственности и ответственности в чисто литературном значении этих терминов, - размышлял БД, сидя с семьей на взлетной полосе возле самолета, охраняемого автоматчиками из аэродромной прислуги, которые ожидали атак демонстрантов.

Был конец августа, и ночью температура упала с тридцати градусов до пяти. БД маленькими глотками пил лабораторный спирт, который заботливый Горелик налил в пластмассовый флакон из-под "Лактасола". К БД подходили солдаты, и он угощал их, наливая пахнувший лекарством алкоголь в подставляемые кружки.

- Их губит элементарное невежество, делающее любые политические заявления или движения стилистически неверными, - продолжал привычно считать варианты БД. - Чтобы иметь право громко заявлять: "Русские вон из Грузии!", надо отучиться ссать в лифте и телефонных будках.

В Москве его встречал старинный приятель, профессор Кузя, в окружение стада аспирантов. Кузьма Крутов, большой и толстый, с незаметными губами, маленьким курносым носом и светлыми глазами, постоянно спрятанными в складках веках, был доктором биологических наук и руководил большим медико-техническим отделом, занятым производством оборудования для искусственного сердца, при сильно засекреченном военно-промышленном институте на окраине Москвы. Это было классное учреждение, потому как по тем временам проблемы искусственного сердца являлись таким же престижным делом, как полеты в космос.

Кроме искусственного сердца Кузин отдел занимался еще кое-чем: делая аппараты для ионофореза, которые космонавты брали с собой на небо, чтобы очищать в невесомости урокиназу, предотвращающую образование тромбов в мозговых и коронарных сосудах Генерального Секретаря... Обычная советская жизнь... Благополучная и комфортная, если входишь в узкий круг и знаешь правила игры.

Кузя притащился на военный аэродром в Чкаловске, что под Москвой, на "Волге" с прицепом, в ожидании большого багажа книг и картин из тбилисской квартиры БД. Ему тоже пришлось провести всю ночь в аэропорту: справок о прибытии самолетов в Чкаловске не дают. Когда БД с сыновьями и женой вышли из самолета, пьяный Кузя, поддерживаемый аспирантами и с трудом выговаривая слова, первым делом спросил его про багаж и, узнав, что багаж не пропустила тбилисская таможня, затребовав немыслимую взятку, принялся объяснять, громко матерясь, что он думает про дружбу народов, погранцов и воинственные грузинские племена, которые вдруг переменили взгляды и чуть не убили его лучшего другана.

- Я знаю, - кричал он, поплевывая на БД слюной, - что ты, Рыжая Сука, интеллигентно помалкивал, экспериментируя с очередной моделью консервации сердца, когда черножопые заваривали всю эту кашу в Тбилиси и в вашемебаноминституте. С твоими благородством и гордыней надо идти служить послом где-нибудь в Шри-Ланке... И ту предзакатную любимую картину свою, с белой церковью и музыкой внутри, тоже оставил?

- Здравствуй, Кузя! Поцелуй Даррел и мальчиков. Спасибо, что встретил... Я привез тебе немного ч-чачи. Картину с ч-часовней тоже не п-пропустили...

Кузя начал тискать Даррел, шепча ей в ухо нежные слова вперемежку с матершиной, как всегда предлагая заняться любовью прямо сейчас, на что по-латышски обстоятельная и пунктуальная Даррел, без тени улыбки отвечала:

- Еслы Вы, Кузма Константыыновыч, кладет вопроос так сылно и настааиваэт, я нэ стану сопротывлять вам, но нам слээдует решыт, сколко бэзнравствэнно будэт этот шаг с ваашей стороной и как отнэсетса Рыженкый оказанью подобных услуги моэй стороноой?

Но Кузя давно не слушал ее затянувшийся монолог: он должен был всем показать, кто здесь главный, чтобы это поняли его сотрудники, привычно подыгрывающие, и аэропортовская публика, удивленно глазеющая на них.

- Ты, старик, - обратился Кузьма к старшему сыну БД, красивому высокому мальчику, - останешься жить у меня, потому что Даррел захочет сделать из тебя очередного латышского стрелка, чтоб стоял с ружьем на часах у кабинета очередного вашего или нашего вождя... За младшего я спокоен: этот пойдет в хирургию и, если я к тому времени еще не умру, получит позолоченные хирургические инструменты с собственной монограммой, как у отца.

Они подошли к Кузиной машине с вызывающе торчащим прицепом.

- Ты, Рыжий, контрабандистхуев, собравшийся лишить Грузию ее культурных раритетов, сядешь в прицеп, вместо своих картин и книг, а не-то вообще не повезу никого! - Кузя нагло обратился к БД, который разглядывал заднее сиденье машины, доверху заваленное свертками с едой и бутылками.

- Я подумал, проголодавшись в самолете, вы сразу сможете перекусить, пока доберемся до дома, - пробормотал поддатый Кузя, отталкивая аспирантов и пробуя устоять на ногах. - Мы этой ночью усугубили больше обычного, Борян, потому что волновались за вас, - смущенно закончил он, - но еды тут и выпивки дохуяеще...

БД шлепнул приятеля по спине и проговорил ему прямо в ухо: "Препоясав чресла ума вашего, трезвясь, возложите совершенную надежду на благодать, подаваемую вам...".

Их знакомство состоялось двадцать лет назад в одном из коридоров Московского института искусственных органов. Толстый молодой человек, похожий на босяка с Рогожской заставы, что по пьяному делу заглянул в Третьяковскую Галлерею, с коротким шелковым галстуком в желто-розовых разводах, в туго натянутом на животе кургузом пиджаке и стоптанных сандалях, стоял в кругу сотрудников института и, громко матерясь, рассказывал на плохом русском языке старый анекдот про пациента, у которого член не стоял... Воспитанная институтская публика вежливо смеялась. А тридцатилетний БД, похожий на худого высокого подростка, ошивался возле директорского кабинета, поджидая Учителя. Учитель опаздывал, и БД изнывал.

- А кто этот рыжий пижонебенамать?! - Услышал БД громкий голос рогожского босяка.

- Его зовут Борис... Он приехал из Тбилиси показать технику трансплантации сердечно-легочного комплекса... Директор цацкается с ним пока, - ловил БД обрывки разговора.

- Ты чего это, рыжийхуйвыдрыгиваешься и не подходишь? - Направился к нему босяк. - Брезгуешь, что ли? Счас схлопочешь у меня поебальнику!

БД ошалел от невиданного хамства и понимая, что единственно правильной была бы еще большая ответная грубость, выдавил из себя, стараясь не заикаться и говорить с американским акцентом:

- Let me say without hesitation that I accept this great honour. I accept it with pride and gratitude and a full heart. Most of all I think for the confidence you express in me. Today, I think you in words. After today, I hope translate my appreciation into deeds and conduct.

Кузьма поначалу тоже опешил. Однако, в отличие от БД, быстро пришел в себя и, обняв его за плечи, мирно заявил:

- Поехали ко мне, Рыжий, выпьем! Отвезу потом в аэропорт.

По реакции институтской публики БД понял, что это высшее проявление Кузиного расположения и не стал кочевряжиться.

- Ты чего пьешь? - спросил босяк, заранее зная ответ и, подходя к своей довольно прилично выглядевшей "Победе", добавил:

- Главное - отъехать от тротуара, чтобы влиться в поток машин. Потом я могу ехать с закрытыми глазами: Москва для меня, что для тебя собственный сральник, даже если ты поставил туда умывальник и бидэ.

- Ты, Рыжий, будешь пить и есть в прицепе, - напомнил Кузьма. Он неуверенно уселся на водительское место и принялся искать ключом замок зажигания, матерясь и отталкивая услужливые руки аспирантов.

- Я с мальчыкам еду тааксы, - обращаясь в никуда сказала Даррел, заедая водку куском Кузиного пирога. - Боюс, Кузма Константыновыч очэн усугубыл ночью, прэдвкушая встрэчу с тобой, дорогуша, - продолжала она, ударяя по первым слогам. Даррел прекрасно усвоила терминологию БД и при случае любила попользоваться ей, украшая монологи приятным латышским акцентом.

- Не ссы в бредень, подруга! - Рубил правду-матку обидчивый Кузьма. Ты что? В первый раз сваливаешь в мою пьяную тачку. Тут тебе не Латвия и не Грузия. Это Москва. Тут все умеют давать наркоз не хуже тебя... Даже лошадям, - вещал Кузьма, стараясь ущипнуть ее за попку.

- Хочешь, садись сама и рули, хоть до Риги. Мы с Рыжим поедем поездом, через неделю. Ему надо постоять под душем несколько дней, чтобы смыть позор грузинской независимости... Этери умерла и унесла часть его с собой. То, чем ты теперь владеешь, лишь малая толика БД, - бубнил пьяный Кузя, неизвестно за что сводя счеты с Даррел.

БД уселся на переднее сиденье рядом с Кузей и сделал большой глоток прямо из бутылки. Впервые за много месяцев он, наконец, расслабился, предоставив себя и семью заботам друга, всегда пьяного и доброго. БД знал, что профессор Кузя будет делать все, что надо, и больше, чем надо, чтобы он, Даррел и мальчики за несколько дней, проведенных в Москве, пришли в себя после ужасов тбилисской жизни.

Кузьма несколько раз за последнее время прилетал в Тбилиси, уговаривая БД плюнуть и пожить в его московской квартире или на даче. Он был в то утро в хашной, когда парни из охраны Гамсахурдии стреляли в БД, а попали в Пола. Он видел стрельбу среди белого дня, танки на улицах, разрушенный проспект Руставели, жуткий бандитизм, атаку на Телецентр с вертолетов возле дома БД, сгоревший институт хирургии с бесцельно бродящими по пепелищу сотрудниками Лаборатории.

Самым худшим для меня во всей этой истории с трагически нарождавшейся независимостью Грузии, стало демонстративно оскорбительное поведение Лабораторной публики, которая еще недавно с восторгом глядела мне в рот и для которой я сделал так много не только в качестве научного руководителя, но как один из них, может быть, самый лучший, в чем я никогда не сомневался, как образец для подражания. Я все позволял им: отстаивать собственные взгляды, спорить, самостоятельно оперировать даже тогда, когда этого не следовало делать, отвергая чинопочитание и не делая разницы между собой, лаборантом и доктором наук. Только так, считал я, можно получить творчески мыслящие личности, свободные и независимые, слегка анархичные, как музыканты, играющие jam session. А теперь они стремились выдавить меня из Лаборатории, а если не получится - изгнать с позором, придумав для этого подходящий повод.

- Неужели все повторяется, - сокрушался я, - и мне опять предстоит скитаться, точно Вечному Жиду? То, что должно произойти здесь со мной парафраз свердловской истории, когда под давлением двух пожилых доцентш, правящих кафедрой, я оставил хирургическую клинику, потому что молодой и очень зеленый врач не должен оперировать лучше и быстрее "старших товарищей", принимать решения, которые принимает заведующий кафедрой, и вести себя независимо...

Как всякий интеллигент-космополит я не понимал мучительных и совершенно бессмысленных телодвижений, совершаемых властями, моими сотрудниками, толпами молодых людей, и пожилыми женщинами в черном, намертво блокировавшими проспект Руставели в Тбилиси.

Неврастеник Гамсахурдия, еще недавно публично каявшийся в "ящике" в своих диссидентских грехах, стал президентом, превратив Грузию в течение нескольких недель в лемовский "Солярис". Он часами выкрикивал на многотысячных митингах всякий вздор про чистоту грузинской расы, про необходимость блокады автомобильных и железных дорог, про революционную нетерпимость, про новое светлое будущее и про смертельного врага по имени Старший Брат.

Я пытался делать вид, что все это меня не касается.

- Л-лаборатория должна продолжать заниматься искусственным сердцем и консервацией органов, а лабораторная публика исполнять свои обязанности, мрачно излагал я, давно перестав улыбаться. Но лаборатория не слышала и таскалась на митинги. Работа теряла смысл. Я пытался шутить, но это раздражало их еще больше. Они страстно желали моего отъезда. Им нужен был другой герой... Я знал автора этой идеи, но не хотел верить...

Однажды институт заговорил по-грузински. Директор, интеллигентный человек, которого я называл Царем, продолжатель старинного рода хирургов и священников - в его доме в толстом стеклянном окладе хранилась национальная святыня грузин: знамя времен царицы Тамары, - стал никому не нужен. Нового директора выбирали шумно, долго и, как всем казалось, очень демократично, потому что выбирали в первый раз. Лозунгом предвыборной компании главного претендента было сомнительное заявление: "Не буду никому мешать". Однако главным фактором будущей победы считались циркулировавшие по институту слухи о его возможном родстве с Гамсахурдией.

Я несколько раз выступал на институтских предвыборных собраниях, пытаясь помешать выборам, прекрасно понимая, что рою себе могилу, и разъяренно спрашивал:

- А если н-не родственник?!

- Мы не должны делать из этого парня директора только из-за его сомнительного родства с президентом Грузии, - вещал я. - Он должен еще уметь оперировать и управлять институтом,потому что само собой ничего не делается, даже в Тбилиси.

- Иди учи грузинский, генацвале! - крикнул кто-то, и зал дружно поддержал кричавшего.

- Г-господи! - негромко сказал я. - Вы заставляете меня верить, что у человека и вправду 50% общих генов с бананами... Разве все вы, сидящие в зале, так невежественны? Четверть - кандидаты и доктора наук... Многие получили образование в России...

Зал начал гудеть.

- Он считает нас идиотами, этот умник БД! - Громко выкрикнул, апеллируя к залу, претендент на директорское кресло.

- Нет, коллеги. Н-нет! - Среагировал я. - Но я м-могу ошибаться...

Зал засмеялся, перестав на мгновение топать ногами.

- Год назад мне принесли на отзыв докторскую диссертацию, представленную на Государственную премию, - продолжал я, пользуясь затишьем. - Я п-прочитал и дал отрицательный отзыв. Царь попросил закрыть глаза и подписать положительное заключение, потому что автор - хороший человек. Я отказался. То, что отказался, понятно, - я притормозил, а зал продолжал демонстративно гудеть.

- Прежде чем вы начнете свистеть мне в след и бросать яйца... Нет! Не к-куринные! Свои! - начал разъяряться я опять. - Я никогда не считал себя провидцем, хотя те, кто служит под моим началом, могут с этим поспорить. Но тогда я заявил Царю: - Есть п-предел терпимости. Ваша всеядность п-приведет к тому, что именно этот парень, получивший с вашей помощью звание лауреата, придет в наш институт, займет ваше место и института не станет... Я ошибся в одном: я не предполагал, что это произойдет так быстро... Осталось дождаться, когда не станет института...

Зал замолчал. Он молчал, пока я спускался с трибуны, проходя к привычному месту в последнем ряду, пока демонстративно шумно усаживался, чтобы не слышать этой звенящей тишины. Тем же вечером я узнал, что выборы состоялись, и победил лауреат, собравший максимальное число голосов.

Сидя рядом с пьяным Кузьмой и периодически прикладываясь к бутылке, БД вновь и вновь возвращался к нестерпимо свербящей теме рушащихся жизненных устоев.

- Кто эти сукины дети, которые в одночасье, никого не спросив, отняли у меня и таких как я, как когда-то у моих родителей, а до этого у деда с бабкой, все: любимую работу, умных и преданных сотрудников, друзей, жилье, комфорт, любимые книги, картины...

- Не бзди, Борюша! - Услышал БД сквозь шум мотора голос Кузи и понял, что без еды и после бессонной ночи быстро пьянеет, и говорит вслух то, о чем в последнее время старался вообще не думать.

Жизнь его родителей, его собственная жизнь, жизнь бабки и деда, как, впрочем, и жизнь большинства людей в бывшей лучшей, изнуренной стране, представляла собой неизбежную череду привычных лишений и несчастий, перемежающихся короткими почти счастливыми интервалами затишья, когда власти, катаклизмы и войны отдыхали, давая возможность снова встать на ноги и вернуться на короткий срок к относительно благополучной и безопасной жизни... до следующей атаки.

Они сидели в новой Кузиной квартире, в гостиной за круглым столом, полным дорогой и вкусной еды, от которой давно отвыкли. Растерянный БД стоял, держа в руках бутылку виски "Turkey", и, отпивая из горлышка, негромко говорил, обращаясь к Кузьме.

- Почему это чеховское ружье, что висит в первом акте на стене, в п-последнем стреляет? И почему стреляет всегда не туда? Кто снимает ружье со стены, заряжает, направляет на меня или моих близких и спускает курок? Кто выдает лицензию и каковы квоты отстрела?

- Рыжий! Не горячись! - Успокаивал его Кузьма. - Все уладится. Посмотри на Даррел... Элегантная латышка возвращается домой. Мальчики выучат родной язык... Ты получишь лабораторию не хуже, чем в Тбилиси. Продолжишь занятия консервацией. Может, в Риге станешь еще удачливее.

БД отпил виски и продолжал, но уже спокойнее:

- Первый раз это чертово ружье выстрелило в семнадцатом, п-попав в деда с б-бабкой. Революция поотнимала у них дом в центре Киева, деньги, драгоценности, разделила семью на два враждующих лагеря. Им всем, к счастью, хватило ума не в-воевать друг с другом, однако жить вместе они уже не могли. Бабушка с дедом не приняли новую власть, но диссиденствовать и якшаться с белыми не стали. Однако перед Второй мировой войной, благодаря коммерческому таланту деда, жили опять благополучно в большой хорошо обставленной квартире, с дорогой посудой, столовым серебром и всеми вещественными аттрибутами прошлой и так хорошо им знакомой жизни.

- Бабушкина сестра, красавица Сара с ярко-синими глазами и черными еврейскими волосами, - продолжал БД, видя как внимательно его слушает московская публика, Даррел и даже сыновья, прекратившие молчаливую драку ногами под столом, - наоборот, заделалась яростной к-коммунисткой. Она осталась старой девой, носила сапоги, маузер, грубой выделки юбку и солдатскую гимнастерку. Ее старания были замечены и перед войной она стала секретарем Подольского райкома партии в Киеве.

- Даваайтэ выпэм, геенацвалэ! - Заявила Даррел и потянулась к бутылке.

- Ну что за народ, эти латыши! - Вспылил Кузя. - Мало что ли людей в России погубили, теперь им еще свободу подавай.

- К-когда началась война, отца отправили в Архангельск принимать военные самолеты, поступавшие по лендлизу из Америки, - продолжал БД. Он отпил из бутылки, поглядел на Кузьму. - Когда после войны мы вернулись в Киев, наша квартира была занята беженцами и дед с трудом получил в ней маленькую комнатку, в которой все мы стали жить. Однако самое ужасное мы узнали позже: бабушкину сестру, красавицу Сару, которая осталась в киевском подполье, немцы неприлюдно расстреляли в Б-бабьем Яру...

- Рыыженкый, может, хватыт, - вновь встряла Даррел, держа за руку младшего сына, у которого под глазом наливался красным будущий синяк. Публычно сыплэш сол в раны.

- Ты хотела позвонить в Ригу, подружка. Второй телефон на кухне, напомнил Кузя.

- П-после войны отец быстро делал карьеру военного инженера-к-конструктора и занимался модными тогда реактивными двигателями, сказал БД и поискал глазами Даррел. - Однако безработный дед тоже не сидел без дела, и мы опять стали жить благополучно, в большой хорошо меблированной квартире в Ленинграде. Но т-тут кто-то опять снял ружье со стены и спустил курок. Отцу вспомнили, что во время войны он работал с американцами и посадили, обвинив в шпионаже. Мы опыть потеряли все... К счастью, отец просидел недолго, но вышел из т-тюрьмы больным человеком, с кучей неврозов, которые с переменным успехом потом всю жизнь лечила моя мама.

- Еслы чэловэк нечэм хвастать, он хвастаыт своим несчастыем, - заметила Даррел.

Глава 5. Латыши

Поселившись в Риге, БД пробыл год безработным. Сначала он пробовал деликатно атаковать руководителя местного Центра грудной хирургии, с которым давно и хорошо был знаком, почти уверенный, что тот не откажет, но завяз в грамотно расставленной паутине проволочек и невыполнимых условий. Потом принялся готовить бумаги на получение гранта в медицинском институте, что позволяло создать новую лабораторию и продолжить работы.

Его заявка на получение гранта прошла жесткую местную экспертизу и была передана независимым международным экспертам.

- Позвольте на этом закончить свое выступление, джентльмены! - сказал он, обращаясь по-английски к экспертам и членам комиссии. - Если я не очень утомил вас, с удовольствием отвечу на вопросы...

- Почему бы вам не поехать в Америку, - встал руководитель датчан.

- Есть сотни причин, по которым я этого не делаю. Многие из них вы знаете не хуже меня. Я много раз бывал в Штатах, и мои коллеги-американцы всегда твердили, что лаборатории там мне век не видать. Только мальчик на побегушках: "вставь катетер", "сделай разрез", "выведи мочу", "отнеси анализы", "сгоняй за пиццей". В моем возрасте это слабое утешение - the cold comfort. По крайней мере, в Латвии у меня есть крыша над головой, за которую пока платит моя жена, не помышляющая об Америке.

- What about Russia? - Кардиохирург из датского королевства был настырным мужиком..

- А Россию, которая не пустила к себе на порог, огородившись барьерами, почище железного занавеса так... люблю и ненавижу, как когда-то Грузию... И сразу вспомнил, как Кузьма настойчиво притащил его на переговоры с Учителем, а сам остался в машине...

- Похоже, - сказал тогда БД обреченно, сидя в неудобной позе, будто родственник тяжелобольного, на краешке низкого кресла в кабинете любимого Учителя, - я не очень преуспел и влип в ситуацию, в которой нельзя выиграть. Благоразумные и унылые латыши видят во мне то завоевателя, то м-мигранта и охотно сражаются, стараясь не вспоминать, что я хирург, который может научить их... - БД, похоже, забыл, что явился к Учителю просителем. - They fuck tell me: "You will have before to learn Latvian!", и я чувствую себя уличной девкой, которая говорит епископу: "Если вы не хотите этого, Ваше преосвещенство, мне вас не научить...".

Учитель улыбнулся, но по-прежнему не смотрел в его сторону и увлеченно перебирал бумаги на столе, брезгливо касаясь длинными пальцами с аккуратными ногтями хаотично разбросанных листов.

- Хочешь виски? - спросил он так, как спрашивают: "Посошок на дорожку?"

- З-заряжайте! - сказал БД и опять неудобно замер с прямой спиной. Глядя в Учителев затылок у алкогольного шкафа в дальнем углу кабинета, попросил неуверенно и жалко, презирая себя:

- М-м-может, в-в-возьмите в институт...

Учитель дернулся и пролил виски. Он нагнулся и стал разглядывать пятно, негромко матерясь. Потом разогнулся и двинулся к БД:

- Кудаблядья могу тебя взять, Рыжий! Уволена половина сотрудников... В Академии денег нетнихуя... И где ты станешь жить?

- П-пожил бы у Кузьмы, - оживился БД и взял стакан. - Я мог бы продолжить занятия к-консерваций... После визита в лабораторию бандитской публики из Ростова, что корешила меня впрячься в их убойный бизнес по извлечению органов из живых людей и организовать подпольную лабораторию, идея поиска новых решений в создании "банков органов" странным образом завладела мной и я помимо воли втянулся в это, постоянно перебирая теперь уже в уме возможные варианты продления сроков хранения...

Учитель напрягся, внимательно посмотрел на него, но промолчал.

- К-какого черта, Учитель?! Я рассказывал вам эту историю несколько раз... и п-про мужика рассказывал, что привел их и сел на корточки посреди кабинета, стрессанув меня этим сильнее всего... Т-теперича вот во мне дозревает идея, которая может иметь хорошую перспективу... Я вернулся к теме комбинированной консервации, чтоб использовать в качестве перфузатов газовые смеси и фторуглеродные эмульсии... Подумайте! Ваш институт вошел в объединение "Евротрансплант" и межгосударственный обмен органами становится почти рутиной... и Америка не за горами. Если удасться удлинить п-продолжительность безопасной консервации будущих трансплантантов до трех-четырех суток, станет возможной не только гарантированная их сохранность при длительной транспортировке... Можно будет п-проводить предварительное типирование тканей... Эту идею стоило бы запатентовать... Ваш могучий п-патентный отдел л-легко спра...

- What is the use of running when you are not on the right road... Нетблядьуже патентного отдела давно и проблема эта твоя сегодня никому не нужна... как и ты самблядь со своими мозгами, хирургическим мастерством, иронией и проницательностью. Понял? - Учитель знал, что не прав, и злился, и жалел БД и себя, но брать на службу не хотел... или не мог... - У меня дохуяпроблем с институтом... До самой жопы! Я долженблядьсохранить его.

- It makes me sick to hear, Teacher! Не казните себя так, - сказал БД. - Тот, кто п-первым бросил вместо камня матерное слово - подлинный творец цивилизации... Последователи могут только гордиться этим... Фрейд.

- Насколько мне известно, ты не умираешь с голода в Латвии, пробубунил Учитель и посмотрел на телефоны на столе, и БД понял, что пора уходить, но не смог удержаться и сказал:

- Не умираю... Однако прогресс основан на врожденной потребности всякого организма жить не по средствам.

- Ты у себя в лаборатории, в Тбилиси, не удержался, сидя в... комфортабельной повозке, запряженной смирными лошадьми, - Учитель старательно подбирал слова, избегая привычной матершины. - Здесь тебя посадят на необъезженного жеребца... Попробуй удержатьсяблядь!

- Я ходил там всегда по канату, который старательно раскачивала темпераментная грузинская публика. Это отсюда он вам казался столбовой дорогой с частыми кабаками на поворотах... Если в Грузии я смог на голом месте выстроить лабораторию, здесь служить мне будет легче в семь раз. Соглашайтесь, Учитель, - БД встал и привычно подошел к окну и посмотрел вниз, на скучную неприметную площадку перед входом в институт с неработающим фонтаном, редкими "Жигулями" вокруг, несколькими машинами "скорой помощи" и пыльными кустами сирени с пожухлыми осенними листьями.

- Возможно, я придурок, но был почти уверен, что вы сами предложите работу, - сказал БД, продолжая глядеть в окно.

- Приезжай через пару месяцев, - гнул усердно свое Учитель. Поговорим.

- О чем? Вы посоветуете п-приготовиться к тому, чтобы жить п-позднее или предложите поучаствовать в фестивале народных танцев трансплантированных больных? - посетовал БД, отходя от окна. Он поставил на пол возле кресла нетронутый стакан виски и, не попрощавшись, вышел, забыв закрыть дверь.

- Поезжай тогда в Америку, умник! - донесся до него Учителев призыв.

- В Москве дохуяинститутов, - сказал Кузьма, открывая дверцу подошедшему БД.

И начались мучительные походы по институтам и клиникам, благо, Кузя таскал его с места на место в своей машине. С небольшими вариациями, то смешными, то грустными, мизансцена в кабинете Учителя повторялась с пугающим постоянством.

- Можете быть уверены: наше заключение даст вам наибольший бал в конкурсе заявок, - сказал руководитель датских экспертов.

Из двенадцати программ, представленных на экспертизу, заявка БД получила самую высокую оценку. Перед отъездом наивные датчане поздравляли с успехом, обещали финансовую поддержку, оборудование... БД сдержанно благодарил и чувствовал, как в душе зреет надежда. Однако его ироничный ум тут же в пух и прах разгромил розовую мечту, но он все-таки попытался надуть щеки в разговоре с членами местной комиссии:

- Раз Латвия стала демократическим государством, испытывающим оргазм от сделанного выбора, следует придерживаться международных норм и правил. Вы сами п-приглашали экспертов и оплачивали их визит!

- Поймите, коллега! - раздраженно объясняли ему. - Эксперты могут только рекомендовать... Комиссия сама решает, кому раздавать гранты.

- Больше года н-назад, когда меня изгоняли из института хирургии в Тбилиси, я вспомнил и сказал своим коллегам слова, услышанные позже, в моей будущей, далекой отсюда жизни: "Грузинская интеллигенция - самое худшее, что можно п-пожелать нации".

Комиссия напряженно заулыбалась и насторожилась...

- Сегодня эти слова можно с полным правом отнести и к вам, товарищи ученые...

- А вы не любите нашу страну и не владеете латышским, - сказали ему.

"Ибо сказываю вам, многие поищут войти и не возмогут", - вспомнил он Евангелие от Луки и успокоился.

Наступала зима. БД был готов к свершению подвигов, но заявок не поступало. Той мелочи на карманные расходы, которую выдавала через день Даррел, едва хватало, чтоб добраться до центра города и обратно, в типовой дом на окраине Риги, где теперь они жили с сыновьями. Он понимал, что нищенской зарплаты Даррел, устроившейся анестезиологом в одну из больниц, не хватает ни на еду, ни на квартиру, но поделать ничего не мог. Он мог только страдать и делал это истово, с удовольствием, сознавая, что ничто так не разделяет, как общее жилье.

За обедом они ели отвратительную на вкус колбасу: зерна риса, как объясняла обстоятельная Даррел, пропитанные кровью. Колбасу следовало жарить, и этот процесс был не менее омерзителен, чем последующая еда. Вторым деликатесом считалась салака, которую Даррел приносила с базара и тоже жарила с остервенением. Первую неделю рыба казалась вкусной. Но позже, поднимаясь вечерами по лестнице после бесцельных шатаний по городу, БД с трудом сдерживал тошноту.

- Твои гастрономические приверженности, Даррел, делают тебе честь! - Не выдержал он за одним из обедов.

- Рыыжэнкый! - привычно затянула Даррел. - Развэ ты нэ знааэш... скоро эта еда нэ будэт, еслы ты нэ поискааеш сылнэе рабооту!

А мальчики обожали ее и никогда не называли мамой, предпочитая вечную и прекрасную кличку "Даррел", придуманную БД задолго до их рождения. Они, может быть, понимали ущербность своего бытия, но не протестовали, хотя старший помнил прежнюю жизнь: большую профессорскую квартиру, картины на стенах, которые, как и книги, БД фанатично коллекционировал всю жизнь. Он обожал словари и покупал их всегда без разбору, несмотря на протесты Даррел, укорявшей его в эгоизме, прекрасно помня, как Мендельштам написал однажды, что у интеллигента нет биографии, есть список прочитанных книг... С младшим было проще: он ничего не помнил. Ему казалось, что все жили и живут так, как они сейчас: с кровяной колбасой и жареной салакой.

Он водил дружбу с Тбилисскими художниками, которые в те идеологически суровые времена, писали как хотели, поплевывая на местные власти, гораздо более либеральные, чем московские. Однажды в большом доме Ладо Гудиашвили, стены которого были увешаны огромными полотнами с язвительными мифологическими сюжетами на темы социалистического строительства, БД с группой американских хирургов в одном из коридорчиков наткнулись на лежащего на раскладушке маленького, старого, небритого человечка, похожего на Пикассо. БД с трудом узнал в нем хозяина квартиры и, ошалевший, склонившись спросил:

- Что с-случилось батоно Ладо? П-почему вы лежите здесь?

- Болею, - тихо ответил художник и отвернулся к стене, не узнав его.

- Но почему в коридоре? - не унимался БД. - Здесь сквозняки гуляют как... как на свадьбе. Вы слишите, батоно Ладо? С-сквозняки у вас гуляют, как гости на грузинской свадьбе.

- Слышу, батоно Бориа, слышу. А где мне еще лежать?

В тот день БД получил в подарок акварельный набросок великого мастера: небольшой лист сероватого картона с натюрмортом, в котором могучая рука передала настроение неряшливой игрой света на предметах...

БД вспоминал худую, красивую до умопомрачения Даррел, которая, обложившись поваренными книгами, кучей тетрадей с записями блюд грузинской кухни и просто листочками в клеточку с уникальными рецептами, жарила в духовке поросенка, готовясь к очередному приезду Учителя или Кузи, иностранцев или родной сестры с мужем - партийным бонзой в ЦК Компартии Латвии, или варила сациви, названивая по телефону приятельницам и покрикивая на девок-лаборанток, приехавших помочь ей. Девки не сердились, считая большинство ее команд идиотскими. Она была женой БД, совершенно не похожей ни внешне, ни поведением на грузинских женщин. Независимая, даже дерзкая, вызывающе нездешняя и красивая необычной красотой, она толпами влюбляла в себя тбилисскую публику независимо от пола..

- Чээтвэрть стакана тэкуучей вооды из-под крана, молотый грээчэскый орэх и что эщо, дорогууша? - вопрошала она по телефону, постигая процесс лишь после того, как повторяла его сама.

- Я стаавлу бадриджаны на горясчую сковоороду и ждуу... Коррэгирую тэмпратууру... - неуверенно продолжала она, путая понятия поставить и положить, как путала многое в русском языке.

У БД щемило сердце от любви к ней, когда она говорила о стороже у ворот детской больницы, в которой работала: "Этот воротнык - жуткый взятнык. Бэз рубла в болныцу ногой пускаэт." Или о том, что пора мыть их общую машину: "Опьять ты, Рыженкый, забыл отвесты "Жыгул" на помойку!". "Положии кубык фэнтаныла в вэну, Лаамара", - говорила она своей анестезистке во время операции...

Он пригласил Даррел давать наркозы ослам на первых операциях по имплантации искусственных желудочков сердца. Незадолго до этого в Лаборатории побывала группа кардиохирургов из Франции. После обычных в таких случаях знакомства и фуршетной выпивки один из французов рассказал БД, что его сын работает в ветеринарной клинике парижского ипподрома, и что нет ничего более сложного, чем наркоз у лошадей. Эта информация сильно бередила душу БД и, приглашая Даррел, он надеялся не столько на ее профессионализм она никогда в жизни не давала наркоз лошадям - сколько на латышскую осмотрительность.

Благополучно загубив нескольких ослов, вымотав нервы БД и Лабораторной публике, Даррел, искренне полагавшая, что главное дело в кардиохирургии это наркоз, смогла в конце концов так наладить всю процедуру безопасной анестезии, что через пару месяцев он смог доверить наркоз анестезиологам Лаборатории.

Даррел знала, что красива и нестандартна, но не придавала этому большого значения. У нее было прекрасное лицо аристократки, нечаянно попавшей в обычную латышскую семью, и удивительно серые глаза с постоянно сползающими линзами. Однако годы делали свое: Даррел толстела, становилась сварливой, привередливой - к сожалению, не в еде, непреклонной и жесткой в оценках и решениях.

БД стал в ее глазах причиной всех бед семьи латышского периода, и она стреляла в него из всех стволов, произнося мучительные монологи, в которых, как когда-то в ее прекрасных салатах, было намешано все: плохие родители, давшие ему неправильное воспитание; разбаловавшие его сотрудники, женщины, незаслуженно сделавшие из него кумира, приятели, потакавшие ему ради иронии и дурацких шуток, наконец, его жидовское, как она любила говорить, прошлое, наложившее отпечаток на сыновей, которых она постарается вырастить непохожими на него.

Глава 6. Грузины

Порфироносный Пол, с которым в пустом институте мы делали первые опыты по консервации и пересадке сердца, а потом выстроили лабораторию, которого я любил и ценил и который был непререкаемым авторитетом по части грузинского этикета, благородства, образа жизни, норм и принципов, на одном из последних диссертационных банкетов, что еще оставались традиционными в лаборатории, хотя публика сильно обнищала, взял и прилюдно ударил меня ногой в лицо, примеряя будущее изгнание.

Как всегда, первое слово было предоставлено научному руководителю. Я, взяв любимый стакан из нержавейки, встал и собрался привычно пошутить по поводу хорошей работы диссертанта, которая и не могла быть плохой, потому что вышла из стен замечательной лаборатории. Однако вместо этого назидательно изрек:

- Ч-человек не является, к счастью, ни венцом, ни творцом, ни даже целью природы. Он лишь инструмент познания и развития, и к этому надо относится с пониманием и делать все, чтобы эти процессы не прерывались... Я рад, что лабораторная публика понимает это и мы продолжаем работу, и сегодняшняя защита лучшее тому подтверждение...

Потом поднялся Пол и, сильно волнуясь, сказал:

- Мы сегодня, генацвале, будем говорить только по грузински, за что приношу извинения иностранным гостям. Мы живем в свободной стране и предпочитаем говорить на родном языке... - И без паузы продолжил уже по-грузински. Привычный шум голосов смолк. Замолчал, наконец, и Пол... Неловкость нарастала.

- Ты что спятил, парень? - Растерянно спросил я, понимая, что все это серьезно, даже слишком, и выходит не только за рамки приличий.

"Началось... Вот так бездарно они выталкивают меня из лаборатории, подумал я, вслушиваясь в привычно истеричный пафос гамсахурдиевской речи на многодневном митинге, транслируемом по радио. - Почему они так беспросветно грубы и жестоки со мной?"

Ситуация требовала немедленных действий и нельзя было делать вид, что ничего не происходит. Вспомнился Мерфи: "Smile... tomorrow will be worse". Но улыбаться я уже не мог и нервно продолжал по-английски:

- Okay! Let us separate and meet again when we will be able to speak Russian, аnd I'll be the first to leave this meeting... - Я встал и начал пробираться к выходу, с трудом протискиваясь сквозь столы, стулья и чьи-то ноги.

- You, Paul! You will never set the Themes on fire. You can not get your teeth into the Lab, - кричал я в запальчивости, испытавая ужас и стыд и уверенность, что меня остановят, прежде чем доберусь до двери...

Я садился в машину, когда подбежал Горелик и, путано объясняя что-то, начал тащить за рукав.

- Идите, вы, Горелик, вместе с дурной грузинской публикой к чертям собачьим... и не смейте дергать меня за рукав. Fuck off yourself! Можете делать все, что хотите, и говорить на иврите или по-абхазски...

Тут я увидел Этери. Она медленно шла с опущеннной головой, тихо позвякивая железками в карманах, и я понял, что больше всего в этот жуткий день меня беспокоило тревожное ожидание утраты и что сейчас эта утрата так неохотно и медленно приближается ко мне.

Я вышел из машины, обнял ее и погладил по волосам:

- You will never run out of the wrong things, - равнодушно сказала Этери.

- Do not be silly, Honey! If we have nothing to lose by change, relax.

- Нет, БД! Я тоже собралась. Я уезжаю.

- Ты с-спятила! Где у тебя свербит? Что ты выдумала, чертова девка, и что скажет твой отчим?

- Он не отчим... - Она посмотрела на меня, и я почувствовал, что снова начинаю видеть мир ее глазами.

Этот мир возникал постепенно, будто оттаивали запотевшие с мороза очки. Вакханалия красок, звуков, чего-то еще, манящего и волнующего, что я не научился излагать человеческим языком, атаковали так, что я терял сознание. Когда сознание возвращалось, мир представал более упорядоченным, и проносящиеся во всех направлениях световые потоки и звуки постепенно выстраивались в символы или образы, интерпретация которых требовала значительных усилий... Иногда моих усилий хватало, чтобы остановить любой звуковой или световой образ в том мире и детально рассмотреть его, и, хотя слово "рассмотреть" ничего не объясняет, я уже знал об этом предмете или событии всю предисторию, новейшую историю и будущие события. К сожалению, сил не доставло, чтобы из потоков образов выдергивать те, что интересовали меня. Этери, стараясь помочь, брала меня за руку, но я не мог или не хотел ее помощи, и она не настаивала.

- Чего вы боитесь, БД? - Спрашивала она. - Разве вам не интересно узнать то, что вы хотите?

придется платить.

- Вы циник. Эти знания бесплатны. Там вы могли бы узнать много нового про консервацию...

- Б-бесплатных знаний, как и чудес не бывает. Из одной мухи можно сделать только одного слона. Ты знаешь это не хуже, но гонишь меня туда опять и опять, как на службу, будто исполняешь чью-то волю... А про консервацию органов там известно еще меньше, чем здесь...

- Рыжий! Рыжий, погоди! - В мой только что упорядоченный мир образов и звуков, каждый раз заново создаваемый девочкой-лаборантом, ворвался Кузин крик. Я с трудом выбрался из Этери в свою машину и увидел, как Кузьма, поблескивая могучим животом, отрывающим пуговицы на рубашке, приближается к машине.

- Ты совсемохуелРыжий! Зачем эти демарши, - горячился Кузьма, глядя как отскакивают пуговицы. - Пойми, дурень, твоя публика сегодня празднует не защиту очередной диссертации, но свободу своей страны... Не твоей, заметь, но своей, и ты на этом празднике лишний!

"Он научился формулировать не хуже меня, - машинально подумал я. - А как спорить с самим собой?"

Вечеринка начала перемещаться к моей машине, вокруг которой собралась лабораторная публика, постепенно выбирающаяся из зала, гости из Москвы и Берлина, родственники диссертанта, которые все время лезли целоваться... Появился Царь.

- Надо вернуться в зал, Боринька. Вы всех обидите, - сказал он мягко.

- Обижу?! -Вскипел я. - М-меня выставили... Где теперь дерьмовое грузинское б-благородство? Пол хочет заведовать лабораторией? О'кей. Пусть заведует... С таким же успехом он может управлять Большой Медведицей или писать партитуры... Лаборатория умирает. Вы наблюдаете агонию... Видите Этери? Подойдите, возьмите ее за руку и почувствуете и, может быть, поймете то, что вам еще только предстоит узнать...

Вскоре капот моей "Волги" украсила накрахмаленная белая скатерть с едой и выпивкой. Из мощных динамиков автомобиля неслось любимое "Happy Go Lackey Local" в исполнении трио Оскара Питерсона. Кто-то сунул в руку бутылку виски "Johnеy Walker" и я сделал большой глоток, и вскоре мне стало все равно, на каком языке говорит вечеринка, гуляющая на капоте.

Через час подошел Горелик с новой бутылкой виски.

- Этот вам прислал Пол, - выжидающе сказал он.

- У меня п-пока есть, - ответил я, понимая, что не надо было говорить "пока", и отвернулся.

- Напрасно вы так болезненно реагируете, - начал Горелик. - Никто не собирается занимать ваше место в лаборатории и тем более Пол. Помните, когда вы только начинали создавать лабораторию, он, как последняя санитарка, мыл инструменты и драил пол в операционной... Простите его!

- Евангелие говорит, что п-прощать надо врагам. О друзьях там ничего не сказано...

- БД! Рушится уклад тбилисской жизни, а вы шутите, как всегда, и не замечаете ничего, кроме искусственного сердца и донорских органов! - Кричал Горелик, трезвея и стараясь отобрать у меня почти пустую бутылку виски.

- Умение смеяться, когда хочется плакать, и делает человека человеком. Зачем вам моя б-бутылка? - спросил я и продолжал:

- Уклад не расшатывается сам. Его расшатывают придурки, что ездят по улицам с ф-флагами, и те, что торчат на митингах, где ничего не происходит, кроме раздачи еды и денег зачинщикам.

Горелик пытался возражать, но я не слушал его:

"Иди и рази беспощадно, ибо близится царство божие!" - не про грузин... Про вас: "Хвалите Господа, ибо он благостен!"

Я сделал глоток: виски закончился неожиданно быстро, и я машинально потянулся к гореликовой бутылке. Я так и не вернулся в ресторанный зал и пришел в себя на заднем сиденье автомобиля. Рядом неподвижно сидела Этери с прямой спиной и смотрела в никуда белыми глазами.

Я попросил, чтоб развезли гостей и присел вместе с Кузей на ступеньки. Кузя перепил и устал, и сильно потел, и по красному лицу я понял, что у него поднялось давление.

- П-поехали домой. Даррел даст тебе гипотензивных.

- Нет. Только чачу! - сказал Кузьма и полез в машину.

- Надо ехать в хашную, Боринька. - вырос Пол у меня за спиной.

- П-почему ты не на том дерьмовом митинге... и почему русски? медленно закипая спросил я.

- Рыжий! - старался разрядить обстановку Кузя. - Бери Горелика, и поехали. За Полом я присмотрю.

Я знал, что перечить пьяному Кузе бессмысленно.

Глава 7. Сочи: прогулка с Осей

БД несколько лет проработал в компании Хуго Риттенбергса. Вначале тот определил его переводчиком, предварительно спросив, что он умеет делать.

- П-пожалуй, ничего интересного для вас. Знаю английский, компьютерные программы, играю на саксофоне, фортепиано, плаваю прилично, теннис, оперирую немного...

- Что еще? - спросил, позевывая Хуго. БД видел, что тому не интересен ни он сам, ни его интеллигентская болтовня, и не обижался. Хуго выложил ноги в дорогих итальянских башмаках на полированную крышку стола и передвинул сквозь ткань брюк удивительно большие гениталии.

Оскар Берзиньш, деверь БД - его жена приходилась родной сестрой Даррел, - в прошлом секретарь ЦК комсомола, потом один из секретарей ЦК Компартии Латвии, а теперь государственный чиновник высокого ранга в независимом государстве, взял его с собой на вечеринку по случаю открытия новой бензоколонки Риттенбергса в Риге. Деверь, которого БД звал еврейским именем Ося, напряженно вслушивался в общественное мнение, определявшее его поведение. Он был сдержан, осторожен, хорошо одевался, в отличие от большинства местных чиновников, и любил носить очки, не подозревая, что для этого мало быть умным.

Между БД и Осей не было большой дружбы. Они встречались из-за жен, у которых было так много общего, что иногда становилось непонятно, кто на ком женат. БД любил повторять по этому поводу: - Нас с Осей связывают не столько родственные узы, сколько классовая солидарность.

Лет десять назад мы с Осей и сестрами-женами отправились на отдых в Сочи. Царь забронировал для нас двухместные номера в гостинице "Приморской', а сам расположился по соседству в номере-люксе. Он только что, не без моей помощи, получил звание академика и во всю наслаждался еще необрыдшими поздравлениями, банкетами, банями, пикниками, которые следовали друг за другом с пугающим постоянством. Интеллигентный Царь стоически сносил знаки внимания к своей особе, позволяя блеску короны падать на мои лицо и тело, слегка подсвечивая Даррел и родственников отраженным светом.

Кто-то из Царевых друзей переслал ему поездом из Тбилиси двадцати-литровую бутыль редкостного кахетинского вина, и мы с Осей, освободившись от вязкого прессинга сестричек, отправились за ней на вокзал.

В те добрые времена тотального дефицита даже в Сочи, предназначенном для приятного времяпрепровождения всей богатой, но бедной страны, попытка завладеть бутылкой пива, к тому же утром, приравнивалась к подвигу. Перед тем как двинуться на вокзал, мы решили заглянуть в "Распределитель для Узкого Круга", адрес которого на вчерашнем банкете мне сообщил местный партийный бонза, припадавший весь вечер к ноге Царя.

Мы приближались к заветной двери, и я все чаще поглядывал на салфетку с паролем, написанным Дарреловой губной памадой, в потной, после ночного пьянства, руке.

Человек у входа критически посмотрел на нас. Мои драные кожаные шорты, старая армейская майка "US Army" и сильно обгоревшее на солнце лицо, усыпанное мелкими веснушками, на фоне жидкой бороды Оси, его английской трубки и неприлично свежей белой рубахи, внушали охраннику беспокойство. Он придерживал дверь ногой, несмотря на дважды произнесенный пароль. Мы с Осей старались соблюсти достоинство, но пауза затягивалась. Я не выдержал и небрежно-сурово посмотрел в глаза придурка:

- Хотите потерять место, голубчик? Н-немедленно вызовите старшего! Придурок сразу посветлел лицом и, поздоровавшись, проводил в "Буфетную", как было написано на двери, которую он отворил, пропустив нас вперед.

Если бы в Кахетии в те времена замшелого социализма открыли "McDonalds'", я удивился бы гораздо меньше. В опрятном и пригожем помещении стояло несколько столов, вокруг которых вольготно сидели начальственного вида люди в темных костюмах, сильно траченные вчерашним пьянством. Они без опаски громко матерились и с наслаждением поедали мясные и рыбные деликатесы, запивая дефицитным чешским пивом. Мы взяли по полстакана водки, пиво и двух холодных цыплят, пахнувших вокзалами.

Часом позже навстречу нам по перрону шел серьезный грузин-проводник с густыми усами и огромной бутылью вина в руках.

- Эй! - окликнул я его. - К-куда п-путь держите, генацвале?

Тот сразу остановился и поставил бутыль на асфальт, подозрительно глядя на меня, как охранник у дверей распределителя.

- П-похоже, этот груз предназначен не для вас, товарищ! - как можно мягче сказал я, улыбаясь и видя, что проводнику мучительно не хочется расставаться с бутылью. Однако, в отличие от утреннего придурка, он сразу усек, кто мы.

- Вино для академика Гвеселиани?

- Да! Для батоно Давида, - грустно сказал грузин и в последний раз поглядел на бутыль.

Пока Ося стоял на часах на перроне, я купил большую клеенчатую сумку, в которую мы с трудом затолкали бутылку, обмотав ее свежевыглаженной Осиной рубахой, и он, поеживаясь от непривычки, остался в простой советской майке странного цвета, без названия.

Водка с чешским пивом еще сильно гуляли в нас, и мы чувствовали себя свободными от всех условностей, обязательств и забот в красивом городе Сочи.

Нам вдруг сильно, до обморока, захотелось кушать, и я сказал:

- Лучше всего двигануть на сочинский базар. Часть вина продадим, а на вырученные деньги купим еду и... съедим.

Сдержанный партиец Ося недоверчиво смотрел на меня, считая в уме варианты, и, выдержав паузу, утвердительно кивнул.

Это была изнуряющая поездка с пересадками в раскаленных сочинских автобусах, переполненных влажными от пота телами пассажиров.

Когда мы добрались до рынка, то чувствовали себя почти счастливыми. Найдя свободное место в овощном ряду, Ося поднял бутыль на прилавок, натянул на себя измятую рубаху и посмотрел на меня.

- Жахнем с-сначала... Б-барышни, кто поделится стаканами? - Спросил я, делая ударение на предпоследнем слоге, и вытаскивая пробку.

Вокруг собралась небольшая толпа сочинских торговок, которые вместе с нами начали дегустировать вино. Вскоре возле бутыли высилась гора фруктов, сыры, овощи, хлеб-лаваш и огромный вяленый лещ. Вино убывало очень медленно, и мы с Осей купались в любви рыночной публики.

- Чтой-то вы не больно похожи на торговцев вином, мужики! - выступила вдруг с заявлением молодая девка в синих джинсах и синем с красным платке, плотно обвязанным вокруг головы. Она продавала белые грибы.

- Откуда у вас г-грибы в июле? - Удивился я, прикасаясь к странным созданиям, похожим на гномов.

- Место на горе знаю, - просто сказала девка и, повернувшись к толпе возле нас, сказала дурным громким голосом: - Гляди, бабы! Этот рыжий, прям как наш учитель по физике. А второй - райисполкомовский. Точно! Они все там в белых рубахах ходют, когда даже на базар...

Большего оскорбления для Оси, всегда элегантного, в отличие от остальной высокой партийной латышской мешпухи, нельзя было придумать. Он сразу посерьезнел и стал оглядываться по сторонам.

- Н-напрасно вы засуетились, Ося, - заметил я. - Шпенглер говорил, что общечеловеческой этики не существует... Он был философом... К с-сожалению, беспартийным, но... классиком.

Мы выпили еще. Девка в джинсах, что продавала грибы, стала выказывать мне расположение, подсовывая бутерброды. Она уже не была развязной и грустно поглядывала в мою сторону.

- Иди ко мне жить, Рыжий! - Неожиданно прошептала девка. - У нас свой дом в Туапсе... Пять комнат. Четыре сдаем...

- А что мне надо будет делать? -Не удержался я.

- Ничего. Живи просто. Преподавай физику свою. От тебя светло станет, она мучительно подбирала слова и не находила...

- К с-сожалению, я не преподаю физику. Я даже не учитель...

- Я знаю. Поедешь? Никому не предлагала...

Подошел Ося:

- Нам пора, - и потянул за майку.

- Вы слишком эмоциональны, барышня, - сказал я, вырывая майку из цепких Осиных пальцев. - Т-так сразу, головой в омут, н-нельзя. А грибы ваши просто потрясающе совершенны. Такими простыми и надежными... должны быть трансплантируемые органы... - Я вдруг замолчал, задумавшись, и, сказав "прощайте", удивленно уставился на Осю: - Да, да! Органы-грибы... выращиваемые из кардиоцитов, почечных или печеночных клеток. Т-только кто мне укажет место на горе, где они растут в июле?

Вскоре мы опять потели в переполненном автобусе, чудом сберегая бутыль.

Заметив свободное пространство возле водителя, Ося молча двинул вперед, выставив локти в стороны.

Шофер сразу проникся к нам симпатией, как барышни на базаре, и широким жестом предложил поставить бутыль возле ног.

- Б-боюсь, она вам будет мешать, - робко заметил я.

- Не бзди! - Успокоил шофер.

- Д-давайте какую-нибудь емкость, отолью пару литров.

- Не-е! - ответил водитель. - У меня свое вон, - и показал на трехлитровую банку с пластмассовой крышкой, в дырку которой был погружен тайгоновый катетер от одноразовой системы для переливания крови. Длинный конец трубки, пережатый бельевой прищепкой, лежал на колене рационализатора.

- Хлебните, мужики, - великодушно предложил он, и мы втроем, прямо на ходу поочередно втянули в себе автобусное вино.

Когда уже почти ночью мы вышли из автобуса и медленно стали перемещаться к гостинице, стараясь оттянуть встречу с сестричками - покидая гостиницу в шесть утра, мы обещали вернуться через два часа, - Ося возмущенно изрек:

- Как вам нравится: шофер городского автобуса в центре Сочи - города коммунистического труда: мало, что сам пьет прямо на ходу, но предлагает выпивку пассажирам!

- Похоже, старина, вы обмануты ущербностью идеалов, за которые боролись всю жизнь на высокой партийной работе, - сказал я. - Водитель провинциального автобуса сумел разрушить их за несколько минут.

- Одинадцатый час ночи, - нервно сказал Ося и посмотрел на меня.

- Ну и что! - Храбро ответил я. - Сейчас устроим вечеринку и порадуем девок-сестер. Я почитаю им Рильке. Это он написал когда-то: "Камни не виноваты". А Царь обойдется в этот раз без вина...

Ося показал ему Хуго Риттенбергса, и он, еще чувствую себя свадебным генералом, ожидал хотя бы пятиминутной беседы. Однако Риттенбергс лишь издали поглядывал на него, но подходить для знакомства не спешил.

БД постарался одеться для выхода в свет и долго перебирал в шкафу выходящие из моды пиджаки, пока не нашел темно-синего американца с красивыми пуговицами и серые фланелевые штаны. Повязал дорогой клубный галстук и остался доволен собой. У него было умное, кричаще интеллигентное и значительное лицо с мелкими мальчишескими веснушками, хорошие очки, густые коричневые, как у лошади, волосы и туфли от Ллойда. К ним с Оскаром подходили, знакомились, но БД интересовал только Хуго Риттенбергс, хотя тогда он не знал ни имени, ни фамилии этого человека.

В течение часа со стаканом в руке, в который миловидная и очень высокая барменша постоянно подливала "Ballantine's", БД наблюдал за ним. Хорошо одетый Риттенбергс носился от одной группы людей к другой, не обращая внимания на БД, а потом внезапно подошел и сказал без акцента:

- Здравствуйте! Оскар рассказал о вас. Сегодня нам не удастся поговорить. Приходите в офис завтра утром. Знаете, где это?

- З-здравствуйте! - ответил БД, пожимая сухую руку. - Спасибо, что подошли. Н-не знаю, но утром буду обязательно.

- Вы спрашиваете: "Ч-что еще я могу?" - обиделся БД, сидя следующим утром в кабинете Риттенбергса, забыв на минуту, куда и зачем пришел. Т-того, что я могу, хватило бы на дюжину ваших сотрудников.

БД понимал, что сидящий перед ним человек, демонстративно положивший ноги на стол перед его носом, не в состоянии оценить ни его хирургическое мастерство, ни мозги, ни что-то еще, без чего нет БД, который все знает, все понимает и все может, как когда-то говорила Этери.

- Могу выдоить козу! - БД начал терять контроль, понимая, что проиграл и Хуго сейчас выставит его. Но тот вдруг снял ноги со стола и, внимательно посмотрев на него, искренне удивился:

- Шутите!

- Никогда не был так с-серьезен... Неважно, что я могу. Любимая женщина с чужой планеты говорила, что я могу многое... почти все... Ваш вседорожник под окном? Хотите заведу?

Хуго не ответил, но БД видел, что не хочет.

- Тогда включу дворники. - И тут же брызнула на лобовое стекло вода и дворники, несколько раз махнув по мокрому, привычно застыли.

- С-сформулируйте задачу из сферы вашего бизнеса, - продолжал наступать БД, - а я постараюсь ее решить, если, разумеется, задача будет корректной, а вы, поверив в мои силы, не станете мешать.

За окном заурчал мотор вседорожника. Хуго выпрыгнул из кресла и с ужасом уставился на дым, кольцами вылетающий из выхлопной трубы.

- Этот с-стакан с пивом, что справа на столе, вам очень дорог?

Хуго промолчал, а БД почувствовал, что готов переместить самого Риттенбергса вместе с дорогим и тяжелым кожанным креслом под его задом. Он мельком взглянул на стакан, и тот чуть приподнялся над столом, желто-коричнево всплеснул пивом и, образовав тысячу мелких пузырьков, после недолгих раздумий, медленно двинулся в сторону Хуго и замер неподалеку. Тот изменился в лице, но не двинулся с места. БД подошел к окну, чувствуя спиной, как наклоняется стакан, и пиво тоненькой струйкой льется на гладкую и голую поверхность стола, разлетаясь разноцветными брызгами. БД шевельнул плечом, и стакан наполнился новой порцией пива, которое, достигнув краев, замерло и, не переливаясь через край, стало странно подниматься кверху, трансформируясь в пивную бутылку темного стекла без этикетки...

"Если бы вы имели веру с зерно горчичное, то сказали бы вы этой шелковице: вырвись с корнем и пересадись в море, и она послушалась бы вас" процитировал БД Евангелие от Луки, зная уже, что принят.

- Вы сказали, что говорите по-английски? - Раздался голос Хуго.

- Н-немножко, - не поворачиваясь, ответил он.

- Тогда начните переводчиком. Испытательный срок - три месяца. Жду вас завтра в девять.

Глава 8. В тбилисской хашной

Уже под утро - было около четырех, - после того идиотского заявления Пола на банкете, на двух машинах мы подъехали к хашной в Старом Тбилиси. На дворе стоял май. Вечные тбилисские дворники - пестро одетые женщины-курды, сметали в большие сиренево-розовые кучи лепестки цветущих деревьев с непривычно тихих и безлюдных улиц. Даже из палаток демонстрантов, что стояли на проспекте Руставели, не было слышно обычного гама.

Мы сдвинули столы и уселись в центре почти пустой хашной, где все: стены, пол, два пожилых завсегдатая-алкаша, тихо и очень чисто тянувших нескончаемое грузинское многоголосье, на удивление худой буфетчик, официант и пожилая русская женщина, протиравшая грязным полотенцем граненые стаканы, - пропахло чесноком, чачей, горячим хлебом и ни с чем не сравнимым запахом свежеприготовленного хаши.

Подошел официант и молча расставил на столах тарелки с зеленью, молодыми огурцами и помидорами, грузинским сыром, чищеными грецкими орехами, холодной форелью, щедро посыпанной барбарисом. Потом принес горячий хлеб, несколько бутылок местного лимонада и десяток граненых стаканов сомнительной чистоты, на три четверти заполненных чачей. Помедлив, официант отлил из стакана на блюдце немного чачи и поджег.

Мы сделали несколько глотков. Говорить не хотелось. Даже Кузя притих. Чача делала свое дело. Когда принесли хаши, публика тихо засыпала.

Этери стояла у окна и глядела на улицу. Проехала поливочная машина. Из-за черепичных крыш старого города всходило солнце. Громко перекрикивались дворники. Два мужика в центре зала продолжали тихо и чисто петь. Я подошел к Этери и встал за ее спиной, любуясь восходом.

- "I can't give you anything but love...", - прошептал я название шедевра Армстронга, беря ее за плечи.

Она повернулась:

- Образованность и ирония, БД, которыми вы пропитаны насквозь и которыми так гордитесь, постоянно совершенствуя их, и которые демонстративно надеваете на себя, как дорогое пальто, отгораживаясь от остального мира, если что-то, не дай Бог, не так, как хотелось, сыграли с вами злую шутку. Вы перестали быть интеллигентом, готовым ради принципов, как вы мне объясняли, хоть в Сибирь, как декабристы, хоть на мученическую смерть, как Галилей. Вы перестали быть бойцом и в кардиохирургии, и в своей собственной жизни, и стали всеядным, ценя душевный комфорт превыше всего, несмотря на редкие демарши, вроде сегодняшнего, когда не реагировать - себе дороже. Ваши демонстративная честность и чистоплотность стали скафандром, внутри которого вам хорошо одному и никто вам там больше не нужен, ни ваши сыновья, ни я, ни Даррел, ни Кузьма с Полом, ни Филипп. Вам надо, чтобы вас, как короля играет свита, играла ваша лаборатория, ваши родные и друзья. Самое удивительное, что все мы это делаем охотно, не ожидая от вас ничего взамен. Но вы должны отдавать что-то, чего мы неосознанно ждем, понимая, что только вы можете дать это...

- Н-не привередничай, Honey. Что плохого в стремлении быть не таким, как все, если оно не противоречит здравому смыслу?

Но Этери упрямилась и гнула свое:

- Мне кажется, вы искренне верите, что мир должен вставать на цыпочки, когда вы выходите из подъезда собственного дома, и удивляетесь, если этого не происходит или происходит не слишком демонстративно или недостаточно быстро... Чтобы стать мессией, вам не хватает страданий и веры. Вы считаете себя незаменимым, но опустите палец в чашку с водой и посмотрите, какое отверстие останется после того, как вы вынете его...

- Если влюблен в самого себя, то по крайней мере знаешь, что у тебя не много соперников, - я улыбнулся и коснулся пальцем соска, приподнимающего ткань серой майки на ее груди. - Я раздаю с-себя, раздаю, дуреха! Не знаю, сколько раздал, и что осталось, но всегда раздавал и, надеюсь, буду раздавать... П-просто, раздавая себя, я не надрываюсь и не кричу об этом на всех углах, как принято. Это происходит незаметно. Даже ты этого не видишь. Не перебивай. Ну, не всегда видишь. А вместо твоего "короля играет свита с большой охотою" я получаю то, что получаю... К п-примеру, сегодняшний Полов демарш...

Этери улыбнулась, отодвинула мою руку от грудки и сказала:

- С вами трудно спорить. Может, во мне говорят обида и злость, не на вас, на себя, потому что мне мало вас. Мало! А вы, - она на секунду задумалась и вдруг улыбнулась облегченно: - Вы, БД - Вечный Жид!

- Ну уж нет! - обиделся я.

- Не в том смысле, что Христу оскорбительно скамейку не поднес на страдальческом пути на Голгофу... Я знаю, вы бы тут же его на функциональную кровать уложили, распорядились, чтобы поставить внутривенно капельницу и стали обрабатывать раны. Вечный Жид - потому что интеллигент, потому что еврей, к тому же рыжий, потому что гонимый, как сейчас пытается изгнать вас Пол, не ведая, что творит, как вас изгоняли из клиники в Свердловске.

- Я с-сам ушел из клиники, - оборвал я, - потому что хотел заниматься трансплантацией.

- Это был повод, - она помолчала и вдруг неожиданно спросила и странно напряглась: - Вы по-прежнему отказываетесь от предложения тех двух русских мужчин, что приводил грузин в большой фуражке, а потом сел на корточки у вас в кабинете?

- Ты про подпольную лабораторию, чтоб консервировать органы на продажу? Я сообщил им свое решение.

- Лаборатория ждет, что вы примите их предложение...

- Втягиваться в этот бандитский бизнес - все равно, что лезть из окопа под п-пули. Ты сегодня удивительно н-непоследовательна и п-противоречива, Honey. Для того к-количества виски, что я сегодня в-выпил, с-слишком много мифов... Хотя боги тоже н-начинали с мифов.

- Сейчас вы скажете свое любимое: "Я иду не в ногу, потому что слышу другой барабан". Это только слова. Я давала вам возможность услышать другой барабан, но вы не захотели, потому что трусите, думая, что плата будет слишком высокой.

- Д-договорим позже. Нам пора к столу.

- Нет. Хочу кое-что сказать... Я ухожу БД. От вас, от себя, от лаборатории... С вами долго нельзя... Начинаешь чувствуешь себя надкушенным яблоком на скамейке в саду, понуро глядящим, как вы привычно спешите мимо. Может, вы и вправду Вечный Жид... и отдаете себя лабораторному люду, и им хватает. Мне - нет. Там, на скамейке, долго не протянешь: пыльно, ветер, перепады температур...

- Ты делаешь мне больно. Я не к-кричу только потому, что с-стыдно...

Подошел Горелик:

- Пойдемте к столу, БД.

Публика начала оживать. Кузя стоял возле Пола, обняв его за плечи, и, мутно глядя в потолок, излагал, стараясь не кричать:

- Ваши черножопые, Пол, допрыгаются. Где это виданоебенамать: БД запрещают говорить по-русски на банкете его очередного самого любимого диссертанта... Кто-нибудь из этихблядейпомнит, сколько денег получил от меня институт благодаря лаборатории БД. Кто купил все эти сраные серийные ангиографы, японскую волоконную оптику, регистраторы, приводы? А прибавки к вашей нищенской зарплате, командировки?

"Может быть, Этери права, - думал я, - и самые дорогие и близкие мне люди незаметно скурвились, живут по правилам, выработанным этим гнусным строем, и стали всеядными, ценя больше всего собственный комфорт, и вчерашняя Полова истерика - расплата."

Только сейчас я заметил за соседним столом группу молодых грузин, одетых в черное. На столе перед ними стояло несколько тарелок с зеленью и пара бутылок вина. Парни пили, не обращая на нас внимания, но я почувствовал опасность, и увидел, как Горелик что-то нервно шепчет в ухо пьяному Полу, который до сих пор не проронил ни слова. Пол встал, взял стакан, мучительно передернулся, оценивая объем налитой чачи, и, оглянувшись на тех, за столом, подозвал официанта и попросил послать незнакомцам две бутылки вина. Он стоял со стаканом чачи в руке и произносил свой любимый тост, который все мы знали наизусть, даже Кузя.

- Как хорошо, - говорил Пол, - что у нас есть лаборатория, которую мы сделали сами, которую очень любим и которая делает нас лучше и благороднее и обеспечивает благополучие и продвижение по научной лестнице, позволяет выбирать друзей, ездить к ним в гости и принимать здесь. Мы все нежно любим Бориньку за это и всегда помним, что он сделал для каждого.

К столу подошел официант с бутылками вина. Публика повернулась к столу небритых парней, чтобы поблагодарить за ответный шаг и начала приветственно махать руками, приглашая подойти, а официант встал на цыпочки, дотянулся до уха Пола и сказал несколько слов. Пол изменился в лице и медленно повернулся в сторону парней.

- Шени дедац могит хнам перидам прочи! - Грязно выругался он. - Они отказались принять вино. Пойду узнаю, в чем дело.

- Нет! - Крикнул я. - П-посмотри на их. Это убийцы. Я пойду сам, хотя у меня темнеет в глазах от страха. Меня они не тронут. Через несколько минут эти парни приползут сюда на животе с б-бутылкой "Бурбона" в зубах.

Я встал, отодвинув стул, и увидел, как двое в черных рубахах неспешно приближаются к нам. Один из них, меньший ростом, тянул за собой по полу автомат. Я заметил, что вместо обычного ремня к автомату приделана сплетенная в косичку бельевая веревка, за которую и тянул маленький, похожий на подростка, человечек в черном.

- С этими мы справимся, - подумал я успокаиваясь.

Тот, что выше, без автомата, что-то негромко сказал Полу. Тот ответил, улыбнувшись, и потянулся к бутылке, собираясь угостить вином. Но высокий начал говорить, не обращая внимания на суету Пола. Ему не нравилось, что мы пьем и веселимся и что грузины, сидящие за столом, а здесь их большинство, в угоду нескольким русским уже два часа болтают на чужом языке. Высокий добавил что-то еще, на что Пол уже не мог не реагировать.

"Как я на вчерашнем банкете," - подумал я без злорадства.

Пол, наконец, оставил возню с бутылкой и стаканами и, повернувшись к высокому, сказал по-русски, очень медленно и четко артикулируя, что онебалих обоих вместе с автоматом и того третьего, что остался за столом, что у нас сегодня гости из Москвы и мы празднуют защиту диссертации этого парня с седыми волосами, который сидит рядом с ним. - Его зовут Георгий. Грэг, как говорит наш заведующий лабораторией, БД, - добавил Пол, поглядел на меня, улыбнулся, извиняясь, и сел, повернувшись к высокому спиной.

"У него есть какая-то своя сверхзадача, как у Станиславского, недоступная нам, - подумал я и поискал глазами Этери, и удивился, не найдя: - Куда подевалась эта чертова девка, которая одним взглядом может утихомирить вооруженных и озлобленных парней?"

Между тем, маленький, волоча за собой, как игрушку по полу, автомат, подошел ко мне, протянул руку из-за спины, взял со стола бутылку виски и, приложив горлышко к губам, сделал глоток. Виски оказался непривычно крепким для него, потому что он надолго закашлялся, забыв про автомат, прижимая к груди грязные, давно не мытые руки.

"Он бреется, но рук еще не моет," - вспомнил я чью-то строчку и возмущенно вскочил и, размахивая руками, принялся излагать все, что думал об этой дерьмовой публике с ружьями, которая разбирается в тбилисских традициях хуже, чем наши лабораторные животные, которых принялся перечислять. Мне уже не было страшно. А маленький, покончив с кашлем, снова протянул руку и, взяв виски, молча двинулся к своему столу. Ошарашенный наглой бесцеремонностью дохляка, уходившего с бутылкой и даже спиной выражавшего презрение, я вскочил, опрокинув стул, шумно загрохотавший в наступившей тишине, и бросился за ним.

Мне уже никогда не вспомнить, что я увидел раньше: направленное в лицо дуло автомата этого смешного и страшного человечка, реакция которого на грохот опрокидываемого стула была мгновенной, или пустые глаза Этери, оказавшейся вдруг за столом того третьего. Он небрежно положил ей руку на плечо и что-то нашептывал в ухо, касаясь его губами.

Я услышал шум за спиной и оглянулся: Пол, не обращая внимания на висевшую на нем лабораторную публику, бил высокого по щекам наружной стороной ладони. Высокий не уклонялся и, казалось, испытывал удовольствие. Я не стал возвращаться и останавливать Пола. Я знал, что это невозможно и двинулся прямо на автомат, понимая, что тот не выстрелит в лицо. Потом я почувствовал, как в меня проникает Этери, и путая языки и образы, кричит, раздирая внутренности и останавливая дыхание: "Прекратите это пижонство, БД, и немедленно уходите! Эти парни пришли сюда пострелять! Они сейчас начнут!"

"Господи! - подумал я. - Какое благородное лицо. Вылитый Христос."

Парень с лицом Христа стоял передо мной, опираясь одной рукой о плечо Этери, а другой медленно вынимал из-под рубахи пистолет и, вынув, уперся им в мой лоб.

"Бытие только тогда и есть, когда ему грозит небытие," - вспомнил я Достоевского. Между тем голос Этери кричал, раздирая черепную коробку:

- Уходите, БД!

"Куда идти теперь, дуреха? Я не могу сделать и шагу, - подумал я, каменея. - Сейчас, в соответствии с физиологическими законами, от страха начнут раскрываться сфинктеры и из меня потечет моча."

Я не видел, что творится за спиной, но там было тихо. В голову лезла всякая ерунда и, не найдя ничего лучшего, я заявил, ни к кому конкретно не обращаясь:

По-моему Ленин впервые сказал, что всех талантливых людей следует расстреливать, потому что в них источник социального н-неравенства. Я никогда не принимал на веру заявлений классика марксизма-ленинизма и, надеюсь, хотя бы в этом вопросе найти понимание с вами, коллеги...

Никто и не подумал улыбнуться.

Третий заговорил, все более возбуждаясь звуками собственного голоса. Он не смотрел мне в лицо и не смотрел на людей за моей спиной.

"Он обращается к Господу, - подумал я, - или к Гамсахурдии," - и внезапно понял, что все мы обречены на заклание, потому что оказались в этой хашной, где мысль о близкой смерти кажется такой же нелепой, как охотничье ружье на стене девичьей спальни.

"Третий акт, - решил я. - Вряд ли это будет стук топора за сценой. Сейчас выстрелит ружье..."

Сбоку возник Пол и медленно направился к нам, что-то крича на ходу по-грузински.

- Что еще случилось? - подумал я и увидел, как Пол медленно протягивает руку к пистолету, приставленному к моему лбу, а высокий нажимает на курок. Раздался выстрел, сильно запахло порохом. Я понял, что уцелел. Все мое существо ликовало, наслаждаясь не столько дарованной жизнью, сколько осознанием собственной физиологической целостности.

- Я жив! Я не струсил перед этими сукиными детьми с ружьями! - Громко кричал я, не понимая, что кричу.

- БД, - прорвалось ко мне, - они, похоже, попали в Пола!

Но я не мог остановиться, и в крике моем смешались радость сознания, что уцелел, нестерпимая боль предчувствия случившейся беды, чувство вины, горечь прощания с устоявшимся укладом, принципами, привычками и всем тем, чем я жил эти почти счастливые годы. Я замолчал и повернулся: на полу на спине лежал Пол, неудобно подложив руку под голову. Я сразу успокоился:

- Он всегда так с-спит, когда пьян, чтобы не растрепались волосы, которыми прикрыта лысина. Горелик! Поднимайте его.

- БД, - шепотом сказал Горелик, - он, похоже, мертв.

Теряя от страха сознание, я встал на колени, и расстегнул рубаху, пытаясь найти место на груди или животе, куда вошла пуля. Где-то в самых кончиках пальцев я почувствовал надежду на то, что все это ерунда и никакой пули нет. Это шок или обморок, или что-то еще, думал я, забыв, что врач и что Пол просто так никогда не ляжет на пол, даже если очень пьян.

- Я н-не нахожу входного отверстия, - сказал я с надеждой, - и тут моя ладонь ощутила липкий ручеек на грязном полу. Увидев кровь, я забыл все ужасы этого майского утра и начал действовать, отдавая распоряжения сотрудникам, которые сразу втянулись в привычный ритм исполнения команд.

- Он жив! - Твердо произнес я, стараясь убедить себя, поднимая рукой веки Пола и держа вторую на сонной артерии. - Грэг! Д-дышите ему в рот. П-позже вас сменят. Если Горелик в течение получаса обеспечит готовность операционной, всех приводов, всех систем слежения, кардиосинхронизаторов, двух-трех искуственных желудочков сердца с наборами магистралей, не меньше двух литров донорской крови, у него, как у меня, вторая, резус-положительная, аппарат искусственного кровообращения, - я на секунду остановился, пораженный тем, что перестал заикаться, - мы его спасем!

- Несите в машину! - Продолжал командовать я. - Повезет Горелик, включив фары и сигналя, как на свадьбе.

- Где взять систему для переливания? -Спросил кто-то, и я сразу вспомнил про багажник Зямы, всегда набитый хирургическим инвентарем.

- Зяма! - заорал я. - Если притащите систему, буду вечно вам ноги мыть... Ему надо ввести наркотики внутривенно. Пожалуйста. Я закрою глаза, когда вы будете доставать их из машины.

- А чем зарядить систему? - Спросил кто-то.

- Неважно, чем... хоть боржоми. Он не станет привередничать. Его надо довезти до лаборатории.

- В соседнем доме аптека! - Встрял Грегори, такой же мертвенно-бледный, как Пол. - Я сквозану?

- Нечего спрашивать. Сквозите! Только имейте в виду: в пять утра аптека может быть закрыта. Разбейте оконное стекло или выломайте дверь. Не трусьте! Берите любые растворы, лучше низкомолекулярные и пару флаконов гепарина. Если возникнут проблемы с милицией, присылайте ее сюда.

- Стоп, стоп! - Внезапно остановил я все движение. - Здесь должен быть лед: на кухне или на складе, или где-то еще. Где буфетчик? У вас есть лед? Хорошо. Девки! Разбитый лед - в мешки и обложите его хорошенько...

Я повернулся к Горелику.

- Кто-то должен найти телефон и позвонить в лабораторию и в милицию. Пусть готовят операционную. Прежде, чем он попадет на стол и прежде, чем мы убедимся, что ничем не можем ему помочь, все должно быть готово к операции.

- Мы уже опоздали, БД. - Горелик говорил, поглядывая на публику, снующую вокруг Пола, лежащего на грязном полу. Лаборантка привычно фиксировала катетер в локтевой вене неизвестно откуда появившимся лейкопластырем.

- Сейчас эти дурни и вправду зальют в систему боржоми... Пусть льют. Он любил запивать чачу боржоми.

Появился Грегори с пакетом, набитым бутылками с глюкозой и физиологическим раствором.

- Рыжий! - сказал подошедший Кузьма, стараясь не смотреть мне в глаза. - Ты не должен ставить эксперименты на нем.

"Почему мы все перестали называть Пола по имени," - подумал я и сказал:

- Ты что, врач "скорой"? Сейчас не время давать советы.

- БД, - подключился Горелик, - вам никто не простит, если он останется на столе, даже если все будут знать, что вы оперировали мертвого и не сотворили чуда. А что скажет его мать, Саломея, его жена, дети? Они никогда не позволят оперировать его... даже мертвого.

- Я позвоню Саломее сам. Нет, меня на это не хватит. Мне нужны силы для операции. Пусть позвонит Этери и вызовет их в институт, - сказал я. Спешите! Может быть, мы и вправду готовим эксперимент, но у нас нет выбора... Он выживет, если мы все сделаем быстро и без ошибок... Тогда мы получим еще и веский аргумент в пользу применения имплантируемых устройств для вспомогательного кровообращения.

- Вы хотите имплантировать ему соковыжималку? - закричал Горелик. - Вы сошли с ума! Вам никто не позволит!

- А о чем я толкую все время... Поезжайте, Горелик! - Отвернулся я и тут же вспомнил. -- Где Этери? Я хочу знать, где она?

Лаборантка в углу принялась усердно поднимать упавшие стулья, повернувшись ко мне спиной.

- Кэтино! Где Этери? Отвечай!

- Этери ушла с теми парнями, БД, - сказал подошедший Грегори.

- Как, ушла? Ее увели силой? Она кричала? - Сыпал я вопросами, понимая, что произошло что-то ужасное еще.

Грегори старался не смотреть на меня.

-- Она пошла с ними сама, и тот главный, что стрелял в вас, а попал в Пола, обнимал ее за плечи.

Глава 9. Пол: биотехническая система, живущая на операционном столе

- Борис Дмитрич, я не знаю, что делать! Я чувствую, что умираю вместе с ним.

Мать Пола сидела на краешке кресла в моем кабинете, судорожно затягиваясь сигаретой, кашляя и смахивая со щек ручьи слез. - Вы знаете, как он вас любит и как соглашается с вами во всем.

- Саломея! Я не могу его с-спросить... Он в наркозе, а до этого был без сознания. Мы теряем время. Есть шанс вернуть его с того света, и вы должны позволить мне сделать это: вскрыть грудную клетку, зашить раны, остановить кровотечение и подключить искусственный желудочек, потому что собственное сердце вашего сына не с-справится с поддержанием адекватной циркуляции.

- Тот, который вы пришиваете ослам и козам?! - Бросила Полова жена, отойдя от окна.

Саломея сидела на кончике кресла, тихо плача и раскачиваясь, а жена Пола в странном трансе шепотом говорила сама с собой.

- Саломея! Я не могу начать операцию без вашего с-согласия, - продолжил я. - Закон запрещает оперировать без согласия родственников. Особенно делать то, что мы собираемся сейчас сделать с вашим сыном.

Тишина, стоявшая в кабинете, давила, пригибая к полу. Я знал, что сейчас обе женщина мучительно примеряют мои слова на весь свой жизненный опыт, на местные традиции и бог знает еще на что.

- Если вы обе против, - я с трудом выпрямлялся, - я все равно б-буду оперировать, потому что ваше молчание - это точно смертный приговор ему. Я бы никогда не отважился на операцию, если бы наш с-собственный опыт... да, да, наши эксперименты на животных, не свидетельствовали о возможном успехе. Я знаю, что шанс спасти его минимален, поскольку по всем традиционным меркам он мертв. По крайней мере, минимален шанс его полной социальной реабилитации, но он может и должен остаться в живых, хотя прежним Полом вряд ли будет. Я знаю, он бы дал согласие на п-подобный эксперимент...

Я оглянулся и увидел, что кабинет набит битком лабораторной публикой, людьми из институтской администрации, хирургами из клиники, несколькими людьми в милицейской форме, группой мужчин в штатском, по-видимому, следователями, и многочисленными родственниками.

Все заговорили разом, громко крича и размахивая руками. Я стоял среди толпы взволнованных людей и, напрягаясь, мучительно старался понять, о чем они говорят. Кто-то потянул меня за халат. Я оглянулся. Саломея жестом попросила нагнуться и негромко выдохнула мне в ухо по-грузински:

- Я согласна, швило, сыночек!

На экранах осциллоскопов, развешанных по стенам правой операционной, медленно перемещались цифры и кривые, хотя кривыми их можно было назвать с большой натяжкой. Давление практически отсутствовало, а вольтаж зубцов кардиограммы был настолько низким, что иногда выстраивался в прямую линию, но фибрилляции, к счастью, не было

Пулевое ранение располагалось слева, подмышкой, и, когда я увидел его в первый раз, подумал: "Как этот сукин сын умудрился туда попасть?".

- Где Царь? - спросил я. - Надо позвонить в министерство, не то меня засадят за самоуправство и не дадут з-закончить операцию.

- Я говорил с министром, Боринька, - произнес бывший директор, входя в предоперационную, где я мылся, и продолжал шепотом, прямо в ухо, непроизвольно отталкивая животом от раковины: - Он считает, что Министерство не может дать разрешения на такую операцию, поскольку желудочки не прошли клинической апробации.

- К-клиническая апробация начнется прямо на ваших глазах, - сказал я.

- Министр и Министерство считают, что им лучше ничего не знать о том, что сейчас произойдет, - продолжал Царь. - Им это кажется решением...

- Эти сукины дети ни разу не совершили ни одного серьезного поступка, облегчающего нашу жизнь. Их заботит лишь одно - благополучие собственного зада и стабильность кресла под ним, что позволяет, фактически ничего не делая, собирать мзду с пациентов и их родственников и еще подрабатывать при распределении денежных средств между институтами... Без их поддержки меня через пару дней лишат диплома, посадят в тюрьму или просто пришьют в подъезде темные Половы родственники, прибывшие из провинции.

- Я рядом с тобой... Пока я еще стою чего-то, и этиблядитак просто не расправятся со мной и с тобой. Если будет совсем плохо, попрошу аудиенции у Гамсахурдии.

Царь наливался кровью.

- Я не должен вас благодарить, но я говорю, спасибо, Царь! Представьте, что б-будет, если он не только выживет, но останется полноценным парнем, - я ткнулся лбом в его плечо в знак признательности и, задрав руки, подставил мокрый фартук лаборантке, которая принялась вытирать его, усердно двигая полотенцем по груди и животу, не забыв под конец по традиции провести рукой по промежности, как бы проверяя: все ли там на месте. На счастье...

Я был в бифокальных очках на держалках, с линзами, протертыми мыльной палочкой, чтобы не потели под маской; на голове - мощный рефлектор; к халату на груди в специальных стерильных "чулках" прикреплены трубки коронарного отсоса, провода коагулятора и датчиков...

- БД, батоно, не надо оперировать его, - глухо сказала лаборантка, поправляя бахил под моим халатом. - Родственники приехали, чтоб хоронить его. Они вас убьют, если вы выйдите из операционной и скажите: "Не получилось!"

- Слушай, Кэто! Есть, чем приободриться, дорогуша?

Я вдруг подумал, что специально тяну время, потому что боюсь войти в операционную, чувствуя, как утрачивается система привычных ценностей, как становится приблизительной и неопределенной перспектива. Подошла операционная сестра с перчатками и, не глядя, быстро натянула их.

- Рюмка спирта, БД, - зашептала у меня за спиной Кэто, оттягивая в сторону за тесемки халата на спине.

Я замер: рюмка была бы сейчас просто в жилу.

- Отойдем в сторонку, дуреха! Теперь давай! П-подними маску. - Я согнул колени и теплая обжигающая жидкость заполнила рот. Сделав глоток, я выпрямился и спросил Кэто:

- Где ты взяла эту г-гадость?

- 40 градусов, БД, батоно! Как обычно. Я развела глюкозой, но не успела охладить...

Когда я вошел в операционную, чувствуя себя миссионером, которого собираются сьесть аборигены, публика завершала вскрытие грудной клетки. Они работали двумя коагуляторами, рассекая грудину, и в воздухе стоял густой запах горящих костей и мышц. Я потеснил ассистентов и, отведя легкое, сразу увидел обширную пулевую рану левого желудочка, заполненную тромбом, почти не кровоточащую. Я потрогал сердце: оно вяло сокращалось под рукой.

- К-какой, к черту, может быть выброс у такого с-сердца. Он просто не реализуется, - размышлял я вслух, а руки привычно работали, ушивая дыру в сердечной мышце, предварительно обрезав ножницами размозженные ткани. Ассистенты, вышколенные многолетним тренингом, знали без слов, что и как надо делать, чтобы я чувствовал себя комфортно у стола.

Вскоре все в операционной приняло хорошо знакомый мне красный цвет благополучного течения операции. Я называл его the master red calour of Experimental Cardiosurgery. Красный, как дорогое грузинское вино, как цвет артериальной крови, циркулирующей в системе искусственного сердца и прочей операционной "бытовой технике", он вытеснил когда-то привычный для меня в Свердловске школярский зеленый, и сразу появилась уверенность, и слабая надежда стала на глазах трансформироваться в будущий успех...

- Подключаем аппарат искусственного кровообращения: самые большие катетеры в обе полые вены и такую же толстую канюлю в аорту... Зураб! Очень п-плавно выходите на режим, чтобы не п-перекачать его и держите давление не ниже 60.

- Нет периферического сосудистого сопротивления. Если появится - мы на коне! - заверил меня Зураб.

- П-периферическое сосудистое сопротивление обычно появляется с возобновлением адекватного кровортока, Зураб... даже у коней... И помните, сказал я, чтобы что-то сказать, потому что публика сильно нервничала, лошадь - единственное животное, в которое можно без последствий забивать гвозди...

Услышав взрыв смеха, я приободрился и продолжал:

- Н-надеюсь, гормоны, антиоксиданты,

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579

XML error: Invalid character at line 579


home | my bookshelf | | Донор |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу