Book: Найти родник



Найти родник

Дмитрий Федотов

НАЙТИ РОДНИК

Фантастическая повесть

…он вечный родник, что течет

во времени из своего истока,

который никогда и зимой

не замерзает…

Велесова книга, дощечка № 13

НАЧАЛО

Прелюдия

Рубленый желтый конус света держал, как в кулаке, пластиковый пюпитр с рассыпанными по нему разнокалиберными листами и листочками. Временами узкая, почти женская, кисть с тонкими нервными пальцами прорывала незримую границу света и мрака, чтобы пошелестеть этой грудой обезличенных человеческих мыслей и, как бы не найдя для себя ничего достойного внимания, мягко исчезала. Размеренно-усталое «грассе» докладчика иногда прерывал щелчок проектора, и тогда невидимый хамелеон выстреливал свой сияющий длинный язык, припечатывая к экрану яркую бабочку слайда.

В гулкой темноте помещения слова китайскими мячиками рикошетировали от потолка и стен, достигая цели по точно рассчитанным докладчиком траекториям двух невидимых, но весьма внимательных слушателей.

— …Таким образом, установленная нами возможность прямого независимого психокинетического контакта позволяет осуществлять эмоционально-волевое сканирование практически любого человека, не взирая на его желание и не требуя его согласия! Благодарю за внимание.

Молочный полусвет мгновенно растворил растерявшуюся тьму. Невысокий, болезненно-аскетичный человек за пюпитром аккуратно собрал свои записи, погасил осветитель и неспеша направился к двоим, сидевшим на низком удобном диване в конце огромного кабинета. Он молча опустился в такое же низкое кресло напротив, закинул ногу на ногу и, положив на острое колено пачку листов, слегка прикрыл глаза.

Сидящие на диване быстро обменялись взглядами, и один, помоложе, чуть подавшись вперед, спросил:

— Будьте любезны, друг Доктор, поясните, что значит «любого человека»? Нас тоже?!..

— Я имел в виду любого обыкновенного человека, — тонкие губы Доктора тронула почти незаметная улыбка. — Сам «Психокон» сканирует только так называемую, оперативную память, то есть ту информацию, которой человек пользуется постоянно. И в этом смысле, чем сложнее и многообразнее деятельность мозга, тем труднее подстроиться к нему «в унисон», и, следовательно, наиболее одаренные, талантливые люди — настоящие творческие личности легкий кивок слушателям, — практически недоступны для сканирования. Но, если вы внимательно следили за моим сообщением, главное достоинство «Психокона» в другом…

Неожиданно возникшая пауза явно озадачила молодого, но тут заговорил второй. Низкий, почти бархатный, голос удачно гармонировал с его благопристойно-представительной внешностью, коей, как правило, обладают все большие официальные люди.

— Если я правильно понял, друг Доктор, ваш аппарат способен читать самые сокровенные мысли людей — то, что не выказывается даже самым близким?..

— Не совсем так, — ученый вяло прищелкнул пальцами, выпрямляясь в кресле. — С помощью «Психокона» можно внедрить в сознание человека копию сознания, точнее, матрицированную личность другого, и этот, второй, оставаясь необнаруженным, сможет узнать буквально все о жизни, связях, вкусах, чувствах, идеалах первого… Я понятно излагаю?

— Вполне. Продолжайте…

— Таким образом, например, можно будет лечить психические заболевания, за считанные часы вылавливать самых опасных и ловких преступников, не попавших под контроль при генетическом тестировании…

— Это как же? — заинтересовался молодой. — Поподробнее, пожалуйста!

Доктор устало вздохнул, достал сигареты и, не спрашивая разрешения, закурил.

— Если вы помните, в моем сообщении прозвучала мысль, впоследствии подтвердившаяся, о том, что человек живет, как личность, не в объективно существующем мире, но в мире, созданном его сознанием на основе восприятия реальности. Иными словами, как физическое тело человек живет в физическом, реальном мире, а как личность — во внутреннем, духовном. При этом сложность, протяженность, полноценность, то есть приближенность к реальности внутреннего мира тем больше, чем более образован, эрудирован, более умен, скажем, человек…

— Понятно, — снисходительно кивнул пожилой. — И все-таки, каким образом, конкретно, вы собираетесь ловить преступников?

— Так вот, — терпеливо продолжал Доктор, — «Психокон», как я уже говорил, может внедрить копию сознания, скажем, Инспектора Порядка в сознание, вернее, во внутренний мир любого из преступников, где бы он ни находился и не скрывался! С помощью, так называемого, «ключа», «Психокон» настраивается в резонанс с… исследуемым мозгом, используя данные об индивидуальных энцефалоспектрах населения Бюро Генетического Контроля. Вход в чужое сознание при этом остается незамеченным, и «копия» беспрепятственно внедряется в тот мир, становится его частью, оставаясь в то же время цельной и самостоятельной. Весь дальнейший поиск — осторожное и постепенное овладение эмоционально-информационной структурой мозга преступника и, в итоге, захват его личности там, в его внутреннем мире. После чего арест преступника не представляет никакой сложности, — Доктор небрежно помахал рукой в воздухе, разгоняя дымные струйки. — Он сам является в органы, ведомый «копией» Инспектора.

— Весьма эффектно! — не сдержал восхищения молодой и повернулся к пожилому. — И какие возможности! Не так ли, Первый Друг?

— М-мда!.. — скептически хмыкнул тот. — Ну что ж, теоретически выглядит прекрасно, а как на практике?

Доктор тщательно загасил сигарету в мраморной пепельнице на высокой ножке, стоявшей возле кресла, и поднялся.

— Ставлю вас в известность, Высокие Друзья, что у меня все готово для проведения пробной… охоты. Требуется лишь ваше благословение, — он наконец позволил себе слегка улыбнуться.

— Похвально, — Первый Друг с видимым трудом встал с дивана. — Друг Советник, поручаю вам ознакомиться с планом эксперимента и оказать Доктору всяческое содействие при возможных затруднениях, особенно в выборе кандидатуры Инспектора. Благословляю вас, друг Доктор, от имени нашего народа и во имя Будущего! — он официально улыбнулся и протянул вялую пухлую ладонь. — Желаю успеха!

Доктор с плохо скрываемым чувством брезгливости коснулся пальцами его руки и, резко повернувшись на каблуках, вышел.

Советник зло посмотрел ему вслед, но Первый, перехватив его взгляд, по-отечески похлопал по плечу:

— Остынь! Пусть работает… пока! А твоя задача, чтобы он ни о чем не догадался раньше времени.

Охота

— А вообще-то сам соображай, чай не маленький, — дед со вкусом циркнул сквозь зубы в зеленую вонючую лужу посреди дороги. — Чудной ты! Нездешный вроде.

Он еще раз, близоруко щурясь, оглядел меня, вздохнул — коротенько так, по-стариковски — и двинулся прочь. Двустволка волочилась за ним, выписывая двойные кренделя по пыльной дороге. Дед добрел до поворота и свернул в переулок. В этот момент дуло подскочило на булыжнике и плюнуло дуплетом. Картечь с поросячьим визгом набросилась на мелкую гальку вдоль обочины. Дед чертыхнулся, всердцах переломил ружье об колено, выковырял стреляные гильзы и, положив самопал на тощее плечо, удалился.

Я присел на краешек прогнившей одноногой скамейки у покосившейся воротины, зажег последнюю сигарету из пачки и попробовал подытожить то, что узнал за эти несколько часов…

Сначала все шло невероятно гладко, и я подумал, что Доктор зря так переживал и заставлял меня по десять раз повторять все наставления и инструкции. Тогда это казалось какой-то необычной игрой для взрослых, и непонятно было, почему взяли не многоопытного Инспектора, а меня новоиспеченного выпускника Школы Героев Будущего? А в общем-то все оказалось несложно.

«Ключ» сработал великолепно, я даже не почувствовал самого момента Входа. Просто открыл глаза и обнаружил, что стою посреди кривой и грязной улицы, а в трех шагах от меня изумленно застыл голый вихрастый мальчонка, вытаращив и без того круглые глазенки и завороженно ковыряя в носу. Я быстро сунул «ключ» в чехол на поясе и включил имитатор.

Теперь на карапуза смотрел рыжий облезлый пес и плебейски помахивал клочкастым обрубком в репьях. Однако реакция юного аборигена была неожиданной.

— Вовкулака! Вовкулака! — отчаянно завопил он, и через полминуты в конце улицы лишь высвечивала солнечным «зайчиком» белая попка.

«Так, пожалуй, в ближайшее время лучше оставаться четвероногим, слиться, так сказать, с остатками городской природы».

И я неспеша затрусил по колдобистой колее…

…Пункт для наблюдения я тоже выбрал удачный: штабель вросших в глину бетонных коробов для канализации надежно скрывал меня от посторонних глаз, а магазинчик с прилегающими подворотнями был как на ладони. У сломанного крыльца уже притаптывались страждущие. Они поминутно оглядывались на амбарную дверь магазина, снабженную пудовым замком и ловили за фалды редких добропорядочных полуразмытых граждан, обходивших «стоянку» по длинной дуге.

Я включил «щуп» и без особого труда поймал несущую частоту, благо, она у этих топотунчиков, да еще в такое время, абсолютно одинаковая. Модуляцию тоже выбрал простейшую — КОЛЮНЯ. Расчет был верный: раз Колюнчик «лег на дно», у него должен быть поставщик, который, понятно, обеспечивает его не только сухим пайком.

Все энерфаны у магазина мало отличались друг от друга, больше походя на манекены из студии какого-нибудь авангардиста, но двое из них показались мне подозрительно детализированными. Первый — мрачный, небритый, опухший мужик в строительной робе — не шатался туда-сюда как остальные, а сидел в сторонке на корточках и сосредоточенно смолил папиросу, внимательно разглядывая «бычок» после каждой затяжки. Однако, «щуп», направленный на этот энерфан, промолчал — видимо, образ был слишком отдаленным. Зато со вторым я не ошибся: индикатор «щупа» мгновенно налился густым изумрудным светом — есть!

Я внимательно пригляделся к парню: обычный «люмпен», заросший, похмельный — пустой. В руке — застиранная латаная авоська, загруженная какими-то банками, штормовка явно с чужого плеча, драные сандалии.

Ну, вот и отлично!

Я спокойно убрал «щуп» и приготовился ждать открытия магазина. Видимо, от жары я все-таки слегка закемарил, потому что грозное рычание прямо над ухом явилось полной неожиданностью. Передо мной, насупившись и уверенно расставив лапы, стоял здоровенный пес и совершенно недвусмысленно демонстрировал великолепные дюймовые клыки.

В таких трущобах чужаков не терпят и времени на размышления тоже не дают, поэтому я постарался как можно проворнее выбраться задом из-под штабеля бетона. Но пес оказался на редкость сообразительным и уже ждал меня с другой стороны. Бросок был молчаливым и стремительным. Я едва успел сделать отмашку, не целясь, и правой рукой выключил имитатор.

Получив от тощей собаки чувствительный удар по уху и тут же увидев вместо нее человека, пес явно растерялся. Он сел на хвост, помотал лобастой головой, чесанул ушибленное ухо и, озадаченно рыкнув, скрылся за углом забора. Я поспешно оглянулся и обнаружил открытую амбарную пасть, из которой тараканами разбегались страждущие, любовно прижимая к животам драгоценные емкости. Я подождал минут пять, но «люмпен» не появлялся, хотя перед открытием толкался у самого крыльца. Почуяв неладное, я решился и вошел в магазин: парень как сквозь землю провалился!

Это было плохо.

Это было очень плохо! В запасе оставалось чуть больше суток, но самое неприятное — впереди была ночь!..

…Поход к универсаму, что на Площади, тоже ничего не дал. Огромная, безликая толпа: крики, кашель, гул, бледные круги вместо лиц, отдельные носы, брови, глаза, рты, пестро-серые расплывающиеся фигуры, пятна сумок, авосек, портфелей… Я было сунулся в этот квазиживой псевдотуман, но вовремя вспомнил напутствия Доктора: избегать массовых скоплений энерфанов, так как есть риск раствориться в них несмотря на имитатор.

Я вернулся в трущобы совершенно растерянный, сидя на дамбе выкурил подряд три сигареты, и попытался сосредоточиться. Черная вода с мазутными акварелями лениво пихала насыпь, тыкала в серую гальку ветками и окурками и, кажется, была этим вполне довольна. Я щелкнул через плечо «бычком» и посмотрел вдаль: вместо противоположного берега там клубился знакомый серый, искрящийся на солнце туман.

Так и не придумав ничего, я решился на самый примитивный и в общем-то малоэффективный прием: методично обходить кварталы осторожно спрашивая встречных о какой-нибудь ерунде и одновременно зондируя их «щупом» по модуляции КОЛЮНЯ. На безрыбье, как говорится, и сам раком станешь!..

Часа через три мне встретился этот странный дед с двустволкой и все расставил на свои места заявив, что «здеся тебе никто ничево ни про кого не гавкнет, паря, поскольку тута кажный дурак другого дурака и в темноте признает, а ежели найти кого хошь — дивиндуальный подход ищи». Когда же я попробовал выяснить насчет «подхода», дед уверенно определил, что такое чудило видит впервые…

«…Да-а, Инспектор, хреновый из тебя охотник! Какого-то вшивого гопника вычислить не можешь, а еще — отличник Школы!» — я с раздражением раздавил окурок, сплюнул и распаковал рюкзак: Доктор почему-то запретил покупать или брать что-либо здесь и настоял на полной экипировке туриста-одиночки. Я так ничего и не понял из его объяснений, но теперь, вспомнив гомонящую «протоплазму» у магазина на Площади, даже порадовался упрямству хмурого ученого.

Два стакана крепкого кофе и полдесятка сэндвичей с мясом придали немного уверенности. «Ничего, ночь как-нибудь пересижу, а утром…» — мысль оборвалась внезапным напряжением: что-то изменилось вокруг. Я быстро осмотрелся, не поднимая головы.

Улица как-то странно дрожала и колыхалась. Линии предметов теряли четкость, контуры расплывались, а с неба стремительно опускалась белесая пелена, растворяя карикатурные облака и покрасневший диск солнца. Из-под меня пропала вдруг одноногая скамейка, и я полетел навзничь, автоматически сгруппировавшись в ожидании удара о забор. Однако, его тоже не оказалось, и я с лету погрузился в тот самый серый туман — или чем он там еще был? Рюкзак бесследно исчез в блеклой мути, руки не могли нащупать никакой опоры, хотя лежал я почти горизонтально, и только ноги до колен чувствовали комкастую твердость засохшей глины.

С трудом подавив подкатившую тошноту, я медленно сел в тумане и в полуметре впереди смутно разглядел собственные потрепанные «кроссы». Тогда одним рывком, сжавшись в комок, я выкатился на середину улицы, которая уже не была улицей, а лишь темной извилистой лентой, выходившей из тумана и уходившей в никуда, причем оба эти конца быстро укорачивались.

Стало холодно. Я обхватил руками колени и прижал к ним клацающий подбородок. Передо мной вдруг возникло узкое пергаментное лицо Доктора. Оно досадливо поморщилось и сказало:

— Ты должен успеть до ночи, сынок. Конечно, можно и переждать, но если сон окажется без сновидений, я тебе не завидую. Честно! Имей это в виду… Гхм-м, само собой, мы тебя вытащим, но… твой собственный рассудок… черт его знает! Ты отлично выдержал тест на сенсорное голодание, но здесь — другое, понимаешь?.. В общем, как говорится, держи хвост пистолетом и… постарайся успеть.

Я сглотнул.

Лицо исчезло.

Улица кончалась.

Холод усилился.

Я закрыл глаза и стал вспоминать…

…Комната была большая и светлая. И отец тоже был большой и светлый. От своей улыбки. И мама светилась от его улыбки. Все светилось, когда он улыбался. А я визжал, когда он подкидывал меня под потолок.

А он держал меня за плечи и спрашивал:

— Кем же ты будешь, сынок?

Не меня спрашивал, себя. А я гордо отвечал:

— Стражем Будущего! Как ты!

А отец как-то странно смаргивал при этом и снова бросал меня вверх. И все мы были счастливы.

Но однажды отец пришел домой темный и грустный. Я смотрел, как он собирается, и как мама смотрит на него — широко-широко, долго-долго — и молчит. А он встал и вдруг улыбнулся своей самой светлой в мире улыбкой.

И ушел.

Мама сказала: на задание, долгое и опасное.

Я ждал. Отец так и не вернулся. Потом тяжело заболела мама. А потом я попал в Школу Героев Будущего.

Как сын Героя…

…А-аа!.. Бабах!.. Гррр!.. У-и-у!.. Ла-ла-ла!.. Бумм!.. — дикая какофония почти физически ощутимо ударила по ушам.

Я сидел, ошалелый, на тротуаре перед шикарной сверкающей витриной с хохочущими разодетыми манекенами, а мимо шли люди! Веселые и озабоченные, сердитые и рассеянные, полуголые и полупьяные, но — люди!

Я вскочил. Рядом по лоснящейся магистрали в несколько рядов проносились суперсовременные машины. Улица купалась в неоновом коктейле реклам. Высотные дома перемигивались бесчисленными квадратными глазами и улыбались широкими и светлыми порталами входов.



Лишь через минуту до меня дошло, что все это значит: Колюня видел сны!

Метрах в десяти от меня резко тормознула низкая длинная машина, из нее высыпали пятеро юнцов и бросились ко входу в магазин. В дверях они выхватили из-под курток короткие толстенькие автоматы «мини-узи» и вломились внутрь. Послышался истошный вопль, фанерой треснула автоматная очередь, жалобно запело рассекаемое стекло…

Я не стал смотреть дальше, повернулся и пошел прочь. Дойдя до перекрестка, я увидел, как на крыльце бара напротив невысокий, жилистый парень профессионально обрабатывает приемами кунгфу трех верзил. Мгновения спустя вся троица в крови с головы до пят тихой кучкой лежала возле мусорного бака, а парень гордо и независимо вошел в бар. Оттуда сразу же понеслись вопли, визги, звон разбиваемой посуды и треск раскалываемых нун-чакой голов…

Я спустился в подземный переход, но просчитался: его не было, только ступени, дальше — серый клубящийся монолит. Выйдя обратно, я двинулся вдоль поперечной улицы, но впереди, метрах в ста, колыхался все тот же треклятый туман.

«Ясно!.. Что ж, погуляем по авеню — все же лучше, чем ничего».

Но когда я вышел из-за угла, то почему-то оказался в большом дымном зале, ворчащем, хихикающем и плотоядно причмокивающем в полумраке. За десятками круглых столиков сидели одни мужики самой фантастической наружности. Они что-то дружно пили из пузатых амфор, стоявших посередине каждого стола, из индивидуальных носиков, как у чайника. Вдруг впереди вспыхнула светомузыкой площадка, и на ней принялись кувыркаться, валяться и заниматься любовью худющие парни и девки. Публика взвыла в экстазе, откуда-то выскочили голые грудастые бабенки и взялись за зрителей. Началась скучная примитивная «групповуха». Тут же со всех сторон, через окна и двери, в зал полезли мрачные личности в черных трико с дубьем и принялись лупить всех подряд…

Я шагнул назад и очутился в модерновой спальне. На «аэродроме», в просторечии именуемом кроватью, возлежала невероятно длинноногая мулатка и курила кальян. Рядом на серебряном подносе стояла ваза с апельсинами, разобранными на дольки, а в ведерке со льдом — бутылка шампанского…

Я смотрел на ноги мулатки и чувствовал, как усталость питоном обвивает тело. Из кальяна вдруг пошел густой синий дым, превращаясь в смутно знакомую скрюченную бородатую фигуру. Я шагнул к кровати и рухнул ничком прямо поперек мулатки…

— Эгей, мил человек, ты чево это?

Дед с двустволкой озабоченно тряс меня за плечо. Оказалось, что спал я под кустом жухлой пыльной акации с рюкзаком под головой.

— Паря, ты, часом, не того, а? — дед близоруко разглядывал мою помятую физиономию. — Иль дома у тебя нету?

— Дай лучше закурить! — хрипло, со сна, попросил я, но тут же вспомнил Доктора и поправился. — Хотя нет, не надо. Голова трещит.

Я развязал рюкзак и достал термос.

— Ну-ну, попей! — как-то загадочно покивал дед, свернул цигарку и поковылял прочь.

Холодный кофе и подсохшие сэндвичи настроения отнюдь не прибавили. Курить хотелось зверски, и я повернулся, оглядывая улицу в поисках раннего прохожего: плевал я теперь на запреты!

В полусотне метров от меня возмущенно вякнула разбуженная калитка и на дорогу, почесываясь и зевая, выполз взлохмаченный парень в трико и застиранной майке. Гремя мятым ведром, он доплелся до водоразборной колонки, сунул посудину под кран и ногой нажал рычаг. В утренней тишине тугая струя крупнокалиберной очередью ударила в днище. Парень посмотрел в мою сторону и… я мгновенно напрягся и подобрался: это был тот самый «люмпен» из магазина!

Стараясь не привлекать к себе внимания, я быстро упаковал рюкзак, отряхнулся и направился к парню, рассеянно вертя головой по сторонам.

«Господи, как все просто! Как теперь все просто!..»

«Люмпен» снял ведро и, покряхтывая, засеменил к калитке. Я прибавил шагу и вошел во двор следом за ним. Парень удивленно обернулся, но на словах этого выразить не успел. Я ударил его ногой в висок и подхватил падающее ведро. Потом коснулся пальцами шеи «люмпена» — порядок! Змейки сонных артерий исправно вели свой ритмичный танец.

Колюню я обнаружил в горнице за утренней трапезой: банка килек и бутылка «белого». Мутный взгляд уперся мне в лицо, медленно сполз по фигуре, вернулся и замер на круглом красном значке Службы Порядка на отвороте куртки.

Глядя, как светлеет его взор, как наполняются смыслом желтые кошачьи глаза, я испытал что-то вроде облегчения, какое бывает после глубокого затяжного погружения без акваланга — ни злости, ни радости, легкость безмерная и пустота. Губы сами заученно произнесли бесстрастную и жесткую формулу:

— Именем Закона и Народа!..

Интерлюдия первая

— Итак, друг Доктор, чем обрадуете?

Советник поудобнее устроился в предложенном хозяином кресле, достал серебряную табакерку и вересковую трубку с затейливым резным орнаментом.

— Не возражаете?

— Здесь медицинская лаборатория, — поморщился ученый, продолжая методично разбирать груду рабочих бумаг, графиков, энцефалограмм, громоздившуюся перед ним на столе.

— Извините, — оскалился в улыбке Советник, пряча аксессуары в боковой карман переливающегося как мыльный пузырь свободного пиджака. — Я весь внимание.

— «Психокон» сработал прекрасно, — Доктор встал и принялся расхаживать по кабинету. — Вход матрицы в «реципиента» прошел без помех, я бы сказал, слишком гладко. Предварительные результаты, даже без подробного анализа, можно назвать удовлетворительными. А именно, рецидивист-налетчик по кличке, — он заглянул в листок, зажатый в руке, — «Колюня», объявленный в государственный розыск пять месяцев назад, пойман нашим «волонтером» за восемнадцать часов!

— Мда?!.. Что ж, поздравляю, друг Доктор, как говорят у нас в народе, от всей души! — Советник снова дежурно улыбнулся. — Но, я вижу, вас что-то смущает?

— Два момента, — ученый остановился перед ним. — Во-первых, малоэффективность примененного нами способа защиты, а во-вторых, сновидения.

— Что значит «малоэффективность защиты»? — насторожился Советник. Когда мы с вами разрабатывали план Охоты, вы уверили меня в достаточности экипировки Инспектора?! Будьте любезны объясниться!

— Извольте, — Доктор, засунув руки в карманы, качнулся с пяток на носки, изобразив полупоклон. — Когда мы с вами обсуждали эксперимент, я и сам так думал, теперь — иначе, — он вернулся к столу, выдернул из кучи бумаг листок с разноцветными графиками. — Смотрите! Этот, красный психоэмоциональной напряжение «охотника», а этот, синий — энергетический порог частотной модуляции мозга «дичи»… Улавливаете связь?

Советник взял листок и с минуту внимательно изучал его, постукивая по подлокотнику вновь извлеченной из кармана трубкой.

— Ну что ж, всплески обоих показателей почти совпадают, и, если я прав, то это может означать, что «дичь» обнаружила «охотника»?

— Не совсем так, — Доктор впервые заинтересованно посмотрел на молодого человека. — За обнаружением незамедлительно последовал бы насильственный Выход. Проще говоря, сознание «Колюни» мгновенно вышвырнуло бы матрицу нашего сыщика — это в лучшем случае! — либо наоборот, полностью заблокировало его в себе, а потом — постепенно растворило, что означало бы духовную смерть для Инспектора, как личности. В этом случае наш «волонтер» скорее всего сошел бы с ума и потерял память.

— Что же тогда произошло? — Советник был явно заинтригован, даже про трубку забыл, подавшись вперед.

— По всей видимости, сознание преступника лишь, скажем, заподозрило неладное. Имитатор образа трижды спасал Инспектора. Однако, сие вовсе не означает, что наш герой выбран неудачно! — Доктор снова ходил по кабинету, постепенно распаляясь. — Все дело в защите! Имитатор образа позволяет только мимикрировать, не более! И то лишь в простых, примитивных сознаниях. К тому же он совершенно бессилен перед сновидениями!.. Знаете, Советник, положа руку на сердце, нам просто повезло: у этого парня, Инспектора, потрясающая коммуникабельность и железные нервы!

— Но где же выход? — Советник нетерпеливо дернулся.

— Необходимо применение адаптера, — уверенно заявил ученый. — Прибор уже прошел стендовые испытания, он позволит «охотнику» остаться самим собой и одновременно стать своим во внутреннем мире «реципиента».

— А дальше?..

— Адаптер защитит «охотника» и от ночных кошмаров, и от опознания, а значит позволит избежать преждевременного, насильственного Выхода, да и растворения, пожалуй, тоже.

— Почему же адаптер не был применен на Охоте? Ведь мы бы имели сейчас ценнейший материал! — Советник теперь сидел очень прямо, и голос по-мальчишески позванивал.

— Адаптер — следующий этап, — Доктор, казалось, не замечал его клокочущего напряжения, как-то отрешенно наблюдая за пальцами Советника нервно вертевшими трубку.

— Что же вы хотите? — молодой политик вытащил табакерку и принялся набивать трубку, забыв о предупреждении ученого.

Дорогой табак золотыми былинками садился на модные брюки.

— Видите ли, — мягко сказал Доктор, — уголовник — это очень просто. Я хочу опробовать метод на больном шизофренией. Вот где без адаптера и шагу не ступишь! — глаза его азартно блеснули. — Представьте: сумеречное, расщепленное сознание, которое уже само не знает, кем же является в действительности, почти полный отрыв от физической реальности — какой материал!..

— А как насчет иностранных агентов? — хрипло спросил Советник, пытаясь раскурить трубку. — Помните?..

— Естественно. Но больные…

— Э, нет, дорогой друг! — трубка выпустила первые ароматные клубки сиреневого дыма, успокаивая владельца. — В контракте сказано: «…до окончания отработки метода все эксперименты согласуются и проводятся исключительно в интересах спонсора…» — то есть, нас, Правительства. К тому же для больных потребуется другой «волонтер», а мы еще полностью не использовали этого… Говорите, способный парень?.. Отлично! Друг Доктор, я настоятельно предлагаю вам провести с ним еще один опыт в интересах заказчика, после чего вам предоставится полная свобода творчества! Согласны?..

Ученый долго, будто бы впервые разглядывал своего молодого, в меру упитанного и не в меру самоуверенного собеседника, и на лице его отразилась вся гамма чувств от научного любопытства до человеческого презрения, которые он и не подумал скрыть. Советник тоже пристально смотрел сквозь легкую дымчатую завесу: сухие решительные губы, тонкий прямой нос, глубокие горящие глаза, чистый светлый лоб, — и в течение этой долгой минуты в мозгу его пронеслась целая вереница мыслей на предмет варианта расправы с этим заносчивым докторишкой, опасным умником, гениальным психофизиком — черт бы его побрал!..

Наконец Доктор отвернулся, подошел к окну, включил вентилятор и закурил сигарету.

— Кого же вы намерены вывести на чистую воду? — безразлично спросил он.

Тогда и Советник встал, набрал побольше воздуху и напыщенно-значительным тоном произнес:

— Надеюсь, вы кое-что слышали о так называемом Колдуне?..

ТРИГЛАВ

Плоть

Город был почти как настоящий. Момент Входа я снова пропустил, вернее, не заметил, так как вокруг ровным счетом ничего не изменилось. Даже пресловутого серого тумана не было видно.

«А ведь должен быть, черт побери! Не может не быть!.. Хотя Доктор предупреждал, что этот мир, в отличие от первого, несравненно объемнее и значительнее, поскольку принадлежит человеку умному и эрудированному. Но ведь не может человек знать все?!..»

Когда меня неожиданно сняли с карантина (круглосуточное валяние на кровати, чтение, видео, еда и сон), я ужасно обрадовался, поскольку всерьез стал опасаться, что обо мне забыли. А когда Доктор, как-то странно глядя мимо меня и запинаясь — что на него абсолютно непохоже! — глухим голосом предложил еще один опыт, я чуть было не подпрыгнул до потолка: «Оценили! Заметили!.. Я буду настоящим Стражем Будущего, отец! Я не подведу тебя!.. Колдун не какой-нибудь уголовник, это — живая легенда! О нем знают все, но никто никогда его не видел. Есть даже устойчивая версия, что Колдуна не существует, что он — просто фетиш националов из «Возрождения»… А теперь я — в нем! То есть — тьфу! — не в нем, а в его сознании, или… Черт, никогда не освою эту терминологию!..»

Я закурил и неспешно двинулся по Проспекту.

«Времени на сей раз у меня предостаточно, да и о ночлеге заботиться не нужно» — я повертел в руках изящную серебристую «косточку», похожую на сливовую — адаптер — и аккуратно прилепил ее к небу, как показывал Доктор. — «А вот имитатор, пожалуй, теперь ни к чему: от окружающих я, вроде, ничем не отличаюсь — лишняя возня!..»

Идти было приятно. Прохожих мало, а если и попадался кто, то — вполне нормальный человек: лицо, фигура, одежда, движения. Все деловые, сосредоточенные и абсолютно не обращающие на меня никакого внимания. Это тоже было хорошо: меньше расспросов — больше свободы для наблюдений.

«Присяду-ка я где-нибудь в сквере на Площади. Покурю в тенечке, «щуп» настрою… Колдун! Надо же такое придумать! За что его так? Кажется, Доктор говорил что-то об участившихся случаях самопроизвольной смены энцефалоспектров. Если бы не четкая работа Бюро Генетического Контроля, многие лояльные граждане превратились бы в беспризорников — в лучшем случае, а в худшем… Может быть Колдун как раз из тех, измененных? Ох, ешки-матрешки, информация нужна до зарезу, информация!.. Ладно. Колдун прозвище редкое, должно сработать…»

Теплый ветерок, июльское марево Проспекта, ленивая тишина, редкие машины, порскающие мимо — я чувствовал, что расплываюсь, как пластилин на батарее. К счастью, я успел добраться до Площади и нырнуть в зеленую прохладу аллеи. Укрывшись в душистой тени сирени, не торопясь, принялся настраивать «щуп». Пришлось использовать широкую полосу несущей частоты, дабы не упустить никого из прохожих, а их в сквере мелькало довольно много. Модуляция КОЛДУН в такой ситуации была даже выгоднее настоящего имени.

Закурив очередную сигарету, я поймал «щупом» проходившего мимо статного седого мужчину с коленкоровой папкой под мышкой. В ту же секунду индикатор полыхнул изумрудным светом — удача?!

— Мужик, закурить дай!

Здоровенный переросток-допризывник, засунув руки за полуспущенный плетеный ремень, возник передо мной, загородив уходящего седого. Акселерат лениво покачивался с пяток на носки растоптанных штиблет, правая рука синела наколкой «внук Адама», а в зарослях на груди запутался жестяной крестик с полустертым распятием. Мне показалось, что у Христа удивленная физиономия: ниже пояса у него ничего не было. Индикатор безнадежно угас. Я полез в карман за сигаретами, и тут этот жлоб внезапно выхватил у меня «щуп».

— Отдай! — я протянул руку, не вставая. — Живо!

Парень улыбнулся — нехорошо так, плотоядно — и принялся, как ни в чем не бывало, рассматривать прибор. Я рассвирепел: «Ах ты, сучонок! Ботва! Да я ж тебе…»

— Повторять не буду, — так же тихо сказал я, внутренне напрягаясь и примериваясь половчее перехватить «щуп» в падении.

— Не рыпайся, дядя! — раздалось сзади, и шею кольнуло холодом.

«Ого! Однако, крутые же вы ребята — средь бела дня гопничать!» — мне стало интересно, чисто профессионально. «Неужели обыскивать будете?»

И вдруг страх злобной шавкой вцепился в мозг: «Черт!.. А если это наведенные энерфаны?!.. Если я обнаружен?!.. Идиот! Баба! Гнать тебя из Инспекторов! Какой ты, к дьяволу, Страж?! Отличник Школы! В герои захотел?.. Сказано же было: пользоваться имитатором постоянно!..»

С трудом удалось избавиться от хватки страха: «Так, Инспектор, терять тебе теперь нечего, имитатор включить не дадут, а по сему…»

Резко отклонившись вправо, почти упав на скамейку, я ударил ногой наугад за спину — треск кустов и глухой стук рухнувшего тела — попал! Отлично, второй?.. «Внук Адама» стоял, как истукан, все еще сжимая в руке «щуп», а на сытой роже застыло выражение безмерного удивления. Не меняя позиции, я ткнул его носком «кросса» в пах и перехватил выпавший прибор.

«Так, дружище, на сей раз тебе, похоже, повезло. А вот место наблюдения надо срочно сменить!..»

Мельком заглянув за скамейку и увидев торчащие из куста джинсовые ноги, я аккуратно перешагнул через хлюпавшего носом юного «гопника» и направился к выходу из сквера…

— Ну, проходи, артист! — инспектор подтолкнул меня на середину комнаты. — Расскажи о своих подвигах.

Я сел на расшатанный стул и молча уставился в пространство над головой бдительного стража. А что говорить?..

«Местный» инспектор Порядка взял меня у выхода с площади, как смородину с куста. Скорее всего, патруль знал о тех юнцах, но не успел «спасти» меня — я сделал это самостоятельно на свою же голову! А драться с представителем Закона, пусть даже здесь, было бы равносильно самоубийству: в лучшем случае, меня бы выкинули обратно, а в худшем… Я невольно поежился, вспомнив, что во время подготовки рассказывал Доктор о «растворении» в чужом сознании: человек превращался в новорожденного младенца, даже хуже!.. Оставалось одно: подчиниться, надеясь на случай.



«Позор! Доктор выпрет меня немедленно, как только вернусь, и будет прав!..»

— Нечего рассказывать, — наконец выдавил я. — Защищался от вооруженного нападения и…

— …применил невинные и безобидные приемы «кэмпо»! — почему-то радостно закончил за меня инспектор. — Первое, что на ум пришло? Элементарно!.. И документов никаких? Интересно, правда?.. Приборчики тоже забавные: зажигалка — не зажигает, портсигар — не открывается, фломастер не пишет, здорово?..

Он в упор уставился на меня и выжидающе замолчал. Я — тоже. Все это было до жути похоже на провал! Просто физическое ощущение давления: будто пасту из тюбика выжимают!..

— Так, — инспектор прихлопнул раскрытую папку, — значит, не хотим рассказывать?.. Отлично! Значит, хотим посидеть, подумать?.. Тоже неплохо! Пошли…

Он схватил меня за рукав и потащил из комнаты в коридор.

— Вот тут и подумай!

Дверь глухо чавкнула, и я очутился в небольшой кубической комнате. Тишина дружески облапила плечи, навалилась пуховой тяжестью.

«Похоже, все-таки еще не провал. Иначе должен был произойти Выход, а здесь?..»

Я внимательно осматривал помещение и чем дольше, тем больше оно мне не нравилось, но причины уловить не мог. Прошло несколько резиновых минут, прежде чем сознание усвоило очевидный факт: в комнате не было окон! Но и это оказалось не главным: здесь не было ничего! И стены мягко светились подозрительно знакомым серым светом!..

«Господи!..» — я изо всех сил сжал зубы, чтобы не заорать, потому что это была не комната!

«Блокировка!.. Все!.. Конец!..»

Стены начали дрожать, расплываться, легкий серый дымок заволакивал свободное пространство, тело непроизвольно напряглось в ожидании боли, хотя ее и быть не могло. И вдруг высушенный страхом язык наткнулся на прохладную «сливовую косточку», прилипшую к небу — адаптер!

«Спокойно, Инспектор, ты еще не умер! Растворение — это не мгновенно, думай!..»

Я зажмурился.

Из темноты выплыла злорадно-веселая физиономия «местного» инспектора Порядка… Прекрасно! Я — тоже Инспектор. Что ж, поработаем вместе!..

Глубоко вздохнув, я сильно нажал на «косточку» языком…

Кондиционер последний раз жалобно всхлипнул и заглох навсегда.

В кабине победно повисла металлическая вязкая жара, с каждой минутой набираясь сил от раскаленной крыши нашего джипа.

Я не выдержал и вылез из машины, но снаружи было не легче. Тоник в морозилке под сиденьем давно кончился, а капрал как в воду канул мороженое, небось, в баре жрет!

«Щуп» елозил в потной ладони и плохо держал модуляцию, видимо, от перегрева. Неожиданно в джипе захрипел осоловевший от пекла радиофон:

— Седьмой, гкх-х, я — центр!.. Гкх-даю вводную!

Я ткнул вспотевшую кнопку:

— Седьмой слушает!..

— Н-гх-ападение на офис общества «Мир», у-гх-ол Свободы и Демократии…

— Принял!

Я выключил «щуп» и плюхнулся на раскисшее сиденье. Рванул с места на третьей скорости и кое-как вписался в поворот возле бара. Рев сирены возымел действие: из дверей чертиком выскочил капрал, перемазанный мороженым, и через минуту джип уже несся по осевой Проспекта, распугивая редких частников.

— Кого берем? — боевито поинтересовался мой напарник, утираясь рукавом и одновременно пытаясь проверить свой пистолет.

— Как бы нас самих не взяли в оборот! — процедил я, не отрываясь от дороги. — Покушение на «мирян». Наверное, снова «санитары» зашевелились. Вызови-ка шестого и одиннадцатого, пусть прикроют.

Но мы опоздали. На месте помпезного двухэтажного особняка свирепо гудел и грозил соседним домам огромный костер. Я лишь присвистнул: откуда у «санитаров» — а это были, несомненно, они — термитная бомба? Однако, решить эту шараду мне не удалось, потому что наш бывалый джип, выскочив из-за поворота на середину улицы, моментально превратился в весьма соблазнительную мишень.

Высокий чернявый парень у обочины напротив горящего здания немедленно вскинул крупнокалиберный «трайссон», висевший у него на ремне. Свинцовая плеть жадно стеганула по капоту. Я до отказа вдавил тормоз и вывернул руль влево. Машину развернуло боком к нападавшим, и мы с капралом горохом выкатились на мостовую с другой стороны.

— Крутые ребята! — радостно выдохнул мой напарник, загоняя в свой «шпалер» обойму с парализующими зарядами. — Не завидую «мирянам»!

Я осторожно выглянул из-за капота. «Миряне», похоже, тоже себе не завидовали, но из полуподвала особняка сухо и зло продолжали огрызаться несколько автоматов. Парень с «трайссоном» исчез, и с той стороны размеренно и веско бил станковый пулемет.

«Вот это да! Откуда такое вооружение, такой размах?!.. Что-то непохоже на обычную стычку — прямо война на уничтожение!..»

Ко мне под прикрытием машины подобрался старый знакомый, инспектор-«крестник».

— Ну что, мак, вызываем «береты»?

У него тряслась нижняя губа, и побелели костяшки пальцев на руке, сжимавшей пистолет.

«М-да, ситуация!.. Что мы тут со своими «пукалками» сделаем? А если попробовать…» — мои размышления были прерваны капралом, который вдруг длинно и виртуозно выругался, лег животом на капот джипа и принялся как в тире лупить из пистолета по разбитым слепым глазницам какой-то конторы напротив, откуда азартно подмигивали огоньки автоматов «санитаров». Потом у нас над головами, из окон второго этажа грянул целый оркестр — подоспевший «спецназ» торопился наверстать упущенное начало драмы.

«Санитарам» наша «музыка» пришлась явно не по вкусу, и неожиданно наступила развязка. Из окна конторы вылетел длинный дымный язык и лизнул цоколь особняка «мирян», раздался адский грохот, а из окон полуподвала врассыпную бросились желтые фигурки боевиков.

Стрельба сразу прекратилась, потом взвыла турбина, и из-за конторы к подъезду выдвинулась грязно-зеленая «черепаха» — БТР! «Санитары» быстро, но без спешки, погрузились в машину, не обращая внимания на нашу группу. Последним исчез в люке высокий чернявый парень с «трайссоном». Броневик рявкнул турбиной и за несколько секунд скрылся из виду.

И только тут до меня дошло, что же было не так во всей этой кутерьме: в нашу сторону не было сделано ни одного выстрела, если не считать первой очереди из «трайссона»! Да и то она явно имела целью лишь остановить джип. Ситуация показалась мне от этого еще более нелепой и подозрительной. А когда в подъезде соседнего с особняком дома мы обнаружили двух чудом уцелевших «мирян» в полуобморочном состоянии, заявивших, что «санитарами» командовал некто Стойкий, ощущение близкой и невнятной тревоги прочно вошло в мозг, не давая покоя…

Сидя перед телевизором и потягивая баночное пиво под резиновую болтовню политического обозревателя, я попытался проанализировать дневной инцидент.

«Почему именно «миряне»?.. «Санитары» и «миряне»?.. «Мир», «Равенство», «Братство», «Народная воля» — официальная лояльная оппозиция Правительству и Первому Другу: интернационализм, демократия, права человека и тому подобное. «Возрождение», «Память», «санитары», ФНСовцы — опять-таки по официальной версии — воинствующие националы, экстремисты: каждому народу — свою историю, культуру, традиции и так далее…» — я, как ни старался, не мог припомнить более конкретно те скудные сведения из «Краткого курса современной политологии» об отличительных признаках этих общественных течений, которые нам преподносили в Школе Героев Будущего. «Ладно, все равно точек противостояния у тех и у других предостаточно. Но ведь до террактов у них никогда до сих пор не доходило?! Все больше глотки на митингах драли…»

Пиво в банке кончилось, и для продолжения размышлений пришлось отправиться на кухню за другой.

«…И все-таки, почему «санитары» не стреляли в нас? Наверняка же мы у них кого-нибудь да срезали, врагов их защищали, а они — ноль внимания! Нелогично?.. Хотя нет, это можно было бы объяснить, как демонстрацию лояльности по отношению к власти. А может наоборот — пренебрежения?.. Да еще Стойкий этот…»

Я снова почувствовал некое тревожное напряжение при упоминании этого имени, да нет — клички?!..

В дверь тихо и настойчиво постучали. Не позвонили, а именно постучали. Отставив пиво и проверив на всякий случай пистолет, я включил «щуп» и подошел к двери. Инфраглаз оставался темным, а это означало только одно: стоявший за дверью одет в теплоизолирующий комбинезон!

«Черт! Еще сюрприз?!.. Кто же, кроме «спецназа», может носить такую одежонку?..»

Я отключил замок и шагнул в сторону. Человек вошел, откинул капюшон матово-черного комби и сказал:

— Здравствуйте, я — Стойкий.

Почесывая дулом пистолета переносицу, я разглядывал гостя и, честно говоря, не знал, что предпринять: вторично здесь меня застали врасплох! Стойкий тоже молчал. Его умные черные глаза излучали спокойствие и уверенность.

Спокойствие совести и уверенность мыслей.

— Проходи, — произнес я единственное, что пришло наконец на ум, и засунул пистолет в ящик под телефоном.

Я указал Стойкому на кресло, на которое был нацелен «щуп».

— Пиво пьешь?

— Пью.

Когда я вернулся из кухни, Стойкий с интересом вертел в руках «щуп», а тот весело подмигивал ему изумрудным глазом индикатора.

«Здорово!.. А может он сам — Колдун?!..»

Увидев меня, гость положил прибор на место и взял банку с пивом. Я отхлебнул из своей и выжидающе посмотрел на Стойкого. Он тоже отпил глоток, помолчал и вдруг заявил:

— Вы ищете Колдуна!

«Ого!.. Снова проверка? Наведенный энерфан?.. Не может быть, я же адаптирован!.. Уж не телепат ли?..»

— Допустим, — я постарался ответить как можно равнодушнее.

— Я знаю его.

«Внешне расслаблен — возможно, от усталости, — пьет пиво, осматривает комнату и, не напрягаясь — готов поклясться! — читает корешки книг на стеллаже у противоположной стены… Нет, тут что-то другое, но что?..»

— Кто же он?..

— Колдун, в хорошем смысле.

— И ты можешь мне помочь найти его? — я в упор посмотрел на парня.

— Нельзя найти то, чего не существует.

— Не понял?!..

— Это неважно, — он отпил еще глоток.

— Почему?!..

Я разозлился: «Что это, показное пренебрежение?.. Издевательство?.. Явился сюда среди ночи, пиво пьет, загадки загадывает… Зачем?!.. Он явно не тот человек, который способен на такие дешевые трюки. За кого же он меня принимает?..»

— Это не имеет отношения к сегодняшнему инциденту.

— Допустим, — я был несколько сбит с толку столь резкой сменой темы: чего же он добивается?

— Это было не нападение, — Стойкий произнес фразу спокойно, глядя куда-то поверх моей головы.

— А что же?!

— Защита.

От неожиданности я основательно приложился к банке: «Теперь уже ничего не понимаю!.. Дурака валяет или серьезно?..»

— «Санитары» не нападают, они защищают, — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Волки — санитары леса, мы — санитары Будущего.

Я скептически хмыкнул: «Слишком прямолинейно, на «ваньку» рассчитано. Э-э, брат, а ты ведь не каяться пришел! Неужели агитировать? Инспектора Порядка?!..»

— Послушай, — сказал я, вспомнив кое-что из «Методических приемов в социальной психологии» за третий курс Школы (помнится: сдал зачет на «отлично»), — наше общество — самое демократичное, какое только можно себе представить. Уйма всяческих гражданских свобод: говори, что хочешь, делай, что вздумается, но не наноси вреда обществу, его благополучию — это же прописные истины, знакомые с детства. Все, что делается нами, должно приближать нас к Будущему. А твои «санитары» почему-то, как ястребы, накидываются на наиболее прогрессивные и демократичные организации и общественные — то есть, народные — движения: «Мир», «Равенство», «Братство»… О каком же Будущем заботитесь вы?

Я был уверен, что припер его к стенке, и снисходительно посмотрел на гостя. Но Стойкий как будто и не слышал моей тирады! Молча допил пиво, закурил и лишь тогда заговорил низким, хриплым голосом, с трудом, с каким-то внутренним напряжением произнося слова:

— «Мир», «Братство», другие — проказа! Она ползет по странам и народам вот уже три тысячи лет, она принимает любые обличья, потому что сама не имеет лица! Ради своих целей она использует любые средства: от убийства и предательства до религии и революций! Но везде и во все времена она защищала только себя и себе подобных, и всегда — за счет остальных. И вы, Стражи, нужны ей только для охраны ее Будущего, у прочих же Будущего быть не должно!..

— Подожди! — не выдержал я.

От его простых, понятных и в то же время невероятных слов спину обжигало холодом и жесткой решимостью, а в неподготовленной к такого рода спорам голове назревал большой кавардак, от которого необходимо было срочно избавиться. Просто в силу инстинкта самосохранения, черт возьми!..

— Постой, — я с усилием придал мыслям нужное направление. — Почему ты с такой уверенностью говоришь за всех и против всех? Откуда ты можешь знать о высоких целях «Равенства» или «Народной воли»? Ты же смотришь на них только через прорезь прицела! Кто дал тебе право говорить от имени народа, наконец? И, если уж на то пошло, зачем ты пришел сюда: агитировать Стража или сдаться?

Он прекрасно видел мои метания, но и не подумал этим воспользоваться! Вместо этого невозмутимо и ровно продолжал:

— Сдаются только трусы, либо тяжелораненые. Агитация — это метод сильных для управления слабыми, способ умных для подчинения дураков. А говорю я так, потому что знаю! Я видел эту заразу победительницей, но, слава Богу, не здесь. Ей у нас еще далеко до победы, если сами не поможем раздавить себя по простоте своей. А там она победила — жестоко и навсегда! И не без моего участия!!.. — он вдруг сорвался на крик.

Резким движением Стойкий расстегнул молнию комбинезона, и в телевизионном полумраке комнаты на груди у него, на широкой алой ленте тускло высветился небольшой металлический диск с изображением парящего орла в лучах восходящего солнца. Красивая восточная вязь окаймляла рисунок.

Я не мог оторвать взгляд от чеканного мужества гордой птицы. Все привитые Уставом Школы слова о долге и миссии, единстве целей и средств, чистоте помыслов и величии Пути — вдруг разом исчезли. Родившаяся пустота быстро заполнилась не то звоном далеких колоколов, не то просто неразборчивым гулким бормотанием, будто говорили тысячи усталых людей, собравшихся в пустующем храме…

— Кто ты? — попытался спросить я и не услышал собственного голоса.

Стойкий улыбнулся каким-то жутким, волчьим оскалом, потом вытащил из-за пазухи черный берет с распластанной птицей на сгибе, одним заученным движением одел его, сбив на затылок, и поднялся.

— Ты уже знаешь, Инспектор.

Он передернул затвор невесть откуда взявшегося короткого, черного автомата и, бросив его за спину, вышел.

Гул в голове стих также внезапно, как и возник. Испуганные «школьные» мысли потихоньку выбирались из укрытий, расползаясь по своим привычным местам. Но теперь они все были со знаком вопроса.

Я допил степлившееся пиво, выключил ставший ненужным «щуп» и кивнул, глядя в непроницаемую черноту за окном.

«Да, я узнал тебя, Стойкий! Я вспомнил, кто носил такие береты с парящими птицами на сгибе! Но ведь вас так мало осталось — тех, кто видел ползущую проказу, и кто видит сейчас ее жуткую тень над горизонтом… Я запомню тебя, Стойкий!..»

Сила

— Лети-им!..

Она радостно и задиристо смеется и призывно машет мне рукой. Миг — и Ее Крылатый рыжей свечой взвивается в светлеющее пробуждением небо. Мой конь отстал и опасливо трогает копытом костлявый уступ. Мне тоже слегка не по себе — стараюсь не глядеть вниз, в черную патоку ночи, заполнившую долину. Густой гребень заботливого утра уже прошелся по непокорным прядям утесов, снимая с них липкую тьму, и теперь лишь отдельные смоляные капли ее застряли в самых упрямых завитках расселин и уступов.

Решившись, я трогаю пятками горячую, упругую дрожь могучего тела Крылатого, и он, будто тоже собравшись с духом, выстреливает себя ввысь, догоняя собрата.

Через мгновение оба скакуна взламывают хрупкий холод утра мощными ударами копыт, взметывают в сумасшедшем вальсе искрящуюся невесомую пыль тугими хлопками широких крыльев. Мы почти лежим на их спинах, зарывшись руками в бьющийся шелк грив.

Она вдруг садится прямо, отпускает шею Крылатого и — о, чудо! — ветер не сбивает Ее, наоборот, будто поддерживает заботливо за плечи, поигрывая теплым золотом волос.

— Не бойся! — весело кричит Она. — Ветер наш друг! Здесь все — наши друзья!..

Я снова внутренне сжимаюсь, даже зажмуриваюсь, потом медленно выпрямляюсь на спине Крылатого и… продолжаю мчаться вперед в объятиях ветра!

Открываю глаза. У далекого, выпуклого горизонта будто невидимый мойщик легкими движениями гигантской щетки снимает темный, жирный налет ночной копоти со вселенского окна, и первые робкие язычки дневного костра уже лижут подрамник, пробуя его на вкус.

Крылатые еще стремительнее бросаются вперед, словно почуяв живительный жар просыпающегося огня. Бесшумное, слепящее зарево исполинским кокошником воцаряется на земном челе, а мы продолжаем безудержно лететь в самый центр пожарища.

— Не бойся! — снова кричит Она, обернувшись. — Если пройдешь Восход, найдешь свою настоящую жизнь!

— А разве я не живу?! — изумляюсь я.

— Ты просто существуешь, как и многие пока! Чтобы жить, ты должен обрести себя. Одну часть ты уже нашел, нужно еще две! Настоящая жизнь — это свобода, которой желаешь, это красота, которую видишь, это любовь, которую ищешь, это счастье, о котором мечтаешь!..

Она опять обгоняет меня, отдаляясь, истаивая в слепящем неистовстве Восхода, и вместе с ней разлетается звенящими бисеринками по невидимым колоссальным ступеням чистый, радостный голос.

Стена огня нависает над нами. Уже нет ничего, кроме бешеной молчаливой пляски торжествующего Ничто.

«Ничто?!.. Ничего?!.. Никого?!..»

— Не бойся! — дышит в лицо изготовившийся к прыжку невыносимый жар. Это всего лишь мгновение! Ты ничего не почувствуешь! Один миг!..

Адское опахало коснулось разгоряченной кожи…

«Не-ет!.. Не хочу-у!..»

Я рывком сел на постели. Кондиционер услужливо смахнул с лица потные ручейки воздушным полотенцем. Я взглянул на фосфоресцирующий таймер: полшестого — Боже, какая рань!.. Но и ложиться снова не имеет смысла: я же теперь — здешний Инспектор Порядка, стало быть, через час идти на службу.

Я осторожно потрогал языком «косточку» адаптера. «Только не подведи, дружище! Мне еще этого треклятого Колдуна найти нужно… Одного не понимаю, куда исчез туман? Полное впечатление — по настоящему городу катаюсь, в любой закоулок заглянуть можно, даже гравий на дорожках в парке — камушек от камушка!.. И невозможно избавиться от ощущения, что с каждым днем этих мелких деталей становиться все больше! А может, это я сам добавляю?!..»

От внезапной мысли екнуло в желудке и дико захотелось курить. Наощупь, босиком я прошлепал на кухню, нашел на столе вчерашнюю пачку с последней сигаретой. Сидя верхом на табурете и разглядывая в вялом, отраженном свете уличных фонарей пляжную красотку на рекламном плакате над столом, я сделал несколько глубоких затяжек и попытался успокоиться.

«Ладно. Предположим, причиной являюсь я. Тогда получается, что я часть, родная часть, этого мира?!.. И, следовательно, адаптер не сработал, а меня растворили?!..»

Я поперхнулся дымом и закашлялся до слез. Сигарета дрожала в пальцах, девица на плакате подмигивала сразу обоими глазами и расплывалась. Я с усилием встряхнулся.

«Ну-ну, Инспектор, спокойнее!.. Давай еще раз: ты же ощущаешь себя как личность?.. Значит, растворения, о котором предупреждал Доктор, не произошло. Тогда что?.. Может быть это я сам изменился настолько, что и без адаптера могу существовать в этом мире?!.. Нет, опять не сходится: в таком случае я бы не чувствовал себя Инспектором оттуда…»

Девица на плакате скалила в пространство сахарные зубы, покрытые какой-то новой антикариесной суперэмалью. Сигарета кончилась. Мысли рванули на следующий круг.

«Выходит, меня захватили и теперь дают какой-то шанс?.. Для чего?.. Черт! Почему «захватили»? Захватил!.. Колдун! Дьявол! Оборотень!.. Ладно. Но если это — мир одного человека, куда же исчез серый туман?..»

Круг замкнулся. Ответ остался где-то за его пределами. И это было плохо!

Я полез в холодильник за пивом, но вспомнил, что прикончил все запасы накануне, и достал запотевшую бутылку тоника. Терпкая, горьковатая влага обласкала высушенный волнением рот и трепещущее горло. Мысли снова пришли в движение.

«Все-таки откуда взялись изменения?..» — теперь я был уверен, что они — не плод разгулявшегося воображения, а реальность. «То есть, тьфу! Какая реальность?!.. Здесь не может быть никакой реальности! Тут все создано одним чело… — я непроизвольно схватился за край стола. «А что, если не одним?.. Несколькими?!.. Многими?!.. Тогда… Сто-оп!..»

Усилием воли я придавил выскочивший из своего темного закутка растрепанный, рычащий страх, и тот, заскулив, подался назад.

«Спокойно, Инспектор, не торопись! Это — нервы, и не надо с ними нянькаться — так и свихнуться недолго. Вспомни, что говорил по этому поводу Доктор?.. «Сознание человека ограничено его мироощущением с одной стороны и широтой кругозора — с другой. Границы восприятия субъективно выглядят зыбкой бесформенной субстанцией, похожей на серый туман… Если вдруг ты его не обнаружишь, не пугайся: значит, границы того мира достаточно обширны — и только!..»

Я разжал вцепившиеся в стол пальцы и глубоко вздохнул.

«Ты, дружище, паникуешь, потому что Колдуна не можешь найти! А он, судя по всему, мужик — дюже умный. Так что, иди-ка, мой свою мятую рожу, набивай бутербродами утробу и топай на службу. Доктор тысячу раз прав: страх — это смерть! А коли ты мыслишь, значит — жив, значит — адаптер в порядке!»

Окончательно успокоившись, я полез под душ…

Рокочущее нутро клуба «Эллада» встретило нас красноватым, мечущимся светом электронных «факелов», туманными бликами сусального золота лепных колонн и заманчивым перезвоном мельхиоровых кубков у стойки бара.

— Пропустим по «шустрику», шеф? — облизнулся капрал, кроличьим взглядом прирастая к винному стеллажу за стойкой.

Я посмотрел на его раздувающиеся ноздри и прыгающий кадык: «Все равно ведь ухватит, охламон! Лучше уж держать его на контроле…»

— Ладно, заказывай «Трою». Мне — льда побольше! Сейчас крутанусь по залу и подойду.

Капрал испарился, а я, включив «щуп», медленно двинулся по периметру «акрополя», стараясь не пропустить ни одной компании.

Из всей экипировки, выданной мне Доктором, не считая адаптера, я оставил только «щуп». На него была единственная надежда, да и та изо дня в день становилась все призрачнее.

Где-то в глубине сознания с некоторых пор зрело и приобретало определенную форму подозрение, грозящее выродиться в уверенность, что никакого Колдуна в действительности не существует, а меня просто превратили в подопытного кролика. Но ведь в чьем-то мире я сейчас нахожусь?!.. И для себя я продолжал называть своего «хозяина» Колдуном.

Обход «акрополя» ничего не дал — КОЛДУН молчал. Я вернулся к стойке, где капрал, судя по его неустойчивой посадке на табурете, приканчивал уже не первого «шустрика», и нехотя взял свой стакан.

— Радуйся!..

Я поперхнулся коктейлем.

Этот тихий и ласковый сейчас, но звонкий и уверенный совсем недавно ночью! — голос я узнал бы, наверное, даже на том свете.

«Она!.. Всадница из сна?!.. Здесь?!.. Но как же?!..»

В смятении я обернулся. Огромные, цвета миндаля глаза были совсем близко. От волос, взбитых крутой золотистой волной, шел едва уловимый пряный запах, смуглое плечо почти касалось шеврона на моем рукаве, лазурная туника легкими полунамеками обнимала тонкую фигурку…

— Здравствуй, — выдавил я из себя, все еще безуспешно пытаясь отогнать ночное видение.

— Я — Светлая. Разве ты не рад мне? — Она улыбнулась одними глазами. — Ты же хотел меня видеть?..

Тонкий палец быстро коснулся «щупа», брошенного на стойку, и темный индикатор вдруг стрельнул на долю секунды ярко-зеленой вспышкой.

«Колдун?!..»

— Нет, — Она прильнула к моему плечу и чуть потерлась щекой о ткань рубашки, — но я знаю Колдуна.

Я вздрогнул: «Черт! Телепаты они тут все, что ли?..» От ее нежного прикосновения появилось ощущение, будто что-то большое, жаркое, сильное мягкими и быстрыми толчками пытается пробиться сквозь ткань к коже, к телу, ко мне. Причем я знал, что это действительно так, что мне это необходимо, даже важно!.. Но мираж кончился так же внезапно, как и возник — Светлая уже сидела рядом и потягивала через соломинку апельсиновый сок из тонкого запотевшего бокала.

Мне пришлось пару раз мотнуть головой, чтобы заставить мозг снова включиться в разговор.

— Кто же он?

— Человек.

— Мы все — люди, — изрек я, как мне показалось, с изрядной долей сарказма, пытаясь скрыть растерянность.

Она пропустила фразу мимо ушей и продолжала негромко — так, чтобы слышал я один — и слегка растягивая слова.

— Это очень добрый Человек. Он желает нам всем истинной свободы, большой любви, настоящего счастья. Мира и спокойствия, здоровья и благоденствия каждому и всем!.. Зачем тебе Колдун?

— Хочу попросить немного счастья, — опять попытался сыронизировать я.

И снова Светлая не отреагировала.

— Ты — Инспектор Порядка. Чем ты занимаешься?

Я сдержал невольную улыбку: детский вопрос!..

— Охраняю людей, ловлю преступников…

— А зачем?

— Что?..

— Зачем ловишь?

Пушистый миндаль постреливал в меня насмешливыми искорками, но голос был ровен и строг.

— Чтобы наказать за преступление, — я тоже старался оставаться серьезным, недоумевая: розыгрыш или нет?

— Глупо, — спокойно сказала Светлая. — Ведь они уже и так наказаны.

— Кем?! — я в который раз оказался сбитым с толку.

«Екэлэмэнэ! Да сколько же можно из меня дурака делать?!.. Для этого что ли оставили? Ну нет, больше я вам не дамся! Шалишь, красавица!..»

— Людьми, — теперь Она выглядывала из-за моего плеча, чуть склонив голову набок.

Смеялись только ее глаза, и лишь неуловимый мираж улыбки коснулся персиковых губ.

Я не стал пытаться разгадывать ее шарады, а вместо этого решил вернуться к началу разговора еще потому, что индикатор «щупа» начинал светиться каждый раз, как рука Светлой невзначай приближалась к нему.

— Где же мне найти Колдуна?

— Не ищи его, — тряхнула Она солнечным костром волос, — это тоже глупо.

— И все-таки? — я настаивал, уже ни на что не надеясь.

Но Светлая лишь покачала головой. Глаза перестали смеяться.

— Ты странный, Инспектор. Разве можно поймать собственную тень? Долгой жизни!..

Она шагнула назад и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, из сна!

— Три части образуют целое. Запомни, Инспектор! Одна у тебя уже есть…

Она сделала еще шаг и растворилась в плотном кольце танцующих «сиртаки». Я поискал глазами — бесполезно! — везде молодые, стройные, полуобнаженные тела, буйное разноцветье туник, азартный блеск глаз, разгоряченное дыхание.

— Шеф, — дернул меня за рукав капрал, — она уд-драла?

— Кто? — я непонимающе посмотрел на него.

— Ну, эта п-путанка? Да? — он гаденько захихикал. — Вот с-стерва!

В следующий миг я сгреб его за шиворот и поволок к выходу, как нашкодившего щенка. Кулаки чесались неимоверно, ярость хлестала через край. Я просто боялся, что не выдержу и начну бить его прямо в баре. Состояние было более чем странное: я словно раздвоился, наблюдая за собой со стороны и удивляясь своим поступкам, но почему-то не вмешиваясь. «Щенок» слабо трепыхался и бубнил что-то жалобно-оправдательное.

Возле машины я поставил его по стойке «смирно», открыл заднюю дверцу и дал этому сопляку хорошего тумака, так что он моментально очутился в кабине джипа.

Раздвоение тут же кончилось, ярость угасла. Я сел на водительское место и неспеша закурил.

«Чертовщина! О каких еще трех частях говорила Светлая?!.. Но в общем-то я оказался прав: оставили меня не просто так! — откуда-то вдруг приплыла мысль, что все это очень смахивает на классическую «тройную» проверку, устроенную Иванушке-дурачку при его поисках некоего материализованного воплощения мещанского счастья, а нашедшего нечто совсем другое. — Но я-то не для себя ищу… по-моему… и не счастье вовсе!.. Ну вот, чем дальше, тем больше запутываюсь в этом мире! А может Колдун путает?.. Тогда получается, что и Стойкий, и Светлая — он сам в разных обличьях?!.. Чушь! Такая трансформация личности бывает только у душевнобольных — это же начальный курс массовой психологии, второй семестр Школы… Колдун — псих?!.. Тоже бред: шизик никогда бы не стал живой легендой, тем паче — политическим лидером…»

Я выбросил окурок и посмотрел на капрала. Мальчишка свернулся калачиком на сиденье и тихонько посапывал в обе дырки.

«Напатрулировался!.. Тоже ведь, если подумать, сволочь из начинающих, а жалко!»

Включив двигатель, я развернул джип и медленно поехал по вечереющим улицам в Управление. Сдавать дежурство…

* * *

— Не зажигай свет! — сказала Она из глубины комнаты.

Странно, но я даже не удивился, будто знал, что Она здесь.

— Есть будешь?

— По-моему, в холодильнике пусто. Я забыл зайти в магазин.

— Я приготовила курицу в духовке и сварила грог. Подойдет?

Светлая поднялась с кресла, включила телевизор, прошла мимо меня, застывшего столбом посреди комнаты, на кухню. И снова, как в клубе, что-то жаркое, сильное ткнулось в грудь, лизнуло горячим шею и пропало. И от этого дружеского толчка вновь наплыло воспоминание из сна.

«Всадница!.. Легкая и быстрая!.. Почему не слышно, как она ходит? А может все это — сон наяву?.. Нет! Это было бы слишком жестоко! Жестоко?!.. Э-э, брат, похоже, ты превращаешься в пластилин. А ну, соберись! Ты должен получить от нее информацию о Колдуне: она твоя спасительная ниточка, оборвется — пропадешь! Включай «щуп»!..»

И тут снова возникло то странное чувство раздвоения, что и в «Элладе», только гораздо ярче и объемней. Причем теперь «второй» не просто наблюдал за «первым», но каким-то непостижимым образом старался подавить желание подготовить «щуп» для работы. На миг мне даже показалось, что расщепление произойдет буквально.

С трудом я все же заставил себя достать прибор и сделать необходимую перенастройку, но нажать кнопку я уже не смог и положил «щуп» на книжную полку.

Раздвоение тут же кончилось.

«Ничего… Может хватит одного разговора, спокойного, без нажима? Ведь Она сама пришла, значит, есть о чем побеседовать или…»

— Поставь, пожалуйста, кресла поближе, — Светлая вкатила столик с грудой тарелок и тонким античным кувшином.

Бьюсь об заклад: этой посудины у меня никогда не было!

Мы сели. Бокалы с янтарной пахучей жидкостью встретились со звоном. Время исчезло. Потом как-то незаметно растворилась вся комната. В круге неяркого света — только мы, наши глаза, губы, руки…

Боже! Как же все было вкусно, непривычно и… приятно! Мы выпили весь грог и нисколько не опьянели, съели курицу до последней косточки и пошли на кухню готовить еще. Мы говорили обо всем, смеялись, шутили, подначивали друг друга. Были забыты и «щуп», и телевизор, и Порядок, и Колдун, и само время отдыхало, пушистой кошкой свернувшись в кресле. И когда, наконец, тот странный, сильный жар будто влился в меня, насытив, встрепенув каждую клеточку, каждый нейрон, каждый мускул, я воспринял его, как что-то родное, давно знакомое, необходимое.

«Вторая!..» — гулким эхом отозвалось внутри.

А потом была тишина, ночь и мы…

Дух

Джип взвыл с надрывом и замер у входа на центральную аллею Площади. Собственно, никакой аллеи не было, как не было и сквера. Теперь это была действительно ровная, в полквадратных километра площадка, заполненная ворчащей и пузырящейся, невероятно плотной людской массой.

Жара снова вышла на промысел. Она голодной гиеной перебегала по улицам, обгладывая трусливые хвосты теней. Я распахнул дверцу и сел боком, свесив ноги на мостовую, закурил. Через час, когда солнце сверкающей палицей примется крушить затылки и лысины митингующих и подливать небесного огня в костер страстей на Площади, будет не до курева. Там уж — гляди в оба, готовь браслеты да «крокодиловы слезы»: дерутся здесь — будь здоров! Насмотрелся уже…

— Кто тут сегодня глотки дерет? — лениво спросил капрал, лузгая тыквенные семечки.

— Кажется, «Возрождение»…

— А, националы!..

Новая попытка вспомнить что-либо из «Краткого курса политологии» ни к чему не привела: не понимаю я, чем все эти неформалы отличаются друг от друга — названия однотипные, орут одинаково, и все — о благе народном. Сам черт ногу сломит! А в таком случае, не помешает и послушать — может удастся разобраться?..

— А ну, капрал, давай-ка, отлипай и устанавливай микрофон, а то неслышно ни черта!

— Точно! Аппаратура у них дерьмовая. А чего слушать-то?! — искренне удивился он. — Нам «хрусты» за это не платят. Вот если они морды бить начнут…

Я вдруг озлился: «Недоносок!.. Как в баре надираться — первый, а как дело делать?.. Господи, неужели больше некому служить Порядку, кроме таких подонков?! Что они могут наохранять?.. Не-ет, гаденыш, я тебя заставлю уважать Порядок!..»

Обернувшись к этому увальню в пол-оборота, коротким и резким ударом снизу я отправил всю горсть потных семечек ему в физиономию, дополнив их ощутимым тычком по челюсти. Капрал от неожиданности проглотил скопившуюся во рту шелуху, подавился и, выпучив глаза, вареным раком вывалился наружу.

Я снова повернулся к Площади, затягиваясь кисловатым дымом. Проперхавшись, этот засранец все-таки полез в багажник и, тихо матерясь, в пять минут привинтил и настроил микрофон-пушку, наведя его на трибуну посреди Площади. Я выбросил «бычок» и включил динамик…

— Братья и сестры! — высокий, статный человек, с головой будто облитой серебром, взял в руки микрофон.

Говорил он негромко, но с потрясающей, чеканной дикцией!

— Мы все — одно целое, один народ, один разум. И нас остается все меньше: втрое, чем было полвека назад! И потому я взываю к вам: опомнитесь, оглянитесь в своем справедливом гневе, на кого вы его направляете?.. Почему разучились отличать друзей от врагов?.. Обратитесь друг к другу: где имена наши?.. Прислушайтесь к речи своей: сколько в ней слов родных осталось?.. Всмотритесь в глаза детей ваших: много ли там добра и теплоты, коими славны были предки наши?.. Обернитесь вокруг: где города, дома, память наша?.. Оглянитесь назад: где история наша, книги древние?.. И каждый из вас содрогнется от ужаса и стыда за деяния свои, за слепоту свою. Остановитесь! Я призываю вас к единомыслию. Я призываю вас ко взаимопониманию!

У меня затекла нога от неудобного сидения, но я даже не попытался изменить позу: человек на трибуне задавал вопросы, а я не мог найти на них ответа! Мной овладела все та же странная уверенность, что оратор обращается именно ко мне. Его слова, как пальцы каратеиста, беспощадно и точно били по болевым центрам, парализуя тело, мозг, душу… Я вдруг ясно осознал, что никакая Школа, никакой Устав не помогут на них ответить, спросить тоже не у кого, да и нельзя! А отвечать нужно обязательно: от этого зависит что-то очень важное, как воздух, как свет, как жизнь?.. Но что?!..

— Это же Седой! Язычник! — просипел сзади капрал и испуганно затих.

И в тот же миг я узнал его: первый день, первая встреча в сквере, первый пеленг!.. Колдун!.. Мне стало страшно, как когда-то в далеком детстве: один в комнате и — темнота! Тогда спасало бабушкино верблюжье одеяло, а сейчас?..

Будто снежная лавина накрыла мозг и унесла с собой маленькие барахтающиеся фигурки мыслей и привычных, проштампованных образов. Ледяное безмолвие плотной пустотой заполнило голову.

А Седой продолжал все также размеренно и неумолимо разбрасывать в людскую пахоту тяжелые семена слов.

— Други! Феникс может возродиться из пепла, народ, если исчезнет, никогда! А потому я призываю вас: остановитесь, отрекитесь от обид сиюминутных, оглянитесь во гневе, дабы не навредить друг другу, а разглядеть врага общего, чтобы биться с ним за Будущее народа нашего!..

Внезапно, я не успел заметить — откуда, возле трибуны появились люди в желтых рубашках с красными повязками на головах. Они быстро оттеснили опешивших слушателей от помоста. На него взобралось четверо «желтых» представительного вида. «Миряне!» — догадался я, напряженно следя за их действиями. Один небрежным жестом перехватил у Седого микрофон, улыбнулся в толпу и вдруг заорал, насаживаясь:

— Кого слушаете, братцы?!.. Это же — сволочи! Фашисты! Они вам «тюльку» гонят, чтобы потом из вас кровушку пить, а вы и развесились?.. Сранье! Националисты вшивые! «Феникс восстанет, народ — никогда» — брехня! Человечество неуничтожимо! Оно вечно!!.. — он утер слюни, вздохнул и завизжал. — Что такое «народ»?.. Это жупел, выдуманный шовинистами и великодержавными стяжателями! Нет никаких народов! Есть Человечество! На всей Земле! Единое и неделимое! Только так цивилизация сможет выстоять против темных сил Природы! Да здравствует МИР! Единый! Вечный!!..

«Желтый» вдруг ахнул микрофон о помост и с разворота довольно профессионально ударил Седого под ложечку. Тот побледнел и согнулся пополам. Второй «мирянин» сделал быстрое движение коленом, от чего Седой дернулся и навзничь упал на помост, обливаясь кровью.

Секунду-две над Площадью висела недоумевающая тишина, а потом людское озеро вскипело разом в десятке мест, глухой грозный рев поднялся вместе с сотнями рук. У «желтых» откуда-то появились длинные черные палки, которыми они принялись очень умело обрабатывать противников. Стало ясно, что это хорошо спланированная провокация.

«Но кем?!.. Неужели «миряне» решились на месть за недавний разгром?!..»

Я уже протянул руку к радиофону, как неожиданно пискнул сигнал вызова.

— Седьмой, седьмой, отвечайте! Я — первый! — раздраженно звал голос Полковника.

Я перебросил тумблер:

— Здесь седьмой. На Площади — драка. Очевидно, провокация.

— Седьмой, кто зачинщики? — насторожился Полковник.

— Несколько десятков человек в желтых рубашках и с красными повязками на головах напали на участников митинга. Скорее всего — «миряне»: у их боевиков — такая же форма.

— Что вы намерены предпринять, седьмой?

— Конечно пресечь! — я был ошарашен вопросом. — Я…

— Седьмой! — из динамика зазвенел металл. — Приказываю вам не вмешиваться ни под каким видом! Вы поняли?.. Повторите!

— Не вмешиваться… То есть как?! — я не верил своим ушам. — Там же бьют безоружных! Дубинками!

— Вы меня поняли, седьмой? — лязгнул закаленной сталью Полковник.

— Так точно!..

— Выполняйте!

Динамик щелкнул. Язык моментально высох и превратился в наждак, я сглотнул. Ошалевшие мысли взвизгнули и принялись гонять чехарду.

«Дьявольщина! Абсурд!.. Это же — провокация на двести процентов! В Уставе ясно сказано: «…Инспектор обязан пресекать любые попытки…» тьфу!.. Какой Устав, дружище, если сам Полковник лепит такие приказы?!.. А добродетельные, лояльные «миряне»? За что они избили Седого?! Он же правду сказал, даже я это понял!.. Так какой же Порядок мне надо защищать? От кого?!.. И если «желтым» разрешили, то Полковник…»

Чехарда стремительно превращалась в скачки. Топот в голове заглушал крики на Площади. Я закрыл глаза.

«Трус! Слюнтяй! Немедленно прикажи прекратить избиение! Какой ты, к дьяволу, Страж? Не позорь отца!.. Что происходит?!.. Это невыносимо! Что мне делать?.. А что тебе дороже: твоя шкура или жизнь сотен людей, виновных только в том, что они думают иначе? Ну, Страж, решайся! Там же бьют твоих братьев, сестер… Но Полковник… К чертям такого Полковника! Ты должен сам думать, сам принимать решения, не по приказу, по совести — потому что иначе никогда не найдешь ни Колдуна, ни себя, ни собственной жизни! Ты не сможешь стать Человеком!..»

— Эй, Инспектор! — знакомый, глуховатый голос прямо над ухом заставил вздрогнуть.

Я судорожно дернулся назад, тело непроизвольно сжалось, нервы звенели на пределе. На месте капрала сидел Стойкий в своем зловещем комбинезоне и крылатом берете. Как всегда, волчья улыбка, а между колен — короткий черный автомат.

— Ты чего на меня уставился? Ты туда смотри, — Стойкий кивнул в сторону Площади.

Улыбка скверным гримом сползала с его лица.

— Или ты уже не Инспектор Порядка? Или побоище — это у вас в порядке вещей?

Я замотал головой, слова застряли где-то в глотке, на шее висел трехпудовый «кирпич», не давая выпрямиться, а взгляд упорно цеплялся за ногу в высоком армейском ботинке, торчавшую из-под машины позади Стойкого.

— Так, — подытожил он, — значит, мальчику погрозили пальчиком?..

Стойкий выдернул из гнезда радиофон, но в этот момент что-то изменилось вокруг, или во мне?.. Рука будто сама потянулась и забрала у Стойкого радиофон, «кирпич» исчез, голова стала предельно ясной, чехарда и споры прекратились мгновенно — я снова был одним человеком, но — другим!.. Это новое чувство оказалось настолько сильным и необычным, что я даже не смог ему удивиться — просто принял, как само собой разумеющееся — и решительно поднес к губам передатчик:

— Внимание! Седьмой на связи!.. Приказываю: прекратить беспорядки у трибуны! «Желтых» — в кутузку! Вперед!..

Стойкий одобрительно хмыкнул, спрыгнул на асфальт и посмотрел из-под руки на Площадь. Я — тоже. Там в нескольких местах образовались завалы из тел, попавших под дубинки и нун-чаки «мирян». Но со всех сторон к трибуне уже пробивались светлые клинья Стражей в полной экипировке.

Стойкий закурил, пару раз глубоко затянулся, по-солдатски, повесил автомат на плечо и повернулся ко мне.

— Спасибо, Инспектор! — он снова оскалился. — Штаны не забудь сменить!..

Стойкий исчез, будто сквозь землю провалился, хотя, по-моему, в данной ситуации провалиться должен был я. В голове воцарилась космическая тишина. Все было кончено: и на Площади, и… Думать тоже не хотелось. Я вылез из машины, выволок бесчувственного капрала из-под кузова и, запихнув его на заднее сиденье джипа, медленно побрел прочь…

Дверь мне открыл Седой. Он удивленно и настороженно посмотрел на меня. Левая половина его лица опухла и имела сиреневый оттенок, под глазом расплывался черно-синий кровоподтек, но держался Седой спокойно и уверенно.

— Что вам угодно, Страж?

— Я не Страж. Уже… А нужны мне вы, — я старался, чтобы голос не дрожал.

Уверенность в том, что нужно идти к Седому, что только он сможет, наконец, все расставить на свои места в этом сумасшедшем мире (и мире ли вообще?..) так прочно засела в мозгу, что я даже не попытался осмыслить ее.

— Можно войти?

— Прошу, — он отступил вглубь прихожей, щелкнул выключателем.

В ярком, «дневном» свете стало еще яснее видно, как жестоко его избили. Я не мог оторваться от огромного синяка в пол-лица и чувствовал, как стыд снова противно сжимает внутренности и скребется в горле. Сделав над собой усилие, я сказал:

— Я ищу человека под псевдонимом Колдун. Вы можете помочь найти его?

Седой нисколько не удивился просьбе, будто ожидал ее услышать — моя уверенность еще больше укрепилась от этого — и сделал приглашающий жест рукой в сторону комнаты.

— Прошу вас, располагайтесь, молодой человек, — мягко произнес он. Кофе? Тоник?

— Кофе, если не трудно…

Немного погодя, устроившись за низким журнальным столиком с кофейником и молочником, хозяин предложил:

— Расскажите подробней, в чем дело?

— Сегодня на Площади я возглавлял охрану митинга. Когда началась драка, я получил приказ не вмешиваться, но… нарушил его, отчасти, как мне кажется, даже не по своей воле. Сейчас я, как вы понимаете, уже не Инспектор Порядка… — я выжидательно замолчал.

— Зачем вам Колдун? — серые, проницательные глаза смотрели в упор.

— Я… слышал, что он помогает людям, попавшим в трудное положение…

— А вы считаете себя в трудном положении?

— В общем-то, да… до некоторой степени, — я немного растерялся от жестокого вопроса. — Да!

— Понятно. Пейте кофе.

Седой встал, поморщившись от боли, несколько раз прошелся по комнате, потом сел в глубокое кресло в дальнем углу, так что почти не стал виден.

— Вы сказали правду? — вопрос прозвучал, как выстрел.

Я заколебался: если признаться — блокировка и кома, как пить дать, а если — нет?..

— Почему вас называют «язычником»? — вместо ответа спросил я.

Он не стал повторять свой вопрос.

— Честно говоря, не знаю, — ответил, прихлебывая кофе. — Вероятно, за мои способности к ораторству, а может быть — за мысли, которые проповедую.

— Вы верите в то, что говорите?

— Конечно. Разве может человек убеждать других, если сам не верит? И потом: я говорю правду. Достоверную, а не официальную.

Он отвечал охотно, быстро, просто.

Слишком просто!

— А где гарантия ваших слов? Откуда такая уверенность в правоте? мне вдруг захотелось задеть его.

— Гарантия одна — честность. А уверенность идет от знания, она — в обладании информацией. Я знаю то, о чем говорю, и хочу, чтобы это же знали все люди. В том числе и вы.

Холодок подозрения скользнул между лопаток, но я сдержался.

— А если я не хочу знать?

Седой чуть подался вперед, словно пытаясь рассмотреть выражение моего лица. В комнате повисла странная неуловимая тишина — как короткое затишье перед шквалом в грозу. У меня возникло сильнейшее чувство опасности, или нет — раскрытия тайны, или нет — истины?!.. Я видел в глазах Седого борьбу настороженности и сомнения с желанием правды и радостью знания.

— Послушайте одну древнюю притчу, молодой человек, — заговорил наконец он. — Древние были намного мудрее, терпимей и дальновиднее нас нынешних… Жили когда-то три брата-близнеца. Покуда были живы их родители, не ведали они ни нужды, ни голода, ни холода — всего в доме было в достатке. Но вот пришел срок и похоронили братья родителей. Какое-то время жили они старыми запасами, но и они закончились, и тогда призадумались братья — как же дальше жить?.. И сказал один брат: «Пойду-ка я в страны дальние, погляжу как другие живут, поучусь у них уму-разуму, да и сам чего-нибудь им поведаю, глядишь — и польза всем какая выйдет!» Тут второй брат говорит: «А я останусь в доме родительском, буду землю пахать, за хозяйством присматривать, кров родной от обид стеречь, дабы детям и внукам было где жить, да что помнить!» А третий братец, самый ленивый, ничего не сказал, но про себя думку такую удумал: «Дураков работа любит, а я с миру по нитке насобираю, глядишь — и рубаху шить не придется!» На том и разошлись братья в разные стороны. Сколько времени прошло, сколько вод утекло — неведано, но только молва сказывает, что один из братьев и поныне здравствует у родного очага, большая и крепкая семья у него, дети здоровы, внуки работящие, хозяйство доброе, досмотр за ним строгий. Про другого говорят, нашел он в краю далеком, что за горами самыми высокими, у моря теплого, новую родину, почет и уважение у тамошних людей снискал за ум, доброту да любовь к труду всякому. А про третьего брата с тех пор кроме как про побирушку да прихлебателя замызганного, в рубахе с чужого плеча, никто и не вспоминает. Бродит он, сказывают, из города в город, из страны в страну, лопочет что-то на языках чужеземных, а свой-то помнит ли?.. Может и нашел бы себе пристанище наконец, да только вот лень, говорят, вперед его родилась, все чужими трудами прожить норовит, чужими заслугами прославиться, а кому ж такое по душе?..

Седой помолчал, отпил из чашки уже остывший кофе и закончил весьма неожиданно:

— Видите ли, с точки зрения постельного клопа венцом творения в природе является ходячий, саморазмножающийся бурдюк с питательной жидкостью, именуемый человеком.

Седой умолк и теперь лишь медленно, мелкими глотками допивал холодный кофе. Я тоже молчал: больше говорить было нечего, а вопросов — слишком много, чтобы успеть задать их. И все же я спросил, рискуя показаться совсем уж бестолковым юнцом:

— Так в чем же тогда, по-вашему, правда?

— В Знании. Я отдаю людям факты, информацию, сведения, а уж они сами должны решить: нужно ли это им.

Теперь — все. Дальше спрашивать было бессмысленно — возникший вновь в голове кавардак, окончательно запутал петлявшие ручейки мыслей — и весь привычный мир, в котором жил тридцать лет, вдруг повис перед глазами чудовищным миражом.

«А может все-таки этот мир — мираж?.. — попытался сориентироваться я. — И человек в кресле напротив — фантом, призрак?.. И Стойкий со своим черным автоматом и волчьим оскалом — бредовое видение сорвавшейся психики?.. И Светлая — прекрасный ночной кошмар?!.. Доктор, кажется, предупреждал, что при собственной сильной эмоциональной реакции возможна излишняя персонификация энерфанов, симуляция реальности. Неужели?!.. мысль вертела спасительным хвостиком где-то в недосягаемой вышине, и другая коршуном срезала ее на лету: — Но ведь этот мир — всего лишь восприятие, пересказ того, реального! Значит, и Стойкий, и Светлая, и Седой существуют на самом деле?!.. Тогда зачем же здесь оставили меня?!.. Господи, не дай мне сгинуть, помоги!..

Одинокая фигурка отчаянно пыталась найти опору, повиснув над краем бездны. Седой снова вышел к столику под лампой и сел на прежнее место.

— Вы больше ничего не хотите узнать?

Я проглотил остатки холодного кофе и поднялся.

— Н-нет, пожалуй. Хотя… Прощайте.

— До свидания.

Он смотрел на меня снизу вверх, но мне вдруг показалось, что это я превратился в жалкого карлика посреди гигантского зала, из сумрачной глубины которого медленно выплывало аскетичное лицо великана. Из глаз его струился неестественный белый свет, и волчья улыбка нехотя раздвигала тонкие бескровные губы, а на высокий чистый лоб откуда-то сверху вдруг съехал измятый черный берет с тусклой птичьей кокардой. Лицо все наплывало, а я становился все меньше. И когда из темноты, пониже его, вынырнуло рябое дуло автомата, я не выдержал и изо всех сил ударил себя кулаком по губам. Боль взрывной волной прокатилась по лицу и телу, и призрак, задрожав, рассыпался вокруг слюдяными чешуйками.

— Третья, — докатился чей-то истаивающий шепот, и я провалился в темноту зала…

* * *

Очнулся я в своей квартире, в кресле перед телевизором, гундевшим какой-то рекламой, мокрый и злой от страха и стыда, не сразу заметив, что вновь разговариваю сам с собой.

«Как же так?!.. Кто же я?!.. Страж Будущего?..»

«Какой ты, к дьяволу, Страж?! Мальчишка, слюнтяй!.. Чуть задницу зажгло, и побежал к умному дяде: защитите, помогите?..»

«…Полковника испугался, квази этого, или провала с Выходом?..»

«Нет… Не знаю!.. Со мной что-то происходит, важное, непонятное, а я не могу разобраться — что?..»

«Ничего, скоро разберешься! А вот чей ты теперь Порядок защищать будешь? Полковника или Седого?..»

Я вскочил, буквально сорвал с себя сразу ставшую ненавистной светлую форму, потом долго, с остервенением хлестал тело контрастным душем, пока кожа не взмолилась режущей болью.

Но и это не помогло. Упрямая мысль продолжала отбивать неистовую чечетку в воспаленном мозгу: «…трус, сопляк, предатель!.. сопляк, трус, предатель!..»

Не помогло и пиво. Я опустошил ящик в холодильной камере, замерз, осип, споткнулся на ковре, обрушил стеллаж с книгами и, озверев и расплакавшись одновременно, ударом о стену разнес в куски «щуп», подвернувшийся под руку.

А потом, упав ничком на тахту и чувствуя стремительно нарастающую внутри пустоту, я закрыл глаза и оторвал пальцем от нёба «косточку» адаптера…

— Не бойся!..

Она азартно лупит маленькими розовыми пятками лоснящиеся бока Крылатого. Ребенок и титан! Я тоже взбираюсь на жаркую, шелковистую спину своего скакуна. Мгновение — и мы летим с невероятной, но такой желанной скоростью в раскрывающийся бутон утра.

Первородное пламя Восхода пробуждается в колыбели Ночи от поступи наших коней. Вот оно отбросило покрывало, расшитое бисером звезд, потянулось, пронзая первыми лучами зазевавшихся сумеречных птиц, и поднялось одним мощным рывком во весь свой сказочный рост над присевшим от неожиданности горизонтом, вдохнув полной грудью пряный утренний ветер.

— Не бойся! — кричит моя Всадница, раскинув тонкие руки навстречу огненному молодцу. — Теперь ты нашел себя! Помнишь: три части — одно целое?.. Если не испугаешься, Восход пропустит тебя!

Все ближе горизонт, все явственнее горячее дыхание исполина. Заставляю себя, как в прошлый раз, выпрямиться на уверенной спине Крылатого, стараюсь не зажмуриться, пальцы судорожно стискивают бьющуюся гриву.

— Я иду-у! — кричит Она.

Гигантский конь сверхъестественным единым взмахом белоснежных крыльев посылает себя вместе со всадницей в ослепительную стену.

Все!..

Я чувствую, как мой Крылатый напрягает свои дивные мышцы, как сталью наливается подо мной упругая спина, и до боли сжимаю в пальцах гриву.

— Я иду, Светлая!..

Крик уносится назад с последним порывом ветра.

Восход принял меня!..

Интерлюдия вторая

Доктор услышал слабый шорох и поднял отяжелевшую от бессонницы голову. В дверях стоял белый как халат дежурный психокинетик, у него зримо тряслись поджилки.

— В чем дело? — резко и нервно спросил Доктор, холодея от предчувствия.

— Ва-ва-ва… — дежурный не мог справиться с прыгающей челюстью, ва-ваш подопечный…

— Ну?.. Что вы трясетесь, как невеста в брачную ночь? — сорвался Доктор. — Коротко и ясно: что случилось?

— Он умер, — выдохнул дежурный, повернулся и двинулся обратно по коридору механической походкой.

Сотня метров до экспериментального блока показалась Доктору многомильной, прокаленной солнцем дорогой на Голгофу. «Как?!.. Почему?!.. Где?!.. В чем?!..» — вопросы и вопросики, один бестолковей другого, прыгали и стучали как кости в стаканчике перед роковым броском. Тело за прозрачной выпуклой крышкой «саркофага» казалось таким же свежим и живым, как и раньше. В слабой надежде Доктор глянул на контрольную панель — увы! Все тридцать шесть датчиков вычерчивали ровные, как дорожки к кабинету Первого Друга, зеленоватые линии. Дежурный со смешанным выражением страха и сочувствия на бледном лице следил за его действиями и жадно курил в нарушение всех правил, непрерывно затягиваясь.

— Когда? — глухо спросил Доктор, буквально рухнув на место оператора.

— В двадцать три часа пятьдесят шесть минут, — психокинетик торопливо ткнул окурок в кадку с пальмой у окна и подошел к шефу, избегая смотреть в глаза. — Смерть наступила мгновенно, я… я ничего не смог сделать!..

— Так, — Доктор усилием воли привел, наконец, в порядок распрыгавшиеся мысли. — Какие-нибудь особенности?

— Да, — с готовностью зачастил помощник, — за несколько секунд до… катастрофы подопечный, очевидно, испытал сильнейший стресс, даже шок. Взгляните на его лицо, шеф.

Доктор резко поднялся и подошел к «саркофагу». Сквозь чуть запотевшее стекло на него смотрели широко открытые, посветлевшие от какого-то страшного потрясения глаза на красивом, но изуродованном чудовищной гримасой лице.

«Господи!.. Да что же ты, сынок?!.. Ведь все же шло отлично: ты даже от Выхода сумел уйти! Гениально простая адаптация: превратиться в самого себя! Я бы не догадался… Ты прошел все тест-подготовки, и матрица получилась практически идеальной. Я был уверен в тебе, в успехе. Что же произошло?.. Что могло так повлиять на твое сознание: страх? наведеные энерфаны? блокировка?.. А может коматозный шок от нервного потрясения?!.. Конечно! Глупец! Сразу не догадался, поддался этому паникеру!..»

Доктор бросился назад, к пульту, быстро набрал код воспроизведения Выхода.

На главном экране замелькали какие-то цветные пятна, потом будто сквозь туман проступила гигантская панорама восхода солнца. Изображение как-то странно дергалось, и несколько секунд Доктор не мог понять, где находится наблюдатель.

«Господи, да он же летит?!.. С огромной скоростью, на большой высоте! Но на чем?!..»

Изображение надвинулось, на миг на фоне колоссального, нестерпимо пылающего солнечного диска мелькнула темная фигурка: то ли всадника, то ли птицы. Она мгновенно растворилась в пламени восхода, а в следующую секунду жидкая плазма захлестнула экран и погасла.

— Ничего не понимаю! — Доктор уже не пытался скрыть растерянность. Это — не Выход! Что же его убило?!..

— Шеф, — очухавшийся помощник тыкал пальцем в монитор, — синхроблок энцефалографа выдал в этот момент глубокий дельта-ритм!

— Что-о?!.. Ты хочешь сказать, что Инспектора убил сон?!

Доктор буквально отшвырнул замешкавшегося психокинетика от монитора, впился глазами в экран.

— Но прибор… — оправдывался помощник у него за спиной. — Ведь глубокий же…

— А почему бы и нет? — Доктор почувствовал знакомый легкий зуд, охватывавший каждый раз, когда возникало интуитивное ощущение важности происходящего момента. — Правда, есть тут одно несоответствие: человек, умирая во сне, обязательно просыпается, если только он не сердечник, что к нашему волонтеру ни в коей мере не относится. Остается предположить нечто действительно феноменальное — наведенный сон!

— Гипноз матрицы?! — изумился помощник. — Фантастика!.. Но в таком случае, это означает, что Инспектора раскрыли? Где же тогда Выход?

— Действительно, неувязка: раскрыли, но не выкинули?.. — Доктор пристально смотрел на тело в «саркофаге». — Тогда остается только одно решение…

— Растворение! — суеверно прошептал психокинетик, пятясь от установки.

— Будьте вы прокляты! — сказал Доктор в пространство над «Психоконом» и резко обернулся к помощнику. — Быстро! Ставь камеру с телом на автономный режим, вызывай психометриков, и чтоб к утру программа реконструкции личности была у меня на столе! Ясно?

Психокинетик с готовностью кивнул и бросился к селектору. Доктор на ватных ногах вернулся в кабинет, сел в кресло и только тут почувствовал, что выжат как лимон. «Хотя бы час, один часок — или мне самому потребуется врач», — сказал он сам себе. Усталость чугунными лапами оперлась на плечи и липким языком лизнула веки. Пол под креслом дрогнул и превратился в морскую гладь, стены исчезли в зыбком танце испарений, а с люстры с криком сорвалась стая чаек и унеслась за горизонт. Откуда-то сбоку показался океанский красавец-лайнер, весь в солнечных орденах и в ожерелье из флагов. Могучий корабль неспешно продефилировал перед Доктором, выпустил облако ватного пара, превратился в видеофон и замурлыкал вызовом.

Доктор открыл глаза. Океан исчез. Видеофон, действительно, мурлыкал, подмигивая красным глазком индикатора. Машинально Доктор ткнул клавишу ответа и лишь тогда удивился: кто же может звонить в столь неурочное время?

— Приветствую, друг Доктор! — Советник будто и не ложился спать: свеж, бодр, в официальной «тройке» и с неизменной трубкой в руке.

— Чему обязан столь поздним визитом? — Доктор был неприятно озадачен и не скрывал этого.

— У вас, кажется, неприятности? Или я ошибаюсь?.. — без обиняков начал Советник.

Злость и раздражение моментально вытеснили из головы остатки сна: «Неужели помощничек?! Прохвост этакий!.. Ну, да что теперь, придется отдуваться…»

— Интуиция вас не подвела, — холодно сказал ученый. — Возникла небольшая проблема, но утром уже все будет в порядке.

— Полноте, Доктор, — Советник на экране выпустил струю дыма. — Вы прекрасно поработали, создали принципиально новую, я бы сказал, гениальную установку, сделав важный вклад в развитие отечественной науки, который, разумеется, будет должным образом отмечен и оценен народом и Правительством. А неудачи… Что ж, не ошибается тот, кто ничего не делает! Не так ли? Ваш «Психокон» вполне оправдал наши надежды. Думаю, после небольшой доводки он пойдет в серию — заказов поступает масса! А вам лично я уполномочен предложить новое, очень срочное правительственное задание. Жду вас через два дня у себя.

— Постойте! — ученый был потрясен, нет, подавлен. — А кто же…

— Да, — «вспомнил» Советник, — все материалы передайте вашему талантливому помощнику. Думаю, он справится. Всего доброго!

— Погодите! — Доктор отчаянно вцепился руками в видеофон, будто схватил за грудки этого молодого, подающего большие надежды негодяя. — Так же нельзя… Вы не имеете права!..

Но экран уже погас, унося с последними электронами все планы и мечты ученого. Это был нокаут, крушение всего, чему отдал многие годы жизни, из-за чего не спал ночами, не женился, не имел детей, сына…

Доктор тяжело поднялся, окинул взглядом кабинет, погасил лампу и вышел в коридор. Проходя мимо экспериментального блока, мельком глянул сквозь полупрозрачную дверь — там уже суетилось несколько человек из дежурной группы, выполняя его задание (последнее?) — и никем не замеченный покинул Институт…

РОЖДЕНИЕ

Меня не было. Я не ощущал себя каким-либо конкретным человеком. Состояние более чем странное! Нет, знал, что я — Инспектор, что мне двадцать девять лет, что я — мужчина, наконец!..

И все.

Представить себя физически, какой я есть, не удавалось. Мало того, я был уверен, что и места, где я в данный момент находился, тоже не существует, в реальном виде.

Я медленно плыл — не шел и не летел — в плотной, но в то же время абсолютно неосязаемой среде. Причем, опять-таки, не сам и не по течению, поскольку течения тоже не было. Просто ощущение движения. И полная темнота. Даже цветных пятен — фотопсий — не было.

Сколько это продолжалось, я определить не мог, но в какой-то момент черный кисель вокруг наполнился шорохами, дыханием, шепотом. Возникло ясное чувство присутствия множества людей.

— Други! Братья и Сестры! — раздался очень знакомый, как мне показалось, хорошо поставленный голос. — Я призвал вас, чтобы обрадовать доброй вестью: еще один из потерянных братьев наших вернулся к Роднику!

Одобрительно-восхищенный гул мирной лавиной сошел сразу со всех сторон, заполнив невидимую чашу, на дне которой оказался сейчас я. Впрочем, никакого дна и чаши не существовало, просто сознание истово стремилось найти, пусть условно-абстрактную, точку отсчета.

— Скажи, брат, ты хочешь и дальше защищать Порядок? — спросил голос.

Я почувствовал, что могу отвечать, хотя не имел ни рта, ни языка. Слова рождались прямо во мне, в сознании.

— Теперь — нет, — я был уверен в ответе. — Я не могу защищать то, чего не существует. Порядок, уничтожающий все человеческое, это — хаос и смерть.

— Кем же ты хочешь стать? — донеслось будто бы с другой стороны, а может быть один голос уступил место другому?..

— Защитником Будущего. Будущего моего народа.

Второй ответ явился так же быстро, спокойно и уверенно, как и первый. И другого также не существовало.

— Кто такой Стойкий? — спросил третий, молодой, решительный и тоже странно знакомый.

— Он — плоть моя.

— Кто такая Светлая?

— Она — сила моя.

— Кто такой Седой?

— Он — дух мой!

— Ты не ошибся, брат?

— Нет. Я узнал их…

Вопросы стрелами впивались в меня, но я не чувствовал боли, только радость. Радость прозрения, радость свободы, радость любви!..

И вот прозвучал вопрос, которого я ждал и боялся.

— Ты нашел Колдуна?

— Я ищу его.

Ответ родился раньше, чем я смог обдумать его, и оказался единственным и честным. Другого просто не было!

— Зачем? — продолжал допытываться первый голос уже более мягко. — Или ты хочешь достигнуть своей прежней цели, указанной Порядком?

— Нет. Теперь это только моя цель, — я постарался подобрать слова как можно тщательнее. — Я хочу увидеть его, хочу спросить: почему так страшатся его те, кто создал Порядок? Может быть он знает нечто такое, что в состоянии погубить их? И если он — обычный человек…

— Он не обычный человек, — перебил молодой голос. — Но скажи: когда ты его увидишь и задашь вопросы, и получишь ответы, что будешь делать дальше?

— Я предложу ему свою помощь, и дружбу — если он захочет принять ее. Он поймет меня.

Наступила минутная тишина. Казалось, невидимые судьи мои колеблются в принятии окончательного решения, но я сказал им все, что хотел, что обдумал и понял за те бесконечные дни — или часы? или годы? — которые провел здесь, в этом странном, но ярком, живом и одновременно несуществующем мире. А может — наоборот: и тот мир, в котором прожил всю свою недолгую жизнь всего лишь мираж, страшный летаргический сон, бредовое порождение больного сознания?!..

Память инстинктивно напряглась, силясь воспроизвести в подтверждение здравого смысла хоть какие-нибудь картины или эпизоды из той жизни и… не смогла! Застарелый страх рваной бледной тенью метнулся было из своей берлоги, стремясь накинуть на усталое сознание непроницаемый капюшон забвения, но вдруг, словно ослепительный болид над темной равниной, мозг пронзила мысль. Не моя и не чужая, абсолютно новая и предельно простая, а от того еще более великая и сильная. Она звенела и пела сразу многими голосами, знакомыми и незнакомыми, мужскими и женскими, молодыми и старыми; она не была чьей-то конкретно, но и общей, ничьей — тоже. Больше всего она походила на колоссальное панно с прекрасным, мозаичным орнаментом, из которого без ущерба нельзя вынуть ни одной звездочки. И моя, только что народившаяся, еще не разгоревшаяся по-настоящему, тоже была вплетена в него прочно, навсегда.

«Народ, осознающий себя как единое целое, обретает и Единый Дух, встающий на страже его Будущего. И рождение нового человека, как новой частицы единого сознания народа — всегда праздник, ибо укрепляет Дух и приближает Будущее. Когда человек, умирающий в пустыне от жажды, находит родник, он рождается заново — ты нашел свой Родник! Все, что с тобой происходит — твое рождение. Твоя жизнь — настоящая, нужная, единственная только начинается. Сейчас! Здесь!..»

И в миг, когда эта мысль огненным крылом смахнула бледный капюшон, превратившийся в мелкие серые обрывки, истаявшие прошлогодним снегом, прозвучал единый, слитный, могучий голос:

— Я приветствую тебя, Брат! Ступай и пройди последний отрезок пути. Друзья проводят тебя!..

И я увидел, как непроницаемый мрак, клубясь, расступился широким, бесконечным — показалось — коридором, и почувствовал, что вновь могу двигаться, хотя по-прежнему не видел своего тела, и осознал, что рядом стоят они — Плоть, Сила и Дух, три части, создающие единое целое Человека!

И тогда я шагнул в этот светлый коридор к ослепительно-далекой точке — выходу в Жизнь. Я знал, что расстояние обманчиво, и путь не будет долгим, если не совершить ошибки, но он необходим и ошибка тоже возможна, потому что не сделано еще что-то очень важное и для меня, и для всех.

Мои друзья неслышно двинулись следом, словно давали мне полную свободу поступков, словно заранее были уверены в правильности принимаемых мною решений.

Звуков по-прежнему не было, но и тишины — тоже! Будто легкий, прозрачный звон, как мартовская капель, отскакивал от чуть вогнутых стен коридора.

— Что это? — спросил я, указывая на круглые одинаковые окна по обеим сторонам.

— Мы находимся в одной из галерей Единого Сознания, — сказала Светлая. — Это — входы в души людей.

— Обрати внимание, — заговорил Седой, — одни души яркие, открытые. Но встречаются и черные, замкнутые — преступников и предателей. Народ изгнал их из Единого Сознания.

— Они погибли?

— Да, большинство, — ответила Светлая. — Душа не может существовать в одиночестве, она погибает первой, потом — человек. Остается лишь телесная оболочка. Она может жить долго, но это уже не важно…

— Помню, ты говорила о том, что эти люди уже наказаны и нет смысла наказывать их снова? Но ведь бывают же случаи…

— Второго рождения? — подсказал Седой. — Конечно. Но для этого необходимо пройти очищение, не испугаться пламени Восхода. А это может далеко не каждый, хотя шанс дается всем.

— А можно заглянуть в эти окна?

— Зачем? — искренне удивилась Светлая. — Там же не твоя жизнь.

— Обрати внимание на мутные входы, — подал голос Стойкий. — Эти люди заблудились в жизни, потеряли свой Родник, но не оставили надежды снова найти его.

— И что? — не понял я.

— Ну, ты же еще не выбрал себе новую жизнь?..

Я уловил в его голосе скрытую иронию, и она мне не понравилась. Тем не менее, я подошел к ближайшему мутному окну и заглянул. Против ожидания оно оказалось прозрачным, лишь легкая дымка вилась по краям.

В маленьком кабинете за столом сидел худой, усталый человек. Перед ним стояла потрепанная пишущая машинка со вставленным листом, на котором было напечатано одно слово — «Воспоминания». Человек ерошил белые курчавые волосы и, не отрываясь, смотрел на чистый лист…

Я перешел к другому окну.

В уютно обставленной комнате сидели двое. Она — под торшером, с вязанием на коленях, маленькая, улыбчивая — счастливая, а он — в кресле перед телевизором, с кипой газет у ног, сонный, обрюзгший — равнодушный. Толстый кот спал, свесив лапы, на стеллаже среди безделушек, а в дальнем углу стоял полузакрытый пыльным халатом станок художника с натянутым серым холстом…

— Не нравится? — хмыкнул сзади Стойкий. — Им самим тошно, а ничего не поделаешь. Человек должен сам найти свой Родник, или же, если кто-нибудь пустит его к своему, захочет прожить его жизнь…

— Разве нельзя подсказать ему, вывести из тупика?

— Ты возьмешься? — спросил Седой. — Впрочем, будет еще хуже: он уверует в поводыря и окончательно заблудится, как только тот отойдет в сторону. Единственная возможность: войти в его жизнь, отдать ему свой Родник. Пойдешь?

Я промолчал. Я не готов был ответить, но почувствовал, что-то очень важное ускользает, не дает осмыслить себя. Что?..

И вдруг!..

— А мой отец, он тоже прошел очищение? Он нашел свой родник?

— Да…

— И… кем же он стал после рождения?

Вопрос был задан, но ответ завис между нами, как бомба-лягушка, не падая и не взрываясь, потому что осколки должны были поразить и отвечающего (почему молчал?), и вопрошающего (где был раньше?). Собственно, я догадывался, каков будет ответ, но одно дело — догадки, а другое…

Бомба взорвалась.

— Он стал Защитником Будущего. Будущего своего народа.

Тогда я повернулся к ним, моим друзьям, неразрывным частям меня самого, и они смотрели на меня, каждый по-своему, но все — с надеждой. На что?.. Неужели они еще не поняли, что я все решил?!.. Да и было ли оно, другое решение? Конечно, это, вроде бы, благородно: войти в чужую жизнь и ради общей великой цели повести ее своим путем, дабы не пропала втуне, не растратилась на пустяки и бесплодные скитания. Но — ей-ей! — запашок от всего этого больно нехороший! И знакомый! Уж очень здесь Порядком отдает, от которого уходим. А нужен ли он, даже такой?.. Выравнивание под планку, пусть высокую и чистую? Человек должен сам найти свой Родник. Никто не может лучше него знать: в чем же его предназначение!

Тут я сообразил, что сам себе противоречу, и усмехнулся. Значит, третье!.. Ни я, ни они, вообще никаких рецептов и подсказок — только сам! Справишься, значит ты чего-то стоишь, не зря живешь, значит и всем остальным, братьям и сестрам твоим — польза. А иначе…

Я облегченно вздохнул и сказал:

— Прощайте, други мои! Спасибо за помощь. Я помню о вас.

— Почему «прощайте»? — откликнулся Седой. — Ведь мы — это ты. Отныне и навсегда. Только не забудь нас и никогда не теряй. Светлой жизни!

Они вдруг стали все быстрее и быстрее отдаляться, сливаясь в одну сияющую, такую знакомую фигуру, и я понял, что лечу к той ослепительно далекой точке в конце галереи, к выходу в свою жизнь…

Кода

Доктор проснулся от предчувствия. Такого с ним еще никогда не было. Он совершенно ясно представлял, что должен что-то сделать и именно сейчас, ночью, потому что утром его просто не пустят в Институт. Но что?.. Ответ не приходил: либо остался во сне, либо ждал в лаборатории.

Не зажигая света, спотыкаясь о мебель и истово шепча ругательства пополам с молитвами, Доктор оделся и выскользнул из дома через пожарный ход, дабы не разбудить Стража, выполнявшего роль швейцара у парадного подъезда.

Сонная громада Института встретила Доктора гулким эхом коридоров и тихим шипением пневмолифта. Кодовый замок чавкнул, будто пробуя на зуб личную карточку ученого, и тот облегченно вздохнул: пронесло! Шифр еще не был удален из памяти сторожевого компьютера. Бронеплита беззвучно скользнула в стену, и Доктор осторожно шагнул в синий полусвет бактерицидных ламп лабораторного отсека.

«Саркофаг» оказался открытым. Рабочая панель «Психокона» жмурилась контрольными индикаторами, шелестел дисковод компа, посвистывал кондиционер в дальнем углу помещения. Взглянув на пустое ложе, Доктор даже не удивился: он видел все это сегодня, во сне. Подойдя к пульту установки, он медленно опустился в кресло оператора. По дисплею бежали шустрые, короткие строчки. «Тест-программа для Входа», — машинально отметил про себя Доктор.

— Здравствуйте, учитель!

Инспектор тоже подошел к пульту, сел в соседнее кресло, положив руки на клавиатуру.

— Вы не рады нашей встрече?

— Рад, сынок, — ученый сухо сглотнул, — я почти был уверен…

— Что я жив?.. Да, учитель, все оказалось не так, как вы предполагали, — Инспектор набрал команду ввода внешней информации. — Меня раскрыли моментально, в первый же час, нет, даже раньше, при Входе.

— Почему же не произошло растворения? — вопрос причинил зримое страдание ученому. — Или я ошибся?!

— Увы, учитель! И мое появление — тому доказательство.

— Зачем же ты вернулся? Каким образом?

— За вами, учитель. Я предлагаю вам сейчас, без обсуждения деталей уйти туда по одной простой причине: гениальный ученый не имеет морального права служить во благо народа у Власти, отбирающей это благо народа! Вы согласны?

— Да… — Доктор сделал над собой еще одно усилие, стремясь ухватить ускользающую мысль. — А как же Колдун?

— В данном случае, Колдун — это я, — улыбнулся Инспектор, — точнее, одно из его воплощений. А вообще-то у него их примерно семьдесят миллионов, судя по последней переписи…

— А?!..

И тут Доктора озарило! Он мгновенно понял все: и просчеты, и легкую Охоту, и самую главную ошибку — Вход! Его попросту не существовало! Конечно!.. Невозможно проникнуть в чье-то конкретное сознание, можно лишь войти в Единое Сознание целого народа, да и то, если он того захочет. В белый свет как в копеечку! Господи, не обессудь!..

— Ну, так как, учитель, убедил я вас?

— А?.. Да, сынок, — осознание собственного «я» возвращалось какими-то рывками, словно не хотело больше торчать в этом бренном, уставшем теле. Но куда же я… после?..

— Это уж вы там сами решите, дело не сиюминутное, уверяю вас, но стоящее!..

Доктор встал, медленно обвел взглядом лабораторию, «Психокон» и направился к «саркофагу»…


home | my bookshelf | | Найти родник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу