Book: Надежда патриарха



Надежда патриарха

Дэвид Файнток

Надежда патриарха

Часть первая

Июль, год 2241-й от Рождества Христова

1

– …И вот «Галактика» перед нами. Это совершеннейший из когда-либо строившихся космических кораблей – поистине венец межзвездных устремлений человечества. И мы собрались здесь, чтобы…

Я осторожно устроил поудобнее свою больную ногу. Привлекать внимание направленных на трибуну голографокамер не хотелось. Прямо передо мной была широкая спина адмирала Дубровика. За ним виднелись лица собравшихся на церемонию лондонцев. Слева от меня лучезарно улыбался Дерек Кэрр.

Да уймется ли наконец этот старый Дубровик? Как Генсек ООН и номинальный Главнокомандующий Вооруженными Силами Объединенных Наций я был выше его по званию. Например, мог запросто зажечь красный свет перед его кандидатами на отправку в Лунаполис. Впрочем, я и так в последние годы многовато путался под ногами у Военно-Космических Сил ООН и в эти дни старался держать себя в узде – без нужды никуда свой нос не совать. И все же в толпе высокопоставленных шишек и чинуш, терпеливо внимавших адмиралу, находилось немало и достойных офицеров. Они заслуживали продвижения по службе, причем благодаря их личным качествам, а не связям в верхних эшелонах власти.

Среди военных в однообразной синеватой униформе и гражданских в накрахмаленных белых рубашках было и несколько обозленных патриотов нашей праматери-Земли. Им не нравились недавно добившиеся независимости колонии у далеких звезд. Раздосадованные, эти деятели считали, что я смотрю на происходящее сквозь пальцы. Среди этих недовольных могло оказаться и несколько откровенных фанатиков, хотя в целом такие упертые личности для ВКС являлись большой редкостью. Без всякого сомнения, здесь было немало и тех, кому все на свете, что называется, по барабану. Лишь бы никто не угрожал отнять у них насиженные теплые местечки.

– …не далее как 250 лет назад человечество совершило первый дерзкий прыжок в космос, и сколько с тех пор ярчайших личностей, сколько различных организаций участвовали в осуществлении важных проектов, служащих интересам всего нашего общества!

Еще бы они не участвовали, подумалось мне, – при таких-то баснословных прибылях! А вот постройка «Галактики» была ошибкой. Я попросту не смог устоять перед безграничным энтузиазмом Адмиралтейства. К тому же сенатор Боланд вместе с Земельной партией – нашей оппозицией в Генеральной Ассамблее ООН – пообещали дать «добро» бюджету ВКС в обмен на выгодные строительные контракты для своих людей. Требовались же нам корабли альфа-класса, вроде первого – «Гибернии», – на котором я летал командиром. А неуклюжие и дорогие гиппопотамы вроде «Галактики» нам были ни к чему.

Через голову моей жены Арлины я криво усмехнулся старому другу Джеффу Торну, который разделял мои дурные предчувствия.

Да, «Галактика» вкупе с «Олимпиадой» и их стоявшими на стапелях сестричками помогли бы заселять новые колонии, но ведь человечество осваивало дальние планеты уже без малого двести лет, и все они нуждались в помощи. А я сомневался, что милой сердцу Дерека Кэрра колонии на планете Надежда поможет отправка туда такого гиганта, как «Галактика».

Я взглянул на огромный голографический экран, едва ли не весь занимаемый кораблем непомерно больших размеров. Сверкая огнями, «Галактика» плыла высоко над нами и уже отделилась от орбитальной станции, близ которой и обретали крылья Военно-Космические Силы.

Я покачал головой. После давней неудачи с «Веллингтоном» нечего было и думать о такой приемке кораблей и собирать по этому случаю толпы народа. Тогда же, после нападения космической рыбы, мы едва ноги унесли. Теперь и в помине не было тех космических пришельцев, они стали жертвами «кошачьих концертов» – изобретенных мною станций-приманок. Зато с тех пор темными ночами мне нередко слышался укоряющий глас Господа, и я думал – не добавить ли к длинному перечню моих грехов еще и геноцид.

– …Разве мог даже Генсек Сифорт вообразить двенадцать лет назад, когда начинался второй срок его пребывания в этой должности, когда мир сотрясали бунты беспризорников и человечество еще не оправилось от атак ужасающих космических рыб, борьбе с которыми он отдал столько сил…

Мое дыхание перешло на сип. Супруга предостерегающе ухватила меня своими длинными пальцами за локоть.

Я хмуро взглянул на нее:

– Лизоблюд несчастный! А ты слышал, что… Жена наклонилась ко мне. По лицу Арлины скользнула улыбка, и, казалось, морщинки вокруг ее, все еще ярких, голубых глаз расправились:

– Сожми губы, Ник, по ним все можно прочитать.

– Ради бога, пускай читают. Я… – До меня внезапно дошло, что я делаю. Я прикусил язык и принял благопристойный вид.

Слева от меня кто-то кашлянул – может, это был смешок. Я стрельнул глазами в Дерека Кэрра. Мой стальной взгляд испепелил бы его, будь он гардемарином, но, к сожалению, эти времена миновали несколько десятилетий назад. У моего старого друга тоже был пронзающий, как лазер, взгляд. Обзавелся он им, когда стал первым лицом на планете Надежда, и теперь мне не удалось вывести его из равновесия.

– …С ее необъятными грузовыми трюмами, с экипажем в восемьсот человек, берущая на борт три тысячи пассажиров, «Галактика» будет утверждать власть Объединенных Наций и достойно представлять их в разбросанных на просторах Вселенной колониях и в самых дальних уголках…

Дерек наклонился ко мне:

– Его несет и несет.

Я повернулся к Джеффу Торну и шепнул ему:

– Слыхал? Политику теперь делают болваны. И правда «утверждают власть Объединенных Наций». Как будто нам сейчас без военных кораблей не поладить с собственными доминионами.

– С некоторыми можно и поладить. – Он поднял руку, чтобы предупредить мои возражения. – Думаю, Дубровик на этих делах собаку съел.

– …Итак, по случаю приемки космического корабля «Галактика» я имею честь представить его превосходительство Николаса Эвина Сифорта, Генерального секретаря Организации Объединенных Наций. – Повернувшись ко мне, адмирал расплылся в улыбке, словно малыш, ждущий родительской похвалы.

Послышались одобрительные аплодисменты. Они волной прокатились по залу, кондиционеры в котором этим жарким днем лондонского лета работали на полную мощь.

Я взялся за трость с серебряным набалдашником и с ее помощью поднялся со своего стула, устало и вместе с тем заговорщицки подмигнул Арлине.

– Ну что, отправить Дубровика в отставку прямо сейчас? – проговорил я полушутя, полусерьезно.

Ее губы слегка шевельнулись:

– Конечно, дорогой. Земельщикам на следующих выборах только и не хватает кандидата-мученика.

Я вздохнул и заковылял к ожидавшим меня микрофонам.

– Садимся, – сказал в ларингофоны Марк Тилниц, начальник моей службы безопасности.

Наш вертолет сел точно в центре креста на посадочной площадке Академии Военно-Космических Сил в Девоне.

Тилниц был сотрудником следственного отдела ООН. Генерал Доннер прибыл из Генерального Штаба Вооруженных Сил ООН, Карен Варне – из флотской разведки, другие секретные агенты – из нью-йоркской полиции. Странная система, но благодаря ей к охране Генсека ООН могли приложить руку разные службы, соперничество между которыми ко всему этому и привело, а ни о какой преторианской страже не могло быть и речи.

Под унылым девонским солнцем я стал сходить по трапу. Охранник был весь ожидание, он парил где-то рядом с моей рукой, готовый в любую секунду меня подхватить.

– Что, выгляжу таким немощным? – едко осведомился я. Возможный его ответ меня, пожалуй, немного страшил. – Дай-ка я сам. Арлина? Я здесь. – Я протянул руку.

Выбравшись из входного люка, она начала осторожно спускаться по ступенькам.

– Что-то случилось, Ники? Ты в последнее время не в себе.

– Ничего, все в порядке. – У меня заболело колено. – Ненавижу эти публичные церемонии.

Я сделал над собой усилие и улыбнулся начальнику Академии Хазену, спешившему нас поприветствовать. Вертолеты и реактивные самолеты, которые обеспечивали нам то ли эскорт, то ли защиту, наконец растворились в небе.

Вообще-то охрана сопровождала меня повсюду. Но уже в первый срок моего пребывания на посту Генсека ООН я запретил охранять меня в Академии ВКС и на земных базах Военно-Космических Сил. Я бы ни при каких обстоятельствах не позволил Тилницу и его разношерстной команде подумать, что нуждаюсь в защите от Военно-Космических Сил, служба в которых была еще так свежа в моей памяти. По территории Академии я собирался ходить безо всякой охраны, если не считать начальника заведения и его подчиненных. Помимо всего прочего, Академия отнюдь не являлась лагерем, вход в который распахивался перед любым желающим.

Я осмотрелся. Территорию Академии окружал высокий металлический забор с контрольно-пропускным пунктом. Кадеты и служащие, как всегда, ухаживали за тутовыми деревьями и можжевельником. Высокие клены отбрасывали густую тень.

Когда-то девонская Академия была построена далеко от города, но магазинчики и пабы сами скакнули поближе и теперь всегда были к ее услугам. В то же время ее здания стояли довольно далеко от забора, среди густой растительности, и это давало хоть какое-то ощущение отторженности.

Мы с Арлиной едва улизнули с грандиозного приема, последовавшего за тем, как я благословил «Галактику», и у меня все еще болели челюсти от лучезарной улыбки, которую мне приходилось там носить на лице. Правда, стоя среди приветствовавших меня чиновников, я сумел перекинуться парой слов с Дереком Кэрром, пока он не успел выйти и вновь присоединиться к торговой делегации планеты Надежда. Я собирался повидать его еще разок, когда вернусь в окрестности Вашингтона.

– Рад приветствовать вас, господин Генеральный секретарь, – приблизился к нам Хазен. Лицо у него было с красными прожилками, из-под синей флотской униформы выпирало брюшко, в волосах заметно пробивалась седина. Тем не менее он силился выглядеть значительным.

Я отсалютовал ему в ответ:

– Взаимно.

На сердце у меня чуть-чуть потеплело. Все-таки Девон был моим домом. Но тут же я нахмурился: был моим домом, пока я, после моего предательства, не потерял на него все права. Я поспешил сосредоточиться на чем-нибудь другом. Следовало мне раньше думать, когда я совершал свои проступки. А теперь только Господь Бог мог меня простить, и то не обязательно.

Пока мы шли по такой знакомой мне дорожке к зданию администрации, я критически осматривал начальника Академии, которого до того видел лишь однажды, на одном из приемов. Несмотря на то что вся моя жизнь была посвящена ВКС, я никогда не мог и мечтать, чтобы запретить Адмиралтейству назначить начальника, которого я толком не знал. Со времен восстания беспризорников я больше занимался гражданскими делами и укреплением нашей экономики.

Я откашлялся:

– Вы знакомы с миссис Сифорт, я полагаю? – Арлине были хорошо известны мои привычки, и, пока я размышлял, она неплохо поддерживала разговор. Бывший офицер, жена знала Академию не хуже меня.

Мы медленно шли мимо владений начальника Академии, где когда-то находился мой кабинет, и вдоль казарм, которые в кадетские годы были моим домом.

Мои помощники успели предупредить начальника Академии о пожеланиях Генсека, и он не стал нарушать привычный распорядок жизни кадетов и отрывать их от занятий ради встречи высокого гостя. Так или иначе, во дворе было почти безлюдно. Обычно здесь сновали туда-сюда толпы кадетов, выполняя какие-то поручения или, в качестве наказания, тщательнейшим образом выстригая газоны.

Хазен словно прочитал мои мысли:

– Я отменил все работы во дворе, господин Генеральный секретарь. – Он поднял глаза к небу. – Прошу прощения, надо было мне поставить тенты для защиты от солнца.

– Мне никакие навесы не нужны, – презрительно усмехнулся я, но тем не менее ускорил шаг.

– До конца недели у нас радиационное предупреждение, несмотря на защитные рассеиватели. Если гамма-излучение будет выше нормы, я отправлю большинство наших красавчиков на Фарсайд.

Корпуса Лунной Академии находились на обратной стороне спутника Земли. В этих муравейниках наши кадеты проходили практику.

– Чем позже – тем лучше.

– Они тоже так говорят, – пожал плечами он. – А вас-то в свое время разве держали здесь взаперти, в четырех стенах?

– Это было полстолетия назад. – Я принял серьезный вид. – Сейчас совсем другие времена. – К моему облегчению, мы подошли к дому начальника Академии. У меня буквально ноги подкашивались, к тому же Арлине было вредно находиться под таким палящим солнцем.

– А как тут Грирсон? – Я воззрился на воина через большой стол из красного дерева.

Сержант М'бово сказал, что мальчишка у себя в казарме.

– С ним все в порядке, настоящий трудяга, сэр. Все еще горит желанием попасть в этот Космофлот.

«Кадет весь отдает себя Космическому Флоту», – любили повторять в Академии. И эти некогда высокопарные словечки постепенно ужались до пренебрежительного «Космофлот».

– Ему ведь только пятнадцать. – Голос Арлины исполнился нежности. Сам я порой жестковато держался с курсантами-салагами, а ей всегда хотелось быть с ними более мягкой. На нашего сына, Филипа, она оказывала даже большее влияние, чем я. Конечно, став юношей, и он понял, что терпение Арлины имеет свои пределы. И переходить их не следовало – иначе оставалось уповать лишь на Господа Бога.

Не так давно, когда Филип подрос, мы с Арлиной серьезно задумались о том, не завести ли нам еще детей. Но все эти мои хлопоты на службе… Я вздохнул. Все долгое время моего пребывания на высоком посту подчиненные не отходили от меня ни на шаг, словно только я мог дать им верный совет или предостеречь от ошибки. А я в ответ многих из них спровадил на тот свет.

– Господин Генеральный секретарь? – Хазен, с папкой наготове, застыл в ожидании.

Я снова переключился на наше заседание:

– Очень хорошо, посмотрим.

Я положил его папку в стопку «нерешенных» дел. Хотя на столе перед каждым сиденьем помещался дисплей, на флоте чтили традиции. Так, на каждого кандидата в кадеты заводилась старомодная папка с бумагами.

Мой визит в Академию объяснялся двумя причинами. Во-первых, Девон являлся одним из немногих мест – за исключением нашего с Арлиной дома, – где мне не досаждали вездесущие журналисты. Территория этого учебного заведения считалась закрытой, и горько приходилось тому вертолету, который осмеливался туда залететь.

Другой мотив моего посещения Академии был более сложным. Некогда, будучи ее начальником, я отобрал нескольких кадетов для особых заданий. Из этой затеи ничего не вышло, и все они сложили головы во время одной из моих бессмысленных причуд. Однако мои преемники не учли того печального опыта, и традиция продолжалась.

Несколько лет спустя, когда я вернулся к общественной жизни в качестве сенатора, а потом и Генерального секретаря ООН, меня вконец достала пустопорожняя болтовня моих помощников-политиканов, и я стал подыскивать себе адъютантов помоложе. Я набрал свежеиспеченных гардемаринов, только что выпущенных из Академии, – но, к моей досаде, немного поварившись в политической кухне, они сделались столь же несносными, сколь и их предшественники.

Тогда мне пришло в голову, что надо отбирать их еще в пору учебы в Академии, пока они не стали гардемаринами, и затем – за небольшим исключением – посылать их на годик-другой на космический корабль. Я надеялся, что потом, когда им предложат должности в администрации ООН, они хотя бы будут помнить о флотских традициях и дисциплине. Большинство действительно о них помнили, особенно если не задерживались у меня слишком долго. Мой нынешний адъютант, Чарли Витрек, был хорошим парнем, он мне сразу понравился, но через неделю ему предстояло снова отправиться в полет, и нам требовалось прихватить с собой нескольких гардемаринов, которых я отобрал в предыдущие годы.

Вообще-то эта система всегда работала хорошо. Конечно, никому из выделенных кадетов не следовало думать, что они теперь крепкой нитью будут привязаны к Флоту. Незачем было им и слишком рьяно относиться к своим служебным обязанностям на космическом корабле. Для подготовки нужных мне кадетов я нуждался в помощи персонала, и, конечно, содействие мне оказывалось. В Академии тоже хотели, чтобы их любимчики окончательно созревали как молодые гардемарины, а если они не вполне для этого годились – никто не хотел рисковать испортить отношения с Генеральным секретарем ООН.

Ко всему прочему я обнаружил, что моя нынешняя миссия неприятно напоминает финальный отбор – нелегкую работенку по определению среди мириадов претендентов именно тех, кто достоин быть принятым в Академию. Когда я стал Генеральным секретарем ООН, мне доставило величайшее удовольствие вернуть ВКС долгожданную привилегию самим отбирать кандидатов для пополнения рядов Космического Флота.



В этот день мы с Хазеном, Арлиной и несколькими сержантами Академии просматривали личные дела кадетов, отбирая из них самых многообещающих юнцов.

У нас с Арлиной за долгие годы сложились хорошие отношения по службе. Она представляла меня на многих заседаниях, на которых иначе пришлось бы париться мне. Здесь, в Академии, ее помощь была особенно ценной, потому что мы оба были некогда кадетами и нас объединяли любовь к Космическому Флоту и знание его обычаев.

Я открыл еще одну папку:

– А как насчет… Внезапно дверь распахнулась.

– Мистер Хазен! – выкрикнул, тяжело дыша, сержант. Рядом с ним стоял рыжеволосый гардемарин.

Хазен привстал со стула:

– Как вы смеете сюда врываться, точно…

– Мы не могли до вас дозвониться, автоответчик твердил: «Просьба не беспокоить». У нас тут, ну… происшествие. Во время одевания скафандров, в проверочной камере… пять кадетов…

Я скривился, вспоминая кадетские годы. Сначала сержант научил нас, как надевать скафандры. Мы снимали и надевали их несколько дней подряд, валяя дурака, когда он за нами не наблюдал. Потом, в один прекрасный день, когда мы облачились в скафандры, он вдруг отправил нас одного за другим в герметичную газовую камеру. Половина из нас вышли оттуда позеленевшими, остальные, видно, еще до этого научились правильно застегивать скафандры.

Пятерым кадетам, глотнувшим газа, угрожало лишь расстройство желудка на день-другой да чувство голода из-за пропущенного обеда. Жестокий урок – но в не прощающем ничего космосе все закончилось бы куда как печальнее.

– Отведи их в лазарет, Грегори. – Хазен бросил на меня извиняющийся взгляд. – Прошу прощения, господин Генеральный секретарь.

– Сэр, двое из них мертвы. Остальные… врачи ими занимаются, но…

– О господи! – произнес я неестественным голосом. Хазен заморгал глазами:

– Невозможно! Как? Почему…

– Не знаю! – сквозь слезы пробормотал Грегори.

Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся к дверям.

– Ник, подожди! – воскликнула Арлина.

Я проигнорировал ее слова. Тяжело опираясь на трость, я прошел через все административное здание, выбрался на послеполуденное солнце и поковылял по дорожке, что вела к учебным и спальным корпусам, а заодно и к находившейся посредине территории Академии камере для обучения надеванию скафандров.

Вмешиваясь в это дело, я вторгался в прерогативы Хазена, но мое потрясение было столь сильным, что я не мог сидеть сложа руки. Кадеты не должны погибать во время тренировок со скафандрами! Тем более в Девоне. Фарсайд – другое дело. У безвоздушного пространства свои законы. Если кто-то из наших подопечных расставался с жизнью, – я глубоко вздохнул, – Академии грозил большой скандал. Значит, кто-то проявил непростительную халатность. А начальнику заведения придется сегодня вечером писать письма, которые наполнят горем чьи-то дома.

Я подошел к учебным корпусам. Рядом со мной шли сержанты, присутствовавшие на нашем собрании, начальник Академии, Арлина, полуживой сержант Грегори и гардемарин, вместе с ним ворвавшийся на заседание.

Хазен набросился на Грегори:

– Доложите подробно!

– Слушаюсь, сэр. Я повел кадетов в тренажер для одевания скафандров в 17–00. Позже, чем обычно, но мы стараемся не держать их без нужды на солнце. – Сержант сделал паузу, чтобы перевести дух. – Двадцать один кадет. Роббинс был оставлен в казарме. Я видел, как они помогали друг другу надевать скафандры. Все было как всегда, сэр.

– Продолжайте!

Я открыл было рот, чтобы вмешаться, но прикусил язык. За это отвечал Хазен, а не я.

– Потом я послал их внутрь. Гардемарин Ансельм – вот он, здесь – помогал. Емкость с рвотным газом уже была там – камеру сегодня утром использовал сержант Букер. Первые четыре кадета прошли испытание без всяких происшествий.

«…Да где же, к дьяволу, эта камера для проверки скафандров? И подумать не мог, что она так далеко».

Грегори сбавил шаг, приноравливаясь ко мне.

– Кадет Сантини, когда выходила, согнулась пополам. Я помог ей снять шлем и постарался ее успокоить, но мое внимание привлекли кадеты в камере. – Он внезапно замолчал и отвел глаза, словно глядя на нечто ужасное, видимое им одним.

– Я сказал – докладывайте! – рявкнул Хазен.

– Отставить! – громыхнул я. Будь прокляты все эти условности! Все-таки я – Верховный Главнокомандующий и могу делать все по своему усмотрению. Я повернулся к Грегори:

– Вы в порядке, сержант? – Это он отвечал за безопасность кадетов, и один Господь Бог знал, что творилось у него на душе.

– Сэр… – В его глазах, устремленных на меня, была мольба. – И другим кадетам становилось все хуже. Это не их вина, они слишком молоды и не знали, что, надевая скафандр, надо все проверять и перепроверять. Я старался всех их держать в поле зрения. Сантини сняла шлем, и я думал, что у нее все хорошо. Но… – его передернуло, – когда я снова посмотрел на нее, она билась в конвульсиях. Я ничего не мог поделать. Ниче… – Он замолк на полуслове.

Я неуклюже похлопал его по плечу.

Сержант снова заговорил, на этот раз медленнее:

– В камере Форд лежал лицом вниз. Потом упал Эйкен. До меня вдруг дошло, что творится что-то ужасное, и я приказал Ансельму проветрить камеру. Но он то ли не услышал меня, то ли не понял.

Гардемарин шевельнулся, словно собираясь что-то сказать.

Я поднял руку:

– Минутку, мистер… э-э… Ансельм. Продолжайте, сержант.

– К тому времени, как я подбежал к другому входу в камеру и открыл аварийный кислородный баллон, еще двое кадетов упали. Я приказал Ансельму вытащить их – он был в скафандре, а я нет – и Вернулся к Сантини… Она лежала бездыханной. – Грегори с трудом выговаривал слова. – Когда мы вытащили остальных, еще троим стало плохо. Я позвонил в лазарет и доложил обо всем лейтенанту Ле Боу.

Наконец мы достигли камеры для проверки скафандров – приземистого, стального цвета сооружения без окон, располагавшегося за тренировочным центром. Я вспомнил раздевалку с рядами шкафчиков, через которую следовало пройти кадетам. Затем воздушный тамбур на пути к основной камере и переходной шлюз в конце.

И этих цыплят заперли в такой душегубке!

– И вы бросили кадетов там? – спросил я, сам не особенно в это веря.

– Лейтенант Ле Боу приказал мне немедленно доложить вам. – Сержант и правда мог бросить все и побежать докладывать. На Флоте принято выполнять приказы немедленно.

Мое колено нестерпимо болело. Когда мы приблизились к кадетам, которых выворачивало наизнанку, я про себя грязно выругался. Одни плакали, другие молча распластались на траве. Пятеро ребят лежали неподвижными серыми комками, над ними колдовали три фельдшера с походными сумками. Лейтенант наблюдал за всем этим, сложив руки на груди.

Кадет-капрал, увидев нас, дрожащим голосом воскликнул:

– Смирно!

– Оставайтесь на своих местах, – проскрипел я и бросил взгляд на одного из несчастных:

– О господи! – Изо рта и из глаз у него текла кровь. – Слушайте, вы, хоть кто-нибудь остался жив?

Фельдшер поднял голову, и взгляд его был зловещим. Он покачал головой.

– Как это произошло? – спросил я.

– Не знаю. – Он устало опустился коленями на траву. – Мы опоздали на три минуты. Они умерли. Мы уже ничего не могли поделать.

Я повернулся к М'бово:

– Сержант, проводите кадетов в казармы.

Чем скорее эти ребята покинут место трагедии – тем лучше.

– Разрешите мне с ними пойти, – попросил Грегори. – Это должен сделать я.

– Нет, я хочу, чтобы ты оставался здесь. – Если в гибели кадетов виноват Грегори, то лучше ему держаться подальше от тех, кто остался в живых. – Сержант М'бово, побудьте с ними. Проследите, чтобы в ближайшие три дня их не перегружали работой.

– Слушаюсь, сэр. – Больше ему в ответ на недвусмысленный приказ и сказать было нечего. Хотя я и ходил в гражданском, и не занимал никакого места в военной иерархии, но все ж таки являлся Генеральным секретарем ООН. – Ну, пацаны, марш в казармы. Шире шаг!

Когда они отошли подальше и уже не могли нас слышать, Хазен предложил:

– Надо бы дать им какие-то дополнительные упражнения, чтобы не сидели сложа руки.

Я, в молодые годы, скорее всего, тоже так бы сделал.

– Оставьте их в покое. Им надо пропустить это через себя. – Я повернулся к рыжеволосому гардемарину:

– А теперь хотелось бы услышать вашу версию происшедшего.

Моя жена вздрогнула, но было слишком поздно: я понял, что мои слова прозвучали как обвинение.

Рассказ Ансельма во всех деталях совпал с докладом сержанта.

Арлина пододвинулась поближе и прошептала мне на ухо:

– Ник, позволь Хазену этим заняться. Ты ж ему на пятки наступаешь.

Так и было на самом деле, но меня уже понесло:

– Где баллон с газом?

– Все еще в камере, подсоединен к распылителю.

– Не прикасайтесь к нему! – Я сбавил тон и продолжил нормальным голосом:

– Мистер Хазен, газ необходимо подвергнуть анализу. Пусть три человека отнесут баллон в лабораторию. Пошлите туда Ле Боу. И пускай с ним пойдут три сержанта, которые не имеют отношения к инциденту. Отправьте тела этих несчастных ребят в лазарет, они не должны оставаться здесь. Ну, что стоите и смотрите? Действуйте, да поживее.

– Слушаюсь, сэр, – нетвердым голосом ответил Хазен. Грегори ничего не сказал, но в его глазах застыл немой упрек.

– И проведите вскрытие погибших. Вечером. – Я задумался, что еще нужно сделать. – На территорию Академии никого не впускать. – Если появятся слухи, журналисты возьмут нас в осаду, чтобы нанести Космическому Флоту как можно больший ущерб. Все эти писаки – настоящие вурдалаки. – Грегори, Ансельм, ждите нас в кабинете начальника Академии.

Пока я говорил, Хазен был весь внимание.

– Ле Боу!

Лейтенант подскочил как ужаленный:

– Я, сэр!

– Наденьте скафандр и зайдите в камеру. Проверьте…

– В скафандре нет никакой необходимости, сэр. Камера проветрена.

– Наденьте скафандр, – повторил я ледяным голосом. – Не должно быть никакого риска.

– Слушаюсь, сэр. – Он наконец смутился, хотя это должно было произойти раньше, когда он взялся оспаривать прямой приказ. С другой стороны, как гражданское лицо я не имел права отдавать ему распоряжения.

– Осмотрите там все и доложите по рации, если что-то окажется не на своем месте. – Как только он повернулся к входу в камеру, я добавил:

– Тщательно застегните скафандр!

Вылазка Ле Боу ничего не принесла. К тому времени, когда он вышел оттуда, и погибших, и полуживых кадетов отнесли в лазарет, и прибыли два сержанта, чтобы сопроводить емкость с газом в лабораторию. Ле Боу на наших глазах отсоединил ее от распылителя. Вопреки здравому смыслу я задержал дыхание и сам ее осмотрел. На емкости имелся обычный фабричный ярлык, рядом – соответствующие предупреждения. Если бы производитель по неосторожности послал нам не ту канистру, я бы наверняка вскоре увидел виновника вздернутым на виселицу. Ничто другое пока в голову не приходило.

Впереди ждало много работы, и я понял, что не могу доверить все это одному Хазену. О чем я жалел – так это о том, что отказался от мобильного телефона. Старая привычка, оставшаяся еще с тех времен, когда сам был начальником Академии. Да и на «Гибернии» я понял, что, если у командира корабля есть мобильник, он не будет знать ни минуты покоя.

– Вы не позвоните Барнстэду? – Я дал Хазену номер руководителя моей администрации. – Скажите ему, чтобы он отменил мой вылет на орбитальную станцию. Я проведу ночь в Девоне.

– Ник, мы должны вернуться домой, – словно извиняясь, напомнила Арлина. – К нам должен прийти Дерек, а завтра прибудет делегация из Комитета спасения Голландии.

– Отставить, Хазен. Дайте я сам с ним поговорю. – Я взял мобильник. – Джеренс? Арлина возвращается домой, я останусь здесь. – Арлина пронзила меня взглядом, полным досады. – Пришлешь корабль завтра. Я скажу когда. Нет, у меня все в порядке. Тут случился небольшой… инцидент. Что? Это меня не волнует, отмени его. На следующей неделе. – Я отключился и крепко обнял жену. – Приготовься к встрече с Дереком и пообщайся с голландцами вместо меня. Скоро увидимся.

Она обмякла и уткнулась подбородком мне в плечо:

– Ник, эти кадеты…

– Да, я знаю. Ужасно.

– Я имею в виду тех, что выжили.

– Случилось несчастье, Арлина. Мы оба все видели. Им следует…

– Они так переживают, им так плохо.

– Я тут ничего не могу поделать.

– Но ты ведь постараешься, не так ли, Ник? – В ее голосе звучала мольба.

Я отвернулся. Потом наконец сказал:

– Сделаю все, что в моих силах.

Мы с начальником Академии медленно шли в сгущающихся сумерках к его офису.

– Насколько хорошо вы знаете Грегори, мистер Хазен?

– Хороший парень. Даже если он не очень тщательно за всем смотрел, все равно – как он мог предотвратить несчастье? Мы использовали этот рвотный газ много лет.

Моя улыбка больше походила на горькую усмешку:

– Целые поколения.

– Это, безусловно, несчастный случай, господин Генеральный секретарь. Роковое стечение обстоятельств.

– Вы в самом деле так считаете? – Мои сомнения между тем все росли.

Последовала долгая пауза.

– Мне бы хотелось, чтобы все было именно так, – наконец сказал он.

Внезапно он показался мне гораздо более симпатичным.

– Извините. Многовато беру на себя.

– Это ваше право, сэр. Вы – Генеральный секретарь. Я усмехнулся, вспомнив одного адмирала, который когда-то давно попытался командовать моим кораблем.

– Это нисколько не облегчает дело.

– Отнюдь, – возразил он. Его искренность вызывала восхищение. – Вы, кажется, ведь не помните меня?

Я напряг память:

– Припоминаю, что где-то вас видел. Вы были на корабле ВКС «Черчилль». Я прав?

– Я был в казармах Вальдеса. – Он говорил так, как будто не слышал меня. – Когда вы набирали команду. – Он сбавил шаг, и мне стало легче идти, чтобы не отстать. – Сержант Ибарес.

– О! – Как это я позволил ему переменить тему? Я любил Академию, искренне любил. Однако…

– Я был одним из тех немногих отсутствовавших, когда вы забирали кадетов в Фарсайд. Иначе я бы непременно был с вами. Знаю, что вы бы меня взяли. – Его лицо покраснело, и он старательно отводил глаза. – Я неудачно упал – валяли дурака в казармах. Примерно за неделю до атаки космической рыбы. Сломал три ребра. Говорили, что вы были в ярости.

– Это была тяжелая ночь, – безнадежным голосом ответил я. – После захода солнца… Хазен, я каждую ночь всю свою жизнь думаю: что я мог сделать для тех несчастных кадетов? Благодарите судьбу, что вы не были среди них. – Во время последнего нападения пришельцев из космоса я набирал добровольцев, зная, хотя и не говоря им, что посылаю ребят на верную смерть. И теперь-то я с трудом мог об этом говорить. Раньше же многие годы мне это было не под силу.

– Сэр, знаете ли вы, что это такое – быть одним из последних, кто учился под началом Николаса Сифорта? Говорят, вы вызвали кадетов в столовую Фарсайда. – Его глаза смотрели куда-то вдаль, как будто он силился что-то вспомнить. – Вы говорили, что это будет опасно и что вам нужны те, кто готов отправиться на корабли-подрывники. Они все поняли, хотя и были еще совсем мальчишками.

– Мистер Хазен… – Как я мог позволить ему завести этот разговор?..

– В течение многих лет те, кто отказался, перекладывали вину с одного на другого или на вас. Только Боланд и Бранстэд могли гордиться. И еще Тенер. – Жалкие несколько счастливчиков, которым удалось выжить и вернуться со мной на родину-Землю. – Когда же все это произошло, я лечился после травмы. – Его голос смягчился. – Я должен был погибнуть – но как я мог этим гордиться? Мы воевали, изредка. Я терял друзей. – Хазен замолк на полуслове и прокашлялся. – Когда меня послали сюда, я никак не мог понять, что это большая честь. Ходить там, где вы ходили, сидеть за вашим столом, командовать людьми, которыми вы…

– Хватит! – Мой крик эхом отозвался в стенах здания.

Он посмотрел на меня, и его взгляд был полон решимости.

– Мне хотелось произвести на вас впечатление. Чтобы вы увидели, что я все держу в своих руках. Вы думаете, я не знаю, каким идиотом выглядел, когда кричал на Грегори? Я едва язык себе не откусил.

– Все в порядке, мистер Хазен. Я бы действовал точно так же.

– Но не перед нашим… – Он пробормотал что-то не вполне интеллигентное.

– Что?

– Идолом. – В его взгляде был вызов, словно на дуэль.

– Господь да хранит нас, – пробормотал я. Мы подошли к лестнице. Я взял спутника за руку и держался за нее, когда мы поднимались. – Черт бы побрал эту ногу.

– Могу я спросить, что с ней, сэр? Я заметил, что несколько лет назад вы стали ходить с тростью.

– Артрит. А после аварии в Хельсинки стало болеть сильнее. – Артрит поддавался лечению, но у меня болезнь зашла слишком далеко. И я свои немощи заслужил.

Хазен остановился у входа в кабинет:

– Вызвать немедленно Грегори и Ансельма или подождем заключения из лаборатории?

– Думаю, надо подождать.

– Могу показать вам помещения для VIP-гостей.

– Я знаю дорогу. Позвоните мне, когда будет готово заключение. – И я поковылял к своим апартаментам.



Там я снял куртку, вымыл лицо и причесался. Бросил взгляд на свое стареющее лицо в зеркале и призадумался. На лбу морщины, а граница волос поднимается все выше и выше. Я не позволял пичкать себя косметическими добавками, хотя все равно поглощал вещества, призванные препятствовать старению. Они содержались в воде для питья.

И все же, даже на седьмом десятке, я еще отнюдь не был стариком. Увеличение продолжительности жизни было главной причиной перенаселенности Земли и истощения всех ее ресурсов. Если б я захотел, у меня впереди была бы еще четверть века активной жизни. А возможно, и больше. В наше время раньше восьмидесяти пяти на пенсию по старости редко кто выходил.

Я провел рукой по следу ужасного шрама, некогда протянувшегося по моей щеке. Много лет назад, по настоянию Адмиралтейства, я позволил его убрать. Дети прятались под столы при моем появлении, и это было невыносимо.

Минуло уже пятьдесят лет с того дня, когда отец доставил меня к воротам Академии, завел внутрь и, не говоря ни слова, оставил там. Военно-Космические Силы были тогда – и оставались по сей день – сокровенной мечтой любого молодого человека. Армия такой популярностью не пользовалась, и там по этому поводу сильно переживали.

Конечно, у ВКС и правда были преимущества, прекрасно известные любому кандидату в офицеры. Открытие в 2046 году N-волн, которые распространялись быстрее света, привело к настоящему перевороту в физике. Спустя немного времени были созданы новые двигатели, и у людей появилась возможность перемещаться по Вселенной со сверхсветовыми скоростями. Но за путешествия к далеким звездам приходилось платить дорогой ценой: страшная онкологическая опухоль меланома Т поражала тех, кто долго находился рядом с такими двигателями. Это было профессиональное заболевание космических путешественников.

К счастью, N-волны не угрожали молодым людям в течение первых пяти лет после их полового созревания. У них был почти полный иммунитет. Но Космический Флот не мог позволить себе посылать на корабли совершенно необученных детей. Поэтому в космос отправлялись кадеты-тинэйджеры. Так было и со мной. После двух лет пребывания в Академии мне, молодому гардемарину, и моим товарищам была предоставлена возможность сделаться настоящими морскими волками в космическом океане.

Из зеркала на меня глядели грустные, изможденные глаза.

На корабле Военно-Космических Сил «Гиберния» я был гардемарином и после гибели всех других офицеров взял на себя командование. Позже, на «Дерзком», мне удалось отбить атаки безжалостных космических рыб, которые прилетали из неведомых звездных далей. Мы выжили и вернулись в Солнечную систему, но перед этим я проклял сам себя, потому что во имя спасения корабля мне пришлось стать клятвоотступником.

К крайней моей досаде, журналисты после этого принялись настойчиво делать из меня героя. Наконец Адмиралтейство назначило меня начальником Академии Военно-Космического Флота. И в Фарсайде я пошел на самое большое клятвоотступничество со времен Иуды. Я обманом послал своих кадетов на верную смерть… Мой мобильник запипикал.

– Да?

– Сэр, лаборатория подготовила заключение, – доложил Хазен.

– Так быстро? – Я взглянул на часы. Оказывается, я проторчал перед зеркалом битый час. – Сейчас подойду.

Я пригладил седеющие волосы. Десятилетия назад отец Райсон не дал мне сойти с ума, я нашел приют в монастыре нового бенедиктинского ордена. Я бы до сих пор пребывал там как брат Николас, если б не отчаянные мольбы Эдди Босса, с которым мы служили на одном корабле во время переселения на нем беспризорников. Его друзья подверглись жесткому давлению со стороны местных властей, я не смог Эдди отказать и выступил на их защиту. Покинув приютившую меня обитель, я использовал свой авторитет, чтобы заняться политикой, и стал сначала сенатором от северной Англии, а потом Генеральным секретарем ООН.

Воспоминания нахлынули на меня, и я не мог их остановить.

Несмотря на все мои старания, меня таки втянуло в политические дрязги. После лондонского скандала мне пришлось оставить свой пост, и я этому несказанно обрадовался. Однако в 2229 году случилось восстание переселенцев, меня вовлекло в прежний водоворот. Я не имел выбора, потому что пропал мой собственный сын Филип, оказавшийся в самой гуще событий. Его жизнь была ценнее моей, я до сих пор так считаю, несмотря на то, что с ним стало позднее.

Когда восстание подавили, всем стало ясно, как относится Земельная партия к простым городским жителям. Мне же после этого не оставалось ничего другого, как еще раз выдвинуть свою кандидатуру…

Я надел куртку и направился к апартаментам начальника Академии.

– Нервно-паралитический газ. – Хазен направил свой толстый палец на голографический экран. – Смертельный яд.

Ошеломленный, я рухнул в кресло. Нечто подобное можно было подозревать, но, когда я услышал это наяву, у меня буквально подкосились ноги. И все же, словно утопающий, я продолжал цепляться за соломинку.

– Смешанный с рвотным? – Я уставился на экран.

– Нет, сэр. Концентрированный нервно-паралитический газ. Одна такая вот емкость, если ее содержимое будет выпушено, к примеру, в курсантскую столовую, убьет всех находящихся там людей.

– Грегори сказал, что Букер неоднократно раньше использовал такие емкости.

– С его кадетами все в порядке. Я посылал Ансельма проверить.

– А где изготовлен рвотный газ? – спросил я. Лицо Хазена помрачнело:

– Я позвонил туда, где его делали. Корпорация «Хим-фарм» специализируется на снабжении больниц. Они утверждают, что, даже если бы случилась подобная ошибка, их продукция не убила бы людей так быстро.

– А сама емкость?

– Я уже об этом подумал. Емкости они же и изготавливают.

Наши взгляды встретились.

– Мистер Хазен, вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

– Да, сэр. Это было сделано преднамеренно.

На мгновение воцарилась тишина. Потом я ударил кулаком по столу.

– Этот сержант, который сегодня утром работал с проверочной камерой… Букер, что ли? Отправить его и Грегори на детектор лжи!

– Сэр, мы не можем этого сделать.

– Кадеты погибли!

– Но никаких доказательств нет. Совсем никаких.

– Они оба пользовались этой емкостью. Хазен глубоко вздохнул:

– Данный факт не является доказательством преступления, сэр, и вам это известно!

У меня свело челюсть от такой наглости. Давненько никто так со мной не разговаривал! Но через несколько секунд моя ярость стала стихать.

Он был прав. Законом 2026 года о правдивости показаний подозреваемый был лишен права молчать. При наличии каких-то доказательств его вины он мог быть послан на проверку детектором лжи с применением наркотиков. Если правдивость его показаний подтверждалась, обвинения снимались. Если же он под воздействием сложной наркотической смеси соглашался с предъявленными обвинениями, его признание расценивалось как доказательство.

Однако законодатели постарались не допустить произвольного вмешательства дознавательных органов в сознание подозреваемого, когда его воля подавлена наркотиками. И поэтому для применения такого детектора лжи требовались безусловные доказательства вины человека.

– Прошу прощения, – вздохнул я. – Отправьте Букера в казарму, пока мы здесь со всем этим не разберемся. И вызовите-ка этого гардемарина.

Вдвоем мы допрашивали беднягу Ансельма, пока он весь не взмок, а губы у него не начали дрожать. Постепенно мой пыл поиссяк. Парень говорил правду: он не замечал ничего необычного, пока кадеты не начали падать, и не было никаких оснований подозревать ни Грегори, ни кого бы то ни было еще.

– Прошу прощения, сэр? – Он обращался к начальнику Академии.

– Да?

– Не могли бы вы пояснить, что все это значит? Мы с Хазеном обменялись удивленными взглядами.

Чтобы гардемарин задавал такие вопросы старшим офицерам? Куда же катится Военно-Космический Флот? Хазен побагровел, и у него перехватило дыхание, но тут вмешался я. Не было никаких причин, чтобы держать этого мальчика в неведении.

– Кадеты погибли не в результате несчастного случая. Это убийство.

– О, нет! – Отчаянный крик Ансельма вырвался, казалось, прямо из его сердца.

– Убийство нервно-паралитическим газом.

– Но почему?

– Нам это неизвестно. – И внезапно я добавил:

– Есть какие-то соображения?

– Боже, это невозможно. Джимми Форд? Сантини? Кому понадобилось их убивать? – Его глаза повлажнели. – Вчера был день рождения Ронни Эйкена.

– Вы не должны никому об этом говорить. Крайне важно, чтобы эта новость не просочилась за пределы Академии. – Во всяком случае, до тех пор, пока мы не узнаем, что тут у нас происходит.

– Слушаюсь, конечно, сэр. Я посмотрел на Хазена:

– Нужны ли специальные меры? – Парня можно было изолировать от остальных гардемаринов во избежание распространения слухов.

Хазен, к его чести, отрицательно покачал головой:

– Мистер Ансельм – офицер, и его слова достаточно. Покраснев, я проглотил скрытый за этими словами упрек, понимая, что беспокоиться не о чем. Слово офицера Флота – закон. Вся служба держится на доверии. Как бы я ни был выведен из равновесия видом бездыханных ребят на траве, мне следовало помнить, что я имею дело с нежно любимыми мною Военно-Космическими Силами, а не со сворой беспринципных политиканов. Хазен сжалился над гардемарином:

– Вы свободны, мистер Ансельм. Тот мгновенно испарился.

Я прокашлялся и сказал:

– Надо допросить сержантов.

– Грегори уже все нам рассказал.

– Тогда надо послушать его еще раз.

Так мы и сделали. Во время своего речитатива сержант Грегори поглядывал на меня со скрытой враждебностью. Но едва ли его можно было в этом винить.

– Как я уже говорил, сэр, у меня нет никаких предположений относительно причин происшедшего. Емкость была на своем месте, все было как всегда.

– Не ссорились ли ваши кадеты между собой или с теми, кто живет в других казармах?

Он сжал кулаки, чтобы взять себя в руки.

– Мистер Хазен, могу ли я говорить свободно? Начальник Академии кивнул.

– К моим кадетам никто неприязни не испытывал – ни в казарме Крейн, ни в каких-либо других. И даже человек в должности Генерального секретаря ООН вряд ли может нести такую бессмыслицу.

– Сержант! – Начальник Академии был ошарашен.

– С меня достаточно! Можете отдать меня под трибунал, если вам это не нравится! – Грегори замолк, тяжело дыша.

– Мне понятны ваши чувства, – заморгал глазами Хазен, – но господин Генеральный секретарь и я должны выяснить…

В дверь постучали. Вошел гардемарин, вытянулся в струнку и отдал честь:

– Докладывает гардемарин Эндрю Пэйсон, сэр. Сержанта Букера в казарме Вальдеса нет. Кадет-капрал не видел его после ужина.

– Ворота! – рыкнул я Хазену.

Он забегал пальцами по клавиатуре мобильника. Когда соединение установилось, Хазен начал медленно подниматься с кресла.

– Букера видели выходящим сегодня в районе обеда. В бога душу мать, отродье…

– Не богохульствуйте! – взорвался я.

– …сучье. Подлюга гребаный!

– Хватит! – Я хватил ладонью по столу с такой силой, что рука заныла. – Сержант, мы обязаны принести вам извинения.

– Будь они прокляты – ваши обязанности и ваши права! – Грегори, казалось, вот-вот перескочит через стол. Его смелость вызывала у меня восхищение. Остановить его мог или я, или начальник Академии.

Гардемарин недоуменно вращал глазами и смотрел на нас, как на помешанных.

Запикал мобильник. Глухо выругавшись, Хазен ответил, потом протянул трубку мне.

– Сэр? Это Бранстэд. Вы что-нибудь слышали о Лиге экологического действия?

– Я сейчас занят, Джеренс. Это может подождать? – Но уже говоря это, я понял, что Бранстэд звонит неспроста. Руководитель моей службы никогда не станет меня беспокоить без крайней нужды.

– Мы получили от них сообщение. Они утверждают, что убили в Академии полдюжины кадетов.

Костяшки моих пальцев, сжимавших трубку, побелели.

– Продолжай.

– Пока вы транжирите средства на пустопорожние затеи вроде «Галактики» – это их слова, – а загрязнения все растут, они будут оказывать сопротивление. И на протяжении нескольких страниц в том же духе.

– Вот отродье… – Я попытался привести в порядок разбегающиеся мысли. – Держи это в тайне, сколько возможно. Забери меня отсюда, пока журналюги не разнюхали о моем визите сюда и не осадили Академию.

– Прошу прощения, сэр. Мне переслали копию этого сообщения из корпорации «Весь мир на экране». Они хотят получить от нас комментарий и подтверждение того, что вы находитесь в Девоне. Лига экологического действия утверждает, что приурочила свою акцию к вашему пребыванию там. Их цель – показать, что ни один человек не может чувствовать себя в безопасности от народного гнева. Вы должны в течение двадцати четырех часов объявить об изменении политики – или они продолжат свои акции, а человеческая жизнь сильно упадет в цене.

Я длинно и витиевато выругался. По завершении этой тирады Бранстэд сказал:

– Я пошлю ваш вертолет.

– Нет. Я должен во всем разобраться. – Я стиснул зубы. Мой визит вызвал гибель ни в чем не повинных кадетов. Теперь моя репутация не стоила и гроша. Но если бы я уехал, это облегчило бы жизнь Академии и Флоту. Раз новость уже стала достоянием гласности, мое присутствие здесь уже не имело значения.

– Я посылаю вертолет. Мне хочется, чтобы Тилниц был рядом с вами. У нашей службы безопасности на эту Лигу ничего нет. Но кто бы это ни были – если они творят свои дела в Академии, вы не в безопасности.

– Нет. Мне это не впервой.

Мгновение я думал, что он примется возражать, но, к моему облегчению, он не стал настаивать на своем. Вместо этого Бранстэд сказал:

– Я позвонил Уинстеду в Совет по защите окружающей среды, но они там тоже в недоумении.

– Да уж, конечно. – У меня были основания для сарказма: этот Совет по охране всегда оставался чистеньким, какие бы помои ни приходилось разгребать другим. – Найдите эту Лигу. Поднимите всех на ноги.

– Я свяжусь с разведкой Флота. Академия на попечении у них. Между прочим, я буду вынужден устроить пресс-конференцию. Как только вы вернетесь.

– Пусть Карлотти этим займется. – Предоставим возможность моему представительному пресс-секретарю отбить атаки стервятников из масс-медиа.

– Прошу прощения, но это слишком серьезное дело. Они будут ждать именно вас.

Я вздохнул.

Тогда тяни время, сколь возможно. – И я закончил разговор.

– Ладно. – Я посмотрел на Грегори. – Вы имеете какое-то отношение к окружающей среде?

– Нет. – Во взгляде Грегори было презрение.

– И я думаю, что нет.

Мобильник снова запикал. Я едва не грохнул его об пол. Хазен несколько секунд слушал, что ему говорили, затем отключил связь.

– Это из лазарета. Вскрытие подтвердило данные из лаборатории.

Я выругался.

– Отправляйтесь к вашим кадетам в казарму, сержант. Мистер Хазен, прикажите принести досье на Букера, будь он проклят. Пошлите копию Бранстэду. Гардемарин, вы свободны.

Сержант Грегори, выходя, удостоил меня ледяным взглядом. Что ж, неудивительно, несмотря на мои извинения. Поделом – за мои попытки обвинить его в убийстве.

2

Ветер дул пронизывающий, но восходящее солнце согревало и придавало бодрости. На мне были футболка, поношенные рабочие штаны и старенькие ботинки. Я взбежал на холм и тяжело дышал, сердце мое бешено колотилось, и все во мне пело от красоты весеннего уэльсского утра. Оставаться на ночь у Джейсона отец позволял мне не так уж часто, и я не хотел раздражать его поздним возвращением домой, к нашим повседневным делам.

От дома Джейсона я минут пятнадцать бежал. Наконец обогнул вершину холма. Внизу, подо мной, виднелся наш коттедж – с мощенного камнем дворика, словно таинственный призрак, поднимался утренний туман. За оградой извивалась дорога, ведущая в Кардифф.

Я остановился, чтобы немного отдышаться, и уперся руками в колени. С западной стороны холм затянулся чертополохом, а на другом склоне росла мягкая травка, низко «подстриженная» соседскими овцами.

Наверное, отец как раз собирается пить чай. Вот-вот взглянет на часы, и его губы неодобрительно скривятся.

Я бросился вниз по склону. Земное тяготение и молодая сила ускоряли мои шаги. Я мчался рысью, скоро перешедшей в веселый галоп. Волосы развевались за спиной. Дышалось мне легко. Я был молод, счастлив, доволен самим собой, все мне было по силам…

Я вскрикнул от восторга – и очнулся.

Меня окружали гостевые апартаменты Военно-Космической Академии. Я был в Девоне.

От мальчишки, который скакал вниз по холму, меня отделяла непреодолимая пропасть в пятьдесят лет.

Я вцепился в подушку, словно терпящий кораблекрушение – в спасательный жилет, и меня захлестнула волна столь сильной тоски, что едва ли не возникла угроза переселиться туда, откуда никто и никогда не возвращается.

Когда душевная боль меня наконец отпустила, я был весь мокрый от пота. Поднявшись с кровати и тяжело опираясь на свою трость, я проковылял в ванную. Там долго стоял под теплым душем, с грустью вспоминая об озорном, юном весельчаке, которым я когда-то был.

Было около полудня, все только что пообедали. Сержант Букер как в воду канул. У ворот Академии кишмя кишели папарацци.

Я потягивал кофе, все еще немного раздраженный тем, что тот сладкий сон прервался.

– У вас тут был маньяк-экологист, а вы ничего об этом не знали?

– Нет ничего противозаконного в том, чтобы человек интересовался…

Я хлопнул кулаком по столу, и кофе выплеснулся на досье Букера.

– Одиннадцать лет он этим занимался, и это было для вас тайной за семью печатями?

Хазен и Ле Боу обменялись взглядами.

– Он никак себя не проявлял, господин Генеральный секретарь. Действительно, в его комнатушке нашлось несколько подозрительных статеек, но прежде не было никаких свидетельств…

– Бросьте, – махнул рукой я. – Вам ничего не стоило вывести его на чистую воду! Говорят, у сестры Букера после ядовитых выбросов в Гластонбери заболели почки. Его мать умерла два года назад по той же причине. Если и это не давало основания заподозрить в нем фанатика-экологиста…

Хазен тоже повысил тон:

– Мой брат сейчас страдает от меланомы, и мы полагаем, что это вызвано экологическими проблемами в Калифорнии. – Растяпы технари и правда допустили, что над Лос-Анджелесом аж шесть дней висела озоновая дыра, и тысячи людей подверглись облучению. – И что, я после этого террорист? Не хотите ли вы, чтобы и я подал в отставку?

– Конечно, нет… – Я забарабанил пальцами по столу, стараясь вернуть свой голос в рамки допустимого. – Прошу прощения. Наверное, не каждого помешанного на защите природы можно назвать опасным для общества, но… – Нет, можно назвать опасным, сам я это знал точно. Даже мой собственный сын меня предал. Он… я заставил себя об этом сейчас не думать.

Ле Боу бросился на защиту начальника Академии:

– Сэр, потенциально они – большая сила. Больше тридцати «зеленых» выбрано в Генеральную Ассамблею ООН, и один Господь Бог ведает, сколько бы земельщиков и представителей других партий проголосовали за них, имея свободу выбора. Да, у некоторых из них немного едет крыша, но в целом окружение Уинстеда вполне респектабельно. И нет никаких оснований подозревать…

– Не читайте мне лекций, – вырвалось у меня. Политическая помойка была слишком хорошо мне знакома, и я знал цену ее завсегдатаям.

– Тем не менее, – помрачнел Хазен, – даже если потеря близких столь сильно подействовала на Букера – как он мог убить своих кадетов?

– Не своих, а Грегори.

– Это то же самое. – И правда, сержант-строевик всегда костьми ляжет за собственных подчиненных. Многие за своих кадетов головы сложили.

На этой душещипательной ноте наша беседа и закончилась. Начальник Академии, три лейтенанта и стайка гардемаринов проводили меня к взлетно-посадочной площадке. Я раздраженно ждал, когда лопасти вертолета замедлят вращение. Из него выпрыгнули четыре мрачнолицых секьюрити. Свои пушки они держали наготове, полные решимости защитить меня от любых угроз. Группу возглавлял Марк Тилниц. Из той вереницы секретных агентов, что окружали меня в разные годы моей политической деятельности, с ним мне было легче всего.

Я поправил галстук, в вертолет мне забираться почему-то не хотелось.

– Мы увеличим вдвое свою службу безопасности, – сказал Хазен. – Больше никаких инцидентов не будет.

– Ко всем сторожей не приставишь.

– Будь я проклят, если не сделаю все как надо. – Язык начальника Академии меня несколько беспокоил. В мою бытность гардемарином не один офицер был наказан за богохульство. Конечно, теперь уважения к церкви стало заметно меньше, и это вызывало у меня большое сожаление.

После Великого Воссоединения Церквей в нашей религии мирно уживались ритуалы протестантов и католиков. Такой союз был бы вряд ли возможен, не опустоши Последняя Война Азию и Африку. А возрождение христианства как в ожившей Европе, так и в Америке привело к съезду церковников, на котором учредили Церковь Воссоединения во главе с Советом патриархов. После того как воители Господа Бога одолели ересь пятидесятников, правительство Организации Объединенных Наций приняло Церковь под свое крыло, и та стала его опорой.

Власть Совета патриархов мало-помалу ослабела, но он и теперь представлял объединенную церковь. Как-то на Совет пригласили меня, и мы прозаседали два дня, но информацию о наших переговорах патриархи предавать гласности не стали.

У нас над головами, в непосредственной близости от запретной для полетов зоны, завис вертолет. На нем были опознавательные знаки «Всемирных новостей».

– Лучше вам поторопиться, сэр. Возможно, у них есть телеобъективы, – сказал Тилниц.

– Конечно. – Но моя нога повисла над ступенькой. – Те кадеты из казармы Крейн… Поделикатнее с ними.

– Непременно, – заверил меня Хазен.

– Они прошли через такое… – Я вздохнул, вспомнив свое глупое обещание Арлине. Кивнул Тилницу:

– Подождите меня здесь. Я скоро вернусь.

Я не позволил начальнику Академии и его офицерам проводить меня до казарм, но Хазен настоял на том, чтобы со мной в качестве помощника отправился Ансельм. Согласиться с этим было легче, чем отказать.

Вскоре я уже стоял возле казармы, тяжело дыша после пешей прогулки. Спальня оказалась такой же, какой и оставалась в моей памяти, – длинная, низкая, отделанная деревом, всего лишь на четыре ступени выше земли. И я когда-то провел здесь два года…

– О, это вы. – На меня из-за двери сердито смотрел сержант Грегори. Ясно, что меня еще не простили.

– Разрешите войти?

– Входите, если нужно. – С явной неохотой он посторонился.

– Что вы им рассказали?

– Что ведется расследование.

В это время прозвенел молодой голос:

– Внимание! Смирно!

Тут же двадцать пять одетых в серое кадетов побросали все дела и построились в шеренгу.

Пять коек были разобраны, и вещи их бывших владельцев лежали стопками на матрасах. Потом близкие друзья несчастных выберут себе что-то на память. А оставшееся будет отправлено безутешным родителям. Так было принято на Флоте.

– Вольно. – Я подождал, пока ребята расслабились. – Я прибыл сюда накануне вчерашней трагедии. И вам, кадетам, необходимо понять…

Да никогда они этого не поймут. Смерть – это что-то, что случается с кем-то другим. Но только не с ними самими.

Сквозь дымку десятилетий ко мне на миг прилетело ощущение собственного бессмертия, которое так меня поддерживало – но лишь до того страшного дня, когда я потерял своего лучшего друга. Джейсон был похоронен в Кардиффе. И прошло много-много лет, прежде чем я решился там побывать.

– Послушай, приятель, – обратился я к кадету-капралу, – как твое имя?

– Дэнил Бевин, сэр. – Почему его фамилия показалась мне такой знакомой? Я постарался напрячь память, но тут же оставил эти тщетные попытки. Ему было не больше четырнадцати. Узнал ли он меня? Нет, кадеты ко всем обращаются «сэр». Ко всему, что движется.

– Я – Генеральный секретарь Сифорт. – Он меня узнал, и у него слегка отвисла челюсть.

– Вы хорошо их знали? – Как же не знать, идиот ты этакий, ведь у них койки были рядом. – То есть, я имею в виду, именно их?

Глаза парня заблестели:

– Джимми… то есть я хочу сказать, кадет Форд, сэр. Мы с ним…

– Кто еще с ними дружил? – Я осмотрелся по сторонам.

– Сантини помогала мне в навигации… – смущенно промолвила одна девочка.

– Мы с Эйкеном были из одной школы… Понемногу, словно смущаясь, кадеты рассказывали о своей дружбе с погибшими.

Мне было трудно подыскать нужные слова.

– Я тут ничего не могу поделать, и Флот тоже – чтобы как-то возместить утрату. Я очень сожалею. – Это прозвучало как-то не так. – Это наша промашка, что мы вас не защитили. От лица Академии я приношу вам свои извинения.

Сержант бросил на меня изумленный взгляд. Мои слова походили на ересь. Кадеты на Флоте были низшими из низших. Никто никогда перед ними не извинялся.

– Сэр? – Это осмелел кадет-капрал. Сержант нахмурился. Кадеты говорят, только когда их спрашивают.

– Да, Бевин?

– Что с ними случилось? Что за смесь там была?

– Мы раскопаем здесь все до самого донышка, обещаю вам. И когда это будет сделано, все объясним вам, насколько сможем. – Опять прозвучало неладно. Даже больше чем неладно – это была откровенная ложь. Мы уже знали, что произошло. Я тяжело опустился на серое одеяло безукоризненно заправленной койки. – Подойдите-ка все сюда, если вам не трудно. – Я подождал, и кадеты обступили меня полукругом. – Форд, Сантини и остальные были убиты. В камеру впустили нервно-паралитический газ «зеленые». А ваши товарищи были выбраны как символ, понимаете? – Смотреть в их изумленные глаза было непросто, и я дал волю своим растрепанным чувствам. – Фанатики-экологисты использовали их, чтобы преподать урок мне. Вот что бывает, если позволять разным диссидентам читать их ядовитые проповеди.

– Бред какой!

Грегори одним прыжком пересек казарму, схватил Бевина за грудки и хорошенько встряхнул:

– Выбирай выражения, ты, молокосос…

– Дайте ему сказать, – глухо произнес я, но мой голос словно резал воздух.

Сержант подтолкнул кадета ко мне. Мальчик споткнулся и, чтобы не упасть, чуть оперся о мои колени. Я вздрогнул:

– Ну?

Бевин глубоко вздохнул и отпрянул назад:

– Это не «зеленые», а террористы. Неужто вы не видите разницы?

– А ты сам «зеленый»?

– Да! Как и мой отец. Вы же не считаете это противозаконным?

– Проклятье! Черт знает что здесь творится! – выругался я. – Мне не о чем с вами говорить.

– Представители Совета по защите окружающей среды выбраны в Генеральную Ассамблею ООН. Люди за них. Нас…

– Всего ничего.

– …Нам не нужны бомбы или нервно-паралитический газ.

Все стояли, опустив глаза. В казарме повисла тишина. Одетые в серую форму мальчики и девочки и их сержант оцепенели, увидев, как какой-то кадет наскакивает на главу всемирного правительства.

Я откашлялся.

– Пятеро ваших товарищей мертвы. Если бы не эти «зеленые»…

– Террористы, сэр!

– Разве вы ничего не понимаете, ребята? Дорогу таким убийцам прокладывают политики – своими сладкими речами да законами, которые принимаются больше для умасливания избирателей, чем для какой-нибудь реальной пользы. – Я сжал кулаки, вспомнив бесконечные дебаты в Сенате, шумные заседания Ассамблеи.

Зализывание ран после войны с космическими рыбами отняло слишком много времени и средств. У нас имелись обязательства перед колониями и перед собственным народом. И мы были не в силах ликвидировать последствия векового пренебрежительного отношения к природе. Земля и климат оставались в руках Божьих. «Зеленые» смещали правительства, требовали все больше денег, разбивали семьи…

– Вы и правда так думаете, сэр? – На лице кадета читалось разочарование. Более того, ощущение предательства.

И весь мой пыл в момент угас.

– Я не знаю, что я думаю. Я просто устал, мне слишком долго пришлось быть Генсеком. – Я оперся на свою трость и начал подниматься. – Я ухожу.

Бевин взглянул на сержанта, повернувшись спиной ко мне:

– Сэр, я очень сожалею, если…

– Поздно извиняться за это. – И я затопал к двери. Снаружи меня ждал гардемарин. Я заметил, что глаза у него покраснели.

– Над чем это вы тут рыдаете?

– Ни над чем, сэр. – Ансельм вытянулся в струнку, старательно подтянул живот.

– Вольно, – рыкнул я. Гардемарин был никак не виноват в безобразном поведении кадета-капрала. Ступая на дорожку, я неимоверным усилием придал своему голосу как можно больше мягкости. – Телесное наказание? – К гардемаринам и кадетам принято было относиться как к джентльменам весьма юным, и они подвергались наказаниям наравне с простыми матросами.

– Никак нет, сэр.

– Что же тогда?

– Всего лишь… – Он сделал глотательное движение. – Вчера я помогал Сантини надевать скафандр. У нее всегда возникали проблемы с застежками. Всегда…

– Вы… были друзьями? – Такие панибратские отношения в Академии не поощрялись, однако я вспомнил одного гардемарина, благодаря которому мне – кадету – служилось легче.

Ансельм подавленно кивнул.

– Что мы делаем, сэр? – В его голосе слышалась мольба.

– Исполняем наши обязанности. Это единственный ответ, который мне известен. – Но я не ограничился словами. Мои руки протянулись вперед помимо моей воли. – Подойди сюда, мальчик. – И я осторожно прижал его рыжую голову к своей груди.

– Это не так… если бы мы…

– Понимаю.

– Она так старалась!

– Они все старались.

Через какое-то время парнишка высвободился, ковырнул носком ботинка землю.

– Она играла моими волосами.

– Весьма смело для кадета. – Мы зашагали вперед.

– Она знала, что ей не о чем беспокоиться. – Он шмыгнул носом. – Видеть ее лежащей там…

– Могу себе это представить.

– Кровь у уголков рта. – Он поежился. – Ну, почему, сэр? Почему ей довелось найти такой конец?

– Не знаю, сынок.

Голос Ансельма был таким тихим, что я его едва слышал.

– Мне так тоскливо без нее.

Мы подошли к дому начальника Академии.

– Сэр? – отдал он честь. – Вертолетная площадка – там. – Дорожка уходила влево.

– Знаю. – И я пошел прямо.

– Куда вы идете?

– Исполнять мои обязанности.

Когда мы приблизились к кованым воротам, я пригладил волосы и поправил галстук.

Впереди хищной стаей стояли репортеры, направляя объективы своих камер через решетчатую ограду. Мое лицо сделалось непроницаемой каменной маской.

– Приземлились, сэр.

Я вздрогнул и глянул через мутное окошко вертолета. Мы сели на бетонную пыльную площадку в моей вашингтонской резиденции.

Вдали за забором колыхались в жарком, влажном июльском воздухе красные клены. Резиденция располагалась неподалеку от старого Вашингтона, за рекой – словно гнездышко, спрятавшееся посреди холмов Вирджинии от наступающей отовсюду урбанизации. Дом был выстроен в стиле поместий южан перед Гражданской войной. Деньги на этот подарок мне собирали по подписке, когда заканчивалось мое первое хождение во власть.

В доме было семь спален и полно веранд и террас. На участке также располагалось много беседок, увитых плющом флигелей и небольшой коттедж. Все это ограждали высокие каменные стены.

Я как мог отбрыкивался от незаконного подношения, но в конце концов победил здравый смысл Арлины. Дом требовался прежде всего нашему маленькому Филипу: Фити должен был где-то жить, а сбережений у меня оказалось – кот наплакал.

– Ты это заслужил, – убеждала меня Арлина, и в итоге мне пришлось пойти на попятную.

Торчать в Ротонде в Нью-Йорке становилось тошнее день ото дня, и я старался бывать там как можно реже. Конечно, на сессиях Генеральной Ассамблеи надо было присутствовать. Возникали и другие ситуации: например, мое правительство нуждалось в защите от нападок разных выскочек из Земельной партии. Приходилось осаждать и так называемых независимых парламентариев, которые из кожи вон лезли, чтобы устроить какие-то свои делишки. Дай волю всем этим ребятам – и они в два счета проголосуют за вотум недоверия и свалят любое правительство.

Но когда мое присутствие в Нью-Йорке не являлось крайней необходимостью, я работал дома и принимал делегации и всевозможных представителей в своей комфортабельной берлоге. Может, кому-то это было и не по нраву. Но ежели я людям не нравлюсь – пусть выберут другого.

Система выборов у нас получилась сложной донельзя. Члены Ассамблеи выдвигались от регионов, соответственно странам и народам. Они занимали свои кресла 4 года – если правительству не выносился вотум недоверия, если не менялось законодательство или Генеральный секретарь не распускал Сенат и Ассамблею и не назначал новые выборы. С другой стороны, Сенат не мог отправить в отставку правительство, вынеся ему вотум недоверия, но мог бесконечно тянуть волынку с новыми законами. Сенаторов выбирали на шесть лет, и они были настолько независимы, что это противоречило здравому смыслу.

Я протер глаза. Несмотря на все мои привилегии и причитавшиеся мне удобства, межконтинентальное путешествие было утомительным. Во время двухчасового суборбитального перелета из Лондона я немного подремал, но мое стареющее тело все еще требовало отдыха. С легкой тоской я вспомнил тесную униформу, в которую когда-то облачился, получив звание гардемарина, а потом и капитана. Тогда небольшой недосып только бодрил меня – или мне так казалось. Я зевнул:

– Где Арлина?

Марк Тилниц что-то зашептал в свои ларингофоны и закивал головой в знак ответа:

– Наводит порядок после визита голландцев.

Это означало, что она руководит прислугой. Меня бы удар хватил, если б я увидел, как она собственными руками моет стаканы. Мы с ней по горло насытились устройством быта в молодые годы. И все же мы здесь жили и должны были иметь что-то, кроме помещений для официальных встреч и приемов. С готовкой и уходом за садом нам помогали, однако в собственный кабинет я не пускал никого, кроме моего гардемарина. А со своими помощниками из ООН общался посредством мобильника, е-мэйла и факса.

Я поднялся на веранду. Двойные стеклянные двери уютного кабинета манили меня. Я поколебался – и выбрал другой путь, шагнув в освещенную солнцем приемную, где располагался стол моего адъютанта, окруженный голографическими экранами. Мои помощники смотрели на них, комментируя увиденное и услышанное.

– …как старый лев, встретивший стаю волков. Взгляните на него!

– Да, я отвечаю за свой действия. Отвечаю за мое правительство, за Военно-Космический Флот, за жизни этих бедных кадетов. Я серьезно отношусь к своему долгу.

– Что вы теперь собираетесь делать?

– Отправиться домой и начать расследование этого дела.

– А когда найдете террористов?

– Даст бог, поприсутствую на их казни.

– Да, рыбалка предстоит хорошая.

– Он это и имел в виду. Отменил встречу с Винце Канло.

– Господин Генеральный секретарь, независимые требуют расследовать, как финансировалось строительство «Галактики». Означает ли это сделку между вами и Земельной партией?

– Смотри-смотри! Сейчас он им выдаст!

– В этом вопросе все ясно. И мы, и они согласны, что нам необходим сильный Флот. И финансирование такого строительства – путь к достижению этой цели.

Раздался стон.

– Так и есть! Признал, что здесь имеет место сделка.

– Старики не врут. Даже если этот старик… О! Господин Генеральный секретарь! – Чарли Витрек, мой преданный помощник-гардемарин, вскочил на ноги. Джеренс Бранстэд, руководитель администрации, поднялся чуть медленнее. Повисла неловкая тишина.

– Привет, Джеренс.

Здесь, вдали от вездесущих голографокамер, я ослабил галстук и снял куртку, которую тут же подхватил Чарли.

– Господин Генеральный секретарь, вы будете идти на дальнейшие уступки «зеленым» в результате…

– Это оскорбительный вопрос. Нет и еще раз нет. Мы не будем поддерживать терроризм. Эти люди разоблачили сами себя, они пытаются повернуть время вспять.

Бранстэд одобрительно кивнул в сторону экрана:

– Хорошо сказано.

– Вы поддерживаете призыв рейхсканцлера Мундта к повсеместному пересмотру планов по борьбе с загрязнением окружающей среды?

– Нет. Вопрос будет изучаться снова и снова. Мы делаем все, что можем. Мундт защищает дрезденских производителей чипов – между тем принимаемые нами меры не приведут к закрытию этих заводов…

Мне вспомнилось, что я старался говорить примиренчески. Мундт был супранационалистом, членом моей же правительственной партии, но ему приходилось защищать интересы своей национальной промышленности от разных законодательных ограничений. Временами с ним было трудновато сладить. А Уайденер, британский премьер-министр, как раз в это время стал требовать ужесточить природоохранное законодательство. Мне, как Генеральному секретарю, просто надо было держать середину. Экологические проблемы обсуждались столетиями, и я не видел причин рубить сплеча.

– Вызывают ли у вас гораздо большую тревогу трещины в Дамбе Трех Ущелий теперь, когда…

– Выруби это чертову говорилку!

– …в результате дождей озеро наполнено водой на тридцать процентов выше нормы?

Изображение моего лица на экране погасло.

– Держались что надо, сэр, – изрек Витрек. Он пробежался пальцами по прическе, но, как и обычно, упрямые волосы продолжали торчать как попало. Устроить их как-то по-другому гардемарин не мог.

– Что бы я без тебя делал – без твоего одобрения? – нахмурился я.

Парень усмехнулся, слишком хорошо меня зная, чтобы расстроиться.

– Как только вы смогли стоять рядом с этими стервятниками?

– Зажал нос как следует.

Чарли принес мне кофе – черный и крепкий, как я любил. Гардемарин – не лакей, и с ним не следует обращаться как с лакеем. Однако Витрек непостижимым образом находил способ быть полезным, даже когда его ни о чем не просили. Скучновато будет без него, если он перейдет на другую службу.

Словно прочитав мои мысли, Чарли спросил:

– Вы не нашли мне замену?

– Мы работаем над этим.

– Воображаю, как это сложно.

Промолчи я, на этом дело бы и закончилось, но было видно, что он жаждет довести разговор до конца.

– Продолжай, Чарли.

– Я имею в виду, он должен быть находчивым, искренним, терпеливым, как того требуют его обязанности… – Казалось, он говорил именно то, что думал.

– Да, в последние два года мне этого недоставало. – Конечно, все было не так, но я наслаждался этим спектаклем. – Ничего насчет твоего нового назначения?

– Пока ничего, – скривился он. Конечно, ему ужасно хотелось отправиться на действующий корабль. Я мог бы в два счета решить этот вопрос, но в этом не было необходимости. Наверняка он рассчитывал попасть на «Галактику».

– Что у нас намечается после обеда?

Чарли посмотрел на монитор своего компьютера:

– В пять должен быть мистер Кэрр. Он останется на ночь.

– Отлично. – Несмотря на усталость, мое лицо озарилось улыбкой.

Дерек Кэрр являлся отпрыском древнего рода планеты Надежда. Когда мы встретились на «Гибернии», он летел пассажиром – заносчивым шестнадцатилетним юнцом. После гибели офицеров откликнулся на мой призыв и стал кадетом. Выполнять эту роль ему было трудновато, да еще с учетом моей собственной нерешительности и неопытности. Тем не менее при первой возможности я сделал его гардемарином. Мы вместе мотались по этой планете-колонии и по прошествии многих лет остались хорошими друзьями.

– Арлина организует небольшой прием в связи с приездом мистера Кэрра, – осторожно вставил Джеренс Бранстэд.

У меня вырвался стон. Моей жене было прекрасно известно, что роль хозяина дома мне не по нутру. Я мог вести с гостями деловые беседы или обсуждать государственные вопросы – раз уж меня выбрали, жаловаться не приходилось. Но на частных вечеринках я чувствовал себя, словно неуклюжий гардемарин, попавший в компанию капитанов.

– Но приглашен Джефф Торн, – добавил Джеренс.

– О! – Я улыбнулся. Адмирал Торн, мой наставник во время учебы в Академии Флота, был предшественником Бранстэда на посту руководителя администрации Генсека. Сейчас он, выйдя на пенсию, жил в Лондоне.

Я посмотрел на часы:

– Надо бы мне переодеться.

И, держась за перила, я поднялся по лестнице. Предлагали установить лифт – но я не хотел и слышать об этом. Мне и без того уже немало лет, так что нечего изображать старика. А то в следующий раз приставят кого-нибудь ко мне еще и слюни подтирать.

– Говорят, это такая громадина, – произнесла женщина лет тридцати в легком, ярком, розовато-лиловом костюме с аметистовыми браслетами на руках. Я силился вспомнить ее имя. Мой ищущий взор остановился на Арлине.

– Для сравнения: мой первый корабль, «Гиберния», вмещал сто тридцать пассажиров. «Галактика» – больше трех тысяч.

– Целый город. Ее капитан должен чувствовать себя губернатором колонии.

– Капитан Стангер? – Я лишь однажды его видел. В начале своей службы на Флоте он перелетал из одной колонии в другую, а потом обосновался в штабе Адмиралтейства в Лунаполисе. – Я его как следует и не знаю.

– Почему же вы его назначили?

– Я этого не делал. Я всего лишь Генсек. Улиссеса Стангера на «Галактику» назначали в Адмиралтействе, и я не видел причин это переигрывать. Его выбрали с учетом опыта межзвездных перелетов и отчасти, подозреваю, по политическим соображениям.

Я снова пожалел, что лучшие силы Флота концентрируются на одном корабле. Хотя при этом будет решено много задач. С полными грузовыми отсеками и тщательно отобранными пассажирами, «Галактика» может сразу основать новую колонию. Вооружения на ней достаточно, чтобы подавить любое восстание. Оборудованная двигателями последней модификации, в межзвездном пространстве она развивала весьма недурную скорость, хотя и оставалась заметно медлительнее быстроходных боевых кораблей. Но тут уж ничего было не поделать: эти корабли имели гораздо меньшую массу, и потому на те же перелеты им требовалось на несколько месяцев меньше.

Арлина взяла меня под руку. Ее кремовое платье сидело на ней как нельзя лучше, выгодно подчеркивая мягкие линии плеч.

– Ник готов говорить о своем Флоте бесконечно, – сказала она, увлекая меня за собой. – Позвольте, я с ним пройдусь, Лоис. – И мы пошли прочь.

– Спасибо, дорогая.

– У тебя был такой потерянный вид.

Она подвела меня к веселой компании, расположившейся у мраморного камина. Это были бизнесмены, надеявшиеся разнюхать что-нибудь полезное для их межзвездной коммерции. Но с ними стояли Дерек Кэрр и Джефф Торн.

Подошел официант с подносом, и я взял бокал искрящегося вина.

– Добрый день, сэр.

– Дерек! – Я широко улыбнулся. Как это похоже на него – именовать меня «сэром» после всех этих лет, когда он был главой правительства, то есть лицом, равным мне по чину. – Твои деловые переговоры идут хорошо?

– Ха, – хмыкнул он. – Кажется, мои земляки успели забыть, чем мы тут занимаемся. – Морщины на его лице стали заметнее. – Мы собираемся ослабить ту железную хватку, которой ты вцепился в перелеты. Вы и сами это знаете.

Только через наши трупы – то есть Флота, мистер Кэрр, – вскинул брови Торн. Впрочем, голос его звучал дружелюбно.

Окружающие навострили уши, и это несколько сбило нас с толку.

– Ты уже сколько лет так угрожаешь, – сказал я Дереку.

Существовали еще частные межпланетные корабли, и их было много. Но только корабли Флота совершали межзвездные перелеты. Отчасти вопрос этот решали деньги, отчасти – политика правительства.

– Я видел вас сегодня по голографовизору, сэр. Держались прекрасно, сэр.

– О, и ты тоже, – простонал я.

– Они до сих пор не могут понять, как вести себя с тем, кто просто стоит перед ними и говорит чистую правду, – усмехнулся он. – Я время от времени тоже пытаюсь так делать. Проблема в том, что наши плантаторы такие хитрюги. Лавировать и изворачиваться у нас – норма жизни.

Я скривился. После той гнусности, которая произошла на Фарсайде, я поклялся никогда больше не лгать, чего бы это ни стоило. И это помогало мне оставаться в здравом уме.

– Ник… – Дерек был одним из тех немногих, кто мог так ко мне обращаться. Его глаза посерьезнели. Я поднял брови. – Эта Лига экологического действия… Насколько это серьезно, по-твоему?

– Они убили наших кадетов! – взорвался Торн.

– Я не это имею в виду. Насколько серьезны их угрозы?

– Пока ничего определенного сказать не могу, – осторожно ответил я. – Мы о них ничего не знаем.

«Пока не знаем», – добавил я мысленно.

– Ты читал их манифест? – Да, во время полета.

– Там больше говорится о «Галактике», чем об окружающей среде. Ты обратил внимание?

– Этот корабль – просто символ, Дерек. Только и всего.

– Не стану пытаться подсказывать, как вам решать ваши проблемы, сэр, но…

– Пожалуйста, подскажи. – К его голосу я прислушивался, что вообще являлось редкостью.

– Я слышал один разговор о «Галактике». И в нем было что-то странное.

– Что же это?

– Как вы сказали, «Галактика» стала символом. Ее или любят, или ненавидят. «Зеленые» все как один причитают, что она дорого обошлась человечеству. На Флоте ее защищают, но «зеленых» презирают и ненавидят так сильно…

Торн тоже решил вставить словечко:

– Ребятишки немного разнервничались и гонят волну. Можно не обращать внимания.

Я кивнул в знак согласия.

Дерек внимательно на меня посмотрел:

– Вы точно так считаете?

– Да. – Голос мой звучал твердо, но в глубине души я не чувствовал уверенности. Господи, и зачем только я дал добро на финансирование этого строительства? Даже если бы «Галактика» не получила строки в бюджете…

– Я рад, что вы ее построили, – просто сказал Дерек. И продолжил с усмешкой:

– Вы увидите, что «Галактика» и «Олимпиада» будут использоваться как извозчики. Транспортники. Наилучшим вариантом для них будет – открывать новые колонии. – Он криво усмехнулся. – А наши соплеменники из далеких планетных систем весьма нуждаются в любых союзниках, которыми мы можем их обеспечить.

Даже будучи шуткой, это меня встревожило.

– Разве планета Надежда нуждается в защите, Дерек?

Между тем мое внимание переключилось на редеющую толпу гостей. Мне надо было обойти зал хотя бы для того, чтобы всем сказать «до свиданья».

– Не от вас, сэр. Это само собой разумеется.

Да уж. Во время моего визита в Сентралтаун, тамошнюю столицу, меня возносили как героя, чуть ли не боготворили. Так бы там и оставался всю жизнь.

Дерек задумчиво на меня посмотрел:

– Однако вы не вечно будете Генсеком. И, даже пребывая в этой должности, вы не можете управлять всеми делами с Земли.

Я хмыкнул:

– Я и не управляю Надеждой. – Всем было хорошо известно, что еще юным капитаном я помог Надежде отстоять независимость, когда Флот отказался поддержать ее и отразить атаки внеземных существ.

– Кое-кто жалеет, что вы этим не занимаетесь. О нет, не на Земле. – Он приглушил голос:

– Знаете епископа, которого патриарх послал в Сентралтаун?

– Нет.

Торн потер подбородок:

– Эндори? Это человек Сэйтора, и он консерватор. – Адмирал взял коктейль с подноса проходившего мимо официанта.

– Мы с ним уже с полдюжины раз сталкивались лбами, – сообщил Дерек. – Многовато он на себя берет. Даже угрожает объявить меня незаслуживающим доверия.

У меня перехватило дыхание. От лишения доверия до отлучения от церкви – один маленький шаг. А это уже совсем худо. Ни один человек, думающий о спасении своей души, не станет знаться с политиком, которого церковь лишила доверия. А после отлучения от церкви его будут сторониться даже жена и родные дети.

– Будь осторожен, – сказал я.

– У епископа меньше поддержки, чем он полагает. Сейчас религиозность в людях поослабла. Если заварится серьезная каша, я могу поставить на голосование вопрос об отделении церкви от государства.

– Дерек! – Я был не оскорблен, а просто шокирован. Он клятвенно поднял руку вверх:

– Только если не будет другого выхода. А ты, что, предпочел бы, чтобы я вынюхивал, не воруют ли наши плантаторы зерно?

– Боже упаси. – Я хлебнул из бокала.

– На других планетах дела обстоят неважно. Колонии всем уже поднадоели, и ты не представляешь, как они в нас нуждаются. Цены на поставляемые туда продукты питания и сырье растут как на дрожжах. Скоро торговый баланс будет в нашу пользу. И тебе нужна наша дружба, Ник. А ее не добиться неуклюжими угрозами и давлением.

– Не было ни единого случая, чтобы я…

– Не ты сам, а твое правительство. Правда, тебе не мешало бы почаще бывать в колониях.

– Он не может. – Со старыми привычками тяжело расставаться: Торн бросился на мою защиту. Даже на самом быстроходном корабле до Надежды пришлось бы добираться девять месяцев.

– О чем, по-твоему, мне не докладывают?

– Что касается колоний – то о смертных казнях через повешение, якобы за государственную измену или ересь. – Дерек покачал головой. – А на самом деле – всего лишь за болтовню на политические темы. Никаких революций там нет и быть не может.

– Разберусь с этим.

– Флот, конечно, поддерживает колониальных губернаторов. Кое-кто из наименее выдержанных капитанов настаивает на массовых казнях или бойкоте. В Сенате есть силы, которые хотят отобрать независимость у планеты Дальняя, вернуть ей колониальный статус. Говорят, что…

– Это все пустая болтовня. Я разберусь. – Неандертальцев везде хватает. Их страшат любые перемены.

– Как я уже сказал, тебе не вечно быть Генсеком. – Дерек смерил меня оценивающим взглядом. – Хотя несколько лет у тебя еще осталось.

– Поговорим об этом позже. – Дерек оставался у меня на ночь, как и руководитель моей администрации. С Джепенсом Бранстэдом мы дружили еще с тех давних времен, когда я, совсем юнцом, оказался в Сентралтауне. Званый ужин, по всем признакам, заканчивался. Арлина кидала на меня выразительные, как никогда, взоры. Я направился к дверям, где она стояла, провожая гостей.

– Какое облегчение! – Я стряхнул ботинки и поставил ступни на пуфик.

– Ты ботинки имеешь в виду? – нахмурилась Арлина. Она вытирала стол. – Это же были твои любимые друзья…

– Это был просто прием. – Я махнул рукой в сторону опустевших комнат. Помощники не спеша убирали пустые стаканы и остатки трапезы.

Бранстэд с удобством расположился на софе, Дерек сидел рядом с ним.

– Между прочим, насчет этой пресс-конференции в Девоне…

– Только не сейчас. Пожалуйста!

– …Когда Винце Канло лезет со своими вопросами, можно просто ответить уклончиво. Не обязательно с ним пикироваться.

– «Мир новостей» нас ненавидит, – с горечью бросил я. – Это марионетки Земельной партии.

– Тем больше причин его не раздражать. Соблюдать определенную дипломатию…

– Это не для Ника. Он никогда таким не был, – хмыкнул Дерек и стрельнул глазами на Бранстэда:

– Ты ведь давно с ним, мог бы и знать.

– А если бы ты увидел, как с ним обращаются, точно с игрушкой?

– Я бы сказал ему правду. – Дерек поджал губы и повернулся ко мне:

– Допускаю, что они оказывают на тебя какое-то давление, Ник. Политика в области охраны окружающей среды определяется не лично тобой.

– Уровень воды в Мировом океане поднялся не по моей указке. – Я старался, чтобы мой голос звучал не слишком угрюмо. – И не я вызвал оползни в Санта-Монике.

Арлина передала поднос с пустыми стаканами официанту и устроилась возле меня на подлокотнике кресла:

– Жалость ко всем нам, моя любовь? – Ее пальцы легли на мой затылок.

– Не совсем так, дорогая… – Я вздохнул. – Не могу же я всем нравиться.

– Ты нравишься мне. – Внезапно ее рот оказался рядом с моим, и она одарила меня долгим поцелуем. – А это все мышиная возня у твоих ног. – Еще один поцелуй. – Ты прекрасно держишься. Твой голос – как глас Бога. Когда Канло поднял вопрос о том, что сталось с Бангладеш…

Я стал терять терпение. Точно так же я себя чувствовал, когда «Весь мир на экране» пытал меня насчет возведения защитной дамбы в Нью-Йорке. Будто они не знали, что их вопросы работают на Лигу экологического действия. Разве могут журналисты поддерживать таких экстремистов?

– Тебе больше делать нечего, как только торчать у экранов голографовидения? – прорычал я.

– Это что-то новенькое, любовь моя. – Арлина пересела ко мне на колени – очаровательная, стройная женщина. Я почувствовал возбуждение.

– Хм. – Я беспомощно огляделся. – Надо помочь навести порядок в доме.

– Он застеснялся, – мягко сказала она Джеренсу, вставая с моих колен. – Или я ему надоела.

– Арлина! – воскликнул я, жалко улыбнувшись.

– Ночью ты должен будешь меня в этом разубедить, – со смешком промолвила она.

Я изо всех сил старался не покраснеть.

Заговорив с Дереком, я прошелся по комнате. Просто удивительно, как эти ребята умудряются везде устроиться с выпивкой-закуской. Как-то однажды я взял фонарик и…

– …патриархами? – услышал я хвостик какой-то фразы Джеренса, который теперь вежливо дожидался от меня ответа.

– А? – Я вынырнул из своих воспоминаний в настоящее.

– Мы должны подготовить эту встречу, – прозвучало терпеливое объяснение. Он знал меня много лет и поэтому не раздражался.

– А как мы можем это сделать? – Я не мог понять, чего от меня хотят. – Можно использовать бюджетную статью о религиозном образовании. Что там у нас запланировано на следующий год?

– Можно попробовать, но сомнительно, что удастся специально для этого собрать сессию…

– Ники! – Арлина шлепнула меня по плечу. Что-то в ее голосе заставило меня прервать разговор с Дереком. – Фити пришел. Наш Фити.

Я пристально на нее посмотрел.

– Хочет с тобой поговорить, – продолжила она.

– Нет.

– Пожалуйста, любовь моя.

– Нет. – Я отвернулся, но она схватила меня за руку и дернула. – Не покидай меня, Ник Сифорт!

– Поговори сама со своим сыном.

Дерек как бы между прочим поднялся с кресла и стал перемещаться к выходу. Я жестом остановил его. Он был моим старым другом, и у меня не было от него секретов.

– Ни сегодня, ни когда-либо, Арлина. После Девона…

– Ник, так дальше не может продолжаться. Вы оба – как маленькие дети.

– Не называй меня…

– Он ждет тебя в соседней комнате.

Я посмотрел на Дерека и Бранстэда, но они молчали.

– Ну?

Дерек пожал плечами:

– Я далек от всего этого…

– Проклятье!

– Давно вы в разладе?

– С год или около того, – пробурчал я. Арлина скрестила руки на груди:

– Почти три.

– И все это время ты чувствуешь себя несчастным, – сказал Дерек.

– Я не из таких. Он сам заслужил…

– Ради бога, Ник! Я знаю тебя сорок лет.

Пришлось мне пойти на попятную:

– Даже если бы мне самому этого захотелось – тут дело в принципе.

– Господин Генеральный секретарь, не будьте задницей. – Сказано было как бы в шутку, но глаза его глядели серьезно.

– Ты сегодня уже второй, кто мне на это намекает. – Долгое мгновение я смотрел на ковер. – Не знаю, надо ли мне его видеть. Это продолжалось так долго, и когда он оставил…

– Привет, па.

Я вздрогнул.

Филип стоял в дверях.

В свои двадцать четыре года он выглядел именно так, как я и хотел. Хорошо сложенный, опрятный, симпатичный – по крайней мере, на мой отцовский взгляд.

– Филип! – Я сделал было движение к своему любимому кожаному креслу, но сесть в него значило продолжить разговор. А мне хотелось совершенно противоположного.

– У тебя все в порядке? – спросил он.

– Ты затем пришел, чтобы это спросить? – Мой голос был предельно жестким.

Дерек с Бранстэдом обменялись взглядами, но ни один не произнес ни слова.

– Нет, сэр. – Руки Филипа принялись нащупывать карманы. – Когда я узнал о происшествии в Академии…

Я ждал молча, никакими поддакиваниями не поддерживая беседу.

Он перевел взгляд на мать:

– Мне лучше уйти?

– Может, будет время… – начал я.

– Ник! – Это встрял Дерек. Я сжал кулаки:

– Говори, зачем пришел.

– Мы ничего не могли с этим поделать, – откровенно сказал Ф. Т. – Клянусь Господом, – Его глаза искали мой взгляд в надежде увидеть в нем прощение.

– Филип, Совет по защите окружающей среды состоит из фанатиков, которые без конца создают нам проблемы. Вы задумали убийство наших кадетов? Нет. Но вы создали ту атмосферу, в которой подобное стало возможным. И это непростительно. – Джеренс открыл рот, чтобы изречь что-то благоразумное, но я остановил его жестом. – Да, вы это сделали, ваш Совет! Ваши постоянные нападки на нашу политику, эти подкопы под нас в Генеральной Ассамблее…

– Па, как вы можете противодействовать нам? Ты знаешь, что произошло в Бангладеш?

– Я был там.

Да, я побывал на крохотных островках, что остались от этой потонувшей в трясине страны.

– А ты знаешь, что творится в Голландии? Или в Луизиане? Что происходит в Микронезии?

– Может, хватит о политике, вы двое? – Дерек стоял, уперев руки в бедра.

Я не обратил на него никакого внимания.

– Филип, потребовались бы усилия многих поколений, чтобы повернуть вспять…

– Не потребовались бы. В нашем Совете провели исследования. Все просчитали. Я сам проверил все цифры, потому что это был мой проект. Через более или менее длительный срок реальная работа по защите окружающей среды на самом деле спасет…

– Через какой это срок? – пристально посмотрел я на него. – Опять же через несколько поколений?

– Замолчите, вы оба! – Дерек каждым своим дюймом в этот момент являл губернатора планеты Надежда.

– Тридцать лет, – упрямо сказал Фити.

– Мы должны платить больше, чем запланировано во всем бюджете этого года. Филип, у нас нет таких денег. – Сколько раз мы еще будем сталкиваться на этой дорожке – мой непримиримый сын и я?

– Уловы рыбы в южной Атлантике опять снизились. Это уже пятое лето…

– А импорт продуктов питания из колоний вырос. Одно уравновешивает другое.

Я посмотрел на дверь за его спиной, надеясь, что он поймет намек и уйдет.

– Не хочу при этом присутствовать. – В глазах Дерека сверкнул опасный огонек. – Джеренс, давай оставим этих лунатиков. – Он потянул Бранстэда за рукав. – Ник воображает, что он у себя в Ротонде и спорит с каким-то деятелем Земельной партии. – Он шмыгнул мимо меня. – А ты! – Он остановился на мгновение, чтобы пронзить взором Филипа. – На сегодняшний день тебе нечем гордиться. Как ни удивительно, ты ведешь себя как последний болван! – И он вышел.

Бранстэд последовал за ним, пожав мне на прощанье руку.

Воцарилась тишина.

– Что-нибудь еще? – вопросил я таким же непреклонным голосом.

– Вспомни, зачем ты пришел, – мягко вступила в разговор Арлина.

Филип собрался с духом:

– Да, сэр, есть кое-что еще.

– Что же?

– Отец, я тебя люблю, – промолвил он неуверенно. Я шагнул к выходу, но мои пальцы соскользнули с дверной ручки, а он подбежал ко мне и схватил меня за руку.

– Отец, умоляю тебя! – Он упал на колени.

– НЕ СМЕЙ ДЕЛАТЬ ЭТОГО! – Я с ужасом обнаружил, что занес над ним кулак. Но вместо удара поднял сына на ноги.

Когда-то, в моей молодости, один человек уже падал передо мной на колени, но я отказался пощадить его. И с тех пор это было для меня нестерпимым.

Я закрыл лицо руками:

– Фити, уйди, прошу тебя.

– Сэр, между нами не должно быть таких отношений.

– Ты сам это сделал. Кто обыскивал мой кабинет? Кто копировал для Земельной партии секретные бумаги, касающиеся экологических вопросов?

– Мне было всего девятнадцать, и я был такой глупый! Они сказали, что это им поможет.

И цинично предали его.

– Ты никогда не был глупым. Сколько раз я просил тебя не связываться с «зелеными» радикалами. Тебе прекрасно известно, какой политический капитал им принесла твоя поддержка. И продолжает приносить!

– Мы не радикалы, – произнес он рассудительно, но тут же сорвался:

– Я так люблю вас, сэр!

Не в силах что-то сказать, я повернулся к двери, изо всех сил сдерживая себя.

– Разве мы не можем снова стать друзьями? Пожалуйста?

– Ну, Ники, разве ты не можешь? – Голос Арлины был исполнен нежности.

Я проглотил комок в горле, чтобы обрести способность говорить:

– Ну, а как Джаред?

– Хорошо, сэр, – бросил Фити. Ему как будто не хотелось об этом говорить. Джаред Тенер когда-то жил с нами, еще мальчишкой, и от него было много неприятностей. Мне он сильно не нравился. А теперь они с Филипом были заодно.

– Все еще намерены породниться?

– Он хочет клонироваться.

– Чьи клетки?

– Мои.

– Дерек так клонировался.

– Я знаю.

Мы задумались. Я глубоко вздохнул:

– Ты порвешь с этими «зелеными» политиканами?

С обреченностью во взгляде он взглянул на мать.

– Нет, па, – сказал он твердо.

Казалось, это должно было привести меня в ярость, но почему-то я был рад. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы повернуться и взглянуть в глаза сыну. Отчего-то у меня началась резь в глазах. Проклятые выбросы. И дело не в том, что «зеленые» были правы, просто мы ничего не могли с этим поделать.

Руки Филипа начали теребить рубашку. Он прожег меня взглядом.

– О боже! Я не владею собой. – Это было похоже на безумие, до которого он доводил себя в детстве. Тогда маховик его мыслей раскручивался так, что Фити не мог себя контролировать. Он на мгновение закрыл глаза, стараясь дышать глубже. – Это невыносимо… О тех кадетах, сэр… Клянусь сделать все, что бы вы ни сказали, сэр… Не надо лишать меня свободы…

Господи боже мой, я больше не мог этого выносить.

Его пальцы вцепились в хлопчатую ткань рубахи:

– О, папа, прошу тебя, не плачь! Я распахнул объятия.

Со стоном он упал мне на грудь. Арлина молча вытянулась у двери. Она украдкой вытирала глаза.

Я зевнул. Было уже очень поздно, но я ценил каждую минуту, проведенную с Дереком. Арлина устроилась рядом и держала меня за руку. Бранстэд был в кабинете, звонил кому-то со своего мобильника. Кэрр расположился на мягком диване.

– Что ж, дело сделано, – сказал он. Я пожал плечами:

– А потом он пошел домой.

После наших пламенных объятий мы с Филипом еще долго проговорили. Но, несмотря на всю чувствительность сцены примирения, три года размолвки сказывались. Так или иначе, мы перешли к политике, и между нами возникла некоторая натянутость. Наконец он ушел, неопределенно пообещав, что скоро навестит меня снова, вместе с Джаредом. К своему стыду, я понял, что был даже рад его уходу.

Арлина стояла, держа в руке рюмку.

– Я рада, что вы помирились.

– А кто сказал, что это так? – Она лишь фыркнула в ответ, и я продолжил недовольным голосом:

– Я вовсе не говорил ему, что был бы счастлив заключить его в свои объятия. Возможно, мой утонченный, высокоинтеллектуальный сын сам об этом догадался.

– Все, что произошло между вами… – Она покачала головой.

Наверное, хреновенько ей было в эти последние годы. Со мной нередко случались приступы ослиного упрямства.

– Прости меня. Я вовсе не хотел вас разлучать. Думать не думал об этом.

– Господи боже мой! Так-таки и не думал? – Арлина посмотрела на меня насмешливо, но ее пальцы сжали мои.

– Я не… Мы с тобой не так уж много говорили о… – Я споткнулся на полуслове.

– С тех пор, как ты закричал на него, тогда, за завтраком.

Я съежился. Не самые приятные воспоминания. До сих пор я чувствовал, что меня предали.

– И все это время ты переживала…

– Конечно. Я же его мать.

– А я его отец!

– Конечно, любимый. – В ее тоне не было и тени укора.

Я не стал спорить дальше. Арлина всегда делала то, что считала правильным.

Дерек решил напомнить о себе:

– Я рад, что все это кончилось. Ничего, кроме одиночества, ты бы не добился.

– Вы забываетесь, сэр! – холодно произнес я.

– Я забываюсь? – Губернатор федерации народов планеты Надежда, не моргнув глазом, встретил мой взгляд.

Я пожал плечами, чтобы не показать своей досады:

– Если мне понадобится обследование моих переживаний, я найду, куда обратиться за помощью.

– Он тут тебя не обижает? – возник в дверях, закончив свой разговор по мобильнику, Бранстэд.

– Нет, но пытается.

– Хватит на меня наезжать, – неудачно парировал я.

– Ты ведь всегда был одинок, а, Ник? – спокойно сказал Дерек.

Я почувствовал себя неуютно – словно меня прилюдно раздевали.

– Однозначно не скажешь, хотя в какой-то мере – да.

В детстве, живя с отцом в нашем коттедже, я действительно был одинок, если не считать дружбы с Джейсоном. Но тогда я не отдавал себе в этом отчета. Во время службы на Флоте мне как капитану корабля приходилось держать дистанцию с окружающими. Примерно то же было, когда я командовал Академией. Потом монастырь… Я быстро взглянул на склонившуюся ко мне Арлину и добавил:

– Кроме разве что женитьбы.

– Если бы это было так! – Она улыбнулась, желая смягчить горечь этих слов.

– Арлина?

Она тяжело поднялась на ноги и, встав сзади, принялась массировать мне плечи:

– Ты был любящим мужем и внимательным к тому же. Но ничто не могло разрушить стену, которую ты возвел. И виноват в этом твой отец.

– Ну и дела! – Мне оставалось только развести руками. – Что это на вас на всех сегодня нашло? – Я осторожно убрал пальцы Арлины со своих плеч и встал. – Мне надо поработать. В Азии уже утро, Хирото-сан ждет. А я хочу еще позвонить Хазену насчет того сержанта-убийцы. Чарли уже лег спать?

Мы с адъютантом частенько работали ночами. Это было самое спокойное и продуктивное время.

– Витрека через неделю заберут, – напомнил Джеренс.

– Тогда вызови кого-нибудь. У нас куча дел. Я едва не забыл, что надо выбрать нового помощника-гардемарина. Завтра мне надо лететь в Нью-Йорк на Совет патриархов. На следующий день фонд Бона Уолтерса дает банкет на околоземной станции, – В некотором замешательстве я потоптался у двери и наконец пробормотал:

– Дерек, спасибо тебе.

Махнув рукой на прощание, я заковылял в свой кабинет.

В нашем с отцом доме я склонился над столом и, от напряжения высунув язык, корпел над бальзовой моделью корабля ВКС «Стойкий». Мы с Джейсоном купили его, когда ездили на велосипедах в Кардифф, что случалось далеко не часто. Я надеялся собрать модель к следующему приходу друга, чтобы мы вместе могли заняться покраской.

Я силился установить на центральную ось диск третьего уровня. «Стойкий», как и все корабли этой серии, был трехпалубным.

Тогда я и думать не думал увидеть его воочию.

Мне было двенадцать, и я был в отчаянии оттого, что мне придется мариноваться дома еще год, чтобы по возрасту подать прошение о приеме в Академию. В прошлом году, путем жесточайшей экономии, мне удалось скопить деньжат на руководство Нильсена для успешной сдачи экзаменов в это заведение. Отец же, преодолевая мое упорное сопротивление, заставлял меня заниматься дома математикой.

– Николас, пора спать.

– Да, папа, – Я неохотно отложил модель. Если бы это было только возможно… Я закрыл глаза и уперся лбом в ребристый корпус модели.

Чтобы только увидеть Академию, мне придется пройти через два собеседования и финальный отбор. А перед этим будут тщательно изучены мои характеристики. Каждый год тысячи и тысячи соискателей подают документы, а удача улыбается только пяти сотням.

Я заставил себя расстелить кровать и встал возле нее на колени для молитвы.

– Господи, молю тебя, дай мне возможность попасть на Флот. Клянусь быть достойным этой службы. И я навеки останусь твоим преданным слугой. – Я глубоко вздохнул и искренне повторил:

– Навеки…

– Ник, ты меня ударил.

– А… – Я стал приходить в себя. Арлина легонько шлепнула меня по боку:

– Ты с кем-то дрался, дорогой.

– Извини. – Я повернул голову, делая вид, что засыпаю, но в глазах у меня стояли слезы.

«Осталось ли у меня еще хоть немного времени, Господи? Ты дал мне такой бесценный дар – мою жизнь. А я так бестолково ею распорядился».

3

– Что это там за шум-гам? – Я остановился у выхода из вертолета.

– Демонстранты, сэр, – с неодобрением пояснила Карен Варне, заместитель начальника службы безопасности.

Конечно, участники шествия были мне плохо видны с посадочной площадки. Нашу резиденцию окружала довольно-таки высокая стена. Когда Фити был совсем маленьким, я за него ужасно боялся. Мне казалось, что к нам может залезть какой-нибудь прибабахнутый бунтарь и нанести моему сыну увечье. Хотя и тогда, и сейчас секьюрити бдительно несли свою службу.

– И кто теперь? – Я вытер лицо. Солнце палило нещадно. Лето было жарким как никогда.

– Борцы за независимость Европы собрались за домами, Патриоты Земли – к югу от ворот.

– Много их?

– Не могу точно сказать.

– Давай-ка на них посмотрим.

– Нет, господин Генеральный секретарь! – Не успел я сделать и двух шагов, как Карен схватила меня за руку.

Я легонько стукнул ее своей тростью:

– Отпусти!

– Мистер Сифорт, как, по-вашему, мы должны обеспечивать вашу безопасность?

– Пошли-пошли. Ну, разве убийцы станут торчать здесь в надежде, что я к ним выйду? – Я упрямо шагал к воротам.

– Ларри! Изикиел! Будьте наготове! Смотрите, чтобы кто-нибудь не метнул копье!

Весь кипя от злости, я позволил моим нянькам окружить меня на пути к ограде. Крики за оградой на некоторое время затихли.

– Открывайте ворота!

– Господин Генеральный секретарь…

– Делайте, что вам говорят. – Я собственноручно отомкнул запор и тут же оказался в толпе борцов за независимость Европы. На мой взгляд, их явилось сотен пять. Большинство были хорошо одеты. – В чем дело? Чего вы хотите?

– Свободы для…

– Эй, это же Сифорт!

– Не подходите к…

– Восстановите Совет Европы!

– Отойдите в сторону! – крикнула Карен тоном, не терпящим возражений. Я был уже за воротами. Охрана постепенно оттесняла демонстрантов в сторону.

– Тише! – пришлось мне повысить голос. – Как я могу что-то услышать в этом шуме? – Я поднял руку, чтобы заставить их умолкнуть. – Пусть скажет кто-то один. Вы можете немного помолчать? – Толпа понемногу угомонилась. – Марк, дай-ка мне мегафон.

Из толпы выдвинулся грузный мужчина.

– Я скажу. Мы здесь для того, чтобы…

– Я – Николас Сифорт. Как ваше имя?

– О, Фрэнке. Маури Фрэнке.

– Чего вы хотите? – Я протянул ему микрофон.

– Независимых Европейских Штатов.

– Всех стран?

– Я считаю – всех.

– В Великобритании, согласно недавним опросам общественного мнения, 70 % за простой союз. Во Франции…

– Эти студентишки-интервьюеры могли и приврать. Мы требуем плебисцита! Соотечественники!! Правительство десятилетия скрывает от нас правду. С 2170 года, когда объединились Австрия с Италией, одна администрация задругой…

– О, нет, не надо. – Я отобрал у него мегафон. – Я готов вас выслушать, но только если вы не будете брать приступом мой дом. И если не будете произносить здесь речи. Направьте петицию в мой офис в ООН.

– Мы пытались…

– Гарантирую, что лично вы получите ответ в течение трех дней.

– Мы уже вдосталь наслышались таких обещаний. Все это ложь.

– Клянусь вам. Клянусь именем Господа! – В толпе при этих словах послышались удивленные возгласы. Фрэнке продолжал неистовствовать, но его сторонники поутихли. – Подайте петицию, как только она будет у вас готова. – Я двинулся к Патриотам Земли. – Ну, а вы, ребята, что шумите?

Внизу, под нами, Делавер сменился на Нью-Джерси. Объединенные Нации. Через полчаса можно было бы приводниться на узкой полоске Ист-Ривер. Вашингтон расположен слишком близко к Нью-Йорку, чтобы использовать для перелетов суборбитальные корабли. И мы пользовались древней реактивной техникой, высокоскоростными поездами или вертолетами. Мой самолет был битком набит всякой всячиной, полагавшейся для класса люкс, но я ничем никогда не пользовался. Тем не менее с нами летали всевозможная прислуга, даже буфетчик, многочисленные секьюрити, мой пресс-секретарь, компьютерщики, флотские связисты… Я вздохнул.

Марк Тилниц взял из бара бутылку:

– Вина, сэр? – Из-за шума двигателей ему пришлось повысить голос.

– И прийти на Совет патриархов под градусом? Ты в своем уме?

– Да ничего страшного, господин Генеральный секретарь. Вы же тоже человек.

Нет, я еще не совсем выжил из ума, чтобы свалять такого дурака. На кораблях Флота спиртные напитки, как и наркотики, были строжайше запрещены.

– Так как насчет бургундского? – льстивым голосом продолжал Тилниц.

Возможно, почувствовал, что я не в духе. Он вообще хорошо улавливал мои настроения. Я ничего не сказал и лишь безучастно смотрел в иллюминатор на коричневатые пейзажи внизу.

В кабине сидели два пилота, штурман, оператор боевого радара. В буфете застыли в ожидании два стюарда в униформе, надеявшиеся, что я нажму кнопку вызова и им найдется дело. В салоне Джеренс Бранстэд болтал с несколькими доверенными журналистами. Ближе к хвосту расположились мой пресс-секретарь, камердинер и остальная свита.

– Да это просто смешно, – хлопнул я рукой по подлокотнику кресла. – Семьдесят человек эскорта – чтобы только я долетел до офиса.

– Мы уже пытались поднять этот вопрос, – послушно кивнул Тилниц.

– Поднимите еще раз!

Вместо прямого ответа он вскинул брови:

– Сэр, я думаю, Совет вовсе не склонен с вами ссориться.

– Не объясняй мне очевидного, Тилниц.

– Почему бы и нет?

Я свирепо на него посмотрел, и через мгновение у него задрожали губы.

– Почему ты вообще тут оказался?

– Потому что Джефф Торн на пенсии. – Адмирал Торн, прежний руководитель моей администрации, был моим любимчиком и одним из немногих, кто знал, как я нетерпим к подхалимажу. И поэтому он обращался со мной невзирая на различия в чинах. И в пору моего второго пребывания в должности Генсека я всецело полагался на его суждения и советы.

Возможно, Марк был прав. Мне и правда не повредило бы немного принять на грудь, чтобы поднять настроение. Когда-то в этом мне хорошо помогал Эдгар Толливер, но тот давно исчез из моей жизни, сначала сделавшись капитаном, а потом уйдя в отставку.

– Карен в большой обиде на вас, – сухо заметил Марк.

– С чего это? – спросил я, хотя прекрасно знал, в чем дело.

– Толпы людей могут быть опасными.

– Я же не тиран. Если люди желают меня убить, я не хочу этому воспрепятствовать. Иначе зачем я вообще занимаю свое кресло?

– Не следует так полагаться на судьбу.

Я промолчал, не вполне уверенный, точно ли выразился.

– Вы их точно напугали, – сбавил тон Тилниц. – Но в чем там было дело?

– Не знаю. Но меня это встревожило. И надо было заставить их немного пошевелить мозгами. Чтобы они увидели во мне человека, а не наряженную Генсеком куклу.

– О, это великий поступок! Сказать свое слово пяти сотням горлопанов – это почти победа над тридцатью миллиардами граждан…

– Довольно, Марк. – Я стукнул по клавишам мобильника. – Мистер Бранстэд, подойдите, пожалуйста.

– Вызывали? – Через мгновение Джеренс стоял рядом с нами в проходе.

– Справься в своем компе, сколько средств было выделено на религиозное образование за последние десять лет.

– Полагаю, что патриархи не поэтому…

– Делай, что сказано!

Джеренс и Тилниц обменялись многозначительными взглядами. Будь у меня револьвер – тут же пристрелил бы их обоих.

Я ковылял по мозаичной дорожке к своему офису. Новый анклав Объединенных Наций – все его звали новым, хотя он находился на этом месте уже лет пятьдесят, – вытянулся вдоль извилистого берега Ист-Ривер от 38-й до 47-й улицы. Здесь располагались офисы сенаторов и членов Ассамблеи, многочисленные комиссии ООН, трибуналы и другие организации, представители прошлых и нынешних колоний.

Многие из них обосновались в двух высотных зданиях, напоминавших архитектурой прежние ооновские дома, давно уже разрушенные. Между ними, окруженная тщательно ухоженными дорожками, располагалась массивная мраморная Ротонда, где помещался секретариат.

– Мы не опоздали? – спросил я, пытаясь унять одышку.

– У нас еще двадцать минут. – Джеренс посмотрел на свои часы.

– Хм-м.

Я прибавил шагу, игнорируя стреляющую боль в колене. Мои послушные сопровождающие тоже задвигались быстрее. Будь я помоложе, поскакал бы так, что толпа помощников за мной бы не поспевала. Что за абсурд: даже на закрытой территории меня сопровождали двадцать человек! Почему я не отменил все эти глупости еще в первый свой срок на посту Генсека?

Я посмотрел вверх, на административный центр Бона Уолтерса. Там, на крыше, постоянно дежурили снайперы.

Солнце скрылось за колышущейся, как в мираже, башней. Конечно, всемирное правительство с его разбухшим аппаратом не могло в нее вместиться, и в Ротонде находились офисы только глав финансового ведомства, образования, межпланетной торговли и подобных им служб.

В отличие от столиц прежних времен необходимости концентрировать все службы в одном месте не было. Поэтому многочисленные подразделения располагались на всех континентах и связывались меж собой посредством компьютерных сетей. В нью-йоркском анклаве ООН работали только шестьдесят тысяч сотрудников. Многие из них трудились в гигантских башнях посреди богатых кварталов Нью-Йорка.

Адмиралтейство, как и во все времена, находилось в Лондоне и было полунезависимым. Земельщики как-то попробовали прибрать его к рукам – только руки коротки у них для этого. Флот поднял на ноги всех политиков и устроил такую бучу, что больше ни одно правительство не предпринимало попыток подмять его под себя.

Мы приблизились ко входу в Ротонду. Внутри ждали патриархи.

Отношения между Объединенными Нациями и Церковью Воссоединения были не радужными. В период Эры Законов, что последовала за Мятежными веками, Америка и Япония постепенно утратили лидерство. Они лишились возможности управлять миром за счет своей финансовой мощи. ООН стала просто большим всемирным учреждением. И как раз в это время мировой баланс сил был навсегда изменен Последней войной, когда были опустошены Япония, Китай и большая часть Африки.

В то же время чудеса христианского объединения нашли отклик в консервативной Европе. Она сделалась наиболее влиятельным континентом на всей земле. Объединенные Нации теперь осуществляли управление именем Господа и его Церкви. Революции расценивались уже не как государственная измена, а как вероотступничество…

– Не спешите, сэр. Пусть немного подождут. Это вы – глава правительства.

– Надо же соблюдать этикет.

Все-таки они представители Господа Бога. Но по закону | я тоже таковым являюсь. Можно немного сбавить шаг.

Несмотря на общепризнанное положение в обществе, Церковь не имела каких-либо определенных обязанностей или прав, согласно Хартии ООН. Совет патриархов, куда входили члены всех ответвлений христианства, был важным достижением Объединения. Тем не менее управлял он церковью, но не Объединенными Нациями.

Какая судьба могла ждать Генсека, открыто отказавшегося подчиняться церкви? Выражение публичного недоверия, конечно. Но только однажды за всю историю патриархи решились выразить недоверие своему правительству. Да, впрочем, небезызвестный Ван Рурк ничего другого и не заслуживал.

Формальное отлучение от церкви тоже было возможно. В подобном случае человек терял бы право участвовать в обрядах какой-либо церкви, и все бы знали, что Господь отвернулся от него. Общение с ним считалось бы преступлением.

Джеренс небрежно махнул рукой журналистам на лужайке. Я, как обычно, игнорировал направленные на меня голографокамеры и вопросы репортеров. Скоро они и так узнают, зачем я сюда прибыл.

Стиснув зубы, я взбирался по бесчисленным мраморным ступеням к помпезному входу. Для телекамер это было еще то шоу: я чувствовал себя как на ступеньках тягучего эскалатора в подземном тоннеле аэропорта, когда медленно-медленно движешься к ожидающим тебя лифтам. Но Джеренс решительно осаживал любопытных, интересовавшихся моими физическими возможностями. Я шел, держа трость в руке, а он использовал любую возможность, чтобы развеять всякие сомнения относительно моих сил.

Внутри все было отделано мрамором и панелями из красного дерева. На стенах висели портреты давно почивших в бозе общественных деятелей. Никогда я не мог понять, как политик может мечтать о такой славе.

Моя свита послушно следовала за мной, а я ковылял по коридорам к своему кабинету, и мои шаги отдавались гулким эхом в коридорах.

– Пожестче с ними, – прошептал Джеренс Бранстэд и посторонился.

Андерсон, главный церемониймейстер, распахнул двери.

Я встал как вкопанный. Во главе большого овального стола, где я собирался усесться как хозяин, расположился Фрэнсис Сэйтор, первый епископ Протестантской епископальной церкви, нынешний старейшина Совета патриархов. Он сидел, сложив ручки у себя на животе.

Справа и слева от него, поближе к главе стола, пристроились все тринадцать разряженных патриархов. Я предполагал, что здесь будет и председатель их Совета. Но его не оказалось, а значит, Совет собрался не в полном составе.

Одетый с иголочки архиепископ Синода методистов кивнул головой. Справа от него восседал епископ Римской католической церкви, облаченный в пурпурно-белую мантию. Слева расположился первый президент Церкви Иисуса Христа и Новых святых в старомодном деловом костюме. Он глядел через полированный стол на своего давнего соперника, президента Реорганизованной церкви Новых святых.

Сэйтор, толстый и бледный, тряхнув своей угольно-черной бородкой, указал мне на стул.

Вместо того чтобы сесть на ближайшее свободное сиденье, я подошел к столу и занял место прямо напротив старейшины. Если они хотели конфронтации, то они ее получат.

– Брат Николас, – медоточивым голосом начал Сэйтор, – давайте помолимся.

Я покорно склонил голову. Конфликт конфликтом, а Господь Бог превыше всего.

После молебна Сэйтор сложил перед собой руки и любезно улыбнулся:

– Благодарим тебя, Николас, за то, что ты присоединился к нам.

Религия – дело серьезное. Когда имеешь дело с Богом, мелочей нет. Но старейшина всегда меня раздражал, и его сегодняшнее поведение не было исключением. Поэтому я сказал:

– Мне это и самому приятно, Фрэнсис.

Как и ожидалось, обращение по имени Сэйтору не понравилось, но он никак этого не показал, только чуть повел бровями:

– У Совета есть некоторые соображения, которыми мы хотели бы поделиться. – Изъяснялся он весьма витиевато.

– Непременно.

– Ваша администрация – и вы сами в первую очередь – выказываете совершенно неоправданную недоброжелательность по отношению к тем, кто мог бы в самом деле защитить одну из самых любимых Господом планет.

У меня челюсть отвисла:

– Вы хотите, чтобы я взял под защиту «зеленых»?

– Сарказм здесь неуместен, – наставительным тоном произнес Сэйтор. – Мы говорим о тех, кто мог бы защитить Землю от опустошения ее же собственными колониями.

Я нахмурился, все еще толком не понимая, куда он клонит.

Стефан Вендрос, патриарх Греческой православной церкви, вступил в разговор на своем ломаном английском:

– Мистер Сифорт, мы потрясены тем, что вы преследуете политические группы, единственной целью которых…

– Какие группы? Говорите яснее.

Сэйтор пожал плечами и обвел глазами своих коллег, словно стремясь подчеркнуть мое упрямство:

– Нет необходимости перечислять их по именам. Ваша политика…

– По отношению к кому? – Меня начинала охватывать ярость.

Старейшина принял грозно-обвиняющий вид:

– Среди прочих – Первый Альянс Землян. Комитет против колониальных расходов. Совет экономистов-реалистов.

Все упомянутые – консерваторы. Нет – реакционеры, которые требовали, чтобы финансирование колоний было полностью прекращено. Почему патриархи взялись их защищать?

– Минутку, подождите. – Я повел плечами, чтобы взять себя в руки. – Патриархи всегда поддерживали колониальную экспансию. По ходу того, как мы распространяем слово Господа нашего по Вселенной…

– Конечно, – вкрадчиво промолвил Сэйтор. – Но времена, когда наши соплеменники на других планетах благодарили нас за то, что мы для них делали, давно канули в прошлое.

– Благодарили? – Дерека хватил бы удар, если бы я повторил ему эту тираду. Несомненно, и другие колониальные правительства испытали бы такое же возмущение. – А вы осознаете, что мы разрушили их экономику, требуя платы за нашу помощь?

Эндрю де Стаут, глава Евангелической лютеранской церкви, пренебрежительно хмыкнул:

– Рыбы, которые на нас нападали, суть орудие сатаны. Было бы целесообразно, чтобы все христианские народы внесли свою лепту в ликвидацию последствий этой агрессии.

– И вы хотите, чтобы я принял крутые меры по отношению к колониям? – Рука моя сжала серебряный набалдашник трости.

Чем была вызвана такая перемена в их политике? Я редко встречался с Советом патриархов, и они, как правило, не вмешивались так грубо в наши дела. Чаще речь шла о религиозном образовании и разных отвратительных явлениях общественной жизни.

– Конечно, нет. – Старейшина выглядел шокированным. – Однако с учетом тех сумм, которые расходуются…

– Наши колонии обеспечивают нас продуктами питания, сырьем, производят…

– …на гигантские корабли вроде «Галактики», нам надлежит использовать ее соответствующим образом.

Я молчал, не в силах произнести ни слова от удивления. Никогда прежде патриархи не вмешивались в дела Флота.

– В первых полетах, – продолжал Сэйтор, – она просто обязана нести нашу добрую волю и утверждать идею, что потребности Земли должны быть непременно удовлетворены. Помимо всего прочего, мы живем на той самой планете, единственной в известной нам Вселенной, которая была местом временного пребывания Иисуса Христа. – Он наклонился вперед и проникновенно произнес:

– Чудо объединения церквей не должно быть разрушено. В колониях поднимают голову секты, не подчиняющиеся Совету патриархов, а без нашего вмешательства они могут найти пристанище и здесь. Борьба с ними требует средств. А мы не можем рисковать нашими доходами.

Я с трудом сдержался, чтобы не выдать все, что вертелось у меня на языке. Церковь непогрешима, хотя у меня и были кое-какие сомнения относительно личности ее нынешнего старейшины. Но что-то сказать требовалось.

– Я попрошу Адмиралтейство рассмотреть поднятые вами вопросы.

– Настоятельно?

– Я не могу приказывать Адмиралтейству. – Лоб у меня начал покрываться испариной.

– Пробный полет на Белладонну был бы хорошим началом.

Я сглотнул. Мы как раз вели переговоры с Белладонной о заключении нового торгового соглашения, собирались увеличить квоты для этой дальней колонии, где добывалась руда, и либерализовать торговлю с ней.

Дело тут было вовсе не в моем великодушии. Сохранить добрые отношения с колониями и пресечь их попытки учредить собственные правительства мы могли, только поддерживая их. А пример к тому дала Надежда: много лет назад я способствовал обретению ею независимости после подавления восстания плантаторов.

Мы не могли допустить новых переворотов – ни из экономических соображений, ни из чисто человеческих. Восстание против ООН было расценено как восстание против Господа Бога. Жертвами сделались миллионы человеческих душ. Понимание того, что я сам проклят, постоянно наполняло мое сердце тоской.

К счастью для Флота, я нашел выход:

– «Галактика» через два месяца отправляется на Константинию. Повезет новую волну колонистов и товары.

– Несколько месяцев задержки делу не повредят, – парировал Сэйтор.

– Откладывать полет на Константинию было бы неразумно, – спокойно возразил я.

– Послушайте, Сифорт. – Теперь тон старейшины был откровенно грубым. – Мы все согласны в одном. – Он обвел рукой своих коллег. – Вы понимаете, что это значит? Представители всех Его церквей действуют по Его воле, и все они придерживаются одного мнения. Мы не сомневаемся, что говорим от имени Господа нашего.

Это было уже предупреждение. Если я брошу вызов Церкви в деле, о котором она говорит от имени Бога, меня могут обвинить в ереси. Маловероятно, я полагаю, но в принципе возможно. Тем не менее я промолчал.

– Давайте откровенно, – продолжил Сэйтор. – Нам уже известно, что земельщики не имеют сомнений относительно того, как утверждать волю нашего Господа.

Да нет, Господь тут ни при чем. Оппозиционная партия видела во Флоте дубину, с помощью которой она могла бороться со своими врагами. Так было всегда. Во время восстания беспризорников правительство земельщиков использовало лазеры Флота для ударов по городским улицам. И теперь оппозиционеры стеной стояли против независимости колоний. Ежели приказать Флоту силой держать колонии в узде, земельщики это с радостью поддержат.

Я колебался, склоняясь все же к тому, чтобы подчиниться. Но перед моим взором возникли идиллические пейзажи Надежды, промелькнули мои знакомые на Дальней. Я не могу позволить этим жадным патриархам поставить с ног на голову всю колониальную политику ООН.

– Я не буду посылать корабли ВКС, чтобы они угрожали гражданам Объединенных Наций, не сделавшим никому ничего дурного.

Пальцы старейшины забарабанили по столу:

– Что ж, воля ваша…

– Брат Николас! – Римский епископ остановил Сэйтора жестом поднятой руки. – Давайте рассмотрим вопрос без лишней суеты. Молю вас, не надо отказываться от жизни в служении Господу из-за такого пустякового дела.

– Мы говорим о больших финансах, ваше святейшество. – Я сунул руку в карман в поисках монетки, но нащупал только кредитную карточку. Я зажал ее двумя пальцами. – Кесарю кесарево, богу богово. Пусть земные дела устраиваются сами собой без нашего вмешательства.

– Это ваша обязанность – вмешиваться. – Отец Николай покачал головой. – Послушайте, Фрэнсис, давайте подождем неделю. Дадим ему время для размышления.

По одутловатому лицу старейшины пробежала тень разочарования.

– Только из уважения к вам, так тому и быть. – Он посмотрел на меня.

Я отбросил в сторону все церемонии:

– Мне не нужна неделя. Пусть кто-нибудь другой пятнает репутацию Флота.

– Тем не менее мы подождем. А сейчас: каково будет дежурное заявление для прессы, когда выйдем отсюда? «Обменялись мнениями»? «Прошла открытая дискуссия»?

– Очень хорошо.

То, что они хотели сказать журналистам, не нуждалось в обсуждении. Вместе со всеми я непроизвольно двинулся к дверям.

Наконец я буду свободен! Столько лет искал возможности сбросить со своих плеч этот груз, эту приевшуюся службу – и теперь все было в моих руках. Но почему же я чувствую не облегчение, а напротив – горестное разочарование?

Потому что горячо любимый мною Флот будет использован на недостойное дело. Два столетия бесстрашные офицеры и матросы бороздили просторы Вселенной, не угрожая колониям, а оберегая их.

С другой стороны, Совет представляет Церковь Воссоединения, а она, в свою очередь, представляет Господа Бога. Кто я такой, чтобы противопоставлять себя Божеству? Я не верил, что патриархи всерьез вознамерились отлучить меня от церкви. Нет, такой угрозы от патриархов не исходило, при всей их велеречивости. Но что тогда имел в виду отец Николай, сказав: «Не надо отказываться от жизни в служении Господу из-за такого пустякового дела»? Отказываться от моей собственной жизни? От моего служения?

Я поджал губы. Если я не смогу согласовать свои дела с церковью, мне надо покинуть так долго занимаемый пост.

Выйдя из офиса, я коротко кивнул Бранстэду и Марку Тилницу. Служба безопасности, как обычно, окружила меня кольцом, и мы двинулись по коридорам к журналистам с голографокамерами, ждущим нас во дворе.

– Что-нибудь не в порядке, сэр? – шепотом спросил Джеренс.

– Позже поговорим. – Патриархи и их свита были рядом.

Моего плеча коснулась чья-то рука. Старейшина Лютеранской церкви тихо сказал:

– Епископу Сэйтору не ниспослан дар изъясняться учтиво, брат Николас, однако слова его требуют внимания. – И этот невысокий седоватый человек в традиционном черном одеянии вытер лицо накрахмаленным носовым платком.

Я прислонился к мраморной колонне, чтобы дать возможность всей процессии проследовать мимо меня.

– Я полон недоумения, ваше преподобие. Отчего это патриархи так забеспокоились по поводу колоний?

Я был готов примерно к такому ответу: земельщики, дескать, уже двенадцать лет не у власти, и потому нашептывают, плетут интриги. А католическая церковь всегда благоволила к Земельной партии.

– Дело тут не только в экономике, – сухо улыбнулся де Стаут. – В колониях слишком много сбившихся с пути истинного людей, и они организуют свои культы.

– А нельзя ли урегулировать эти вопросы в рамках церкви?

Его губы сжались.

– Только если крепко держать в руках колониальные дела. – Он понизил голос. – Объединение церквей – бесценный дар. Если колониальные церкви начнут выдвигать какие-то условия, мы не сможем им противодействовать, и наш союз окажется под угрозой. И мы не смеем пойти на такой риск. Мы должны держать их под жестким контролем, а Флот – это орудие, ниспосланное нам самим Господом. Будьте осторожны, брат Николас. – Его губы растянулись в улыбке, но глаза оставались серьезными. – Демонстративное неповиновение может оказаться для вас крайне опасным.

Предупреждение или угроза? В сущности, какая разница.

Мы подошли к дверям. Повинуясь этикету, я встал рядом со старейшиной Сэйтором, своим присутствием подтверждая те банальности, которые он начал произносить в микрофоны репортеров.

– Надеюсь, это не «Галактика», – сказал Чарли Витрек. Он вставил в голографовизор еще один чип, просмотрел его содержимое. Мы сидели в моих вашингтонских апартаментах и разбирались с захлестывающим нас потоком бумаг.

– Ты, наверное, единственный гардемарин в Военно-Космических Силах, которому не нравится этот корабль. Почему?

– Слишком громадный. Многовато гардемаринов. Мне бы там никогда не стать первым.

На любом корабле первый гардемарин имел особые привилегии, однако и нес ответственность перед другими. Но старшинство мог получить только тот, кто служил на Флоте дольше других.

Чарли правильно сетовал: на таком корабле, как «Галактика», прошли бы годы, прежде чем он сделался бы первым гардемарином.

– А сколько тебе лет? Восемнадцать?

– В сентябре будет девятнадцать.

Совсем мальчишка по гражданским меркам, но не для гардемарина. Витрек появился у меня лет в четырнадцать, еще будучи кадетом.

Он списал содержимое чипа, взял другой.

– Да и не так много у них будет кораблей, из которых можно было бы выбирать, – добавил он.

Я хмыкнул. Корабль ВКС «Веллингтон» только что улетел на Касанову, а «Бреберн» находился на пути к Веге. У нас имелось свыше семидесяти кораблей, но в Солнечной системе пребывали не больше двух. Это совсем не походило на времена войны с рыбами. Тогда наш Флот держался стайкой. А теперь суда все как один были отряжены на перевозку товаров в колонии и доставку их продукции на Землю.

– Мистер Сифорт? – На этот раз его голос звучал неуверенно, парнишка будто пробовал почву. – Я не хотел бы получить какие-то преимущества, но… – Он напрягся. – Я мог бы надеяться попасть на корабль? То есть отойти от административной работы?

Я мог бы поклясться, что у него перехватило дыхание. У меня пропало всякое желание его в чем-то упрекнуть.

– Конечно, Чарли, ты этого заслуживаешь.

Он глубоко вздохнул. Точно, ждал ответа не дыша.

Арлина смотрела на меня, положив руки на колени, лицо ее выражало неодобрение.

– Ради всего святого, – сказал я. – Мне надо идти: это премия Бона Уолтерса, а я – один из почетных гостей.

Намечалось вручение награды имени Хьюго Бона Уолтерса, легендарного капитана, который нашел обломки «Целестины», потом исполнял должность колониального губернатора и в завершение карьеры стал примерно сто лет назад Генеральным секретарем ООН. Премию эту вручали тому, кто, по всеобщему разумению, являл собой образец высочайшей нравственности. Отказаться от поездки на церемонию было невозможно. Торжество готовилось на орбитальной станции в отеле «Хилтон».

Я ощущал неясное беспокойство. Знал, что принятие нами нового налогового законодательства облегчило решение многих вопросов, и это сыграло важную роль в том, что меня выбрали очередным кандидатом ежегодной премии – хотя это и не была в привычном смысле слова услуга за услугу. Действительно нет, хотя Джеренс и обсуждал этот вопрос с членами комитета. В любом случае я хотел обсудить некоторые проблемы с флотским начальством, а выдвинутый патриархами ультиматум сделал такие консультации крайне необходимыми.

Впрочем, теперь, когда мое пребывание в должности Генсека могло вот-вот прийти к позорному концу, особой надобности в этих переговорах для меня не было. Что бы ни сказали в Адмиралтействе, я не стану изменять политику в угоду Сэйтору.

– Ники, ты работаешь на износ. И перегрузка в полете…

Я застонал:

– С каких это пор у меня возникают проблемы в полетах? – И то верно: я всю свою жизнь вполне успешно преодолевал тяготение разных планет.

– Ты становишься старше.

– Все будет в порядке. – Надо было как-то ее успокоить. – Я попрошу Бранстэда, чтобы он устроил мне короткий отдых, когда все это закончится.

Как я и надеялся, жена слегка улыбнулась. Но улыбка тут же погасла. Арлина сказала:

– Не смейся над моей обеспокоенностью.

– Я и не смеюсь, дорогая, но покуда я являюсь Генсеком, мне надо исполнять свои обязанности. – Я проверил, какой эффект произвели мои слова, но, кажется, они не возымели никакого действия. – Ну, держи хвост пистолетом! Полетели со мной!

– О… ну, пожалуй.

К счастью, мне удалось скрыть удивление.

– Отлично! У нас есть еще два часа. Собирайся. Если откровенно, такой полет действовал на меня куда тяжелее, чем путешествие по земле, и я не хотел, чтобы Арлина в это время видела своего благоверного. Сама она переносила перегрузки очень легко, словно была кадетом и собиралась только в первый полет на Фарсайд. С другой стороны, она всегда являлась фанатиком фитнесса. Учила Филипа приемам самообороны гораздо лучше, чем это мог бы сделать я, будучи довольно строгим тренером. И к тому же до сих пор имела прекрасную фигуру.

Обычно мы взлетали с шаттлпорта «Потомак». Он был примерно вдвое меньше, чем нью-йоркский имени Бона Уолтерса. Четвертый по размерам в Северной Америке. С него стартовали суборбитальные корабли, следовавшие в Европу или Азию, а также большие суда, доставлявшие грузы и персонал на орбиту.

К сожалению, мой Генсековский шаттл был на ремонте в Нью-Йорке, а когда я предложил Тилницу воспользоваться коммерческим рейсом, тот просто рассмеялся. Поэтому мы сели в вертолет, направлявшийся в «Потомак», где собирались воспользоваться реактивным кораблем и благодаря этому выгадать час в сравнении с тем, как если бы мы сначала полетели на вертолете в Нью-Йорк. Я внутренне содрогнулся: конечно, я предпочел бы полететь на реактивном вертолете прямо в шаттлпорт Бона Уолтерса, но это не совсем подходило для тех, кто сопровождал меня в этом путешествии.

Мы пролетели над старым Белым Домом, где американский президент все еще возглавлял местное правительство. В Вашингтоне по-прежнему правила бал разросшаяся бюрократия, город был застроен громадными белокаменными зданиями в старом стиле, которые соседствовали с остекленными монстрами-небоскребами. Останки Пентагона смотрелись, точно шрамы на теле человека.

В шаттлпорту «Потомак» мы с Арлиной в сопровождении нашей свиты по красному ковру прошли к поджидавшему нас кораблю. Я был предельно взволнован.

Словно чувствуя мое состояние, свита оставила нас в покое, едва двери корабля были закрыты. Карлотти, мой пресс-секретарь, расположился в хвостовой части. Марк Тилниц устроился вместе с экипажем в кабине. Арлина села в кресле у прохода и смотрела голографовизор. Только Джеренс Бранстэд, со своей обычной непринужденностью, опустился на сиденье рядом со мной, держа в руках свой голографовизор.

– Вы хотели узнать, как нас рассадят на церемонии, сэр? – Одобрение размещения участников банкета было одним из условий, которого мы добились на переговорах.

– О да. Есть схема? – Я уставился в план торжества. Участие в нем могло стать одним из моих последних появлений на публике, и мне хотелось получить удовольствие. – Кана пусть сажают не сюда. Мы никогда не были друзьями. – Хотя, если бывшего Генсека усадить не в центре, а где-нибудь в другом месте, это вызовет его раздражение. Самого меня эти нюансы никогда не волновали. – А где Метзнер? Нет, его надо посадить впереди. Он поддержал наши действия по финансированию Военно-Воздушных Сил ООН.

Двигатели заревели громче. Почти незаметно мы тронулись в путь.

– А теперь проверь, чтобы Боланд сидел рядом со мной. Он будет счастлив, а Родштейн пусть позлится.

Руководитель моей службы посмотрел на меня с подозрением:

– Вы уверены, сэр?

– Если земельщикам это не нравится, пусть устраиваются в вестибюле, – весело ответил я. Через мгновение Бранстэд тоже улыбнулся.

Наконец мы начали взлет.

– А теперь насчет флотских…

Неожиданный удар чуть не выбросил меня из сиденья. Почти тут же корабль начал тормозить, его стало кидать из стороны в сторону. Я вцепился в подлокотники.

Марк Тилниц выскочил из кабины. Он пробежал мимо Джеренса, отстегнул мои ремни безопасности и бросил меня на пол.

Потом он пробежал по салону, освободил Арлину. Пересадил ее на несколько рядов вперед. Затем подполз ко мне, стараясь оставаться ниже линии иллюминаторов.

Весь дрожа, корабль замедлял ход.

– Господи, что происходит? – прорычал я.

Не обращая никакого внимания на мои слова, Тилниц крикнул в переносной микрофон:

– Наземные службы! У нас завязался бой! Стреляют с запада. Закройте шаттлпорт! – Он бросился к кабине. – Пилот, держитесь дальше от зданий! Выруливайте в конец взлетно-посадочной полосы!

Двери кормового отсека распахнулись. Из него вышли два здоровяка-охранника. Один наклонился надо мной, защищая своим телом.

– Не подходи к иллюминаторам, Бранстэд! Ложись! – Марк с пистолетом в руках осторожно глянул в окошко. – Никого не видно. Никто не ранен? – Он осмотрелся. – Они прострелили шасси.

Я отодвинул охранника и проковылял к сиденью в дальнем углу корабля.

– Откуда ты узнал? – Меня все еще колотило от выброса адреналина.

– Видел искры на бетонке. Сначала они промахнулись. Держитесь ниже, сэр. – Дернул он меня за руку. Потом снова постучал по клавишам мобильника. – Бронированный автомобиль – на северный конец полосы. Вызовите армейские части, вертолет, обеспечьте поддержку с воздуха.

Я высвободился из его цепкого захвата.

– Я здесь в такой же безопасности, как и в любом другом месте. Арлина?

– Со мной все в порядке. – Ее лицо было хмурым. – Марк, поймай их.

– Наши ребята знают свое дело. – Он прорычал что-то в мобильник. – Господин Генеральный секретарь, мы доставим вас домой, в вашу резиденцию.

Я хлопнул по подлокотнику кресла.

– Черта с два! – И тут же устыдился за свой язык. – Я не позволю какому-то лунатику с винтовкой держать меня узником в собственном доме.

– Ники…

– Нет, Арлина, я лечу на орбитальную станцию. Оставайся дома, если боишься.

Я тут же пожалел о сказанном, но было поздно. Вместо ответа Арлина сжала губы и промолчала. Стало ясно, что она потихоньку наливается гневом. Я постарался говорить убедительнее:

– Марк, я принимаю эту защиту, пока ты будешь все улаживать. Даю час. Два, не больше. А потом мы летим в Нью-Йорк.

– Это мне решать. Была стрельба.

– Ты слышал, что я сказал?

– А вы слышали меня? Или я ухожу в отставку. – Мы обменялись взглядами.

– Хватит, вы, оба, – прорычал Джеренс. У меня перехватило дыхание. Мой руководитель администрации никогда так со мной не разговаривал. – Марк, он твой начальник, нравится тебе это или нет. Господин Генеральный секретарь, перестаньте двигаться туда-сюда. Марк знает, что делает.

– А я никогда и не говорил, что не знает. – Почему мой голос стал таким ворчливым?

Вдали завыли сирены. К нам приблизились машины с мигалками, и вскоре мы оказались в их кольце.

Марк вглядывался вдаль, а сам слушал через наушники, что ему говорят.

– Снаружи все проверено. Выходите из корабля, господин Генеральный секретарь.

– Отлично. Арлина? – Я протянул жене руку, но она уже шла позади меня.

Тилниц шел впереди, с пистолетом наизготовку. В окружении охранников я проследовал вниз по ступенькам и через несколько секунд оказался в дымчатом бронированном автомобиле.

– Вперед! – прорычал Марк.

– Только с Арлиной.

– Она поедет в следующей машине. Давай вперед! – Мы рванули с места, быстро набирая скорость.

– Куда мы направляемся?

– В ангар.

– Зачем туда?

– Согласно инструкции, – терпеливо объяснил Тилниц.

Через час я мерил шагами холодный бетон ангара:

– Я хочу осмотреть тело нападавшего.

– Пока не будет обследован каждый дюйм, шаттлпорт нельзя считать безопасным.

Настроение у меня было паршивенькое. Арлина смотрела на меня как на пустое место, несмотря на мои извинения. Я понимал, что все слова тут были бессмысленными. На «Веллингтоне» во время атаки рыб супруга держалась мужественно и не выказала никакого страха. И теперь поставить под сомнение ее смелость…

Джеренс Бранстэд стоял у автомобиля, скрестив руки на груди и всем своим видом демонстрируя несогласие с моим решением немедленно лететь на орбитальную станцию.

Я глубоко вздохнул. Потом сделал еще одну попытку. Придется мне поучиться терпению.

Джеренс громко вздохнул, уже в третий раз. «Нет, Господи, я этого не допущу. Меня уже почти лишили доверия церкви патриархи, и теперь я сделаю то, чего хочу».

– Марк, посмотри на меня. – Я взял его руку и положил себе на грудь. – Кто я, по-твоему?

– Генеральный секретарь, – озадаченно ответил он.

– Но не Иисус Христос, ты согласен?

Он кивнул.

– Я обычный человек, – продолжал я. – Поэтому меня могут убить, несмотря на все ваши старания. Все годы моей службы на Флоте мне угрожали разные опасности. В меня стреляли и на «Гибернии», и на Надежде. Ранили на «Дерзком». Рыбы заливали мои корабли кислотой. Я едва не погиб при восстании. – Я умолчал о моем клятвоотступничестве. Вовремя прикусил язык. И мысленно вознес короткую молитву раскаяния.

– Эти времена давно миновали, – сказал он.

– Нет, если Господу Богу так угодно! – Я поднял трость, словно боевой лазер. – Я не собираюсь здесь мариноваться и сидеть сложа руки. Слышишь? Покажи мне это черто… благословенное тело.

Марк поднял руки, как бы сдаваясь.

– Хорошо, хорошо. – И мы снова забрались в броневик.

Территория шаттлпорта была оцеплена. Я наклонился над окровавленным телом, в руках этого человека все еще была зажата старая винтовка. Бледный светловолосый парень, лет тридцати. В выцветшем спортивном костюме, с рваной раной в груди. Рассыпавшиеся волосы, землистого цвета щеки. Мне с ним никогда встречаться не приходилось. Впрочем, ничего другого я и не ожидал.

Вокруг суетились полицейские и сотрудники службы безопасности ООН – записывали что-то, опрашивали свидетелей. Слава богу, Карлотти умел держать представителей масс-медиа на дистанции. Только за это я его и терпел.

Я глянул вниз, на пустые глаза нападавшего.

– Он был один?

– Если не считать водителя.

– Идентификационный номер?

– Мы взяли отпечатки пальцев и пробу ДНК. Анализ не займет много времени. Хотя он явно из Лиги экологического действия. – Марк поймал мой удивленный взгляд и пояснил:

– У него в кармане был их манифест.

– Еще один?

– Похожий на первый. – Он скривил губы. – Нам следовало быть к этому готовыми. В Девоне они предупредили, что устроят что-то еще.

– Где эта бумага?

– У следователя. Я сделаю для вас копию.

Я потрогал пальцем ткань спортивного костюма:

– Зачем ты это сделал, приятель?

– Вряд ли он ожидал, что погибнет. – Марк махнул рукой в сторону выхода:

– Он почти успел скрыться. Его ждала машина.

– Есть ее описание?

– Да, мы его получили. Но, к нашему стыду, водитель успел сбежать. Я бы хотел, чтобы вы отсюда ушли. Все ведь увидели?

– Да.

Все это меня сильно расстроило. Как могло получиться, что эти невинные дети, эти экологисты, становятся убийцами и обстреливают мой корабль? Мятежные века давно миновали, слава богу: Народы больше не изнывали под гнетом тирании. Повсюду на земле люди так или иначе объединялись, а войны и прочие ужасы давно сделались достоянием истории. Да, было восстание беспризорников – но они пошли на такое, когда их приперло к стенке, когда самое их существование оказалось под угрозой.

Акт терроризма всегда наказывался смертью, увенчался Он успехом или нет. Это не подлежало сомнению. Но когда в последний раз применялась такая мера? Серьезные разногласия в обществе стали столь редкими в наши дни… А после усовершенствования лазеров в Лунаполисе – что толку в восстаниях? Восточное побережье Америки, правительственные службы и наши главные индустриальные центры были так надежно защищены, что никакая сила на земле не могла им всерьез угрожать.

Я вздохнул. Что нас ждет впереди? Ладно, вряд ли решение этой проблемы затянется надолго.

– Доставьте нас на церемонию Бон Уолтерса. Марк повел меня к вертолету.

Орбитальная станция была самой большой из когда-либо построенных рядом с нашей планетой. Она находилась на геостационарной орбите, над восточной окраиной Соединенных Штатов. С нее стартовали межпланетные корабли до Лунаполиса, Деймоса и других ближайших поселений, а также, что более важно, отправлялись тяжелые межзвездные космолеты Флота к более дальним колониям. В огромных ее хранилищах ждали своей очереди для отправки к другим планетным системам всевозможные грузы, а также зерно и руда из далеких колоний для переброски на Землю или другие соседние порты. На орбитальной станции имелось множество отелей и ресторанов, обслуживающих толпы пассажиров, что направлялись на одну из семидесяти семи планет и спутников, на которых человеческая раса основала свои поселения.

Одиннадцать из них были колонизированы во время моего пребывания на вершине власти.

Я тайком потирал грудь, причем не столько из-за быстрого подъема. В течение десятилетий, с тех пор как мои легкие заменили… Да ладно…

– Добро пожаловать, сэр, – приветствовал меня Джеффри Рэнд, одетый в гражданское администратор орбитальной станции. – Слава богу, вы в безопасности.

Я нахмурился. Конечно, о происшествии в шаттлпорту уже раструбили на весь мир.

– Вы знакомы с миссис Сифорт? Арлина…

Она вежливо кивнула, все еще с насупленным видом. Рэнд показал на электромобиль:

– Сюда, пожалуйста, сэр.

Когда я проходил мимо выстроившихся в шеренгу официальных лиц, адмирал флота Маккей четко, как положено по уставу, отдал честь.

Марк Тилниц, шествуя рядом со мной, всматривался в лица, перебегая взглядом на руки. С учетом недавних событий его трудно было за то винить.

Я кивнул Бранстэду:

– Что там у нас дальше?

– Я предусмотрел для вас пару часов отдыха в «Хилтоне», но это было еще до… задержки. Поэтому я отменил встречу с офицерами Флота, чтобы у вас было время отдохнуть до банкета.

– Чушь. – Я глубоко вздохнул, чтобы унять дрожь. – Обойдусь сегодня без дневного сна.

– Он тебе необходим, Ник. – Голос благоверной был едким, точно соляная кислота.

– Все решено. – Я крепко сжал губы, не желая ссориться с женой в присутствии посторонних.

Электромобиль катил по ярко освещенным коридорам, сплошь в аварийных люках, которые закрывались при первых признаках декомпрессии. Из соображений безопасности мы высадились на пятом уровне, неподалеку от базы Флота, вдали от гражданских учреждений и магазинов.

Будучи капитаном, я много раз проходил такими коридорами, ни о чем не задумываясь. Теперь мои пальцы нервно сжимали трость. В случае нужды я бы мог пройти по ним еще раз. Мои охранники слишком рьяно меня опекают, и, подозреваю, я от этого изрядно размяк. Я уже наполовину решился остановить электромобиль и пойти пешком. В самом деле…

Я поднял трость:

– Притормози-ка.

Вздрогнув, водитель сбавил ход. Я вылез из электромобиля. Марк спешно последовал за мной.

Все уставились на меня. Не мог же я от всех требовать, чтобы они присоединились ко мне. Доставил бы при этом неудобства для Рэнда, адмирала, моих помощников…

Мне надо было найти какую-то причину остановки.

– Что это такое? – Я указал на аварийный люк.

– Для регулировки движения, господин Генеральный секретарь. – Если Рэнд и был удивлен моей выходкой, то никак этого не показал.

– Давайте посмотрим. – Я открыл люк, повернув специальное колесико снаружи.

За ним оказалась небольшая комнатка. Я проскользнул мимо испуганных охранников. На полках и столах размещалась всевозможная аппаратура, возле которой сидели техники.

– Почему они не в униформе?

– Это гражданские, сэр.

– О, конечно. – Я почувствовал себя идиотом. Бывал бы почаще на орбитальной станции – знал бы ее лучше. Флот занимался своими делами в одном крыле, а остальное пространство станции находилось под контролем администрации. – Очень хорошо. – Я как ни в чем не бывало погрузился обратно в электромобиль. – Поехали.

Через несколько мгновений мы приблизились к пропускному пункту в конце флотского крыла. Я обменялся рукопожатием с администратором станции и с вызовом посмотрел на Тилница.

– Марк, я на территории Флота. Отдохни немного. Отвези Арлину в отель. Или, может?.. – Я махнул рукой в сторону аварийного люка.

Арлина помотала головой:

– В отель.

– Господин Генеральный секретарь…

– Джеренс, скажи Марку, что там, где Флот, я в безопасности. Адмирал, пойдемте. – И я оставил Тилница протестовать дальше.

Зал заседаний мог бы вместить весь Совет Адмиралтейства, все пятнадцать человек. Но нас было только пятеро, включая капитана. Адмирал Маккей, в серой пятнистой униформе, сел напротив меня. Рядом с ним расположился адмирал Хой. У него было узкое лицо, хранившее мрачное выражение. Йохансон из правительственной службы внешних сношений тоже здесь присутствовал, и еще один офицер, которого я не знал, неотрывно сверлил меня своими голубыми глазами.

– Господин Генеральный секретарь, позвольте представить вам капитана Стангера.

– О, конечно. – Я видел его голографический портрет, распространяемый по сетям. – Как вы находите «Галактику», мистер Стангер?

– Она великолепна, сэр. – Его взгляд потеплел, и капитан слегка улыбнулся.

Я хмыкнул про себя. Еще бы, при такой-то стоимости! Но долг вежливости требовал добавить кое-что еще:

– А как с погрузкой?

Трюмы «Галактики» были громадными. Некоторые из них приходилось заполнять при помощи шаттлов.

– Все идет хорошо. Два месяца, как и предусмотрено графиком. – Он увидел мою гримасу и быстро добавил:

– Все в порядке, сэр, правда. Мы используем это время для того, чтобы лучше подготовить команду.

Это-то я мог понять. Обучить экипаж – всегда задача непростая, и уж вдвойне сложнее, если собран он с миру по нитке, с других кораблей, где были другие порядки и другая техника.

Адмирал Маккей прокашлялся, включил свой голографовизор:

– Что ж, тогда…

– А вы не хотите пройти по кораблю, господин Генеральный секретарь? Тем самым вы бы оказали нам большую честь. – И Стангер застыл в ожидании.

– Мне очень жаль, что не могу сейчас этого сделать. Должен быть на банкете по поводу премии Бона Уолтерса… – С другой стороны, в моем графике на завтра не предусматривалось ничего существенного, и вполне можно было посмотреть на этого космического гиппопотама, ставшего яблоком раздора. Кроме того, после следующей встречи с патриархами мне, наверное, не представится такой возможности.

Я отослал свой шаттл обратно на Землю. Тилницу и Бранстэду это не понравилось.

– Очень хорошо, утром. Я туда загляну. – Я заметил, что глаза у Маккея стали ледяными. – Прошу прощения, адмирал, давайте перейдем к делу.

Мы быстренько обсудили полдюжины обычных вопросов: внебюджетные ассигнования, новые назначения, диспозицию кораблей Флота… Потом возникла неловкая пауза.

– Ну? – Я переводил взгляд с одного на другого. – Для чего мы на самом деле собрались?

– Господин Генеральный секретарь, – осторожно начал адмирал Хой. – Мы хотели бы, чтобы вы были в курсе тех мнений, которые разделяет большинство офицеров.

Патриархи уже порядком поднадоели мне своим хождением вокруг да около, и я не хотел больше этого терпеть:

– Говорите прямо.

– Мы все любим Флот, об этом и говорить нечего. И мы прекрасно знаем, как к нам относится ваша администрация.

Я заволновался. Почему ему так трудно поделиться своими мыслями? Возможно, капитан Стангер почувствовал мое нетерпение. Он выразительно кашлянул, и Хой с облегчением ему кивнул.

Стангер шагнул вперед, его глаза были серьезными:

– И так не хватает средств, чтобы восстановить Нью-Йорк, спасти затопляемые Нидерланды и обеспечить Флот всем необходимым для поддержания единства человечества, во избежание отделения колоний… Короче говоря, Флот не хочет, чтобы средства тратились на пустые экологические затеи. Вот, я все сказал.

– А конкретно вы – какое имеете к этому отношение?

– Строго говоря, никакого. – Он на мгновение опустил глаза. – Может, вы бы предпочли, чтобы мы об этом не говорили?

«Да», – подумал я.

– Нет, конечно, нет. Я всего лишь хотел сказать… – Я запнулся. – Продолжайте.

Стангер криво улыбнулся:

– Все, находящиеся здесь, будут до последнего дыхания верны присяге, как и офицеры, с которыми мы говорили.

– Естественно.

Почему по спине у меня пробежал холодок?

– Тем не менее многие офицеры испытывают недовольство. Думаю, вы подтвердите это, адмирал Хой, не так ли? Так вот. Администрация Сифорта не выступила против Закона об уменьшении парникового эффекта…

– Сокращение промышленных выбросов уменьшит всемирное потепление, хотя бы на градус. Это только пять процентов.

– Три года назад был максимум – всего в четыре процента. Но любое ограничение тормозит работу нашей промышленности и наносит удар по авторитету правительства. А с какой целью? Откровенно говоря, Голландию все равно не спасти. Напрасные хлопоты.

Я покачал головой:

– Дело не только в Нидерландах. Та же ситуация во Флориде, Луизиане, Японии.

– Построить обычные дамбы намного дешевле, чем все эти глобальные фантазии экологистов, господин Генеральный секретарь. Согласитесь, сэр. – Стангер дождался, пока я согласно кивнул, и продолжил:

– Укрепление Флота жизненно необходимо. Вы не можете с этим не согласиться. В колониях тревожно, и если торговля хотя бы с одной из них остановится – наша экономика может войти в штопор. Сейчас, как никогда, требуется наше присутствие повсюду, и для этого нужно больше кораблей. И препятствует этому не только законодательство, затрудняющее работу фабрик и заводов. На самом деле никакие мероприятия по защите от озоновых дыр не проводятся и…

– Но мы будем стараться что-то сделать.

Почему я почувствовал, что защищаю линию «зеленых»? По сути, Стангер оказывался прав. Мы мало что могли противопоставить той линии, которой придерживался относительно нас Господь Всемогущий. Но я не должен был говорить это Стангеру: он бросал вызов политике моей администрации.

– Мы находимся под все нарастающим давлением «зеленых», – продолжал я. – Дело не только в Уинстеде и его Совете, сейчас выдвинулась Лига экологического действия. Отменить все экологические программы было бы так же плохо, как присоединиться к терроризму «зеленых». Неужели вы не видите, что мы должны стоять на своем?

– Я вижу, что бюджет Флота не в порядке. Не надо сокращать его еще и в пользу этих экологи…

– В этом году Флот потратил больше, чем в предыдущем.

– Да, мы получили прибавку, но почти вся она пошла на «Галактику» и «Олимпиаду».

Я хлопнул рукой по столу:

– Вы сами хотели, чтоб построили эти корабли!

– Конечно, они нам нужны. – Стангер говорил искренне. – Они могут перевезти тысячи солдат, если до этого дойдет. Ни одна колония не станет…

– Мы не будем использовать их для нападения на другие миры! – Я с трудом сдерживался. Мы слишком далеко зашли. – Я не буду отменять Закон о парниковом эффекте. Это нецелесообразно.

Мы с Бранстэдом решили дать «зеленым» небольшой тайм-аут, чтобы они подуспокоились.

– Вы по-прежнему останетесь марионеткой в руках Совета по защите окружающей среды?

– Не сказал бы так. – Я помолчал. – И как много офицеров солидарны с высказанной вами точкой зрения?

– Большинство из тех, с кем я говорил. – Он повернулся к Маккею:

– Сэр, а какова позиция Адмиралтейства?

Казалось, что адмиралу не по себе.

– В целом у нас лишь небольшие разногласия. Господин Генеральный секретарь… – Он с вызовом посмотрел на меня. – Всю свою жизнь вы оказывали поддержку Флоту. Неужели вы не видите, что настал момент, когда колебаниям не место?

Я медленно поднялся на ноги.

– А разве меня можно в этом обвинить? Йохансон из Правительственной службы впервые подал голос:

– Ни в коей мере, сэр. Но мы обеспокоены тем постоянным давлением, которое оказывают на вас эти экологисты. Они не имеют никакого понятия, что бюджет не резиновый.

– А что, если… – осторожно спросил я, – если я уступлю их просьбам?

– Но почему, сэр? – Простодушные глаза Стангера встретились с моими. – Всего лишь исполняйте свои обязанности, как всегда. А иначе мы будем очень разочарованы.

– Что ж, ладно. Смотрите только, чтобы дальше этого не зашло. – Кожа у меня сделалась липкой от пота. – Я тщательно обдумаю то, что вы сказали. На совещании в Адмиралтействе в следующем месяце, когда речь пойдет о бюджете…

Но в следующем месяце я вряд ли буду с кем-то совещаться в Адмиралтействе. В лучшем случае меня отправят в отставку. Или обвинят в ереси, если патриархи все же сделают то, что задумали.

– Я хорошенько над этим подумаю, – закончил я уверенным тоном. – Положитесь на меня. Я очень хочу, чтобы наш Флот был сильным и боеспособным.

На этой ноте мы и попрощались.

Такая конфронтация чрезвычайно меня встревожила. Вне зависимости от того, рассматривать высказанные замечания как угрозы или просто как предупреждение, стало абсолютно ясно, что я слишком долго не интересовался службой офицеров Флота. Впрочем, это будет проблема моего преемника, а не моя. Если только я не выберу дружбу с консерваторами, не устрою демонстрацию нашей мощи перед колониями и как следствие не завоюю расположение патриархов.

– О, господин Генеральный секретарь. – Адмирал Хой выглядел взволнованным. – Не могли бы вы заглянуть в мой кабинет? Я хочу вам кое-что показать.

– Отлично. – В коридоре меня ждал Джеренс Бранстэд с начальником моей охраны. Я нахмурился:

– Вроде бы вам было велено отдыхать.

Тилниц только махнул рукой:

– Моя работа состоит в том, чтобы не спускать с вас глаз.

Рядом с нами был Хой, поэтому я не стал спорить. Мы пошли с ним к люку, ведущему в его апартаменты.

– Сюда, сэр.

– Знаю, – холодно отозвался я.

Когда-то, десятилетия назад, я поднялся сюда наверх, в эту самую каюту, чтобы потребовать от адмирала Джеффа Торна отменить приказ о расстреле каждого десятого переселенца. И это место напомнило мне о трагедиях, о которых я давно забыл, а также о днях, когда мы с Фити еще были друзьями.

Хой застыл возле проема. Я вошел внутрь, ориентируясь по блеску огромного голографического экрана, занимающего целую стену напротив.

– Ничего не измени… Господи! Вскочивший на ноги офицер виновато улыбался:

– Мы хотели сделать вам сюрприз, сэр. С вами все в порядке?

Я прислонился к стене.

– Да. Я… Алекс, как ты… это так замечательно, что… я не знаю… – Я нервно сглотнул. – Иди ко мне!

Офицер протянул руки ко мне, и я собрался было пожать их, но отстранил его вместо того, чтобы обнять.

– О боже! Боже мой! – Я был не в силах сказать что-либо еще.

Алекс Тамаров был бравым гардемарином на «Гибернии», когда я впервые перешагнул порог ее кают-компании – полным надежд мальчишкой, сломанная жизнь которого была еще впереди. Позже я сделал его лейтенантом, летал с ним снова спустя несколько лет, прошел вместе с ним через огонь, воду и муки амнезии.

Я вытер глаза.

– Как ты… где ты был…

– «Мельбурн» пришвартовался два дня назад, сэр.

– Сколько же лет прошло?

– Двенадцать.

Несколько полетов у него – и выборы, политика у меня.

Я закрыл глаза. Как это могло произойти? Как так получается в жизни? «Посмотри-ка на него, – подумалось мне. – Все еще стройный, лицо словно выточено из камня, волнистые волосы, едва тронутые сединой. Капитан». О звании Алекса сообщали звездочки на его плечах, но я и так это знал. Время от времени, просматривая списки капитанов, я вспоминал некоторые имена.

– Шесть с половиной лет, – продолжал он, – меня не было в Солнечной системе. А здесь занимался организацией нового полета. Джош Феннер планирует отправить «Мельбурн» на Титан. Мойра немного расстроилась, что я оставляю ее с ребятишками, особенно переживает за Майкла. Мистер Сифорт не желает их повидать? – Моя улыбка погасла при мысли об изменениях, которые мне придется вносить в свои планы. – Они в отеле. Она будет рада видеть вас. И мы немного посидим… О!

– В чем дело, сэр?

– Дерек в городе! – Его лицо вспыхнуло от восторга. «Три мушкетера снова вместе!» Когда мы были почти мальчишками, то сообща сносили терпеливо все мучения в Сентралтауне.

Я хихикнул. Каким-то образом благодаря его присутствию у меня полегчало на сердце. Алекс был добродушным парнем – не прошибешь за просто так. Если бы он был рядом со мной все эти бесцветные годы!

Кто-то кашлянул рядом. Словно очнувшись, я осознал, что мы не одни.

– О, Марк, вы никогда не встречались… Адмирал Хой, вы не представите их друг другу? – Я упал в кресло и обхватил голову руками.

Когда-то на планете Надежда мы с Алексом спали в одной палатке вдали от освоенной плантаторами зоны…

– Сэр?

Я был таким молодым, боевым, старался исполнять свои обязанности…

– Сэр, с вами все в порядке? – снова послышалось рядом.

– Конечно, Джеренс. – Я взялся за протянутую им руку. – Выдели время для Алекса. Придумай что-нибудь, вне зависимости от того, что у меня намечено. И пусть он сидит впереди на сегодняшнем банкете.

– Будет сделано.

Двумя уровнями ниже коридоры орбитальной станции были шире, обшивка более изящной, вполне подходящей для пребывания там пассажиров. Наш электромобиль сбавил ход у отделанного золотом входа в «Хилтон».

Я сердечно помахал зевакам, будучи в хорошем настроении оттого, что рядом со мной оказался Алекс. Мы проложили себе дорогу через толпу людей. На церемонии были приняты все возможные меры предосторожности, не проверяли только тех, кто уже прошел через это по пути на станцию.

Через полчаса – на виду у сотен людей, которые заплатили астрономические суммы за привилегию здесь присутствовать, и на глазах еще миллионов телезрителей – я ковырялся вилкой в зеленом горошке и жареном цыпленке.

Я думал об Арлине, мне хотелось посоветоваться с нею по поводу разговора со Стангером, но она сидела в переднем ряду, отказавшись выйти на авансцену. Надо будет мне как-то больше не глупить.

Сенатор Роб Боланд склонился ко мне поближе:

– Надеюсь, я не помешаю вам нынешним вечером?

– Не помешаете, если будете говорить правду.

Не будь он так озабочен выборами на новый срок, я бы во многом с ним согласился. Но Робби Боланд удачно занимал сенаторское кресло своего отца и заслуживал переизбрания.

Мы давно забыли и наши разногласия по поводу беспризорников, и моральное поражение Боланда. Политика научила меня быть практичным. Его помощь была важным инструментом в проведении через Сенат многих законов, которые моя партия считала важными.

В другом конце стола, отведенном для почетных гостей, бывший Генсек Кан мрачно жевал.

Робби перегнулся над моей тарелкой, чтобы пожать Алексу руку:

– Мистер Тамаров, не могу поверить, что мы встретились.

– Рад встрече, сенатор.

– Вы служили на его первом корабле? Как я вам завидую.

– Почему же? – Алекс бросил на меня извиняющийся взгляд, но я не очень вникал в их разговор обо мне.

– Я познакомился с мистером Сифортом, когда он был начальником Академии. – Боланда тогда, моими хлопотами, приняли туда кадетом. – Вы же знали его в молодости.

– Все мы были тогда молоды. – Алекс улыбнулся своим воспоминаниям, потом повернулся ко мне. – А сейчас – посмотрите-ка. – Он прочитал блистающую надпись на экране позади нас:

– Премия Бона Уолтерса за высочайшую нравственность.

– Господи Иисусе, Алекс. О, извините! – Я тут же склонил голову в искреннем раскаянии. – Ты что, не понимаешь, что все это политиканство? Как я на самом деле мог это заслужить?

– А почему бы и нет?

Замигали огни. Председательствующий взобрался на подиум и начал вступительную речь. Я старался изобразить вежливый интерес.

Сначала он изъявил всеобщую благодарность организаторам церемонии. Потом передал слово Антону Бурсу, всемирно известной кинозвезде, который создал для миллионов зрителей образ капитана Бона Уолтерса. Потом глава фонда Бона Уолтерса рассказал о своей сложной работе и о премии, которую они спонсируют.

Моя вежливая улыбка стала превращаться в каменную маску. Я прикрыл рот платком.

– Терпение, сэр, – прошептал Алекс. – Это долго не продлится.

Я только хмыкнул в ответ. Его глаза блеснули:

– Я и понятия не имел об этой премии, когда «Мельбурн» ошвартовался. Как все удачно сложилось.

– Ну, ты-то здесь не виноват.

– Разве вы не понимаете, сэр? Я бы вышел из игры много лет назад, если б не ваш пример. Даже сегодня кадеты вас глубоко уважают. Не могу и передать, как это здорово – ощущать, что и все общество думает точно так же.

– Алекс, ну сколько тебе повторять? Мы организовали это – Бранстэд и я.

Я отвернулся, чтобы немного пригубить вина. Через стекло бокала один из огней светился, как иллюминатор. Я поиграл своим бокалом. Походило на иллюминатор на корабле ВКС «Хельсинки»…

Я спустился на второй уровень. Вверх по лестнице, потом налево. Еще зеленый, неуклюжий шестнадцатилетний мальчишка – я был впечатлительным гардемарином, впервые входившим для доклада на капитанский мостик. До этого я не видел мистера Хагера – первого гардемарина, от которого зависела моя судьба, – не видел и капитана, столь отдаленного от моей тогдашней жизни, что я покрывался потом в предвкушении скорой встречи.

Мне надлежало произвести хорошее впечатление. От этого зависела вся моя карьера. Вся моя учеба, все мои тренировки были подготовкой к этой встрече.

«Помоги мне, Господи. Я раб Твой, всецело преданный Тебе. Я посвящу всю мою жизнь Тебе».

Мои шаги замедлились. Я был рядом с капитанским мостиком.

Я застегнул все пуговицы, пригладил китель. Пробежался пальцами по коротко остриженным волосам.

«Вот оно, Господи! В этот момент начинается моя карьера. Помоги мне сделать все правильно. Помоги мне держаться достойно».

Послышались аплодисменты. Я вздрогнул и поднял голову. Робби Боланд поднялся с кресла и прошел на подиум.

– Леди и джентльмены! Оказаться здесь сегодня вечером – большая честь. Потому что почетным гостем является мой друг, старый товарищ, верный союзник моего отца, мой… – он мгновение поколебался, – мой наставник. Человек, который научил меня отличать правду от лжи и благодаря которому, – он горестно улыбнулся, – я утерял политический вес. – Это вызвало дружеский смех. Боланд, донельзя расстроенный гибелью своего друга Адама Тенера, которую не сумел предотвратить, ушел в отставку с должности члена Генеральной Ассамблеи, чтобы поднять на ноги сынишку Адама – Джареда, парнишку с проблемами. Это было за пять лет до его возвращения в политику.

– Николас Сифорт – человек, который никогда не будет лгать. Человек, который никогда не станет вилять. Человек, который ненавидит любую фальшь. Человек, который делает то, что считает нужным, чего бы это ни стоило.

Алекс схватил, меня за руку:

– Я так горжусь вами! Не променял бы это ни на что в мире.

Я по-прежнему смотрел на бокал, но капитанский мостик «Хельсинки» уже растаял.

«Господи, почему все так получается? Почему я не могу вернуться назад, снова стать тем честным мальчишкой?»

В дальнем конце стола Генсек Кан уперся взглядом в свою тарелку.

«Почему я здесь, Господи?»

– …человек, который служит примером доброты, решительности, открытости, прогрессивности и моральной чистоты для всего человечества. Представляю вам капитана «Гибернии», «Дерзкого», «Трафальгара», номинанта премии этого года имени Хьюго Бона Уолтерса, Генерального секретаря ООН Николаса Эвина Сифорта! – Боланд повернулся, и зал разразился аплодисментами.

«Господи, верни меня в детство. Я встану на колени, если это поможет моей мольбе. Дай мне еще один шанс».

– Сэр, пора.

«Смилуйся! Как я мог так пасть?»

– Они ждут!

Мне не оставалось ничего другого, как только пройти через это. Несколько слов благодарности – и все закончится. Медленно, устало я поднялся на ноги. Овации не смолкали. Люди вставали и аплодировали стоя.

Это было невыносимо.

Я кое-как добрался до подиума, прислонил неразлучную трость к стойке. Широко улыбаясь, со сверкающими глазами, Робби Боланд протянул мне руку.

Ожидая, когда смолкнут аплодисменты, я оглядел зал. Арвина Родштейна загнали во второй ряд, как я и планировал. Он заплатил немалые деньги, чтобы во всем этом участвовать. Господи, как он элегантен в своем черном костюме!

Я поднял обе руки и помахал залу. Скольких людей здесь я знал? Адмирала Хоя, конечно. Заместителя Генсека Чисно Валера и сидевших с ним за столом помощников. Конни Хистинга с голографовидения. Винце Канло из «Всего мира на экране». Да и многих других.

Аплодисменты стали медленно стихать.

Я жмурился от огней, от света телекамер, которые будут разносить мои слова по всему миру.

В переднем ряду замахали руками, как будто для того, чтобы привлечь мое внимание.

«О, нет!»

Мой сын Филип и Джаред Тенер усмехались, довольные произведенным на меня шоком.

«Нет, Господи, только не это».

Я посмотрел вниз, на Алекса. Его губы словно молча произносили: «Браво, сэр!»

Слышалось скрипение сотен стульев. Наконец в зале наступила полнейшая тишина.

Только несколько слов. И дело будет сделано.

– Леди и джентльмены! Благодарю вас…

«Гардемарин Николас Сифорт докладывает, сэр!» – отчеканил энергичный молодой голос. Я замер в ожидании. Капитан «Хельсинки» повернул ко мне свои пронзительные серые глаза.

– …благодарю… – Я запнулся. «Нет!»

Я застыл на несколько мгновений, смотря в зал.

Послышались удивленные восклицания.

Я схватился за кафедру так, что костяшки пальцев побелели. В переднем ряду мой сын Ф. Т. смотрел вверх, переполняемый гордостью.

Я поднял голову.

– Благодарю вас за доверие, которое вы сочли возможным мне оказать. – Я осмотрел присутствующих в поисках человека, который мог бы меня понять. – Вы будете чествовать мою высочайшую нравственность… Между тем прошлой зимой я одобрил изменение в налоговом законодательстве, попав в число номинантов на премию Бона Уолтерса. Я знал, что награждение этой премией обязательно последует за подобным деянием. Это можно назвать только актом моральной нечистоплотности, и больше никак. После того, что здесь мною сказано, я не имею возражений против продолжения церемонии награждения.

Повсюду в зале зазвучали удивленные возгласы.

Филип в переднем ряду молча за мною наблюдал, а губы его разомкнулись, словно он хотел что-то возразить. Рука Джареда вытянулась вперед, как бы для защиты.

– Являюсь ли я после всего этого порочным человеком? Думаю, что нет, однако я дал волю политическим амбициям и соответственно рассадил здесь гостей банкета. Мистер Генеральный секретарь Кан, вам следовало бы сидеть на более почетном месте – и вы бы там сидели, не вмешайся я. Мистер Родштейн, хотя вы и директор фонда Бона Уолтерса, я дал вам место в отдалении от президиума за ваше выступление против Закона о тарифах на пшеницу. Я прошу прощения у вас обоих за эти нечестные действия.

– Господин Генеральный секретарь! Не надо! – донесся до подиума крик Джеренса Бранстэда.

– Давно ходили слухи, что премия Бона Уолтерса присуждается по политическим мотивам. Так оно и есть. И мне нет прощения за участие в этом дешевом балагане.

Возгласы в зале стихли, и наступила мертвая тишина.

Я проглотил комок, застрявший у меня в горле.

– Так как я нахожусь здесь рядом с моим старым товарищем по полетам, в присутствии моего сына, которым внутренне горжусь, и еще одного хорошего парня, который когда-то был моим кадетом, мне вспомнилось, кем когда-то, несколько десятилетий назад, я хотел стать. Теперь уже поздно пытаться стать таким человеком. Но я могу сделать очень важную для меня попытку искупить свою вину. Итак, как вы видите, если у меня есть какие-то претензии на моральное достоинство, я не могу принять награду, которую присуждают наиболее высоконравственному человеку. Я недостоин чести, которую вы мне сегодня оказали.

Я невозмутимо смотрел прямо в голографокамеры.

– Благодарю вас за намерение наградить меня. Благослови вас Господь.

Опираясь на трость, я заковылял через молчащий зал.

4

Мы сидели в моем номере-люкс «Хилтона». За широкими иллюминаторами виднелся корабль ВКС «Галактика», а за ним – огромная сфера Земли.

Джеренс Бранстэд замер на диване, обхватив голову руками.

Арлина пристроилась на подлокотнике моего кресла.

– О, Ники, ты когда-нибудь изменишься?

– Не похоже, – хмыкнул я. Поздновато уже меняться.

– Стыд какой. Если отбросить твою пуританскую мораль, ты просто маленький хулиганишка.

Возмущенный, я задумался. Хотя к ее критике я обычно относился с уважением, Арлина редко наседала на меня прилюдно. Правда, Бранстэд и Алекс были для нас почти членами семьи, но все же…

Алекс прочистил нос.

– Господи, не на поминках же мы! – поспешно сказал я.

– Может быть, и на поминках, – заметил Бранстэд. – На политических. – Его пронизывающие серые глаза остановились на мне.

Я махнул рукой:

– Ерунда все это.

Патриархи все равно через несколько дней мною займутся. Впрочем, Джеренс с Арлиной об этом не знали, а мне не хотелось их беспокоить. Я никоим образом не мог критиковать старейшину, не затрагивая самой Церкви, а этого мне делать никак не хотелось. Так я бы вступил в конфликт с самим Господом.

– Такой был приятный момент, сэр, – сказал Алекс. – Зачем вы все разрушили?

– Тебя это не касается. – Я сначала огрызнулся, а уж потом подумал. – Извини, ты этого не заслужил.

Я устало откинулся назад в кресле, поудобнее устроив голову. Жаль, с нами не было Филипа, но он сказал Арлине, что хочет побыть один, и куда-то ушел.

– Я становлюсь старым брюзгой, – медленно проговорил я. – Наверное, вы замечаете. Надо вам меня придерживать.

– Мы стараемся, – сухо заметил Бранстэд.

– Такое впечатление, будто я навожу порядок в наших делах. Меня так достали все эти придурки, которые мешают нашему прогрессу. – Я вздохнул, мысленно сетуя, что не нахожу нужных слов все это объяснить. – Когда я впервые занял эту должность, шрамы от вражеских атак были еще совсем свежими…

Тогда целые города оказались уничтожены, а люди были в шоке оттого, что наши доблестные покорители Вселенной допустили такое опустошение.

– А затем, в пору моего второго пребывания в должности Генсека, после восстания переселенцев…

Помнится, Нью-Йорк был охвачен пламенем, беспорядки распространились на Чикаго, Детройт, Лондон.

И в качестве офицера Флота, и на гражданке я был героем войны, а потом миротворцем. Но как Генеральный секретарь я работал над тем, чтобы устранить последствия разрушений, создать условия для роста экономики. Чтобы унять разгул эмоций, чтобы мы встали наконец на путь восстановления. В то время я много поколесил по свету, утешая и поддерживая тех, кто впал в глубокое отчаяние. Берлин погряз в преступности. Новый Орлеан затопило водой, Киев вообще исчез с лица земли… Наступит ли этому конец?

Казалось, израненный, перенаселенный мир получит достаточно шансов, чтобы воспрянуть, встать на ноги. И я старался изо всех сил – часто в совершенно невозможной атмосфере, среди потерявших кров во время войны бездомных, в загаженных всевозможными выбросами городах, окруженный переполненными яростью людьми, – старался расшевелить разлапистый правительственный аппарат. Снова и снова я ездил по городам Земли, чтобы меня видели, слышали, прикасались ко мне – в полную противоположность моему предшественнику, Генсеку Кану.

Во внешних сношениях я восстановил контакты со многими колониями – недовольными, что их забыли в самый важный момент, когда безжалостные космические рыбы атаковали многие дальние поселения. Я изменил обменный курс в их пользу, чтобы поддержать и промышленность, и торговлю.

И повсюду я говорил только правду, проводил последовательную политику, благодаря которой и заслужил безграничное доверие всего мира.

И тем не менее так много вопросов я решал не правильно.

– Полагаю, что в определенном возрасте, – сказал я, – мы все мечтаем снова стать молодыми, чтобы впереди снова оказалась вся жизнь. Во мне же происходит нечто иное. Чего я действительно хочу – так это повернуть вспять время, чтобы стать другим человеком. Но это невозможно, и оттого я схожу с ума.

– Кто-то нашептывает ему. – Алекс говорил в стену, словно боясь встретиться со мной взглядом. – Если кто-то и может гордиться тем, кем он стал, так это он.

– Последними деяниями мне гордиться не приходится.

– Ба! Да вы и никогда не гордились.

– Те действия, которые вы называете героическими…

– Вы так же ошибаетесь относительно себя, как и всегда, – заметил Джеренс.

– Чушь все это. Я помню, что обзывал тебя мальчишкой, но что касается «Трафальгара»…

– Господи, черт подери, да послушайте же меня! – повысил голос Бранстэд. Я изумленно вскрикнул при его богохульстве, но он не обратил на это никакого внимания. – Где бы я был, если б не вы? В могиле или в колонии, сидел бы за решеткой за наркотики.

Еще подростком он оказался в плену у наркотиков, его мучили сильные судороги, пока я не освободил его от этого кошмара. Перед моим мысленным взором возник четырнадцатилетний мальчишка, на корабле «Виктория». Чтобы успокоиться, он положил ладонь на мою руку. «Клянусь своей бессмертной душой, что никогда… не буду принимать… снова наркотики». Джеренс тогда разразился рыданиями: «Это было так трудно, мистер Сифорт. Так трудно!»

Но он сделал это. И прожил жизнь, которой можно гордиться.

– А я? – тихо сказал Алекс. – Если бы не вы, мистер Сифорт, кем бы я был?

– Тем же, кем и сейчас. Справляющимся со всеми трудностями, преуспевающим офицером…

– Вы научили меня, как стать офицером. И потом снова учили.

– Алекс, я совсем немного мог сделать… Он снизил голос почти до шепота:

– Не развенчивайте того человека, которым вы стали для меня. И которым все еще остаетесь.

Я воздел руки к небу:

– Не знаю, что и сказать.

Арлина нерешительно подняла руку, как ученик в школе.

– Ты понял, что был не прав, и теперь сожалеешь о сказанном?

«Господи, разве я заслуживаю таких преданных друзей?»

Я склонил голову в поклоне.

Через час, когда все разошлись, Арлина села напротив. Она устало посмотрела на меня.

– Ник, бога ради, скажи, что тебя гнетет? Нет, не отводи глаз. Настало время нам… – Она сглотнула. – Расскажи мне.

– Это… – Сердце у меня заколотилось.

– Говори.

– Это женщина. Я… влюбился.

На мгновение ее глаза закрылись, словно от невыносимой боли. Потом прозвучало решительное:

– Она красивая?

Я внимательно посмотрел на нее, размышляя, сколько мук она еще вынесет.

– Да. Господи, да. – Раздался слабый стон. – Голубые глаза, золотисто-каштановые волосы.

– Ты давно ее знаешь? – резко: спросила Арлина.

Я сделал над собой усилие, чтобы отразить ее взгляд. Эта встреча была удивительным чудом. – У меня запершило в горле. – Я ненавижу себя за то, что не сделал для нее больше. Я полюбил ее, когда мне было шестнадцать, и до сих пор не знаю, что бы делал, если б…

– О, Ники! – Она перелетела через ковер и упала мне в объятия.

Я обнял ее, вдыхая аромат ее тела, прислушиваясь к стуку ее сердца.

– Прости, любовь моя. Я очень сожалею. – Я был не в силах сказать еще хоть слово. – Так сожалею…

«Галактика» – если смотреть из иллюминатора «Хилтона», – по правде разочаровывала. Она казалась огромной, но дело было не в размере. Ее огни светились примерно в километре от орбитальной станции – она не была пришвартована, а просто висела рядом в пространстве.

«Галактика» была слишком громоздкой, чтобы ее прикреплять к станции обычным способом: она бы заняла пять обычных стоянок. А специальные причалы для нее и для другого такого же корабля еще не были закончены. «Небольшая неувязочка», – как все говорили.

На корабле имелись четыре катера и две космические шлюпки, чтобы перевозить туда и обратно пассажиров. Определенные на него гардемарины, помимо всего прочего, должны были благодарить судьбу за то, что им предоставлялась возможность совершать полеты между станцией и кораблем.

И правда, как раз в этот момент подлетала космическая шлюпка, светясь зелеными и белыми огнями. Выглядевшая совсем крошечной рядом с «Галактикой», она держала курс на орбитальную станцию.

Мы с Алексом и Арлиной перешли на катер «Галактики» через один из флотских шлюзов. Ночной отдых не изменил моего мнения, что на банкете по поводу вручения премии Бона Уолтерса я вел себя подобающим образом. Жаль было только, что я не разобрался со своими ощущениями раньше и загодя не отказался от этой награды.

Какой-то идиот собрал журналистов, когда мы собирались покинуть станцию, и их громкие вопросы еще долго звенели у меня в ушах.

– Господин Генеральный секретарь, вы встречались с избирателями?

– Как долго вы планируете…

– Можно ли считать это началом вашей предвыборной кампании?

– Вы хотели этим подать пример Ассамблее?.. Задвинувшийся люк подарил нам благословенную тишину.

Вскоре мы приблизились к «Галактике», и наш пилот сбавил скорость. В этот момент из-за корпуса выплыла космическая шлюпка и двинулась к станции.

Я затаил дыхание. Приближалась не шлюпка, а другой катер, в несколько раз большего размера. Это значило…

И вдруг я увидел истинную «Галактику». Если ее катер выглядел рядом с ней, словно москит на спине бизона, она была подлинно гигантской. Я прижался лбом к иллюминатору, силясь постичь величину корабля. Наконец я откинулся назад, «переваривая» увиденное. Арлина взяла меня за руку.

– Что бы я отдал за то, чтоб на ней летать, – промолвил Алекс.

Я согласно кивнул. Ради этого любой капитан отдал бы свою правую руку на отсечение. Я снова задумался: что повлияло на решение Адмиралтейства остановить свой выбор на Стангере? Возможно, мне надлежало принять в этом более активное участие. «Галактика» была крупнейшим кораблем Флота, самым большим из когда-либо построенных. Сравниться с ней могла только ее сестра «Олимпиада», еще не готовая к полетам.

Словно прочитав мои мысли, Алекс сказал:

– На эти деньги можно было бы построить десяток: кораблей. – Я кивнул. – Что ж, она, несомненно, остудит некоторые горячие головы. – Он повернулся к иллюминатору. – Прошу прощения, нечего мне вмешиваться в политику.

– Что ты говоришь, Алекс? – фактически поощрил я его продолжать.

– Наверное, и вы слышали кое-какие разговоры. О том, какая судьба ожидает Флот. Налаживание отношений с колониями. С этими неблагодарными отпрысками Земли, которые теперь вроде мусора. – Его глаза всматривались в маячивший вдали корпус корабля. – Господи, какая громадина.

– И как будет «Галактика»…

– О, просто наведываясь туда. Незаявленная угроза, но, ежели возникнет надобность… – Он сделал выразительный жест.

– И много таких разговоров?

– Достаточно. Мне не хотелось бы выступать в роли распространителя слухов. – Он выразительно крутнул кистью руки. – Всего лишь… мол, стали мы так зависеть от импорта… И ребята нервничают. – Он улыбнулся. – А у капитанов при долгих полетах столько времени для размышлений.

Я знал, что так оно и есть.

– Посмотрите, сэр, причальные камеры для катеров открыты. Корабль такой большой, что места для стоянки едва можно охватить глазом.

Я вместе с ним приник к иллюминатору. Арлина молча наблюдала за нами, ее лицо хранило бесстрастное выражение.

Пилот начал маневрировать и тормозить.

Скоро наш катер подлетел к причальной стойке. Наконец замки щелкнули, и массивная наружная крышка шлюза за нами закрылась. Мы немного подождали, пока давление нормализовалось. Обычно на всех кораблях имеется шлюз между причальной камерой и рабочим пространством, но здесь кому-то не захотелось держать пассажиров, как баранов, в шлюзе, если этого можно было избежать, поэтому причальная камера в норме сама наполнялась воздухом.

Мы выбрались наружу и вышли через люк в коридор третьего уровня.

– Смирно! – прогремел громкий голос. Двадцать два одетых с иголочки офицера замерли в строю. Капитан Стангер, возглавлявший их, отдал честь, как это принято в Академии. Против воли сердце мое забилось чаще.

– Вольно, джентльмены.

Стангер строевым шагом вышел вперед:

– Добро пожаловать на «Галактику», господин Генеральный секретарь.

– Благодарю вас.

Я осмотрелся. Все кольцевые коридоры на космических судах имеют дугообразную форму, но «Галактика» даже отдаленно не напоминала ни один из виденных мною прежде кораблей. Ее диски были намного шире, чем можно было ожидать, и это создавало ощущение необычной грандиозности и роскоши.

Глаза Арлины засверкали:

– Боже ты мой!

Ее благоговение было мне понятно. Обычно коридоры кораблей Флота красились в серый цвет, но здесь они были отделаны роскошными панелями под дерево е поразительным количеством витиеватых украшений. Иллюминаторы обрамлялись золотыми ободками.

Возмущенный, я опустил глаза. «Ковры? В коридорах на палубе?» Коридоры на других кораблях были выстелены панелями с заклепками. Всегда.

– Мы на третьем уровне, сэр. Это царство пассажиров. Уровень номер один самый большой – на таком вам еще не доводилось побывать.

Я зашаркал ногами по неприлично мягкому покрытию. Но через несколько мгновений расслабился настолько, что усмехнулся Арлине.

– Это что-то, ты не находишь? – Я почти перестал жалеть о расходах на постройку корабля.

– «Гибернии» рядом с ней было бы стыдно, – ввернул Алекс.

– Хм-м-м. – Преданность старому кораблю заставила меня нахмуриться.

Офицеры выглядели подозрительно молодо. Мои глаза забегали по их нашивкам в поисках знаков долгой службы.

– Господи, сколько же гардемаринов будут спать на здешних койках?

– Одиннадцать, сэр.

– И все в кают-компании?

– Не совсем так. Мы назвали так одно помещение, но оно делится на две части.

У первого гардемарина было бы полно забот, даже если б «Галактика» была размером с те корабли, которые я знал раньше. В свое время я обнаружил, что даже три гардемарина в подчинении – серьезное испытание. А когда их десять…

– Кто у вас первый?

– Мистер Спик, шаг вперед.

Из строя вышел долговязый парень и отдал честь:

– Гардемарин Эдвин Спик, сэр.

Я взглянул на его знаки отличия. Шесть лет. Достаточно опыта. Но почему он все еще не лейтенант? Хотя шесть лет – в среднем не такой уж великий срок. Годом раньше, годом позже…

Капитан Стангер представил одного за другим своих лейтенантов, каждый из которых, казалось, горел желанием пожать мне руку. Интересно, сколько из них будут хвастаться таким рукопожатием, когда патриархи публично выскажут мне свое недоверие.

– Пройдемте на капитанский мостик, сэр?

– Пожалуйста.

Надо было мне раньше обсудить все детали визита. Даже будучи Генсеком, я не имел права командовать на корабле Стангера – на Флоте жестко следуют требованиям устава. Стангер и его команда оказывают мне почести исключительно из вежливости, а не по обязанности.

На корабле возможен только один капитан, и в данном случае это был Стангер. Никакое гражданское лицо – будь он хоть военный советник или даже глава правительства – не может отдавать прямые приказы на корабле. Даже адмирал должен все согласовывать с капитаном, который один отвечает за космолет. Единственное право адмирала – отстранить провинившегося капитана, но даже он не может оспаривать приказы последнего.

И устроено это было правильно. На Флоте выработали абсолютно верную иерархию.

Строго говоря, я мог заставить команду «Галактики» делать то, что мне нужно. Но для этого мне требовалось направить директиву в Адмиралтейство, после чего мои приказы прошли бы фильтрацию, передаваясь по цепочке начальников. Конечно, на деле всякая моя просьба будет воспринята как приказ. Никакой моряк в здравом уме не примется спорить с Генсеком.

Мы двинулись по коридору, несколько офицеров последовали за нами.

Как и любой другой корабль, «Галактика» состояла из дисков-уровней. Представьте себе несколько кругляшей наподобие кусков мыла, поставленных один на другой. Картину дополняет старомодный карандаш, пронизывающий эти диски посередине. Часть этого карандаша, выходящая наружу, соединена с огромными хранилищами, которые обеспечивают корабль всем необходимым. На корме, внизу дисков, располагаются двигательные установки, которые генерируют N-волны, перемещающие корабль в пространстве. А в дисках работает команда и располагаются пассажиры.

Большинство космических кораблей имеют два диска или три. На «Галактике» их было шесть, один больше другого. Внутри каждого диска проходил кольцеобразный замкнутый коридор, формально разделенный на западную и восточную части. Диски соединялись лестницами, которые по флотской традиции называли трапами.

– Я чувствую… – Но это нельзя было сказать вслух, даже Арлине. На этом корабле я чувствовал себя как дома гораздо больше, чем в своей Генсековской Ротонде.

Почему нельзя вернуть то, что некогда было в нашей жизни? Почему я когда-то отказался от карьеры капитана? Я вздохнул.

Стангер неожиданно остановился у иллюминатора, нажал на кнопку. Гардемарины между тем протопали дальше, пока не скрылись за поворотом.

Люк открылся. Я издал возглас удивления:

– Лифт? На корабле?

– В первую очередь для пассажиров. Вспомните, у нас шесть уровней. – Он улыбнулся. – Гардемаринам в лифт вход воспрещен.

– Хочется надеяться.

Что станется с Флотом, если гардемарины будут разъезжать с уровня на уровень в лифте? Ну, в мои-то дни…

– Зайдем?

– А нельзя пройти обычным образом, – немного рассердился я.

– Нет необходимости, сэр. Тем более… – Он покосился на мою трость.

Нет уж!

– И я пойду пешком, как они. – Я заковылял по коридору.

Трап оказался дальше, чем я думал. А подъем на второй уровень оказался не таким, как обычно. Сжав зубы, я поднимался по ступенькам, крепко держась за перила. Однако по ходу подъема неприятное ощущение понемногу рассеивалось. А когда мы оказались наверху, я чувствовал себя почти в полном порядке.

Стангер словно прочитал мои мысли.

– У нас три гравитационных устройства. Они все работают, но я уменьшаю нагрузку. Примерно до трети земного тяготения. Так полезнее для здоровья.

– Разве?

– Мне так больше нравится, – пожал плечами Стангер.

Как капитан он мог делать это по своему усмотрению. Уменьшенная гравитация довольно приятна, если ее хоть раз попробуешь. Довольно необычно: на кораблях вроде «Гибернии» можно было установить только одну величину тяготения.

Мы поднялись на первый уровень. Он оказался, как и предупреждал Стангер, больше, чем я ожидал увидеть. Серый потолок, выстеленная металлическими пластинами палуба. Все продумано. И, на мой взгляд, удобно.

Пройдя немного по коридору, мы приблизились к капитанскому мостику. Стангер открыл толстый люк.

Мостик напоминал крепость. Он закрывался изнутри, и взломать замки снаружи было невозможно.

Дежурный офицер вскочил со своего места и замер по стойке «смирно».

– Вольно. – Стангер автоматически пробежался глазами по экранам компьютеров. Мое внимание привлек большой монитор, установленный наверху. Как и на моей «Гибернии», он обеспечивал вид на звезды, как если бы смотреть на них с носа корабля. Но прежние мои корабли обычно не стояли у орбитальной станции. Зрелище открывалось фантастическое. У меня перехватило дыхание.

– Господин Генеральный секретарь, мистер Сифорт – первый лейтенант Гарроу.

Я хрюкнул что-то в ответ, все еще прикованный к горящей огнями станции.

– Большая честь познакомиться с вами, сэр.

– Разумеется… – Через мгновение я заставил себя оторваться от монитора, осознав, что я сказал. – То есть я имел в виду… – Я покраснел. – Простите. Давно на корабле, лейтенант?

– Прибыл две недели назад с «Севильи». Я постарался сосредоточиться.

– Там служила бывшая команда капитана Стангера, – добавил он, и этим все сказал.

Стангер медленно подошел к люку:

– Я взял Гарроу с собой. Хороший парень. Не хотите ли совершить небольшую прогулку, господин Генеральный секретарь?

– С удовольствием.

Неохотно, оглядываясь назад, я вышел с мостика. Нас сопровождали два гардемарина – очевидно, по приказанию капитана.

Обеденный зал на втором уровне был донельзя элегантным. Его отделка подошла бы для дорогого французского ресторана в Лунаполисе. Мы с Алексом обменялись скептическими взглядами.

– Довольно изысканно, – заключил он.

Я попытался пересчитать столы. «Галактика» вмещала три тысячи пассажиров…

– Мистер Стангер, я полагаю, люди обедают не по очереди?

– Нет, здесь только первый класс. Большинство пассажиров обслуживаются во втором зале внизу. Мы…

– Первый класс?! – взорвался я.

За годы моей службы на Флоте я крепко усвоил одну вещь: экипаж живет на корабле в таких же условиях, как все пассажиры. Хотя некоторые толстосумы и имеют возможность покупать себе дополнительные удобства – например, устраивать вечеринки и приемы, – все каюты делаются одного размера, и кормят всех одинаково.

– На самом деле это не разные классы, сэр, это…

– Почему мне об этом ничего не сказали?

– Не знаю, сэр.

– Покажите мне другой обеденный зал.

В мрачном молчании мы спустились по трапу на два уровня ниже.

Алекс хмуро оглядел тесно поставленные столы, ряды простых стульев:

– И это называется «не разные классы»?

– Непозволительная разница, – возмутился я. По сравнению с кичливым убранством зала наверху этот выглядел бедным и мрачным.

Арлина сделала мне предупреждающий знак, но, судя по глазам, ее обуревали те же чувства, что и меня.

– Надо будет нанести визит в Адмиралтейство, – покачал головой я. Потом повернулся к капитану Стангеру:

– Надеюсь, каюты абсолютно однотипные?

– Между ними есть небольшие различия, – ледяным тоном ответил Стангер. – Смею напомнить, господин Генеральный секретарь, что не я был архитектором корабля.

Но я был далек от того, чтобы смягчиться:

– Вы, конечно, обедаете на втором уровне?

– Это ближе к капитанскому мостику.

– Ничего другого и нельзя было ожидать. – Мой тон становился все более презрительным.

Два гардемарина обменялись взглядами.

– Полегче, сэр, – коснулся моей руки Тамаров.

– Это же возмутительно.

Алекс с Арлиной были правы: Стангера особенно порицать было не за что… хотя этот капитан даже не стыдился всех этих, более чем странных порядков. Впрочем, достаточно того, что я выставил его в дурном свете перед подчиненными гардемаринами. Во имя дисциплины на корабле мне следовало умерить свой пыл.

– Вам нет необходимости ходить со мною по всему кораблю. Хватит и гардемарина. Оставайтесь здесь. Спик, как вы? Не возьмете ли на себя труд проводить меня в двигательный отсек?

– С разрешения капитана.

Немного грубовато, но, по сути, верно. Это корабль Стангера, а не мой.

Стангер кивнул в знак согласия. Потом повернулся ко мне:

– Вы не пообедаете с нами перед отлетом?

– Нет, благодарю вас. Нам нужно успеть на шаттл. Это было не совсем так: наш шаттл, отряженный для полета на церемонию Бона Уолтерса, готов был ждать нас столько, сколько потребуется. Орбитальная станция висела на геостационарной орбите, и нам не надо было ловить какие-то особенные моменты ее расположения над Землей. Однако я сильно сомневался, что мне доставит удовольствие трапеза в роскошном зале наподобие отеля-люкс.

Лицо капитана окаменело:

– Как вам угодно. Но я скажу поварам, чтобы они были наготове. – Он еще раз отдал честь и ушел.

Возможно, гардемарин Спик затаил на меня обиду за то, что я выказал нерасположение к Стангеру. Он был подчеркнуто холоден во время нашей прогулки. Это настолько меня раздражало, что после осмотра двигательного отсека я попросил продолжить обход. Арлина осматривала все с интересом: она несколько лет была лейтенантом на одном из известных космических кораблей.

– Сюда, сэр, – угрюмо сказал Спик.

Что ж, если у него такие манеры, неудивительно, что он все еще не лейтенант.

Гардемарин провел нас в отсек связи, впечатлявший множеством аппаратуры, экранов и сенсоров. Потом мы прошли в элегантный пассажирский салон, уставленный бронзовыми статуями. И с каждым шагом меня одолевало все большее беспокойство, я убеждался, что Флот совершает трагическую ошибку.

«Галактика» ошеломляла, это было несомненно. Но флот занимается перевозками, а не отельным бизнесом. Полет может длиться и больше года – вояж «Галактики» к новой колонии Константинии, например, займет полных девятнадцать месяцев. В таком дальнем путешествии различия в классах неминуемо будут усиливаться, и это не приведет ни к чему хорошему. Возмущение будет нарастать день ото дня, и эта гноящаяся ранка может неизвестно к чему привести.

– А где у вас вода?

Несмотря на вместительные хранилища, жизнь на корабле зависит от того, сколько продукции выходит из гидропонных камер.

– Ниже, на шестом уровне, – небрежно бросил Спик. Я устремил изумленный взгляд на Алекса – он тоже обратил на это внимание. У гардемарина от раздражения даже округлились глаза. Алекс покачал головой. Я знал, о чем он думает: на «Мельбурне» или, если на то пошло, на любом моем корабле гардемарин, выказавший подобную непочтительность, тут же был бы подвергнут аресту. Что ж, на «Галактике» команду подбирал Стангер. Не резон мне вмешиваться.

Оставляя за собой одну каюту за другой, мы по роскошному коридору прошли к камерам гидропоники. Мои колени болели все сильнее. Мы миновали шлюз, один из полудюжины на корабле. Два матроса ждали включения зеленого разрешающего света, такие неуклюжие в своих скафандрах.

– А это еще зачем? – спросил Алекс.

– Помощники машиниста, сэр, – холодно ответил молодой гардемарин. – Полагаю, они проверяют сенсоры.

– Есть проблемы?

– Четыре сенсора внешних шлюзов не в порядке. Такое частенько случалось, особенно на новых кораблях. Вот почему «Галактика» так долго болталась рядом с Землей после ее официальной приемки комиссией.

Спик покачал головой:

– Бракованные флотские поставки.

Я с трудом сдержался, чтобы не нагрубить ему в ответ.

Мы осмотрели ряды помидоров, бобов и зелени в восточной гидропонной камере. Я обошел все, на что хватило сил. Потом мы направились в сторону обеденного зала. У причальной камеры на третьем уровне я открыл внутренний люк.

– На этом и закончим, мистер Спик. Алекс, кашлянув, обратил на себя внимание:

– Гардемарин, пожалуйста, передайте мистеру Стангеру сообщение.

– Да, сэр? – застыл в готовности гардемарин. Голос Алекса сделался жестким:

– Скажите ему, что капитан Тамаров возмущен вашим поведением и оставляет решение вопроса об этом на его усмотрение.

– Да, сэр, – едва не поперхнулся гардемарин.

Я про себя присвистнул. Мальчишка этого заслужил. Двадцатилетний, он был уже не в том возрасте, чтобы его подвергали телесным наказаниям, но схлопотать несколько нарядов мог вполне. Будь я капитаном, он получил бы у меня на полную катушку, все десять нарядов, за то, что вел себя непочтительно с гостем капитана. А каждый наряд означает два часа физических упражнений.

Я бы не стал со всем этим связываться, но Алекс оказался настроен далеко не так миролюбиво. Что ж, прослужив столько лет на кораблях, он привык к дисциплине. Несомненно, на «Мельбурне» у него был полный порядок, хотя он считался одним из самых добросердечных капитанов, которых я только знал.

Я все еще оставался в нерешительности. Я первый вызвал возмущение Спика, грубо обойдясь со Стангером. Тем не менее сам бы я не возражал против порки десятка гардемаринов и не стал перечить своему самому давнему другу. Я понимающе посмотрел на Алекса:

– Ваше возмущение вполне обоснованно, капитан Тамаров. – Я холодно взглянул на несчастного гардемарина:

– Скажите мне, мистер, э-э… Спик. Вы хотите когда-нибудь стать капитаном?

– О-о… Я… – Это было сокровенной мечтой каждого гардемарина. – Да, сэр.

– А если один из ваших гардемаринов – неважно, как вы к нему относитесь, – будет вести себя непочтительно, начнет выразительно вздыхать, выкатывать глаза… Вам это понравится?

– Нет, сэр. – Он покраснел.

– А если это будет делаться в присутствии заслуженного капитана и Генерального секретаря ООН?

– Нет, сэр. – Бедняга покрылся потом.

– Возможно, вас огорчило, что я был резок с капитаном Стангером?

– Я… ничего такого… это меня не касается, сэр.

– Ну-ну. – Мой взгляд смягчился. – Возможно, я смогу повлиять на мистера Тамарова, чтобы он отменил свой приказ.

Алекс сердито кивнул.

– Отлично, докладывать что-то об этом недоразумении капитану Стангеру нет необходимости. Но вы, молодой человек, задумайтесь над всем этим.

Благодарность мальчишки была безмерной:

– Обязательно, сэр. Спасибо вам, сэр. Пожалуйста, простите меня.

– Хороший парень. – Я отдал честь, хотя это не входило в число моих привычек. Гардемарин вмиг вытянулся и ответил мне.

Мы молча вошли в шлюз.

– Жаль, что меня не было на банкете. – Дерек Кэрр, расположившись на мягком голубом диване в гостиной моего вашингтонского дома, неспешно потягивал из рюмки. – После того как вы покинули зал, журналисты совсем потеряли голову. Никогда не слышал столько вздора в сетях. – Его пронзительные голубые глаза встретились с моими. – Хотя вам не следовало этого делать.

– Я должен был.

– Почему? Потому что вы не совершенны?

– Далек от совершенства.

Арлина сидела напротив рядом с Алексом. Они никогда вместе не служили, однако встречались при других обстоятельствах несколько лет назад. Действительно, во время восстания переселенцев мы вместе с Алексом и его женой Мойрой искали Филипа. У них тогда был один ребенок, и появление на свет второго только ожидалось.

Я снова пожалел, что Фити нет с нами, но сын ответил коротко на мой запрос: дескать, ему нужно время, чтобы переварить мною сделанное. Я знал, что мой отказ от премии Бона Уолтерса больно его ранил, хотя и не понимал, почему.

Алекс потягивал свой виски:

– Я не слежу за новостями. Что там пишут?

Дерек усмехнулся:

– Прежде всего что у Генсека поехала крыша и ему пора в отставку. Но потом журналисты узнали, что думают избиратели.

– И?

– Я бы сказал, что ему это сойдет с рук. Газетчики стали писать о его нравственной чистоте, об отказе пойти на компромисс, о его…

– Итак, господин Генеральный секретарь. – Алекс отсалютовал мне бокалом. – Вы пока еще сохраняете свое кресло в Ротонде.

– Нет. – Настала пора все им сказать. – Через несколько дней меня там не будет.

Арлина молча посмотрела на мое лицо, ожидая продолжения.

– Я… тут такое дело… видите ли… – Я не знал, что это будет так трудно. Я глубоко вздохнул, – Патриархи собираются изъявить мне недоверие.

– Почему?

– Из-за Флота. В связи с колониальной политикой… Нет, не в этом дело. Суть в том, что я отказался поддерживать Церковь Богоматери. Они хотели, чтобы я поставил колонии в экономическую и политическую зависимость от нас, но я отказался. Но вы понимаете: они правы. Они должны были так поступить. – По какой-то необъяснимой причине мои глаза повлажнели. – Они же представляют Господа Бога. Только неразумный человек может оспаривать Его волю.

Но вы-то не такой. – Алекс поставил на стол свой бокал. – Сэр, у них нет права…

– Замолчи! – Я хлопнул ладонью по столу. – Ни слова больше! – Он был близок к богохульству и, может статься, осуждению на вечные муки.

– Нет. – Алекс виновато улыбнулся. – Мы решим этот вопрос, вы и я. Я достаточно опытен, и я капитан. Я отвечаю за свои действия. Если патриархи проклянут вас, они будут не правы. Только и всего.

Дерек заерзал на диване:

– А Бранстэд знает? Он не собирается что-либо предпринять? Предать гласности кое-какие…

– Он ничего не знает, и мы никогда на это не пойдем, – жестко ответил я. – Они вправе осуществлять контроль надо мной. И даже… Нет, позвольте мне закончить! Даже если предположить, что они ошибаются, – если вы думаете, что я могу поднять на них руку, значит, вы меня совсем не знаете.

В ответ последовало молчание.

– Кроме того, – продолжил я более уверенно, – скоро мне все равно уходить в отставку. Вы не представляете, насколько мне хочется со всем этим развязаться.

Арлина резко встала и пошла к дверям.

– В чем дело, дорогая?

– Пойду сделаю чай. – Она скрылась в коридоре.

– Прошу прощения. – Возможно, она и правда захотела чаю, но дело было не только в этом. Я последовал за женой. – Ну, в чем дело?

– Ни в чем, Ник. У тебя и так достаточно неприятностей. – Она поставила керамический сосуд в микроволновку. – Подождем, пока закипит.

– Продолжай, дорогая.

– Отставка.

– Я давно об этом мечтаю.

Она оценивающе посмотрела на меня:

Ты уже много лет об этом говоришь. А что ты на самом деле думаешь?

– Что? Как ты могла… Я всегда мечтал о…

– Давай разберемся. В тот вечер, когда ты, на вершине башни Франджи, объявил о согласии снова участвовать в выборах, в твоих глазах были слезы. Когда все изменилось?

– Ничего не изменилось!

– Поклянись! Поклянись именем Господа!

– Конечно, я клянусь. Я…

– Скажи эти слова.

– О, Арлина… Именем Господа Бога нашего я клянусь тебе, что я стремлюсь… – Я запнулся.

– Вода кипит… Микроволновка отключилась.

– Не знаю, когда, – пробормотал я. – До сегодняшнего вечера я не осознавал… – Я встретил ее взгляд. – Мне нравится быть Генсеком. Я хочу остаться в своем кресле. Мне нравится власть. И я для этого подхожу: умею принимать решения и умею реализовывать их. Это похоже на то, как быть капитаном: когда я говорю, все замирают. Господь свидетель – такова истина. – Я горько улыбнулся:

– Видишь, во что я превратился?

– Важно, что ты сам это видишь.

– Почему?

– Потому что ты умеешь добиваться того, чего хочешь. Давай поборемся с ними.

– Нет. Скажи мне, чего ты хочешь?

– Чашку чаю. – Она занялась чайником. – Ладно, это не совсем честно. Я надеялась, что ты уйдешь в отставку, потому что ты сам этого хотел. Сама я в любом случае найду дело в жизни, Ник. – Вдруг глаза ее наполнились слезами. – Всегда со мной так.

– Родная!.. – Я придвинулся к ней поближе. Она отстранила меня ладонью:

– По правде говоря… Ты любишь меня, я думаю, хотя иногда я в этом не уверена. Но ты во мне не нуждаешься. Я всегда была чем-то занята. Растила Филипа, и это было чертовски приятное занятие. Как и для тебя – мы были хорошими родителями, разве не так? Жаль, что он уже не мальчик.

Она глотнула чаю, и лицо ее сделалось серьезным. – Я играла роль первой леди, когда это было необходимо. Я много читала, снова занялась учебой. Ты знаешь, как я гордилась своими успехами в докторантуре. – Она замолчала, вспоминая…

– Арлина…

– Но в течение многих лет… Я только проводила время. У меня было несколько друзей, но немного… – Она уставилась в чашку. – Поэтому будет к лучшему, если мы покинем Ротонду. Все в порядке. Это только… «Галактика» напомнила мне о моей службе на «Веллингтоне» и о том, каково смотреть на корабль другими глазами. Напомнила о той жизни, которой я лишилась.

– Ты тоже? – прошептал я.

– Больше, чем ты когда-либо мог себе представить. – Она подняла свою чашку, поставила на стойку и снова села. – Проклятье! Извини. Но – черт возьми! – Она направилась к выходу. – Пожелай мне «доброй ночи!».

– Мила…

– Пожалуйста, Ник! – И она вышла.

– Букер как в воду канул. – Марк Тилниц нахмурился. – Мы все обыскали. Флотская разведка ведет охоту, служба безопасности ООН проверила все что можно.

– И? – Я хлопнул рукой по столу, жалея, что собрание происходит не в моей удобной вашингтонской резиденции, но я надеялся, что официальная обстановка Ротонды заставит секьюрити действовать более энергично.

– Мы все трудимся не покладая рук, – сказала Карен Барнс, – но пока ничего не нашли.

Генерал Доннер выглядел рассерженным. Как глава службы безопасности ООН он был по статусу начальником Марка, однако прекрасно понимал, что на самом деле Марк ответствен только передо мной.

– Мы тщательно проанализировали оба манифеста и пришли к выводу, что они написаны одним человеком.

– Большое достижение, – саркастически заметил я и тут же пожалел о сказанном.

– Убитый в шаттлпорту был Брайан Келтек, – сказал Тилниц. – Он из Ванкувера, рабочий-металлург компании «Шелл». Одинокий, никого из родственников в живых нет. Отец был рыбаком, пока на севере Тихого океана еще ловили рыбу.

– Гибель рыб – не наша вина. Всемирное потепление неизбежно должно было вызвать повышение температуры воды.

«Почему я словно оправдываюсь?»

– Большинство ученых с вами согласны. Семь лет назад Келтек стал сотрудничать с Советом по защите окружающей среды. – Марк пристально посмотрел на меня.

– Это важно.

«Так и есть. Уинстед возглавляет целую банду психов». Капитан Бин из службы безопасности ООН спросил:

– А у этого Келтека были друзья? Приятели?

– Соседи. Но они, по сути, ничего не сказали.

– Послушайте-ка, – едко заметил я, – человек не может бесследно исчезнуть, если только не станет бродягой. Есть же записи в отелях, дорожные чеки, денежные счета…

– Не надо учить меня, как мне делать свою работу, – взорвался Доннер. – Мы всем этим занимаемся.

– А кто знал, что Генеральный секретарь собирается посетить Академию? – требовательно спросил капитан Бин.

– Мы это выяснили, – сказал Тилниц. – Начальник Академии, два его лейтенанта и охрана Генсека. Журналисты ничего не знали, пока мы не отправились в путь. Это обычная практика.

– В манифесте Лиги экологического действия упоминается о пребывании Генсека в Академии. Значит, произошла утечка информации.

Я потер виски, надеясь снять начинавшуюся головную боль.

– Да любой мог узнать, – пробормотал я. – Если мы рассказали журналистам…

– Надо узнать, кто из них сочувствовал «зеленым», – мрачно заметил Марк. – Мы это проверим.

– Это нонсенс. – Я выключил свой голографовизор. – У этих ребят из экологической лиги просто поехала крыша. Они словно явились из каких-то прошлых веков. В наше время не может быть никакого терроризма.

– Понимаю, сэр. Возможно, мы вообразили и винтовочные выстрелы. – Тилниц уверенно встретил мой взгляд.

Я подавил желание сорваться на крик:

– А что с этой машиной в шаттл порту? Кто ее водитель?

– Электромобиль был угнан утром накануне нападения. Никаких зацепок. Мы занимались этим вопросом, помимо отпечатков пальцев и ДНК, но все, что нам удалось, – это найти владельцев машины.

– Отыщите эту экологическую лигу. Мы теряем время.

– Время? – Марк выглядел озадаченным. – Почему это?

Я выругался про себя. Никто в этом кабинете не знал о грозящем мне вотуме недоверия со стороны церкви, и я не мог им рассказать. Только напугав их, я мог ускорить дело.

– Лига экологического действия может предпринять новую атаку, – сказал я. – Хуже того, каждый день промедления означает для всех, что мы не можем поймать преступников. Мы же не в какой-то полудикой колонии, а на самой Земле. – Я встал. – Встретимся снова через два дня. Я хочу иметь результаты.

Огромный реактивный самолет подлетал к Нью-Йорку. Это было третье мое путешествие за неделю. «Можно было и не улетать отсюда», – с неприязнью подумал я.

Чарли Витрек, мой гардемарин, сидел напротив нас, читая голографическую газету. Выглядел он, как всегда, безукоризненно.

Алекс с комфортом расположился рядом со мной. Он сказал, что повидался с Мойрой, и теперь я знал: вернулся он, чтобы оказать мне моральную поддержку в поединке с патриархами.

Дерек тоже мог к нам присоединиться, но, учитывая отношение патриархов к колониям, лучше было не рисковать. Один Господь знал, что могло прийти в голову патриархам, если б они его увидели.

Благодаря моим хлопотам планета Надежда больше не являлась колонией. Правительство Дерека отстаивало свою независимость при нескольких Генсеках, несмотря на давление со стороны церкви. Если патриархи будут продолжать гнуть свою линию, возможно, «Галактика» в один прекрасный день окажется над Сентралтауном, посверкивая лазерами, чтобы взять под контроль этот свободолюбивый народ. Я вздохнул.

– Что-то не так, сэр? – спросил Алекс.

– Это не может больше оставаться только моей проблемой.

Последовало недолгое молчание.

– Иногда вы выражаетесь слишком витиевато даже для меня.

Чарли, сидевший напротив, многозначительно кивнул.

Мне не удалось сдержать улыбки:

– Я имел в виду Надежду.

– А чем вы займетесь после вашей, хм, отставки?

– Когда мне выскажут недоверие? Буду путешествовать, думаю… Если мне позволят.

– Сэр, я понимаю, вы обеспокоены, что они могут…

– До каких пор ты будешь называть меня «сэром»? У тебя больше заслуг, чем когда-либо было у меня.

– Может, мне лучше обращаться к вам «господин Генеральный секретарь»?

– Ник.

Секундная пауза.

– Я никогда не обращался к вам так.

– Начни сейчас.

– Не думаю, что у меня получится. – Он махнул своим стаканом стюарду, подождал, когда ему нальют еще. – Это было бы кощунством.

Я нахмурился. Подобные слова здесь определенно неуместны.

– Вы никогда не переставали удивлять меня, вы это знаете, – продолжил он и пригубил из своего стакана. – Будь вы помоложе, вы бы такое устроили этому гардемарину Спику, что он бы вовек не позволил себе подобных грубостей, – Он уставился на свой ликер. – На «Гибернии» мы боялись и слово вам поперек сказать. Вы знали себе цену.

Чарли медленно отложил свой голографовизор и прислушался.

– Я был жестким.

– Когда необходимо. Но с гардемарином капитана Стангера вы были вежливым.

Я беспокойно заерзал, словно меня в чем-то обвиняли:

– Мы сами его спровоцировали на грубость, а он слишком молод, чтобы быстро во всем разобраться.

– Теперь он вас сильно уважает. – Он слабо улыбнулся. – Вы стали выдержанным, сэр. Легко творите добро.

– Ерунда все это. – Пока велся этот пустой разговор, я хмуро смотрел в иллюминатор.

– А те ребята, что приехали к вашей резиденции и стояли у стены… Как вы думаете, почему они это сделали?

– Они все с прибабахом.

– Вы дали им надежду. Возможность стать другими.

– Ха! Все эти комплименты в мой адрес – за то лишь, что я не поставил на место Спика?

– Конечно, нет. Эта ваша честность, отказ вешать на людей напраслину… Я бы хотел, чтобы мой Майкл рос таким. – Алекс вздохнул. – Однако с ним придется повозиться.

– Проблемы?

– Ему пятнадцать. Надо ли было мне брать его на «Мельбурн»? Я хотел, чтобы он жил нормальной жизнью. После моего последнего полета мы с Мойрой пришли к выводу, что дети должны оставаться дома. – В его глазах появилось уныние. – Но не думаю, что это что-то дало.

– Если тут что-то надо сделать, я…

– Это мои трудности. – Но при моих словах он просветлел. – Понимаете, сэр? Вы – Генсек, самый занятой человек на земле, и, не раздумывая, предлагаете помощь.

– Это только слова.

Ничего для его сына я сделать не мог, и сам прекрасно понимал это. Люди всегда произносят слишком много любезных фраз. И, не успев как следует подумать, я продолжил:

– Алекс, а почему ты не привезешь семью в Вашингтон? Поживи у нас немного. – («Что я делаю? Ему нужно время, чтобы побыть с ними одному, восстановить прежние отношения».) – Можешь остановиться в коттедже, если тебе будет так удобнее.

Он расцвел.

– Я спрошу Мойру. – Потом, после паузы, добавил:

– Все эти годы я так ценил вашу дружбу. Вы не можете себе представить, как ценил. И все же я по-прежнему буду называть вас «сэр».

Я оторвался от созерцания пейзажей за окном. Медленно, словно по ее собственной воле, моя ладонь легла на его руку.

– Думаю, ты мог бы съездить домой к Мойре. Мы шли по дорожке, в тени башен ООН.

– После вашей встречи с епископом Сэйтором.

– У меня здесь есть Джеренс, Карлотти и Витрек и с ними целый боевой эскадрон. Глянь-ка на них! – За нами, впереди, по бокам человек двадцать пять секьюрити окружали нас плотным кольцом.

– Я могу остаться дома, сэр, – напрямик сказал Чарли. – Если вы хотите, чтобы я…

– Я был не прав, – произнес я предельно вежливо. Лицо Алекса превратилось в каменную маску:

– Хочу увидеться с вами после этой встречи.

Я кивнул, зная, какого результата он опасается. Несомненно, судилище будет коротким. И на этот раз у меня не останется иного выхода, как встретиться лицом к лицу с журналистами, которые собрались у входа в мой офис. Объявленное мне патриархами недоверие будет новостью номер один во всем мире. Подозреваю, что многие даже в моей супранационалистической партии будут рады. Слишком долго я там многим мешал, стоял на дороге у их амбиций.

Мы начали подниматься. Возможно, следует позволить врачам заняться моими коленями. Годы скоро возьмут свое. Терпеть эту боль дальше нет никакого смысла.

Я мрачно кивнул репортерам.

– Сэр? – Алекс приостановился и придержал массивные двери, чтобы дать мне пройти первым. Мы вошли в роскошно отделанный холл. – Вы можете потянуть время, я знаю.

Я остановился и прислонился спиной к мраморной колонне:

– Я не буду лавировать.

А если увижу старого Сэйтора в моем кресле, то выкину его. Силой, ежели понадобится. Я крепко сжал свою трость.

– Возможно еще стратегическое отступление, – настойчиво проговорил Алекс. – Скажите, что вы благожелательно рассмотрите… черт, вы лучше меня знаете, как это оформить. Скажите, что вы будете…

Трах-х-х-х!

Алекс отлетел к противоположной стене и уменьшился в размере, словно я посмотрел на него в перевернутый бинокль. Меня сильно ударило в грудь. Я ловил ртом воздух, но не мог сделать вздоха. Пол подо мной накренился. Я схватился рукой за светильник и рухнул на пол, покатился к стене. Головой ударился о панель. Свет вокруг погас.

Мрак кромешный.

Пора подниматься. У меня много работы по дому, и отец будет недоволен. Я принялся искать свои ботинки.

– Не пытайтесь двигаться, сэр! – прозвучал голос откуда-то издалека.

Мои руки зашарили по кровати, как будто я хотел встать. Бок пронзило болью. Я попытался подвигать ступнями. Ноги не слушались. Лоб был залит кровью.

– Не двигайтесь, господин Генеральный секретарь! Как Марк Тилниц мог оказаться в доме отца? Почему он весь в крови? Я вытер лоб.

– Где эта проклятая «скорая помощь»? Я прислушался. Уши у меня заложило.

– Садится во дворе, – отозвался Джеренс Бранстэд, весь встрепанный.

– Приведите себя в порядок, кадет! – Но мой крик был едва слышен.

– Отойдите, все вы! Освободите для него место! Карен, сколько человек погибло?

Я заморгал, стараясь поймать окружающее в фокус. Мои пальцы осторожно коснулись бока, и я увидел, что они покраснели.

– Пока четыре.

– Отправьте первым на «скорой» Генсека.

– Медицинский вертолет вмещает троих…

– Вы слышали? Боже, где носилки?

– Они знают, что делают. Успокойтесь, мистер Тилниц.

– Черт, полегче! Если бы я защитил его так, как полагал…

– Марк… – Я с трудом вздохнул. – Что случилось?

– Вы ранены, сэр. Бомба.

Я рассмеялся и тут же закашлялся соленой кровью. «И они это допустили? Болваны, которые ничего не соображают в своем деле».

Донесся звук приближающихся шагов.

– Колонна ослабила взрывную волну. Пожалуйста, сэр, не пытайтесь разговаривать.

– Почему нет? Может, это последняя возможность.

– Не говорите так! – В его голосе звучало отчаяние. – Вы, идите сюда! Это Генеральный секретарь!

Надо мной склонились незнакомые люди.

– Ранен в бок. В нем нет никаких посторонних предметов? Наложите жгут. Сэр, что вы здесь чувствуете?

– О господи! – крикнул я. – Боже, прости, но так больно!

– Подвигайте пальцами, если можете. Я попробовал.

– А теперь ступнями. Я сделал попытку.

– Еще раз. – Пауза. – Не поднимайте его. Протяните под ним носилки. Осторожно, дюйм за дюймом. Сэр, вы потеряли много крови. Мы поставим капельницу.

– Скажите Арлине, что я… – Кажется, неприятностей и так слишком много. Она все равно узнает. Я закрыл глаза, позволив поглотить меня бездонной темноте.

5

Все было как в тумане. Какие-то люди наклонялись надо мной и задавали совершенно неуместные вопросы. Я засыпал, просыпался. Арлина неизменно сидела рядом, держа меня за руку.

Острая боль. Я застонал. Мне сделали укол. Я заснул.

Меня откуда-то везли…

– Где я? – В горле было так сухо, что я едва мог говорить. Я облизал губы.

Медсестра в белом халате повернулась от голографовизора, который помогал ей не спать.

– В госпитале Боланда, сэр. – Она поднесла чашку так, чтобы я смог сделать глоток. Никогда вода не казалась мне такой вкусной.

Я напряг память:

– Взорвалась бомба. – И вдруг меня охватила паника. – Марк Тилниц?

– Его пока нет. Поднимается на этаж. У нас у всех есть карточки с именами. – Она показала свою, приколотую к халату.

– Как долго я…

– Четыре дня.

– Есть на небе Господь. – Я попытался откинуть одеяло. Тут же что-то словно вонзилось мне в бок. – Меня ждет работа.

– Лежите спокойно, господин Генеральный секретарь. – Она что-то требовательно проговорила в мобильник.

– А где Бранстэд? Что с моим графиком встреч? – По одеялу змеились трубки. Некоторые были присоединены к моим венам. – Освободите меня.

– Подождите, сэр. Я позову врача.

Я попытался спустить одну ногу с кровати, но у меня ничего не получилось.

– Я привязан? Помогите мне встать. Дверь распахнулась.

– Он проснулся? Хорошо. Сэр, я – доктор Рэйнс. – Незнакомец был одет в белый халат, как и положено людям его профессии.

– Приветствую. Позвольте мне уйти отсюда.

– Лежите, мистер Сифорт. – Это был приказ, причем достаточно резкий, чтобы я приумолк. Мягко, но решительно доктор помог мне опуститься обратно на подушки. – Вы ранены.

– Насколько серьезно?

– Лоб у вас только рассечен, и контузия проходит. Слух почти полностью восстановился. Рана в боку закрыта кожезаменителем и зашита. Еще есть два сломанных ребра, но мы каждое утро сращиваем кости стимулятором роста.

– Так в чем же дело? – Мне надоело слушать его подробный рапорт.

Он откинул одеяла, обнажив мое тело и катетеры, прикрепленные к сосудам. Я вздрогнул.

– Господин Генеральный секретарь… – Его голос странно помягчел. – Подвигайте правой ногой.

– Что за чепуха…

У меня ничего не вышло. Я попробовал еще раз.

– А теперь левой.

Я даже застонал от напряжения. Он постучал по моей лодыжке.

– Чувствуете что-нибудь?

– Нет. – И вдруг меня прошиб пот.

– Имеет место… хм… травма спины. Мы сделали операцию, чтобы стабилизировать ваше состояние, соединить поврежденные спинные позвонки с-целью…

– Как долго будет идти лечение?

– Это неизлечимо, – произнес доктор Рэйнс. Меня начало рвать. Но ничего, кроме слюны, из меня не вышло: я не ел несколько дней. По спине пробежал холодок ужаса.

– Мистер Сифорт, надеяться можно. У нас есть процедуры, чтобы…

– Убирайтесь!

– Нейрохирургия – процесс долгий.

– Не хочу этого слышать. – Я заерзал что было сил, пытаясь освободить ноги.

– Мы поможем вам приспособиться…

Я сделал усилие, чтобы сесть, согнув колени. Но ног все равно не чувствовал. Начиная с бедер все онемело. Доктор Рэйнс схватил меня за руку:

– Так вы сделаете себе еще хуже.

– Дайте мне уйти!

– Сестра, двадцать кубиков алмонела, внутривенно.

– В чем дело? – Я отчаянно пытался освободиться.

– Это успокоительное.

– Нет! – Я ударил его по запястью. – Не усыпляйте меня!

Он схватил меня за предплечье и приготовился вонзить шприц.

– Марк! Марк, помоги!!

Дверь резко распахнулась. Вбежал мой начальник охраны с лазером наготове:

– Отойдите от него!

– Он нуждается в успокоительном.

– Бога ради, не позволь им сделать это! – Я попытался вырваться.

– Отойдите! – Лицо Марка приняло смертельно опасное выражение. Лоб его покрылся сетью глубоких морщин. Тилниц опустился на колено, подняв лазер.

Доктор Рэйнс поспешно встал. В коридоре послышались шаги.

– Уберите это. – Тилниц захлопнул двери прямо перед испуганными лицами двух дежурных.

– Он нуждается…

– Ну!

Доктор Рэйнс медленно опустил шприц:

– Этот человек – мой пациент.

– Он собирался… – Я постарался говорить твердо. – Убери его отсюда!

– Вам не нужно успокоительное, сэр?

Через «не могу» я постарался сказать как можно спокойнее:

– Нет, мне нужно, чтобы меня оставили одного.

– Так и будет сделано, господин Генеральный секретарь. – Марк вместе с доктором Рэйнсом и медсестрой пошли к дверям. – Я буду снаружи.

Уже на выходе я окликнул его.

– Долго ты тут дежуришь?

– Четыре дня.

– Я так и думал.

– Когда ухожу в ванную, меня заменяют Карен и Томми. Охрана находится двумя этажами ниже и выше. Вы в безопасности.

– Благодарю тебя. – Голос у меня задрожал. – Поспи хоть немного. Скажи Алексу, он посидит.

Марк приблизился к кровати и встал на колени, словно ребенок, который просит благословения у отца. Он коротко взглянул на меня и тут же отвел взор. Тем не менее голос его был твердым:

– Капитан Тамаров мертв.

Дикий крик эхом разнесся по холодным равнодушным коридорам. Только через некоторое время я осознал, что это мой вой.

– Как… когда…

– Бомба, сэр. Он ничего не успел почувствовать. Зато я чувствую это. Мои глаза остановились на двери.

Тилниц понял намек, мягко похлопал меня по плечу и вышел.

Снова и снова я бил руками по матрасу. Почему это не я, Господи? Он должен был жить!

Я подавил стон. Господь все еще играет со мной. Забрал моего лучшего друга, лишил меня возможности двигаться, приковал к постели, без всякой надежды на выздоровление. Жалкий старик. В открытом шкафу, рядом с одеждой, стояла моя отделанная серебром трость. Больше она мне не понадобится. Меня стало подташнивать.

Приди, ночь. Забери меня в свое лоно.

Не знаю, как долго я лежал, страдая. Наискосок через комнату мягко ворковал голографовизор. Он был настроен на программу новостей.

«…согласно последним сведениям из госпиталя Боланда…»

«…за любую информацию о том, где скрывается…»

«…источники в верхних эшелонах власти полагают, что речь идет о нескольких днях, хотя, по слухам, Генеральный секретарь будет прикован к постели несколько месяцев. С новостями был Фил Бансел из госпиталя Боланда. До новой встречи на нашем канале».

«Между тем исполняющий обязанности Генерального секретаря Валера утверждает, что есть небольшой прогресс в деле с Лигой экологического действия, которая объявила, что эта третья террористическая атака…»

Послышался негромкий щелчок. Через приоткрытую дверь проскользнула Арлина.

– Ты снова с нами. – Она подошла к кровати.

Я попробовал повернуться, но мне подчинялась только верхняя часть тела.

– Ник… – Она положила ладонь на мою руку. Я сильно вздрогнул, и ее глаза расширились. – Что, любовь моя?

Я освободил руку:

– Терпеть не могу жалости.

– Что в целом мире… – Она села, лицо ее было усталым.

– Всего лишь… Мне… – Я попытался отвернуться. – Не сейчас, Арлина. Пожалуйста… – Я молил Бога, чтобы она ушла, пока я не потерял контроль над собой.

– Ник, что бы ни случилось, мы пройдем через это. Я буду с тобой.

– Разве ты не видишь… – Мой голос стал наливаться яростью. – Арлина, если ты любишь меня, дай мне возможность побыть одному! Ради бога!

Когда я наконец поднял глаза, ее не было.

Целыми днями я лежал в постели, равнодушно смотря голографовизор. Пища, которую мне приносили, большей частью оставалась нетронутой. Я машинально отвечал на вопросы врачей, пытался шевелить членами, когда меня просили, позволял медперсоналу перекладывать меня в кресло на колесиках, когда надо было переменить постель.

Джеренс Бранстэд в очередной раз навестил меня, попытался говорить о делах, но я ни во что не хотел вникать:

– Это не имеет значения, Джер. Со мной все кончено.

– Что – все?

– Служба. Жизнь… – И я устало закрывал глаза.

– О, вы прошли такой долгий путь. – В его голосе появился некий оттенок презрения.

– Начиная с?.. – Я не мог позволить ему спровоцировать меня.

– Начиная с «Виктории», унылый сукин сын.

То есть с корабля, на котором мы десятилетия назад возвращались с Надежды.

– Как ты смеешь… – пораженный, крикнул я.

– Да, как я смею! Мне известна вся ваша подноготная. – Джеренс бросил свой голографовизор на кровать, едва не попав мне по ногам.

– Убирайся!

– Охотно! – Он двинулся к дверям.

– И забери свой долбаный голограф!

Джеренс вернулся, взял его с одеяла. Я схватил Бранстэда за запястье:

– Что ты имел в виду, говоря о «Виктории»?

– Я тогда не ради Флота завязал с наркотой. А ради вас.

Я покраснел:

– Знаю.

Все эти годы мы никогда не говорили, каких неимоверных усилий стоило ему отказаться от своего пагубного пристрастия.

– Я страстно желал походить на вас. Вы никогда не сдаетесь. Как бы плохо ни ложились карты, вы продолжаете игру. – Он поймал мой взгляд. – И вы всегда побеждаете.

– Благодарю. – Мой голос звучал грубовато.

– Так было до сих пор.

– Мне больше незачем жить.

– Я чувствовал то же самое. – Он по уши втянулся в наркотики, не думая о том какие разрушительные последствия это могло для него иметь.

– Ты еще мальчишка, у тебя вся жизнь впереди…

– Трус! – Его глаза засверкали. Он показал пальцем на окно. – Если б они только знали.

– Кто?

– Никто вам не говорил? – вскинул он бровь.

– Скажи мне, в чем дело, черт подери! – Я изрек богохульство, но сейчас мне было не до этого.

Джеренс подошел к двери, распахнул ее:

– Марк, Карен, помогите мне. – Он открыл тумбочку рядом с кроватью. – Причешитесь.

– Зачем?

– Причешитесь! – Я смиренно подчинился. Такого Джеренса мне еще не приходилось видеть. – Помогите его поднять.

Он подкатил к кровати огромное кресло на колесиках.

– Куда мы его повезем? – Тилниц встал у моей руки.

– К окну. – Они совместными усилиями пересадили меня в кресло.

Джеренс раздвинул занавески.

– Выгляните, вы, себялюбивый ублюдок.

– Ну-ну, полегче, – холодно заметил Марк.

– Заткнись. Смотрите, черт вас возьми.

Я глянул вниз. Моя палата была на пятом этаже госпиталя, в районе бывших городских трущоб. Двенадцать лет назад лазеры с орбитальной станции сожгли дома, прошлись по улицам, и тысячи людей нашли здесь свою смерть. Сейчас это был смешанный район, бизнесмены и иммигранты среднего класса все больше населяли его, предвещая будущее возрождение города.

У меня перехватило дыхание. На улице, у ворот госпиталя, толпились сотни – нет, тысячи людей. Некоторые были в пестрых одеждах разных племен, остальные – просто в летних костюмах. Многие держали плакаты, которые на таком расстоянии не представлялось возможным разглядеть.

Кто-то показал рукой в нашу сторону. Послышались голоса. Скоро все смотрели наверх. Гул перешел в рев.

– Помашите им.

– Увезите меня назад.

– Помашите. Вы обязаны сделать это для них. Я взмахнул рукой.

– И сколько они здесь…

– Всю неделю. С каждым днем все больше.

Я махнул еще раз, попытался что-то приветственно крикнуть, а на сердце у меня было гадко и тоскливо.

– Положите меня на кровать.

– Сэр, настало время вам подумать…

– Немедленно! – велел я тоном, не допускавшим возражений.

Как будто воздух вышел из воздушного шарика. Так и Джеренс весь поник, послушно подкатил кресло к кровати. Я схватился за матрас. Марк помог мне перебраться на кровать.

Я взял свою ногу рукой и положил ее на другую, чтобы лучше видеть то, что происходит за спинкой кровати.

– До свидания.

Я не слышал, как они ушли.

Через некоторое время медсестра принесла ужин. Он остался нетронутым. Палата медленно погрузилась в темноту.

Раздался негромкий стук в дверь.

– Уберите. Я не голоден.

– Это я, па. – Филип закрыл за собой дверь, пододвинул кресло.

Я ничего не сказал.

– Я слышал, у тебя трудности. – Голос его был едва ли не веселым. Он застыл в ожидании ответа. – Я побуду здесь немного. Давай я тебе почитаю?

– Я не в том настроении, чтобы принимать гостей.

– Мне так и сказали.

– Пожалуйста, уйди.

– Нет, сэр.

Я сжал его руку, подтянул поближе, потом схватил за воротник:

– Делай, что тебе сказано.

– Не сегодня. – Он спокойно расцепил мои пальцы. – Пока не забыл, прошу прощения, что ушел тогда после банкета по поводу присуждения премии. Я… так расстроился.

– Благодарю. – Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более холодно.

Он оценивающе посмотрел на меня:

– Ты похудел. Поел бы супу.

– Проклятье! Филип, уйди, а не то я позову Тилница, и он тебя вышвырнет отсюда.

– Валяй. – Его тон выводил меня из себя. – Ему придется со мной повозиться.

– Марк!

Через мгновение дверь открылась.

– Мой отец хочет, чтобы вы вывели меня, сэр. Но я собираюсь сопротивляться. – Фити снял куртку и принял оборонительную стойку, которой когда-то выучила его мать.

– Господин Генеральный секретарь? – Тилниц беспомощно смотрел на нас.

Я ударил кулаком по кровати. Абсурд какой-то.

– Хватит, вы, оба.

– Вы хотите, чтобы я… – спросил Марк.

– Нет. – Я бессильно откинулся назад. – Пусть остается.

Почему мое сердце застучало чаще, сильнее? Тилниц вышел, покачав головой.

– Поешь супу. – Филип поднес ложку к моему рту.

– Я не ребенок.

Знаю, сэр. И потому хватит вести себя, словно ребенок.

Не переставая ворчать, я поел, удивляясь, насколько все же проголодался.

Потом Фити прочитал, что пишут «Весь мир на экране» и «Мир новостей». Я подремывал, опираясь спиной на подушки. Через некоторое время я спросил:

– А где мама?

– Дома, в нашей резиденции. – Он опустил глаза в пол.

– Я обидел ее.

– О да.

– Сожалею.

Он дотронулся до моей руки:

– Думаю, она все понимает.

– Это всего лишь… Филип, ты помнишь, как умирал мистер Чанг? – Тогда мы все делали вид, будто его прикончил сердечный приступ, но на самом-то деле это был паралич. – Он лежал на такой же вот убогой кровати, не в силах пошевелиться, и только глаза говорили о том, какие муки он испытывал.

– Ты не в таком состоянии, папа.

– Близко к тому.

Как я мог объяснить, чего боялся больше всего на свете? Когда доктор Рэйнс хотел меня подчинить, ему требовалось всего лишь взять меня за руку. Я не мог вырваться, не мог сопротивляться.

– Филип, я готов к концу.

Я мог достойно встретить смерть, моя встреча с Богом и так долго откладывалась, но пребывать настолько беспомощным…

– Тряпка! Нет, это недостаточно сильное выражение. Дерьмо!

– Фити! – скривился я. – Ты никогда не говорил на таком языке.

– Меня Джаред научил, – усмехнулся он.

– А, Джаред. – Я едва не задрожал при упоминании его любимого приятеля. Через мгновение спросил:

– Ну, и как он?

Корректировка гормонального дисбаланса освободила Джареда от дурных наклонностей, но я все еще не мог думать об этом лечении без содрогания. С другой стороны, в его случае иного выхода не было.

Фити не понимал, отчего я забеспокоился:

– Папа, я не гей, я нормальный человек.

Его последним увлечением была одна серьезная студентка-художница, так же очарованная Роденом, как и он. Она была очень симпатичная, но я никогда не относился к ней тепло.

– Понимаю, сын. – Моя ладонь переместилась и легла на его руку. Мне было стыдно за то, что ему пришлось из-за меня почувствовать.

– Я знаю, что он тебе не нравится.

Во время восстания беспризорников Джаред произвел настоящее опустошение в компьютерных сетях. Бесшабашность этого парня привела к гибели его отца – моего помощника и старого друга. Только влияние Робби Боланда спасло его от исправительной колонии, несмотря на его пятнадцатилетний возраст.

– Я никогда не говорил… Видишь ли… – Я вздохнул. – Передай ему от меня привет.

– Ты мог бы сделать это сам. Он здесь, внизу. – Фити больше ничего не сказал, но глаза его смотрели на меня выжидающе.

– Агх-х. – («Куда я только ввязываюсь?») – Не теперь. – Я не мог позволить этому дружку Филипа увидеть меня беспомощно распростертым на кровати. – Когда я встану с кровати.

– Как тебе угодно, папа.

Я нахмурился. Он натолкнул меня на одну мысль.

– А где Чарли Витрек? Он поможет.

Губы Филипа сжались.

– Я не видел Чарли после взрыва.

– Он не погиб?! – Это прозвучало как мольба. Обращенная не к Господу Богу, а к Филипу.

– Нет. Он ослеп. – Филип подкатил к кровати кресло-каталку.

– Ох, Чарли! – На несколько мгновений я забыл о своих отнявшихся ногах. – Где его палата? Отвезите меня туда.

– Они положили его в госпиталь Джонса Хопкинса, – мягко ответил Ф. Т. – Пододвинься к краю кровати… Мы съездим к нему в какой-нибудь другой день.

Карен и Марк помогли мне перебраться в кресло. Кто-то дал мне зеркало, и я согласился, что выгляжу, как черт. Медсестра, волнуясь, побрила меня. Я велел Фити принести мне рубашку вместо больничного халата. Кто-то повязал мне галстук. Я машинально его затянул.

Пока Ф. Т. ходил за Джаредом, я поправил одеяло у себя на ногах.

– Как я выгляжу?

– Как в прежние времена. – Марк Тилниц украдкой подавил зевок.

– Мои волосы хорошо лежат? В любом случае я не идиот. Я знаю, что мною манипулируют.

– Только не я, сэр. – Он открыл дверь. – Вы не желаете, чтобы Тенера внесли в список посетителей с постоянным допуском?

Это не имело никакого значения. Я не собирался торчать здесь долго.

– Только когда он будет с Филипом. – Помолчав немного, я спросил:

– А где Бранстэд?

– В Ротонде.

– В это время?

– Он сказал, что есть срочная работа. Что-нибудь еще?

– Позвони ему. – Внезапно мой голос сделался сиплым. – Попроси, чтобы он простил меня.

Дверь открылась.

– Здравствуйте, сэр, – немного взволнованно, как и следовало ожидать, произнес Джаред Тенер.

Я вытянул руку.

– Рад тебя видеть. – Если мои слова и прозвучали чересчур сердечно, этого никто не заметил.

Глаза Фити встретились с моими. Они светились благодарностью.

– Хорошо. Я готов увидеться с доктором Рэйнсом, – неохотно сказал я.

Я сидел на кресле с моторчиком, обложенный подушками, так что мои руки оставались свободными. Раньше я и не подозревал, как важно для устойчивого сидения, чтобы мускулы хотя бы одной ноги были работоспособны. И теперь такие уроки давались мне с большим трудом, а порой были просто невыносимы.

Фити вышел, чтобы передать мои слова медсестре. После первого визита в госпиталь он остановился в Нью-Йорке, поселился у Робби Боланда. Мое предложение заняться своими делами он пропустил мимо ушей, и я был несказанно этому рад.

Арлина оставалась в Вашингтоне. По телефону она поговорила со мной сердечно, но тем не менее сказала, что ждет меня дома. Я понимал, что мне придется заслужить ее прощение. Я был исполнен решимости сделать все, что для этого потребуется. Для начала послал ей записку с пространными извинениями.

Я нетерпеливо заерзал, но доктор Рэйнс появился лишь через несколько мгновений. С ним были еще трое врачей, с одним из которых мы уже встречались.

Рэйнс представил мне своих коллег. Это были рентгенолог, еще один невропатолог и доктор Кнорр, специалист по космической медицине. Рэйнс осторожно меня осмотрел.

– Ну как? – ледяным тоном спросил я. – Какие новости?

Он откашлялся и сказал:

– Господин Генеральный секретарь, у вас частичный разрыв спинного мозга в районе двенадцатого позвонка, в результате чего наступил паралич нижних конечностей, но…

– Есть ли какие-нибудь новости?

– По правде говоря, немного. Во-первых, если вам это что-то говорит, парализованы ноги только ниже бедер. Осколок бомбы ударил вас наподобие шрапнели, но не перерубил полностью спинной мозг. Поэтому небольшая чувствительность в бедрах и паху сохранилась. По этой причине вы не страдаете недержанием.

Если бы такое было, я бы немедленно по собственной воле предстал пред Господом Богом. Моя жизнь не так дорого стоила, чтобы вынести такое унижение.

– …И вы не стали импотентом.

– Давайте дальше.

– Слушай, папа.

– Из-за осколка…

– Скажите же, что! – Я проигнорировал тихий укор Фити. Не хватало мне еще слушаться мальчишку, которого я вырастил.

– У вас потеряна чувствительность в ногах. Вы не можете ходить.

– Я это знаю. Будет ли какое-нибудь улучшение? – Я старался говорить непринужденно, но задержал дыхание, и это меня выдало.

– Нет. Нервы слишком повреждены, чтобы было возможно вылечить. Я могу показать вам, где. – Он подошел к голографовизору, набрал номер моего дела. – Здесь, немного ниже грудной клетки. Посмотрите, где…

– Я полагаюсь на вас. – Господи, прибери этих проклятых террористов-экологистов в самое пекло.

Его коллега доктор Кнорр пододвинул кресло и наклонился ко мне.

– Господин Генеральный секретарь, лечение невозможно, но какая-то надежда есть. Совсем небольшая, уверяю вас. Вы слышали что-нибудь о процедурах Дженили? Нет? Так вот, иногда нервные пучки могут воспроизводиться путем клеточного деления. В некоторых случаях удается вставить вновь сформировавшиеся нервные пучки, куда необходимо, и таким образом восстановить чувствительность конечностей.

Мое сердце подпрыгнуло:

– В некоторых случаях?

– Именно таким может оказаться и ваш.

– Сделайте это.

Что угодно, только избавиться от этого ненавистного кресла!

– Это не так просто. Во-первых, надо подождать, пока не останется никаких последствий травмы. Тогда…

– Как долго?

– Месяцы. – Он увидел отчаяние в моих глазах. – Ну, несколько недель в любом случае. Нервные пучки раздулись, рецепторы все еще мертвы. Когда с этим все будет в порядке, то в определенной ситуации…

Меня снова осмотрели.

– Если рана не очень большая, можно прибегнуть к хирургическому вмешательству. Такие операции часто приводят к восстановлению чувствительности и двигательных функций. Эта технология была разработана и опробована в годы войн с космическими рыбами, когда требовалось поставить на ноги многих раненых. Когда бомбы попадали в здания-муравейники, результат был равносилен взрыву подземных мин. Врачи оказывали помощь пострадавшим на месте, а потом тех на шаттлах отвозили на Землю.

Доктор Дженили и его коллеги опробовали новый метод на безнадежных больных, и результаты были обнадеживающими. Они усовершенствовали свою технологию, стремясь ускорить восстановление нервных пучков. Уже составили списки наиболее подходящих кандидатов для таких операций.

– И я могу стать одним из них? – Мой пульс заметно участился.

– Есть такая возможность. Но мы сами ничего не можем сказать. Хотя шанс есть.

Я бросил на Фити смятенный взгляд.

Открытие Дженили пробудило новый интерес к нейрохирургии. Врачи по всей земле пытались повторить то, что делал он. Однако безрезультатно.

Он между тем продолжал успешно работать на Лунаполисе. Причина наконец выяснилась. Нервные пучки восстанавливались только при тяготении, не превышавшем одной трети земного. В обычных условиях вживленные нервы умирали.

– А что бывает потом? Пациенты могут отправляться домой?

– Да, после полного восстановления. В разговор вмешался доктор Рэйнс:

– Поймите, мы делаем все, что в наших силах. Но может статься, что вы и не попадете в этот список. Если же результат будет положительным, период после операции окажется критическим. Несколько недель постельного режима. Ни малейшего движения. Любое растяжение… – Он покачал головой.

– Отлично. – Я смогу скоро вернуться к общественной жизни, и, если они сделают операцию, я приложу все силы для восстановления. – А как скоро я смогу покинуть госпиталь?

– Вы же сопротивляетесь физиотерапевтическим процедурам. Нам необходимо…

– Отвечайте на вопрос моего отца. – Фити произнес это негромко, но голосом, в котором звучала сталь. Так, помню, когда-то говорили сержанты с кадетами. И те стремглав мчались выполнять приказание.

– Через несколько дней. Но вы будете прикованы к своему креслу и обязаны будете делать ежедневные…

– Прекрасно. – Я взмахом руки отослал их прочь. Я или добьюсь операции у Дженили, или убью себя и отправлюсь в ад. – Присылайте вашего терапевта.

Два дня прошли в томительном ожидании. Я учился перебираться с кровати на кресло и обратно. Оказалось, что кресло с моторчиком – очень громоздкое и неудобное устройство. Под сиденьем были установлены батареи Вальдеса, теледатчики – спереди и сзади, микрофон – под одним подлокотником и ручка управления – под другим. Обшивка была напичкана разной электроникой. Кресло двигалось туда, куда я скажу. Самый настоящий компьютер на колесиках, ни больше ни меньше.

Все же это был не корабельный комп, и мне пришлось поучиться с ним обращаться. Конечно, в него заложили специальную программу общения. Комп говорил мне:

– Скажите какое-нибудь предложение, пожалуйста.

– Какое?

– Любое.

– Меня зовут Ник Сифорт.

– Еще.

– Я родился… чушь собачья!

– База-справка вас не поняла. Скажите несколько предложений, пожалуйста.

– Что я могу… ладно… Я, Николас Эвин Сифорт, клянусь своей бессмертной душой хранить и защищать Устав Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций, быть лояльным и подчиняться всем условиям принятия меня в Военно-Космические Силы Объединенных Наций и повиноваться всем законным приказам и распоряжениям, и да поможет мне Господь Всемогущий.

Последовала долгая пауза.

– Синтаксис воспринят. Языковые особенности усвоены.

– Что это, черт побери, значит?

– Это означает, что я вас понял. Ожидаю ввода информации…

Я учился одеваться, ухаживать за собой, овладевал всякими хитростями, о которых обычный человек не имеет никакого представления. Ночами мне виделись сны о том, как я скачу, обгоняя ветер, хотя в прежней жизни больные колени уже много лет позволяли мне лишь ковылять.

День ото дня я все больше понимал, что жизнь продолжается. Я позвонил в Балтимор Чарли Витреку. По телефону он говорил легко и радостно, хотя только Господу Богу было ведомо, чего это стоило моему гардемарину. Он сказал, что трансплантация возможна, надо только подождать подходящего случая.

Через некоторое время я обнаружил, что уже предвкушаю возвращение домой. Я позвонил Мойре Тамаровой и спросил, не могу ли как-то облегчить горечь утраты. Но помочь ей ничем было нельзя. Повинуясь внезапному импульсу, я пригласил ее, как раньше Алекса, с детьми в Вашингтон. Она равнодушно согласилась, хотя дату приезда мы не согласовали.

После трех недель пребывания в госпитале я почувствовал беспокойство и устроил продолжительное деловое совещание. Бранстэд, Тилниц, Филип, Карен Барнс и генерал Доннер, специалист службы безопасности, встретились со мной в отдельной комнате.

Я спросил:

– Патриархи сделали то, что намеревались? После памятной встречи с представителями Господа Бога на земле, когда я вел себя так вызывающе, прошло уже несколько недель. Я полагал, что Марк и Бранстэд скрывают от меня какие-то детали.

– Есть несколько плохих новостей, – мрачно вымолвил Джеренс и посмотрел на Марка.

– Сэйтор не призывал к отлучению от церкви? – Если все меня бросят, Арлина все равно останется рядом, хотя я не был уверен, что это не подвергнет риску ее бессмертную душу.

– Не совсем. – Он протянул мне чип «Всего мира на экране».

Я вставил его в свой голографовизор.

– Боже!

Старейшина, от лица всех патриархов, возмущался бомбардировкой Ротонды и высказывал полную поддержку моей администрации. Однако его стенания были подчеркнуто, почти вызывающе небрежными.

– Что все это значит?

– Заявление о том, что теперь вы уже не будете поддерживать терроризм. И Сэйтор уже видел толпы людей, – сардонически добавил Бранстэд.

– Я… что?

– Собственно, особенных толп снаружи, разумеется, не было. Но мы засыпаны письмами. Я усадил Уоррена отвечать на е-мэйлы, но это будет продолжаться еще месяцы. – Уоррен был нашим главным компьютерщиком, обладавшим к тому же эпистолярным даром. – Все началось после банкета по поводу премии Бона Уолтерса, а после бомбежки… ваш рейтинг никогда не был столь высок. – Он лучезарно улыбнулся, и его изможденное лицо просветлело.

Я тяжело опустил кулак на стол:

– Алекс погиб, и с ним вместе – три отличных парня. Еще шестеро тяжело ранены. И все это – чтобы заполучить уважение этих болванов. И теперь паясничать над мертвыми! Это кощунство!

Бранстэд, сидевший напротив меня, вскочил и угрожающе подался вперед, опираясь растопыренными пальцами о деревянную поверхность стола:

– Не называйте их болванами, господин Генеральный секретарь! Я с этим не согласен. Они уважают вас. Некоторые даже любят. Вы должны хотя бы уважать их чувства.

– Что ж… Ну… – сглотнул я слюну. Пришлось пойти на попятную.

Все молчали.

Что ж, мне оставалось только работать. Возможно, на больничной койке в Лунаполисе. Мысли у меня путались. Если я останусь в своей должности, то мы должны работать.

– А что выяснилось насчет этих экологистов? – спросил я у Тилница.

– По-прежнему нет никаких следов сержанта Академии Букера. По бомбежке – тоже ни одной зацепки.

– Марк, это же Ротонда. Как могли террористы незаметно пронести бомбу на столь тщательно охраняемую территорию?

– Я все понимаю, сэр. Мы допросили всех секьюрити, но ничего не нашли. Валера хочет объявить чрезвычайное положение, чтобы приостановить действие Закона о защите прав обвиняемых.

Это позволило бы вести допросы с помощью детектора лжи даже без доказательств вины. Я облизнул губы. А почему бы и нет? Одного ужасного убийства кадетов было для этого вполне достаточно – но когда «зеленые» взорвали бомбу на территории самой администрации ООН…

– Не надо бы этого делать, сэр, – заметил Бранстэд. Я вскинул брови.

– Если террористы принудят правительство к ограничению гражданских свобод, – продолжал Джеренс, – они только выиграют.

– Ты так хорошо в этом разбираешься? – скептически отозвался я. – Уже много поколений, начиная с Мятежных веков и включая Эру Законов, мы ничего не слышали о гражданском неповиновении и терроризме.

– На Надежде имелись диссиденты, когда я был еще мальчиком.

Я покраснел. В этой дальней колонии я, чтобы подавить восстание, без всяких проволочек отменил гражданские свободы.

– Какая информация у нас на самом деле есть?

Генерал Доннер приподнялся:

– Это была старая пластиковая бомба. Мы пытаемся выяснить химический состав взрывчатки. Все это есть в моем докладе…

– Который я пока не прочитал. Был ли я мишенью?

– Судя по их официальным заявлениям – да.

– Почему же такая маленькая бомба? Не ракета – по такому-то случаю? Или… – Я вовремя прикусил язык. Чуть было не брякнул «атомная бомба», но всякий должен следить за своими словами. После белфастской ядерной трагедии даже предположение об использовании атомного оружия расценивалось как государственная измена.

– Полагаю, причина в сложности доступа на территорию ООН.

– Генерал Доннер? – вставил Филип, явно испытывая неловкость. – Если отец переедет домой…

– Да?

– Вы сможете его защитить?

– Погодите-ка минутку… – проворчал я.

– Конечно, – согласился Доннер. Марк Тилниц хлопнул ладонью по столу:

– Мы за это отвечаем!

– Уже наотвечались. Хорошо, что он еще…

– Мы не допустили никакой ошибки! – набросилась на них обоих Карен Варне. – Но нам повезло, что вы остались живы, господин Генеральный секретарь. Пора вам принять крутые меры. Присоединитесь к заявлению Валера. Пусть Доннер арестует лидеров «зеленых». Только показав всему миру, что мы не склоним голову перед…

– Чепуха! – воскликнул Бранстэд.

– Вы не можете…

– Законодательство не позволяет…

– Хватит!! – возвысил голос я. Они подчинились. – Карен, я не позволю «зеленым» заставить меня ступить на путь репрессий. Это будет им только на руку.

– Но…

– Вопрос закрыт.

– Я так и не получил ответа, – извиняющимся тоном произнес Фити. – Вы сможете защитить отца? «Зеленые» оба раза нападали на него в вашем присутствии.

– Действительно, сэр… – Марк Тилниц выглядел смущенным. – Теперь, когда вы меньше передвигаетесь, их задача стала заметно легче. Обычно у вас есть… была… привычка к внезапным переездам.

Я вскипел от ярости. Фити схватил меня за руку, но я высвободился. Марк считает, что мой паралич будет прогрессировать, да? Я ему устрою. Отправлю молотить кулаками в Сенегале. Нет, Эритрея еще дальше.

Но я тут же стал себя успокаивать, пока не разругался с еще одной компанией своих друзей.

– Принесите мне кофе, – буркнул я спустя пару мгновений.

Фити бросился выполнять просьбу.

– Благодарю вас. – Досада во мне все же осталась. – Чарли теперь не помощник. Мне нужен гардемарин, который будет все делать вместо него.

– Я собирался попросить Адмиралтейство найти кого-нибудь, но закрутился с делами, – сказал Бранстэд.

Я вспыхнул. Мой неуместный отказ заниматься государственными делами добавил ему забот.

– А я и не подумал, па. – Фити остановился в дверях. – Я сам этим займусь. Джеренс, дай-ка мне список кандидатов. Пусть этот кадет из «зеленых» покрутится, послужит немного. Пусть увидит, к каким ужасным последствиям ведет их политика.

– Сэр? – Джеренс выглядел смущенным.

– Я говорю о кадете, а не о тебе. О, тебя же там не было! Биван или как там его. Нет, Бевин, из Академии. Скажите Хазену, что у меня к нему важное дело.

– Господин Генеральный секретарь, вы уверены?..

– Вполне. – Я удовлетворенно улыбнулся. Мальчишка должен получить урок. Пусть узнает, чем кончаются их экологические завихрения.

– Когда вас отпустят из госпиталя, сэр? – спросил Марк.

– Завтра.

Больше я не мог ждать. Арлина не ответила на мою записку.

6

– Папа, ты уверен, что хочешь это сделать? – Филип выглянул из-за кулис на собравшихся в конференц-зале госпиталя журналистов.

– Не хочу, но должен. – Я затянул галстук, поправил куртку.

Встреча с представителями масс-медиа должна была, как и обычно, стать кошмаром. Бранстэд предполагал, что они следят за мной, даже когда меня перевозят в машине «скорой помощи», и потом объявляют во всеуслышание о своих наблюдениях. Может, и стоило показывать людям мое беспомощное состояние постепенно, чтобы они не восприняли меня как пресмыкающееся.

Но я-то как раз и являлся пресмыкающимся. Предположить другое было бы ложью. Беспомощный инвалид, ограниченный в перемещении, ослабевший, с отказавшими ногами, больной, немощный… Для таких людей, как я, было придумано множество красивых медицинских терминов, но ни один из них не мог поднять меня с кресла. Я отчаянно мечтал о дне, когда освобожусь от этой каталки.

– Я готов.

По моему настоянию, я должен был сам выкатиться на сцену, без помощи компьютеризированного кресла. Пресмыкающееся еще не значит нахлебник. Я поймал неодобрительный взгляд начальника моей охраны.

– Ты же проверил это кресло, Марк.

– И мы будем стоять впереди, между вами и ими. Этого достаточно.

– В случае чего – перестреляй всех их. Мне это только доставит удовольствие.

На этом я покатил на сцену, маневрируя между рядами микрофонов и динамиков.

Замелькали вспышки, зажурчали голографокамеры, словно мир впервые получил возможность увидеть нового, только что избранного Генсека. На мгновение наступила тишина. Потом началась какофония.

– Мистер Сифорт, вы…

– Господин Генеральный секретарь!

– Вы можете ходить?

– Вы разместили…

– Господин Генеральный секретарь!

Так было всегда. Я просто немного подождал. Когда шум начал стихать, я показал на второй ряд:

– Слушаю вас, мистер Серлз?

– Сэр, можете ли вы что-то сказать по поводу Лиги экологического действия?

– Террористы, именующие себя Лигой экологического действия, будут задержаны и допрошены. Я полагаю, они будут казнены. – Меньшего наказания законодательство для таких случаев не предусматривало.

Я указал на другого журналиста.

– Правительству известно, кто они такие? Генерал Доннер хотел, чтобы я сказал, будто нам все известно, но это была полная ерунда.

– Пока нет, – честно ответил я.

– Сэр, ходят слухи, что вы собираетесь объявить военное положение. Значит ли это…

– Мы не будем этого делать, – произнес я, точно бичом ударил.

– Мистер Валера вчера сказал, что Закон о военном положении уже обсуждался.

Мой заместитель на посту Генсека всегда действовал слишком поспешно. Я твердо заявил:

– Этот закон не будет принят. – По залу пробежала волна удивленных возгласов. Я публично поставил ему подножку. Он и вся партия придут в дикую ярость. И у них будут основания не одобрять моего переизбрания.

– Означает ли это, что среди супранационалистов возникли разногласия?

Я немного замялся:

– Нет, это означает, что я все еще Генеральный секретарь.

По рядам прокатилась волна одобрительного смеха. Вдруг мне удалось завоевать доверие зала, и характер вопросов изменился.

– Когда вы выйдете из госпиталя?

– Сегодня.

Я кивнул корреспонденту «Всего мира на экране».

– Сэр, когда вы возобновите работу в Ротонде?

– Когда потребуется провести совещание, которое нельзя отменить. Я предпочитаю работать дома.

– Господин Генеральный секретарь, вы будете когда-нибудь ходить?

Я постарался посмотреть на все голографокамеры разом:

– Не знаю.

Стоявший неподалеку Бранстэд содрогнулся. Нет, так не годится. Надо ему быть больше политиком. А пока он лучше всего помнит о том, что служил во Флоте.

Я неохотно повернулся к пожилому журналисту из «Всего мира на экране».

– Мистер Канло? – Ему тоже была дана возможность задать вопрос.

– Сэр, что вы можете сказать по поводу обвинений, будто вы несете ответственность за гибель ваших помощников?

Непонятно почему у меня перехватило дыхание. Потом я понял, что этим вопросом он хотел загнать меня в тупик.

– Ничего не слышал о подобных обвинениях. А вы?

– Да.

– От репортеров в баре?

В зале послышались нервные смешки. Но Канло не терял почвы под ногами:

– Вы ответите на вопрос, сэр?

– Уточните ваши обвинения. За что я несу ответственность?

– Бомба была заложена в Ротонде. Разве Генеральный секретарь не отвечает за комплекс зданий ООН?

– Я отвечаю за все Объединенные Нации. – Я сделал паузу, чтобы унять в себе возмущение. Господи, как я ненавижу пресс-конференции! – Но это не значит, что вы можете предъявлять иск мне персонально, если решите присутствовать на заседании Генеральной Ассамблеи.

Зал взорвался смехом. Неужели я стал на склоне лет политиком? Небеса это запрещают.

– Я очень тяжело воспринял гибель пресс-секретаря Карлотти и офицера безопасности Бэйлса, как и моего лучшего друга капитана Тамарова и сотрудника службы связи Ван дер Борта. Но я не считаю себя за это ответственным.

Или все-таки считаю? Не охоться «зеленые» за мной, Алекс был бы сейчас дома, с Мойрой и детьми. А Чарли служил бы на горячо желанном корабле. Я поспешно нашел другую поднятую руку:

– Мистер Гир?

Канло продолжал стоять:

– А что вы скажете по поводу призывов уйти в отставку?

– Я сделаю это, если люди потребуют.

Или патриархи. Меня под курткой прошиб пот. Я посмотрел в сторону, где за кулисами, невидимый из зала, Фити показывал журналистам кукиш. И тут же хладнокровие ко мне вернулось:

– Мистер Гир?

– Какие меры вы принимаете для поимки террористов?

– Мы анализируем их письма, просеиваем информацию, чтобы найти какие-то зацепки, проверяем, кто имел доступ в Ротонду, опрашиваем свидетелей. Мы ищем сотрудничества, – я едва удержался, чтобы не скривить губы, – с легальными экологическими группами, рассчитывая выявить среди них фанатиков, которые могли пойти на этот беспрецедентный акт.

Насколько можно было судить, все они были фанатиками, но я этого прессе не сказал. Пока не сказал.

– Господин Генеральный секретарь, делаете ли вы…

– Я не закончил. Я призываю всех граждан, где бы они ни находились, прийти нам на помощь. Напасть на Организацию Объединенных Наций, на правительство, действующее от имени Господа Бога, значит оскорбить самого Господа. – Мой голос задрожал. – Это больше, чем государственная измена. Для обозначения этого деяния нет слов. «Есть силы, которым отдает распоряжения сам Господь. И если против этих сил выступят какие-то люди, то они выступят против воли Господа. И будут прокляты Господом». Я прошу помощи у всех, кто располагает какой-то полезной информацией. Святым именем Господа Всемогущего, если вас заботит ваша бессмертная душа, я молю вас сказать свое слово, чтобы избежать адского огня.

В зале стояла гробовая тишина. Я развернул свое кресло и выкатился со сцены.

Фити встретил меня за кулисами, его глаза блестели. Не говоря ни слова, он наклонился и поцеловал меня в Щеку.

– Сынок, отвези меня домой.

– Подождите, сэр. Еще несколько минут. – Марк Тилниц выразительно поднял руку.

– А теперь в чем дело? – Мое кресло было у самых Дверей госпиталя.

– Здесь кругом много людей. Это небезопасно. Карен устраивает кордоны.

– Чего они хотят?

– Увидеть тебя, – ласково похлопал меня по плечу Фити.

– Зачем?

Глупый вопрос. Толпы людей охотятся за мной повсюду. Именно по этой причине мою резиденцию пришлось окружить высокими стенами. С тех самых пор, как я привел «Гибернию» домой… я все время пытаюсь от них спрятаться.

Но сейчас-то мне надо на них посмотреть.

– Откройте двери, – прорычал я.

– Только не сейчас, – покачал головой Марк.

– Немедленно. – Я покатился к дверям, – Дайте им возможность меня увидеть.

– Папа!

– Все в порядке, Филип. Вперед, кресло! – Прежде чем они успели меня остановить, я толкнул дверь и выкатился в темноту впереди.

Карен и ее помощники скакнули ко мне через газон:

– Господин Генеральный секретарь!..

Раздались крики. Толпа ринулась вперед, сметая все барьеры. Мои секьюрити, с лазерами наготове, окружили меня, повернувшись лицом к приближающимся людям.

– Не стрелять! – рявкнул я Карен. – Держитесь! – В отчаянии я катнул кресло на цепь моих охранников. – Вперед, кресло! На улицу!

Я боялся оглянуться назад. Карен и Марк с ужасом! на лице последовали за мной, их помощники трусили сзади.

Чтобы остановиться, я быстро развернулся. Вокруг! замелькало множество ладоней. Кто-то разводил руки, преграждая путь ко мне:

– Дайте ему воздуху!

Я вцепился в подлокотники:

– Все в порядке. Спасибо вам за то, что пришли.

– Господин Генеральный секретарь…

– Мы молимся за…

– Я всю свою жизнь ждал… – Рука человека вытянулась вперед и тут же спряталась.

Я протянул ему свою руку, и он пожал ее.

– Я в порядке. Спасибо вам.

– Я так сожалею, что они…

– Идите с богом. – Я пожал чье-то запястье. У пожилого человека блеснули слезы на глазах.

Марк врезался в здорового парня, наклонившегося было надо мной, и оттеснил его.

– Нет! – возвысил я голос, чтобы меня услышала охрана. – Окружите меня, если это необходимо, но оставьте свободный промежуток. Пусть проходят по несколько человек за раз. – Я поправил одеяло на своих беспомощных коленях. – Благодарю вас. Со мной все в порядке.

Я пожимал тянувшиеся ко мне со всех сторон руки:

– Спасибо, что пришли, ребята.

Медленно, рассыпая проклятия, кипя от ярости, мои секьюрити навели порядок и устроили нечто вроде церемонии. Слова передавались по цепочке людей, и сформировалась очередь – поначалу нетерпеливая, но потом, когда все узнали, что я остаюсь, подуспокоившаяся.

Больше двух часов я провел в толпе потных людей, пока не пожал последнюю руку и не похлопал по последнему плечу.

Усталый, я разминал пальцы.

Ф. Т. посматривал на меня сверху вниз с уважением, к которому добавлялось еще какое-то чувство.

– В чем дело, сын?

– Это как если бы… Ты слышал о королевском прикосновении?

– Я не исцелял этих бедных людей.

– Может, незаметно для себя.

– Как у Генсека у вас нет больше других дел, как показывать себя людям, – устало проворчал Марк.

– Как у Генсека у меня есть дело до всего.

В моей резиденции все было предельно знакомым, но каким-то странным. Простое дело – вроде подъема по ступенькам в мою спальню – сделалось невероятно сложным мероприятием. Мне все это жутко надоедало, и я был уверен, что ни одна сила на земле не заставила бы меня всю жизнь провести в этом проклятом кресле.

Однако мало-помалу я научился со всем этим справляться, открывать-закрывать двери. Иногда позволял «умному» креслу самому делать свою работу, а порой, из упрямства, по собственному усмотрению прокладывал маршруты по дому. Кое-где мы переставили мебель, чтобы освободить для меня проходы.

Мое тело, казалось, выздоравливало – кроме позвоночника. Тупая боль в спине делала меня раздражительным, но я старался не брюзжать. Скоро она утихнет, говорили мне, а я покамест глотал пилюли, хотя когда-то поклялся вообще их не принимать.

Арлина первое время держалась напряженно.

– А разве ты не выстраивал стену, сквозь которую я не могла бы проникнуть?

– Я уже слышал это от тебя у Дерека. – Я сделал паузу. – Дорогая, там, в госпитале, когда я понял, что парализован, я был немного не в себе. Я искренне сожалею о сказанном.

– Я хотела дать тебе время все обдумать. Чтобы ты мог зализать раны в одиночестве. – Она помолчала. – Но мне было больно. Ты прогнал меня, когда я хотела тебе помочь.

– Можешь ты простить меня?

Не сразу, но ее ладонь легла на мою руку.

Очень скоро я понял, что уют, которым Арлина меня окружает, – лучший ее подарок для меня. Я немного расслабился, стал постанывать и бормотать во время приступов боли, пока не заметил, что она непроизвольно потирает себе спину. После этого я стал скрывать свой дискомфорт, и ей как будто стало легче.

Чувство облегчения после возвращения домой было недолгим. Я страстно желал выздоровления и напряженно работал с двумя терапевтами, которые приходили к нам каждый день. Марк Тилниц внимательно просмотрел архивы службы безопасности и отказывался выходить куда-либо, когда рядом со мной были врачи. Я решил, что надо бы как-то особенно его отблагодарить, и попросил Арлину приготовить какой-нибудь подходящий презент. И прежде, пока я не оказался в госпитале, Марк всего себя отдавал службе у меня. В последние же дни под глазами у него проступили темные круги, а взгляд сделался тревожным.

Я написал Мойре Тамаровой и повторил свое приглашение.

Филип бывал в нашей резиденции почти каждый день, приезжая из своей квартиры в Мэриленде. Мы наконец начали лучше понимать друг друга. Иногда он оставался пообедать…

– Нет, папа, это было в тот год, когда ты повредил колено.

Мы сидели в ярко освещенном углу кухни, все трое. Арлина отослала слуг, и мы в непривычно интимной обстановке поглощали лазанью, которую сами же и приготовили. Мне, ограниченному креслом, великодушно позволили нарезать и смешать овощи для салата.

– Дорогая, когда ты научила его стрелять? Еще раньше?

– Если Фити не ошибается, ему было пятнадцать… – Она пожала плечами. Филип очень хорошо помнил все даты в любом году. Он любил тренировать память, и эта его способность не удивляла.

– Ты вернулась домой, когда мне было тринадцать, мама. – Филип задумчиво посмотрел между нами. Мы с Арлиной ненадолго разошлись после восстания беспризорников.

– Мне не следовало этого делать? – вскинула брови Арлина.

Сознавая свой долг, сын коротко ее обнял. Она высвободилась и легонько толкнула его на сиденье.

– Двадцать четыре года, совсем взрослый человек… как бежит время.

– А ты бы предпочла, чтобы я снова стал ребенком?

– Нет, но… – Она задумалась. – Проклятье, заниматься воспитанием – забавное занятие. А теперь я тебе не нужна.

– Конечно, нужна. – Он попытался принять обиженный вид. – Разве я не отрываю тебя от дел? Разве не советуюсь с тобой?

– Да, мой милый. Но ты не нуждаешься во мне.

– Ну, извини. Я постараюсь быть нахлебником в большей степени. – Он пододвинул мне лазанью. – Если вам не нравится, что я вырос, сделайте еще ребенка.

Я фыркнул. Наконец-то Филип продемонстрировал, что он еще слишком молод, чтобы быть сухим прагматиком.

Я бросился заниматься запущенными государственными делами. Однажды, когда я корпел над громадным бюджетом Военно-Воздушных Сил ООН, в дверь тихонько постучали. Вздохнув, я отложил в сторону бумаги и потер спину:

– Да?

Строевым шагом вошел рыжеволосый гардемарин и замер по стойке «смирно». За ним проследовал одетый в серую униформу кадет.

– Гардемарин Тадеуш Ансельм прибыл, сэр! – Он отдал честь.

– Вольно.

Изящным движением он принял стойку «вольно» и заложил руки за спину.

– Кто вы… А-а… мистер Биван.

– Дэнил Бевин, сэр. – Голос юноши еще не установился на низком регистре.

Я проигнорировал кадета:

– Что привело вас сюда, мистер Ансельм?

– Я сопровождаю кадета, сэр!

– Отлично. Считайте, что вы свою задачу выполнили.

– Да, сэр. – Гардемарин замялся. – Могу я считать себя свободным?

– Что вам было приказано? – смягчился я.

– Вернуться на базу в Девон, как только буду свободен, сэр.

Если он такой же, как и все гардемарины, которых мне доводилось видеть – каким я и сам был в его возрасте, – он лелеет мечту побывать в другом городе.

– Отлично, но несколько дней вы не будете свободны У вас есть деньги на мелкие расходы?

– Нет, сэр.

У Хазена, судя по всему, было строго с бюджетными расходами. Что ж, это была моя собственная ошибка – когда-то я стал совать свой нос куда не следует.

Я вызвал охранника.

– Проводите гардемарина в гостевую комнату. Мистер Ансельм, мне необходимо ваше пребывание здесь в течение нескольких дней, на случай, – я принял сердитый вид, – если потребуется наказать кадета. – Если у Бенина есть хотя бы капля ума, он не воспримет это чересчур серьезно, в то же время кадетов полезно держать в некоторой неопределенности. – Однако каждый день до полуночи вы мне не понадобитесь. И вам не обязательно все это время находиться в резиденции.

– Да, сэр! – просиял Ансельм.

– Это все.

С академической вышколенностью гардемарин повернулся кругом и вышел строевым шагом.

– Кресло, повернись… о, не надо. – Я объехал вокруг стола, чтобы оказаться прямо перед Бевином. – Видите, что ваши друзья «зеленые» сделали со мной?

– Это не мои друзья!

– Ты хочешь, чтобы тебя выпороли? – взорвался я.

– Больше не хочу, сэр.

Тогда держи язык за зубами. – Я сделал паузу. – Что значит «больше»? Он покраснел:

– После вашего отъезда сержант меня наказал.

– За что?

– За споры… с вышестоящими лицами, – сказал он неохотно.

– Важно не то, что именно вы говорите, Бевин. – Мне следовало признать, что парень довольно храбр. – Важно, как вы говорите. – Нет необходимости устраивать ему разнос в нашу первую встречу. – Итак, расскажи мне о себе. Ты англичанин?

– Из Манчестера. – Он застенчиво улыбнулся.

– А я вырос в Кардиффе. – Впрочем, конечно, он это знал. Это все знали. – Из флотской семьи? – Многие в ВКС были офицерами в третьем поколении или больше.

– Отчего же, нет. – Парнишка выглядел озадаченным.

– Чем же тогда занимался твой отец? Или твоя мать?

– Вы настаиваете, сэр? – нерешительно промолвил он.

– Нет, – ответил я сердито. – Если ты не хочешь мне рассказывать…

– Мой отец – Эндрюс Бевин, из Совета по защите окружающей среды. Он заместитель мистера Уинстеда.

Я отпрянул назад:

– Тот самый Бевин? – Мне и раньше казалось, что, фамилия кадета очень мне знакома.

– Да, сэр.

– А почему ты не сказал мне этого? Проник в мой дом без…

– Я никогда не просил, чтобы меня сюда посылали! – Его лицо вспыхнуло. – Кроме того, я разговариваю с вами в первый раз после той нашей встречи.

Я постарался собраться с мыслями. Кадет тогда сказал, что он «зеленый». И что отец его тоже. Я выругался про себя. Конечно, надо будет отослать его обратно в Девон, я не могу держать здесь шпиона.

Я покраснел. «Ты что, хочешь моей отставки», – спросит Хазен. Он ведь тоже симпатизирует «зеленым». Но не каждый же из них с прибабахом.

– Он что, помощник Уинстеда? – Возможно, если держать Бевина подальше от секретных данных…

Голова мальчишки гордо поднялась:

– Первый вице-президент Совета по защите окружающей среды.

– Вице-президент…

– Да, сэр. Он начальник вашего сына Филипа. Если я отправлю назад кадета, это может плохо отразиться на судьбе Филипа. В замешательстве я искал выход из создавшейся ситуации. Отправить мальчишку, приказав никому не рассказывать, что… Позвонить Уинстеду, объяснить, что это решение не имеет ничего общего с…

Нет. Надо придумать лучший выход. Я глубоко вздохнул.

– Мистер Хаз… Начальник Академии объяснил вам, зачем вас сюда посылают?

– Нет, сэр. Сержант сказал, что вы хотели на меня посмотреть.

Я улыбнулся.

– Не совсем так. – Я рассказал о своем обычае набирать молодых помощников на Флоте. – Я продержу вас здесь всего несколько месяцев. Вы будете выпущены из Академии вместе со своими сокурсниками.

По крайней мере, с некоторыми из них. В Академии не было установленной даты выпуска. Кадеты покидали ее по мере готовности.

Бевин открыл было рот, но тут же снова его закрыл. Кадеты не задают вопросов офицерам.

Я вздохнул. Мне и правда требовалось выбрать гардемарина. Меня взяла досада.

– Пока вы здесь, вам разрешается говорить до того, как к вам обратились. Наказания за это не будет.

– Благодарю вас, сэр. Если вы не знаете моего прошлого, могу я спросить, почему вы выбрали меня?

– Я знал, что ты «зеленый». Хотел показать тебе, что сделали твои дружки. – Я грустно усмехнулся. Это, конечно, была не единственная причина. – Потому выбрал, что ты упорно стоял на своем тогда, в казарме. Не люблю тех, кто со всем соглашается.

Он с любопытством на меня посмотрел:

– Вы выбрали меня за то, за что сержант меня выпорол?

Такова жизнь.

– После того, как я все сделаю здесь, сэр…

– Ну? – В нетерпении я ударил рукой по столу.

– Как вы считаете… если я все хорошо выполню, могут меня послать на «Галактику», когда стану гардемарином?

– Да когда ж это кончится!

Наглости этого мальчишки просто не было предела. Служить на «Галактике» считалось величайшей наградой на Флоте. На ней были самые хорошие условия, современные приборы, самые мощные лазеры, наилучшим образом оборудованный капитанский мостик. Несомненно, все опытные гардемарины с других кораблей Солнечной системы мечтали на нее попасть.

– Пусть охранники покажут тебе твою комнату. Свободен! – прорычал я.

Он четко отсалютовал.

– Бевин! – Он остановился у двери. – Не надо… было бы лучше… Возможно, тебе не следует никому здесь говорить, что ты имеешь отношение к Эндрюсу Бевину. Некоторые ребята, которые у меня работают, могут это не правильно понять.

И отчего это я покрылся испариной?

– Слушаюсь, сэр. – И он вышел.

– На веранду, кресло. – Моторчик зажурчал. Я справился с дверью, помогая креслу выкатиться наружу.

В спине у меня стреляло. Я надеялся найти Арлину, рассказать ей о своем фиаско, но ее нигде не было видно. Я вернулся в кабинет и зарылся в свои чип-записи.

Позже я перебрался в гостиную. Арлина сидела, свернувшись калачиком, на диване и читала новости голографовизора. Это был «Весь мир на экране».

Я попробовал проложить себе путь между кушеткой и креслом. Бормоча под нос, я пытался отодвинуть кушетку и едва не свалился со своего сиденья. Я негромко выругался.

– Ух! – Я показал на препятствие.

– Да, Ники? – промурлыкала Арлина.

Ей было чертовски хорошо известно, что мне нужно. Тем не менее я робко спросил:

– Ты не могла бы мне помочь?

– Конечно. – Она передвинула кресло.

– Спасибо. – Я проехал. – Я тебя не совсем достал своими просьбами? – /В моем голосе звучала надежда. – Знаешь, ненавижу быть иждивенцем.

Уголки ее губ приподнялись:

– Это что, еще одно объяснение?

– Да, если это необходимо.

Она поцеловала зарастающий шрам у меня на лбу. Через мгновение я спросил:

– Что там вещает «Весь мир на экране»?

– О твоем политическом некрологе. – Она прокрутила текст к началу. – Говорят, что ты уйдешь в отставку в течение месяца.

– Кое-кому этого очень хочется.

– Ник… – Она вдруг сделалась серьезной. – Как долго ты будешь оставаться на службе?

– До тех пор, пока… – Я замолчал на полуслове. Действительно, когда? Каждый раз после выборов я думал, что это будет в последний раз, но мое второе пребывание в должности Генсека продолжалось уже двенадцать лет, и за это время три раза проводились выборы. Несмотря на мое отвращение к политике – а Джеренс утверждал, что именно из-за такой позиции, – избиратели оставляли супранационалистов у власти, а партия не отказывала мне в доверии. Я не знал точно, почему. Хотя, по мнению некоторых, я слишком часто назначал земельщиков на высокие посты.

Если епископ Сэйтор осуществит свою угрозу, вопрос о моей отставке может быть вот-вот поднят.

– Я не знаю. Каждый день маленькая частичка меня жаждет уйти. Особенно сейчас, когда я парализован. – Я помолчал. – Но, как я тебе уже говорил, так уж я создан, чтобы любить власть. Не достойно ли это презрения?

– Но ты же стараешься все делать хорошо?

– Да, конеч… хотя, нет, не вполне. Я назначаю на должности моих друзей, мало занимаюсь Флотом, при первой возможности прижимаю Патриотов Земли.

– Что же заслуживает презрения?

– Игнорирую пожелания моей партии. Я груб с Сенатом.

– Я все же жду ответа.

– Пренебрегаю законами, если это мне подходит.

– Но не ради собственной выгоды. Для общественной пользы.

– Кто я такой, чтобы это решать?

– А кому это следует делать?

– Обществу. Для того и существует демократия.

– Общество – это… собрание болванов. Я кисло улыбнулся:

– Джеренс говорил, чтобы я уважал их за любовь ко мне. А ты вот говоришь, что они болваны.

Ее улыбка была куда добрее моей.

– Может, мы оба правы, – молвила она.

Я наклонился, чтобы поцеловать жену, потерял равновесие и уткнулся ей в грудь.

– Вы перешли в наступление, господин моряк? – скорчила гримасу она.

Моя беспомощность дико меня взъярила. Сколько мне еще оставаться в таком состоянии?

– Дьявол…

Я взял себя в руки, но настроение у меня испортилось. Я установил ноги обратно на ступеньки, развернул проклятое кресло.

– Ник, что…

– На выход, кресло! – И я покатил в свой кабинет.

7

Филип перебрался жить домой. Два часа он перетаскивал вещи наверх, в свою прежнюю комнату, а потом сразу улетел обратно на службу. Я вдруг с подавленностью осознал, что все эти годы Фити работал в Совете по защите окружающей среды. Я никогда не бывал у него в офисе и даже не спрашивал о круге его обязанностей. Как должен был сын воспринимать это мое равнодушие? На самом ли деле я так бессердечен?

Я скользнул к себе в берлогу, чтобы остаться наедине со своими мыслями.

Я звал сына Фити – Ф. Т. – в честь Филипа Таера, героического молодого гардемарина, которого когда-то знал. В молодости мы с ним были очень близки.

Однажды, когда моему сыну было лет пять, я усадил его к себе на колени и показал голографические снимки моего отца и фермы под Кардиффом, на которой я вырос. Фити звал меня тогда «па». Своим детским голоском он серьезно спросил меня, не хотел ли бы я, чтобы он звал меня «отец» – как я своего батюшку.

«Если тебе так хочется», – сказал я. Таким образом, я остался «папой». «Отцом» он называл меня, когда хотел принять официальный тон.

С удивлением и восторгом я наблюдал за его взрослением. Доброжелательность Фити не знала границ, а ум вызывал изумление.

Он явился для меня незаслуженным подарком от Господа Бога.

Восстание беспризорников глубоко задело его – я никогда не мог понять, каким образом. Он не отдалился совсем, но стал задумчивым. По достижении тринадцати лет Филип связался с движением «зеленых» и так увлекся, что наконец, после ссор и взаимных обвинений, ушел из дома. Я был ранен в самое сердце, когда Фити залез в мои личные файлы в компьютере. Если я чему-то и надеялся его научить, то это абсолютной честности – и той чести, которая была у меня до моего падения.

Я надеялся, что сын будет лучше меня.

Наконец он возвратился домой, но моя радость при этом слегка приугасла оттого, что вместе с ним был Джаред Тенер. Я не мог отказать – это бы поставило под удар наше примирение.

Что ж, возможно, регулировка гормонального баланса стабилизировала нервную систему Тенера. Время покажет. По крайней мере, прежнего невыносимого юношеского гонора у него заметно поубавилось.

Что касается новых пришельцев и других изменений, то моя домашняя жизнь претерпела странные преобразования. Каждый вечер, к моей нескрываемой досаде, охранники поднимали мое тяжелое кресло по ступенькам наверх, в то время как я молился о том, чтобы ни один из них не поскользнулся. Я даже подумывал, не установить ли в доме лифт. На одной чаше весов была моя гордость, а на другой – возможность сломать еще и шею.

Дэнил Бевин быстро выучился делать все необходимое и всячески старался быть полезным. Держался он скромно.

Тадеуш Ансельм уже на второй вечер пребывания у нас приполз домой после полуночи, навыдумывав, будто он разговаривал со звездами. Арлина похихикала над его россказнями и пошла спать. Впрочем, проступок гардемарина не был столь серьезным, чтобы подниматься с кровати и учить его уму-разуму. Я решил заняться этим наутро, но бледное, дрожащее лицо юноши охладило весь мой пыл. Кое-какие уроки он уже преподал себе сам.

Кроме того, не моей обязанностью было заниматься его воспитанием. Все равно через пару дней его ждал Девон.

Между тем ежедневно у ограды стали собираться толпы народа. Я не понимал толком, чего они добиваются. Наверное, они приходили потому, что я был заметной фигурой в обществе. Будь я простым смертным, мое ранение наверняка бы так их не огорчало.

Свое кресло, столь мне необходимое, я без конца ругал почем свет. Усталый и раздраженный, я всецело погрузился в работу. К счастью, ее было много. Я изучал бюджеты, рассуживал споры колоний, боролся с последствиями затопления Голландии.

Главной проблемой было расселение беженцев, потому что почти вся страна уже оказалась под водой. Когда начало заливать водой Бангладеш, большинство ее жителей принял Пакистан – но у Нидерландов не было этнической сестры. До поры помогала Бельгия, но ее силы истощались, она приютила уже стольких, скольких могла выдержать ее слабая экономика.

Повсюду на земле прибрежные земли затоплялись как никогда в человеческой истории.

Голландцы как-то найдут себе пристанище – на земле непременно отыщутся дома для беженцев. Однако такое рассредоточение будет стоить им потери национальной самобытности. Их лидерам это не нравилось, и они отчаянно боролись за другое решение.

Я уже поставил голландцев в начало списка эмиграции на Константинию, самую молодую из наших колоний. Но было нереально перевезти туда за ближайшие годы больше пятидесяти тысяч беженцев. И хотя Константиния таким образом сделалась бы целиком голландской, это никак не решало проблемы. Кроме того, Департамент внешних территорий яростно возражал против этнической однородности колоний… В дверь постучали.

– Кадет Бевин к исполнению своих обязанностей готов, сэр.

– Вольно. Я гражданский человек, поэтому мы можем обходиться без военного этикета.

– Сэр?

– Не привлекай к себе внимания всякий раз, когда входишь в мой долбаный кабинет!

– Слушаюсь, сэр.

– Возьми эти чипы, положи их в коробку за голографовизором, где…

Зазвонил мобильник. На связи был генерал Доннер из службы безопасности Военно-Воздушных Сил ООН.

Я включил настольный динамик. Если мой ближайший помощник ненадежен, это скоро выяснится.

– Господин Генеральный секретарь, в деле о происшествии в Академии намечается прорыв.

– Продолжайте.

– Мы вели интенсивное наблюдение за членами семьи сержанта Букера. За сестрами, кузинами и их близкими.

– Ну, и?..

– Племяннице его отца Саре два раза звонили. И как-то не нормально. Вроде ничего криминального, но разговоры были какие-то странные, как будто закодированные. Речь шла о бакалейных товарах, но без всякой к тому причины.

– Проследили, откуда был звонок?

– Из автомата. Сначала из Лондона, потом из Манчестера.

Значит, он в Англии.

– Прошу прощения, сэр, голос был не Букера.

– Как вы это узнали?

– Мы записываем разговоры начальника Академии. Он тоже под наблюдением, между прочим.

– Это возмутительно! – подскочил в кресле я.

– Вы так полагаете, господин Генеральный секретарь? Кому, как не ему, было бы легче организовать это дело?

– Мне легче! – взорвался я. – Мой телефон тоже прослушивается?

– Разумеется, нет… – Генерал неубедительно закашлялся.

Если Флот узнает, что его соперник, Военно-Воздушные Силы ООН, организовал слежку за одним из флотских офицеров, им придется дорого за это заплатить.

– Начальник Академии был в шоке, когда узнал о гибели кадетов. Мы находились рядом, и это была не игра.

Я бы поставил свою жизнь на кон, что это правда. Я задумался. А если я… Что если… Нет, я становлюсь таким же параноиком, как Доннер.

– Вычеркните Хазена из списка подозреваемых. Мы не вправе шпионить за Флотом.

– Сэр, если он каким-то образом вовлечен, даже прикрывая…

– Я несу за это ответственность.

– Да, сэр, – упавшим голосом сказал генерал. – Насчет кузины… Мы собираемся применить детектор лжи.

– У вас есть ордер?

– Сегодня вечером получим. У нас есть свой судья. Я уже открыл рот, чтобы возразить, но призадумался.

Чем меньше я знаю о технике расследования, тем лучше. Иногда такие вещи надо делать, и никому от этого хуже не станет. Ведь погибли кадеты, совсем еще пацаны. И если сравнить их права и права этой сестры Букера…

– Очень хорошо. Действуйте. – И я повесил трубку. Бевин повернулся от голографовизора:

– Мы все хотим, чтобы убийцы были пойманы. Но как можно отправлять людей на детектор лжи без должных доказательств?

– Занимайся своими делами.

– «Свой судья»? Разве это честно? Он меня достал.

– Напрашиваешься на порку?

– Хорошо бы, если бы в результате меня отправили назад, в Академию. – Его щеки раскраснелись. – Я-то думал, что, кем бы вы ни были, вы – порядочный человек.

– А кто же я еще – ты, маленький грубиян?! На что ты намекаешь?

Я объехал вокруг стола и остановил свое кресло в нескольких дюймах от его ног.

– Вы… Прошу прощения, сэр. Я лучше промолчу.

– Поздно. Заканчивай свою фразу. Кто я?

– Фанатик. Вы ненавидите своих политических противников. Ненавидите всех «зеленых» не задумываясь.

Я был скорее шокирован, чем рассержен.

– Бевин, ты разве не понимаешь, что работать с Генеральным секретарем – большая честь? Ну? Не открывай попусту рот, отвечай!

– Вы для этого забрали меня из Академии? Смотреть, как вы потакаете своим любимчикам, подавляете гражданские свободы, запугиваете ваших помощников…

– Хватит! – Я повернулся к столу, схватил мобильник и дрожащим пальцем вдавил тревожную кнопку. – Ансельм! Спускайся сюда! – И стал ждать, кипя от возмущения.

Послышались торопливые шаги. Раздался стук в дверь. Вот она открылась.

– Сэр, гардемарин Ансельм докладыва…

– Возьми этого хама и всыпь ему! Я хочу, чтобы он хорошенько запомнил… Сейчас же, гард!

Будь у меня здоровые ноги, я бы сделал это сам и с огромным удовольствием.

Бевин бросил на меня презрительный взгляд:

– Правда более не защита?

– Для грубиянов и нахалов – нет… Что ты имеешь в виду?

Ансельм уже довел кадета почти до дверей. Я поднял руку и остановил его.

Бевин потирал руку, за которую его схватил гардемарин:

– Вы запретили слежку за мистером Хазеном, потому что он из Флота, но не запретили следить за Сарой, потому что она человек гражданский и кузина Букера.

Это и значит потакать любимчикам. Вы послали девушку на детектор лжи е применением наркотических веществ только за какие-то разговоры о бакалее. Они ублюдки – те, кто убил Сантини и других, – но у них тоже есть права. И честный судья никогда бы не дал вам на это санкции.

– Продолжай. – Мой голос был зловеще глухим.

– Я служу у вас, а вы меня запугиваете. Мои мысли – это мое личное дело, но вы приказываете вам их выкладывать. А потом наказываете меня, потому что они вам не понравились.

– Перед этим ты мне нагрубил.

– Да, нагрубил.

– Почему?

Его глаза наполнились слезами:

– Потому что я был лучшего мнения о Генеральном секретаре!

Долго длилось молчание.

– Ансельм, отпусти его, – сказал я. Потом подъехал к столу и устроился за ним.

«Ну, и что теперь?.. Ты же Генсек, отвечай». Вздохнув, я взял трубку.

– Соедините меня с генералом Доннером. – Я подождал. – Это Сифорт. Отмените применение детектора лжи к родственникам Букера, пока не получите больше доказательств… Делайте, как сказано. – Я выслушал возражения генерала, повторил приказания и повесил трубку.

– Гардемарин, будьте любезны, приготовьте мне кофе.

Ансельм вышел.

– Вы удовлетворены, кадет?

– Я не нахожу слов.

– Стеснительность, в таком-то возрасте?

Он открыл рот, размышляя, что сказать, прикусил губу.

– Как мне следует отвечать? У меня появляются неприятности, и если я молчу, и если говорю.

– Уф-ф-ф! – В этом была какая-то своя правда. Я спросил:

– Как так может быть, если ты меня не боишься?

– Боюсь! – вскрикнул он. – Вы думаете, я не боюсь порки? Это так больно!

– Знаю. – Да, я тоже был – кадетом. – Тем не менее ты не колеблясь осудил мое поведение.

– Простите. – Его лицо покраснело. – Но… вы разве не поэтому меня выбрали?

Мы уставились друг на друга.

Вернулся с кофе Ансельм. Я стал потягивать из дымящейся чашки. Повернулся к Бевину:

– Я в несколько раз тебя старше, и я – Генеральный секретарь. Ты не думаешь, что не к лицу тебе делать мне замечания?

– Совершенно верно, сэр. Пожалуйста, отошлите меня обратно. – Он умоляюще поглядел на меня.

– Очень хорошо, если это то, что… Телефон снова зазвонил.

– Это Бранстэд. – Голос Джеренса был тревожным.

– Не сейчас. У меня в самом разгаре…

– В Лондоне инцидент. Они атаковали музей Виктории и Альберта.

– Боже Всемогущий! – Я сам не заметил, как сказал это, пока не увидел расширившиеся глаза Ансельма. – Аминь, – добавил я поспешно.

– Слава богу, они не были хорошо вооружены. Тем не менее одиннадцать пострадавших, к тому же они пытались там устроить пожар. Среди погибших – двое «зеленых».

– Лондонский гарнизон…

– Подробности выясняются. Кажется, они застали врасплох службы безопасности.

– Как обычно. Держите меня в курсе. – Я отключился, набрал номер Марка Тилница, рассказал ему новость. – Приготовь мой самолет. После обеда лечу в Лондон.

– Черт побери, – выругался он. – Господин Генеральный секретарь, вам нельзя двигаться. Вы не можете лететь в зону боевых действий, когда…

– Нет, могу. Лучше нам побыстрее взяться за дело, и мне надо в первую очередь побывать там. – Я положил трубку. – Ансельм, найди Арлину, помоги ей меня собрать. Бевин, собери свои вещи.

Они оба выскочили. Я начал убирать мои голографо-чипы.

Марк встретил меня на вертолетной площадке. И тут же принялся меня увещевать, словно маленького ребенка:

– Мы не можем за такой срок принять все нужные меры. Самолет надо заправить и проверить, необходимо продумать меры безопасности для полета, дать возможность собраться сорока сотрудникам…

– А еще забронировать номера, собрать всю мою прислугу. Знаю… – Мне все это стало надоедать. Двенадцать лет я путешествовал с толпой людей, в которых не было никакой необходимости и которые мне большей частью даже не нравились. Некоторых я едва знал. И теперь, когда я парализован, и, может, на всю жизнь, я буду делать что хочу. – Отмени большую часть этих дел.

– Что за нонсенс вы…

– Этот вертолет, – я шлепнул по фюзеляжу, – оснащен батареями Вальдеса, так? И он может долететь до Лондона или облететь вокруг света?

– И что? Он же не может вместить всех…

– А все нам и не нужны. – Меня понесло. – Даже царь Дарий в Древней Персии не путешествовал с такой большой свитой, как я. Никого больше, слышишь? Меня все это достало. – Я едва заставил себя перестать молотить кулаками по подлокотникам кресла. Такими причитаниями, как у больного ребенка, я бы не добился от него помощи.

– И кого вы хотите оставить? – Голос Марка звучал пренебрежительно. – Прессу? Секьюрити? Ваших терапевтов?

Он совсем вывел меня из терпения.

– Всех их! Помоги Ансельму и Бевину поднять меня в вертолет. Я возьму двоих ребят, чтобы помогали мне с креслом. А ты можешь быть за пилота. Вот и все.

– Вы не в своем уме. – Марк скрестил руки на груди. Я снова стукнул по подлокотникам:

– Посади меня в вертолет! Гардемарин, держи с одной стороны. Выполняй, когда я приказываю!

– Слушаюсь, сэр. – Ансельм взялся за кресло.

– Погоди, подними сначала меня, потом кресло. Марк, помоги мне – или иди ищи себе другую работу!

Бевин, смущенный, стоял в сторонке, стараясь казаться незаметным.

– Вы хотите моей отставки? – Марк встретил мой взгляд. – Проклятье, я отвечаю за вашу безопасность.

– Ты только пузыри пускать умеешь. – Я сразу пожалел о своих словах, но сказанного не воротишь. – Когда мы куда-то отправляемся в гигантском самолете со всем штатом, об этом знает весь мир. А путешествуя инкогнито, мы как раз будем в безопасности. Кто знает этот вертолет?

– Это нарушение инструкции. Лететь за границу с одним охранником? Доннер убьет меня, и правильно сделает.

– Я приостанавливаю действие инструкции. И изложу это в письменном виде, чтобы прикрыть тебя.

– Вы рискуете не только своей жизнью, а гораздо большим! – Его лицо загорелось. – Если вас убьют, воцарится настоящий хаос.

– Пусть будет как будет. Марк, ты меня знаешь. Говорю тебе, я лечу и не позволю тебе принудить меня сделать по-другому. Ты будешь помогать или нет?

Он дрогнул, но переубедить его было не так-то просто. Прошел почти час, пока меня наконец усадили в вертолет. И даже после этого первые пятьсот километров полета он то и дело призывал меня вернуться в шаттлпорт «Потомак».

Во время всего этого затянувшегося спора Ансельм сидел рядом со мной.

– Чем это пахнет? – принюхался я. – Алкоголь?

Гардемарин покраснел:

– Я… выпил. – Встретив мой взгляд, он покрылся густым румянцем. – Я был не на дежурстве, сэр. Вы сказали мне вчера вечером…

– Прекрасно. – Я скрестил руки на груди. У меня и других дел хватало, кроме как думать об этом шалопае.

Агрессивность Лиги экологического действия возрастала с пугающей быстротой. Сначала кадеты в Академии, потом эта бестолковая, неудавшаяся атака на мой самолет, затем едва не убившая меня бомба. Теперь насилие над гражданскими лицами среди бела дня. Что дальше?

Судя по всему, экологисты были очень хорошо организованы. И меня это беспокоило. Мы чуть не бились головой о стену, пытаясь их поймать. Как такая стройная организация могла возникнуть под самым нашим носом? И где они брали оружие? Винтовки и лазеры кому попало не продают. Даже за владение незарегистрированным лазером грозит смертная казнь.

Мы летели над Атлантикой. Время от времени Марк звонил по каналам службы безопасности. Какое они оборудование используют – одному Господу Богу известно.

– Мы вернемся обратно к вечеру? – Наконец Марк заговорил как нормальный человек.

– Зависит от того, что мы там найдем.

Я сам толком не понимал, почему мне надо попасть на место взрыва, но знал, что это необходимо. Раз лондонцам довелось впервые за столетие понюхать пороху, мое присутствие придаст им уверенности. А может, и нет: один вид моего кресла на колесиках, маневрирующего среди развалин национальных сокровищниц, способно их попросту обескуражить.

– Сэр? – застенчиво промолвил Бевин.

– Не беспокой его! – рявкнул Ансельм.

Парень, который напивается среди бела дня, берется одергивать кадета? Нет, я этого не допущу:

– Что, Дэнил?

– Мы будем совсем рядом с Девоном… Пока мы там, могу ли я вернуться в Академию?

– Меня беспокоят террористы, а ты хнычешь о возвращении в Академию? Здесь же люди погибли! – Я схватил его за грудки, подтянул поближе. – Мне здесь везде будет нужна твоя помощь. И ни слова больше… – Я как следует тряхнул его.

– Слушаюсь, сэр! Нет, сэр! – Он едва не поднял на меня руку, но вовремя опомнился. – Простите, сэр.

– Четыре наряда! – Как гражданское лицо я вряд ли был вправе наказывать его, но парень счел за благо не возражать.

– Простите, – еле слышно проговорил Бевин и уставился себе в колени.

Я бросил на него украдкой взгляд. Мальчишка чуть не плакал. Надо ли было брать к себе неоперившихся юнцов прямо с учебы? У меня ведь в столе лежал целый список подходящих гардемаринов.

Мы направили вертолет прямо к Кенсингтону. Я бы предпочел пролететь над Темзой, однако чувствовал, что терпение Марка на исходе. Мне хотелось эффектно сесть на Эксибишн-Роуд, но улица оказалась заполнена военными и медицинскими машинами. Мы сделали круг.

Я ожидал больше разрушений, нежели представилось нашим взорам. Рухнула часть стены, во многих окнах побились стекла, и восточный фасад был сильно закопчен. Но само здание уцелело.

– Сядем здесь, у памятника Кромвелю.

– А что потом? Выкатитесь и объявите, что вы Генсек?

– А почему нет?

Марк вскипел, но сделал, что ему было велено. Пока Марк с ребятами вытаскивали из вертолета мое кресло, к нам подскочил человек в униформе:

– Приятель, убирай отсюда свою технику. Здесь запретная зона!

– Помогите мне выбраться. – Я налег на плечо Ансельма и соскользнул с сиденья вертолета. – Вы, там, ваше имя и звание!

– По какому праву?! – воскликнул военный.

– Потише! Я – Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Сифорт. – Я обнял своих парней за плечи, и они вдвоем потащили меня в кресло. – Осторожно, Бевин! – Они осторожно опустили меня вниз. – Имя и звание, говорю!

– Я – сержант Рурк, из военизированного дивизиона. А вы действительно Генеральный?.. Позвольте взглянуть на ваше идентификационное удостоверение.

Марк рассвирепел.

– Что ж, это законное требование. – Я наклонился в сторону, вытащил бумажник и бросил военному свою чип-карту. – Удовлетворены? Кресло, к парадному входу – он справа от нас. Найди пандус и подними меня по нему. – Я покатился вперед. – Пойдемте с нами, сержант. Поможете нам объяснениями.

Тилниц пристроился сбоку:

– Сэр, это безрассудно. Как я смогу наблюдать…

– Не беспокойся. Ты что, думаешь, убийцы будут стоять здесь наготове и ждать, вдруг я появлюсь? Закрой лучше вертолет, я не хочу, чтобы мой портфель украли. У меня есть двое ребят на случай, если… У-уф! – Кресло зацепилось за обломок стены. Я вцепился в подлокотники. – А раз уж ты здесь, то забронируй три комнаты в приличном отеле.

– Правительственная резиденция…

– Там атмосфера, как в могиле. Хороший отель, я сказал. Кресло, стоп. Марк, мы здесь все будем делать так, как мне нужно. Еще одна такая твоя выходка – и я приму твою отставку. Давай, кресло.

– «Давай» – что? – бесстрастно отозвался комп.

– Давай вперед. Продолжай движение. Мы потихоньку тронулись дальше.

Тела погибших уже убрали, но следы бойни внутри все же остались. Когда колеса кресла прокатились по луже еще не засохшей крови, Ансельм позеленел. Я то и дело подавлял приступы тошноты, прилагая все силы, чтобы не опозориться самому и не оскорбить мертвых. Мой визит привел в чувства оставшихся в живых сотрудников музея. Они снова и снова повторяли ужасный рассказ.

Через центральный вход в здание ворвались пять вооруженных человек в масках. Лазерами они сняли охрану и установили зажигательную бомбу в главной экспозиции – «Одежды жителей колоний всех времен, от Индии до Белладонны». Система пожаротушения и сигнализация были отключены.

Возможно, террористов спровоцировал на дальнейшие действия шум, или они сами намеревались продолжить кровопролитие. Так или иначе, но они забаррикадировались в центральном вестибюле и стали стрелять по всем без разбора посетителям и персоналу. Среди погибших оказались пятилетний мальчик и три монахини из Лахора.

Когда в отдалении завыли первые сирены, их главарь свистнул. Они выскочили на улицу, где и встретили героиню дня.

Ее звали Индира Рай. Работник музейной охраны, она засела за припаркованным грузовиком, ожидая подмоги. Когда террористы сбегали по ступенькам, женщина поднялась на ноги и хладнокровно открыла огонь. Она успела двоих убить и ранить еще одного, пока выстрелы не оборвали ее собственную жизнь. Оставшиеся террористы вскочили в поджидавшую их машину и скрылись.

Я выслушал страшный рассказ. Вестибюль между тем наполнился людьми. Прибыл лорд-мэр, вместе с ним – несколько полицейских чинов и местный член Генеральной Ассамблеи.

Я подкатил к стоявшим в ожидании журналистам и сделал короткое заявление, которое тут же было разослано по сетям. С Марком Тилницем, и без того уже отчаявшимся обеспечить мою безопасность, чуть ли не сделался припадок. Я понимал его опасения: мое прибытие сюда инкогнито уже не имело особого значения, так как о моем присутствии в Лондоне было объявлено на весь мир. С другой стороны, не прибыв сюда, я бы не смог продемонстрировать лондонцам свою поддержку.

Когда мы поднялись в здание, юного Бевина начало колотить, он весь побелел. Я немного пожалел, что ему пришлось увидеть такую сцену. Но все ж таки он готовился стать офицером, а на Флоте еще не такое бывает. Рано или поздно ему довелось бы увидеть смерть. Вид матроса, оказавшегося без скафандра в безвоздушном пространстве, не намного ужасен, чем резня в музее.

Поймав меня на слове, когда я сказал «хороший отель», Марк отвез нас в «Новый Дорчестер». Мы приземлились на верхней вертолетной площадке и спустились в вестибюль. По соображениям безопасности он заказал все три номера на свое имя, но меня немедленно узнали.

Возникла небольшая заминка – несомненно, нас пытались поселить в номера получше. Преисполненные благоговейного страха гардемарин и кадет тем временем осматривали разодетых служителей, блестящие перила, что прибыли сюда столетие назад из старого величественного особняка, покрытые расписными панелями стены. После этого нас препроводили в номер с тремя спальнями и четырьмя ванными; там и сям стояли корзиночки с фруктами и цветами. Я так устал, что едва дышал.

Что ж, я занимался делами ООН. Правительство оплатит мои счета.

Два часа я лежал на кровати, делая звонки. У погибшей охранницы осталась семья, и надо было позаботиться, чтобы они были всем обеспечены. Я связался с местной полицией – ее расследование надо было скоординировать с нашим, но служба безопасности ООН имела привычку не считаться с местными органами правопорядка, и тем это не очень нравилось.

В третий раз после гибели Алекса я позвонил Мойре Тамаровой. Настоятельно попросил ее приехать на следующий день вместе с сыном и дочерью в Вашингтон и погостить недельку в моей резиденции. Я едва знал жену Алекса, хотя, возможно, мы с Арлиной и могли бы немного ее утешить.

Как только я положил трубку, мне позвонил Джеренс Бранстэд:

– У вас все в порядке, господин Генеральный секретарь? Не нужен специальный вертолет? Сотрудники в помощь?

– Нет, и ты тоже не нужен.

– А этот отель – всем доступен?

Как обычно, я отключил изображение, но мог представить, что у него на лице.

– Хватит причитать.

– Сэр, ваше безрассудное поведение только играет на руку Валера. На днях он собирается поставить на голосование вопрос о вотуме недоверия вам.

– Пусть делает что хочет. Ты поэтому звонишь?

– Нет. Епископ Сэйтор хочет с вами встретиться. Я застонал:

– Снова эти патриархи? Так скоро?

– Только вы вдвоем, приватно и неофициально и срочно.

Это было любопытно, но я не мог взять в толк, зачем Сэйтору такое понадобилось.

– Завтра я буду дома.

– Я организую встречу в Ротонде.

– Нет. – Я покачал головой, забыв, что он меня не видит.

– Вы предпочитаете в соборе?

– Если он так хочет, пусть приезжает ко мне в резиденцию.

– Сэр, он же старейшина.

– А я – Генеральный секретарь. Спокойной ночи, Джеренс. – И отключил связь.

Я злобно посмотрел на свою сумку с вещами. Она стояла в другом конце комнаты. Пожалуй, мне слишком хлопотно было бы ее разбирать. На мгновение я подумал, что можно попытаться спать, не переодеваясь, просто закрывшись одеялом.

А зачем у меня здесь гардемарин с кадетом? Я уселся прямо и позвонил к ним в комнату:

– Ансельм? Зайди-ка, ты мне нужен.

Через несколько мгновений гардемарин проскользнул через соединявшую наши спальни дверь. Воротник у него был перекошен, как будто он одевался наспех.

– Да-с-ср?

– Моя сумка.

– Что с ней?

Я сердито указал на сумку.

– Дай ее сюда.

– Слушаюсь, сэр. – Он, пошатываясь, проковылял по комнате и едва не упал. Лицо его было красным. Он уронил сумку ко мне на кровать. – Что-нибудь еще?

– Повесь, пожалуйста, мою куртку. – Я попытался вытащить руку из рукава.

– В то время как она на вас надета? – Он хихикнул. Я с подозрением на него посмотрел:

– Дай-ка я понюхаю… да ты пьян!

– Я, – с достоинством ответил он, – не при исполнении. – И рыгнул.

Тут же гардемарина стало рвать. Он медленно согнулся, и его вывернуло прямо на мои ботинки.

– Ансельм!

Я попытался увернуться, но не сумел: мои нижние конечности словно сковало цементом. Гардемарин повалился рядом со мной и начал стонать. В отчаянии я отпихнул его.

– Дэнил! Иди сюда, быстро! Бевин! – Наверное, меня было слышно в номерах двадцатью этажами выше.

Вбежал кадет, на котором были только шорты с футболкой. Он резко остановился:

– Кадет Бевин докла… О мой боже!

– Убери это… этого типа отсюда! Не отпускай его… держи!

Но было поздно. Ансельм стал оседать на меня, нарушая с таким трудом обретенное равновесие. В следующее мгновение он упал на меня, оттолкнув Бевина на лужу своей рвоты.

Я со своего места как мог отстранял его. Бевин через мгновение пришел в себя и стащил Ансельма с кровати. Он протянул мне руку, я ухватился за нее и приподнялся.

– Убери его из моей комнаты! – Кадет затоптался на месте. – Ты что, не видишь, что он на ногах не стоит? Тащи его! – Немного поколебавшись, Бевин подчинился.

Мои ботинки и штанины перепачкались в рвоте. Вонь была страшная. У меня слезы стояли на глазах. Пожалуйста, Боже, не позволяй подобному случаться в моей жизни! Я был весь покрыт блевотиной гардемарина и не я мог очиститься.

Бевин просунул голову в щель:

– Могу я… Вам нужна помощь?

– Оденься, – простонал я. Он исчез. Через несколько мгновений он вернулся и встал, переминаясь с ноги на ногу в своих только что до блеска начищенных ботинках.

К этому моменту я уже расстегнул брюки. Неимоверным усилием переместил бедра на край кровати.

– Убери все это… помоги мне. Господи Иисусе! – Меня всего трясло.

– Сэр, не волнуйтесь, – успокаивающе промолвил он. – Здесь совсем немного, позвольте я все сделаю. – Он стянул мои брюки до щиколоток и снял их. Сбегал в ванную, вернулся с полотенцами, прикрыл грязь на одеяле. – Сядем в кресло, сэр. Одну минутку. – Он говорил таким тоном, каким я, помнится, обращался к маленькому Филипу, когда тот начинал капризничать.

Еще через несколько минут, чистый и успокоившийся, я вернулся из ванной. Дэнил спокойно сидел, наблюдая, как служитель отеля чистит и сушит одеяло.

– Надеюсь, вы не имели в виду, чтобы я сам этим занялся, сэр?

– Нет, спасибо тебе.

Я обнаружил, что мне трудно смотреть ему в глаза. Меня без конца колбасило от раздражения – он же заботился и ухаживал за мною.

Когда служащий отеля ушел, я подкатил кресло поближе к кадету и тихо спросил:

– Как долго это продолжается? – Я показал рукой на комнату Ансельма.

– Я совсем недавно знаю мистера Ансельма, – осторожно ответил кадет. – С тех пор, как он привез меня в Вашингтон.

Меня бросило в краску. Я предложил ему предать приятеля, даже хуже – старшего офицера. На Флоте не принято так делать.

– Простите, мистер Бе… Дэнил. Я хотел… – Я легонько шлепнул его по колену, словно хотел подбодрить. – Это очень трудно.

– Что, сэр?

– Быть парализованным.

А еще – быть Генсеком. Становиться старше и важнее. Жить не в согласии с Господом Богом. Он ждал.

– Дэнил, помоги мне выбраться из кресла. Нет, не на постель. – Я указал на пол рядом с кроватью, чтобы прислониться к матрасу. – Еще, а то я упаду.

– Что вы собираетесь делать, сэр?

– Молиться.

– На коленях?

– Не думаю, что иначе Господь меня услышит.

В детстве отец заставлял меня молиться, стоя на коленях. В наши дни это было не принято, я и почувствовал смущение перед мальчиком. Но я исполнился решимости это сделать.

Я не владел ни одним своим мускулом ниже бедер. Буквально упав на колени, я уселся на собственных ногах.

Я сделаю это!

Я наклонился вперед, сложив перед собой домиком ладони.

К моему большому изумлению, Дэнил Бевин опустился на колени рядом со мной. Он склонил голову.

– Я думал, твои «зеленые» – атеисты.

– Да, но я – нет, – немного вызывающе ответил он. Молитва была недолгой.

– Прости меня, Господи. Прости за то, что я сделал, и за то, что я есть. Но ты все знаешь. Если ты слышишь меня – если слышишь, несмотря на все мои прегрешения, – умоляю тебя помочь мне. – Я хотел попросить, чтобы он вернул мне возможность ходить, но сам покраснел от такой своей наглости. – Помоги мне быть справедливым, действовать мудро по отношению к тому, что в моей власти, поймать анархистов-«зеленых», которые сбивают рабов твоих с пути истинного. Благослови Индиру Рай, которая погибла, исполняя свой долг, и Алекса, который погиб по причинам, которые мне не ведомы. И благослови этого горячего юношу рядом со мной, по отношению к которому я был так пристрастен. И если ты можешь каким-либо образом наградить меня… я этого не заслуживаю, но я так долго… что… Даруй немного мира… Аминь. – Я не осознавал, что говорю вслух.

Чтобы не пустить слезу, я часто заморгал.

Бевин помог мне забраться на кровать, пристроился в кресле рядом. Я сидел молча, смотря в пол. Это был длинный день.

Раздался стук в дверь. Вошел гардемарин Ансельм с красным лицом:

– Мне ужасно жаль.

– Дэнил, пойди в свою комнату. Это касается только нас двоих.

– Слушаюсь, сэр.

– И спасибо тебе. За все.

Он застенчиво улыбнулся и вышел. Я жестко указал на кресло. Ансельм сел с покорным видом.

– Вы понимаете, что вы – алкоголик? – холодным голосом спросил я.

– Я нет, сэр. Я всего лишь…

– Вы что, привезли спиртное с собой? – Обычно молодой человек его возраста не может заказать в ресторане выпивку без риска самому, вместе с официантом, загреметь в колонию. Но, согласно Закону Генеральной Ассамблеи, гардемарин считается взрослым и обладает всеми соответствующими правами. Он может голосовать, выпивать и, значит, ломать свою жизнь.

– Да… нет, я… нет, сэр.

– Как же это так получается?

Различия между ним и Бевином были разительными. Кадет, еще совсем мальчик, обладал добрым сердцем и порядочностью. А этот пьяный оболтус позорил Флот.

Он заерзал в кресле:

– И так, и так. У меня было немного с собой, и я заказал еще в отеле.

– И вы утверждаете, что вы не алкоголик?

– Я не нарушал закона, – угрюмо проговорил он. – И я дождался, пока освобожусь от выполнения своих обязанностей.

Но я был безжалостен:

– Был ли хоть один день без выпивки с тех пор, как вы прибыли в Вашингтон?

Он уперся взглядом куда-то рядом со мной. В глазах его была тревога:

– Думаю, нет. Всего лишь… пара рюмок – и мир делается ярче.

– Воображаю, скольких усилий вам стоило стать гардемарином.

Он вздрогнул:

– Боже, вы собираетесь уволить меня со службы?

– Это может сделать только ваш командир. – Как гражданское лицо я не имел почти никаких прав по отношению к нему, кроме как отправить обратно в Девон.

Я вздохнул. В Академии Ансельм хорошо если отделается поркой. Скорее, Хазен выгонит его со службы, чего он и опасается. А мне-то какое до этого дело? Он этого заслужил. И не только своим пьянством – он портит добрые отношения Флота с Генсеком. А если хоть слово будет кому-то сказано о том, что он на меня сблевал… Мне будет головы не поднять.

– Сэр, я… – расплакался он вдруг. – Мне так стыдно.

– И поделом.

– Ваши ботинки. – Он всхлипнул. – Я заплачу за них. Если я хоть что-то могу сделать, хоть каким-то способом… – Парень поднял заплаканное лицо. – Вы – Генеральный секретарь, а когда-то вы были начальником Академии. Я был так горд встречей с вами. А меня вырвало на вас… – Он начал раскачиваться, держа голову руками. – О боже, мой боже.

Если он думал, что этот спектакль возымеет какое-то действие на меня, то жестоко ошибался. У меня не вызывал никакого сочувствия молодой нахал, который… В моей памяти стал всплывать исполненный страданий гардемарин в своем первом увольнении, крепко обхвативший унитаз в баре Лунаполиса…

Я откашлялся.

– Во-первых, ты не будешь больше пить. Шесть месяцев. Ни рюмки.

Он побледнел, но промолвил только:

– Слушаюсь, сэр.

– Ты опозорил Флот.

Он опустил глаза и снова покраснел:

– Да, сэр.

– Позови мистера Тилница. Он в соседней комнате. Спустя несколько секунд Марк стоял в дверях, скрестив руки на груди.

– Мистер Ансельм, вы будете выпороты. – Я наклонился вперед, опершись на одну руку. Другою я приподнял его подбородок. – Я бы сделал это сам, если б мог.

В глазах гардемарина читалась мольба, но он сказал только:

– Да, сэр.

– Как гражданское лицо я не вполне уверен, что обладаю таким правом. Но, если вы возражаете, я отправлю вас к начальнику Академии Хазену с объяснительной запиской.

– О, нет, сэр!

– Очень хорошо. Марк, честь сделать это предоставляется тебе. У нас нет скамьи и розог, поэтому воспользуйся своим ремнем. Иди, парень, и считай, что тебе повезло.

Ансельм неуверенно поднялся, хотел что-то сказать. Потом вяло побрел в спальню Марка.

Я лег на кровать, выключил свет и стал слушать отчаянные крики гардемарина.

8

Я зевнул. День начался рано, позади был долгий трансатлантический перелет с безмятежно спавшим кадетом и подавленным гардемарином. Потом – встреча с Арлиной, Филипом и Джаредом Тенером. Я говорил мало, так как мне это было почему-то трудно в их присутствии, а больше потому, что у меня перед глазами еще стояли разрушенные залы и трупы несчастных. Нисколько не подняло мне настроение и смиренное, почти почтительное поведение Джареда.

Позже, у себя в кабинете, я пыхал злостью перед экраном мобильника. Мне всегда были не по душе голографоконференции. Карен Варне была со мной, Бранстэд – в Ротонде, а генерал Доннер – в Париже.

– Вы называете это прогрессом? Ну-ну.

Я посмотрел на экран. Ко всем моим несчастьям добавилась еще боль в спине.

Доннер отстукивал пальцами по столу, и от этого изображение его лица дрожало.

– Мы опознали обоих террористов из музея. Это важный прорыв в деле.

– Один был уже мертв.

– Оказалось, что нет. Я говорил, что его уже четыре года назад объявляли мертвым.

Карен молча наблюдала за этим представлением.

На экране появился Бранстэд.

– Что беспокоит меня даже больше, чем эта атака… – Он потер глаза. – Террористы слишком хорошо организованы. Они смогли пронести бомбу в Ротонду, установить ее, проследить за передвижениями Генсека, обеспечить своих людей фальшивыми удостоверениями. Большая у них группа?

– Огромная, – подалась вперед Карен. – Слишком большая, чтобы позволять им и дальше дразнить нас. Убить господина Генерального секретаря! С детектором лжи мы их быстро накроем.

– Если их так много, – заметил я, – почему мы никак не можем выйти на их след?

Бранстэд прокашлялся:

– Людям это вряд ли понравится, детектор лжи был в ходу только в Мятежные века. Ну, посадим нескольких болванов за решетку. Кто-то может прихвастнуть некстати, кто-то решит нас анонимно разыграть. Думаю, отыщется не больше двенадцати человек. Стоит ли выдувать эти мыльные пузыри?

Мы встретились глазами, каждый надеялся, что заговорит кто-то другой. Я стал размышлять вслух.

– Мы ищем не там, где надо. – Мои слова вызвали удивленные взгляды. – Я имею в виду: а что если их не так много, как мы думаем?

– Столько атак в разных местах… – усомнился Джеренс.

– Я вчера вечером был в Лондоне, а сегодня вернулся домой. Мы можем быстро передвигаться, а они? Нет, послушай меня, Джеренс. Как много мы на самом деле знаем об этих парнях? Один был в аэропорту, сейчас он мертв. Сержант Букер из Академии. Еще кто-то подложил бомбу в Ротонде. Пятеро в музее – но двоих они потеряли. Их, может статься, всего полдюжины, – Я потянулся, стараясь унять боль в спине.

– Фальшивые удостоверения, емкость с нервно-паралитическим газом…

– Подумайте, насколько легче законспирироваться двоим или троим, чем целому войску. Предположим, что Букер пронес емкость, а его друзья наполнили ее.

– А как они достали ядовитый газ?

– И как они сделали бомбу? – спросила Карен Варне.

– Как они ее пронесли?

– Почему вам все кажется таким сложным? – спросил я. – Мы знаем, как попал нервно-паралитический газ в Академию – через сержанта Букера. С аэропортом еще проще: они подъехали к воротам. Теперь возьмем бомбу. Проверьте всех, кто за три дня до взрыва имел или мог иметь доступ в Ротонду. Один из них и есть террорист.

– Да это сотни человек, – сказал Доннер. – Сенаторы, члены Генеральной Ассамблеи, их советники…

Карен Барнс продолжала хмуро гнуть свое:

– Детектор лжи с применением наркотиков все нам скажет.

– Больше нельзя. У нас нет на это права.

– Вы могли бы объявить военное положение. Я почувствовал, что меня бьет озноб.

– И не заикайтесь об этом. – Карен, конечно, была возмущена историей с бомбой, но даже при этом ее жесткость казалась почти жестокостью.

– Сколько еще трупов вам надо увидеть?

– Это не… – Раздался стук в дверь. – Да?

Вошел гардемарин Ансельм – в отутюженной униформе, волосы причесаны, лицо чисто вымыто. Четко отдал честь.

– Прошу прошения, сэр, но прибыл епископ Сэйтор. Два вертолета на посадочной площадке.

– Почему сообщаешь об этом ты? Это не входит в твои обязанности здесь.

– Да, сэр. То есть нет, сэр. Кадет Бевин отправился их встретить. А я подумал, что вы захотели бы узнать об этом немедленно.

– Очень хорошо. Кто с ним?

– Я не знаю, но у троих человек оружие.

Карен застучала по клавишам мобильника:

– Арни? Кто это там – церковные секьюрити? Ты можешь их разоружить? Ну, держи их в отдалении от дома. Нет, это окончательно. Я сейчас буду. – Она бросилась к дверям.

– Гардемарин, проводите старейшину в дом. Постарайтесь не наблевать на него.

Ансельм покрылся пунцовыми пятнами:

– Слушаюсь, сэр. Бранстэд с экрана спросил:

– О чем это вы?

– Было тут давеча одно небольшое происшествие. Не бери в голову.

– Господин Генеральный секретарь… – Джеренс замялся. – В прошлый раз я выступал против детектора лжи, но после трагедии в музее… Я согласен с Карен.

– Я не буду объявлять военное положение. Как бы вы меня ни убеждали, этого не будет. – Я сердито посмотрел на Доннера:

– Перехватили еще какие-нибудь бакалейные пересуды?

– Нет. – Генерал не пытался скрыть свое разочарование. – Мы готовы начать прослушивание разговоров. Я расставил оперативные посты по всей Англии.

Я непроизвольно хихикнул:

– Любопытно: вы поволочете в кутузку бакалейщика при первом упоминании в разговоре баклажана?

– Это не смешно, господин Генеральный секретарь. Вам это известно лучше, чем кому-либо. – Его изображение начало гаснуть.

– Зря вы так, мистер Сифорт. – Джеренс говорил с сожалением. – Он донельзя расстроился.

– Я с ним помирюсь, – вздохнул я. – А пока все.

– Будьте дипломатичны с Сэйтором, ладно?

– Я всегда дипломатичен. – Я не оставил ему возможности ответить. – На выход, кресло. В гостиную.

Епископ Сэйтор с удобством расположился на моем любимом диване. Рядом с ним стояли и сидели три его помощника. Напротив них в смущенной позе застыл Бевин.

– Стоп, кресло. Это должна быть приватная беседа?

– Почему вы меня об этом спрашиваете? Я отвечаю лишь за перемещения.

– Молчи, кресло. Я говорю со старейшиной. – И снова у меня заныла спина.

– Эти джентльмены – мои доверенные лица, – с деланным смирением промолвил Сэйтор.

Сам хотел приватной беседы, а теперь… Я был не настроен играть в такие игры.

– Тогда здесь будет Карен Барнс и мой кадет. И моя жена. Я позову их.

– В этом нет необходимости. Я пойду вам навстречу. – Он махнул рукой, и трое его людей двинулись к дверям.

– Могу я быть вам чем-нибудь полезным, сэр? – спросил Бевин.

– Да. Встань за дверью. Смотри, чтобы нас не беспокоили.

«Смотри, чтобы эти сэйторовские ребята не подслушивали», – хотел я ему сказать, но не мог. Я не имел права даже думать так, но моя больная спина делала меня несдержанным.

Епископ скептически меня оглядел.

Я ждал.

– Я молюсь, чтобы вы оправились от этого ужасного ранения.

– Да. – Я был уверен лишь в том, что он не осыпал Господа Бога проклятиями за то, что я был здоров.

– Мистер Сифорт, то, что я хочу сказать, довольно тяжело. Вы больны и все еще немного не в себе.

Так и есть, но скоро мне сделают операцию по методике Дженили. Я всеми силами к этому стремился.

– Взрыв бомбы шокировал многих людей из разных слоев общества. У большинства влиятельных граждан ваша политика вызывает сожаление. – Мое лицо окаменело. – Позвольте без околичностей, господин Генеральный секретарь. Я хочу, чтобы вы ушли в отставку.

– Очень хорошо.

– Очень хорошо, и вы уйдете в отставку?

– Очень хорошо, что вы хотите, чтобы я ушел в отставку.

– И вы уйдете.

– Нет.

– Почему?

Хороший вопрос. Он ведь, помимо всего прочего, олицетворял мощь и авторитет Церкви.

Нет, он ничего не олицетворял. Вот патриархи – да, все вместе.

– Ну, мистер Сифорт?

Ненавижу, когда на меня давят. Не будь он таким самонадеянным, знал бы это. Я подался вперед, ухватившись за подлокотники кресла, чтобы не упасть:

– Епископ Сэйтор, какого дьявола вы вбили себе в голову, что можете вмешиваться в политику?

У него перехватило дыхание. Я продолжал наседать.

– Вы требуете моей отставки, но, очевидно, говорите не от имени Церкви. Патриархи выведывают все секреты моей администрации. Мне это известно из вашего заявления «Всему миру на экране». – Он покраснел. – Но даже если вы соберетесь все вместе, у вас не будет права требовать моей отставки.

– Мы представляем волю Господа Бога!

И что мне, когда упомянуто Его имя, оставалось делать? Я хотел быть смиренным, но издевательский тон Сэйтора заставил меня изменить свои намерения.

– Вы можете высказать недоверие мне, даже отлучить от церкви, если до этого дойдет. Не больше. Но только Генеральная Ассамблея вправе вынести мне вотум недоверия и тем самым отправить в отставку. Или избиратели проголосуют за моего соперника на всеобщих выборах. Правительства уходят только так.

– Это то же самое. Если мы объявим, что вы утратили наше доверие…

– Сделайте так. Перейдите публично на противоположную позицию. Я не стану спорить.

– Тогда зачем так упрямиться?

– Потому что, сэр, вы много на себя берете! – Глаза у меня засверкали. – Лига экологического действия будет подкапываться под наше правительство, стараться низвергнуть общество в хаос. У них есть вполне легальные способы изложения своих взглядов. Но они игнорируют законные средства, говорят языком бомб. Они противостоят воле Бога, правительство которого я возглавляю.

– Но…

– И вы делаете то же самое! Разве Хартия ООН дает право старейшине патриархов отправлять в отставку Его правительство? Разве доктрина церкви позволяет патриархам объединяться с какой-нибудь политической партией?

– Послушайте…

– Нет, сэр, вы послушайте. – Я крутанул колеса кресла и проехал немного вперед. – Я буду выполнять свою работу, так как мне это поручено Господом Богом. Обратитесь в Ассамблею с просьбой отправить меня в отставку, если у вас есть такое намерение. Может, они на это и пойдут. – Я нисколечки не сомневался, что не пойдут. Особенно если узнают, как я здесь беседовал с Его представителем на Земле.

Сэйтор встал с бледным лицом:

– Вы богохульствуете!

– В таком случае отлучение от церкви будет лекарством. – Я спокойно смотрел, как он кипит от ярости. – А пока вы будете собираться это осуществить, я не желаю больше слышать этой ереси.

– Ереси?! – Он был близок к апоплексическому удару.

– А чего же еще? Вы пытаетесь нарушить нашу Хартию и доктрину Церкви, чтобы свергнуть Его правительство! – Глаза епископа округлились. – Из любви к Его Церкви, сэр, я ничего не скажу прессе о том, что здесь происходило. Чувствуйте себя свободно и делайте какие угодно заявления. – Я показал на дверь. – Ансельм! Гардемарин!!

Дверь распахнулась.

– Гардемарин Ансельм докладывает…

– Наше совещание закончилось. Проводите епископа Сэйтора к вертолету, если он не хочет немного перекусить.

Я остался один у себя в комнате, ожидая, когда сердце перестанет бешено стучать, а дыхание выровняется. Я откинулся назад. Тут же дала знать о себе спина. Я застонал.

Через некоторое время в дверь постучали.

– Что там еще?

Дэнил Бевин закрыл за собой дверь, прошагал по ковру, встал по стойке смирно и, как на параде, отдал честь.

– Да, кадет? Его глаза сияли:

– Вы были… величественны, сэр! Я выпрямился или попытался.

– Ты шпионил? Это достойно презрения. – Я закрыл ладонью микрофон кресла. – Ты будешь выпорот. Нет, исключен из Академии. Если у тебя недостало чести…

– Вы же приказали мне стоять у двери!

Я задвигал желваками. Грубиян! Как смеет этот невоспитанный пацан защищать нечто столь презренное, как подслушивание? Какая наглость. Что…

Между тем я сам велел ему стоять у дверей, чтобы приспешники Сэйтора не сделали то, что сделал он.

– Хм-м-м. – Это было все, что я смог выговорить.

– Можно мне сказать? – умоляюще произнес он. Я кивнул. – Сержант часто рассказывал нам о тех днях, когда вы были в Академии. О том, как вы с адмиралом Торном выполняли вашу секретную миссию. Как позже вы один противостояли космическим рыбам. Сэр, я… – Он смущенно поежился. – Иногда я не верил всему тому, что о вас рассказывали. Но сегодня вы были великолепны. Старейшина вел себя вызывающе, но вы не дрогнув осадили его. Теперь я понимаю, в чем суть дела.

– Чушь какая. Никогда не слышал большей ерунды.

– Все так и есть, сэр. Благодарю вас за то, что вы? меня сюда взяли. Это… я…

– Вчера ты просил меня, чтобы я отправил тебя обратно.

Я словно остановил ветер, надувавший его паруса. Парнишка поник.

– Да, сэр. Я… – Он прикусил губу. – Вздор.

– Бевин! – Я бы сказал кое-что еще, но его глаза были влажными. – Все в порядке, мальчик. Иди сюда. – Я пожал ему руку. – Не будем больше говорить об этом.

– Благодарю вас, сэр, – произнес он почти шепотом.

– Помоги мне подняться в мой кабинет. – Я прокатился по комнате, весь сияя от его похвалы.

В течение двух часов мы с Дэнилом напряженно работали, разбирая самые важные из скопившихся бумаг. К своему удивлению, я обнаружил, что кадет отличается прилежанием и не жалуется, какое бы задание я ему ни давал. Когда он занялся докладом Боланда о гравитронных работах в Волгограде, то быстро пробежался глазами по бумаге и задал несколько конкретных вопросов, которые заставили меня задуматься. Да, нам нужна их продукция, но так ли она необходима, если ее выпуску сопутствует так много металлических отходов? Я решил навести справки.

В полдень появилась Мойра Тамарова. Она на высокоскоростном поезде прибыла из Нью-Йорка и на такси домчалась к нам с вокзала. Охрана у ворот сверила ее идентификационное удостоверение со списком и пропустила во двор. Я не знал, почему она не воспользовалась вертолетом. Наверное, пенсия за Алекса не позволяла ей это сделать. Я взял это себе на заметку.

Арлина встретила Тамарову, пока я выбирался из своего кабинета. Я присоединился к женщинам уже в столовой, за чаем. Супруга села у буфета, улыбаясь примостившейся в уголке Мойре.

– Мистер Сифорт… – Мойра выглядела неважно. Ее темные волосы были перехвачены сзади. Восточные глаза сделались тусклыми и безжизненными. Она сильно изменилась с тех пор, как я видел ее в последний раз, десять лет назад.

– Зови меня Ником, пожалуйста. – Я катнулся вперед и неуклюже ее приобнял. – Я так сожалею о том, что произошло с Алексом.

– Знаю.

– Я был напичкан успокоительными, когда его хоронили. – Возможно, я мог бы рассчитывать на его прощение. – А где дети?

– Снаружи, наверное, с гардемарином. – Казалось, она забеспокоилась.

– Что-нибудь не в порядке?

«Конечно, не в порядке, ты, идиот. Если ее мужа разорвало на куски месяц назад».

– Я надеюсь, пока мы здесь… Я их предупредила.

– Кого?

– Карлу и Майкла. Они… Это больше касается его, но и девочка тоже.

– В чем дело?

У дверей возник какой-то шум.

– Прошу прощения, не могли бы мы… – Тэд Ансельм тащил за собой двоих детей. Он посмотрел на нас. – Ой! Я вошел без приглашения.

– Ник, ты еще не познакомился с нашими ребятами? Девочка, лет двенадцати, была неуклюжей, но обещала вырасти в красавицу.

– Это Карла и… Майкл, не прячься в холле. Иди поздоровайся.

– Рад познакомиться… – Я замолк, и у меня засосало под ложечкой. Алекс? Не может быть. Комната завертелась передо мной. – Но ты же… – Я закрыл лицо руками.

– Все в порядке, Ник. – Арлина оторвалась от буфета и обняла меня сзади.

У меня на глаза навернулись слезы.

Мальчик был точной копией своего отца, каким я его встретил много лет назад, на «Гибернии». Один к одному. Его лицо, сложение, стройный стан, его волосы. Все его – и вдобавок угрюмый взгляд.

– Что это с ним? – спросил мальчик.

– Майкл! – Его матушку объяло страхом.

– Сколько ему лет? – пробормотал я.

– Пятнадцать, и не надо обо мне говорить не со мной. Я вытер глаза:

– Прошу прощения. У меня из-за тебя совсем тормоза отказали.

– Скажете мне, если я какой трах-ператрах устрою. – Майкл проследовал через наше застывшее общество в холл. Еще через мгновение хлопнула дверь веранды.

Ансельм, скривившись, вышел из комнаты.

У Мойры тряслись руки.

– Простите. Он так одичал и стал злым после того, как Алекс ушел с «Мельбурна». Непослушный и… – Она, казалось, не замечала уничтожающего взгляда Карлы. – Лучше будет нам уехать, я думаю.

– Перестань. – Я постарался улыбнуться. – Я рад, что вы здесь. Мы вместе всем этим займемся.

Карла простонала. Я развернулся к ней:

– Ты тоже злючка?

– Не особенно.

– Твой брат всегда такой?

– Когда есть причины.

– И что за причины?

– Если вы не понимаете, то не о чем и говорить. Мойра воздела руки к небу.

– Я ничего не могу с ними поделать, и они это знают. Мы так внезапно потеряли Алекса, он не успел ими заняться, и… – Ее глаза наполнились слезами.

Я покатил к дверям.

– Ник, куда ты собрался? – тихо спросила Арлина.

– Искать Майкла!

– Будь… благосклонным.

– Как всегда. Я присоединюсь к вам во время обеда. Кресло, наружу и на этот раз не цепляйся за стену.

– Я не…

– Молчи. – Я был не в настроении спорить. Солнце палило нещадно. Я посмотрел вверх, размышляя, не надеть ли защитную кепку. Я не слышал сегодняшнего озонового прогноза. Ладно, я пробуду там недолго.

– К воротам. – Я кивнул охраннику:

– Не видели маленького Тамарова?

– Нет, сэр.

– Кресло, вокруг дома.

Слава богу, земля была сухая, а то можно представить, как бы кресло пробиралось по грязи. Что ж, я не буду часто ездить по газону, да и вообще – недолго буду оставаться в кресле. Лучше уж смерть.

Мы проехали по газону, но это ни к чему не привело. Я заглянул под навес, на вертолетную площадку и в Домик охраны у задней стены.

Майкл нашелся у бунгало, которое когда-то принадлежало Адаму и Джареду Тенерам. С того времени оно пустовало, хотя иногда, когда дом был заполнен, в нем останавливались гости.

Мальчик расположился в шезлонге, в котором так любил сидеть Адам.

– Можно к тебе присоединиться?

Он ничего не ответил. Я посчитал это за согласие и подкатился ближе.

– Жарко. – Ответа не последовало. Надо было придумать что-то получше. – Майкл, отчего ты такой злой?

Он скрестил руки на груди и отвернулся.

– Это из-за твоего отца?

– Я в нем не нуждался. Я почти взрослый.

– Мне так жаль, что ты его потерял.

– А вам-то что? – презрительно бросил он.

Если бы я в свое время решился так разговаривать с отцом… Один Господь знает, что бы… Выпороли бы в лучшем случае. Где этот губошлеп набрался наглости, чтобы так разговаривать с Генеральным секретарем ООН?

– Строите все из себя, – процедил он.

– Что ж, твой отец не осудил бы тебя за дерзость.

– Не говорите о нем!

Я был в долгу перед Алексом, но мальчишка оказался непроницаем. Отступившись, я сел поудобнее в кресле, чтобы унять боль в спине.

Позади меня послышались шаги.

– О, я и подумать не мог… Я повернулся:

– Джаред!

– Не буду вам мешать. – Приятель Филипа неуклюже повернулся.

– Нет, оставайся.

С неприязнью во взгляде Майкл не спеша поднялся с шезлонга и, обогнув Джареда, вышел на тропинку.

– Вернись! – крикнул я не задумываясь. Мальчик повернулся, держа руки на бедрах. – Сейчас же! – Если бы он меня проигнорировал, я был бы не в силах что-то поделать.

Майкл медленно вернулся.

– Садись обратно в шезлонг! Как ты смеешь уходить, даже не извинившись!

– Вы не мой…

– Отец? Нет, но я взрослый человек, а ты мальчик. Или ты будешь держаться со мной вежливо, или…

– Что?

– Или будешь иметь дело со мной. – Я говорил спокойно. Через мгновение он опустил глаза. – Ты останешься здесь, пока мы не закончим. – Все еще раздраженный, я взглянул на Джареда.

Тенер промолвил неуверенно:

– Я не хотел вмешиваться…

– Джаред, это Майкл Тамаров, сын моего старого друга Алекса. Майкл, дай руку или… дай руку! – Он меня уже достал.

Джаред залился краской.

– Если бы вы со мной так обращались, когда я был маленьким, я бы… – Его голос стал совсем неслышным.

Я посмотрел на него. Сколько ему было? Двадцать семь? На три года старше Филипа. За двенадцать лет, прошедшие после того, как он покинул нашу резиденцию, мы хоть раз поговорили как следует? Время от времени я встречал Джареда в окружении друзей Роба Боланда, и он бормотал какую-то вежливую фразу. Я, со своей стороны, не испытывал желания с ним общаться.

– Ты бы – что?

– Лучше не продолжать. – Он снова покраснел. – Возможно, мне не следовало поднимать этот вопрос.

– Почему же нет? – Я с трудом сохранял вежливость. Как бы из всего этого выпутаться? Я совершенно охладел к мальчику, которым хотел было заняться, и увяз в разговоре с парнем, видеть которого желал как можно реже.

Он мрачно посмотрел на Майкла и решительно начал:

– Мистер Сифорт, я многие годы хотел с вами кое о чем поговорить…

– Тогда давай, валяй. – Через мгновение я приказал креслу закатиться внутрь. Ведь все равно мы бы как-то пришли к этому за предстоящую неделю.

– Я был ужасным подростком. Теперь я понимаю это. Мне стыдно, но я ненавидел вас. – Его взгляд был почти дерзким. – Потому что вы дали Фити то, чего никогда не было у меня.

– Любовь?

Его отец буквально погиб за него. Если он так и не понял всей глубины любви к нему Адама, у меня не может к нему быть никакой симпатии.

– Большее. Чувство… порядка. Фити знал свое место в семье, что ему можно и чего нельзя. Знал, как ему себя вести.

Ничего я ему не дал!

– Филип сам к этому стремился.

– Да, сэр. – Его взгляд был смущенным. – У меня вызывало презрение, когда Фити называл вас «сэр».

Майкл презрительно фыркнул.

– А сейчас? – спросил я.

Внезапно хладнокровие начало ему изменять.

– Жаль, что я не могу все изменить! Если бы отец выбросил мой комп за окно, – он показал на бунгало, – если бы вы… той ночью поймали меня на крыше… – Он шпионил за Робом Боландом и своим отцом, когда те сидели в гостиной. – Если бы вы положили конец этому…

Если бы у меня была возможность… Я постарался об этом не думать. Разве не мог я составить не правильное мнение о нем?

– Адам хотел, чтобы я был строг с тобой, – грубовато сказал я. – Он не знал, как.

Джаред вдруг решил переменить тему:

– Вы знаете, я люблю…

– Пойду я отсюда, – свирепо проговорил Майкл.

Я повернулся, подкатил кресло к его шезлонгу. Примерился и дал ему пощечину.

– Ах, ты черт! – Он нацелился на мои глаза. Каким-то образом я поймал его пальцы, схватил за запястье, попытался завернуть руку за спину. Сопротивляясь, мальчишка упал на мое кресло. Я поднял его запястье выше, между плеч, и он застонал.

– Будешь сидеть, пока я не поговорю с тобой. В ответ молчание.

– Понял?

– О'кей.

– Полагается говорить: «Да, сэр!»

– Я не буду… не крутите руку… Да, сэр!

Я отпустил его. Майкл отпрянул, потирая руку. Тяжело дыша, я повернулся к Джареду, благодаря Господа за необыкновенную удачу. Мальчишка мог легко свалить меня с кресла и оставить лежать беспомощным на земле.

– Так ты говорил…

– Я люблю Филипа. – Возможно, моя свирепость вывела Тенера из равновесия, но в голосе его звучал вызов.

– Я это осознаю.

– Он мало говорит о вас. Он не хочет причинять мне боль, вы понимаете. Он выше меня, хотя я его и старше. Он знает так много, и… – К счастью, он замолчал.

– Ну, и чего ты хочешь от меня?

– Не хочу, чтобы вы были между нами! О боже, я не так хотел сказать. Я знаю, что я был ужасен. Только дядя Робби спас меня от тюрьмы. А папа… то, что я сделал, было ужасно, но я люблю Фити так… и мы… – Он запнулся. – Я хочу опять оказаться в этом коттедже, и чтобы мне снова было пятнадцать, и делать все правильно, и не ошибаться, как тогда. Если бы вы только знали, как я об этом мечтаю.

Долго держалась пауза, прерываемая только сопением Майкла.

– Понимаю, сынок, – тихо промолвил я. Понимал даже лучше, чем Джаред мог вообразить.

– Мистер Сифорт, возможно ли, чтобы вы меня простили?

Медленно, смущаясь, я протянул ему руку.

Спустя несколько минут я видел его удаляющимся, у меня на сердце отчего-то было тепло.

Теперь приспело время заняться несчастьем, причиной которого я стал. С хмурым лицом я повернулся к Майклу. Разве мог я как-то объяснить мое фиаско Мойре? У меня было не больше прав прикасаться к ее сыну, чем… чем…

Я подкатился к нему. Мальчик отпрянул, подняв руку, чтобы закрыть щеку.

– Я пришел добиться, чтобы ты перестал меня ненавидеть. А теперь меня это не беспокоит. Ненавидь, если тебе это нравится. – Я стал закипать. – И не держись так со мной.

Он неохотно кивнул.

– А теперь, пока мы не вернулись, я хочу… нет… Я спрашиваю тебя, а не приказываю. Не будешь ли ты так любезен и не расскажешь ли мне, за что ты так злишься на меня? Что я сделал?

– Вы знаете, проклятый… – Он сглотнул.

– Уже лучше. Говори в гневе, если иначе не выходит. Он внимательно посмотрел на мое лицо, чтобы убедиться, действительно ли это я имею в виду. Уверившись, он промолвил горько:

– Вы убили его.

– Чепуха.

– Все могло быть по-другому. Вы потащили его в ООН, хотя знали, что вас уже пытались убить.

– Да табун диких лошадей его бы не остановил! – воскликнул я. – Сынок… Майкл… Ты ведь не так хорошо знал своего отца? Разве не так?

– Последний полет отца в Новый Китай… длился полтора года. Я хотел отправиться с ним, но они с мамой решили, что мне надо остаться в школе. Когда он привел «Мельбурн» домой, то устроил себе дополнительный шестимесячный отпуск, и мы снова смогли друг друга узнать. Только потом… – Его голос прервался.

Я сказал в сторону:

– Когда-то, давным-давно, твой отец вместе со мной служил гардемарином на «Гибернии». Он был… Как бы мне его представить тебе? Добросовестный, конечно. Симпатичный, как и ты. Уравновешенный. И он так походил на тебя, что я сегодня подумал, что это призрак.

Я ждал его презрительной насмешки, но ее не было.

– Мы потеряли несколько офицеров, и у нас было некому командовать. Капитан Мальстрем назначил Алекса защищать матроса в трибунале. Но защитить его было невозможно, и того человека приговорили к смертной казни.

– И?

– Я нашел Алекса на его койке в каюте плачущим. – Какие слова найти, чтобы мальчик это понял? – Тот моряк сделал перегонный куб для изготовления и продажи недозволенных лекарств. Он ударил младшего офицера. Он заслужил казнь, но твой отец изо всех сил старался его спасти. И у него разрывалось сердце, когда из этого ничего не вышло. Вот таким человеком он был.

Я украдкой на него посмотрел: Майкл пристально рассматривал свои пальцы.

– Я утешал Алекса. Это вышло не очень хорошо, но я ударил его, стараясь привести в чувство.

Майкл захлюпал носом.

– Конечно, он пошел со мной в Ротонду, сынок. В тот день патриархи должны были высказать мне недоверие, и твой отец не мог оставить меня с ними с глазу на глаз.

Мальчик поднял глаза, в них была мука.

– Если б ты стал вымаливать у Господа, чтобы мы с Алексом поменялись местами, – сказал я напряженным голосом, – я бы молился вместе с тобой.

Мы сидели в тишине.

– Я хочу сделать тебе особый подарок. Если он тебе не понравится, откажись без насмешки. Это все, о чем я прошу. Отнесись к этому с уважением.

– Что это?

– Сюрприз. После того, как ты мне это пообещаешь. Долгая пауза.

– Я обещаю.

– «Я обещаю, сэр».

Теперь пауза казалась бесконечной.

– Я обещаю, сэр.

9

Я наконец мог спокойно заняться своими делами и позвонил в мой офис в Ротонде:

– Где Дерек Кэрр?

– В Сингапуре, занимается контрактами на поставку пшеницы. Должен вернуться в следующий понедельник.

Я нахмурился: Дерек не упускал шанса подорвать колониальную политику правительства. Теперь он стал действовать в обход нашего Комитета по импорту.

– Соедините меня с ним.

Через десять минут раздался звонок. Я мягко сказал:

– Дерек, дружище, ты мне нужен. Не сможешь приехать?

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше.

– У меня прогресс в переговорах… – Он вздохнул. – Думаю, смогу провести некоторые до Вашингтона, а остальные закончу по голографосетям. Буду завтра утром. Сверну сегодня вечером все дела и вылечу суборбитальным рейсом.

Разговор закончился. Слава Господу за Дерека. Зная, что я не стану беспокоить его по пустякам, он не задавал никаких вопросов. После пятидесяти лет дружбы иначе и быть не могло.

Я изо всех сил старался сохранить хорошее настроение до обеда, но день спасти уже ничто не могло. Было слишком много треволнений, и все мы оказались до предела утомлены. После всего произошедшего я извинился перед Мойрой за то, что ударил ее сына. К моему удивлению, она кинулась ко мне и обвила руками мою шею.

Поздним вечером я вернулся к моим делам, и в это время меня нашел гардемарин Ансельм.

Он немного потоптался, помялся и наконец заявил:

– Мне хочется выпить.

– Я говорил тебе…

– Да, сэр. Я провел целый день, думая, как это побороть. Мне хотелось на стену лезть. Но до этого не дошло – в вашем баре я обнаружил все сорта спиртного.

– Ты, змееныш, – два наряда! Четыре!

– Я ведь не говорил, что я что-то выпил. – Его плечи поникли. – Какой я дурак, что пришел сюда. Мне показалось, что вы способны мне помочь.

Это могло быть пренебрежением и надменностью. Могло быть и отчаянием.

Я пошевелился, чтобы облегчить боль в спине.

– Почему пришел ко мне?

– А к кому же еще, сэр? Вы – начальствующий надо мною офицер.

Почему каждый молокосос, которого я знаю, тащится ко мне со своими проблемами? У меня своих хватает, и лишнего времени и сил нет.

– Хорошо, мой приказ отменяется. Пей сколько влезет. – Он вспыхнул, сжал кулаки, тут же разжал. – Что-нибудь еще, Ансельм?

Гардемарин весь как-то обмяк, словно признал свое поражение.

– Нет, сэр. – Он побрел к двери.

Надо позволить ему или утонуть, или выплыть. Он не родился алкоголиком, а стал им. Сам заварил эту кашу – вот сам пусть и расхлебывает.

Где-то в это время был день. Когда Северная и Южная Америка освещаются лишь луной, на других континентах служащие садятся за свои столы. Я сделал столько звонков, сколько было возможно, но через час не мог подавить зевоты. Потянувшись, я позвонил своим секьюрити и подкатился к лестнице. Спустя несколько секунд три дюжих молодца подхватили мое кресло.

– Пока не надо, – вздохнул я и поехал в гостиную. Ансельм сидел перед баром со спиртным и задумчиво смотрел на бутылки.

– И сколько уже принял на грудь? – презрительно спросил я.

– Пока ни капли.

– Отчего же?

– Боже, вы жестокий сукин сын. – Он подавил всхлип. – Я думал, вы выгоните меня со службы, но теперь мне уже все равно.

«Господи Иисусе, что я наделал?» Я прокатился по комнате и захлопнул дверь.

– Ансельм…

Он вскочил как ужаленный:

– Извините меня, господин Генеральный секретарь. При исполнении своих обязанностей или нет, я должен держать себя в руках.

– Тем не менее ты сказал правду. Я правда жестокий. И я никогда не был способен помочь тебе. Это я должен извиниться. – Я похлопал рукой по дивану. – Иди, сядь здесь. – Он подошел и сел. – Сколько тебе – семнадцать?

– Ну… через два месяца.

– Когда ты начал пить?

– Три года назад.

– В Девоне для этого есть все возможности. Полдюжины пабов в нескольких минутах ходьбы от ворот. Хотя тогда он был еще кадетом. Выходит, какой-то бармен рискнул нарушить закон. Я полюбопытствовал, как так получилось.

– Раз плюнуть. Они даже не спрашивали у меня удостоверение личности – достаточно было моей униформы.

– Это не делает вам чести, гардемарин. На службе пил когда-нибудь?

– Нет, – вспыхнул он. – Никогда.

– Но приходил обратно в Академию, еле держась на ногах?

– Не совсем так. – Он усмехнулся. – По крайней мере, я был не один такой.

Я не клюнул на приманку. Военные везде одинаковы, повсюду в мире.

– И часто это с тобой бывало?

– Почти каждую неделю. Начальник Академии Хазен… добрый… – Он покраснел. – Вернее сказать, великодушный.

«Растяпа» было бы точнее. Я в бытность начальником Академии тоже порой сквозь пальцы смотрел на отлучки гардемаринов, но не настолько, чтобы они совсем распускались.

– Каждую неделю – слишком уж часто, – сказал я вслух. – Да ты и сейчас не на службе. Это было ошибкой.

– Вы собирались отослать меня обратно. – Он отчего-то упал духом.

Все равно что пустить свинью в огород… Он немного взял себя в руки, этот парень, но оставлять его без присмотра в этом спиртохранилище…

– Нет, Тэд. Я отменю эти распоряжения. Ты останешься с нами.

Хотя Дэнил Бевин был хорошим и трудолюбивым парнем, трудно было ожидать, что кадет в одиночку справится со всей Генсековской канцелярией. Мне требовался именно гардемарин, и Ансельм хорошо подходил для этого. Кроме того, я чувствовал себя должником перед ним за мою жестокость.

Лицо у него сделалось такое, точно ему подарили на Рождество видеосимулятор с экраном на весь потолок. Он глубоко вздохнул, словно не веря в реальность происходящего.

– Работать у вас, сэр? – изрек он дрожащим голосом.

– Вы согласны, мистер Ансельм?

– Да. О, да.

Я хмыкнул, довольный своим решением.

– Некоторое время надо будет хорошо поработать. Ни капли спиртного – ни на службе, ни в свободное время. И не покидать резиденцию без разрешения от меня или мистера Бранстэда.

– Слушаюсь, сэр. Что-нибудь еще?

– Да. Трудно себе представить открытое неподчинение приказу, но если ты это сделаешь – то есть наберешься смелости выпить хоть рюмку, – ты немедленно должен об этом доложить.

– Слушаюсь, сэр.

– И могу добавить: ты будешь выпорот так, что живого места на тебе не останется. Может, эта угроза тебе поможет.

Он с тоской посмотрел на полки со спиртным:

– Вы доверяете мне остаться рядом с этими бутылками и потом все вам рассказывать?

– Я надеюсь, что ты осознаешь оказанную тебе честь, малыш. Или тебе не место на Флоте.

Контроль за тем, как, например, отрабатываются тяжелыми физическими упражнениями наряды, никто никогда не ведет. Проводить проверки на Флоте не принято. Подобное вранье и представить невозможно.

– Да, сэр. Каковы мои обязанности?

– Я уж постараюсь тебя занять. Для начала занимайся по утрам гимнастикой с Бевином. Не хочу, чтобы вы распускались.

Могу поклясться, что я услышал короткий смешок.

После завтрака на пути к кабинету меня поймал Филип:

– Почему вчера вечером Джаред был в слезах?

– Понятия не имею, – остановился я на мгновение.

– Ты ведь говорил с ним, да?

– Не очень удачно. Но я не считаю, что был грубым. – Я замялся. – Его ты спрашивал?

– Он ничего не говорит, кроме того, что был счастлив снова оказаться дома. – Филип горько усмехнулся. – Надеюсь, это не перепады настроения. Он сильно расстроится, если ему понадобится дополнительное лечение.

Я похлопал Фити по руке:

– Ты все время за ним присматриваешь, не так ли? В двенадцать лет он геройски бросился за Джаредом в джунгли нижнего Нью-Йорка, надеясь его спасти.

– Я старался. Папа, нам нужно поговорить.

– В моем кабинете. – Я покатил дальше.

– Ты выглядишь хмурым. Что-то не в порядке?

– Нет, это… – Я покачал головой. – Звонили из госпиталя Джона Хопкинса. Чарли Витреку операция по трансплантации не помогла. Они должны будут попробовать еще раз. – Об этом я и хотел позаботиться. – А в чем дело, сынок?

Фити подвинул пуфик и сел у моих ног, как делал это в детстве.

– В стародавние времена человек мог обратиться к своему королю с просьбой о милости.

– Я не король, – фыркнул я.

– Просто тиран. – Он улыбнулся, чтобы смягчить жесткость этого слова. – Трудной была поездка в Англию?

– Ужасно. Везде кровь… Я призвал нескольких влиятельных семей… И от воды, которой тушили пожар, повреждения. Залы с экспонатами в руинах. Потребуются века, чтобы…

– Я хотел сказать, насколько трудной была поездка для тебя.

В жалости я не нуждался.

– Со мной все в порядке. Ну, конечно, я сейчас не так мобилен, как раньше. В любом случае тут не о чем говорить. – Не надо было мне с ним так резко. Он руководствовался самыми лучшими побуждениями.

– В таком случае я прошу о милости. – Его официальный тон насторожил меня. Я издал неопределенный звук. – Я прошу несколько дней твоего времени.

– После возвращения я очень занят. Постараюсь что-нибудь придумать.

Надо будет вдвоем пообедать. А после трапезы я смогу…

– Я хочу взять тебя в путешествие.

– Куда?

– Я бы предпочел, чтоб ты сам увидел.

– Сынок, у меня огромный штат. Помощники, охрана… Я не могу просто так их всех…

Он озорно вскинул брови:

– А как же Лондон?

– Это другое дело.

– Пожалуйста, сэр. Если вам нужно что-нибудь взамен, я сделаю это. – Его голос был тихим, манера спокойной, как будто внутри него установился какой-то мир.

– Расстанешься с твоими политиками-«зелеными»? – спросил я полушутя.

Долгая пауза.

– Если такова будет цена.

Через мгновение я пошел на попятную:

– Не буду об этом просить.

Все ж таки у меня осталась хоть капля совести.

– Папа, ты мне нужен. Поедем?

У меня перехватило дыхание. Откуда он мог знать, что я вызывал Дерека точно такими же словами?

Я не имел представления, в какое болото сам себя загоняю.

– Да, сынок. Как скоро?

Мы все обсудили и назначили крайний срок через пять дней. До того времени я успею закончить неотложные дела. К тому же я не мог так поспешно покинуть Тамаровых.

Едва услышав, как стрекочет вертолет Дерека, я направил свое кресло к посадочной площадке. Бевин побежал за мной, стараясь не отставать: мы с ним были по горло погружены в дела Адмиралтейства.

Когда закончили вращаться лопасти вертолета, Дэнил, задыхаясь, сказал:

– Это не честно. Вы все время его подгоняли.

– Только раз сказал… Сбоку, кресло, сбоку! – Дерек выходил, согнувшись и прижав руки к коленям. – Ладно, два раза… О, Дерек! Я так тебе благодарен!

Он пожал протянутую руку:

– Пожара не было? Никто не заболел?

– Нет, но мне нужно…

– Я правда мог подождать до утра? Что это у кадета лицо такое красное?

– Он немного не в себе. Дэнил, найди Майкла Тамарова и скажи, что у меня для него подарок. Мы будем у меня в кабинете.

Мы с Дереком приготовили себе по коктейлю со льдом. Я показал рукой на стопку чипов, слишком ценных, чтобы эту информацию можно было рассылать по сетям.

– Этому конца не будет.

– Найди помощника.

– Я пытаюсь… – Я вставил один чип в голографовизор. – Вот, например. Адмирал Дубровик получил травму во время падения. В Адмиралтействе исполняющим обязанности хотят назначить его заместителя Симовича. Если старик не поправится, Симович будет назначен на эту должность. Следует ли мне…

– Что за должность?

– Комендант Лунаполиса. Следует ли мне вмешаться, или пусть они сами этим занимаются? Да, говорят, что правильно поставленный вопрос уже содержит ответ. Но порой они назначают полных идиотов, и потом их никак с этих должностей не выкурить.

– А ты знаешь Симовича?

– Нет, но хуже адмирала Дубровика все равно быть не может.

На церемонии приемки «Галактики» тот, к моему смущению, безудержно меня хвалил.

Дверь распахнулась.

– Вы меня звали? – спросил Майкл. Вид у него был не очень-то боевой. Вернее, совсем не боевой. А за завтраком он держался в промежутке между воинственностью и подчеркнутой корректностью.

– Это мой кабинет. Надо стучать перед тем, как войти. – Мы посмотрели друг на друга. – Выйди и сделай все как следует. Я жду.

Он даже не хлопнул дверью. Спустя несколько долгих секунд раздался стук в дверь.

– Входи, Майкл. – Я махнул рукой на кресло. – А это мистер Кэрр, с планеты Надежда. Он служил с твоим отцом на «Гибернии» и «Порции». Он собирается посидеть с тобой часок и кое-что тебе рассказать.

– Вы за этим меня вызывали из Сингапура? – печально промолвил Дерек.

– Я тебе позже все объясню.

Так это ваш подарок? – хмыкнул мальчишка.

– Ты обещал, Майкл, не насмехаться. Откажись от моего подарка, если хочешь, и я извинюсь и отошлю Дерека назад. – Я ждал, затаив дыхание. Тамаров молчал. – Поговорите вдвоем.

И я стал за ними наблюдать.

Нервничая, как голодный кот, я катался через всю комнату к окну и обратно. Никогда не мог себе представить, как важно человеку ходить взад-вперед. В кресле это было далеко не то же самое.

Господи, что я делаю? Оторвал Дерека от такой важной для него работы, ради которой он пустился в девятимесячное путешествие вдали от родного дома, чтобы помочь мне с испорченным мальчишкой, который не способен оценить, сколь ценно его общество. И для чего все это? Мне же не растить этого парня. А будь он моим сыном, мне пришлось бы основательно повозиться, чтобы выбить из него всю дурь. Алекс покинул нас, оставив свой дом на Мойру. На космическом корабле здоровая среда: там нет наркотиков, нет видеосимуляторов, а гардемарины подают хороший пример. И, конечно, там на Майкла всегда бы глядели строгие глаза отца.

Я взял мобильник, набрал номер Ансельма. Еще один мальчишка, которого нельзя надолго оставлять одного. Возможно, мне надо как-то пометить бутылки со спиртным.

– Гард? Давай в мой кабинет. – И я отключился. Через несколько мгновений со стороны лестницы послышался топот ног.

– Гардемарин Ансельм докладывает!

– Вольно. Где Дэнил?

– Миссис Сифорт предложила ему пообедать.

– Полагаю, ты тоже голоден.

– Не совсем. – Он поморщился. – У меня болит желудок.

– Не отвыкнуть от спиртного?

– Сэр, даже если я алкоголик, как вы говорите, не мог же я зайти так далеко.

– Моли Бога, чтобы так далеко не зашло. Помоги мне с делами. Те чипы на столе… смотри, что ты делаешь! – В избытке энтузиазма он столкнул с дюжину чипов на пол. – Напрашиваешься на наряды, что ли?

– Нет, сэр, – подавленно промолвил он и стал собирать чипы.

– Ладно. – Я постарался скрыть свое раскаяние. – Замучила боль в спине. – («И беспокоюсь за Дерека с Майклом».) – Вставляй их по очереди в голографовизор. Проверь заголовки, разложи по порядку. Что там еще?

Запиликал мобильник. Вызывали мой частный номер, который был мало кому известен.

– Мистер Сифорт? Джеренс Бранстэд. Я в Ассамблее. – Голос его звучал глухо. – Земельщики приготовили сюрприз, проголосовав против Закона о регулировании использования газа в домах.

– И ты не смог их остановить?

– Они набирают себе сторонников.

Им понадобится перетянуть на свою сторону больше ста пятидесяти членов. Сложный процесс, но если земельщики хорошо организуются, а мы нет, результат будет непредсказуемым. Я хотел убедить колеблющихся, что их собираются использовать только как пешки.

– Мы внесем этот законопроект на следующей сессии.

– Дело не только в этом законе. Они будут утверждать, что провалили большинство наших законов, и поэтому мы не заслуживаем доверия.

– Чепуха.

Такой поворот дел явился для нас тактическим сюрпризом, мы не успели собрать воедино все наши силы. Правила Ассамблеи не позволяют передавать право голоса каким-то уполномоченным лицам, всякий должен голосовать лично, без помощи компьютерных сетей. Но земельщикам придется повозиться, чтобы свалить нас. Зачем тогда этот выпад?

– И я, и вы так думаем, но неизвестно, как это истолкует пресса. Сэр, мы выглядим безнадежно инертными. Так правительство может пасть.

– Это разве так плохо?

Я хотел, чтобы в случае моей отставки правительство осталось супранационалистическим, даже если его будет возглавлять этот трус Чисно Валера. У нашей оппозиции, у земельщиков, была слишком тяжелая рука – и по отношению к колониям, и к жителям Земли. Это они посылали вооруженные до зубов бригады сил безопасности ООН на наших беспомощных соседей-беспризорников, это они нацеливали лазеры Лунаполиса на Нью-Йорк. Я старался сохранить баланс между интересами законного бизнеса и требованиями «зеленых», но земельщики продали бы всю Солнечную систему ради сиюминутной выгоды.

– И голосование никак нельзя остановить? – Я так сильно сжал подлокотники кресла, что у меня заболели пальцы.

– Нет. Через три часа все будет кончено. Три часа. Вот в чем дело.

– Джеренс, спускайся вниз. Вот стадо баранов!

– Как? Почему?

– Пусть наши ребята голосуют по-другому, позвони им. Я уже в пути.

– Вы… что?

– Встречай меня у входа в Ассамблею. Я буду там через… два часа или около того. Пока голосование еще идет, у нас есть шанс. Не отходи от телефона, найди всех супра, которых сможешь, надави на лидеров партии Инди. Мы…

– Вы не успеете вовремя. Марк должен обеспечить безопасность места…

– Берись за дело! – Я развернул кресло. – Ансельм!! Тот подскочил:

– Господи Иисусе, я же здесь! Насмерть меня напугали…

– Найди Дерека, скажи ему, что мы забираем его вертолет, и жди меня на вертолетной площадке. Бегом! – Я взял мобильник. – Кадет, на выход, быстро! Марк, на вертолетную площадку. Кресло, на веранду. – Я распахнул дверь и врезался в чьи-то ноги. – О-ой!

– С дороги… Извини, Джаред. Не подержишь наружную дверь? Бевин, где ты запропастился? А, ты здесь. Сделай бутерброды, мы спешим.

– Куда, сэр?

– В Нью-Йорк. Кресло, я бегаю быстрее тебя – вперед, живо! – Я судорожно вцепился в подлокотники. – Не так быстро!

Через мгновение мы были на вертолетной площадке. Ансельм галопом мчался к нам. Джаред Тенер отправился за ним, сначала медленно, а потом побежал вприпрыжку.

Занесите меня внутрь. – Я показал на фюзеляж. – Дэнил, Тэд, поднимите меня. – Я пытался им помочь. – Где Тилниц?

– А он вернулся? – спросил Бевин. – Он же час назад вышел из ворот…

– Джаред, дай-ка руку, ну? Я слишком тяжелый для них. – Проклятье. Я на Марка рассчитывал, думал, он поведет вертолет. – И не предполагал, что один из вас может быть за пилота. Я бы мог, но мои ноги…

Трое моих помощников затащили меня в вертолет. Ансельм осторожно сказал:

– Я немного учился управлению вертолетом, сэр.

Обучение полетам было одной из забав Академии. По иронии судьбы, многие из наших кадетов пилотами становились раньше, чем получали навыки вождения автомашины.

– Много налетал? Тебя аттестовали?

– Только несколько раз, но…

Джаред Тенер конфиденциально признался:

– У меня есть права. Я вас туда доставлю.

– Оставил Дерек ключи? Отлично. Давайте, взлетаем. Поставьте мое кресло назад. – Я с трудом переместился на сиденье, едва не порвав куртку. – Позвоните Филипу и скажите ему, что к обеду вас дома не будет.

Через мгновение усилиями Джареда лопасти нашего вертолета завращались. Я взял мобильник:

– Арлина, я улетаю в Ротонду. Скажи Марку, когда увидишь его. Мы вернемся вечером.

– Ник, будь осторожен.

– Конечно.

– Кто с тобой?

– Мальчики и Джаред.

– Я имею в виду из охраны.

– Мальчики и Джаред. Все будет в порядке. Я очень надеялся, что так оно и будет.

– Лети на северо-восток. – Я дал Джареду координаты. – Пусть управляет автопилот. Не обращай внимания на ограничение скорости. Я спешу.

Мы летели над раскинувшимися под нами красотами. Я позвонил Бранстэду:

– Очисти нам дорогу. В Ротонде все последнее время изображают боевую готовность, смотри, чтобы нас не сбили. Джаред, что с нашим ответчиком? – Я получил у Бранстэда код. – Мы сядем через полтора часа, если этот парень на самом деле пилот, а не трепло.

Внезапно двигатели взревели еще сильнее. Удовлетворенный, я откинулся назад в кресле.

Мы приземлились на пожухшей траве перед зданием Генеральной Ассамблеи, где никаким вертолетам садиться не разрешалось. Дверца машины немедленно была открыта, кресло вытащено, и мне помогли выбраться вслед за ним. Я огляделся: слава богу, свидетелем нашего прибытия оказался всего один репортер. В противном случае я мог бы представить газетные заголовки: «Протестующего Генерального секретаря волокут по газону».

Ребята усадили меня в кресло. Я приказал вкатить его по пандусу. Бранстэд распахнул двери:

– А где Марк? Заходите, пока тут не собралась толпа зевак. Голосование заканчивается. Я не мог особо его замедлить. Мы проиграем сто одиннадцать голосов. Я говорил с семью из партии Инди…

– Джеренс, дыши глубже.

– …И они не соглашаются…

– Сделай еще один глубокий вздох. Сейчас же. – Я покатил по мраморному коридору к залу заседаний Ассамблеи. – Позвони Перрелу и Боскони. – Я остановился. Генсек никогда не входил в зал во время работы сессии. С другой стороны, никакими официальными положениями это не регламентировалось. – Ничего страшного. Вперед, кресло. Ребята, за мной.

– Вы не… – Казалось, Бранстэд прочитал мои мысли. |

– Представьтесь. – У входа стоял офицер в униформе. – Господин Генеральный секретарь? В зале идет сессия… – Он открыл дверь, чтобы избежать столкновения у входа.

– Где член Ассамблеи Перрел? – Я взглянул на удивленные лица. – О! Кресло, вперед. – Я покатил по проходу. Перрел был слабаком. Продажным и слабаком. Если я сумею его уломать, начало будет положено.

Председательствующий поднял голову. Послышался возглас удивления. Он кивнул служащему, и тот бросился куда-то бежать.

– Джаред, найди Денлоу. Он здесь самый толстый, и у него моржовые усы. Приведи его сюда. – Когда молодой человек убежал, я набросился на Перрела:

– Вы голосовали против, Говард?

Перрел начал наливаться краской:

– Прошу прощения, но…

– Некогда разводить антимонии. Вы готовы к смене правительства?

– До этого не дойдет.

– Уж как дойдет.

– Если бы вы дали добро на этот закон о горных разработках…

– Не беспокойся. Сколько за тобой людей? Он пожал плечами:

– Всего несколько человек.

– Тридцать?

– Тридцать семь, думаю. – В его голосе звучала гордость.

Займись ими. Пусть проголосуют по-другому.

– Почему? Вы не имеете права мне угрожать. Я достиг взаимопонимания с земельщиками. В один прекрасный день вы уйдете в отставку…

– Министр – чего? Полезных ископаемых? Он покраснел:

– Это не имеет отношения к нашему вопросу.

– Полезных ископаемых?

– Да.

– Очень хорошо. – Я немного откатил кресло, чтобы развернуться. – Кадет, пусть мистер Бранстэд соберет фракцию Инди.

Зачем это? – забеспокоился Перрел.

– Устроим новое совещание, когда голосование закончится.

– Чтобы сказать – что? Я улыбнулся:

– Ну, Говард, ничего, кроме правды. Поблагодарить тебя за сотрудничество с земельщиками, за то, что ты подарил им тридцать семь голосов в обмен на министерский портфель для тебя. Сказать, что я нахожу эту грязную сделку вызывающей презрение и что я сомневаюсь, будто избиратели воспримут это иначе. Вот и все. – Я прокатился несколько шагов и бросил через плечо:

– Избиратели, возможно, потребуют твоей отставки. А земельщики и на десять футов не приблизятся – не то что протянут руку помощи. А о кресле министра и разговаривать не станут. Да и кто тебе после этого станет доверять?

Он облизнул пересохшие губы.

– Верни твои тридцать семь голосов, и я пошлю Роба Боланда поговорить насчет закона о горных выработках. Но ничего не обещаю. – Я вытянулся, чтобы посмотреть ему в удаляющуюся спину:

– Где эти Инди?

Некоторых я умасливал, других пытался убедить. К тому времени, когда председательствующий закончил подсчет, тридцать семь членов фракции Перрела, хотя и неохотно, но проголосовали по-другому, на что я едва надеялся. Я пообещал делегатам от Инди поддержку в финансировании образования, что и так уже собирался сделать. Это дало еще шестнадцать голосов, двое отказались. Я разъезжал по залу, выслушивая излияния политиков и еле сдерживаясь в ответ. Пока Бранстэд раздавал распоряжения по мобильнику, Джаред Тенер бегал по проходу и вызывал тех, кого я собирался постращать.

Может, я им и не нравился, но пока был Генсеком, они откликались на мой зов.

Пока шло голосование, Бранстэд и его помощники носились по залу, склоняя членов Ассамблеи на нашу сторону. Каждый новый голос облегчал переговоры с остальными. И мой начальник штаба проявлял подлинный героизм. В завершение в зал, словно спускающаяся суборбитальная ракета на посадку, ворвались несколько срочно вызванных супранационалистов.

Я в корне изменил расстановку сил в зале для голосования.

Когда все было закончено, мы победили тремя голосами.

– Выжили? – Дерек с комфортом устроился в кресле, закинув ногу на ногу и прикладываясь к рюмке.

– Похоже, – задумчиво сказал я. – Ирония судьбы – нас чуть не отправили на свалку из-за экологического закона, который я на самом деле не хотел поддерживать. Не так бы я хотел уйти с этой должности.

– Почему бы вам…

– Нам надо что-то сделать для «зеленых».

Хотя Закон об использовании газов в домах был единственной возможной моей уступкой. Он бы сильно помешал нашей экономике, и я совсем не был уверен, что это необходимо. Однако на удивление большое число членов Ассамблеи его поддерживало.

Я ненавидел компромиссы в политике. Ричард Боланд, отец Робби, пытался привить мне любовь к политическому делячеству, но я этого не выносил.

Напротив меня на диване сидела Мойра Тамарова. Карла безмолвно смотрела видик. Это напомнило мне о незаконченных делах. Я спросил Дерека:

– Ты поговорил с Майклом?

– Сейчас вспомню. Да, сначала он был сердитым.

– А потом?

– Ему понравилось то, что относилось к Алексу и адмиралу. Когда я рассказал ему о «Порции», он принялся вытирать глаза. Ник, зачем все это?

– Увидишь. – Я взял мобильник:

– Мистер Ансельм, спуститесь к нам вниз и приведите Майкла, если не трудно.

Через мгновение мальчик был перед нами.

– Мистер Ансельм, вы должны были заняться с кадетом физическими упражнениями. Это было сделано?

– Пока нет, сэр. Сегодня утром мы…

– Один наряд. Начнете завтра. – Я повернулся к Майклу:

– Тебе понравился подарок?

– Думаю, да. – Он присел на подлокотник кресла.

– Если это все, поднимайся обратно к себе. Он добавил:

– Хорошо, мне понравилось.

– Отлично, – ледяным тоном сказал я. – Ты пробудешь здесь еще пять дней. Каждое утро мистер Кэрр будет рассказывать тебе об отце. – Я сделал паузу. – Час рассказов – за час физических упражнений вместе с гардемарином и кадетом.

– Забудьте об этом!

– Уже забыл! Иди спать.

Он направился к дверям. Затопал по лестнице наверх.

– Прости, Дерек. – Я нахмурился. – Толку мало.

– Не так-то он прост. Колючий, раздражительный…

– Как и ты в его годы.

Дерек покраснел:

– Да, вы немножко меня вразумили. Но он-то гражданский, у вас нет по отношению к нему никаких прав.

– Я постараюсь. Дерек мягко промолвил:

– Ник, у меня неотложные дела в Сингапуре. Для тебя я бы не задумываясь изменил свои планы, хотя это бы и не принесло никакой пользы. Но ради него…

– Сделай ему скидку. Он же потерял отца.

– Я тоже потерял своего, – резко возразил Дерек. Рэндольф Кэрр погиб при взрыве на «Гибернии». – Но это не сделало из меня… – Он сделал паузу, вспоминая. – Хотя несколько месяцев я был в шоке. Если бы не ваше дружеское участие…

Я сидел в задумчивости, погрузившись в воспоминания.

– Ник, у тебя других дел хватает – что ты ради него причиняешь самому себе столько беспокойства?

– Не ради него, а ради своего старого боевого товарища. Я в долгу перед Алексом.

– Он был и моим близким другом, после тебя. – Дерек уставился в свою рюмку. – В офицерской кают-компании с Ваксом Хольцером было… трудновато. И Алекс мне помогал.

– Расскажи ему, этому мальчику.

– Об этом трудно рассказать. Но мы были хорошими друзьями. А позже, после того как ты покинул «Дерзкого», было ужасно. Я боялся, что Алекс не сдержится и выразит свое презрение к адмиралу.

– Он никогда мне об этом не рассказывал.

– Он много о чем тебе не рассказывал. – Дерек задумался. – Да ладно. Те времена давно прошли. Так ты думаешь, тебе удастся повлиять на мальчика?

– Вряд ли. Если только ты мне поможешь.

– А почему надо мною заниматься? – остановился Майкл в дверях.

– «Почему, сэр», – сказал я, не поворачиваясь.

– Почему, сэр? – неохотно проговорил он.

– Потому что ты невоспитанный и упрямый, и ты мне не нравишься. Потому что ты никогда не увидишь мистера Кэрра после того, как он уедет домой. Тебе единственный раз в жизни предоставлена такая возможность, а ты ее не ценишь. Потому что… – Я воздел руки к небу.

– А почему я? – спросил Дерек. – Ты ведь тоже служил с Алексом.

– Он тебе поверит. И никогда не будет считать, будто я его обманываю.

– Я никогда этого не говорил, – раздраженно проговорил Майкл.

– А и не надо было говорить.

– Я не хочу делать физические упражнения.

– Ну, и не делай, приятель. Гардемарин, во сколько вы начинаете?

– В полдевятого, сэр.

– Или приходи сюда, или нет, по своему выбору. Перед тем как уйти, пожелай всем вежливо доброй ночи.

Кипя от злости, Майкл сделал то, что я ему велел.

– Дерек, если твои переговоры пострадают, я тебе помогу. Заведем речь о транспортных тарифах или… – Зазвонил мой мобильник. Я покорно поднял его:

– Да?

– Это Бранстэд. Что вы думаете?

– О голосовании? Обо всем, что мы смогли…

– О сообщении, посланном к вам на компьютер. Вы видели его?

– Нет.

– Прочтите. Вы этого долго добивались. Я поговорю с вами позже. – И он отключился.

– Кресло, ко мне в кабинет. – Я был слишком утомлен, чтобы самому крутить колеса.

Сообщение высветилось на включенном мониторе:

«Господин Генеральный секретарь Сифорт!

С большим сожалением, по личным причинам, я ухожу в отставку с поста начальника службы безопасности Генерального секретаря. Желаю Вам удачи во всех Ваших делах.

Марк Тилниц».

– Проклятье! – Моя кавалерийская атака на Нью-Йорк стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

– Проблемы, сэр? – спросил Ансельм от дверей. Я не осознавал, что выругался вслух.

– Нет. То есть да. Войди и сиди тихо. – Я позвонил своему дежурному секретарю в Нью-Йорк. – Вы можете соединить меня с Тилницем?

– Секунду, сэр. Щелчок. Другой.

– Карен Варне.

– Я просил Тилница.

– Я понимаю, что он опустил детали. – Ее голос был холодным. – Но я полагаю, он не отменит своего решения.

– Отлично.

– Я буду в Вашингтоне через три часа. Вы собираетесь куда-нибудь завтра?

– Ничего не запланировано.

– Я знала, что так случится, господин Генеральный секретарь.

Так-так. Варне была тоже раздражена моей импульсивностью. Могут последовать массовые отставки, но я не должен стать узником моей охраны. Недовольные друг другом, мы положили трубки. Я набрал номер Бранстэда.

– Сможем мы его вернуть?

– А вы дадите возможность вас охранять? Я заколебался:

– Джеренс, секьюрити сводят меня с ума.

– Скоро и совсем сведут, – послышался шепот рядом. Я взвился. Гардемарин изучал потолок.

– Я все слышал. Пятьдесят отжиманий от пола!

– Слушаюсь, сэр. – Он начал ослаблять галстук.

– Что там у вас происходит?

– Небольшой мятеж.

Было ли дело в моем кресле на колесиках? Или в расслабляющей атмосфере самой резиденции? В чем-то еще, что носилось в воздухе? Не только Ансельм, но и Бевин, и, если на то пошло, Майкл чувствовали себя вправе говорить все, что им придет в голову.

Невыносимо. Почему же мне тогда так весело? Почему я не испытываю враждебности к гардемарину? Почему это напоминает мне времена, когда Филип был маленьким?

– Джеренс, ты не можешь найти компромисс с Марком?

– Чтобы он заботился только о том, как бы вы не прибавили в весе? О, я люблю пошутить, но это не смешно. Никто из нас не хочет, чтобы вы были убиты. – Гардемарин хмыкнул, наполовину выполнив свои отжимания. – Господин Генеральный секретарь, я поговорю с ним, но в этом вопросе я на стороне Марка.

– Знаю, Джеренс.

– Между прочим, вы выиграли не только голосование, вы отыграли себе прессу. Заголовки такие: «Генсек стремглав спасает правительство», «Неожиданный визит перевернул голосование», «Сифорт спасает дело „зеленых“».

Я хмыкнул.

– Закончил, сэр.

– Еще тридцать. Сними свою куртку. – Пусть упрекнет меня потом, ему позарез захочется. Пора бы ему узнать, что все имеет свою цену. – Передохни немного, если надо, – грубовато добавил я.

– Мы получаем сообщения о поддержке. И это не только сторонники Уинстеда. Вдруг все стали выступать за «зеленый» закон. Пакистанский премьер-министр, Филиппины. Завтрашний номер «Калькутта Тайме» назовет это важнейшим политическим событием десятилетия. Эндрюс Бевин из Совета по защите окружающей среды воздает хвалы вашей стойкости лидера. Знаете, земельщики плохо все рассчитали.

– Хм-м-м. – Что бы было, если бы «зеленые» не наседали на меня со всех сторон.

– Это поистине широкая общественная поддержка, – сказал Бранстэд, словно для того, чтобы совсем вывести меня из себя. – Движение «Матери за здоровое будущее», шведский «Союз лучших правительств», Совет по малому бизнесу…

– Хорошо, Джеренс, хватит, – потряс я руками. – Пришли мне обобщение.

– Будет сделано, сэр. Примите поздравления. Когда мы закончили разговор, Ансельм совсем выбился из сил.

– Сядь. Если ты на самом деле такой нахал, незачем стоять как на параде.

Он покраснел:

– Я не давал вам повода так обо мне говорить.

– Ты уверен? Его глаза забегали:

– Ну… не совсем так, сэр.

Внезапно его озорство напомнило мне Алекса, когда тот был мальчиком. Опечаленный, я спросил:

– Ты не знаешь, что происходит с Майклом Тамаровым?

– Разве дело не в том, что он потерял отца?

– Может, что-то еще?

– А разве может быть что-нибудь хуже? – подавленно проговорил он.

У меня язык отнялся. Я никогда не просматривал его личного дела, никогда ни о чем не спрашивал.

– Расскажи мне.

– Три года назад. Я был тогда в Академии… Суборбитальный над Берлином…

Я вздрогнул. Проржавевший обтекатель двигателя, стоянка шаттла у волгоградского завода. Некие ядовитые выбросы. Какой бы ни была причина, ужасная катастрофа унесла жизни трехсот человек. Хорошо еще, что салон был заполнен только наполовину.

– Прости.

– Это только… – Он мучительно подыскивал слова. – Это не имеет значения.

Я подъехал поближе:

– Расскажи…

Он покачал головой. Как только я позволил ему быть самим собой, слова полились из него:

– Он летел встретиться со мной. В мой первый отпуск. Мы собирались… собирались… – Его плечи затряслись от беззвучных рыданий.

«Господи, почему я никогда не могу спокойно остаться в одиночестве?»

– Мистер Хазен вызвал меня к себе. Он старался быть очень мягким. – Паренек всхлипнул. – Когда я увидел его лицо, меня словно ножом полоснуло по животу. Я начал кричать, не успев услышать и слова. – Беспомощный, я обнял его за плечи. – Мама умерла за год до этого, и у меня остались только две тетушки. Я словно в оцепенении провел свой двухнедельный отпуск в Девоне. – Он горько усмехнулся. – Как-то вечером один гардемарин взял меня с собой.

Вот все и выяснилось.

– И тогда ты начал пить.

– Мы нашли хозяина бара, который не обращал внимания на то, что я в серой униформе.

– О, Тэд.

– Я был… Я не мог уже дождаться, когда папа приедет. Мои оценки, все мои отчеты были весьма неплохими. И даже лучше. Если бы только он взглянул на них и улыбнулся, как улыбался только он, посмотрел бы на меня с гордостью… – Его глаза были влажными. – Но ничего этого не могло быть.

Мне хотелось обнять его, но я сидел в проклятом кресле, и это, конечно, было не дело. И не потому, что я являлся Генсеком и старшим офицером по отношению к гардемарину.

– А сейчас кому ты показываешь свои достижения? Всхлип.

– Никому. Это не имеет значения. – Он говорил нарочито небрежно.

Мы оба потеряли своих отцов во время учебы в Академии. Его сгорел в огне, мой просто покинул этот мир. Оправится ли когда-нибудь этот гардемарин?

А я?

– Иди-ка сюда, парень. – Я подкатил кресло поближе. К его удивлению, я прижал его к своей груди.

Через некоторое время моя куртка была мокрой.

10

Прошли два ужасных дня. Бранстэд разбирался в Нью-Йорке с последствиями неудачного переворота земельщиков. Я искал Марка Тилница, но тот оставался неуловимым. Между тем в деле о взрыве в музее Виктории и Альберта особого прогресса не было. Мы все знали об убитых террористах: их семьи, их друзей, сослуживцев. Но ничего – об оставшихся в живых соратниках.

Майкл Тамаров неохотно, но присоединился-таки к занятиям Ансельма и кадета. Он выдержал сорок минут – именно столько я ему предоставил времени для общения с Дереком.

На следующий день он прозанимался уже полтора часа.

У стен нашей резиденции каждый день собирались толпы народа: туристы, любопытные, отчаявшиеся люди. Молва о моих делах после выхода из госпиталя распространялась все дальше и дальше. Как-то я велел Карен открыть ворота и пропускать по несколько человек во двор, – где я сидел в своем кресле.

Днем я, вместе с Бевином и гардемарином, разбирал бумаги. Через три дня мне предстояло вместе с Филипом отправиться в таинственное путешествие, которое он задумал. Надо было успеть закончить все дела.

Еще у меня была намечена встреча с невропатологом, и я пошел на осмотр с Карен Варне, ради ее спокойствия. Арлина тоже настаивала на своем присутствии. Я нехотя согласился. Мне вовсе не хотелось, чтобы она услышала плохие новости, если таковые будут. Я в этом случае хотел кое-чем заняться – приготовлениями к своему концу, – а она могла мне помешать.

Я уже стал свыкаться с мыслью о том, что проведу остаток жизни в этом кресле. Если такова воля Господа…

Но я так часто бросал ему вызов, что это стало превращаться в привычку. Попадание в ад нельзя заслужить вернее, чем уже было мною заслужено. Поэтому я бы лучше убил себя, чем позволял бы таскать меня в туалет, одевать, чем разъезжал бы по двору в поисках кого-то, кто поднял бы меня по лестнице.

Жизнь сама по себе не настолько ценна, чтобы все это терпеть. Я не стану думать иначе, даже когда отправлюсь на небеса…

– Можно мне войти, пожалуйста?

Майкл. Его жесткие волосы были тщательно приглажены, рубашка отутюжена.

Я жестом показал на кресло.

– Я хочу больше… – Он замялся, с трудом подбирая слова. – Я мог бы делать гораздо больше физических упражнений. Как насчет того, чтобы проводить с мистером Кэрром больше времени?

– Кадеты занимаются по два часа в день.

– Я не измотанный службой кадет!

– Очевидно, нет, и использовать тебя они не могут.

– Мы не на базаре!

Я не оставил без внимания его грубость:

– Убирайся!

Его шаги затихли на верху лестницы.

Я злился на него, вертя в руках свой голографовизор. Сам-то я хорош! Я развернулся и подъехал к основанию лестницы, чтобы позвать его вниз.

До меня донесся слабый звук. Был ли это всхлип?

Бевина и Ансельма нигде не было видно. Кто бы мог поднять меня? Произнося непечатные выражения, я спиной к лестнице уселся на нижнюю ступеньку. Потом подтянулся на следующую, затем еще и еще. Ступенька за ступенькой, я втаскивал свое непослушное тело наверх. На середине пути остановился, высвободился из куртки, чтобы совсем не спариться. Потом продолжил подниматься.

Наверху я встретил Карлу Тамарову. Она, похоже, уже долго наблюдала за мной.

– Спустись, пожалуйста, вниз. Найди кого-нибудь, кто помог бы поднять кресло.

– Вы довели его до слез.

– Да. Знаю.

Она затопала вниз по ступенькам. Сидя, я толкал свое тело к комнате Майкла. Я постучал в дверь, изловчился и распахнул ее.

– Уйди… – Тут его глаза расширились. Взъерошенный, запыхавшийся, я представлял еще то зрелище.

Я начал перемещаться по направлению к его кровати.

– Алекс обеспечил бы тебе все необходимое. Уж не знаю как.

– Я в вас не нуждаюсь, – презрительно бросил он.

– Нуждаешься, – горько возразил я. – Как никто другой.

– Это почему ж?

– Помоги мне подняться. Я тебе объясню. Озадаченный, он помог мне подняться на кровать.

Я вытянул ноги и сделал паузу, чтобы немного перевести дух. Потом взял его за подбородок и повернул так, чтобы его глаза были обращены ко мне.

– Прости, что выгнал тебя. Я любил твоего отца. Если бы меня не стало, он точно так же заботился бы о моем сыне. – Он высвободился и отпрянул к стене. – Твоя мать… подавлена.

– Я знаю, – приглушенным голосом промолвил он.

– А что если я попрошу ее, чтобы ты ненадолго здесь остался?

Что я такое говорю? Мне и так не хватало времени на разбор своих голографочипов, словом перемолвиться с гардемарином, Арлиной, Фити…

– У нас и минуты времени не будет.

Он был прав. Слава богу, хоть у одного из нас осталось немного здравого смысла.

«Не развенчивайте того человека, которым вы стали для меня. И которым все еще остаетесь», – так говорил Алекс, сидя однажды в моем кабинете.

Я задумался.

Майкл отвернулся:

– Вы сердитесь.

– Если бы твой отец увидел, как ты ведешь себя в моем доме, – что бы он сказал?

– Понятия не имею.

– Говори? – Я схватил его за запястье. Он заерзал, но я крепко его держал.

– Он бы… Я не… – Вдруг его голос стал похожим на голос Алекса:

– Приведи себя в порядок, парень, и сию же минуту! – Он покраснел.

Я повернул его лицо к своему. И сказал медленно, слово за словом:

– Приведи себя в порядок, парень, и сию же минуту.

– Что вы… Его нет, и вы не имеете права…

– Я спрашивал твою мать.

– Могу я узнать, о чем? – В дверях стояла Мойра, а Карла высовывалась из-за ее спины.

– Не мог бы Майкл остаться здесь на пару месяцев? Он нуждается в… – Я не знал точно в чем.

– Это было бы очень хорошо для него. – Она изящным движением руки отбросила со лба прядь волос. – Или бы вы поехали с нами в Киев.

Мы замолчали в ожидании его ответа.

– Я невоспитанный и капризный, помните? И я вам не нравлюсь.

– Вы не могли бы ненадолго оставить нас вдвоем? – Я подождал, пока дверь закрылась. – Ты такой и есть, парень. И твои выходки вызывают у меня презрение. – Он заерзал. – И у Алекса тоже бы вызвали. – Я отпустил его подбородок. – Тебе нужна доброта. Больше, чем я могу дать. Но дело не только в этом.

– Сожалею, – покорным голосом промолвил он.

– Если бы ты оплакивал Алекса – это вызвало бы у меня уважение. Но… Веди себя так, чтобы он мог тобой гордиться. И ты сам.

– Я так по нему скучаю! – Голос его звучал из самого сердца.

– И я тоже. Так ты остаешься?

– Подумаю об этом.

– Решай сейчас. – Моя спина отвратительно болела. В глазах у меня стояли слезы, и надо было поскорее со всем этим покончить.

– Вы будете грубы со мной.

– Если ты этого заслужишь.

– Я уже почти взрослый. Я не нуждаюсь, чтобы кто-то пытался стать мне отцом.

– Тогда уезжай вместе с Мойрой. Или катись на все четыре стороны. – Я крикнул:

– Мойра, мое кресло подняли?

Он что есть силы ударил в подушку:

– Ладно, будь оно все проклято, я останусь!

– Остаешься без ужина! – Я откинулся назад. – Я не потерплю богохульства. – Выпрямившись, я попытался Дотянуться до дверной ручки. Бевин и Арлина ждали меня с креслом. – Ну, вкатывайте его, что стоите?

– А если я снова так скажу?

– Тебе рот заклеют пластырем. Возможно другое: два часа упражнений с Ансельмом завтра, и у тебя будет столько же времени для общения с мистером Кэрром. И со мной тоже. Я подумаю о том, что тебе рассказать из того, чего не знает он. Кадеты занимаются по два часа. И ты сможешь.

– Я скоро все это возненавижу. – Его слова, казалось, заполнили комнату, весь дом и всего меня.

Утром, когда мы с Бевином были погружены в работу, на моем голографовизоре высветилось рукописное послание:

«Сэр, считаю своим долгом доложить о том, о чем мне было приказано.

Гардемарин Тадеуш Ансельм».

Я застонал.

– Где наш гардемарин?

– В своей комнате, думаю.

– Давай его сюда. – Бевин посмотрел на мобильник. – Поднимись по лестнице и приведи его. Я жду его здесь через несколько минут. – Я едва сдерживал себя.

– Слушаюсь, сэр! – Он бросился выполнять приказание.

Когда они вернулись, Ансельм все еще заправлял рубаху в брюки.

– Гардемарин Ансельм докладывает!

– Слушаю внимательно. Дэнил, выйди. – Держа в руках распечатанную записку гардемарина, я злобно на него смотрел. – Ты нарушил приказ?

– Да, сэр, – отчеканил он, не моргнув глазом.

– Поведай мне детали.

– Я был… – Он глубоко вздохнул. – Вчера днем, сэр, когда вы были с Майклом, я подошел к бару с напитками и налил себе немного виски.

Я взревел:

– Тебе это так просто не пройдет! – Мой кулак опустился на стол с такой силой, что голографовизор подпрыгнул. Тадеуш ничего не ответил. – Ну?!

Я знал, что это нечестно. Я не задал вопроса, требуя ответа, не давая ему возможности что-то сказать.

– Да, сэр, мне это так не пройдет. Я знал это, когда докладывал вам. – Его лоб слегка поблескивал.

– Сколько?

– Виски? Несколько глотков.

Хорошо, что мои онемевшие ноги не давали мне возможности подняться с кресла. Я хлопнул рукой по подлокотнику:

– Стыд. Позор.

– Да, сэр. Все именно так, – дрожащим голосом промолвил он.

Я мрачно его оглядел. Живот подтянут, руки по швам. Вздохнув, я взял свой официальный бланк. Написать записку было минутным делом.

Заканчивай одеваться. Немедленно отправляйся на базу Флота «Потомак» и передай эту записку дежурному офицеру. На этот раз ты пройдешь через настоящую порку.

– Слушаюсь, сэр. – Он взял записку.

– По возвращении поставишь на место новую бутылку виски, купленную на твои собственные деньги.

– Слушаюсь, сэр.

– Доложите мне потом обо всем, мистер Ансельм. И мы поговорим. Свободны.

Он подчеркнуто четко козырнул, повернулся кругом и вышел.

Чем бы мы ни занимались этим утром, я едва что-то понимал. Как раз перед обедом Ансельм осторожно постучал в мою дверь.

– Гардемарин Ансельм докладывает о выполнении приказа, сэр. – Он мог бы ничего и не говорить. Все было видно по его походке и подавленному виду.

– Очень хорошо. На сегодня все, Дэнил. Тэд, садись или стой, как тебе удобнее.

Ансельм осторожно сел на стул, повернулся и привалился боком к спинке.

– Мне жаль, что возникла необходимость тебя выпороть. Я восхищен твоей смелостью при написании докладной записки. Ты вел себя достойно.

– Это был приказ.

– Но не было приказа пить.

– Я не мог… – Его глаза повлажнели. – Я не мог с собой справиться.

– Помоги мне понять, почему, – мягко спросил я.

– Я обязан отвечать?

– Нет, – смягчился я. – Я вправе наказать тебя за твои действия, но не вправе вторгаться в твои мысли.

Некоторое время было слышно только его дыхание.

– Вы никогда не мечтаете о том, чтобы вернуть прошлое?

– Когда я был моложе… – Я бы дорого заплатил за то, чтобы снова увидеть отца, идущего ко мне от ворот Академии. Вне всякого сомнения, отец любил меня, хотя на свой манер, и редко это показывал.

– Мне часто снится один сон. Это, сэр… Я знаю, что не смею просить, особенно сегодня, но… – Он сделал глотательное движение. – Не смейтесь надо мной. Я этого не выдержу.

– Не буду смеяться.

– Со мной это было с дюжину раз. Думаю, я нахожусь на вокзале высокоскоростной железной дороги. Стою на платформе. С моим отцом. И поезд вот-вот отойдет. – Молча я выкатился из-за стола. – Мы должны уехать вместе. Только он в вагоне, а я нет. Не знаю, почему. Я хочу войти, но двери закрываются. А потом… потом… – Он постарался овладеть собой. – Поезд трогается с места. Движется сначала медленно. Папа стоит у двери, печально смотря сквозь стекло. Я бегу рядом, стараясь запрыгнуть в вагон, чтобы поехать вместе с ним. Поезд идет быстрее и быстрее, пока я не начинаю отставать. А отец все смотрит на меня. Наконец поезд скрывается из глаз. Я остаюсь один. – Я был не в силах что-то сказать. – А потом я пробуждаюсь. И обычно плачу.

– Господи Боже!

– Вчера это снова мне снилось.

– И поэтому ты выпил моего виски.

– Да, сэр. Выпил.

– Ладно. Я знаю, что у тебя болит мягкое место. Завтра у тебя будет выходной.

– Слушаюсь, сэр. Благодарю вас.

– Если выпьешь еще раз, то снова будешь выпорот. Все очень просто.

– Да, сэр.

Я поколебался, размышляя, как устранить причину его срывов.

– И вот еще строгий приказ: если это начнет тебе сниться снова, ты должен немедленно меня разбудить. Подтверди, что понял приказание.

– Приказ получен и понят, сэр. Если мне снова начнет это сниться, я должен вас разбудить.

– Свободен.

Я застегивал рубашку в ярко освещенном смотровом кабинете госпиталя Боланда.

– Итак?

– Все идет так хорошо, как и можно было ожидать, – довольным голосом промолвил доктор Кнорр.

Арлина притопнула ногой:

– Что это значит?

– Рана закрывается, инфекции нет.

– У него постоянно ужасные боли. Иногда вечерами… Я поежился. Это было мое тело, и я решал, рассказывать что-либо или нет.

– На самом деле это хороший знак. Нервные пучки не разорваны окончательно. – Кнорр раскинул руки в стороны:

– И вы теперь работаете мускулами, которыми никогда не пользовались. Вообразите старый дом, не ремонтировавшийся много лет. И вы заменяете половину опорных брусьев. Во время этой работы будет немного шумно.

– Это глупейший…

– Ник, – одернула меня Арлина.

– Ладно. Может кто-нибудь из вас внятно мне все рассказать?

– Что, по-вашему, я должен вам сказать, господин Генеральный секретарь?

Я сделал глубокий вздох, потом еще один:

– Операция вернет мне ноги?

– Ситуация многообещающая, особенно с учетом: того, что у вас еще сохранилась чувствительность в паху. Я хочу, чтобы вы встретились с Дженили.

– Как скоро он может сюда прибыть?

– Это вам надо будет отправиться в Лунаполис.

Мена взорвало:

– Я парализован, и у меня много дел. Вызовите его сюда.

– Вряд ли это получится. – Он поднял руку, чтобы остановить мои возражения. – Все диагностическое оборудование находится в его клинике. Он не может переместить все сюда ради одного пациента.

Я перекатился со стола в кресло:

– Всего доброго.

– Ник, позволь ему…

– На выход, кресло. К вертолетной площадке. – И покатил к дверям.

Жена вздохнула и последовала за мною в холл. Карен Варне и ее помощники не отставали от нас ни на шаг.

– Почему ты это сделал? – спросила Арлина.

– Из-за его высокомерия. Этот паршивый, заносчивый, надутый…

– Стой, кресло, – скомандовала она. К моему удивлению, эта тележка ей повиновалась. – Ну, и чего ты этим добился, Ник? Один звонок в Лунаполис – и Дженили вообще откажется иметь с тобой дело.

– Я ему покажу. Я его уволю. Я сделаю ему…

Она наклонилась, чтобы опереться обеими руками о подлокотники моего кресла и посмотреть мне в лицо:

– Хватит.

– Я что-то делаю не так? – поперхнулся я.

– Да.

– У-у-у-х. Просто, понимаешь… Ненавижу врачей. – Однако перед моим взором возник образ доктора Убуру, чья манера обращения с пациентами не раз поднимала мой дух. А еще доктора Броса с «Порции», который принимал моего первого ребенка. – То есть большинство из них.

Арлина бросила на меня оценивающий взгляд и нежно чмокнула в нос.

– Организуй это для меня, дорогая, а? Я не хочу еще раз говорить с Кнорром.

– Хорошо, все сделаю.

– Полетели домой.

– Сейчас-сейчас. У меня приготовлен сюрприз.

– Карен не любит сюрпризов. Мы достигли чего-то вроде перемирия.

– Она знает.

Вертолет взлетел, едва мы только погрузились. Всего через несколько минут он сделал посадку на крыше здания.

– Что это за башня?..

– Франджи-4.

Это была одна из многих башен, что поднялись из руин Нижнего Нью-Йорка после ужасного восстания беспризорников. После опустошений, которые произвели здесь лазеры, я делал все возможное, чтобы сохранить прежнюю культуру. И, как я видел, вокруг каждой башни дома восстанавливались.

– Робби Боланд? Она кивнула:

– Ожидает к обеду.

Возможно, он хотел отметить поражение земельщиков на Ассамблее. Я бы не возражал против такого праздника.

Мы прошли к лифту. Как всегда, Карен послала охранников вперед. Одному богу известно, сколько жителей здания выставили из лифтов, чтобы обеспечить мою безопасность.

В полной боевой готовности секьюрити ввели нас в его апартаменты. Я настоял на том, чтобы они ждали в холле. С нами была только Карен.

– Добро пожаловать, сэр, – посторонился Боланд.

В гостиной склонились, чтобы поприветствовать меня, двое симпатичных молодых людей – Джаред Тенер и мой Филип.

– Привет, ребята. – Я протянул руку. Джаред пожал ее, а Фити крепко обнял меня. Я похлопал его по спине.

Мы начали с коктейлей.

– Что сказали врачи, папа?

– Не напоминай мне об этом, – скривился я.

– Ты достаточно хорошо чувствуешь себя для перелета?

– Если только мне не придется при этом танцевать. – Почему рядом с Фити у меня так полегчало на душе? Как я мог столько лет быть с ним в размолвке?

За обедом, потягивая вино, мы дружелюбно болтали о политике, спорте и о Флоте. Я едва ли не в первый раз видел своего сына вместе с Джаредом не у нас дома. Ладонь Джареда почти все время лежала на его руке. Я удивлялся, что меня от этого не коробит, как предполагал Филип. Если он любит всех без различия пола, увижу ли я когда-нибудь собственных внуков?

Я задумчиво наполнил свой бокал.

Он был моим единственным сыном. Был когда-то Нэйт, но он давно умер. И, возможно, я мог бы назвать: своими сыновьями многих молодых людей, которые, следуя за мной, нашли свою судьбу. Даже сейчас в моих руках были судьбы невинных парней. Дэнил Бевин, страстный борец за правду. Ансельм, принимающий мою жестокую опеку, чтобы спастись от позорного пристрастия. Юный Майкл, объятый отчаянием после безвременной кончины отца.

Если бы только я мог им предложить что-то большее! А я был всего лишь беспомощным, вздорным, больным стариком.

– Папа, отчего ты плачешь? – Филип поднялся и 1 поспешил ко мне вокруг стола.

– Оттого, что я становлюсь стариком. Оттого, что я выпил. Оттого, что я люблю тебя. – Я упал в его объятия.

Неспроста они дали мне вина немного больше обычного. Но через некоторое время в голове у меня посвежело. После десерта мы прошли в большую комнату с балконом и большими окнами, из которых открывался вид на восстановленный парк. Это зрелище мог выдержать только здоровый человек. Будучи молодым, я бывал в таких квартирах и чувствовал тогда только презрение к их обитателям.

Не зря говорят, что с годами к человеку приходит мудрость.

Настроение у нас было приподнятое. Я вспоминал свои лучшие годы на Флоте. Карен сидела тихо в уголке.

– Вы видели «Галактику», дядя Роб?

– Пока нет. Но я собираюсь слетать наверх.

Как сенатор и доверенное лицо Генсека Боланд без труда мог получить допуск.

– Мы могли бы побывать там вместе с отцом, если бы остановились на околоземной станции, – сказал Филип.

– И матерью, – едко заметила Арлина. – Вы всегда говорите так, будто Ник – единственный офицер Флота в семье.

– Ой! Извини, ма-а. – Филип слабо улыбнулся. Даже когда он был подростком, его деликатность не знала границ. – Ты была на его борту. Расскажи, о чем мы так мечтаем.

– Плавающий дворец. Не уверена, что мне все это понравилось.

– Меня это привело в ужас, – сказал я. – Роб, как мы вообще позволили Флоту такое натворить?

– В Адмиралтействе сами себе хозяева. Мы не можем контролировать все мелочи.

– Дьявол, – заметил Джаред, – и прячется в деталях. Я смерил его подозрительным взглядом, не уверенный, что это богохульство.

– Я где-то это читал, – покраснел он. Роб ободряюще похлопал его по плечу.

– Сэр, в вашем графике не значится прием адмиралтейского начальства? – спросил он меня.

– Со всеми – нет. Но кое с кем из них надо бы поговорить.

– Это шайка офицеров, которые не стесняются излагать свои взгляды. Их политика… устарела.

– Я знаком лишь с некоторыми.

– Они опасны. Мы не можем начать войну, чтобы вернуть обратно колонии. Любой человек, обладающий здравым смыслом, это понимает, но эти ребята, дай им волю, угрохали бы весь наш бюджет на экспансию Флота. Я хочу дать понять Адмиралтейству, что эти настроения ни для кого не тайна. – Роб говорил резко. – Чем скорее ты от таких людей избавишься, тем лучше. Я махнул рукой:

– Один-два дальних полета их успокоят.

– Тогда сделай это поскорее, – беспокойно добавил Боланд. – А то еще эти эко-террористы, еще твоя парализованность, еще эти горячие головы в Ассамблее…

– Роб, не гони волну. Я со всем разберусь.

В любом, случае мы могли рассчитывать на Флот. Деятельность его была крайне важна для наших отношений с колониями – доставляемые им грузы обеспечивали Землю всем необходимым. И Флот знал это. Офицеры гордились и считали большой честью, что на них лежит такая ответственность.

По пути обратно в Вашингтон я дремал в кресле, радуясь, что мы летим в большом реактивном самолете, а не в грохочущем вертолете. На душе у меня было спокойно и хорошо, и я сидел, прикрыв глаза и вытянув ноги.

Оказавшись наконец дома, я стал готовиться ко сну, но в последний момент, уже собравшись перелезать из кресла в кровать, вспомнил, что не пожелал доброй ночи Майклу. Тот был уже полусонным, но если его и возмутило мое позднее вторжение, то он никак этого не показал.

Благодарный ему за это, я вернулся к себе, переполз на кровать. Потом привалился к Арлине, наслаждаясь теплом ее тела, и погрузился в сон.

Вентурские горы поражали взор. На необжитом западном континенте планеты Надежда там и сям виднелись блистающие пики. Дерек даже вспотел от удовольствия, когда мы пробирались через кусты и валежник на другую сторону горной лощины. Перед нами блестел ледник, который был нашей целью.

– Наперегонки, сэр?

Я был капитаном, а он – простым гардемарином, но в этом замечательном отпуске мы забыли о субординации.

– Не валяй дурака. Посмотри-ка. – Я показал на крутой склон холма.

Как только он повернул голову, я рванул вперед, так что ветви захлестали по лицу.

– Эй! Погоди! – И он припустил следом за мной.

Я несся вниз по склону, рубаха вырвалась из брюк и колотила по бедрам. Я боялся оглянуться назад. Гардемарин меня настигал.

– Ник?

Я почти победил его. Цель была близка. Я, задыхаясь, несся по высокой траве. Передо мной мелькнула низкая ветвь, и я нырнул под нее…

– Ники?

– Сделал тебя, гард! – Я едва мог выговорить хоть слово. – Кто последний…

Я проснулся, сердце у меня бешено стучало.

– Дорогой, ты о чем-то кричал. Ночной кошмар? Нет! Кошмаром было пробуждение. Я приник к жене, как утопающий к спасательному плоту, прижавшись головой к ее груди.

Прошел не один час, прежде чем я смог наконец заснуть, успокоенный мягкими поглаживаниями ее ладони.

Часть вторая

Сентябрь, год 2241-й от Рождества Христова

11

– Ты будешь вести себя прилично?

– Да, сэр, – недовольно проговорил Майкл.

– Итак, чего я от тебя жду? – Я выкатился из-за стола. У него округлились глаза:

– Вы знаете, я не могу помнить обо всем.

– Предложу кое-что для начала. Будь вежливым с Арлиной, когда меня нет. Выполняй физические упражнения с мистером Ансельмом. Каждый день принимай душ.

– Почему вы все время что-то от меня требуете? Я и так стараюсь не доставлять вам неприятностей.

– Ты хорошо себя вел последние несколько дней. Я горжусь тобой.

– Когда вы вернетесь, мистер Кэрр уедет.

– Ему надо возвращаться к своим делам. Мы еще его увидим. – Корабль Дерека не должен был отправиться в полет раньше, чем через месяц.

– Почему мне нельзя с вами?

– Фити нужно, чтобы мы были с ним вдвоем. Не знаю, почему. Я буду звонить каждый день.

– Да-а. – Я поглядел выжидающе, и он добавил:

– Да, сэр.

Это еще давалось ему с трудом. Хотя с каждым днем общения с Дереком Майкл все больше вылезал из своей скорлупы и прилагал значительные усилия, чтобы радовать меня.

Я спросил Дерека, почему.

– Не все мои рассказы об Алексе, – улыбнулся тот. – Некоторые – и о тебе.

Непостижимо.

– Скажи Филипу, что я готов. – Я набрал номер. – Дэнил? – Через минуту кадет в спортивном костюме уже стоял на пороге. Словно ждал на лестнице. – Где мои веши?

– В вертолете, сэр. – Бевин, как глупый мальчишка, улыбался до ушей. Как и было велено, он оделся в гражданскую одежду, чтобы не привлекать ко мне лишнего внимания.

– Тогда в чем проблема? – Я старался говорить строго.

– Ни в чем, сэр. Я просто счастлив.

На вертолетной площадке Карен Барнс ненадолго остановила мое кресло. Голос ее звучал холодно:

– Господин Генеральный секретарь, я снова протестую.

– Принято. Я буду давать о себе знать хотя бы раз в день и звонить в чрезвычайных ситуациях. – Как будто от этого будет какая-то польза.

– Мы будем следить за вашим автоответчиком.

– Очень хорошо.

Фити и Джаред Тенер с вещами шагали к вертолету. Арлина шла рядом с Филипом, рука об руку.

– Дорогая, ты не знаешь, куда они меня везут?

– Не спрашивай.

– Значит, ты знаешь.

– Мы с Филипом немного поговорили. – Она крепко его обняла. – Береги отца.

– Обязательно, мама. – И он стал помогать Джареду грузить наше снаряжение.

– Я не знал, что брать с собой. – В моем тоне был скрыт упрек.

– Филип все знает, – твердым голосом сказала Арлина.

– Это мой вертолет, – прорычал я.

– Обернись-ка, дорогой.

Я посмотрел назад. Вертолет был меньше моего обычного и выглядел более старым.

– Я арендовал его, – объяснил Фити.

– А где ты взял деньги? – Не думаю, что ему в Совете по защите окружающей среды много платили, они свои финансы расходовать не спешили.

– Мне прислала перевод бабушка Сандерс. – Он выглядел беззаботным. – Говорю тебе, папа, это очень важно.

Мы попрощались и взлетели.

Мое кресло было привязано к переднему сиденью, между Джаредом и кадетом. Я старался сохранять спокойствие. Фити был знающим пилотом, я сам его учил.

Я взглянул на компас:

– А теперь-то ты мне скажешь?

– Скоро, папа. – Мы летели на запад. – Я думал, что ты ее все-таки возьмешь.

– Маму? О, ты имеешь в виду Карен. – Я пожал плечами. – Ты не можешь винить ее за то, что она старается хорошо делать свою работу. – Я на мгновение задумался. – Ты мне кое о чем напомнил. – Я потянулся к приборной доске и выключил автоответчик.

Фити вскинул брови.

– В противном случае они будут следить за нами, – объяснил я. – А ты вроде хотел конфиденциальности. – Если Карен отследит наш автоответчик, вскоре за нами кто-то полетит, а потом и установят открытое наблюдение.

– Зачем их сердить?

– Это будет мой бунт.

На некоторое время это его успокоило.

На заднем сиденье Джаред оживленно болтал с Дэнилом о компьютерах, видеосимуляторах и голографосетях. Сначала кадет держался сдержанно, как и положено в беседе с гражданскими. Но потом его увлек энтузиазм Джареда, и они стали наперебой что-то друг другу рассказывать.

Я задремал.

– Папа, мы на месте. – Двигатели остановились.

– Как быстро.

– Ты проспал три часа.

Я огляделся.

– Где это мы?

– К югу от Лоренса, в Канзасе. – Он выскочил, огляделся, открыл пошире дверцу. Сказал Джареду:

– Помоги мне с креслом, дорогой.

Мальчики выволокли каталку на пыльную землю. Фити, чтобы приободрить, успокаивающе похлопал меня по спине. Неужели я выгляжу таким старым, трясущимся от немощи?

– А теперь что?

Он вытащил солнцезащитные тенты, установил один зонтик над моим креслом, а остальные рядом.

– Посмотри-ка, папа.

На что? Остов фермы с провалившейся крышей устало наклонился к земле. Изгородь с торчащими прутьями еще стояла почти по всей своей длине, но за ней все заросло сорняками. За домом приземистая половина силосной башни зло смотрела в низкое небо.

Филип зачем-то меня сюда привез. И моей задачей было разобраться, зачем, но мне ничего не приходило в голову.

– Сынок, это всего лишь брошенная ферма. В американской глубинке таких было полно.

– Давайте посидим на крылечке. – Он шагнул вперед. Бевин и Джаред, толкая кресло, повезли меня за ним. Фити, свесив ноги вниз, сел на пол под разломанными перилами. Я подкатился настолько близко, насколько позволяли ступеньки.

Я поежился:

– Холодновато.

– Скоро поднимется ветер. Пока еще утро. Я тебя накрою.

Я взглянул на тент. Надо бы чем-то накрыться.

– Я не боюсь ветерка.

Он улыбнулся и ничего не сказал, продолжая умиротворенно сидеть. Немного заскучав, я стал осматриваться. Кадет шаркал ногами по пыли.

Дом был когда-то покрашен светло-зеленой краской, которая почти везде выцвела до серого цвета. Над крыльцом виднелся нарисованный несущийся зверь.

– Последними владельцами были Уоттерсоны. Дженис и Том. Они купили все это у ее отца в 2199-м.

Сорок два года назад. Я пожал плечами:

– Ну, и?

– Это место принадлежало их семье два с половиной столетия, папа.

– Филип, не будь таким таинственным. Если тебе есть что сказать…

– Когда ты перестал мне доверять? – резко спросил он.

Почему я согласился на это путешествие, если не верю в своего сына?

– Прости.

– Они выращивали сорго, пшеницу, кукурузу. Иногда бобы. Отца Дженис звали Роландом. Роланд Китнер. Друзья звали его Ролло. Он занимался здесь фермерством вместе со своим отцом. Его университет был тоже здесь, в трех милях по дороге.

Я послушно посмотрел в ту сторону, но ничего не увидел.

– Дженис умерла несколько лет назад. Тогда она уже была вдовой. Джаред, подкати кресло папы, чтобы он мог увидеть амбар.

Подавив раздражение, я позволил Тенеру переместить меня и сердито оглядел коровник.

– Она овдовела в 2212-м, когда Том Уоттерсон пустил себе пулю в лоб в этом сарае. Их детям было семь и девять лет. Старшая девочка…

Достаточно.

– Сынок, зачем ты мне все это рассказываешь? – Ветер шевелил мне волосы.

– Я все это воспринимаю как свое, ты скоро поймешь. С тобой это единственный способ.

– Не говори со мной снисходительно! – прорычал я.

– Сиди тихо и слушай! – Я даже открыл рот от удивления. – Я обеспечил все в нашей экспедиции. Ты должен дать мне шанс.

– Я заплачу за вертолет.

– Не заплатишь!

Мы воззрились друг на друга в безмолвной ярости.

Джаред кашлянул.

– Пожалуйста… – Он посмотрел на нас поочередно.

– Продолжай, Филип, – мрачно промолвил я.

– Сперва Национальный банк Ирвингтона дал ссуду под залог урожая, затем – Фермерский банк. Цены на пшеницу подскочили до небес, но по каким-то причинам Уоттерсоны не могли хранить урожай. Сначала им не дали ссуду в 2208-м. Все говорили об этом.

– И они потеряли свою ферму. Давай дальше.

– Не в первый год. Вплоть до 2212 года они ухаживали за каждым колоском, который только могли вырастить! – Он в сердцах выдернул пучок травы, торчавшей из щели в полу.

– Мне очень жаль их, но это было двадцать девять лет назад.

– Да. – Я вздрогнул, мне показалось, что он произносит давным-давно слышанные мною речи. Я вспомнил отца, в Кардиффе. – Дело не только в Уоттерсонах, сэр. Сколько американских фермеров разорилось в 2212-м?

Достал меня этот маленький пыльный дьявол.

– Понятия не имею, – огрызнулся я.

– Шесть тысяч двести двенадцать, согласно официальным данным.

– Откуда ты все это узнал? – Я махнул рукой в сторону дома, амбара, полей.

– Изучил, – горько промолвил Филип. – А скольким было отказано в прошлом году?

– Спроси моего сельскохозяйственного министра. Тысяче ста четырнадцати. Не так много, особенно в процентном отношении. Но больше отказывать почти некому. Ты разве не знал, что когда-то Америка была всемирной житницей?

Да, я это знал. Но для этого и существовали наши колонии. Я посмотрел вверх в темнеющее небо:

– Времена меняются.

– Да! – Он резко встал. – Лучше посадим тебя в вертолет. – Он без промедления развернул мое кресло и покатил по дорожке.

Через несколько секунд я порадовался, что он это сделал. Ветер становился пронизывающим. Над головой собирались тучи. Пыль взвивалась над землей.

– Помогите мне закрыть воздухозаборники! – Филипу пришлось кричать, чтобы его услышали.

Дэнил бросился помогать. Ловко, как обезьянка, он поднялся по стенке вертолета и помог Фити закрепить чехлы.

– Пожалуйста, Господи! – Джаред говорил тихо, почти у моего уха. – Не торнадо. Не сегодня. – Он затрясся.

– Напугался, сынок?

– Нет. Да. – Его ладонь нашла мою руку. – Предполагалось, что поводов для беспокойства не будет. Это выбивает меня из колеи.

– Все с нами будет в порядке, – грубовато сказал я. Распахнулась дверца, и раздался рев. Фити и Дэнил заскочили в вертолет. Кадет выглядел счастливым:

– Ну и ветер!

– Похоже, пыльная буря, – крикнул Филип, – кроме ежедневного дождя. – Словно услышав его слова, в окно ударили несколько капель. – Ты понимаешь, что ничего, кроме сорняков, у Дженис и Тома не вырастало. Каждый колосок, как только он достаточно вырастал, сметало ветром. Количество осадков выросло до тридцати двух дюймов в год. Все зерно вымывало. Поля превратились в море грязи и сорняков. Если хочешь, я тебе покажу все через час. Только думаю, мне придется тебя нести.

– Мы должны оставаться здесь еще час?

– Я не могу сейчас лететь, папа.

Вокруг нас выл ветер и бил в окна. Незакрепленные лопасти вертолета быстро вращались. Джаред застонал. По обшивке заколотил град. Я сказал жестко:

– Пусть Дэнил сядет впереди меня. – Вздрогнув, Фити посторонился и пересел назад к Джареду. Я надеялся, что это как-то поможет.

Позже ветер стих, и мы взлетели с сырого поля. Филип громко, чтобы перекричать шум двигателей, оказал:

– Обрати внимание на пейзажи, папа. Когда-то это были самые плодородные земли на планете. – Он услужливо накренил машину, чтобы можно было лучше видеть изрытую оврагами местность.

Я вцепился в подлокотники.

– Куда теперь? – День клонился к вечеру.

– Я заказал нам номера во Флориде.

– Класс! – Бевин подпрыгнул на сиденье.

– Кадет!

Он подчинился и сел на место. Ворча, я затянул ремни.

– Где, черт побери, вы изволили быть, господин Генеральный секретарь? – жестко спросила Карен.

Я скривился в мобильник. Мне хотелось говорить извиняющимся тоном, но ее манера просто вывела меня из себя.

– Далеко, – холодно промолвил я.

– Я вижу, вы у побережья в районе Тампы, – похвасталась она.

– Очень хорошо, в следующий раз вообще звонить не буду.

– Если вас узнали…

– Пустяки. Собиратели автографов, а больше никого. – Я не пытался скрыть свой сарказм. Нас без проблем поселили в отеле. Конечно, я сидел в вертолете, пока Филип все устраивал.

– Понимаю, почему Тилниц ушел в отставку.

– С меня достаточно. – И я отключился. Я позвонил, как обещал, – но не для того, чтобы встретиться с такой наглостью. Мои это дела или ее?

Кипя от возмущения, я набрал номер Арлины и стал ждать.

– Привет, дорогая.

– У нас все в порядке. Как там у вас дела?

– Один Господь Бог знает, чего добивается Филип. Если он ждет, что я начну пускать нюни по поводу гниющей фермы…

– Думаю, он знает тебя лучше, – сухо проговорила она.

– Хм-м-м. – Я переменил тему:

– Гардемарин ведет себя подобающим образом?

– Полагаю. Я не устраивала проверок.

– Я дал ему задания. Смотри, чтобы он не бездельничал, ладно?

– Приглашу его вечером поужинать.

– Нечего его баловать. А как там Майкл?

– Немного надулся после вашего отлета. Я нашла для него работу в сарае.

– Он не отказывался?

– Так, немного, – холодно проговорила она.

Я усмехнулся. Старый «морской волк» Арлина, привыкшая командовать гардемаринами на корабле, вряд ли станет особенно церемониться с тинэйджером. Майкл получит хороший урок.

– Мойра не возражает?

– Она попросила найти что-то и для Карлы. Ник, некоторым людям все-таки не следует быть родителями.

– Не надо поднимать этот вопрос. – Во время пребывания на посту Генсека Кана Закон о лицензировании был почти провален земельщиками. Их постигла неудача, но мои с Арлиной позиции по этому вопросу были диаметрально противоположными.

– Мне едва не жаль, что Фити больше не юноша, – с сожалением промолвила она. – Он бы подал Майклу пример.

– Он был хорошим парнишкой, – сказал я и нехотя добавил:

– И по-прежнему такой.

Но в ее голове все еще была Мойра Тамарова:

– До конфликта не дошло. Мы его заставили. Мы еще немного поболтали и отключились.

Утром мы с ребятами завтракали в ресторане отеля. Один из посетителей вперил в меня взор и сказал своей жене:

– Он выглядит точь-в-точь, как Генсек. Конечно, они понимали, что глава правительства никак не может провести ночь в таком занюханном отеле, и мое сходство с Генсеком просто совпадение. Меня все это искренне развеселило.

По пути к вертолету Бевин набрал пригоршню камешков и стал бросать их вдаль один за другим.

– Кадет… – предупреждающе рыкнул я.

– Почему не позволить ему поиграть? – вступился за него Фити.

– Потому что… – Я стал искать причину, но не нашел. – Продолжай, Дэнил.

Сам виноват, что вытащил его из Академии. У него не было даже наставника вроде гардемарина. Я хмыкнул. Гардемарина вроде Ансельма. Я резко спросил Бевина:

– Ты когда-нибудь пробовал спиртное? Глаза у Дэнила расширились:

– Нет, сэр. Это запрещено.

Наши вещи были уложены, и мы поднялись на борт. Закрываясь от безжалостного солнца, я спросил:

– А теперь куда?

– Несколько миль на юг.

Под нами через широкий залив тянулась незаконченная дамба. Филип снизился и сделал вираж, чтобы мне было лучше видно.

– Отлично. Я все видел. Где мы сядем?

– Здесь. – Мы стали снижаться. Когда лопасти перестали вращаться, Филип открыл дверцу.

Воздух был как недопеченный кирпич: горячий, тяжелый, неподатливый.

– И люди живут в таком климате?

– Сейчас хуже, чем обычно.

Я закатил глаза в предчувствии лекции, которая должна была тронуть меня до глубины души:

– Ну, рассказывай.

– Мы у въезда на мост через залив Тампа. Дамбу начали строить как дорогу внутри штата от Тампы до Санкт-Петербурга. Давай мы тебя в кресле прокатим.

Дэнил тут же подскочил и молча взялся за мое транспортное средство.

– Полегче, приятель, – подошел Джаред. Держа кресло с двух сторон, они опустили его на землю. – Позвольте мне помочь вам, сэр. – С удивившим меня изяществом Джаред помог мне перебраться в кресло. Неожиданно он достал носовой платок и вытер мне брови. – Вам нужен зонтик. – Развернул его надо мной.

Фити смотрел на нас с улыбкой. Я спросил сына:

– И что я, по-вашему, должен делать?

– Прокатиться по дороге.

– А если на меня наедет машина?

– Это исключено. – Его голос звучал печально. – Дорога закрыта двадцать лет назад.

– Почему?

– Прикажи креслу ехать на юг. Гроша ломаного…

– Кресло, на юг. По дороге.

Бетонка была вся в щербинах и трещинах. Мы огибали большие дыры, проезжали по проросшей траве. Филип рысью бежал за нами.

– Приливы, папа. Вода поднимается…

– На два запятая семь десятых фута. – Журналы все время склоняли эти цифры.

– Нет, сэр, так только в последние сорок лет. – Он вздохнул. – А мосту – сто семьдесят. Добавь еще фут с половиной.

– Помедленнее, кресло. – Если я не буду осторожен, у Фити случится сердечный приступ. – Наверное, они строили с расчетом на пять футов выше уровня моря?

– Больше этого. Они в своем двадцатом веке не были идиотами. Штормы поднимают волны выше, папа.

– Стоп, кресло. – Сын оперся о подлокотник, я похлопал его по руке, чтобы он продолжал. – Передохни. Прости, я увлекся.

– Сто лет назад во время высоких приливов вода стала перетекать через дамбу. Дорожные рабочие устраняли повреждения.

– Встань в моей тени.

– Да, сэр. Через некоторое время вода снова портила дорогу. Мы ее восстанавливали. То есть старое американское правительство, оно тогда еще было независимым. Два миллиарда их долларов. Через пятнадцать лет вода снова начала заливать дамбу. Никто не предполагал, что приливы будут возрастать так быстро. Видишь, там? Это рыбацкий причал. Можно на него заехать, припарковать машину и ловить рыбу в любое время дня и ночи.

– Почему же там никто не ловит? Он как-то странно на меня посмотрел:

– Папа, сюда же не добраться. Дорогу заливает в тринадцати местах.

– Ох. – Я почувствовал себя идиотом.

– Посмотри на мост.

– Я его видел.

– Нет, посмотри как следует.

Я взглянул на огромный пролет вдали. Элегантные, стройные опоры поднимались к небесам. Дамба тянулась на много миль, прижимаясь к поверхности воды, пока не достигала моста.

– Это бесподобно.

– И бесподобно дорого. Я пожал плечами.

– Жаль. – Я вытер лицо. В вертолете, по крайней мере, был кондиционер.

– Хочешь посмотреть поближе?

– Да.

– Мы можем туда добраться. Мост стоит сам по себе. Думаю, мы сможем сделать фокус и посадить вертолет между опорами моста.

Тяжелые тросы, огромные опоры, несколько чаек. Кроме нас, ни души не видно.

– В лучшие времена по этой дамбе проезжало девяносто миллионов автомобилей в год. Генсек Бон Уолтерс ассигновал огромные суммы на углубление залива. Видишь те камни? Они служили волноломом.

– Нас обвели вокруг пальца?

– Тебя это так заботит, папа?

– Да, это была пустая трата огромных ресурсов. Будь моя воля, я бы не позволил так бросаться деньгами.

– Папа, девяносто миллионов автомобилей. Даже если сделать скидку в несколько раз, все равно несколько миллионов человек не могут пересечь залив.

– А разве нет нового моста?

– Есть, но он такой… – Филип даже сморщился. Солнце жарило так, что я готов был вот-вот вскипеть.

– Что-нибудь еще, сынок?

– Полагаю, нет, – мрачно промолвил он. – Поговорим мы за ужином.

Через несколько минут мы взлетели. Я наслаждался благословенной прохладой.

Мы полетели на север. Где-то в Каролине сын посадил вертолет. Ресторан оказался достаточно хорош. Филип сунул руку в карман и дал Джареду и Дэнилу денег.

– Мне надо поговорить с отцом наедине. – И двое молодых людей пересели за другой стол.

Некоторое время Филип наблюдал, как я ковыряюсь вилкой в соевой котлете и рисе.

– Папа, ты знаешь, о чем пойдет речь?

– Мир катится в ад. – Больше мне ничего в голову не приходило.

– А еще?

– Твои друзья-лунатики устроили тебе хорошее промывание мозгов.

Его пальцы крепко сжали стакан:

– Это все?

– Что я должен сказать, по-твоему?

– Извини меня.

К нам подошла женщина в облегающем пурпурном спортивном костюме, в темных очках и спросила:

– А вы случайно не Генеральный секретарь? Я выпучил глаза.

– Разумеется. – Мой голос аж зазвенел от сарказма.

– Ну-ну. – Она со смешком отошла. Филип усмехнулся:

– Чертовски правдиво!

– Не богохульствуй! – Но это сняло напряжение между нами. Я подцепил вилкой риса. – Фити, я не идиот. Ты показываешь мне экологические бедствия. Не знаю, почему. Ты что, хочешь, чтобы у меня изменились настроения?

– Чтобы изменилась политика. Радикально, диаметрально, фундаментально. У нас немного времени.

– До чего?

– До того, как планета станет непригодной для жизни.

– Планета выживет. – Я старался говорить непринужденно. – Если дело зайдет слишком далеко, останется эмиграция. Погрузимся на ковчег.

Он железной хваткой взял меня за руку:

– Будь серьезен. Хоть раз в жизни не уходи от разговора.

Я попытался высвободиться, но у меня ничего не вышло.

– Отпусти мое запястье! – ледяным голосом потребовал я.

– Ответь мне!

– Отпусти! – Наконец я высвободился. – С меня хватит, парень. Я отправляюсь домой. – Я развернул кресло.

– Ты обещал мне три дня.

Я повернулся к выходу из ресторана.

– Больше нисколько.

Он положил ладонь мне на плечо. Был бы я помоложе… Нет, не будь я хотя бы связан по рукам и ногам этим проклятым креслом…

Филип догнал меня у дверей:

– Прости.

– С дороги!

Он посторонился. Я проехал мимо. Надо будет найти воздушное такси или позвонить Карен Варне. От Фити я не зависел. Пока не зависел.

Он поймал меня перед входом в ресторан.

– Сэр, я прошу извинения. Серьезно. – Он присел на одно колено, чтобы сравняться со мной. – Я больше никогда не буду вас удерживать.

Меня трясло:

– Был бы ты мальчишкой, я бы…

– Я дам тебе возможность выпороть меня и сейчас, если ты после простишь.

На меня словно плеснули ледяной водой. Я закрыл глаза, постарался унять сердцебиение:

– О, Филип.

– Я вот-вот лишусь рассудка. Держи меня.

Я так и сделал – обнял его. Чувствовалось, как его трясет.

Когда мы успокоились, я неуклюже похлопал сына по спине.

– Папа, я хотел свозить тебя еще в два места. Я вздохнул:

– Хорошо. – Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы это сказать.

– Но если ты уважаешь меня так же, как я тебя, ты должен дать мне ответ. Почему ты не обращаешь внимание на экологические проблемы? Почему ты даже не хочешь их обсуждать?

– Сынок, я… Он поднял руку:

– Нет. Или правда, или ничего.

Я вырастил сына, который сделался очень трудным человеком.

На залитой палящим солнцем автостоянке я сел и задумался. «Зеленые» все как один были людьми, скажем, с изрядными проблемами. Они выступали против воли Бога и хотели по-своему переустроить Землю. Но это было еще не все. Я не мог понять, почему пообещал сыну это обсуждать. Стыдиться мне было нечего.

– Филип, ты веришь в Бога?

– Да, сэр. Хотя и другим образом, нежели ты.

Я не очень хорошо понял, что это значит, но пусть будет как будет.

– Для меня он – сердцевина моей жизни, как бы плохо я ни действовал.

– Знаю.

– Он сотворил этот мир за семь дней. Не знаю, как и сколько длились эти дни. Я все же принимаю физику и геологию. – Я улыбнулся. – И палеонтологию. – Отец учил меня, что нам надо стараться узнать как можно больше. Он принимал эти науки, а следовательно, и я. – Это – Его мир. Я верю в это всей моей душой. Но… рано или поздно нашему миру придет конец.

– Ты говоришь об Апокалипсисе?

– А о чем еще? Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог… И Он показал, послав оное через Ангела Своего… Филип, разве ты не видишь, какой самонадеянностью было бы пытаться изменить Его мир?

– Мы уже его изменили.

– Но это был не преднамеренный акт, не имевший целью изменить мир. По-твоему, получается, что мы здесь потому, что обещанное Им ложно. Что мы должны сохранить этот мир для бесчисленных грядущих поколений.

– Но мы и правда должны!

– Это Его дело, а не наше.

– Все мы слуги Его…

– Нет, мы наследники и владельцы данного Им. Господь Бог дал нам эту Землю, чтобы мы делали на ней все по нашему желанию, – жарко проговорил я. – Я унаследую их землю и дам вам ее во владение – землю, благоухающую молоком и медом. Вот мы и владеем.

Он склонился над моим креслом:

– И ты, отец, позволишь Земле низвергнуться в ад ради какой-то бездумной теологии?

– Я должен дать тебе пощечину, – жестко вымолвил я. Филип кивнул, не отстраняясь.

Я отвернулся – точнее, попытался отвернуться:

– Если ты не понимаешь, я ничего не могу с тобой поделать.

Его голос был безрадостным:

– Мы продолжим делать все по моему плану. Возможно…

– Да?

– Ты спросил, верю ли я. Вечером я опущусь на колени, как мы делали, когда я был маленьким. Я буду молиться о чуде.

– Не богохульствуй. – Но в сердце у меня было иное.

– Мы около Равенсбурга. Я напряг слух.

– Долина на юге Баварии, у подножий Альп. Сюда ездят туристы со всего мира.

– А теперь морские приливы…

– Пожалуйста, не остри. Эти горы… – показал он на высившиеся под нами громады, – больше двенадцати тысяч футов высотой.

Вдали вспыхнул свет.

Мрачные поля, коричневая трава, зловоние. Дорога, вьющаяся по долине.

– Это подъемник. Для лыжников. Немного снега здесь все еще бывает, но недостаточно, чтобы горнолыжный бизнес приносил прибыль.

– Мне прекрасно известно о мировом потеплении. Но таскать меня по всей планете для…

– Мы здесь не для этого. Чувствуешь запах?

– Да, вроде как густым… – Я фыркнул. – Похоже на болото.

– Древесная гниль. Пошли. – Он повернул мое кресло. – Джаред, не прогуляешься с нами? Ты тоже, Дэнил. Возьмите противогазы.

– Зачем это? – спросил я.

– Здесь становится все хуже. – Мы вылезли из вертолета на дорогу.

День стоял приятный, хотя окрестные виды были бы более величавыми, если бы солнце могло пробиться сквозь густые облака. Зонтики от солнца мы с собой не взяли: отсутствовать предполагали недолго, а по прогнозам синоптиков, гамма-излучение должно было слабеть.

Дорога оказалась мощеная, но, судя по всему, машин здесь не видели много лет: из трещин и выбоин торчали травинки.

Фити шел сбоку от меня.

– Этот город жил в течение двух тысяч лет. Первыми туристами были древние римляне.

Дэнил покосился на холмы:

– Деревьев здесь нет.

– Очень мало.

– Всемирное потепление не убивает деревья, – сказал я.

– Нет, папа. Убивают кислотные дожди и химические выбросы.

– Они под контролем. Мы сократили выбросы на тридцать…

– Ничего мы не сократили. Уменьшилась скорость их нарастания. А это не совсем одно и то же. Деревья начали гибнуть в таких количествах семьдесят лет назад. Тогда бургомистром был Манфред Рольф. Он жил у реки, в… не важно, ты сам скоро увидишь.

Воздух был очень влажным, но пока терпимым. Высокогорье имеет свои преимущества. Пока Филип катил меня мимо древних построек с живописными мансардными крышами, я позволил себе немного расслабиться. Никого не было видно.

– Что, город покинут жителями?

– Старик Манфред был тяжелым человеком. Густые брови, непростой характер. Дом, в котором он жил, принадлежал его деду, а до этого – деду деда. Он был построен после Последней войны.

– Он тоже застрелился в амбаре?

– Прошу тебя, папа. Я правда тебя умоляю. Не надо больше.

– Прости. – Я почувствовал запоздалое раскаяние. Кресло катилось мимо редких кустиков, пропитанных влагой полей, развалин домов, которые могли быть некогда складами.

– Он умер в своей постели, как и следует человеку. До того как стать мэром, он был компьютерщиком. Очень хорошим для тех лет.

Я старался помалкивать. Рано или поздно Филип перейдет к сути дела.

– Городские дела тогда не требовали много времени. Единственным бизнесом был туризм, то есть отели и рестораны, что стояли поблизости от площади.

Дэнил остановился, чтобы поднять несколько камешков. Дорога впереди делала поворот.

– Ты слышишь шум реки? Сейчас мы ее увидим. Все здешние поселения начинались с мельниц. Влажная земля была плодородной.

У реки бетонное покрытие дороги сменилось галечником. Поток прокладывал себе путь среди больших круглых камней, и через него был перекинут временный, неказистый, металлический, пешеходный мостик. Фити толкнул мое кресло и покатил его по переправе:

– Это дом Манфреда.

– Где?

– Эти вот развалины. Наводнение девяносто девятого года было самым большим в истории. К тому времени все дома в низине были снесены, люди перебрались повыше.

Я зло смотрел на торчавшие из воды камни. Наводнения долго нас донимали. Еще со времен Ноя.

Дорога впереди резко поворачивала. Фити прибавил шагу, толкая мое кресло. Мы минули поворот.

– Последним бургомистром был Герман Рольф. Внук Манфреда, как это часто бывает. Он жил со своей женой…

У меня перехватило дыхание.

Перед нашими глазами предстала картина ужасных разрушений. Повсюду лежали остатки стен, дверей, окон. Поваленные деревья торчали в разные стороны.

– Это ураганы? Торнадо?

– Нет, папа. Наводнения. Понимаешь, эти горы когда-то были сплошь покрыты деревьями. Промышленные загрязнения убили их, а ведь именно их корни забирали влагу для листьев. И наводнения с каждым годом делались все сильнее.

– Что ж, один город…

– Это не один город, папа. Бедствие пронеслось по всей Центральной Европе.

Я заерзал, наконец найдя что сказать:

– А возьмем Балканы. В кои-то веки экономика там стала конкурентоспособной.

Добыча каменного угля выросла, производство стали увеличилось едва ли не с нуля до чудовищного уровня. А производство современных чипов в Дрездене было символом процветания Европы в новые времена.

– И смертность от рака легких, – присовокупил он, – возросла на тридцать семь процентов. Несмотря на новейшие препараты.

– Это происходит повсеместно, – возразил я и, пораженный ужасом, осознал, что сказал. Среди камней моей уверенности потекли ручейки сомнения.

Словно прочитав мои мысли, Фити ласково похлопал меня по плечу.

Мы продолжили путь по камням. Упало несколько дождевых капель.

– Герман Рольф жил там, над рекой. Когда он женился, ему было шестьдесят лет, а ей девятнадцать. Они искренне любили друг друга.

– Стоп, кресло, – Я посмотрел через плечо. – Сынок, откуда ты все это узнал?

Он наклонился ко мне:

– Это то, чем я занимаюсь, папа, – спокойно объяснил он. – Это моя собственная программа – я ведь не все время анализирую статистические данные Уинстеда. Я провожу исследования для Совета по защите окружающей среды. Цель их – показать человечеству, что оно стоит перед лицом катастрофы. Многие ребята из нашего пиар-отдела занимаются тем же. Все мои рассказы абсолютно правдивы.

Он говорил настолько проникновенно, что мне захотелось его обнять. Конечно же, правдивы! Это же рассказы моего Фити, которого я воспитал.

– Я говорю с выжившими, с потомками тех людей, – продолжал он. – Нахожу фотографии, читаю старые записи. Это намного интереснее, чем заниматься статистикой.

– Ты многое можешь, когда задашься некоей целью.

Дождь становился все сильнее. Я поплотнее запахнул куртку.

– В большинстве случаев. – Он и не думал лукавить. – Фрау Рольф звали Марлена. Она ангельски играла на пианино. Училась с пяти лет. Детей у них не было, но они все надеялись, несмотря на разницу в возрасте.

Вдруг меня словно ударило:

– Что с ним случилось?

– Они прожили вместе шесть лет. Весной 2219-го бургомистр Рольф участвовал в конференции в Берлине. В тот год шли очень сильные дожди. Большая часть Европы была затоплена. – Он посмотрел на хмурое небо, – унылые горы со зловещими вспышками над ними. – Нам и в самом деле надо идти.

– Заканчивай. – После насмешек с моей стороны я чувствовал себя перед ним должником.

– Что тут сказать? По горам пронеслась ужасная буря. Мобильники отключились, и он спешил домой. Через три дня, после того как откопали их дом, под кроватью была найдена Марлена, вцепившаяся в фарфоровую куклу. Она утонула в грязи.

– Господи Иисусе.

– Аминь. Это свело его с ума. Он все еще жив, в доме призрения в Мюнхене. Я могу свозить тебя его посмотреть, если ты хочешь.

– Нет. Пожалуйста, нет.

Бевин украдкой смахнул с глаз слезу. На плечо ему как бы случайно легла рука Джареда.

Послышались отдаленные раскаты грома.

– После 2219-го мэр здесь был не нужен. Никто не хотел ничего восстанавливать. Папа, это были деревья. Высокие столбы без листьев стояли рядами, миля за милей подобно призрачным часовым сотворенного Им мира. Молодые побеги боролись за жизнь, но быстро погибали. Когда ветер дует с определенной стороны… – Его голос налился яростью. – Жаль, что я не могу тебе показать. Сегодня нам противогазы не нужны.

– Я верю тебе. – Я едва мог слышать собственные слова.

– Я собирал карты, фотографии, голографические изображения. Я не мог остановиться. Бавария была такой прекрасной, папа. Это был настоящий рай. – Он хотел еще что-то сказать, но не смог.

Джаред взял его за руку и отвел к стоявшим неподалеку кустам. Я съежился под своим пледом, смотря, как капли дождя ударяют в галечник.

Немного погодя Дэнил сказал:

– Сделайте что-нибудь, господин Генеральный секретарь.

– Что, мой мальчик? Послать кадетов, чтобы они засадили деревьями склоны гор? Закрыть заводы в Дрездене? Разрушить Восточную Европу?

– Мы уже это делали, – горько заметил он. – Мой отец считает, что единственный способ спасти…

– Не продолжай. Я тебя предупреждаю.

– Сэр, я… Слушаюсь, сэр. Разрешите мне рассказать, что я думаю?

– Нет. – Я мог выслушивать страстные речи Филипа, он, по крайней мере, был моим сыном. Но никаких «зеленых» лекций кадета не потерпел бы. Во всяком случае, не сегодня.

Послышались шаги.

– Прости, папа. – Голос Филипа сделался веселым. – Мы промокли. Пойдем. – Он повернул мое кресло. Дэнил в нетерпении побежал вперед.

Ноги у меня промокли, но я их не чувствовал. Следовало мне быть осторожным, чтобы не простудиться. И не заработать никаких травм. Я рисковал, особенно об этом не задумываясь: как будто ничего серьезного произойти не должно. Через две недели я условился встретиться с Дженили. А еще через несколько дней могла состояться операция. Если она будет неудачной – мне конец.

– Вся долина покинута?

– Почти. Осталось только несколько фермеров. Дэнил крикнул дрожащим голосом:

– Скорее! – Он шел впереди, прокладывая нам дорогу. – Сэр, река… – Он резко остановился. – Вода намного выше. Шум тоже сильнее. Мне это не нравится.

– Чушь собачья! – Фити прибавил шагу. – Джаред, иди ты первым.

– Я останусь с вами.

– Вы что, все сошли с ума? – взревел я. – Никто здесь не останется. Кресло, вперед. Через мост. Не сбрось меня.

– Я не могу судить… – послышалось из динамиков кресла.

– Остановись, если услышишь мой крик снизу из ущелья.

– Я не запрограммировано на выполнение отдаленных команд. Только когда вы сидите…

Мы рванули по рытвинам.

– Тогда перепрограммируйся. – Компы всю жизнь меня доставали. Я их ненавидел.

Бевин был прав. Поток явно шумел гораздо громче. Мы приблизились к металлическому мосту. Под ним кипели буруны. Каменные берега оказались почти полностью погружены в воду. Белая пена билась об устои моста. Господи, он движется! – Джаред облизнул губы.

– Нет. – Я приказал креслу медленно, осторожно приближаться к мосту. – Просто вибрирует. Помогите мне перебраться. Это ведро с чипами может ошибиться.

– Моя система навигации…

– Прекрати, кресло.

Вода пенилась и бурлила буквально в футе под мостом.

Филип оставался спокойным:

– Папа, я перебегу через мост и прилечу на вертолете. Можно посадить его здесь.

– Нет необходимости. Ребята, по счету три. Раз… Два… – Я закрутил колеса.

Они вкатили меня на мост. Колесо за что-то зацепилось, и кресло накренилось. Я выпал на мост, ударившись головой.

Загрохотал гром. Я лежал на мокром мосту, и меня мутило. В подбородок ударяли всплески воды.

– Он шевелится!

Металл под моим ухом задрожал. Мост накренился. Я покатился и ухватился за край.

– Держите его!

Я вцепился в перила. Филип держал меня за одну руку, Джаред за другую. Вдвоем они оттащили меня от края.

– Я в порядке.

Но мост был не в порядке. Через него перекатывались волны.

– Что проис…

– В горах сильный дождь, – сказал Филип.

– Посадите меня в кресло!

– Некогда. Давай, Джаред! – Вместе они наполовину вытащили, наполовину вынесли меня на противоположный берег. Дэнил беспомощно суетился рядом.

– Кресло, крути колеса! Сейчас же! – крикнул я. Без седока кресло выкатилось с моста и застряло в грязи. Бевин бросился его вытаскивать. Вода капала мне прямо в глаза.

Мост тяжело скрипел.

– Надо подняться выше! – предложил я.

Они все еще держали меня, беспомощного. Я попытался высвободиться. Они как один меня выпустили. Я шлепнулся в грязь, но на этот раз не ударился головой.

– Фити, заводи этот прокля… вертолет. Слышишь меня? Живо! Джаред, посади меня в это долбаное кресло!

Филип рванул с места.

– Кадет, я потерял ботинок. Не видел его?

К моему ужасу, кадет бросился обратно на мост и схватил ботинок. Какой я болван! Он же так рисковал.

Ворча, Джаред подтащил меня к креслу и усадил в него.

Весь мокрый и перепачканный, я шлепнулся на сиденье. Вытер воду со лба, и мои руки покраснели.

В берег ударяли злые белые буруны.

– Кресло, к вертолету! – Мы покатили по дороге к площадке на возвышении, где приземлился вертолет.

Филип выпрыгнул, оставив открытой дверцу:

– Ты ранен?

– Нет.

Кресло укоризненно проговорило:

– Если бы мне не мешали самому выбирать дорогу, я бы не опрокинулось…

– Заткнись, ты, долбаное!.. – Филип слегка пнул его, и колесо звякнуло.

Я схватил его за руку:

– Я не ранен, сынок. Правда. Он сдержался и ничего не сказал.

Меня, точно отсыревший – мешок, с трудом подняли в вертолет. Дэнил пошарил в моих вещах и вытащил сухое белье. Минуту спустя заработали двигатели, я сидел перед тепловентилятором, прижимая носовой платок к ране на голове.

Филип энергично заработал рычагами управления.

– Рюмашку бы сейчас, – вздохнул я и пространно выругался.

– И мне бы, – вставил Дэнил.

– Ты же сказал, что никогда не пил, – вскинул брови я.

– А сегодня бы начал. – Он посмотрел на меня с вызовом.

Когда мы взлетели, мост все еще был на месте, раскачиваясь в бурунах воды.

12

– Мы их выследили, – триумфально произнес генерал Доннер.

Я уставился на мобильник, кусая губы:

– Почему вы так в этом уверены? – Я лежал в своей кровати в номере мюнхенского отеля. Теплая ванна сделала чудеса, хотя, когда меня из нее извлекали, это напоминало ожесточенную битву. В конце концов, я шлепнулся на пол ванной, как выброшенная волной на берег рыбина.

– Мы прослушивали каждый звонок у тех, кто имел хоть какое-то отношение к убитым террористам или семейству Букера. Компьютеры записывали образцы голосов.

– Их только семь? – спросил я.

– Должно быть больше. Вот почему мы их не задерживаем.

– Это рискованно.

– В какой-то степени, господин Генеральный секретарь. Но они и чихнуть не могут, чтобы мы об этом не узнали. У нас параболические микрофоны, сенсоры под и над их квартирами, передатчики в их машинах, агенты следуют за ними по пятам.

– Если случится, что один из ваших ребят себя обнаружит, они все поймут.

– И тогда мы их арестуем. Все под контролем, господин Генеральный секретарь.

– Вы нашли Букера?

– Пока нет. Детектор лжи с применением наркотиков выведет на его след. Один-то из них должен знать.

– А если нет?

– Мы продолжаем искать, – терпеливо пояснил он.

– Будьте осторожны, Доннер. Если они скроются, я… – Смысл угрозы не было необходимости объяснять. Он и так все понимал. – Соблюдайте секретность.

– Никто не знает, что мы их нашли, кроме миссис Варне из флотской разведки и трех моих людей из службы безопасности ООН. Я не сообщил даже армейскому начальству.

– Очень хорошо. – И мы отключились.

Я подумал, что применение детектора лжи для большинства из них разрешат. На этот раз доказательства были очевидными, и никакой здравомыслящий судья не откажется дать санкцию. Наши кадеты будут отомщены. И Алекс. Я сидел в задумчивости, пока мои размышления не прервал звонок мобильника.

– Это Майкл. Миссис Сифорт сказала, что я могу позвонить.

– Как поживаешь?

– Позвольте мне уехать домой. – Последовало молчание, которое я не решался прервать. – Это ошибка с моей стороны – оставаться с вами.

– Твоя мать говорила о двух месяцах.

– Она не будет возражать.

– Зато я буду. – На лбу у меня сильно запульсировало. Здоровенная вырастет шишка. Один Господь Бог знает, что по этому поводу наплетут журналисты.

– Я все здесь ненавижу. Я позвоню маме.

– Молчать! – Я обращался с ним, как с гардемарином.

– Она закажет мне билет. Я уеду отсюда. Слышимость была плохая, и я пожалел, что Майкл не рядом.

– На сегодня я твой опекун. Ты будешь…

– Ну и что?

– Дай мне Арлину! – взревел я. – Сейчас же!

– Все, что я сказал…

– Сию секунду!

Несколько секунд тянулись бесконечно. Сначала супруга проверила почву:

– Я слышала, ты ступил на тропу войны?

– Задай ему физических упражнений, пока язык на плечо не вывалится. Приставь его к работе, или пусть сидит безвылазно в своей комнате. Я вернусь послезавтра. И не давай ему мобильника.

– Он так тебя расстроил?

– Я не буду терпеть… – Я был далеко от них, больной и усталый, но кипел от ярости. – Гардемаринов я посылал на порку за куда меньшие провинности!

– Не сомневаюсь.

Я насколько мог взял себя в руки и проговорил:

– Он хочет уехать домой. Почему?

– Он допустил две бестактные шутки. Я с ним была чересчур на короткой ноге.

– В чем дело?

– Он загадал загадку: что такое голландец в спасательном жилете? Оказывается, это рыболовный поплавок. А что голландец делает в лодке? Оказывается, дышит свежим воздухом.

– Брр!

– Ники, эти люди прошли через настоящий ад, когда их защищенные дамбами земли затопило. Жаль, что тебя не было тогда, чтобы выразить им сочувствие, ты как раз был в Академии. Я не стала его особенно ругать, кроме того, он взрослый юноша, но…

– Алекс бы расстроился. – Я был в этом уверен. Однажды он услышал, как наши гардемарины шутят по поводу беспризорников-переселенцев и… Я заставил себя вернуться в настоящее. – Это дурные шутки, заслуживающие наказания, но важнее то, что Майкл был груб со мной. Займись им, дорогая. У тебя ведь есть навык обращения с такими ребятами.

– Легко тебе говорить, через половину земного шара. – Она продолжила серьезным голосом:

– Любимый, я поговорила с Филипом. Он очень сильно расстроен.

Ее слова застали меня врасплох:

– Почему?

– Он сказал, что нанес тебе рану. А еще – что ты над ним насмехался.

– Дорогая, это… – Я не мог ей всего объяснить, это было слишком сложно. – Со мной все в порядке. И я не буду над ним насмехаться. А теперь насчет Майкла…

– Я его приструню, – строгим голосом пообещала она. Мне даже стало немного жаль пацана. Арлина умела добиваться своего. Даже Фити узнал это, когда был подростком.

Раздался стук. Я подкатил к дверям. Передо мной стоял Джаред Тенер, переминаясь с ноги на ногу, как напроказивший школяр.

– Можно мне войти? – Он проскользнул мимо меля, – Фити думает, что я пошел прогуляться.

– Почему?

Он сел.

– Мистер Сифорт, я не так хорошо знал вас, чтобы… Я хочу сказать, после нашего разговора…

– Да все в порядке.

Он изучал глазами ковер.

– Я пришел поговорить о Филипе, объяснить кое-что.

Я фыркнул:

– В этом не было необходимости.

– Вы не правы. – Его спокойная уверенность в себе начала выводить меня из себя. – Вы думаете, что он импульсивный и вздорный, словно маленький мальчик.

– Ты и не таким был, – улыбнулся я.

– Я был не в себе. – Спокойное признание, которое я не мог не оценить. – Но он планировал это путешествие несколько месяцев. Даже лет.

Я сглотнул.

– Мой Филип… – Он встал с кресла и сел по-турецки на полу у моих ног. – Из всех молодых людей, которых я когда-либо знал, он сильнее всех подвержен страстям. – Внезапно он покрылся румянцем. – Я не то имел в виду, хотя даже в этом… – Он смущенно улыбнулся. – Он целиком отдается тому, во что верит. Он настолько впечатлительный, что пугает меня.

– Фанатик, – сказал я.

– Не совсем так. Он способен слушать, а фанатики – нет. Ему можно доказать, что он не прав, хотя и редко.

– Жаль, что я не могу это сделать.

– Он отчаянно хочет убедить вас, мистер Сифорт. Я не знаю, что с ним будет, если его постигнет неудача.

– Есть и другие политики.

– Мы жили с ним… сколько уже… пять лет? Я люблю его. Но вы по-прежнему остаетесь центром его жизни. Он глубоко вас почитает. Когда он увидел вашу кровь… в тот вечер я успокаивал его больше часа. Он не мог прийти в себя. Весь следующий день он сдерживался как мог, чтобы вы ничего не заметили.

– Почему?

– Боялся, что вы начнете соглашаться с ним из жалости. – («О, Филип!») – У вас так много власти, чтобы ранить его.

– Мы не на благотворительном базаре.

– Я вовсе не хочу сказать, что вы стараетесь это сделать. – Он стал подыскивать нужные слова. – Но вы не будете его слушать по-настоящему. Не откроете ему свое сердце. А знаете, так ли ужасно то, чего он хочет? Чтобы мир восстал из руин?

– Это не так просто.

– Это будет, если вы за это возьметесь. – Его рука быстро коснулась моего колена. – Если вы просто будете это делать.

Несколько долгих секунд я сидел молча.

– Роб Боланд хорошо с тобой поработал, – грубовато заметил я.

– Дядя Робби спас мне жизнь. – Джаред нерешительно улыбнулся. – Вот все, что я хотел сказать.

Я наклонился вперед и мягко поцеловал его в лоб:

– Позаботься о моем сыне.

Сразу после полуночи зазвонил мобильник. Полусонный, я включил его. – Да?

– Мистер Сифорт? Чисно Валера.

Я захотел принять сидячее положение, но, поняв, что для этого надо переместить ноги, отказался от своего намерения.

– Что-нибудь случилось?

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы включили изображение. – Мой заместитель на посту Генсека говорил недовольным голосом. – Намного легче разговаривать, когда видишь собеседника.

Я ненавидел видеорежим, и Чисно знал это. Это знали все, кто хоть раз мне звонил. Но он не поэтому себя так вел, его привела в замешательство моя пресс-конференция в больнице. Я постарался, чтобы мой вздох был не очень громким.

– Секундочку. – Немалыми усилиями я переместил ноги и сел прямо, подложив под спину подушки и откинув назад волосы. Щелкнул переключателем видеорежима, дождался, чтобы линзы объектива нашли меня, закрепил фокус. – Да?

Землистого цвета лицо Валера слабо высветилось на экране.

– О, прошу прощения, я не знал, что вы уже в постели. Вы зашли слишком далеко с «зелеными» законами. Наши друзья обеспокоены.

– Что за друзья?

– Сенат пока наш. – Он говорил из своего кабинета в Ротонде. Поздно же он там засиживался. Хотя, нет, для Северной Америки это не было поздно. – Одно только хочу спросить: почему вы не прижали этих «зеленых»?

Я вскинул брови:

– Вы требуете от меня объяснений?

– Не я, – вкрадчивым голосом произнес он, – Сенат требует. Мы должны показать этим прибабахнутым экологистам, что мы не собираемся им уступать. Вместо этого вы проталкиваете «зеленое» законодательство и позволяете Лиге экологического действия оставаться безнаказанной. Вы не имеете права… Мы делаем все… Чрезвычайное положение позволило бы применить детектор лжи… не оставить от них и следа. А до тех пор… Вы стали слишком мягким!

Его речь неожиданно прервалась, и наступила тишина. Валера прокашлялся и заговорил уже менее страстно:

– Послушайте, своими бестолковыми «зелеными» настроениями вы можете влиять на Ассамблею, но сенаторы, вне зависимости от партийной принадлежности, намереваются защищать интересы бизнеса. Вы знаете, что это так.

– Чисно, каким все же кризисом вызван ваш звонок?

– Сенат не будет больше поддерживать ваш Закон об уменьшении парникового эффекта. – Я уловил в его голосе нотку удовлетворения. – Я сегодня перемолвился словечком с Робом Боландом. Такое значительное сокращение выбросов…

– Ничтожные пять процентов! – Теперь я говорил, как кадет Бевин или, хуже, как его отец. Забыв, что Валера меня видит, я закатил глаза.

– Компании Интерстеллар Лимитед и Боинг Аэробус так не считают, и…

– Избавьте меня от перечисления. – Я вытер лицо. – Вы поддерживаете в этом администрацию?

– Я всегда поддерживаю вашу администрацию. – Его голос звучал неискренне.

– Мою или ваших сторонников?

– Вы – Генеральный секретарь. Это ваша политика.

– И если мы проиграем битву в Сенате… Правительство не падет, отправить нас в отставку может только голосование на сессии Генеральной Ассамблеи. Но если будет провален закон, к которому уже привлечено столь сильное внимание общества, станут громче голоса за мою отставку, в том числе в моей собственной партии. Валера, конечно, при этом будет тихо сидеть в своей норе. Я почти чувствовал его ликование.

– Итак, что же делать? – смакуя, вопросил я. – Как мы можем со всем этим справиться? Распустить Ассамблею и Сенат и назначить новые выборы?

– Господин Генеральный секретарь! – Это было бы венцом его желаний: бросить меня в битву с ними один на один. Политические игры так ужасны. Я с трудом сдерживал отвращение.

– Или, может, мне произвести перестановки в кабинете? – стал размышлять я. – Отдать вам Департамент; внешних территорий. Вы ведь давно хотите занять эту: должность. И поставить Робби Боланда заместителем Генсека.

Я уйду в отставку до того, как передам Департамент внешних территорий в руки Валера, но ему незачем это знать. Его наверняка обескуражит мое предложение: сокровенной мечтой этого деятеля было занять пост колониального министра в дополнение к должности заместителя Генсека, а отнюдь не вместо нее.

Как я и ожидал, он начал нервно возражать. Я дал ему возможность убедить меня оставить все как есть.

Не обращая внимания на то, что Валера может догадаться о моих неозвученных мыслях, я подумал о нем как о не представляющем ценности человеке. Надо будет отправить его куда подальше при первом же проявлении нелояльности. Если он это понял, то, хоть и будет под меня копать, но станет осторожнее.

Надо будет в ближайшие дни убрать его из правительства. Он так усердно обрабатывал партию, и многие ему поверили. Однако, если я им займусь всерьез, ему придется худо.

Во всяком случае, пока.

За завтраком мне кусок в горло не лез. Ночью я глаз не сомкнул. Когда стало совсем невмоготу, я сполз с кровати, неимоверными усилиями встал на колени и провел час в молитвах, которые наверняка остались неуслышанными.

И теперь я был усталым, больным и раздраженным.

– Папа? – коснулась меня рука Филипа. – Еще одно одолжение?

– Что бы это ни было – хорошо. Он вздрогнул:

– Ты на самом деле так думаешь?

– Да. Ты что, сомневаешься во мне?

– Когда мы сядем в вертолет, я хочу… – Он беспокойно на меня посмотрел. – Я хочу, чтобы ты сел на полу.

– Что?! – взревел я.

– Чтобы ты не видел, где мы летим. Это продлится недолго.

– Ни за что! Не подлежит обсуждению! – Он, что, смеется надо мной? Такого неуважения…

– Очень хорошо, сэр. – Больше он не сказал ни слова. Бевин посмотрел на меня укоризненно. Я едва не стукнул его:

– Один наряд. Измени свою манеру так вести себя.

– Слушаюсь, сэр. – Он отвязал салфетку. – Можно мне выйти из-за стола?

– Выходите оба.

Я проглотил свой чуть теплый кофе и налил еще. Может, хоть это меня взбодрит.

Пока Филип загружал и заправлял вертолет, я позвонил дежурному по отелю, чтобы оплатить счет. Оказывается, Филип это уже сделал. Я попросил, чтобы счет переписали на мое имя. Они отказались: он, дескать, оставил инструкцию, чтобы это ни в коем случае не делалось. Я бросил трубку.

Дэнил придержал дверь для моего кресла. У вертолета я сел возле двери, не в силах двигать ногами, пока они вносили мое суперкресло. Джаред забросил внутрь наши походные костюмы.

Я кисло на него посмотрел:

– Садись вперед, с Филипом.

– А вы, мистер Сифорт?

– Здесь, сзади. – Я попытался устроиться поудобнее на полу вертолета. – Дайте мне подушку. – Филип стрельнул в меня благодарным взглядом, отчего я почти перестал замечать дискомфорт своего положения.

Солнце было за облаками, и я не мог понять, в каком направлении мы летим. Двигатели грохотали. Меня мутило. Бевин сидел, сложив руки и уставившись в иллюминатор. Я подумывал о том, чтобы отменить его наряды, если только он на меня взглянет…

Меня разбудил острый запах. Я крикнул, чтобы перекричать шум двигателя:

– Долго еще?

– Скоро, папа.

– У меня все болит.

– Это наша последняя остановка. – Его голос был печальным.

Наконец-то! Дом. Нормальная кровать. Теплые объятия Арлины.

Немного погодя мы начали снижаться. Через несколько мгновений лопасти остановились. Я устало потянулся. Дэнил распахнул дверцу. У меня обожгло глаза.

– Сегодня они нам понадобятся. – Филип вытащил противогазы. Я натянул свой на себя. Дыхание сразу сделалось затрудненным. Фильтры вертолета работали хорошо, и до приземления у нас не было проблем.

– Где это мы, в Волгограде? – О выбросах тяжелых металлов в окрестностях огромного гравитронного завода было известно всем.

Филип ничего не ответил. С пола вертолета я мог видеть только дорогу, по бокам которой стояли мертвые деревья.

– Дэнил, помоги Джареду с креслом, – попросил Фити. Он залез вглубь, сел рядом со мной. – Позволь мне рассказать о людях…

– Давай без персоналий. Снова не начинай. – Эффективная тактика, пока человек не выдохнется.

– …о людях, которые недавно здесь жили на протяжении трех поколений. – Противогаз приглушал его голос. – О фермерах, вернее, о двоих из них. Сын отправился служить на Флот. Позже он привез домой свою жену, чтобы она здесь осталась. Но эта земля к тому времени уже не была плодородной. А вскоре они развелись. Она некоторое время еще жила тут со своим вторым мужем. Потом они продали ферму.

– Но никто не умер? Наводнения не было? – Я обещал не ехидничать, однако бессонная ночь заставила меня забыть об этих намерениях.

– Нет, они просто уехали. Сосед, который купил ферму, надеялся присоединить ее к своим владениям. Но это было невозможно.

– Вероятно, из-за запаха. Покажи мне, для чего ты все затеял. Должно быть нечто исключительное, если ты оставил это напоследок.

Он обхватил меня за плечи, скользнув рукой мне под мышку. С силой, которой я в нем и не подозревал, сын передвинул меня к дверце. Вместе с Джаредом они усадили меня в кресло.

– Это сзади нас.

Вертолет закрывал обзор. В своих уродливых противогазах мы, пожалуй, напоминали ползающих по подоконнику неуклюжих насекомых.

– Кресло, вокруг вертолета. – Подчинившись приказу, оно покатилось вперед. – Филип, что я ищу? – Он не мог слышать меня. Я стянул противогаз и заорал:

– Фити!

От острого запаха серы я тут же закашлялся, стал захлебываться, задыхаться. Я поспешно натянул противогаз.

В глазах были слезы, и я постарался проморгаться. Я бы потер их, но мешали стеклышки. Филип неторопливо катил мое кресло по дорожке, вниз по склону, к смутно видневшемуся дому.

– Мне не нужно ничего смотреть, сынок. Ты меня уже во всем убедил.

Он легко сжал мое плечо, повернулся и отошел прочь. Его место занял Дэнил:

– Сэр, где мы?

– Какая-то богом забытая адская дыра. Нет сомнения, он выбрал самое худшее место на планете, чтобы произвести на меня впечатление. – Я заморгал, глаза мои вновь обретали способность видеть.

Коричневая, безжизненная трава. Неухоженная изгородь. Несколько чахлых деревьев, пытающихся бороться с невозможным зловонием.

– Что-то вроде фермы, – сказал Дэнил. – Паршивенькое местечко, если б вы захотели узнать мое мнение. Мистер Уинстед мог бы показать вам тысячи…

У меня вырвался крик отчаяния. Парнишка подскочил, словно ужаленный.

– Нет. Не здесь. Нет!

– Сэр, что…

– Оставь меня!.. – Мои кулаки бешено молотили по креслу.

Он отпрянул, глядя на меня словно в шоке.

Ферма отца, дом моего детства.

Кардифф.

С прогнувшихся досок свисали остатки ноздреватой краски.

Я не был дома четверть века. С тех пор, как моя жена Анни… Я оставил ее с Эдди Боссом и ушел в монастырь. В конечном счете мы развелись. Ферма была последним подарком. Я не хотел видеть этот дом, напоминавший о надеждах, которые не сбылись по моей собственной вине.

Ворота, которые я часто чуть не клялся закрепить, гнили посреди дороги.

Холм позади, с которого я сбегал, раскинув руки и ловя ветер, был серым и мертвым.

Оставаясь в противогазе, я заплакал.

Дэнил коснулся рукой моего плеча и отдернул ее, словно обжегшись.

– Филип! – взмолился я.

– Да, папа. – Его голос через противогаз звучал подобно скрежету.

– Зачем?

– Я не мог обойтись, как ты говоришь, без персоналий, – тихо промолвил он. – Иначе бы ты не понял.

Это лишило меня оставшихся сил. Решив, что я вновь способен его слушать, Фити сообщил:

– Частично это вновь открытые заводы. – Он показал рукой на Бриджент-роуд и Кардифф.

– У нас есть законодательство о вредных выбросах…

– После нападения рыб все ограничения были сняты. Нам была важна каждая йота дополнительной продукции. Хуже всего, что это случилось не только здесь. То же самое – повсюду на континенте.

– Это неописуемо!

– Я пытался тебе рассказать.

Я схватил его за руку:

– Увези меня отсюда.

– Пока еще нет, папа. Ты не должен забыть это. – Потом, уже мягче, он добавил:

– Никто из нас не должен это забывать.

– А что случилось… с ними?

– Анни умерла несколько лет назад. Эдди живет в Праге.

– Он позволит мне увидеть его? Зачем я об этом спрашиваю?

– Думаю, да, сэр.

– Ты сказал, они продали ферму. – На меня нахлынули воспоминания об этом доме, об этой земле, о моем прошлом.

– Гарту. – Сосед, чьи заблудившиеся коровы все время раздражали отца. – Он тоже от нее избавился.

– А кто сейчас ею владеет?

– Я, сэр. – Он не мигая встретил мой взгляд. – Дядя Роб одолжил мне денег. Я выплачиваю ему каждый месяц.

Я смотрел на брошенный дом, на бесполезную землю. – Это, должно быть, стоило недорого, – горько промолвил я.

– Достаточно.

Я посмотрел на гниющие ворота. Вдруг я сдернул свой противогаз, нагнулся в сторону от кресла, и меня вырвало.

– Осторожнее, сэр. С вами должно быть все в порядке.

– О нет. И теперь никогда не будет. – Я неуклюже завозился с противогазом. – Прости меня.

К кому я обращался? К Филипу? Или к Господу Богу?

Ответа не было.

Спустя некоторое время я спросил:

– Почему ты ее купил?

– Я надеялся пожить здесь перед смертью. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я сказал:

– Ты поживешь здесь. – Я крепко пожал ему руку. – Клянусь в этом, Филип. Это непременно будет.

Мы сели в вертолет, вконец выдохшиеся. Джаред извлек откуда-то фляжку, и я жадно глотнул обжигающего виски. Потом вернул ему, и он тоже сделал глубокий глоток, снова предложил мне. Я плеснул немного в маленькую чашечку и передал ее Дэнилу.

– Никто из вас этого не видел. – Генсек я или нет, но за это меня могли упечь за решетку. И мальчишку заодно.

Он мужественно ее осушил и закашлялся, а его лицо побагровело.

Филип завел двигатель:

– В отель?

– Куда это?

– Я заказал номер в Девоне. – Он старался говорить непринужденно, зная, что мне это понравится.

– Пока не надо. Ты не мог бы найти здешнее кладбище?

– С воздуха.

Вскоре мы снова сели. Я побывал у могилы отца. Все вокруг было заброшенным и жалким, но здесь трава была заботливо выкошена. Росло даже немного цветов. Я удивленно поднял брови под противогазом. Филип пожал плечами:

– Это недорого стоит.

– Спасибо тебе.

Это была моя обязанность, не выполненная мною. «Прости меня, отец».

– Уходим?

– Минутку. – Я постарался подняться в кресле вверх по холму. Дышать в противогазе было трудно, и Дэнил мне помогал. – Отсюда налево. Через два ряда. – Я бы нашел это место и во сне.

Мне так часто приходилось здесь бывать.

– Тот гранитный памятник. Коричневый. – Мы остановились. – Помогите мне выбраться из кресла. – Я не преклонил колени перед отцом, но решил сделать это здесь.

Меня опустили на землю:

– Кто это, сэр?

– Мой лучший друг, Джейсон. Он был примерно твоего возраста.

Как и я в те далекие времена.

Я склонил голову. Через минуту я почувствовал, что рядом со мной кто-то тоже встал на колени. И это каким-то образом принесло мне утешение.

Еще через несколько минут я забрался в свое кресло.

– Наряды отменяются.

– Благодарю вас.

– Сожалею о моей жесткости.

– Я тоже сожалею, что спровоцировал вас. Постараюсь впредь делать это меньше.

Мудрый юноша. Он не обещает невозможного.

13

– Все изменилось в корне. – Джеренс Бранстэд выглядел озадаченным.

– Сделаю все, что смогу, постараюсь помочь, – произнес я и побарабанил пальцами по столу.

С огромным облегчением я оказался дома. Рядом с резиденцией опять собралась толпа. Возможно, мне надо было найти время, чтобы выйти к ним, но пожимание протянутых рук могло занять целый день. Я вздохнул. С моими нынешними планами мне недолго придется сидеть в своем кресле Генсека. Возможно, люди каким-то образом это чувствовали и издавали прощальные возгласы.

– Не могу сказать точно, кто сохранит нам верность, – изрек Джеренс. – Это расколет партию.

– Да. – Так оно и было. Я провел бессонную ночь, обдумывая свою новую политику. – Джеренс… – Я автоматически огляделся проверить, не слушает ли нас кто-то, кроме примостившегося в уголке Филипа. – Около трети земельщиков – тайные «зеленые». Если мы удержим половину наших супра и привлечем на свою сторону земельщиков и Инди, у нас будет достаточно голосов.

– Сформировать новую коалицию? Сэр, это очень серьезное решение. Пути назад не будет. Произойдет полная перегруппировка сил. – Казалось, он испытывал благоговейный страх.

– Возможно, и к лучшему.

Земельщики и супранационалисты слишком долго делили между собой правительство.

– Но отказаться от Закона о парниковом эффекте, когда мы почти спасли его?

– Я бы не поручился, что пятипроцентного уменьшения вредных выбросов достаточно.

– Еще неделю назад вам казалось, что это слишком много.

Я закрыл глаза, вспоминая наши долгие дискуссии в Девоне. За вечер Филип завалил меня цифрами, картами, которые он сбрасывал на мой компьютер, и пугающей статистикой. Он пообещал мне ничего не преувеличивать, а Филипу можно было верить на все сто.

Почему, почему я был так слеп все эти годы?

Я был занят войной с рыбами. Срочным восстановлением нашей разрушенной до основания экономики. Требовалось остановить уничтожение беспризорников, разграбление городов.

Если бы Филип не заставил меня переменить убеждения, мне до сих пор бы казалось большой ошибкой вмешиваться в Его планы. Но вряд ли Господь Бог замышлял, что мы так оскверним дом и земли моего отца. Или превратим Баварию в грязные руины. Или опустошим Волгоград, Амстердам, Луизиану…

Прости меня, Господи. Когда Ты отправишь меня в ад Ты, как всегда, услышишь мое жалкое блеянье: «Прости меня».

Вслух я сказал:

– Необходимо не меньше чем шестнадцатипроцентное уменьшение выбросов.

– Это нереально политически. Посмотрим.

– И это только начало, – предупредил я. – Конечно, мы работаем над очисткой от грязи, которую сами же и производим, об этом и говорить нечего, но главная наша проблема – атмосферное потепление. Сжигая органическое топливо, мы каждый раз освобождаем энергию солнечного света, которая миллионы лет назад была положена здесь на хранение. И это вдобавок к обычному сегодняшнему солнечному излучению. Мы просто производим слишком много энергии.

– Я видел краткий отчет.

– Мы можем уменьшить количество энергии – как выпускаемой нами в атмосферу, так и той, что к нам поступает. Наилучшим выходом был бы гигантский солнечный зонтик. – Пока я говорил, Фити смотрел на меня с почти родительским одобрением.

Бранстэд скрестил руки на груди:

– Только не надо возрождать те дикие проекты.

– Это было почти два столетия назад. Установить зонтик между нами и солнцем…

– Он был бы шириной в две тысячи километров! Господин Генеральный секретарь, вне зависимости от того, сумели бы мы его сделать или нет, мы не сможем поднять такую массу с Земли.

– А нам и не надо будет это делать. Мы закупим руду с шахт одного из астероидов.

– Флоту такая идея вряд ли придется по душе. – Большая часть продукции астероидов предназначалась для постройки корпусов космических кораблей, и поставки были расписаны на много лет вперед.

– Флот сделает то, что ему скажут. Джеренс вздохнул:

– Дайте мне несколько дней, чтобы обсудить с нашими людьми. – Он покачал головой:

– Провести такую радикальную реорганизацию… Вам надо будет ее возглавить. Хорошенько поработать.

– Прекрасно. Я задействую мобильник, буду произносить речи.

– Придется заключать какие-то сделки. Не каждый политикан провидец.

Я знал, что это будет необходимо.

– И это тоже. – Я слегка улыбнулся:

– Как мы себя назовем?

Филип кашлянул:

– Экологическое Возрождение? Моя улыбка вмиг погасла.

– Это не смешно. – Мы не могли ни создать политическую партию, ни пойти на церковный переворот. Предположить такое, даже в шутку, было бы ересью.

– Не забывайте еще о Лиге экологического действия, – хмуро заметил Бранстэд. – Создастся впечатление, что вы им уступили, какими бы словами это ни мотивировалось.

– Но уж всяко не после того, как их всех арестуют. – Даже Джеренс не знал, как далеко продвинулось расследование Доннера.

Наше совещание подошло к концу. Джеренс крепко пожал мне руку и вышел вместе с Фити искать Арлину. Я подкатил к дверям:

– Наш кадет наверху? О! Ты. – Я нахмурился. Передо мной стоял Майкл:

– Можно мне с вами поговорить?

– Конечно.

Он закрыл за собой дверь и вытянулся.

– Я прошу извинить меня. Я больше не буду так делать, сэр. Я здесь уже два месяца и больше не дам вам повода так плохо думать обо мне.

Я внимательно на него посмотрел. Он вспотел.

– Пообщался с Арлиной? – со скрытой злостью поинтересовался я.

– Она… – Что бы он ни намеревался сказать, в мыслях он оценивал все это еще лучше.

– С ней не пошутишь, – закончил я.

– Да, сэр.

– Садись. – Он быстро сел. Возможно, это было хорошим решением всех моих проблем – сваливать их на Арлину. – Она тебя била?

– Нет, она… – Он сделал глотательное движение. – Почти.

– Что еще тебе велено мне сказать? Он сильно покраснел:

– Я должен называть вас «сэр», соглашаться с вами или держать язык за зубами, и это вам решать, приглашать меня к себе или нет.

– Она немного переборщила. – Я позволил себе холодно улыбнуться. – Ты так ее боишься?

– Не то чтобы боюсь. Это, сэр, когда вы в следующий раз отправитесь в путешествие, можно мне с вами?

Я широко улыбнулся. Надо будет поинтересоваться ее методикой. Хотя, возможно, я бы и не хотел это узнать.

– Не принимай все так близко к сердцу, парень. Я просто хочу, чтобы тебя воспитывали, а не терроризировали.

– Благодарю вас. – Он замялся. – Вы не расскажете ей, что я говорил с вами?

– Уф-ф. – Я сцепил вместе пальцы. – А какое предельное время она установила?

– Час дня, сэр. Если она на самом деле… – Он поежился. – Могу я считаться прощенным?

– Да. – Когда он встал, я сказал:

– Нет, погоди немного. – Новый Майкл нравился мне гораздо больше. С другой стороны, страх не вызывает уважения, мне по-прежнему было до него не достучаться. – Я собираюсь отправиться в поездку – выступать перед людьми. Не хочешь присоединиться?

– Да, пожалуйста, – поспешно согласился он. И добавил:

– Это связано с вашим совещанием за закрытыми дверями? Со всеми этими звонками?

– Это тебя не касается… Да. – Не надо было ему это говорить, он не настолько благоразумен. Но он был сыном Алекса и находился на моем попечении.

– Мы планируем коренное изменение политики, – сказал я.

– Экологической политики.

Если б я мог, то вскочил бы на ноги:

– Откуда ты знаешь?

– Я не так глуп. – Смотря мне в лицо, он торопливо добавил:

– Я понял по Бевину, сэр… Кадет весь сияет с тех самых пор, как вы вернулись домой. А он ведь «зеленый», не так ли? Мне говорили, что его отец работает в Экологической лиге.

– В Совете. Экологическая лига – это совсем другое… Он работает в Совете по защите окружающей среды.

– Как бы то ни было, раз он так счастлив… – Майкл пожал плечами.

Несколько мгновений я колебался, доверять ли ему свое будущее:

– Мы собираемся сделать все возможное для восстановления окружающей среды.

– Зачем? – спросил он с удивлением, но без вызова.

– А ты разве не думаешь, что мы в этом нуждаемся?

– Кого заботит, что я думаю? – горько промолвил он.

– Меня.

– Я это предполагаю. Уровень моря поднимается… – Его лицо вдруг исказилось. – Я ничего такого не имел в виду, когда шутил о голландцах, сэр!

– Понимаю, Майкл, – мягко согласился я.

– Она заставила меня почувствовать себя так, будто я собственными руками их потопил. Кроме шуток.

– Нельзя смеяться над чужими несчастьями. – Я рассказал ему о визите Комитета спасения Голландии, описал ужасные опустошения в Бангладеш, которые видел из самолета. – Арлина была тогда со мной. Она плакала.

Майкл ковырнул ногой пол:

– Простите меня.

– Она будет рада это узнать.

– Однако с Голландией в последнее время ничего нового не произошло. Что изменило ваше мнение?

– Филип. Хотя мне многое довелось там увидеть. Он оценивающе посмотрел на меня, словно взвешивая мои слова.

Я сказал:

– В Военно-Космической Академии кадетам не разрешают выходить на улицу, если гамма-излучение слишком сильное. А такое случается все чаще и чаще. Впервые в этом столетии у нас столько ливней, извержений вулканов, опустошительных наводнений, пожаров. Сильно выросла заболеваемость раком. Сельское хозяйство в хаосе, мы в полной зависимости от колоний. И все это связано с экологией.

– Вашей вины в этом нет.

– Я закрывал на все это глаза! – Я сжал голову руками. – Сколько людей погибло, пока я не желал слушать никаких доводов?

– Папа говорил мне, что не надо заботиться обо всем мире сразу.

– Мой отец учил меня другому. Человек, который стрелял в меня… Его семья потеряла возможность заниматься рыбной ловлей после экологической катастрофы в Тихом океане. У сержанта, убившего кадетов в Академии, вся семья умерла от отравления. Лига экологического действия не права и должна ответить за свои поступки, но я игнорировал их мольбы, провоцировал их до тех пор, пока… – Я замолчал, объятый страхом.

– Да?

Я не мог этого произнести. Нет. Пусть это будет мне наказанием.

– Ты был прав, – прошептал я. – Это я убил твоего отца. Прозрей я раньше, Лига экологического действия не подложила бы эту бомбу.

– О, мистер Сифорт! – Его глаза блестели. – Я так хотел вас возненавидеть. – Долгая пауза. – Но мистер Кэрр рассказал мне все о вас и о папе. Я понимаю, почему он хотел пойти с вами в Ротонду.

Я проглотил комок в горле.

– Прости меня, Майкл.

– Я так чертовски сильно по нему тоскую. – Он обхватил голову руками. – Но я не буду вас в этом винить.

Воцарилось молчание, во время которого между нами установилось что-то вроде мира. В конце концов я кашлянул и сказал:

– Пойдем посидим на веранде. Я хочу побыть в роли Дерека и кое-что тебе рассказать.

– Да, сэр. – Он вскочил на ноги, по-прежнему беспокоясь о том, чтобы соблюдать правила вежливости.

Я жестом предложил ему открыть двойные двери.

Большая и все более редкая удача – день был прохладным. Несколько лет назад я велел установить дюралюминиевые тенты для защиты от солнца. Сам того не осознавая – как теперь я понял, – я приспосабливался к нарастающей экологической катастрофе.

Я похлопал по сиденью рядом с собой:

– Я познакомился с Дереком – то есть с мистером Кэрром, – когда был примерно в твоем возрасте.

– Вы взяли его на военную службу. Он мне рассказывал.

– Сначала как кадета. Я не мог сразу сделать его гардемарином.

– Мой отец думал, что это было глупой идеей. Он говорил мистеру Кэрру… О, простите! – Майкл вскочил со стула. – Сэр, я не это имел в виду!

Похоже, воспитание зашло слишком далеко.

– Сядь. – Я подождал, пока он подчинится. – Я скажу Арлине, что ты переходишь под мою ответственность, кроме тех случаев, когда будешь вызывать ее недовольство. А остальным я займусь сам.

– Я чувствую себя болваном. – Он потупил взор и смотрел на свои ботинки. – Все время был таким осторожным, старался взвешивать каждое слово.

– Ты не должен так меня бояться. Или Арлины, если на то пошло. Я не буду обращать внимание на мелкие промахи. А теперь иди и переоденься, ты пропотел насквозь. А потом я расскажу тебе о твоем отце и мистере Кэрре.

Три дня прошли относительно спокойно. Насколько я мог знать, Ансельм больше не притрагивался к моему виски. Он помогал мне в делах, а когда был свободен, занимался с Бевином. То, что кадет находился за пределами Академии, не освобождало его от учебы. Равно как и от физических упражнений. Иногда я по утрам делал перерывы в работе и выкатывался в кресле во двор, где гардемарин руководил тренировками двух молодых людей.

Бевин занимался не жалуясь, чего и следовало ожидать – кадетам в Академии спуску не дают. Я с тоской вспоминал свои юные годы, когда во время учебы мое тело быстро становилось гибче и сильнее, а параллельно росли гордость и уверенность в себе.

Майкл был совсем другим. Хоть он и обладал крепким сложением, но ненавидел физические упражнения со страстью, которую отчасти пробудил в нем Ансельм. Майкл решил испытать меня. Я был твердо настроен ничего ему не рассказывать, пока он этого не заработает своими занятиями. Узнав это, он разразился проклятиями, и мальчика оставили на целый день взаперти в его комнате. В следующий раз я решил быть с ним пожестче.

На следующее утро он присоединился к Бевину с Ансельмом и занимался с ними полных два часа. Я от души его похвалил и вскоре уже рассказывал ему о своей молодости.

В конце недели я начал готовиться к поездке. Для такого большого дела я нуждался в поддержке моих помощников, и гонцы сновали между Вашингтоном и Ротондой, не зная отдыха.

Мы собирались не позднее чем через два дня обнародовать на сессии Ассамблеи свои предложения по экологии. Мне предстояло погрузиться в водоворот интервью и выступлений. Я старался договориться с представителями местных властей, чтобы во время моих речей они стояли рядом на трибуне. Между тем, чем больше людей было посвящено в наши секреты – тем больше расходилось слухов. Я изо всех сил старался, чтобы Чисно Валера оставался в неведении, будучи уверен, что он тут же раструбит о коренном изменении моей политики, если только это будет ему выгодно.

Учитывая все это, я никому, кроме Джеренса Бранстэда, не показывал текст своей будущей речи, которую написал сам. Ни один из моих помощников, даже Карен Варне, не получил возможности ее увидеть.

Наконец пришло время собираться. Пройдет много дней, прежде чем я вернусь домой. Майкл, весь в нетерпении, собрал свои вещи и помогал мне с моими. Он заметно пал духом, когда узнал, что Арлина отправляется вместе с нами, но прилагал героические усилия, чтобы держать себя в руках, несомненно, боясь, что я ей обо всем расскажу.

Он пришел в еще большее замешательство, когда она взяла его сумку, вытащила всю одежду и уложила ее по-своему. Его в какой-то степени успокоило лишь то, что подобное она проделала и с вещами гардемарина. Хотя Майкл неплохо ладил с Бевином, между Тамаровым и Ансельмом возникло соперничество, которое грозило перерасти в серьезное противостояние.

Был поздний вечер, на следующее утро мы наметили отъезд. Я сидел у себя в кабинете, просматривая информацию на чипах. Заглянул Дэнил Бевин.

– Да? – Я нахмурился.

– Прошу прощения, сэр. – Он повернулся, чтобы выйти. Однако не удержался:

– Что вы им скажете?

– На сессии Ассамблеи? – То, что какой-то кадет смеет об этом спрашивать, вызвало у меня вспышку раздражения. – Что мы делаем поворот кругом.

– А они поймут? – Хоть его и не звали, Дэнил по привычке сел на свое рабочее место.

– Хочется надеяться, – холодно улыбнулся я.

– Надо, чтобы вы рассказали им о нашем путешествии.

– Не будь смешным. – Я уже все хорошенько выстроил, потратив немало времени, чтобы изложить все факты в нужной последовательности.

– Но это сделало бы ваше выступление более интересным. Бедный Филип. – Он куснул свой ноготь. – Он, должно быть, ужасно боялся, что не сможет вас убедить.

– О!

Дэнил покраснел от смущения:

– Простите, это не мое… Сэр, я должен вам сказать. Большое вам спасибо.

– За что? – вскинул брови я.

– За то, что вы собираетесь сделать. За то, что я рядом с вами и могу видеть, как все происходит. Думаю… Я присутствую при том, как делается история. Я понимаю, что наша работа строго секретна, но знаете, как мне хочется позвонить отцу, убедиться, что он будет сидеть у голографовизора?

– Не бойся ничего, – кисло произнес я. Слухи множились день ото дня, и скоро «зеленые» всей планеты будут сидеть в сети.

– Я плакал той ночью.

– Когда?

– В Мюнхене, после наводнения. Эти несчастные в том городке… Сколько человек, сколько поколений утонуло в грязи. – Его глаза заблестели. – Если Филип… мистер Сифорт… Если он не…

– Полегче, парень. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

Он кивнул, провел рукой по глазам.

– Можно мне посмотреть вашу речь?

– Нет. Вздох.

– Простите.

– Все в порядке. – Я едва не показал ему текст, но все-таки были какие-то пределы. – Для тебя так важно то, что твой отец делает в «зеленом» движении?

– Как я мог не заинтересоваться, если у меня такой отец, но… Это правда, что вы всегда добиваетесь того, чего хотите? Делаете дело, как бы вас ни припекало?

– И ты это можешь, если постараешься. – Я откинулся назад. – Когда мы с Джейсоном были мальчишками… – Нет, не надо мне ударяться в эти воспоминания, или я распущу нюни, как и он. – Рано или поздно, Дэнил, мы становимся взрослыми, и так будет со всеми и всегда. Если мы сможем сформировать новый озоновый слой… – Это было нашей самой большой неразрешимой проблемой. -…И ты получишь место под солнцем.

– Поймут ли они, мистер Сифорт? – прошептал он. Я похлопал по тексту моей речи с тщательно выстроенными аргументами:

– Мы заставим их понять.

Вместе с семьей и моими помощниками я вылетел в Нью-Йорк в полной боевой готовности. Газеты, до этого несколько дней питавшиеся слухами, на все лады комментировали наш отъезд, и СМИ были на этот раз почти уверены, что администрация Сифорта или уйдет в отставку, или наведет порядок в своих рядах.

Мы заказали номера в неботеле «Шератон», полностью восстановленном после погрома во время восстания беспризорников. Если Джареду Тенеру и было неловко здесь обосноваться, он не подал виду. Фити казался обеспокоенным и подкатил меня к лестнице, по которой мы когда-то поднимались с ним, чтобы спастись от пламени и дыма.

Мне захотелось перебить его тревожные мысли, и я спросил:

– Ты ничего не слышал о Пууке? – Этого молодого беспризорника послали учиться в школу, расположенную в одной из башен.

– Ничего с тех пор, как умер мистер Чанг. Папа, ты правильно все делаешь.

– Знаю. – День ото дня я обретал все больше уверенности, что правильно меняю политику.

– Они могут за это распять тебя на кресте.

– Я надеюсь, не в буквальном смысле слова.

Но мой юмор остался неоцененным. Филип тяжело опустился на бетонную ступеньку.

– Нам жизненно необходимо очистить планету. Но я вовсе не хочу для этого приносить тебя в жертву. – Его пальцы теребили рубашку.

– Филип… Нет, посмотри на меня. В глаза мне. Помнишь тот день в космической шлюпке? Мы едва не попали под огонь лазеров орбитальной станции, чтобы остановить войну с беспризорниками.

– Да, сэр, – ответил он дрожащим голосом.

– В тот день мы были готовы принести большую жертву. Сейчас если меня и вынудят уйти в отставку, со мной останешься ты. Мы на какое-то время потеряли друг друга. Теперь я вновь тебя обрел, и у нас есть кое-какие дела.

Казалось, его глаза немного потеплели. Вскоре пальцы понемногу замерли.

В лучшем своем костюме я сидел у входа в зал заседаний в Ротонде. Я приказал креслу закатиться внутрь, а потом – перед объективами голографокамер и на глазах всей Ассамблеи – Филип с Майклом пересадили меня в обычное кресло. Я не хотел, чтобы непременное в таком случае любопытство отвлекло кого-то от моего главного дела. Бедный Майкл, в своем новеньком, стального цвета, шуршащем костюме и при галстуке, так разнервничался, что чуть не уронил меня. Хотя этого, скорее всего, никто не заметил. Важно было, что он понял, насколько я ему доверяю.

Я посмотрел на застывшую в ожидании Ассамблею. Арлина и Филип в переднем ряду сияли от гордости. Зрители расположились по преимуществу наверху, на галереях. Места внизу были недоступными. Бранстэд слышал, что их продавали по умопомрачительным ценам. Слишком многие хотели стать свидетелями падения бессмертной администрации Сифорта. Несколько рядов были заполнены преуспевающими политиками с тщательно уложенными волосами и в костюмах по последней моде.

Повсюду работали голографокамеры. Ни одно выступление со времени моего жаркого обращения ко всему миру во время восстания беспризорников двенадцатью годами раньше не имело такой огромной аудитории. Мои слова будут синхронно переводиться на более чем пятьдесят языков.

Зал постепенно успокаивался. Я откашлялся и посмотрел вниз, на ждущие лица.

– Я пришел сюда, чтобы признать свою ошибку. Ошибку, вину за которую разделяете и вы. – Мои руки спокойно лежали у меня на коленях. – В течение многих лет – и даже десятилетий – наши взгляды были устремлены на внешние миры. На производство в наших колониях, на подвиги нашего великого космического Флота, на отражение атак рыб, а потом на ликвидацию последствий их опустошительных набегов.

Мой голос зазвучал суровее:

– А теперь нам предстоит заплатить за это. Кое-кому придется умерить свои аппетиты, как только мы начнем действовать. А кое-кто попытается переложить свою ношу на плечи других, хотя может и должен платить сам.

По залу прошелестело легкое беспокойство.

После этого я изложил свои глобальные планы: широкая программа восстановления сельского хозяйства вкупе с сокращением промышленного производства; заслон загрязнениям, отравляющим наш воздух, и выбросам твердых частиц, разрушающих озоновый слой. Иначе говоря, все чрезвычайные меры, из-за которых я в течение многих лет так боролся с Советом по защите окружающей среды.

Как я уже сказал, голос мой был невозмутимым, но я видел, что постепенно теряю аудиторию. Многие на Ассамблее явно руководствовались своими расчетами, прикидывая, какие предприятия в их районе могут понести урон, сколько богатых спонсоров уменьшат свои пожертвования. Прежде чем мое красноречие иссякнет, мне требовалось убедить полторы тысячи собравшихся в зале мужчин и женщин. Сидевшие в элегантных кожаных креслах люди передо мной были единственной надеждой человечества.

Мое выступление подходило к концу.

Нет. Не получается.

Между тем у меня имелись и другие слушатели, моя истинная аудитория. Они принадлежали миру, который всегда будет моим, и мало общего имели с рассевшимися передо мной в мягких креслах самодовольными политиканами.

Мне надо было во что бы то ни стало убедить мир в правильности моих идей. Или, если меня постигнет неудача, принести себя в жертву. Помимо всего прочего, народ мне верил. В течение многих лет я презирал его за это. И сейчас мне следовало снова завоевывать его доверие.

Но как этого достичь?

Перед моим мысленным взором возникло честное лицо Дэнила Бевина. «Надо вам рассказать им о нашем путешествии».

Я отложил в сторону выученный мною наизусть текст.

– Возможно, некоторые из вас в своих городах, своих поселках видели, как я добирался сюда вчера вечером, чтобы выступить перед Ассамблеей. Вертолет от моей резиденции, реактивный самолет из шаттлпорта «Потомак» до Нью-Йорка, короткий бросок на вертолетах, чтобы вместе со штабом оказаться в Ротонде.

Увидев, что я отклоняюсь от текста речи, который распространял Бранстэд, репортеры поспешно подняли минидиктофоны. Теперь им действительно будет над чем призадуматься.

– Я не всегда путешествую таким способом. Иногда я передвигаюсь в компьютеризованном кресле – тяжелой штуковине с очень большим понятием о себе. – Как я и ожидал, в зале раздались смешки, и напряжение немного спало.

– И было еще одно путешествие, о котором мне не хотелось ставить в известность своих секьюрити. Несколько дней назад я заскочил в вертолет… Хотя, слово «заскочил» не совсем точное, – усмехнулся я.

Хихиканье в зале скоро переросло во всеобщий хохот.

– Это был старый истрепанный вертолет, взятый в аренду. Не буду говорить, какая компания снабдила нас им. – Снова прокатился смех. – И как только мы оказались на борту, я выключил автоответчик. Секьюрити аж на стены полезли.

В этот момент аудитория была моей, все навострили уши.

– И мы провели нечто вроде отпуска – я с сыном и Двое наших друзей. Люди, которые нас видели, были сбиты с толку моим удивительным сходством с Генсеком ООН. Ясное дело: даже Сифорт не может быть таким болваном, чтобы путешествовать в одиночку.

Слушатели радостно взревели.

Я рассказал о женщине, которая поздоровалась со мной в ресторане Каролины, и моя уловка развеселила всех. Рассказал о граде в Канзасе, о наводнениях в Баварии, о фарфоровой кукле в руках захлебнувшейся в собственном доме молодой фрау. О разбитом шоссе во Флориде, которая некогда символизировала американскую мечту.

Попутно я упоминал все города, над которыми мы пролетали, все мотели, в которых мы останавливались на ночлег, все рестораны, в которых мы обедали. Изо всех сил я старался убедить этих людей в том, что я не некая удаленная абстрактная власть, а человек, живущий с ними в одном мире. Я рассказал им, как Филип хорошенько пнул кресло за то, что оно имело наглость уронить меня в грязь.

Голос мой был спокойным, доброжелательным – примерно в такой манере я ежедневно говорил об Алексе с Майклом после физических упражнений. Словно непринужденно болтали старые друзья.

Поведал я и о том, что увидел в этом путешествии, – и об ужасе, который я испытал, оказавшись на земле моего детства, и о моей решимости не дать этому продолжаться, пока я остаюсь в должности Генсека.

Я изложил наши планы, по которым в течение нескольких лет хищническому истреблению природы должен быть положен конец.

– Такие экстренные меры могут вызвать немало сумятицы, – заметил я, – но это несопоставимо с ощутимыми результатами, которые быстро убедят людей, что их потери не напрасны.

Еще я говорил о переплетении интересов, которые могут воспрепятствовать реализации наших замыслов, и что среди наших противников могут оказаться многие из сидящих в этом зале.

Поднялась легкая суматоха.

– Все это – для вас! – воззвал я. – Люди всего мира, слушающие меня сейчас! Мы не можем позволить, чтобы надо всем превалировала политика. Мы не можем позволить, чтобы узкие экономические интересы угрожали самому существованию нашей единственной в мире расы.

Я сделал паузу и торжественно посмотрел на голографические камеры.

– Если Ассамблея и Сенат Объединенных Наций поддержат нас, будет очень хорошо. Но тех членов, которые этого не сделают, я попрошу удалиться. Если законы будут изменены без моего согласия, я распущу Сенат и Ассамблею…

Послышались возгласы протеста. Между тем из разных концов зала раздались одобрительные аплодисменты.

– …и назначу новые выборы. Граждане, жители Земли! Мы движемся к неминуемой катастрофе. Но еще есть время, чтобы ее предотвратить. Необходимость в этом велика, цель достижима, и выгоды вполне очевидны. Ради вас, ради ваших детей и во имя Господа Бога я прошу вашей поддержки и вашего доверия. Спасибо вам, и да благословит вас Бог!

Некоторое время стояла тишина. Мое лицо было бесстрастным, я оглядывал зал, игнорируя враждебность во многих взорах.

Послышались сначала жидкие, неуверенные аплодисменты. Потом, подобно грому, что опережает приближающуюся бурю, они широкой волной прокатились по залу. Раздался свист. Послышались восторженные выкрики. Галерея в энтузиазме поднялась и разразилась овацией, тут же к ней присоединилось большинство членов Ассамблеи. И только несколько земельщиков и супра среди них продолжали сидеть, скрестив руки на груди.

Я был внешне спокоен, однако упоение зала, отчасти лакейское, затягивало меня, в душе моей все трепетало.

Это было величайшее представление в моей жизни – и самое нечестное. Я дружески говорил в голографокамеры. Я предлагал версию самого себя, которая не соответствовала действительности: образ добродушного парня, впервые открывшего свою душу нараспашку. Такой, как все, вроде обычного соседа, который разве что волей случая оказался в особом кабинете…

Хватит. Все это совершалось ради Филипа, ради памяти отца. Слишком много лет я поступал дурно, ради Достижения куда менее значительных целей.

Я заплачу свою цену.

14

Интервью для «Всемирных новостей», «Всего мира на экране», «Голографического еженедельника» в неботеле «Шератон».

Красочно расписанный визит на нью-йоркскую дамбу, где я хмуро смотрел на волны, жадно лизавшие ее покрытые водорослями камни. Потом суборбитальный перелет в Бразилию и поездка на заброшенные фермы, которые несколько поколений раньше были окружены лесами.

Страстные речи в Рио, Сан-Пауло и Бразилии. Потом в Буэнос-Айресе и Ла-Плата. В Монтевидео. В Мехико…

Дни превратились в рутину одних и тех же дел. Майкл, Тэд Ансельм и Бевин помогали мне влезать и вылезать из кресла, выполняли мои поручения, присматривали за нашими вещами. По возможности я давал им передохнугь.

Арлина просматривала тезисы моих речей, внося исправления, чтобы все было ясно и понятно.

Джеренс Бранстэд организовывал приватные встречи с местными лидерами, и я старался убедить их поддержать нашу программу. Скоро я научился эффектно подавать тот аргумент, что в результате нашего экологического крестового похода будет открыто множество новых предприятий.

Между тем нас везде преследовали настойчивые вопросы. Почему я уступил нажиму Лиги экологического действия? Может ли горстка анонимных террористов определять политику в отношении защиты окружающей среды?

Я изо всех сил старался сдерживать свой пылкий нрав.

Как-то раз после обеда Арлина принялась меня успокаивать:

– Без этого в таком деле не обойтись. Каждый политический лидер проходит через это.

– Чингисхан не проходил.

Ансельм хмыкнул. Майкл сдержал усмешку.

– Наберись терпения, Ник. Ты обязательно добьешься своего.

Социологические опросы показывали, что нас продолжают поддерживать. Недругам нашим в Ассамблее придется поломать головы. Немногие решались открыто нам противодействовать: мне удалось сколотить крепкую коалицию. Вместо этого они наверняка будут разрушать наши планы долгими слушаниями, разбирательствами, бесполезными поправками.

Я позвонил Чисно Валера:

– Скажите им, пусть не тратят понапрасну силы. Пакет законов должен быть утвержден в течение трех недель – или я распущу Ассамблею.

– Они не смогут все это проделать в такой срок.

– Лучше пусть постараются. – Я намеревался проверить их на политическую живучесть.

– Мистер Сифорт… – неуверенно произнес он. – Как заместитель Генерального секретаря я не могу поддерживать то, что равносильно государственному перевороту, направленному против установленного порядка прохождения законов.

– Означает ли это, что отныне наши пути расходятся, Чисно?

Он тут же дал задний ход:

– В Сенате действуют определенные правила, процедуры, обычаи…

– Поторопите Сенат. Даю три недели. – Я слишком устал, чтобы разводить дипломатию.

На следующее утро мы были в Ирландии. Я выступал на тренировочной базе Флота неподалеку от атомной электростанции около Белфаста.

– Есть люди, которые будут призывать нас не спешить. Возможно, они руководствуются самыми лучшими побуждениями. Между тем высота приливов увеличивается на два дюйма в год. Промедление для нас просто непозволительно. Необходимо действовать – энергично и решительно.

Этим вечером Ансельм не вернулся в отель. Карен Барнс разбудила меня в три часа ночи и сообщила, что он арестован за скандал во флотском баре. Не намерен ли я его высвободить?

– Нет. – Я снова лег спать.

Утром, отвратительно себя чувствуя, я изменил свое решение на противоположное и, преодолевая отвращение, отправил посыльного, чтобы гардемарина освободили под залог. Когда он предстал передо мной, я послал его на порку, подчеркнув в сопроводительной записке, что наказание не должно быть облегченным. Увидев потом, что стало с Ансельмом, Майкл украдкой посмеялся.

Это, конечно, было неприятно, но времени разбираться не оставалось, нам следовало отправляться в Южную Африку. Сорок семь членов Сената Объединенных Наций заявили, что будут блокировать новое законодательство, если оно пройдет через Ассамблею. Джеренс Бранстэд искал способы заставить их изменить это решение.

Наконец, после пятнадцати изматывающих дней, мы полетели домой. Ожидалась встреча с патриархами.

В суборбитальном лайнере Ансельм сидел рядом со мной. Все дни, прошедшие после его выходки, я с ним почти не разговаривал.

– Я решил отправить тебя обратно в Девон. Он вздрогнул:

– Да, сэр. – Потом добавил:

– Вы не знаете, почему я дрался…

– Меня это не интересует.

– Они назвали вас предателем Флота!

– Кто?

– Лейтенанты и гардемарины с «Севильи», которые; проводят там увольнительную. Они говорили…

– Не хочу это слышать.

– …что вы продались. Что вы перешли к «зеленым»! – Чушь! Пустая болтовня, пьяные оболтусы. И ты – один из них.

– Я – да, – покраснел он.

– Почему ты выпил? Снова те сны?

– Нет. – Он расправил плечи. – Мне стало так жаль себя.

– Ты воображаешь, что оказал мне честь, встав на мою защиту? Я презираю тебя.

Его голос задрожал:

– И я тоже – теперь, когда трезвый. Но когда я их слышал…

– Возможно, на новом месте ты будешь вести себя лучше.

– Да, сэр, – с тоской промолвил он. И последний возглас, с мольбою:

– Я не думаю, что еще хоть когда-нибудь так сделаю.

– Слишком поздно.

– Я готов поклясться…

– Ты уже клялся подчиняться всем законным приказам. Твое слово ничего не стоит.

Это было жестоко, но я не имел времени с ним возиться. Сенаторы оказались неуступчивыми. На меня свалилось слишком много забот и без этого негодяя-гардемарина.

– Лучше бы вы помогли мне, чем уничтожали! – отчаянным голосом воскликнул он.

– Тэд, ты не средоточие моей жизни. Он обхватил голову руками.

Через несколько секунд я угрюмо спросил:

– Как?

В его взгляде мелькнула надежда, он словно боялся в это поверить.

– Займите меня. Пусть будет больше обязанностей. Поручите мне письма к норвежским законодателям. Я их подготовлю. Вы говорили, что хотели бы повидать Чарли Витрека. Я организую его приезд. Сделаю все, что скажете. Только позвольте мне говорить… – Он покрылся румянцем. – Позвольте мне иногда разговаривать с вами и миссис Сифорт. Я чувствую себя таким одиноким.

В Академии или на борту космического корабля гардемарины, как правило, обретаются среди близких им людей. У них есть кают-компания, приятели, дружеское участие и утешение.

Пока я размышлял, он продолжал суетливо говорить:

– Сэр, я не буду больше пить. Я не смогу больше этого выдержать.

– Выпивки?

– Порки. Вы не представляете себе, что это такое.

– Да уж, представляю.

– На следующей неделе мне будет семнадцать. Я ведь стану слишком взрослым для… Прошу прощения, сэр, никаких возражений. Но я не мальчишка. Быть привязанным к скамье, когда какой-то лейтенант меня бьет, знать, что опозорил себя, что я несчастный пьяница… – Он всхлипнул. – Это так ранит. А потом встретиться с посмеивающимся Майклом и вашим презрением, что хуже всего. – Его глаза были в слезах. – Сэр, этого больше… я не знаю, как я себя сдержу, но я сдержу.

Если я не отправлю его в Девон, то буду нести ответственность за последствия. Однако…

– Порка при каждом употреблении спиртного – это не отменяется.

– Да, сэр.

– А если ты не доложишь мне, то будешь уволен из Флота.

Честь превыше всего.

– Понимаю, сэр.

– Скажи мистеру Бранстэду, что будешь помогать с расписанием моих встреч. Вечерами вместе с Уорреном станешь разбирать почту. – Я редко говорил со своим компом в Ротонде, предпочитая, чтобы он сам делал всю рутинную работу. Его голос больше походил на Генсековский, чем мой же собственный.

– Сэр, благодарю вас всем сердцем. – Эта старомодная фраза сильно меня тронула.

Мы пробили облака и влетели в смог северо-востока Америки.

– Все это крайне неразумно. – Епископ Сэйтор бросил на меня сердитый взгляд. Казалось, его коллеги с ним согласны: они смотрели неблагосклонно, даже недружелюбно. Все патриархи, кроме одного, собрались на совет в величественном, устремленном ввысь кафедральном соборе в Чикаго.

Я одиноко сидел перед ними, нервно похлопывая ладонями по креслу.

– Это должно быть сделано, – сказал я.

– Как раз в тот момент, когда наша экономика начала восстанавливаться…

– Сэр, если речь идет об изобилии…

Президент Реорганизованной Церкви Новых Святых воздел палец:

– Не об изобилии, а том, что оно олицетворяет. Это проявление воли Господа Бога, Его воплощение на Земле…

У меня все еще были сбиты суточные ритмы, и я пришел в негодование от такого вызова:

– А не сам ли Иисус?

Епископ Римской церкви рассвирепел:

– Вы осмеливаетесь вступать с нами в теологический спор?

– Нет, сэр, прошу меня извинить. Я был не прав. – Я внутренне обругал себя за собственную глупость. Их дело было высказываться по вопросам веры, а мое – повиноваться.

– Расстраивая благополучие наций, вы угрожаете самой Матери-Церкви, – жестко проговорил Сэйтор. – Жизненно важно, чтобы мы укрепляли доброе имя церкви и на своей планете, и в колониях.

– Что, по-вашему, я должен сделать?

– Умерить свои амбиции. Довести до конца то, что возможно, а не пускаться в опустошительные авантюры.

– И попутно отказаться от защиты окружающей среды?

– Вы выступали публично, перед правительством. Вы не должны предстать человеком, который подвержен столь резким переменам.

Но я уже резко изменился, держа памятную речь перед Ассамблеей. Я внезапно отменил десятилетиями господствовавшую политику наплевательского отношения к природе. То, что подразумевали патриархи, на самом деле означало, что мои предложения получили слишком большую поддержку и их нельзя отменить в одночасье.

Епископ Сэйтор между тем продолжал:

– Помимо того, что ваш замысел у нас не в почете, Церковь должна еще и вести свой бизнес. Дестабилизирующие перемены, которые ввергнут наших прихожан в нищету, неминуемо ударят по финансам и деятельности Церкви.

Я слушал с изумлением. Как только Господь Бог не поразит его за эти слова? Конечно, Он не мог позволить, чтобы такие мысли озвучивались от имени Его Церкви.

Но Он сохранял молчание.

И я тоже.

– Ну, господин Генсек?

– Я подумаю об этом. И что я тяну время?

– Нам этого ответа недостаточно.

– У нас уже был такой разговор раньше, сэр. – Я выдержал его гневный взгляд.

Он вспыхнул:

– Да, мы можем лишить вас доверия. Мы уже обсудили это.

– И?

– Сейчас не очень удобное для этого время. – Они знают, каковы результаты опроса общественного мнения.

Прости меня, Господи. Я прошу у тебя прощения за твоих наместников на земле.

Позже я позвонил Арлине:

– Я пока что на своей должности.

– Мне следует сказать, что это принесло мне облегчение?

– Не тебе, думаю, – мягко проговорил я. – Это долго не продлится. У меня такое предчувствие.

– Пока я не забыла. Звонил Марк Тилниц. Он очень хочет тебя увидеть.

– В чем дело?

– Он не стал говорить. Ники, что-то случилось, думаю, он очень озабочен. Будь осторожен. Поговори с ним по телефону.

– Я не боюсь Марка. Если он хочет вернуться на свою должность, я буду счастлив…

– Дважды он спрашивал меня, кто еще был на линии. У секьюрити ужасная работа, давление может быть слишком сильным…

– Марк так же надежен, как и все мои секьюрити. – Я пожал плечами, забыв, что Арлина не может меня видеть. – Перезвони ему, пригласи поужинать с нами. – Несколько часов все равно ничего не решат.

Главным по дороге в шаттлпорт «Дали» был звонок генерала Доннера:

– Мы вышли на след Букера!

– Слава богу! – Убийца моих кадетов теперь, скорее всего, предстанет перед судом. – Как? Когда?

– Помогло прослушивание телефонов. Он все-таки позвонил своей кузине. Он в Барселоне.

– Мы слишком долго ждали. Арестуйте его.

– Полностью с вами согласен. Сегодня вечером проведем скоординированную операцию.

Я ликовал, сидя в самолете. С террористами покончено. Я позвонил Карен Варне, поделился радостной новостью:

– Их вздернут, всех до единого.

– Естественно.

– Детектор лжи позволит все узнать. – Я задумался, почему этого не сделано было раньше. Правда, лучше сделать все надежно, чем потом жалеть.

– Примите мои поздравления, сэр. Я искренне радовался:

– Теперь экологическое законодательство пройдет через Ассамблею. Многие земельщики колебались потому, что полагали, будто я поддался шантажу.

– Это должно принести огромное облегчение.

Я вспомнил, что она тоже была рядом во время взрыва бомбы в Ротонде. Для нее было подлинным кошмаром тяжелое ранение ее подопечного прямо у нее на глазах.

Для полноты картины я добавил:

– Меня хочет увидеть Марк. Может, собирается вернуться?

– Я не знаю, – холодно заметила она. – Вы еще с ним не говорили?

– Встретимся сегодня вечером. Он приедет к нам в резиденцию.

Оказавшись наконец дома, я позволил ребятам вынести меня из вертолета и усадить в кресло. Карен попросила извинения и ушла, сказав, что ей надо сделать несколько звонков. Я вызвал Дэнила. За время моего отсутствия скопилась огромная гора бумаг.

Кадет проскользнул в мой кабинет.

– Начни с обзора прессы. Собери в одну папку все это… Господи, прости, дай мне посмотреть.

Он нехотя приблизился. Под левым глазом у него красовался синяк.

– Как это случилось?

– Да… обо что-то ударился, – пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. И что мне тогда взбрело в голову требовать от него отзыва о вышестоящем чине? Он ни за что не предаст гардемарина, если не хочет потерять мое уважение.

В отличие от гардемаринов кадеты считаются детьми, которым для их же пользы нужна строгая дисциплина. Но я никогда не позволял гардемарину наказывать кадета, ни разу в жизни. Это вполне могло привести к злоупотреблению властью. И наглость Ансельма была прямым следствием моей к нему снисходительности.

– Почему он это сделал? Дэнил помялся и сказал:

– Мы подрались.

Я подскочил на месте, как стартующая баллистическая ракета:

– Ансельм, спускайся сюда!! – Мобильник полетел на пол. – Надо приложить лед, малыш.

– Сэр, он…

– Не спорь. Приложи лед к синяку, сейчас же.

– Слушаюсь, сэр. – И он выскочил из кабинета.

– Гардемарин Ансельм докладывает, сэр!

– Снимай эту свою куртку! Пятьдесят отжиманий! Быстро!

– Слушаюсь, сэр! – Он упал на пол.

Я кипел от ярости, катался в кресле туда-сюда, как будто расхаживал по кабинету.

– Быстрее! Если ты думаешь, что сумеешь избежать…

– Этого хватит, сэр? – вошел Бевин с большим пакетом льда, который он держал у своей скулы.

– За что он тебя ударил? Только не вешай мне лапшу на уши. Я не потерплю…

– Сэр, я…

– Молчать, гардемарин! Еще тридцать отжиманий! Ну, кадет?

– Это был не мистер Ансельм! Я пытался вам рассказать!

– Кто же тогда?

– Мистер Тамаров, сэр.

Я поперхнулся. Потом промолвил:

– Вольно, Ансельм. – Гардемарин с облегчением расслабился. – Я, э-э… сожалею. – Я выразительно посмотрел на задыхающегося молодого человека. – Сколько нарядов у тебя скопилось?

– Три, сэр.

– Один отменяется. – Это было самое меньшее, что я мог сделать.

– Благодарю вас. – Ансельм замялся. – Можно мне сейчас сделать восемьдесят отжиманий за еще один наряд? – В его глазах блеснул озорной огонек.

– Нет. И не насмехайся надо мной, не то… – Ладно, не всегда же мне быть людоедом, – Хорошо, можно.

Удовлетворенный, он упад на пол и начал отжиматься. Обычно для отработки наряда требовалось два часа физических упражнений.

– Дэнил, ты первый ударил Майкла?

– Нет, сэр. – Ответ был твердым, без колебаний.

– Прекрасно, отложи эти журналы. Ты знаешь, что там. Кресло, на выход.

Я нашел Майкла в его берлоге, он смотрел голографовизор.

– Ты. Пошли-ка. – Я привел его к себе в кабинет. – Извинись перед мистером Бевином.

– Это он мистер? Кадет несчастный!

– Честно тебя предупреждаю, Майкл. Много на себя берешь.

«Если он сейчас же даст отступного, я отпущу его с миром».

Сжав кулаки, он шагнул к Ансельму:

– Чё лыбишься, вояка долбаный!

– Дэнил, Тэд, извините нас, – произнес я тихо, но угрожающе. Я резко повернулся к Майклу:

– У тебя изо рта дурно попахивает.

– Мое дело!

Почему какое-то пацанье позволяет себе так разговаривать со взрослыми? Он что, думает, что мы все еще живем в Мятежные Века?

– Принесите-ка мне кусок мыла.

Гардемарин с кадетом скрылись за дверью.

– Вы с ума сошли! Никто не сумеет…

– Ты сделаешь это сам.

– Хрен я сделаю!

Словно нехотя я выехал из-за стола, подкатил к двери, повернул кресло:

– Вот и все, Майкл. – Я нащупал свой ремень.

– Вы ко мне не прикоснетесь.

Я покатился к нему. Он скакнул за стол. Я упрямо следовал за ним.

Майкл бросился отворять закрытую на задвижку дверь на веранду.

Выругавшись про себя, я изменил направление и открыл мою дверь:

– Заходите, ребята. – Я показал на кресла. – В чем там было дело? – Они обменялись взглядами. – Что стоите, словно языки проглотили? Говорите.

Бевин тревожно на меня посмотрел:

– Он опять дразнил мистера Ансельма.

– И?

– Вместо того чтобы одернуть его, мистер Ансельм вышел. Я сказал Майклу все, что о нем думаю. – Юноша виновато улыбнулся. – И он ударил меня.

– Я бы тоже ударил, – резко промолвил я. С каких это пор кадет считает себя вправе ругать гражданского, сколько бы лет ему ни было?

– Это была моя ошибка, сэр, – вступил в разговор Ансельм. – Дэнил должен был это знать.

Как гардемарин он нес за него ответственность.

– Совершенно верно. Что между вами происходит? Я не собираюсь это терпеть. Идите в свои комнаты.

– Сэр, я… – Сейчас же.

Они удалились. Я катался от стола к двери и обратно, произнося непечатные выражения.

Зазвонил мобильник.

– Это Уилкинс, охранник у ворот. Здесь Марк Тилниц, сэр. Его больше нет в списке.

– Впустите его. Вызовите Карен для сопровождения. Она прочистит ему мозги.

Я вытер лоб и постарался собраться с мыслями. Непростой будет разговор. Я хорошо относился к Марку, но не мог позволять секьюрити диктовать мне распорядок дня. Я буду ходить куда мне надо, разговаривать с теми, с кем…

Дверь распахнулась. Карен Варне стояла с лазером наизготовку.

– Какого дьявола… – Я уставился на нее.

Она стащила меня с кресла, ударила в висок. Оглушенный, я пытался от нее заслониться.

– Иди сюда, ты, мерзавец. – Она вытащила мой ремень, связала мне руки за спиной, сдернула мой галстук и воспользовалась им как кляпом. Затем открыла шкаф и втащила меня внутрь. – Я вернусь. А потом мы отправимся на прогулку. – Закрыв дверь моего кабинета, она выскочила на веранду.

Я упал в темноту, но ничего себе не повредил. Мои руки были крепко связаны. Я неистово вцепился зубами в кляп. Освободиться от галстука не удалось, но я переместил его на одну сторону.

– Пмгите! Секу-уити! – приглушенно прошамкал я. – Ансем! Аллина!

Никто не отозвался. Они не могли меня услышать.

– Вылетите меня! – В моем голосе звучали нотки ужаса.

Я перекатился с боку на бок в отчаянном стремлении высвободиться.

– Аллина! – Я едва мог выговорить хоть слово. Один Господь Бог знает, что за дьявол вселился в Карен. Арлина была в доме, и мой сын тоже. Если Карен… По спине у меня пробежал холодок.

Ее надо остановить! Я завозился, пытаясь высвободить руки.

Я был беспомощен.

Впрочем, не совсем.

– Кресло, ыды суда-а!

Послышался шум моторчика.

– Кресло, ответь нне!

– Я здесь.

– Помоги-ы!

– Команда непонятна.

– Помоги-ы, ты, коззина с чипами-ы!

– Я прикреплено к Николасу Эвину Сифорту, Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций. Наружная команда не распознана.

– Я не снаужи. Я Сифрт! – Я задергал руками, но освободиться от ремня не смог. – Николас Сифрт!

– Пожалуйста, говорите яснее. Команда должна произноситься…

– Млчать! – Я был вне себя. – Я не мгу говоить. Нне нужна твоя помошш.

– Во-первых, необходим положительный результат идентификации.

– Николас Сифрт. Пркляте, запши голос! Лушай шшто тее гврят! – Я затаил дыхание, надеясь, что оно поймет.

– Голос записан и идентифицирован. Сравнение показало, что это голос Николаса Сифорта.

– Надди Аллину! Пнимашш?

– Команда интерпретируется как «Найди Арлину, понимаешь».

– Таак и ессь!

– Я не запрограммировано на удаленные команды. Они могут быть выполнены, только если вы находитесь на моем сиденье.

– В Бэвэри-ы я говорил тебе прпргрммировасса!

– Программа ответа обновлена. Я могу подчиняться удаленным командам.

– Кресло, ты можшь выыхать из кабнета?

– Дверь заперта.

– Толлни. Выбей ее.

– А потом? – В голосе кресла было подозрение.

– Надди Аллину. Скажи ей, то я опассости. У Кааен Бане лассер. Скажи, я ссазан в шшафу кавынета. – Только бы оно поняло! – Скоее, крсло!

– Вы приказываете мне причинить вред собственности, двери кабинета?

– Да-а!

– Действительно ли эта дверь принадлежит вам?

– Да-а!

Послышался шелест моторчика. Удар. Еще один. Звук раскалывающегося дерева. Приближающийся звук моторчика. Пауза. Моторчик стремительно удаляется. Оглушительный треск. Тишина…

Крики со стороны двора. Отчаянный возглас, перешедший в стон. Топот ног. Тишина.

Я ждал, сгорая от нетерпения и тревоги.

– Ник, где ты?

– Ззесь!

Дверь затрещала.

– Эта сука взяла ключ!

Тонкое гудение лазера. Треск. Звук горящего дерева. Удар. Дверь распахнулась.

За ней оказалась Арлина с пистолетом в руке.

Она выдернула у меня изо рта кляп. Наконец я мог свободно говорить.

– Не беспокойся обо мне, надо обеспечить безопасность Филипа! – Она протянула руку к моему животу, завозилась, ослабляя стягивающий руки ремень. – Слышишь? Найди Фити.

– Сейчас. Кресло, где ты, дьявол тебя забери? Здесь. – Оно подкатилось к дверям.

Пыхтя от напряжения, жена подтащила меня к креслу. Я помог ей водрузить меня на сиденье.

– Ник, где твой лазерный пистолет?

– У меня в столе. – Она открыла ящик, стала искать оружие.

– Опасайся Карен. Я откачу тебя…

– Назад к той стене, я смогу следить за обеими дверями. Спаси Филипа.

Она чмокнула меня в щеку. Потом откатила мое кресло к стене, осторожно выглянула из-за двери и выскользнула в холл.

Я сидел потея. Рука у меня тряслась, лазерный пистолет качался из стороны в сторону.

Снаружи послышались шаги. Я поднял пистолет и нацелился на дверь, держа его обеими руками.

Дверь распахнулась. Я увидел Карен и нажал на спусковой крючок. Мой выстрел всколыхнул ей волосы, и она тут же отпрянула назад, за угол.

– Сифорт, положи оружие. Или я тебя убью. Я ждал, теперь твердо держа пистолет в руках.

Она промелькнула в дверном проеме, стреляя. Заряд чиркнул по моему столу, рядом со мной. Я выстрелил в ответ, но ее уже не было.

Послышались гневные возгласы. Варне выкрикивала какие-то ругательства. Быстрые шаги затихли вдали. Где-то далеко раздался крик боли.

– Кресло, – почти шепотом сказал я, – к дверям веранды.

Машина тут же пришла в движение.

Опираясь одной рукой о подлокотник, другою я держал поднятый лазер. Мои ноги первыми появятся снаружи, с этим ничего нельзя было поделать. По крайней мере, я не почувствую боли, если она в них выстрелит.

– Через дверь и сразу направо.

Мы выкатились. Снаружи никого не было. Я опустил лазер.

– Давай обратно.

– Ник, что ты, черт побери, делаешь? – Арлина подтолкнула кресло к кабинету. – Лунатик настоящий.

– Где Фити?

– С Джаредом, в их комнате. Ансельм охраняет лестницу.

– С оружием?

– Я дала ему винтовку.

– У нас нет винтовки.

– Охраннику она больше не понадобится. Фити хотел сам пойти в бой. Я ему этого не позволила.

– Хорошо.

– Он в ярости.

– Господин Генеральный секретарь? – послышалось со двора. Мы как один подняли лазеры.

– Кто там идет?

– Уилкинс. Покажитесь, чтобы я мог вас видеть.

– Нет, – ответила Арлина. – Брось свой пистолет и выйди с поднятыми руками.

– Я не могу. Как мне узнать, что вы не в плену?

– Я не в плену. Больше не в плену.

– Я вхожу. Я буду с оружием.

– Я убью любого, кто войдет сюда с оружием. – Голос Арлины звучал предельно решительно.

– Да хватит вам обоим. – Я покатился к двери. – Некогда пустые разборки устраивать. – Я выехал наружу. Уилкинс был один. Шагах в двадцати за ним, подстраховывая его, опустился на колено охранник с винтовкой. – Где Карен Варне?

– Скрылась. Тилниц убит.

– О нет!

– Это его крик вы слышали. – Уилкинс махнул рукой второму охраннику:

– С Генсеком все в порядке.

Мы потихоньку стали приводить себя в порядок.

Если Карен оказалась врагом – кому я вообще мог доверять? Был ли Тилниц ее сообщником? Во имя Господа нашего, почему она так со мной обошлась?

Ответа не было. Я позвонил на базу Флота «Потомак» и попросил дежурного офицера соединить меня с их командиром.

– Пришлите два отделения матросов, хорошо вооруженных, немедленно. Будут вести наружную охрану по периметру.

Я подумал, что мы были на земле и следовало позвонить в службу безопасности ООН вместо Флота. Черт бы побрал эти формальности.

Я прокатился по двору и остановился у тела Марка.

Огонь из лазера велся с близкого расстояния, и ему едва не оторвало руку. Меня чуть не вырвало.

Два охранника у ворот были убиты, один ранен.

Я позвонил Джеренсу Бранстэду в Нью-Йорк. Через Два часа он уже был на пути к нам вместе с надежным войском. Генерал Доннер ожидался через полчаса.

Ансельм, раскрасневшийся от напряжения, неохотно расстался со своей винтовкой. Бевин бросил толстую палку, с которой он охранял лестничную площадку. Вышли Джаред с Фити. Лицо Филипа было бледным:

– Это обидно, мама. Невыразимо обидно.

Я оставил их спорить.

Майкла Тамарова нигде не было. Я не мог найти себе места: после Алекса гибель еще и его сына была бы невыносимой. Кто-то решил проверить регистрационный журнал дежурных у ворот. Оказалось, что Майкл покинул: резиденцию сразу, как только вышел от меня. Графа о том, куда он направлялся, осталась пустой. Еще одна неприятность! Я долго и неистово ругался, после чего почувствовал небольшое облегчение.

Бранстэд приземлился на взлетно-посадочной площадке в тяжелом военном вертолете, наполненном солдатами.

– С вами все в порядке? Слава богу. – Он горячо меня обнял.

– Надо со всем этим разобраться. Господи, что…

– Марк позвонил мне по пути к вам. Он был в смятении. Подозревал, что Карен – одна из них.

– Из кого из них?

– Из Лиги экологического действия!

– Почему, черт побери, он мне этого не сказал? Сам погиб, двое охранников…

– А ты думаешь, я не пытался? Ваши телефоны были отключены. Даже персональная линия заблокирована.

– Но… – Я еще что-то пробормотал и замолчал.

– Я чуть не сошел с ума, сэр. Никто не мог с вами связаться.

– Почему этим вечером, Джеренс? Что ей было надо? – И вдруг меня осенило. – Боже, это я виноват! – Я стукнул по своему нечувствительному колену.

– Как это?

– Я же рассказал ей, на самолете. Что мы вышли на след экологистов и вечером их будут брать. Она поняла, что у нее нет времени. Это я подставил секьюрити, я убил Марка.

– Она убила Марка. – Его голос был жестким.

– Это произошло из-за моей глупости.

– Из-за нашей. Вина за это лежит на всех нас. На Доннере, на мне, на вас… Теперь мы хотя бы знаем, кто подложил бомбу в Ротонду.

– Кто? – Я стал искать решение этой загадки. – Господи Иисусе. Карен?

– Возможности… Мотивы…

Приземлился вертолет Доннера. Через час у нас в столовой собрался совет из четырех человек. Арлина приготовила кофе и хмуро села рядом:

– Они вторглись в мой дом.

– Мы найдем ее, миссис Сифорт.

– В мой дом! – Она ударила кулаком по столу. – Она была одной из ваших!

– Ее же не на ярмарке купили, дорогая. Она…

– С этого дня я лично буду утверждать кандидатуру каждого охранника. – Это было сказано таким тоном, что не оставляло возможности для возражений.

– Хорошо. – Генерал, казалось, рад был подчиниться. – Мы арестовали подозреваемых. Карен отзвонилась им, но ее персональные линии прослушать нельзя. Четыре этих ублюдка экологиста уже побросали свои манатки в сумки, пятый вышел за дверь.

– Вы всех их взяли?

– Тех, кого знали, за исключением Карен. И Букера. Я выругался:

– Вы же сказали, что он у вас в руках.

– Думаю, мы его возьмем. Сейчас прочесываются улицы. Он звонил своей кузине из пригорода Барселоны. Ведется наблюдение…

Я покачал головой. Сбежал тот, кто больше всего был мне нужен. Возможно, я после всего этого введу военное положение.

– А что мы скажем журналистам? – спросил Бранстэд.

– Правду. Нас атаковали, и у нас трое погибших.

– А о Лиге экологического действия?

– Что они взяты под стражу. Разместите изображение Букера в голографических сетях. Десять тысяч юнибаксов награды за него. Двадцать.

Поздно вечером был еще один звонок. Епископ Сэйтор был ошеломлен. Он выразил мне свое сочувствие, сказал, что молится за нас. Казалось, он говорил искренне.

Наконец я заснул в объятиях Арлины.

Наутро у резиденции собрались репортеры, их голографокамеры были направлены на ворота. К неудовольствию генерала Доннера, я приказал впустить их, разрешил сфотографировать двор, сделал короткое заявление.

Я ждал результатов допроса на детекторе лжи с применением наркотиков.

В полдень мне позвонили.

– Сэр, это Эдгар Толливер. – Мой давний сослуживец, позже ставший капитаном, теперь был на пенсии и жил в Филадельфии.

– Эдгар! Как хорошо, что ты позвонил. У нас тут, хм-м, плохой день.

– Представляю, – сухо отозвался он. – У меня тут сын Тамарова.

– Слава богу. Почему у тебя?

– Мы с его отцом были друзьями. Майкл сказал, что он сбежал из твоей резиденции и от твоей опеки. Доставить его обратно? Я завтра вечером отбываю в Лунаполис. Отдохнуть.

– А он не возражает?

– Не горит желанием. Ему немного не хватает… э-э… учтивости. Хочешь с ним поговорить?

– Если только он сам согласен. – В любом случае я не испытывал особого желания с ним общаться, но я был в долгу перед Алексом и должен был сделать все что мог.

– Ты, конечно, успокоишь его и начнешь баловать, когда он вернется?

– Толливер!

– Да я просто спросил. – Было слышно, что он усмехнулся. Ему всегда нравилось цеплять меня, и в течение многих лет я ему это позволял. – Майкл в затруднительном положении, сэр. Он вроде бы хочет, чтобы я уговорил его вернуться назад, но он устал от вас… о-о, от вашей прославленной доброты.

– Не беспокойся.

– Отчего же, господин Генсек, это не составит мне никакого труда. – Он вдруг заговорил серьезно:

– Примите мои соболезнования в связи с этим нападением, сэр. Могу я что-нибудь для вас сделать?

– Нет, но большое спасибо.

– Мои наилучшие пожелания миссис Сифорт.

– Будь осторожным, Эдгар! – И мы отключились.

С Бранстэдом и Доннером мы собрались на еще одно короткое совещание.

– Кузина Сара вовлекла в это дело еще двоих ребят, но они у нас на крючке. Скоро мы их возьмем.

– Господи, – спросил Джеренс, – что их подвигло решиться на убийства? Все эти нападения…

Доннер скривился:

– Я не уверен, но это, может быть, политические фанатики или что у них что-то вроде культа. Смерть не имеет значения, говорят они, если из-за варварского отношения к природе уже погибло так много людей.

Сатана коварен и действует очень хитрыми способами. Джеренс заметил:

– Карен Варне и этот Букер все еще на свободе. Господин Генеральный секретарь, – он похлопал по графику моих встреч, – вам надо находиться под усиленной охраной. По крайней мере, до тех пор, пока мы их не схватим.

– Зачем, если моя собственная охрана…

– Должно быть, Карен предполагала вас похитить, иначе бы она просто вас убила. Она все еще может…

– Откуда вы знаете?

– Она же говорила, что собирается отправиться с вами на прогулку, так?

– Но куда?

– Для меня это такая же загадка, как и для вас, – пожал он плечами.

– Но зачем, черт побери? – Я про себя прочитал короткую покаянную молитву.

– Лига экологистов отчаялась изменить вашу политику, как им это нужно. А они хотят куда более радикальных изменений.

То есть чтобы вообще остановить работу промышленности?

– Очевидно.

Я поежился. Лунатики. Как и все прибабахнутые «зеленые», они… Нет… Я перевел свои мысли на другое. Не надо мне забываться.

– Возьмите под охрану Арлину и Филипа, – велел я. – Мне же для спокойствия вовсе не нужна толпа солдат со всех сторон.

Бранстэд с генералом обменялись взглядами.

– Теперь ваша поездка с выступлениями под угрозой, и мы полагаем…

– Мы?

– Мы с Доннером это обсудили. Сэр, у вас слишком много деловых поездок. Пока мы не поймаем этих ублюдков, оставайтесь здесь или в Ротонде. Когда вы мечетесь туда-сюда по свету, охрану вам обеспечить невозможно.

– Я не буду узником! – Я хлопнул рукой по столу.

– Сэр, это совсем ненадолго…

– Нет! У меня намечены встречи. В графике доктора Дженили мое лечение значится через четыре дня. Разве я могу это отменить? Все мое будущее зависит от этого.

– Оголтелые террористы болтаются где-то…

– Меня это не касается! – рявкнул я. В кабинет заглянула Арлина:

– Ори потише, дорогой.

Я махнул рукой, чтобы она зашла.

– Эти парни хотят запереть меня в резиденции. Отменить все поездки. Ты когда-нибудь слышала такую чушь?

– Это кое-что напомнило мне, Доннер, – сказала она. – Мне нужно разрешение на ношение лазерного пистолета для Фити.

Генерал нахмурился:

– Я похлопочу, но сложившаяся практика… – Только несколько человек на всей Земле имели право носить лазерные пистолеты. Разрешение было, конечно, у меня, и у Арлины тоже.

– Он хорошо стреляет, я сам его учил. И у него есть здравый смысл.

– Очень хорошо. Я этим займусь. Но если вы будете находиться под хорошей охраной… – Доннер посмотрел на меня с надеждой.

– Да вы хоть знаете моего Ника? – саркастическим тоном промолвила Арлина. – Он ни за что не согласится, какая бы опасность ему ни угрожала. – Она задумалась. – С другой стороны, я могла бы привести в негодность его кресло.

– С другой стороны, я мог бы ползать. – Я не хотел понимать ее юмора.

Да, из-за моего упрямства будут подвергаться риску люди, совершающие поездки вместе со мной. И мне придется хорошо постараться, чтобы заставить Арлину и Фити остаться дома, если я покину резиденцию.

– Послушайте, а что, если… – Я пытался поймать мелькнувшую мысль. – Джеренс, что, если я буду передвигаться тайно? Зачем объявлять во всеуслышание, что я полечу в Лунаполис на встречу с Дженили?

– Репортеры следят за вашим реактивным самолетом, за официальным вертолетом.

– Поднимите меня наверх в военном шаттле. Пришвартуемся в терминале Флота на околоземной станции, а дальше переправите меня на частном корабле.

– Возможна утечка информации.

– Бранстэд, ты прирожденный интриган. Помнишь, как ты проносил наркоту на «Викторию»? Я на тебя надеюсь.

– Вы побольше, чем коробочка…

– Будем считать эту поездку испытательной. Если все получится – очень хорошо. Потом попробуем что-нибудь еще. А вы в это время ловите Карен и сержанта Букера. Я хочу каждый час видеть их портреты в голографических новостях. Займитесь этим.

Был полдень. Я решил сделать перерыв после нескольких важных звонков и сидел на веранде. В дверном проеме показался Тадеуш Ансельм, держа руки в карманах:

– Можно к вам присоединиться?

– Если тебе надо. – Тон мой был, мягко говоря, не очень доброжелательным. Я сделал над собой усилие:

– Садись. Располагайся поудобнее.

Немного смущаясь, он расположился в низком кресле.

Мне вспомнилось, как он в разговоре со мной сетовал на свое одиночество. Я начал неуклюже искать тему для разговора:

– Что там происходит между тобой и Майклом, парень?

– Не знаю, сэр. Может быть, дело в наших упражнениях.

– Ты на него не слишком давишь?

– Я и не могу, у меня нет на это права. Я отдаю распоряжения Бевину, а Майкл может делать то же самое или нет – по его выбору. Он никогда не жаловался.

– В чем же тогда дело?

Несколько мгновений он выглядел озадаченным:

– Полагаю, я не отношусь к людям, которые внушают симпатию.

– У тебя были друзья в Девоне?

– Немного. Кадет Сантини, но она…

– Была убита. Прости. – Я откашлялся. – Когда ты не пьешь, то кажешься мне вполне привлекательным.

– Спасибо. – Он задумался. – Дэнил кричал прошлой ночью.

– Во время… этих беспорядков?

– После.

– Понятное дело. – Надо было мне найти мальчугана, успокоить его. Ему всего четырнадцать. – Присмотри за ним, Тэд.

– Слушаюсь, сэр. – Это будет хорошая практика на случай, если он в будущем сделается первым гардемарином.

Зазвонил мобильник. Сенатор Узуку никак не мог успокоиться из-за нашего пакета экологических законов. Я неохотно вернулся к работе.

Вечером, сидя один в своем кабинете, я позволил себе сделать вывод, что добился кое-какого прогресса. Надавив, сколько было можно, я заставил семерых сенаторов выйти из числа оппозиционеров – не так уж и много, но начало положено. Я был уверен, что смогу провести это законодательство через Ассамблею, но если Сенат его провалит – всему делу крышка.

В дверь постучали.

Вошел Майкл Тамаров в мятом спортивном костюме с непричесанными волосами. Он боязливо на меня посмотрел.

Мое лицо было бесстрастным:

– Зашел за одежкой?

– И поговорить с вами.

– В этом нет необходимости.

Он без приглашения уселся в кресло напротив моего стола:

– Я совсем запутался, мистер Сифорт.

– Да уж. – Мой голос был жестким.

– Думаю, у меня крыша едет… иногда. Я хотел поговорить об этом с папой. Он понимает это… понимал. – Его кулаки сжались. – Понимал.

Он был так похож на отца, что у меня кольнуло в сердце. Однако Алекса больше нет. Он никогда больше не поговорит с сыном. Никогда во всю оставшуюся жизнь Майкла не проникнется его тревогами и заботами. У меня не оставалось иного выбора, как сказать, довольно грубо:

– Теперь ты остался один и сам себе хозяин.

– Я, сам? – Щеки его стали влажными.

– Конечно. – Я взял мобильник. – Позвать кадета, чтобы он помог тебе собраться?

Он не сдерживаясь заплакал. Я ждал, пока он успокоится.

– Куда мне надо отправляться?

– В Киев, полагаю. – Майкл не ответил, и я продолжал молчать. – Если ты только не попросишь меня взять тебя обратно.

– А вы бы взяли? – почти прошептал он.

– На этот раз – только если будет решение судьи об опеке.

При согласии матери и его самого это можно было организовать.

– Почему?

Как сделать так, чтобы он понял?

– Мы – семья. Арлина, Фити… Мы особым образом относимся друг к другу.

– А я не часть этого.

– Ты часть, когда живешь с нами. Шаги в холле. Заглянул Филип:

– Я не мешаю?

– Да, мы тут… Нет, погоди. Ты можешь помочь. – Я поманил его к себе, потом выкатился из-за стола, чтобы оказаться рядом с ребятами. – Помнишь, когда тебе было шестнадцать и мы так же говорили?

– Еще как помню, – вспыхнул он.

– Надо, чтобы Майкл кое-что понял. Не попробуешь ему объяснить?

– Если я должен. – Филип закинул ногу на ногу и в задумчивости надул губы. – В тот год я доставил папе немало хлопот. Мы боролись, и он почти никогда не давал мне спуску.

Я открыл было рот, чтобы возразить против этого несправедливого утверждения, но решил промолчать. Сам же просил его поговорить с Майклом.

– Отчасти это было из-за того, – продолжил Филип, – что я слишком уверился в своей правоте, которая делала излишними правила вежливости. Я разрабатывал план ухода из дома… Слушай, если ты не считаешь нужным даже взглянуть на меня, почему я должен с тобой говорить?

Майкл вскочил как ужаленный.

– Прошу прощения. Я не имел в виду… – Он скрестил руки, обняв самого себя. – Продолжайте. – Мальчик беспокойно взглянул на Филипа.

– На чем это я остановился?.. Я был готов уйти из дома. Обнаглел до того, что сказал папе, чтобы он вызвал солдат. Он сказал, что не будет этого делать. Я назвал его… – Фити сделал глотательное движение. – Я назвал его лжецом, сказал, что на самом деле он не позволит мне уйти. «Я помогу тебе собраться, – сказал мне папа. – Дам тебе бутербродов на обед и провожу до ворот. А после I этого ты будешь предоставлен самому себе».

В кабинете стояла тишина.

– Он усадил меня – как раз туда, где сидишь ты, точно, – сказал, что живет только ради меня и мамы. Что нас связывали семейные узы, которые были священными для него. Я абсолютно ничего не мог сделать – ничего! – чтобы заставить его выгнать меня. Я мог плевать в него, угнать вертолет, весь день выкрикивать в его адрес ругательства. Из-за этих уз он бы вытерпел любое поведение. «Но, – добавил тогда папа, – тебе придется отвечать за это поведение. Строго». И если бы я решил разорвать эти узы, покинув его, он не стал бы меня возвращать, никогда. И, Майкл… он так бы и сделал.

– Спасибо тебе, сынок, – тихо промолвил я. Майкл облизал губы:

– А что было… потом?

– Я получил порку, второй раз в жизни. А потом он со мной помирился.

– Он никогда не пытался сделать мне больно.

– Вот. Что-нибудь еще, папа?

– Мама не говорила с тобой о пистолете?

– Говорила, сэр. Это хорошая идея. – Он стоял, весь в напряжении. – Доброй ночи.

Когда мы остались одни, я занялся своими бумагами.

– Делай что решил, и побыстрее.

– Мистер Сифорт?

Я отложил свой голографовизор, стараясь, чтобы мой голос не звучал нетерпеливо:

– Да?

– Что бы отец сейчас захотел от меня? Какие действия одобрил?

Я задумался. Алекс любил Мойру, в этом я не сомневался. Знал ли он, что у нее нет родительского таланта? Имело ли это значение?

– Не могу сказать с уверенностью. Если бы я умер, и Арлина воспитывала Фити, думаю, Алекс бы знал. Или Дерек.

– Почему они?

– Они знали, каков я и чего хотел от своего сына.

– Я бы не позволил, чтобы вы меня ударили. – Его голос был упрямым.

– Ладно, решение тобой принято. Собирай вещи. Но он продолжал сидеть, опустив руки и глядя на свои поношенные ботинки. Минуты бежали за минутами, и наконец прошло четверть часа.

Я разбирал голографочипы и старался не обращать на него внимания. Потом услышал покорный вздох.

– Что я должен делать, сэр? – смиренным голосом спросил Тамаров.

– Я предупреждал тебя, что если услышу хоть одно из вчерашних ругательств, то вымою тебе с мылом рот. Судя по твоему поведению, это был для тебя не очень желанный вариант. Склонись-ка над столом.

Он сделал как я сказал, хотя и с большой неохотой. Скривившись, Майкл нагнулся над столом, положив голову на руки.

Я снял свой ремень – тот самый, которым меня связывала Карен. Потом, осторожно маневрируя, подкатил к Майклу сзади. Крепко взявшись за подлокотник, поднял руку повыше и ударил кожаным ремнем ему по ягодицам.

– Выпрямляйся, парень, – сказал я. – Сию же минуту.

15

В нашем гостевом домике в Девоне я посмотрел в зеркало.

– Пригладь свои волосы, Ансельм. Это тоже важно, если ты хочешь, чтобы тебя уважали.

– Да, сэр.

– «Слушаюсь, сэр». Ты, что, забыл все? Майкл, мы скоро вернемся. Дэнил, ты готов?

Кадет влетел в комнату, его серая униформа была хрустящей и безукоризненно отутюженной:

– Да, сэр!

Это была поминальная служба в память пяти погибших кадетов. Я отказывал Хазену в просьбе о такой службе до того, как были задержаны террористы. Почему-то мне казалось неприличным поминать наших ребят, когда их убийцы разгуливают на свободе.

Для столь торжественной церемонии собралась вся девонская Академия, были вызваны даже кадеты, находившиеся на базе Фарсайда.

Мы встретились в обеденном зале, который единственный мог вместить столько людей.

В сдержанных выражениях Хазен начал выражать похвалы погибшим, чьи бездыханные тела я обнаружил на траве в тот ужасный июльский день.

«Если бы я лишился своих родных детей, это было бы так же больно», – подумалось мне.

Когда Хазен закончил, я выкатился вперед, чтобы сказать свое слово. Я говорил о несбывшихся надеждах, о безвременно оборвавшихся жизнях, о потерявших друзей кадетах и гардемаринах.

– Я прибыл сюда из уважения к вашим сокурсникам, которые погибли, но больше – из уважения к оставшимся. Чтобы сказать о наших ошибках по отношению к вам. – Я заставил себя взглянуть в устремленные на меня глаза.

– Служба на Флоте – это великая честь и свидетельство доверия, и ничего больше. Вы правы, абсолютно правы, доверяя вашим товарищам кадетам, гардемаринам, инструкторам, вашим офицерам. Как и они непременно доверяют вам.

В зале не раздавалось ни звука.

– Когда кадеты из казармы Крейн проходили через проверочную камеру, они все были уверены, что ни один человек на Флоте Господа Бога не желает им вреда. Что никто, вне зависимости от политических убеждений, не предаст ту веру, которая скрепляет наше братство. Каждый из нас, когда мы летим к дальним звездам, всецело полагается на своих товарищей. И эта вера в Академии Девона была поколеблена. Теперь я надеюсь и молюсь о том, чтобы эта вера была восстановлена. От лица Организации Объединенных Наций, от правительства, благословленного Господом Богом, я смиренно прошу вас извинить всех нас. – Я медленно, глубоко вздохнул. – Все свободны.

Уже в своем офисе Хазен помешивал лед в бокале.

– Хорошо сказано. Именно этому мы и стараемся их научить.

– Благодарю вас. – Я заметил, что он или его предшественник вернули на место большую часть убранной мною мебели. Мне казалось невозможным ходить взад-вперед, постоянно ударяясь голенями о какие-то углы.

– Жаль, что не все так же считают. – Он говорил внешне непринужденно, но с внутренним напряжением. Чувствовалось, что он хочет мне кое-что рассказать.

– А кто считает по-другому?

– Вы на службе дольше меня. Флот всегда был так политизирован?

Я подумал об адмирале Духани и о его махинациях с Сенатом в мои молодые годы.

– Время от времени.

– В наши дни это какое-то форменное безумие. – Хазен замялся. – Эта проклятая «Галактика» сделалась каким-то символом. Все мои кадеты хотят на нее попасть. Три гардемарина подали рапорты о переводе на этот корабль.

– При чем тут политика?

– Мне позвонили с полдюжины офицеров, ошеломленных вашей – прошу прощения, нашей – новой экологической политикой. Они боятся, что будет сорвано строительство «Олимпиады» и других таких кораблей. Рассчитывают, что я мог бы оказать какое-то влияние на вас, и так далее.

Мои глаза сузились:

– Кто звонил?

– Сэр, вы же только что говорили о доверии?

Я закрыл глаза. Во мне кипела ярость. Если я ему прикажу, он наверняка мне расскажет – но станет меня презирать. Мне следовало быть благодарным Хазену уже за то, что он намекнул мне на это. Я и так знал, что после прохождения законодательства в Сенате меня ждут трудные переговоры в Адмиралтействе. Что касается варварского нападения на мой дом и борьбы за голоса избирателей, то решение этих задач при нынешней суете сует вообще откладывалось на неопределенный срок.

– Думаю, – сказал он тщательно выбирая слова, – Флот должен услышать, что наше внимание к экологии никак не повлияет на строительство кораблей и не ослабит в конечном итоге Военно-Космические Силы.

Но это было как раз то, чего я никак не мог обещать. Нет сомнения, что наши мероприятия по защите окружающей среды привели бы именно к такому результату. Следовало мне сказать это Хазену? Я испытывал колебания, не будучи уверенным в его лояльности.

За окнами кадеты маршировали строем при свете заходящего солнца. Я подозревал, что это шоу было устроено в связи с моим присутствием.

– Прибывших с Фарсайда вы пошлете обратно наверх?

– Да, и скоро. Я могу дать им небольшие отпуска, пока они на Земле. – На базе Флота в Фарсайде, на обратной стороне Луны, наши люди были лишены обычных контактов с Землей. Не было частных телефонных звонков, спутниковых телетрансляций, кроме необходимых Флоту.

Родители кадетов будут рады неожиданному отпуску их чад. Я представил, как Бевин старательно готовится к приезду отца, и вздохнул:

– Полагаю, мне следует забрать своих помощников и оставить Академию.

– Как вы находите Бевина? Он хорошо справляется со своими обязанностями?

– Вполне.

Теперь, когда я стал «зеленым», – переворот, от которого у меня все еще шла кругом голова, – и речи не было о том, чтобы испытывать неприязнь к его политическим взглядам.

– А Ансельм?

Следовало ли мне сказать, что гардемарин – пьяница? Нет, это бы мрачным пятном легло на его послужной список, а я никак не мог на это пойти.

– Жаль его за отца.

– А? О, это… Да. – Он встал. – Я провожу вас до вертолета.

* * *

На тяжелом военном вертолете нас сопровождали коммандос из службы безопасности ООН. О моей поездке в Девон никому не сообщалось, как и о возвращении. Бевин с Ансельмом болтали, несмотря на шум двигателей. Майкл сидел рядом, чтобы все время быть у меня на глазах. Он скверно себя чувствовал и время от времени вытирал рот носовым платком.

Я скрестил руки на груди и нахмурился. Мальчишка был невозможным. Когда мы вернулись в гостевой домик за вещами, он, чрезвычайно раздраженный, спросил меня:

– А почему я не мог пойти с вами? Я заталкивал в сумку свою куртку:

– Это особенная служба, для офицеров Флота. – Кадеты заслуживали моего извинения, но было немыслимо выполнять эту неприятную процедуру на глазах у посторонних. Никто, кроме военных, даже члены их семей не были допущены.

Майкл тихонько выругался и отвернулся. Вскипев от ярости, я схватил его за руку:

– Что ты там сказал? – Он пожал плечами. – Я слышал: «Долбаная чушь». – Он ничего не ответил, но вид у него был вызывающий.

– В гальюн! – Я указал в сторону туалета.

– Почему?

– Шагай! – Я двинулся за ним, слегка его подталкивая. Взял с полки кусок мыла:

– Используй по назначению.

– Не имеете права!

– Два дня назад ты обещал мне начать новую жизнь. В моем кабинете, после телесного наказания, он со слезами на глазах пообещал вести себя хорошо.

– Я старался.

– Я не буду терпеть твой грязный язык. «И кто оскорбит отца своего или мать свою, очи его будут ввергнуты в темноту». – Сверкая глазами, я протянул ему кусок мыла. – Делай что говорю!

И теперь, в вертолете, он сплевывал остатки мыла в носовой платок. Может, это станет ему уроком. Кусок мыла попался большой, а терпение мое лопнуло. К моему удивлению, как только он вымыл рот, от его вызывающего вида ничего не осталось. Какой-то отец ему обязательно был нужен. И, конечно, Алекс не потерпел бы такого его поведения. Ни на секунду.

Как бы невзначай я положил руку ему на плечо.

– Мы выиграем в Ассамблее. И проиграем в Сенате – угрюмо заявил Бранстэд.

– А как по-твоему, Робби? – Я повернулся к сенатору Боланду, прилетевшему для этой встречи из Нью-Йорка.

– Он прав. Я больше не могу заполучить ни одного голоса.

– Наша кампания, все мои выступления…

Это дало результат. Опросы в Северной Америке показывают, что нас поддерживают трое из четверых человек. В Европе – два из трех. Но в будущем году будет переизбираться только треть Сената и…

– Что можно еще предложить из того, что есть у нас в запасе? – Они смотрели на меня молча. И едва ли их можно было в этом винить. В течение многих лет я избегал идти на компромиссы. – Закон об эмиграции? Банковская реформа?

– Это даст еще десять голосов, не больше, – сказал Робби. – А нам не хватает девятнадцати. Я снова и снова чесал затылок, гадая, что бы придумал в этой ситуации мой отец. Если и есть какой-то путь, я не могу его отыскать.

Мы были на пороге краха. За исключением военного положения, ничто не могло помочь преодолеть вето Сената Объединенных Наций.

– Почему мы не можем их убедить?

– Сэр, они выбраны на долгий срок и поэтому не зависят от сегодняшних мнений в их избирательных округах. И они возмущены тем давлением, которое вы оказали на членов Ассамблеи. Я исчерпал все аргументы. Откровенно говоря, будь Генсеком иной человек, я бы перешел на другую сторону.

Я спросил мягко:

– Так ты будешь голосовать за меня, а не за пакет экологических законов?

– Я полагаюсь на вас, сэр. Несмотря на ваш отказ от премии Бона Уолтерса на банкете, ваш моральный компас выверен точнее, чем мой. – Несколько лет назад наши пути разошлись из-за беспризорников, но потом Бранстэд испытывал угрызения совести.

– Если бы патриархи как-то взялись за дело… – Джеренс с надеждой взглянул на меня.

– Это исключено. – Я бы не стал поощрять их вмешательство в политику, да и в любом случае они были на стороне оппозиции.

– Что же тогда?

– Не знаю. Надо идти до конца.

На корабле это порой было все, что я мог предложить. И, случалось, это срабатывало. Но в наших сегодняшних обстоятельствах на такое не приходилось рассчитывать. И если мы проиграем, как я буду смотреть в глаза Филипу?!

– А Валера не копает…

– Извините меня. – В дверях стоял Ансельм. – Разрешите войти?

Он, что, совсем из ума выжил?

– Сенатор Боланд – лидер парламентского большинства. Джеренс – глава моей администрации. Наше экологическое законодательство терпит крах. А он рвется тут поболтать!

– Простите.

– Вон!

Он закрыл дверь.

Боланд и Бранстэд обменялись взглядами.

– Ансельм!!

Он снова появился на пороге. Я впустил его:

– Садись. – И обернулся к Робби:

– А Валера под нас не копает?

– Не очень активно, но он дестабилизирует партию. Он хочет удержать супра в единстве – как потенциальный лидер партии.

Я нехотя играл своим компом, вызвал игру-симулятор, повернул экран к гардемарину. Он встрепенулся.

– Ну-ка, покажи мне свое умение.

Ансельм принялся нажимать на клавиши управления, весь напрягся, задышал глубже. Боланд спросил:

– А вы с Чисно в контакте? О, он осторожнее, чем обычно.

Я вяло улыбнулся:

– Не хочу, чтобы он портил нам жизнь.

– Хорошо, что я не на его месте. – Робби взглянул на часы. – Между прочим, я намерен прихватить с собой Джареда пообедать. Не желаете присоединиться?

– Спасибо, нет. Вам, думаю, надо пообщаться вдвоем.

– О, я вижу его достаточно часто. Давайте с нами. Это новый украинский ресторан. Хорошая кухня.

Я поколебался, но мне не хотелось оставлять одну Арлину. С другой стороны, у нее бы появилась возможность побыть с Филипом. И если Дженили примет меня на операцию, кто знает, сколько времени я буду отсутствовать. Встретиться с Чарли Витреком мы условились после обеда – его должен был довезти до моей резиденции терапевт из госпиталя Джонса Хопкинса. А я бы пока насладился хорошей кухней.

– Хорошо. – Секьюрити полезут на стенку, но это их проблемы.

Позже, когда Робби пошел переодеться, я спросил Ансельма:

– Что там у тебя случилось?

– Я скучал и бродил по дому. – Он поежился. – И вдруг обнаружил, что стою в гостиной перед баром со спиртным.

– И ты пришел ко мне?

– Мне не следовало вас прерывать, сэр.

И то верно. Но я зачислил его в свой штат, зная о его слабости. А потому сказал:

– Все оставшиеся наряды снимаются. Вы правильно поступили, мистер Ансельм.

Его лицо озарилось довольной улыбкой:

– Благодарю вас.

– Отправляемся завтра утром. Собрал вещи?

– Слушаюсь, сэр, но миссис Сифорт рассказала мне.

Я вскинул брови:

– Что рассказала?

– О Лунаполисе. В какое время мы отправляемся? И так он слишком много знает.

– А ты, конечно, рассказал Бевину. А он, несомненно, поделился с охраной. Те рассказали репортерам из «Всемирных новостей», а они – всему миру.

Он с видимым усилием поднялся:

– Я не говорил никому.

– Хм-м-м… Шаттл взлетает в девять утра.

– Я буду готов. Она сказала, что вы берете нас всех.

– Бевин может быть полезен. И было бы нечестно оставлять здесь Майкла. Он мой приемный сын. – Суд одобрил наше прошение. Джеренс Бранстэд, как обычно, хорошо поработал.

– Нас будет пятеро, считая миссис Сифорт.

– У тебя есть какие-то возражения?

– Конечно нет. Только… сэр, с Дэнилом нет проблем. Но, если вы будете в клинике, кто присмотрит за мистером Тамаровым?

– Арлина.

– А она будет с ним?

– Большую часть времени. – Это будет проблематично. Я добавил:

– Думаю, у меня есть решение.

Мы пробирались к ресторану по запруженным транспортом улицам на бронированном автомобиле. Мои секьюрити как могли быстро закатили меня внутрь. Благодаря поездкам с выступлениями, а также моему креслу меня везде мгновенно узнавали. Проезжая по заведению к заказанному отдельному кабинету, я приветственно махал рукой изумленным посетителям. Джаред Тенер и Робби уже меня ожидали. Секьюрити все проверили и расположились снаружи.

Мы изучили карту вин и заказали блюда из роскошного меню.

Джаред поднял бокал:

– Благодарю вас, сэр. Вы сделали Филипа таким счастливым.

– Пока это только слова. Сенат…

Боланд хмуро кивнул:

– Есть проблемы. – Потом просиял и хлопнул Джареда по колену:

– Мой приятель рассказал, что вы видели мои… э-э… инвестиции.

– Ты имеешь в виду Кардифф? – догадался я. – Фити поставил меня в неловкое положение, что занял у тебя деньги.

– Это была моя идея, – скромно заметил Джаред. – Я знал, что дядя Робби все поймет. А Фити… как только он увидел это место, так уже ничто не могло заставить его отказаться от идеи получить его в собственность.

Я сказал, не задумавшись:

– Вы правда считаете, что там можно будет жить?

– Когда воздух сделается пригодным для дыхания. А пока мы могли бы герметично закрыть дом, но…

Я понимающе кивнул. Не очень-то удобно.

– А почему рядом с Кардиффом? Не в каком-то другом месте?

– Это очень хорошее место, чтобы там рос ребенок, – тихо промолвил он.

У меня пролилось вино, и я без особого успеха пытался вытереть скатерть, пока не подошел официант.

– Прошу прощения. Мне не следовало так говорить?

– Нет, это всего лишь… – Я решил не развивать эту тему. – Ты испугал меня. – Оказывается, у Филипа с Джаредом были более серьезные настроения, чем я думал. Я старался не думать о себе как о дедушке. Как бы это могло произойти? Я же только-только вырастил сына.

Джаред улыбнулся:

– Из Фити получится хороший отец. Я пробормотал что-то вежливое.

Позже, уже приступив к еде, Робби Боланд наклонился ко мне:

– Надо словечком перемолвиться. – Он повернулся к Джареду:

– Это конфиденциально. Никому не надо пересказывать.

– Конечно, нет, дядя Роб. Я ждал.

Боланд понизил голос:

– Эта сучка Барнс… Вы уверены, что это было единственное гнилое яблоко среди ваших сотрудников?

Меня как ножом ударило:

– Мы всех перепроверили. Насколько нам известно…

– Сэр, здесь нужна абсолютная уверенность. Он полностью завладел моим вниманием:

– Роб, что тебе известно?

– Ничего. – Он скривился. – Это-то и смущает. Мне редко приходилось видеть столь тревожную политическую ситуацию. Если это законодательство пройдет, кто-то сильно выиграет, а кто-то проиграет. И кому-нибудь еще может взбрести в голову напасть на вас.

– Я тут мало что могу поделать. Кроме того, в Сенате нам сделают заворот. Мы вот-вот все потеряем.

– Да. – Он нахмурился. Джаред мягко промолвил:

– Я не занимаюсь политикой, но рос рядом с вами и дядей Робом…

– Ну? – Я надеялся, что не выдал раздражения.

– Почему бы вам просто не объявить, что у вас есть поддержка и за вас будут голосовать?

Я молча уставился на него. Он облизнул губы:

– То есть вы знаете, как в политике все льнут к победителям. Объявите, что вы заручились поддержкой достаточного количества сенаторов, чтобы провести свой закон. Это заставит и остальных проголосовать «за».

– Это будет ложью, – холодно промолвил я.

– Да ну, чушь собачья.

– Джаред! – стрельнул в него глазами Робби. – Это Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций!

– Да, прошу прощения, но это не ложь, а военный маневр, – дерзко проговорил он.

– Я не на войне, Джаред.

– Да нет, на войне. На войне за сердца и души. За то, чтобы спасти саму Землю. И не говорите мне, что вы этого никогда не обещали. Кандидаты всегда на выборах клянутся повести избирателей вперед, даже когда тащат назад.

– Я никогда этим не занимался.

Губы Роба Боланда изогнулись в улыбке:

– У тебя никогда не было такой необходимости.

– И не будет. Я буду говорить правду, чего бы это мне ни стоило.

– Ну… – Джаред потеребил свою бородку. – А будет ли это ложью, если вы сделаете это искренне?

– Прошу прощения. – Чарли вцепился в мое плечо, когда я катился к дивану. – Я не так хорошо знаю эту гостиную. В кабинете я мог бы найти кресло и с повязкой на глазах – как сейчас. – Он нащупал обитый тканью подлокотник. – Ну вот, все в порядке. – Он осторожно сел. – Я не хотел доставлять неудобства своим…

– Не надо, – взмолился я. – Чарли, не извиняйся. Это мы во всем виноваты.

– Не виноваты, – неунывающим голосом сказал он. – Виноваты эти долбаные ублюдки экологисты. Ой… Прошу прощения за мой язык.

– Вздор. – Я шевельнул рукой, словно отмахнулся от этой мысли, забыв, что Чарли не может меня видеть.

– Хочу попросить тебя только об одной вещи. Поймай их.

– Большинство уже в наших руках, и остальных возьмем. – Я говорил с уверенностью, которой во мне не было. Я взял с подноса тоник, налил Витреку и вложил бокал в его руки. – Итак. Врачи сделают еще одну попытку?

– Они говорят, что через неделю или две. – Он пробежался пальцами по волосам. – На этот раз они подошли ближе к цели.

– Я чувствую ответственность. Если я могу чем-нибудь помочь…

– Они делают все возможное. – Он смущенно улыбнулся. – Это все ужасно, не так ли? У вас есть шрамы? – Он коснулся пальцами своего лица.

– Нет, сынок.

– Мне сделали косметическую операцию. Сейчас врачи ждут, чтобы узнать, будут глаза настоящими или искусственными. Но… – Долгая пауза.

– Да?

– Даже если трансплантанты приживутся, я не буду видеть достаточно хорошо для активной жизни. На корабль мне дорога будет закрыта. – Он выдавил из себя улыбку. – Если я вообще буду видеть. Скорее всего, я буду самым молодым гардемарином в списке отставников-пенсионеров.

Я поднял голову и воздел очи к Небесам. Господи, если у тебя есть хоть немного милосердия, хоть немного справедливости…

– Что ты будешь делать?

– Иногда размышляю об этом ночами. – Он рассмеялся. В голосе его звучала надежда. – Теперь у меня много ночей.

Мой роскошный обед перевернулся у меня в животе.

– О, Чарли. – Я подъехал к нему.

– Не надо меня жалеть, господин Генеральный секретарь. – Витрек мягко отстранился. – Такое иногда случается. Ваше положение ничуть не лучше. Мне так жаль, что они это с вами сделали.

– Я решаю эту проблему.

Буду решать. Пока Дженили не вылечит меня или я вообще со всем этим не покончу.

Некоторое время мы сидели в тишине.

– Забавная штука, – промолвил он наконец. – Если у человека нет глаз, он не может плакать.

Вечером я сидел у себя в гостиной, глядя на нежданного гостя.

– Ты что, сошел с ума?

– Полагаю, что нет, – холодно ответил Дерек Кэрр.

– Ты и так уже потерял неделю переговоров, когда я вызвал тебя из-за Майкла. Со мной все будет в порядке, к тому же, если Дженили и примет меня, до операции дело дойдет не сразу.

– Я организую совещание по голографическим сетям и через неделю вылечу для завершения переговоров. А сейчас хочу отправиться с вами.

Майкл с любопытством наблюдал за этой сценой. Арлина тоже.

– А не мне ли это решать?

– Только, когда вы закончите все дела в Лунаполисе.

Дерек скрестил руки на груди.

– Я очень ценю… – Я проглотил комок, застрявший у меня в горле. – Правда, в этом нет никакой необходимости.

– Скажите еще, что я собираюсь занять место Алекса.

– Он вряд ли бы стал…

– К черту все эти «вряд ли» и «не вряд ли»! – На несколько мгновений глаза Дерека налились яростью. – Не хочу больше этого слышать. Вы оскорбили меня.

Я украдкой взглянул на Майкла. Он не отрываясь смотрел на Дерека.

– Думаю, – проворчал я, – мы сможем найти место для еще одного человека.

Лицо Майкла расслабилось, и он глупо улыбнулся:

– Я и не надеюсь, что вам есть еще что мне рассказать.

– Есть кое-что.

– Прекращай все рассказы, – сказал я, – как только из его рта начнет вылетать что-то, кроме того, что подходит для женского монастыря.

Дерек вскинул брови:

– Майкл, ты что, доставлял мистеру Сифорту неприятности?

– Нет, сэр, не доставлял. То есть в последнее время не доставлял.

– Тогда пойдем со мной. Погуляем немного. – Он оторвал свое долговязое тело от дивана. – Я никогда тебе не рассказывал о тех временах, когда Алекс получал порку?

Той ночью мы с Арлиной медленно, осторожно занимались любовью. Нам словно было по шестнадцать лет, и это состоялось у нас в первый раз, в первый наш гардемаринский отпуск. Я ничего не умел, был неуверен в себе, и она мне помогала. Делала она это и сейчас. Было адом, когда не можешь послать ноги туда, куда хочешь, когда мускулы не отвечают на сигналы, а нервы посылают только случайные ощущения от того, что находится в паху.

В конце концов, получив полное удовлетворение, мы лежали в полудреме.

– Ник, ты знаешь, что я временно не могу иметь детей.

– Что? – вздрогнул я.

– Мы не так стары. Когда Майкл стал жить с нами… кажется, это тебя взбодрило.

– Я делаю это ради Алекса.

– И для себя самого. Ты взял под свое крыло ребят. Посмотри на Дэнила с Тэдом.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что не поздно завести еще одного ребенка.

– Когда он вырастет, мне будет… – Я был шокирован. – Восьмой десяток!

– Разве? Если начать гормональное стимулирование…

– Я буду выглядеть моложе, будто мне семьдесят. Это неестественно.

– Как и имплантированные зубы. А они у тебя стоят.

– Это большая разница.

– Или новые легкие. Я приподнялся на руке:

– Дорогая, а ты сама хочешь ребенка? Арлина долго молчала.

– Не уверена. – Она уткнулась носом мне в грудь. – Но, если бы это случилось, мы бы снова принадлежали друг другу.

Я едва не разрыдался:

– Боже, как я люблю тебя.

Ее рука скользнула ниже. Через минуту я замурлыкал:

– Тише, дорогая. Мы так весь дом на ноги поднимем.

Из резиденции мы вылетели сразу после рассвета на вертолетах Бранстэда и Дерека. Все мы были очень оживлены и радовались, как дети, хихикая над своей хитростью. Мы с Арлиной сидели вместе, обнявшись, в вертолете Дерека. Мои помощники полетели с Джеренсом. Время от времени Арлина давала мне легкого тычка, как это делают кадеты, когда их не видит сержант. Я же в отместку щекотал ее возле шеи, зная, что там у нее одно из самых чувствительных мест.

Дерек равнодушно взирал на приборы, не обращая внимания на возню за своей спиной.

– Я решила, – сказала Арлина, – что я это сделаю.

– Сделаешь – что? – прищурился я.

– Не записывай меня в старухи, ты, старый болван. – И она поцелуем пресекла мою попытку возмутиться.

– Ты хочешь ребенка? – Мой голос повысился почти до писка. – Ты серьезно?

Она кивнула.

Ошеломленный, я сидел молча, обнимая ее, до самого шаттлпорта.

У базы Флота «Потомак» имелись свои ангары, стоявшие отдельно от комплекса шаттлпорта. Чтобы попасть в Лунаполис, нам требовалось сначала переправиться на околоземную орбитальную станцию. Летавшие на нее шаттлы всегда предоставлялись службе безопасности ООН, и тем не менее Флот ревниво охранял прерогативу использования своей собственности.

Будь у меня выбор, я бы, из соображений секретности, предпочел Флот. Мои секьюрити обеспечили бы тайну нашей поездки. К тому же для Флота, с его традициями, это было еще и делом чести – в то время как служба безопасности ООН к таким вещам относилась без особого трепета.

Для обеспечения секретности только два человека на околоземной станции знали о том, что я скоро появлюсь на ее борту. Одним из них был адмирал Маккей.

Наш шаттл, чтобы не привлекать лишнего внимания, пришвартовался в закрытом ангаре. Джеренс отправился прямиком к командиру станции, который послал лейтенанта для решения всех вопросов. Увидев его, Ансельм занервничал, покраснел. Я вопросительно поднял брови.

– Он один из тех, кто меня порол, – прошептал гардемарин.

Лейтенант представил врача станции.

– Господин Генеральный секретарь, нам нечасто доводится отправлять парализованных людей. Понимаете, сиденья не приспособлены…

– Давайте дальше. Со мной будет все в порядке, – проворчал я.

– И как только шаттл покинет орбиту Земли, наступит невесомость…

– Арлина, объясни ему, что я не зеленый салага.

– Помолчи, дорогой.

Я терпел этот инструктаж изо всех сил. В конце концов я наклонил голову к Майклу:

– Ты бывал там?

– Папа брал меня. Привычное дело.

Наконец начался взлет. Прочно привязанный к своему сиденью, я постарался расслабиться – как учит сержант нетерпеливых кадетов. Я словно слышал его фырканье: «Ослабь свои грудные мускулы, Сифорт. Представь, что тебе на грудь что-то давит. Как будто на тебе лежит женщина, хотя ты вряд ли имеешь об этом представление». В то время я и правда ничего такого не знал.

После бесконечного грохота и сильной перегрузки у меня перед глазами перестали наконец мелькать красные пятна. Я втянул ртом воздух, отстегнул ремни и выплыл из кресла.

Сзади меня освобождался от ремней счастливый Ансельм. Майкл позеленел и хватал ртом воздух.

– Даже не думай об этом! Сядь прямо! Возьми себя в руки!

Это сработало. Перепугавшись, парнишка забыл, что его едва не вырвало.

– Дыши глубже, медленнее, сынок, – сказал я уже мягче. – Все с тобой будет хорошо. А если начнет тошнить – возьми пакет.

– Да-а-сср. – Он вцепился в гигиенический пакет, как утопающий в борт шлюпки.

– Дэнил, попробуйте вместе с Майклом отыскать орбитальную станцию. – Салаг часто в таких ситуациях выворачивает наизнанку. Если их как-то отвлечь – это порой помогает.

Дерек понимающе подмигнул.

– Как ты себя чувствуешь, дорогой? – подплыла ко мне Арлина.

– Хорошо. – Ребра у меня болели, но упоминать об этом было незачем.

Дверца кабины открылась, и второй пилот, перебирая руками по поручням, приблизился к нам:

– Господин Генеральный секретарь! Сообщение чрезвычайной важности от начальника вашей администрации.

– Отлично.

Я взял написанную от руки записку:

«Адмирал Маккей погиб от декомпрессии во время несчастного случая на околоземной станции. Кем бы вы хотели его заменить? Если вы не предложите кого-либо, Адмиралтейство назначит Хоя».

Не успев подумать, я распрямился. В невесомости у меня снова появилась свобода, о которой я так мечтал.

– Мне надо поговорить с Бранстэдом. У вас есть секретная линия?

– Конечно, сэр. В кабине.

Он с пилотом, конечно, услышат мою часть разговора, но другого выхода не было:

– Если вас не затруднит.

– Ник? – Арлина смотрела на нас.

– Неприятности на околоземной станции. Сейчас вернусь. – Перебирая руками, я поплыл вперед, волоча безжизненные ноги за собой.

Я набрал номер:

– Джеренс?

– Все произошло очень быстро. – Голос Бранстэда потрескивал.

– Как это случилось?

– Странный несчастный случай. Во время внешнего ремонта кто-то потерял контроль за автономным контейнером, и он врезался в иллюминатор.

Я выругался. Автономный контейнер был размером где-то между снабженным двигателями скафандром и космической шлюпкой. Достаточно большой и неуклюжий, чтобы им было трудно управлять. Я такие ненавидел и никогда не пользовался ими на космических кораблях.

– А вы уверены, что это именно несчастный случай?

– Конечно, будет проведено расследование. Но я думаю, что кто-то из матросов отвлекся. Как бы то ни было, Маккей погиб.

– Ладно. А что вы знаете о Хое?

– Вы разве не встречались с ним на околоземной станции?

– А, да. – На совещании у адмирала Маккея, где мне рассказывали о «Галактике». Крохотный человечек, вертлявый, чрезвычайно озабоченный ролью Флота в колониальных делах. – А у нас есть более предпочтительный кандидат? Можете кого-то порекомендовать? – Точка зрения Джеренса в любом случае заслуживала внимания, вне зависимости от его преданности.

– Особенно некого. Я мог бы просмотреть список, но в Адмиралтействе все на уши встанут, если узнают.

– Тогда сделай это с их человеком. И собери совет Адмиралтейства на совещание, как только я вернусь на Землю. Отведи на это целый день. – Мне надо было предупредить их, чтобы не лезли в политику, и сообщить о том, что «Олимпиада» и другие подобные корабли строиться не будут. – И пошли обычные соболезнования семье Маккея. – Я не очень хорошо знал погибшего.

– Будет сделано. Обещайте, что позвоните, как только повидаетесь с Дженили.

– Позвоню.

– Удачи вам во всем. – Он отключился.

Я проплыл по салону к своему месту. Майклу стало получше, и он оживленно болтал с Дереком. Как только я расположился на сиденье, в мою сторону оттолкнулся Бевин:

– Вы не заняты, сэр?

– Говори.

– Мне сказали… Мистер Сифорт поведал мне о деталях наших экологических законов. То есть ваших законов.

Сначала я был озадачен, пока не понял, что Филип его просветил.

– Ну, и?

Его лицо просветлело:

– Они великолепны, сэр. Вам следует гордиться.

– Ты берешься оценивать мою политику, в свои-то четырнадцать?

– Да, сэр, я многовато на себя беру. Но они все равно великолепны.

– Хм-м-м. Не слишком-то восторгайся. Сенат против нас.

– Вы что-нибудь придумаете. Как вы это сделали на сессии Ассамблеи, – проговорил он с горячностью молодости.

– Сомневаюсь в этом. Кроме того, это были идеи Филипа, а не мои.

– Нет, сэр, позвольте возразить. Его были идеи, но ваши действия.

Арлина, изогнувшись на своем сиденье, взъерошила ему волосы, и Дэнил глуповато улыбнулся. Ужасно! Того и гляди, посадит его себе на колени. Как можно ждать, что кадеты станут при нашем воспитании настоящими мужчинами, если она так с ними нянчится? Иногда Арлине не хватало здравого смысла.

Когда стала приближаться околоземная станция, я приник к иллюминатору, надеясь увидеть признаки аварии, что унесла жизнь адмирала Маккея. Но я знал, что это безнадежно: станция так велика, что место инцидента вряд ли можно разглядеть. Как ни обидно, но вероятность того, что он оказался на этом месте в момент удара, была один к десяти тысячам. Хотя на его месте мог бы оказаться кто-то другой. Мы максимально старались снизить возможность несчастных случаев во время космических полетов, однако опасность оставалась. Был, хотя и небольшой, риск брать в полет Майкла. Беспокоиться об этом следовало мне, как его стражу на данный момент.

Предложение Арлины родить еще одного ребенка изумило меня. Несмотря на мое собственное детство – а я никогда не видел родной матери, – у нас с женой были старомодные взгляды на воспитание детей. Можем ли мы рассчитывать, что будем живы и в добром здравии достаточно долго, чтобы вырастить нашего сына или дочку?

Положа руку на сердце, я по нынешним временам был не так уж и стар. На Флоте служили капитаны, которым перевалило за восемьдесят, а старый Хоскинс даже ходить не мог без посторонней помощи. В отличие от красивеньких фильмов корабельные команды получали приказы от опытных капитанов, а не от юных героев спортивного вида, с пылающими взорами, поигрывающих типовыми лазерами.

Хотел ли я еще одного сына? И если на то пошло, следовало ли нам выбирать пол будущего малыша? Смогу ли я взрастить дочь? Не задушу ли я собственными руками первого же гардемаринчика, который на нее взглянет?

Так сидел я, размышляя, пока наш корабль приближался к станции. Для стоянки нам отвели место на седьмом уровне, в середине грузовых причалов Флота.

Это было не совсем обычно, хотя такое практиковалось – закрепить вход у причального гнезда до выгрузки; некоторые грузовики были военными и секретными. Мы подплыли к пустынному причалу и сразу юркнули к лунному шаттлу. Майкл был сильно разочарован, он надеялся погулять по станции. Дерек отвел его в сторонку и довольно строго отчитал, пока я не успел и рта раскрыть. Хороший был бы я отец – никакого терпения. Один Господь Бог знает, как Фити вырос таким хорошим.

Еще через несколько часов мы были в Лунаполисе.

Клиника доктора Дженили располагалась на самом краю довольно чистого, но перенаселенного муравейника, на третьем от поверхности уровне. Лицо мое наполовину было закрыто повязкой-маской. Мы катили через толпы равнодушных людей, проезжали через предохранительные шлюзы и мимо редких магазинов к входному люку.

В клинике меня поместили в довольно скромную палату. Я бы предпочел отель, но об этом и думать было нечего, если мы хотели сохранить секретность. Даже если бы я оказался в подведомственном Флоту районе, рано или поздно о моем присутствии там все бы узнали. В клинике персонал был лучше обучен обеспечивать конфиденциальность лечения. Если на то пошло, Дженили сам являлся ярым поборником защиты окружающей среды, а потому чрезвычайно радовался возможности мне помочь.

Арлина и Дерек хлопотали, чтобы устроить меня поудобнее. Мне не хватало только моего механизированного кресла. Чтобы доставить его сюда, надо было сжечь неимоверно большое количество горючего – но с какой целью?

Трое парней осмотрели мою палату, все перещупали, включая инструмент, сенсоры, мой багаж. Я обратился к ним всем сразу:

– Мистер Ансельм, вы с Дэнилом можете идти. – И меня тут же словно кольнуло:

– Ни капли, Тэд. Договорились?

– Я не буду пить. – Этот дежурный ответ почему-то меня насторожил.

– Навещай меня каждый день и в любой момент, когда почувствуешь искушение. Не стесняйся. Присматривай за Дэнилом и докладывай в «Хилтон» ближе к ночи.

– Слушаюсь, сэр.

– А как со мной? – спросил Майкл.

– Смотри в отеле видеосимулятор. – Это, как я и ожидал, вызвало его недовольство. Не дожидаясь, пока Майкл начнет выказывать негодование, я предложил:

– Или можешь отправиться с мистером Ансельмом. – Он бросил на гардемарина полный подозрения взгляд. – Пойдешь под его начало?

– Нет! – Я уловил в его голосе легкий испуг.

– Тебе пятнадцать, и я слишком хорошо знаю Лунаполис. Одному тут гулять нельзя. – Самый нижний уровень Лунаполиса был известен развлекательными заведениями, которые и бывалого матроса могли вогнать в краску.

– Он всего на год меня…

– Но мистер Ансельм – уже взрослый джентльмен, согласно Постановлению Генеральной Ассамблеи. – Это относилось ко всем офицерам, даже шестнадцатилетним. – Гардемарин, ответственность возлагается на тебя. Обращайся с ним вежливо, но не позволяй распускать язык. Он младше тебя, и я отдаю его под твою опеку.

– Слушаюсь, сэр, – холодно согласился Ансельм.

– Я останусь у себя в комнате, – зло бросил Майкл.

– Ребята, выйдите-ка на минутку. – Я задержал Майкла. – Знаю, что тебе не по душе такие порядки, но это будет для тебя хорошей школой. Ты должен научиться себя контролировать. Любой кадет…

– Я не кадет.

– Ты меня перебиваешь, – холодно заметил я.

Он словно проглотил комок в горле.

– Прошу прощения, сэр.

– Ладно. Майкл, твой отец поступил на Флот в тринадцать лет. Он учился точно той же дисциплине, какой я учу тебя. Постарайся сделать это ради него, если не ради меня.

– Я ненавижу Ансельма. Я не буду называть его «сэр».

– В этом нет необходимости. Будь вежлив и делай то, что он тебе говорит. – Он скрестил руки на груди. Я мягко добавил:

– Пожалуйста?

Через мгновение он согласно кивнул:

– Да, сэр.

Не зная, что еще сделать, я ласково взъерошил его волосы.

– Да.

Сердце у меня подпрыгнуло.

– Гарантировать успех нельзя, – добавил