Book: Тайна



Тайна

Пенелопа Томас

Тайна

Глава 1

Когда я была ребенком, у меня была своя тайна.

Об этой тайне никто не знал, я о ней никому не рассказывала. Просто боялась, что если все узнают, какая я на самом деле, от меня с отвращением отвернутся.

Меня постоянно мучил страх, что кто-нибудь поймет, какое ужасное существо скрывается под маской моей уступчивости и спокойствия. И все же никто ни о чем не догадался.

Я могла рассчитывать только на молчание, а так как мне приходилось все время помнить о том, что я должна молчать, тайна казалась еще мучительней. Вокруг не было никого, кому можно было довериться, никого, кто мог бы принять меня такой, какой я была на самом деле, и простить.

Я была очень плохая девочка.

Порочная.

Недостойная благородного дома, в котором меня приютили.

Зная это, я молчала и ни с кем не откровенничала. Что бы ни думали обо мне окружающие, я понимала: они не смогут заглянуть в мою душу очень глубоко и разглядеть там притаившегося зверька.

Этот хищный зверек жил в моем сердце. Именно он подталкивал меня утащить из кухни один из остро наточенных ножей мистера Тредвела. Обычно я наблюдала, как он точил ножи каждый вечер по понедельникам. Меня завораживало это зрелище, особенно мне нравился блеск отточенных лезвий.

Каждый понедельник мой зверек зорко наблюдал за тем, как мистер Тредвел клал нож в отведенную ему ячейку на специальной подставке, висевшей на стене достаточно низко, чтобы восьмилетний ребенок смог дотянуться до нее. Коварный голосок этого зверька льстиво и настойчиво нашептывал мне украдкой, что следует дождаться, пока совсем стемнеет, а потом прокрасться вниз и совершить то, что должно было свершиться. Нужно было только подвинуть табуретку поближе к плите, взобраться на нее и быстро схватить один из ножей. Какая мрачная награда за мою хитрость и осторожный расчет!

С этим трофеем мне предстояло вновь прокрасться в темноте вверх по длинной лестнице, держась за холодные перила и стараясь, чтобы ступеньки не очень громко скрипели под ногами. Нужно было пробраться на третий этаж дома в спальню моего злейшего врага и жестокого мучителя. Им была дочь хозяина дома — некрасивая коренастая девочка, которая была почти на три года старше меня. Я должна была нанести удар, когда она спала под красивым шелковым балдахином, сжавшись в комок.

Я отчетливо представляла, как все произойдет… Рука с ножом поднимется выше головы, затем резко опустится вниз, воткнув острие в тело, и ее исключительная голубая кровь, она так гордилась, брызнет фонтаном из глубокой раны.

Генриетта, урожденная Вульфберн, принадлежала к древнейшему английскому роду, жившему в Англии с незапамятных времен. Вульфберны сражались в одиннадцатом веке с Вильгельмом Завоевателем, сопровождали Ричарда Львиное Сердце в крестовых походах, плыли на корабле с Дрейком, когда он громил Армаду; гарцевали на породистых лошадях в свите короля Чарльза Второго во время его триумфального возвращения из Голландии.

Генриетте никогда не приходило в голову, что если покопаться в истории ее предков, то окажется, что начинали они с разгребания навозных куч или с размалевывания своих тел и плясок обнаженными вокруг огромных валунов. Но если бы даже такая мысль случайно появилась, Генриетта наверняка представила бы дело таким образом, будто ее предки были собственниками этой навозной кучи или что именно они заставили камень занять то положение, какое ему полагалось занять. Затем она бы поведала, что все они сделали правильный выбор в браке, что супруги хорошо ладили, превращая свои кучи грязи в ценную недвижимость, или совершали семейные пляски вокруг самых высоких камней, что послужило залогом крепкого и долгого союза. Мысленно я даже представляла эту картину: все предки, выстроившиеся парами и взявшиеся за руки, — надежная защита и гордость потомков, гарантия их чистопородных голубых кровей.

Все нашли достойных партнеров.

Как и ее собственные родители.

Но совсем не как мои.

Мои родители… Генриетта ни на минуту не позволяла мне забыть о моем низком происхождении, в то время как она была настоящей леди. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, ее издевательская улыбка стоит перед глазами, завитки жестких волос обрамляют рыхлые щеки, а пронзительный голос визжит в ухо: «Ты — ублюдок, а твоя мать — про…»

«Госпожа Генриетта!» — пухлые в ямочках руки миссис Северн, няни, закрывают рот воспитаннице, заставляют ее замолчать и успокоиться. Такая поспешность в первый раз вынудила меня задуматься, кем же в самом деле была моя мать. Но миссис Северн старалась не ради меня. «Леди, — наставляла она Генриетту, — не употребляют таких слов».

«Я ведь настоящая леди, правда, няня? — допытывалась Генриетта, освободившись из няниных рук. — А Джессами просто вульгарная уличная девчонка, которую не следовало брать в дом Вульфбернов. Тем более доверять ей».

Первая Джессами среди Вульфбернов была ее прабабушка, и, когда леди Вульфберн взяла меня в дом, мне дали это имя. Оно мне совсем не нравилось, но было приятно сознавать, что оно так раздражало Генриетту.

И уж, конечно, мое имя было гораздо красивее, чем ее.

Ее назвали в честь отца — Генри Эдварда, лорда Вульфберна, — скучного неинтересного человека, словно постоянно пребывавшего в летаргическом сне. Совершенно заурядный человек, он не говорил и не делал ничего, что как-то возвышало бы его над посредственностью; нудный, незначительный, он обожал дочь по той простой причине, что она носила его имя и была похожа на него.

Какую бы гадость Генриетта ни говорила о моем происхождении, миссис Северн поспешно соглашалась. Это была единственная возможность избежать приступа неконтролируемой истерики, которая утихала только с появлением леди Вульфберн. Госпожа вплывала в своем неизменном великолепии, стройная и красивая, и строго отчитывала няню за ее неумение подавлять дикие вспышки воспитанницы. Она превосходно владела собой, и только румянец и натянутая улыбка позволяли понять, как она не любит, когда ее беспокоят по любому поводу, кроме малютки Анабел.

Чтобы не навлекать на себя гнев хозяйки, миссис Северн всегда сваливала вину на меня, упрекая в том, что это я затеяла драку; меня отсылали в мою комнату под арест, там мне полагалось обдумывать свое поведение и вспоминать, как должна вести себя юная леди. При этом Генриетта не упускала случая заявить: «Она не леди, поэтому она не может вести себя как леди».

Тогда во мне просыпался мой тайный зверек и нашептывал про острый нож в кухне.

Не знаю, что бы я сделала, если бы наша жизнь продолжалась в том же заведенном порядке. Возможно, однажды ночью я не смогла бы побороть искушение, собрала все мужество, на которое была способна, и исполнила бы роковой замысел раньше, чем голос рассудка усмирил бы бушевавшую ненависть.

Кто знает, как сложилась бы моя дальнейшая жизнь, если бы не…

Но я забегаю вперед.

Я не всегда жила в доме Вульфбернов — в Вульфбернхаус. Жизнь моя начиналась в маленькой комнатушке над мясной лавкой, где постоянно пахло джином и лавандой, а снизу доносился тошнотворный запах гниющего мяса.

В комнатке жила и моя мама, о которой у меня остались очень смутные воспоминания, хотя я отчетливо представляю улицу, на которой стоял наш дом. Это была очень оживленная небольшая улочка, где всегда было много экипажей и повозок, оставлявших бесчисленные выбоины на булыжной мостовой и кучи мусора, забивавшие канализационные стоки.

У меня была тряпичная кукла. Насколько я помню, ее звали Мег, хотя это было так давно, что теперь я не могу с уверенностью сказать, было ли это ее именем или моим собственным. Когда мне велели идти на улицу, я брала куклу с собой, и мы сидели вместе на ступеньках крыльца, рассматривая сверкающие на солнце упряжки проезжавших мимо карет и гербы на их лакированных дверцах. Мы придумали себе игру — кто заметит карету первым. Мег обычно проигрывала, хотя иногда я делала вид, что ее янтарные глазки-пуговки оказывались зорче моих.

Иногда эта игра мне надоедала, тогда я просто сидела, обозревая улицу, но ничего не замечала, занятая своими мыслями. Мег покорно лежала у меня на коленях, понимая, что я не в настроении. Однажды в такой именно день я заметила на мостовой блестящую медную монетку. Не задумываясь, я бросилась подбирать клад.

В этот момент до меня донесся стук железных подков, ругательство и испуганный крик. Я подняла голову и увидела почти наехавшую на меня карету, которую кучер едва успел остановить на полном ходу.

— Она в порядке, Тодд? — услышала я тревожный голос женщины.

— Кажется, в порядке, миледи, — был ответ.

Вверху над моей головой на облучке кареты возвышался долговязый парень с печальным взглядом и вытянутым лицом. Он рассматривал меня сверху вниз из-под полей цилиндра.

— Приведи ее сюда, — приказала дама в карете. Тодд послушно спустился на землю, хотя было заметно, что это не доставляло ему удовольствия, поднял меня с земли и поставил перед госпожой.

Она была прекрасна. Из-под изящной шляпки с перьями выбивались восхитительные белокурые локоны, обрамлявшие безупречный овал нежного лица. Темно-синие глаза, маленький вздернутый носик, красиво очерченные губы и нежно-розовый цвет кожи дополняли очаровательное впечатление.

Я подумала, не добавит ли она еще пенни к моей находке.

Вместо этого она восторженно захлопала в ладоши, как ребенок: «Боже! Какое прелестное создание!»

Меня никто раньше не называл «прелестным созданием», поэтому я решила, что в благодарность мне полагается улыбнуться и сделать книксен — меня научила этому мать, ее это очень забавляло. На этот раз мне удалось сделать это, не потеряв равновесия, что со мной иногда бывало в подобных случаях. Я осталась довольна собой, и улыбка получилась широкой и счастливой.

— Какая забавная девчушка, как изящно она присела, — воскликнула леди, прижав от восторга руки к груди. — Подумать только, такая фея в таком неподобающем месте! Интересно, есть ли у нее мать и отец?

Кучер ухмыльнулся:

— Скорее всего, только мать.

Глаза дамы увлажнились, она протянула руку и погладила мои волосы, которые были только чуть-чуть темнее, чем ее собственные. «Что это за женщина, которая позволяет такому маленькому ребенку бегать без присмотра по улице? — это был скорее риторический вопрос, и она продолжала: — Такое создание не должно иметь столь симпатичного ребенка, это крайне несправедливо! Есть много более достойных женщин, которым… — она нахмурилась. — Пойди приведи мать этой девочки, Тодд. Я хочу с ней поговорить».

Мне не пришлось долго объяснять кучеру, где можно найти мою родительницу. Он нехотя вошел в дом, что-то недовольно бормоча, и поднялся на второй этаж, где находилась наша каморка. Через несколько минут он спустился, за ним поспешно семенила моя мать, едва не наступая ему на пятки. Такой она и осталась в моей памяти: ее потрескавшиеся руки, торопливо завязывающие передник, чтобы скрыть грязные пятна на платье; пряди седых волос, выбивающиеся из прически и неряшливо свисающие сосульками до плеч… Даже я понимала, что рядом с сидевшей в карете дамой она выглядела оборванкой и грязнулей.

Мать, заламывая руки, стала извиняться за причиненное мной беспокойство.

Дама оборвала ее нетерпеливым жестом: «Как вы можете оставлять ребенка на улице! Ее могли задавить! Вас надо посадить в тюрьму за такое обращение с малюткой! Сейчас я позову полисмена!»

Но, как я понимаю, леди Вульфберн вовсе не собиралась осуществить свою угрозу. Она была замужем уже пять лет, но детей не было, и она горела страстным желанием иметь ребенка, похожего на нее, который был бы отражением ее златокудрого обаяния. Конечно, у нее была Генриетта, дочь мужа от первого брака. Глуповатая нерасторопная Генриетта, не питавшая ни к кому привязанности и не вызывавшая нежных чувств ни в ком, кроме отца. И меньше всего она любила красавицу-мачеху, которая оттеснила ее на задний план в сердце папа.

Леди Вульфберн понадобилось всего несколько минут, чтобы убедить мою мать в том, что она сможет лучше заботиться обо мне и обеспечит мне несравненно более комфортабельную жизнь, что было сущей правдой. Возможно, помогло несколько монет, перешедших из ридикюля дамы в руки моей матери, чтобы сгладить горечь утраты. Если даже и так, то я об этом не знала и благодарна, что леди Вульфберн оказалась достаточно деликатной и пощадила мои чувства.

Быстрее, чем можно выбрать на рынке овощи или кусок хорошей говядины, я была передана на попечительство ее Высочеству, посажена в карету и увезена из родного дома в новую жизнь. Я даже не оглянулась на оставшуюся на тротуаре мать, не помахала ей рукой.

Также не помню, чтобы я очень страдала или просто скучала, меня только иногда преследовали угрызения совести, ведь я совсем забыла про верную подружку Мег, оставила ее в грязи на улице, предоставила ее той горькой судьбе, которая могла бы стать моей. Стыд за предательство долго не давал мне покоя, я даже не могла играть с красивыми фарфоровыми куклами, которые мне дарили; я сажала их на полку, где они хранились, словно экспонаты ценной коллекции, а играла другими игрушками.

Полгода я наслаждалась идиллией бесконечных лакомств и подарков, прекрасными муслиновыми платьями, отделанными тонким кружевом, собственной комнатой, оклеенной красивыми обоями, постелью с занавесками в оборках, двумя детскими стульями с вышитыми подушечками. В промежутках между едой за общим столом можно было полакомиться шоколадом и пирожными с кремом. И если от переедания болел живот, златокудрая леди заботилась обо мне.

Генриетта, затаив злобу и ненависть, бесшумно бродила по коридорам, выжидая, когда со мной перестанут носиться. Ее безжизненный взор загорался мстительными огоньками, которые сбрасывали присущую ей инертность. Она отказывалась играть со мной или принимать от меня игрушки.

В пять лет я не могла понять ее ревности и думала, что она тоже где-то бросила любимую куклу, а теперь переживает и не хочет, чтобы ей напоминали о ее предательстве. Я не настаивала и играла одна. Ее невоспитанность не ранила меня глубоко и не могла уменьшить моих восторгов от этой новой великолепной жизни.

Но скоро все переменилось.

Сначала изменилась леди Вульфберн. После первых шести месяцев пребывания в Вульфбернхаусе она вдруг разлюбила сажать меня к себе на колени и стала отшвыривать, как надоевшего котенка. Моя болтовня ее утомляла, а грязные ногти, раньше вызывавшие добрый серебристый смех, теперь встречались укоризненным взглядом и резким выговором. Не очень гладко причесанные волосы заставляли ее хмуриться, она и миссис Северн обменивались многозначительными взглядами, а мое прошлое, ранее не упоминавшееся вовсе, стало предметом беспокойства и постоянных пересудов.

Однажды леди Вульфберн рано ушла в свои покои, а меня перевели из моей уютной комнаты в другую, на чердак. Все игрушки сложили в большой ящик и поставили рядом с новой низенькой кроватью на колесиках, на которой обычно спали слуги. Миссис Северн втолкнула меня в комнату и быстро спустилась вниз по черной лестнице.

Через несколько секунд появилась Генриетта. Она смотрела мои апартаменты, скривив губы в усмешке. «Ты стала в доме обузой», — она с трудом выговорила это незнакомое слово, услышанное, видимо, в разговоре старших.

Ни она, ни я не знали значения этого слова, но в нем звучала угроза. «Я не обуза, — заявила я. — Вовсе не обуза».

Оттолкнув Генриетту, я сбежала вниз по лестнице и бросилась к комнате миледи. Оттуда донесся крик ребенка. Миссис Северн не впустила меня внутрь. Руки ее, оттолкнувшие меня, стали вдруг жесткими, какими они раньше никогда не были, губы сложились в язвительную улыбку.

— Леди Вульфберн не желает, чтобы ее беспокоили.

Ее тон поверг меня в полное отчаяние.

Я и в самом деле стала ненужной в доме. Мое место заняла малютка Анабел, ее новорожденная дочь, которая унаследовала красоту матери. За одну ночь я была низвергнута до положения еще более низкого, чем Генриетта, ниже, чем судомойка. Я снова стала тем, чем была, — дитя из низов, уличная девчонка, которой нельзя доверить малютку, не говоря уже о том, что даже приближаться к ней запрещалось.

Все отвернулись от меня.

Генриетта торжествовала.

Она ломала мои игрушки. Выхватывала их из рук и топтала ногами. Все чаще напоминала, что у меня нет отца. Настаивала, чтобы меня называли не Вульфберн, а Лейн, ибо так называлось место, где меня нашли. А так как официально меня не удочерили, а Генриетта была столь же настойчива, сколь и зловредна, имя это за мной закрепилось.

Златокудрая леди и мысли не допускала, что меня можно представить в кругу знакомых как равную драгоценной Анабел. Даже падчерица удостоилась ранга «ребенка мужа от первого брака». У меня не было надежды даже на это.

Генриетта старалась определить для меня подобающее место.



Когда нас, троих детей, представляли гостям, она не забывала к моему имени прибавить: «Ее взяли из жалости». Если бы она могла отнять у меня имя своей прабабки, она бы сделала это с удовольствием. Но это ей не удалось, потому что никто не стал бы утруждать себя запоминанием нового имени.

Однако такие поражения с Генриеттой случались крайне редко, именно поэтому в душе моей появился коварный и хитрый зверек.

С каждой ее злой проделкой и обидой он рос и обретал силу, вскормленный скрытой ненавистью и озлоблением, которые не находили выхода. Генриетте разрешалось ходить всюду по дому, она умела подкрадываться бесшумно и часто нападала, когда я меньше всего ждала этого.

Только однажды мне удалось избежать атаки. Я стояла на крыльце черного входа, глядя на зимний двор и на посеревшие увядшие кусты. Вдруг за моей спиной раздался легкий шорох, щелкнула щеколда двери. Я поняла, что опасность близка, и быстро отступила в сторону.

Генриетта, растопырив руки, пролетела мимо меня через ступеньки и грохнулась на мощеную дорожку. Она истошно кричала и трясла в воздухе расцарапанными ладонями. По запястьям стекали капельки крови.

Я стояла, не в силах оторвать взгляд не столько от ее искаженного лица, сколько от этих вывернутых ладоней. Ее кровь была красного цвета! Никакого сомнения не могло и быть — кровь была не голубого, а поразительно ярко-красного цвета. Чисто красная, даже без оттенка голубого или пурпурного. Такой, наверное, была и моя низкосортная кровь — главное подтверждение моего недостойного происхождения.

Я посмотрела Генриетте прямо в глаза и расхохоталась.

И хохотала, и хохотала.

А когда я обессилела от смеха, зверек исчез.

Генриетта в ужасе смотрела на свои ладони; ее ум так же по-детски буквально воспринимал слова, как и мой. Вдруг она завизжала так, что сбежалась вся кухонная прислуга, а из глубины дома спешили миссис Северн и леди Вульфберн. Меня с позором отправили в комнату на чердаке, никто не сомневался, что это я столкнула с крыльца Генриетту. Я не сопротивлялась, мне было все равно.

После этого случая я перестала реагировать на Генриетту. Ее издевки и грубость отскакивали от меня, не причиняя ущерба. Эта первая явная ложь в моей жизни сделала меня недоверчивой, я начала сомневаться во всем, что говорили мне или обо мне. В своем происхождении. В ее превосходстве. Даже в доброте леди Вульфберн, от чьей милости я зависела. И если я казалась внешне покорной и сговорчивой, то просто потому, что одержала самую важную победу, и теперь просто не было необходимости продолжать борьбу.

Вскоре после инцидента в гости к Вульфбернам приехал младший брат Его Величества. Он только что окончил курс в Оксфорде и уведомил брата о своем приезде. Лорд Вульфберн не проявлял того энтузиазма, который должен испытывать человек, не видевший брата десять лет. Мне казалось, что ему очень не хочется, чтобы его беспокоили Корнуэллские родственники. За те три года, что я находилась в доме, он ни разу не навестил свой отчий дом и говорил всем, что готов был слушать, что он предпочитает предоставить своему управляющему мистеру Моррисону заниматься родовым поместьем.

В день приезда брата было много суматохи: служанки бегали из кухни в гостиную и обратно, свежие пирожные торжественно вынимались из духовки, леди Вельфберн, взвинченная до предела, отчитывала миссис Северн и свою личную служанку за малейший промах.

Ароматы, доносившиеся из кухни, властно влекли меня. Но не успела я туда пробраться, как подкравшаяся сзади Генриетта сильно толкнула меня, и я полетела в открытый подвал, где хранился уголь. Она захлопнула крышку и заперла ее снаружи, прежде чем я успела позвать на помощь.

Никто не заметил моего отсутствия. В подвале было темно, угольная пыль набивалась в рот и ноздри. Я долго барабанила кулаками в тяжелую дубовую крышку, но толстое дерево поглощало звук, и никто не слышал моих горьких рыданий в шуме горшков, сковородок и повелительных команд поварихи.

В подвале я оставалась долго. Наконец, поняв, что от прислуги мне помощи не дождаться, взобралась на высокую кучу угля и стала стучать в дверь, выходившую на улицу. Эта дверь была легче, к тому же плохо пригнана, она издавала громкие звуки, обдавая меня черным дождем из сажи и пыли тем сильнее, чем громче я барабанила по ней. К моему величайшему облегчению, не прошло и пятнадцати минут, как наружный засов подняли.

Дверь распахнулась, поток яркого дневного света хлынул в подвал и ослепил меня. Прежде чем я смогла вновь открыть глаза, чья-то сильная рука вытащила меня из мрачного заточения. Передо мной был темноволосый человек. Он разглядывал меня с нескрываемым любопытством.

Так как мне было всего восемь лет, он показался мне почти старым, но я прониклась к нему искренним расположением с первых мгновений. У него были добрые глаза и красиво очерченный рот, готовый в любой момент растянуться в улыбке. Сюртук из хорошего сукна сидел на нем великолепно, а цилиндр был лихо сдвинут на темя, открывая высокий лоб.

— Боже Праведный! — воскликнул он. — Как Вы оказались в подвале?

— Меня заперли, — я не назвала имени моего обидчика и не притворилась, что попала туда по вине несчастного случая, а он, будучи человеком тактичным, не стал уточнять.

— Вы, конечно, не Генриетта? — спросил он, разглядывая меня в крайнем замешательстве.

— Конечно, нет!

Он приподнял брови, и я решила, что мой решительный протест выдал меня с головой. Но он только сказал:

— Надеюсь, Вам не пришлось долго сидеть взаперти?

— Почти с полудня, — призналась я с гордостью за свой героизм.

Он опять удивленно поднял брови.

— Значит, Вы там пробыли больше часа. Другая девочка на Вашем месте впала бы в истерику.

— Я никогда не впадаю в истерики, — заявила я, хорошо зная значение этого слова. Лорд Вульфберн часто его употреблял, когда миледи вдруг начинала рыдать и стонать из-за очередного пустяка. Мой спаситель мягко улыбнулся:

— Как мудро с вашей стороны. Мне всегда казалось, что дамы легко теряют самообладание из-за малейшего неудобства. Очень приятно познакомиться с юной леди, которая представляет столь редкое исключение, — он приподнял цилиндр и поклонился: — Тристан Вульфберн, к Вашим услугам.

Он протянул руку для пожатия. В отчаянии я уставилась на хорошо отполированные ногти его длинных пальцев, от которых исходил запах дорогого мыла. Мои же руки были черны от сажи. На пальце у него я заметила кольцо — голова волка, отлитая из золота. Два маленьких сапфира-глаза сверкнули мне прямо в лицо.

Я видела такое же у его брата, хотя то второе было проще, не из драгоценного металла.

Тристан Вульфберн заметил, куда я смотрю.

— Интересная штука, не правда ли? Его сделал на заказ один из моих предков, и все мужчины нашего рода носят копии с этого кольца. Потом они передаются по наследству потомкам. Приятно сознавать, что придется умереть.

Он усмехнулся, все еще держа протянутую руку в ожидании рукопожатия. Я колебалась, не желая запачкать эту безукоризненно чистую ладонь, а с другой стороны, боясь, что миссис Северн меня накажет, если я это сделаю. Тристану Вульфберну мои мысли были неизвестны, и он спокойно ждал.

Робко я протянула руку.

Его улыбка стала еще теплее.

Без сомнения, он очень отличался от брата. Правда, он еще не закончил университета, а лорду Вульфберну было уже за тридцать. Но их различие не определялось возрастом. Они были совсем разные по темпераменту и манерам. Темные глаза Тристана Вульфберна излучали доброту и интеллигентность, что-то выдавало в нем истинного джентльмена, тогда как его брат обращал внимание только на внешние данные человека, его внешний вид. Пожав мою руку, он спросил:

— А Вы кто будете?

— Джессами, — ответила я, специально не произнеся «Лейн».

Он нахмурил брови.

— Прошу извинить меня великодушно. Брат не любит писать писем, я мало знаю о его жизни. Каково Ваше место в этом доме?

Мне захотелось сказать правду и ответить:

— Самое ничтожное.

Но это потребовало бы дальнейших объяснений. К тому же гордость не позволяла признать свое ничтожество перед этим представительным господином, который обращался со мной как с леди.

— Леди Вульфберн взяла меня в дом, когда мне было пять лет, — сказала я.

Брови распрямились.

— Так Вы воспитанница брата! Не понимаю, почему он ни разу не упомянул о Вас. Обычно он охотно распространяется о своих щедротах, — его темные глаза вспыхнули, голос перешел на доверительные нотки. — Ему еще предстоит сделать так, чтобы я смог забыть, что он оплачивает полностью мое образование.

Он подмигнул, давая понять, что теперь мы заговорщики и можем тайно поострить насчет его брата. Это меня настолько покорило, что от обожания, переполнившего мое сердце, я стала вдруг косноязычной и не могла ничего сказать.

— Ах, какой же я неблагодарный! — воскликнул он, неправильно истолковав мое молчание. Я хотела было возразить, но он поднял руки вверх, признавая поражение. — Нет, Вы абсолютно правы. Что бы я ни думал о Генри, я не имею права насмехаться над ним. Прошу только, не выдавайте меня!

Он вновь усмехнулся, и я поняла, что он просто дразнит меня. Тем не менее я торжественно поклялась, что буду молчать.

Он снова остановил на мне испытующий взгляд.

— Да что же это я держу Вас здесь, Вы ведь так натерпелись в грязном подвале! Пойдемте лучше в дом и попросим, чтобы Вам приготовили горячую ванну.

Он взял меня за руку и повел наверх, ничуть не смущаясь, что его ладони были черны, как мои, а белоснежные манжеты забрызганы сажей. Лакей открыл дверь и уставился на нас глазами, полными ужаса. Тут же позвали миссис Северн, и я была отправлена наверх, где меня ждала, помимо ванны, головомойка за неосторожность. В этот день я уже не вышла из своей каморки на чердаке.

Больше мне не довелось увидеть Тристана Вульфберна, потому что он больше не появлялся в Вульфбернхаус. Мне казалось, что они с братом о чем-то поспорили, я часто думала, из-за чего же это могло быть. В те дни, когда Генриетта оказывалась особенно несносной, мне нравилось тешить себя надеждой, что братья поссорились из-за меня, что мистер Тристан Вульфберн советовал брату быть со мной помягче, но это было маловероятно. Когда я стала старше, до меня доходили слухи, что причиной ссоры было нежелание старшего брата заниматься делами родового поместья, но это были только сплетни. Я предпочитала не обращать на них внимания и твердо верила в придуманную мной версию.

После отъезда моего кумира жизнь потекла скучно и однообразно, не могу припомнить ни одного выдающегося события. Меня обучали вместе с Генриеттой, я занималась игрой на фортепиано, рукоделием, постигала изысканные манеры и правила поведения в избранном обществе, хотя со мной никто не думал обращаться какс равной.

Я была послушна и приятна в общении, постепенно все поняли, что я не представляю угрозы для маленькой Анабел, и стали часто доверять ее моим заботам. Я превращалась в подобие гувернантки, что их очень устраивало, так как мне не нужно было платить жалования.

С годами я стала высокой и стройной девушкой, почти точной копией леди Вульфберн, чья красота к этомувремени начала блекнуть. Она настояла, чтобы я не носила волосы распущенными, а стягивала их узлом на затылке. Одевали меня в мрачные темные тона, которые больше подходили пожилой даме. Все же я имела грациозную осанку и спокойно-величавое выражение лица, что страшно раздражало миледи, когда ей случалось изредка заметить мое присутствие в доме.

Генриетта уже приближалась ко второму десятилетию жизни, но она по-прежнему находилась в доме отца. Мужа для нее пока в перспективе не было, в чем была виновата она сама, так как никогда не пыталась быть приятной для других или хотя бы забавной. Джентльмены, посещавшие Вульфбернхаус, сторонились ее, к тому же ее мстительность и злой нрав проявлялись и в выражении лица, и в голосе.

Мне тоже замужество не светило. Лорд Вульфберн не считал нужным обеспечить меня приданым, так как леди Вульфберн удалось его убедить, что ни один приличный джентльмен не захочет на мне жениться. А выдать меня за простолюдина значило нанести удар по их самолюбию, как-никак меня воспитали в семействе Вульфбернов.

«Не придумаю даже, кто бы мог согласиться взять ее в дом в качестве гувернантки или компаньонки», — промолвила однажды за ужином миледи. Ее слова были обращены к мужу, сидевшему на другом конце длинного дубового стола. «Ужасно досадно», — добавила она.

Она говорила так, словно я не сидела за тем же столом напротив их двоих детей, не брала ломтики жареного мяса с того же блюда, которое подносилось всем членам семьи. Но я уже привыкла к подобным выпадам и больше не переживала, не мучилась сознанием, что я чем-то хуже других, и не спрашивала себя, чем же я хуже. Я просто не переставала удивляться их душевной черствости и недостатку воспитания.

Не волновали меня и их проблемы, стремление удалить меня из дома. Меня устраивала жизнь в этом доме, и я была уверена, что меня не выбросят на улицу просто из боязни осуждения. Эти люди слишком дорожили репутацией семьи. Здесь я могла уделять много времени чтению или забавляться с Анабел. Она была очень хорошеньким и избалованным ребенком, но вовсе не зловредным, как Генриетта.

В конце концов судьбу мою решила смерть лорда Вульфберна. Вскоре после моего семнадцатого дня рождения он как-то утром не смог подняться с постели. Вызвали доктора, который объявил, что хозяин мертв. В последующие несколько недель предстояло написать уйму писем, организовать похороны, заказать молебен и не забыть о множестве других дел, которые легли на мои плечи.

Его брат, новоиспеченный лорд Вульфберн, не приехал ни на похороны, ни позднее, чтобы выразить соболезнования. Он прислал письмо в ответ на единственное послание леди Вульфберн, которое она заставила себя написать. Я принесла это письмо в ее спальню, где она, лежа в постели, предавалась горю.

В этот вечер она спустилась в столовую в своем черном траурном платье, бледнее обычного, и обвела нас торжественным взглядом. В руке она держала письмо Его Высочества. Осторожно разгладила страницу.

— Это относится ко всем нам, — сказала она, — ибо теперь содержать нас всех будет ваш дядя, так как вам… вам…

— Что он пишет? — спросила я, чувствуя, что она готова разрыдаться.

Она вспыхнула от моей грубости, но это дало ей силы продолжать:

— Анабел, Генриетта и я останемся здесь, в нашем доме. А Вы… — она сурово посмотрела в мою сторону, — Вы, милочка, переедете в Вульфбернхолл. Лорд… Тристан, лорд Вульфберн — вдовец, у него осталась маленькая дочь, которой нужна гувернантка.

Я онемела от удивления.

— Мне ничего не остается, как согласиться, — продолжала леди Вульфберн. — У меня нет выбора. Нам будет назначено скромное пособие, придется многим пожертвовать и урезать расходы.

Это было своеобразное извинение.

Но несмотря на то, что она высказывала сожаление, я понимала, что в душе она рада возможности избавиться от меня.

Глава 2

До Корнуэлла я добралась поездом с вокзала Паддингтон. Железное чудовище на колесах со скрежетом громыхало мимо полей, заросших лесом холмов, старых деревушек, извергая клубы черного дыма. Сажа набивалась в перчатки и оседала под ногтями, платье помялось, лицо потемнело от пыли. Взглянув на себя в зеркало, я удивилась необычной бледности и сосредоточенности смотревшего на меня лица.

Отложив книгу, которую я тщетно пыталась читать, я предалась мечтам об ожидавшем меня новом доме. И о новом лорде Вульфберне. Десять лет назад он показался мне старым, хотя ему не могло быть тогда двадцати. Даже сейчас он все еще мог претендовать на право называться молодым. Я надеялась, что он остался тем же обходительным джентльменом, которого я помнила.

Проезжая по Корнуэллу, мы пересекли несколько виадуков, проложенных в глубоких долинах. Проехали Линхинор, затем Лискард, наконец я быстро собрала свой багаж, боясь проехать Даблбуа, где мне предстояло выйти. Правда, опасения были излишни, так как проводник предупредил меня заранее, а вещей было совсем немного. День уже клонился к вечеру, когда мы приехали; проводник помог спустить на платформу мой саквояж, я нашла в кошельке несколько монет и поблагодарила его.

Вульфбернхолл находился в трех милях к северу, на самом краю Бодминского болота. Леди Вульфберн уведомила брата мужа о моем прибытии и просила меня встретить.

К моему разочарованию, никто не подошел ко мне, и, оглядев внимательно платформу, я убедилась, что меня никто не ждет. Часы на здании вокзала показывали лондонское время, местное отставало на целых двадцать минут, что могло вызвать путаницу. Но и через двадцать минут никто за мной не явился.

Решив добираться своими силами, я заглушила дурные предчувствия, которые начали овладевать мной, подняла не очень легкий саквояж и направилась к деревянной сторожке в конце платформы, чтобы узнать, как добраться до Вульфбернхолла.



Служащий неохотно оторвался от цифр, которые он заносил в журнал, сдвинул очки на лоб и с интересом уставился на меня.

— Что Вам нужно там, а? — спросил он с видом человека, имеющего право удовлетворить свое любопытство, раз уж ему приходится оказывать услугу.

— Я приглашена в гувернантки для дочери лорда Вульфберна, — ответила я.

— А что случилось с предыдущей?

— Не знаю. Думаю, она уволилась и уехала. Он протестующе затряс головой.

— Нет, на станции она не появлялась. Если только уехала по Бодминской дороге или через Лискард. Но это намного дальше.

Видно было, что неразумное решение этой леди, которую я ни разу не видела, вызывало его осуждение, он строго посмотрел на меня, как бы прикидывая, можно ли от меня ожидать большей сообразительности.

— А откуда Вы сами? — допытывался он, словно это решало, есть у меня голова на плечах или нет.

Не желая обижать его, я вежливо удовлетворила его любопытство. Наконец, он предложил мне сесть на скамейку и подождать его возвращения. Через пять минут он появился и сказал: «Молодой Боуден едет в ту сторону».

«Молодой Боуден» оказался седовласым старцем лет шестидесяти; спереди у него не хватало двух зубов, и он все время хрипло покашливал. В самом уголке губ он держал трубку, из которой поднималось облако дыма.

Боуден чинно восседал на повозке, держа поводья в сморщенных руках и подозрительно разглядывая меня.

— Я вас подвезу до перекрестка дорог, — сказал он. — Оттуда Вы дойдете пешком.

— А сколько придется идти? — спросила я, опасаясь, что он оставит меня одну в глухом незнакомом месте.

— Всего несколько минут.

Ответ успокоил меня, старик помог мне забраться в повозку, служащий закинул вещи и пожелал нам счастливого пути. Мы быстро оставили позади узкие улочки маленькой деревушки с норманским названием, которое местные жители произносили как «Даблбойз», и выехали на проселочную дорогу, оставляя позади разбросанные повсюду фермы с каменными изгородями. Лошадь еле плелась, видимо, уже устала, да и лет ей было не меньше, чем мне. Фермер молчал, лишь что-то хмыкая в ответ на мои редкие замечания, я же с удовольствием разглядывала проплывавшие мимо строения и высокий холм на западе, за которым начиналась равнина.

«Здесь Вам придется сойти», — сказал фермер, сумрачно взглянув в сторону болот.

Я посмотрела в направлении его взгляда: передо мной простиралось мрачное пространство, покрытое зарослями дикого вереска, мхов и болотной травы, а в конце этой дикой стихии возвышался Вульфбернхолл. Унылое и суровое здание, облицованное серым гранитом, оно возвышалось посреди безлюдной заросшей топи, словно чья-то гигантская рука нагромоздила эти камни здесь, приказав им быть чудовищным жилищем человека.

Теперь эти гигантские камни разрушались. С западной стороны под тяжестью лет башни осели, куски стен осыпались в болото. Но восточная сторона дома держалась крепко. Солидно и добротно сложенная, увенчанная рядом труб, выступавших поверх покатой крыши, она вызывающе смотрела на меня отражавшими солнечные лучи стеклянными глазницами окон и, казалось, не обещала ни тепла, ни уюта, ни, тем более, радушного приема.

Тяжело вздохнув, я спрыгнула с повозки.

— Держитесь тропинки, — посоветовал фермер, опустив на землю мой саквояж. — Скоро стемнеет. В темноте на болоте нельзя оставаться.

Что-то в его голосе насторожило меня, но он уже забрался на телегу. Затем, что-то вспомнив, он сказал:

— Когда увидите Его Светлость, передайте ему, что Молодой Боуден сказал, что еще одну овцу убили. Не забудьте.

Он еще что-то пробурчал под нос и натянул вожжи. Колеса заскрипели, телега покатилась дальше. Я смотрела ей вслед, пока не развеялись клубы пыли, гадая, что может означать эта фраза. Не найдя объяснения, стала думать о том, что ждет меня впереди.

То, что он назвал «несколькими минутами пути», должно было быть не меньше пятнадцати минут ходьбы налегке. Но с моим багажом это могло занять гораздо больше времени.

Я с трудом плелась по узкой тропинке, путаясь в широкой юбке и проваливаясь в глубокие ямы. Мышцы ныли, и несмотря на то, что я часто меняла руки, ручка саквояжа врезалась в ладони, причиняя неимоверную боль. Наткнувшись на камень, я споткнулась и чуть не подвернула ногу.

Поняв, что могу не добраться благополучно, если так будет продолжаться и дальше, я решила оставить вещи на траве у дороги и забрать их позже. Это позволило ускорить шаг, и вскоре я оказалась перед высокими воротами, за которыми начиналась усыпанная белым гравием подъездная дорожка. Я решительно направилась к белому мраморному портику, поскрипывая башмаками по разлетавшимся в стороны камням и придерживая шляпу от ветра.

Парадная дверь распахнулась, не успела я взять в руки дверной молоток. Из мрачной прихожей на меня в крайнем замешательстве смотрела служанка, она, видно, была занята стиранием пыли, и перьевая метелка так и застыла в ее руке.

Я поняла, что меня не ждали, очевидно, письмо не успело еще дойти. Служанка сделала реверанс и осведомилась, что мне угодно. Узнав, что я новая гувернантка, приехавшая по вызову лорда Вульфберна, она удивилась еще больше и от неожиданности переспросила: «Вы, мисс?»

Вопрос относился к моему возрасту, по-видимому, я показалась ей недостаточно солидной для такой работы. Она критически осмотрела мои растрепавшиеся и выбившиеся из-под шляпы волосы, заметила отсутствие багажа и необычность моего появления без провожатого. Я поняла, что нужно как-то объясниться, и сказала: «Леди Вульфберн посылала письмо, в котором уведомила Его Высочество о моем приезде сегодня. Очевидно, оно еще не получено».

Этого объяснения было достаточно, чтобы убедить ее впустить меня в дом. Она попросила подождать в прихожей на плетеном стуле, пока приведет миссис Пендавс, экономку, после чего поспешно удалилась вглубь прихожей, а я, предоставленная себе, стала разглядывать новый дом, в котором мне предстояло теперь жить.

Внутри он оказался таким же хмурым и неприглядным, как и снаружи. Окна, глубоко спрятанные в толще стен, приглушали свет, отчего в прихожей было сумрачно и неуютно. Тепло солнечных лучей не проникало в помещение через солидные стены, и внутри было прохладно. Общий невеселый колорит дополняли портреты, висевшие на стенах холла.

Меня невольно охватила дрожь, и я взглянула на длинную винтовую лестницу, ведущую на галерею второго этажа. Вдруг откуда-то сверху до меня донесся легкий шорох, и мне показалось, что на меня смотрят два больших любопытных глаза. Я вздрогнула, но постаралась успокоить себя. Призрак спустился по лестнице ниже и оказался маленькой девочкой, несомненно той самой, которой мне предстояло заняться в качестве воспитательницы.

«Почему бы тебе не спуститься ко мне и не поздороваться?» — спросила я как можно ласковее, чтобы не испугать ребенка.

Она не двигалась, но перегнулась через перила, так что я смогла разглядеть ее лицо. Это было очень хорошенькое личико, в котором поражали огромные темные глаза, светившиеся даже в темноте ясным блеском, а также прелестный маленький ротик. Ее каштановые кудряшки были схвачены большим синим бантом, а широкие рукава нарядного платья отделаны двумя рядами дорогих кружев. На вид ей можно было дать лет восемь-девять, но для этого возраста она была мала ростом, и на лице ее застыла глубокая печаль, даже, скорее, отвращение.

— Вы не призрак? — спросила она дрожащим от напряжения тонким голоском.

В этот день, наверное, мне суждено было выслушивать странные вопросы.

— Ну, конечно, не призрак, я вполне всамделишная. Почему ты решила задать мне такой вопрос?

— Вы сидели так тихо и неподвижно, что я начала сомневаться.

— Ты хочешь сказать, что приняла меня за призрак?

— Да, что-то в этом роде. Ответ меня поразил.

— А что может быть чем-то вроде призрака? Она помедлила.

— Не знаю… не могу точно сказать, но такое бывает.

— Ты в это веришь? Она кивнула.

— Да, верю. Из-за этого меня все покинули — и мама, и все гувернантки. Вы тоже уйдете, — добавила она не по-детски отрешенным и печальным голосом.

Этот жалобный голосок как ничто другое убедил меня, что я хочу остаться в этом доме.

— Если я и уйду, то не потому, что испугаюсь какого-то призрака.

— Вы считаете, что я все придумала?

Ее голос звучал еще печальнее, и я изумилась глубине ее переживаний. Может быть, что кто-то подшучивал над ней за эти страхи? Если так, нельзя было показать, что и я могу тоже сделать это. Но и поощрять ее было также неразумно, эти настроения плохо действовали на нее — это было очевидно.

— Я не верю в призраки. Или в что-то подобное. Хотя у людей иногда может возникнуть убеждение, что они видели призрак. Это случается, особенно в старых домах, где много странных звуков. Со временем люди привыкают к этим странностям и перестают их замечать.

— Папа говорит то же самое, но…

Ее облик сморщился от беспокоившей ее мысли, было видно, что она борется с желанием сказать что-то, но не решается. Наконец, она все же решилась:

— Нехорошо говорить неправду.

— Вполне согласна с тобой.

— Но папа хороший человек.

Поскольку это мнение соответствовало моему оставшемуся с детских лет представлению о лорде Вульфберне, я поспешила согласиться.

— Вот видишь, нужно папе верить, тогда бояться будет нечего.

Она не очень уверенно кивнула.

— Но…

Ее все еще не покидали сомнения. Она не могла заставить себя обвинить во лжи родного отца, но что-то настораживало ее и давало повод сомневаться в искренности родителя.

В конце коридора открылась дверь, и послышались шаги. Не легкие женские, а уверенная твердая мужская поступь. Я невольно отвела взгляд от лестницы, где стояла девочка, а когда посмотрела снова, ее уже не было.

Из темноты коридора ко мне приближался мужчина с таким воинственным видом, словно я ворвалась в этот дом с каким-то коварным замыслом. Несомненно, это был лорд Вульфберн, но он только отдаленно напоминал кумира моих детских грез. Все в нем теперь производило неприятное впечатление: неопрятные взлохмаченные волосы, неряшливая рубашка с расстегнутым воротником, с которого к тому же свисала на ниточке оторванная пуговица; небрежно завязанный шейный платок, концы которого развевались в разные стороны, когда он шел.

Однако перемены не ограничивались лишь костюмом. Красивое некогда лицо осунулось, скулы резко выступали над покрытыми щетиной впавшими щеками. Красивый рот приобрел выражение горького сарказма, которого не было раньше. Темные глаза смотрели печально.

— Так это Вы, — сказал он. — Ваш слишком поспешный приезд не дал мне возможности отклонить мое необдуманное приглашение. Я как раз писал письмо леди Вульфберн с просьбой не присылать Вас, Вы здесь не нужны.

Я вздрогнула. Он не сказал, что мои услуги не нужны, а что Я не нужна. Если бы он ударил меня, боль была бы меньше, хотя ему это было невдомек. Снова меня забирали из дома только затем, чтобы вышвырнуть за ненадобностью.

Я упрямо вскинула голову.

— Я не напрашивалась на приглашение. А приехала потому, что Вы писали, что я нужна здесь в качестве гувернантки.

Он отступил и стоял, глядя на меня высокомерно сверху вниз.

— А, узнаю этот голос. Никогда его не забывал. Такое поразительное самообладание в трудной ситуации! Как в детстве. Думаю, что узнал бы Вас из тысячи. То же упрямство, холодная независимость, пристальный взгляд.

Даже если эти слова являлись похвалой, его язвительная усмешка превратила их в издевку. Меня охватило сильное желание повернуться и уйти, но я вспомнила печальный взгляд малышки и ее предсказание моего быстрого исчезновения. Я поняла, что не могу позволить ему сбыться так быстро и покинуть несчастное создание.

— Если Вы хотели отменить приглашение, сэр, Вы могли бы потрудиться сделать это до моего приезда и не заставлять меня проделывать этот изнурительный путь.

— Какая наглость! Откуда мне было знать, что Вы так быстро свалитесь мне на голову?

— Вам написали.

— Кто? Что?

— Леди Вульфберн отослала подробное письмо, я его сама опустила в ящик две недели назад.

— Какое письмо? Я ничего не получал. О каком письме она говорит, черт возьми, миссис Пендавс? — он повернулся к невысокой женщине, скромно стоявшей несколько в стороне от него.

Мое внимание было настолько поглощено хозяином дома, что поначалу я ее даже не заметила. Она была маленького роста, почти на целую голову ниже меня. Темное платье сливалось с сумрачным светом прихожей в неясное пятно. По уложенной вокруг головы косе и цвету волос я дала бы ей лет пятьдесят, но у нее было гладкое лицо и моложавые темные внимательные глаза. Видно было, что она очень хорошая экономка.

Миссис Пендавс подтвердила, что письмо пришло неделю назад и было отдано Его Высочеству вместе с другой корреспонденцией. Несмотря на раздраженный тон хозяина, ее голос звучал спокойно.

Лорд Вульфберн усмехнулся, пожав плечами.

— Получается, что во всем виноват я. В последнее время я не уделял должного внимания переписке. Мне все надоело, а скучные письма выводят меня из равновесия. Пройдемте в кабинет и решим, что же нам с Вами делать, не оставаться же в прихожей.

Он повернулся и пошел вглубь коридора не оглядываясь. Я пошла за ним, ибо другого выхода у меня не было, хотя я еще окончательно не решила, что не вернусь в Лондон.

Дружеская улыбка миссис Пендавс, явно одобрявшей мое поведение, подбодрила меня.

Лорд Вульфберн провел меня в небольшую комнату — кабинет, казавшуюся еще меньше из-за задернутых массивных штор и неярко горевшей лампы. Его письменный стол был завален бумагами, перьями, пресс-папье. Посередине этой кучи валялась опрокинутая бутылка из-под бренди. Часть писем лежала невскрытой, другие были скомканы и находились тут же.

Послышалось рычание, две огромные овчарки с густой длинной шерстью подняли головы и оскалились на меня, но по знаку хозяина успокоились, положили головы на лапы и остались лежать у камина, продолжая внимательно наблюдать за каждым моим движением. Хотя я всегда любила собак, к этим я бы не осмелилась приблизиться.

Лорд Вульфберн скинул с дивана кипу газет и жестом предложил мне сесть. Сам он занял место в кресле за письменным столом, положив ноги прямо на бумаги. Подняв ближайшую к локтю пачку писем, он перебрал их, но не нашел того, что искал, и принялся за следующую, затем еще за одну. Из третьей кипы он вытащил конверт и вскрыл его, предварительно с любопытством изучив почерк на конверте.

— Посмотрим, что пишет дражайшая вдова. — Он пробежал глазами страницу, а потом процитировал: «Она хорошо воспитана и образована, давала уроки моей дорогой Анабел почти два года. Ей нельзя отказать в уме и интеллигентности, но полностью доверять ей я бы не советовала. Низкое происхождение не дает ей возможности хорошо устроиться в другом месте, но я бы не хотела, чтобы страдала Кларисса». Боже, жениться на такой дуре! Бедный мой брат! — воскликнул он, заметив, очевидно, как густо я покраснела. — Если бы она знала правду…

Он откинулся назад и внезапно разразился хохотом, который тут же оборвался. Он испытующе разглядывал мое залитое краской лицо.

— Что, — спросил он, — Вы одобряете эту чушь?

— Нет, не одобряю, даже решительно не согласна.

— Но Вас задела ее неделикатность, я же вижу. Забудьте, не обращайте внимания. Хорошее воспитание требует не оспаривать глупца, но Вы и не должны принимать слова этой невежи так близко к сердцу. Я легко мог бы устроить Вас у кого-нибудь из знакомых и даже не стал бы что-то скрывать.

Я не ожидала такой доброты по отношению ко мне, и это было очень приятно и вселяло надежду. Однако Тристан Вульфберн все еще был настроен отправить меня из Вульфбернхолла. Но это требовало времени.

— Ну что же, если такова Ваша воля, я согласна, — сказала я, стараясь казаться послушной. — А пока Вы будете подыскивать мне место, я буду заниматься с Вашей дочерью и обучать ее тому, что в моих силах.

— Вы очень хорошо притворяетесь, мисс Лейн. Но Вам придется уехать в Лондон завтра же и ждать там, пока я с Вами не свяжусь.

— А как же девочка? Ведь у нее нет гувернантки в данное время, не так ли?

— Совершенно верно. Но я решил больше не связываться с гувернантками, а ее воспитание поручить дочери местного священника. Мисс Уорели сможет возвращаться вечером домой, остальную часть дня о Клариссе позаботится миссис Пендавс.

— Мне показалось, что у миссис Пендавс достаточно других забот. Нельзя требовать, чтобы она выполняла одновременно несколько обязанностей.

— Почему же нельзя? — он вопросительно поднял брови. — В любом случае это не должно Вас беспокоить. Но Ваше присутствие в доме может оказаться неудобным.

— Три недели назад Вы, однако, думали иначе!

— Три недели назад я выпил слишком много бренди и был не в состоянии обдумать свое решение. Я только помнил все время маленького ребенка, который смог стойко перенести заточение в старом темном подвале и не закатил истерику, что сделало бы большинство девочек на ее месте, во всяком случае те, с которыми мне приходилось быть знакомым.

Так вот что его толкнуло на предложение! Казалось невероятным, что та короткая встреча через столько лет явилась причиной моего пребывания в этом доме. Но я была не из тех, кто упускает шанс, как бы мал он ни казался.

— Тогда что же заставило Вас изменить мнение? У Вас не было причин полагать, что я сильно изменилась с тех пор.

— Я просто понял, что Вы еще слишком молоды, Вам сейчас не больше восемнадцати. Слишком мало, чтобы подвергать Вас трудностям жизни в Вульфбернхолле и заставлять терпеть неделикатное обращение его хозяина.

— Семнадцать, — поправила я и была удостоена такого взгляда, что не решилась продолжать.

Он смотрел на меня, казалось, это длится вечность. Как всегда со мной бывало в подобных случаях, я гордо подняла голову и ответила ему вызывающим взглядом, стараясь, чтобы он понял мой упрек, который я не в силах была выразить словами. Этот безмолвный поединок стоил обоим больших усилий и нервного напряжения. Наконец, плечи его опустились, и он весь как-то обмяк в кресле.

— И все же я не рискну снова подвергать Клариссу разочарованию. Вы должны уехать, прежде чем она Вас увидит.

— Вы опять опоздали. Мы уже познакомились и даже имели беседу. Не думаю, что преувеличу факты, если заверю Вас, что Клариссе я понравилась, — добавила я, намереваясь обеспечить тылы.

Он смачно выругался, потом сообразил, что находится в обществе дамы.

— Не ждите от меня большой учтивости, мисс Лейн. С этим искусством высшего света я давно покончил.

— Если Ваши слова означают, что Вы извиняетесь за грубость, то считайте, что я Вас простила.

— Извинение… Боже Праведный! Я никогда ни перед кем не извинялся, тем более перед такой соплячкой, у которой хватило наглости уже дважды отчитать меня в моем собственном доме в течение одного часа.

— Тогда я не буду больше упрекать Вас за неучтивость, потому что понимаю, что прожив много лет в одиночестве в этой глуши, Вы усвоили привычку говорить, не подумав.

— Это уже третий выговор, — отпарировал он. — Не имеет значения, делайте, как считаете нужным, но и я буду поступать по-своему. Сейчас нужно решить, что мы будем делать дальше.

— Могу предложить только одно решение: мне нужно остаться.

Прежде, чем он успел возразить, я добавила:

— В конце концов, Вы собирались нанять меня, и я не вижу причин, которые могли бы помешать этому. Я не собираюсь убегать отсюда, ибо мне некуда бежать, если только Вы не дадите мне хорошие письменные рекомендации. Могу заверить, что леди Вульфберн не ждет моего возвращения.

Он ехидно ухмыльнулся.

— Начинаю сомневаться, что хозяин в доме — я. Вы, как я вижу, намерены остаться даже против моей воли.

— Вы угадали. Можете считать это самонадеянностью, но я твердо убеждена, что смогу принести пользу Клариссе.

— Вы уверены? В самом деле?

Он резко спустил ноги со стола и вскочил с кресла. В два прыжка подскочил ко мне и резко поднял за руку с дивана. Не обращая внимания на зарычавших собак и мой крик удивления, он подтащил меня к окну и резко откинул штору.

Далеко на север уходили Бодминские болота, однообразие неприглядной картины нарушалось лишь торчавшими кое-где из земли гранитными глыбами. Впечатление было такое, что эта земля появилась из прошлого и настоящему не принадлежала. Чужая, опасная равнина, по которой стелился густой туман, быстро приближавшийся к дому. Легкий ветерок здесь казался ураганом, свирепо раскачивавшим тростники и заросли вереска.

Лорд Вульфберн держал меня перед собой, его пальцы крепко обхватили мои плечи, делая невозможным бегство. Зажатая в этих тисках, я слышала, как тяжело он дышал, и ощущала исходивший от него запах бренди, который, наверное, был для него так же привычен, как аромат хорошего мыла для другого мужчины.

Низким угрожающим шепотом он бормотал мне в самое ухо: «А когда собаки воют в ночи и туман превращает их вой в жуткую какофонию адских звуков, напоминающих стоны мучеников, в нечто, чего Вам никогда не приходилось слышать и что можно объяснить только созданием дьявола, что Вы скажете тогда? Что Вы скажете, когда услышите, как туман заползает в дверные щели и приобретает очертания человеческого лица на оконном стекле, мисс Лейн?»

— Я задерну портьеры и подложу угля в камин, — ответила я спокойно, хотя сердце бешено колотилось, грозя вырваться из груди.

Он приблизил лицо так близко к моему, что я почти ощутила прикосновение его небритого подбородка, и зловеще проговорил:

— Ну что ж, когда-нибудь я припомню Вам эти слова.

— Вам не придется этого делать.

— Посмотрим.

Резко захохотав, он разжал пальцы и задернул шторы. Он остался стоять спиной ко мне, словно не переставая думать о картине за окном, которая, казалось, завораживала его и имела над ним странную власть. Я уже начала думать, что он забыл о моем существовании, когда он так же внезапно очнулся и сказал:

— Никогда и ни при каких обстоятельствах не выходите из дома, когда стемнеет. Я спускаю собак, они разорвут любого в клочья, кто появится возле дома в неурочный час.

Я невольно повернулась к камину, где находились эти страшные животные.

— Конечно, не выйду, обещаю Вам.

— А также не разрешаю приближаться к развалинам. Стены могут обвалиться от малейшего шороха.

— Обещаю, что не сделаю подобной глупости.

— И знайте, что время от времени я буду приглашать Вас обедать за моим столом. Мне не всегда нравится одиночество.

— Если настаиваете…

Это последнее требование удивило меня, и ответ прозвучал без особого энтузиазма. Я не могла заставить себя сделать вид, что благодарна за оказанную мне честь, так как не испытывала никакой благодарности, к тому же я не была уверена, что его общество доставит мне удовольствие. Он совсем не походил на того молодого человека, оставшегося в моих воспоминаниях.

— Ну что еще? — он вопросительно уставился на меня, словно удивлялся, почему я до сих пор не ушла. — Идите и скажите миссис Пендавс, чтобы для Вас приготовили комнату.

— Еще… еще я хотела сказать, что оставила свои вещи на дороге, в траве, недалеко от перекрестка.

Он нахмурился.

— Она даст Вам все, что нужно на первую ночь. Уже темно, в это время я не могу послать за ними. Не беспокойтесь, они будут целы.

Это нежелание послать за вещами меня неприятно удивило тоже, ведь если замок охранялся собаками, можно было с фонарем безбоязненно дойти до дороги. Но тут я вспомнила про туман. Видимо, он лучше знал местность и боялся, что слуга может сбиться с дороги и попасть в болото. Мне не хотелось бы, чтобы из-за моего багажа произошел несчастный случай.

Еще меньше желала я снова вызвать его неудовольствие своей настойчивостью. На первый день с меня вполне хватало неприятных ощущений.

Глава 3

Я отправилась на поиски экономки в странном смятении чувств, вызванном поведением лорда Вульфберна и его согласием оставить меня в доме, на что я десятью минутами раньше не смела надеяться. Душа моя никак не могла смириться с тем, что сделала жизнь из некогда галантного и любезного молодого джентльмена. Что могло вызвать столь резкую перемену?

Миссис Пендавс сидела в холле на плетеном стуле, сложив руки на коленях. Увидев меня, она поднялась, протянула мне ладони и вопросительно посмотрела в мои глаза. Затем, словно испугавшись неуместности этого жеста, опустила руки и выпрямилась.

— Вам нужна комната на ночь, — сказала она резко, как я поняла, только для того, чтобы скрыть минутный порыв. — Ее уже готовят.

— Я пробуду здесь значительно дольше одной ночи. Лорд Вульфберн согласился принять меня на место гувернантки.

Ее лицо просветлело, но, выдав себя однажды, она не хотела сделать то же самое и второй раз.

— Ваш багаж скоро прибудет? — спросила она, словно это было единственное обстоятельство, заслуживающее продолжения разговора.

Пришлось признаться, что багаж оставлен у дороги. Она взглянула в окно и кивнула.

— Лорд Вульфберн не любит, когда его люди выходят поздно вечером. Мы окружены болотами, нет необходимости рисковать. Ваши вещи будут целы до утра, я дам все, что нужно.

Ее спокойный тон убедил меня, что я видела тайну там, где ее вовсе не было. Но я все еще сомневалась, что мне не придется в дальнейшем столкнуться с другими странностями, которые могли вызвать недоумение и даже страх.

Миссис Пендавс повела меня за собой вверх по лестнице на просторную галерею, выходившую в холл. У стены стояли два удобных дивана, обитые гобеленом, с ножками из орехового дерева и высокими резными спинками. Над ними находились окна, расположенные вдоль всей стены. Они начинались на высоте в половину человеческого роста и поднимались к самому потолку.

Одна из служанок, в неярком платье, белом переднике и чепце с оборками задергивала на ночь портьеры. Она присела в реверансе и продолжила заниматься своим делом.

— Это мисс Лейн, — представила меня миссис Пендавс. — Она воспитанница лорда Вульфберна.

Я вздрогнула, услышав столь лестное представление о моем положении в семье Вульфбернов, почувствовала себя неловко, подумав, как все разочаруются, когда правда выйдет наружу. Но женщины не обратили внимание на мое замешательство.

— Мисс Лейн приехала, чтобы быть гувернанткой у мисс… у леди Клариссы, — миссис Пендавс повернулась ко мне: — Если Вам будет что-нибудь нужно, позвоните и вызовите Мэри.

Она оглядела галерею и добавила: «Что-то Вы запоздали сегодня, милочка».

— Пришлось привести в порядок комнату для молодой леди, — сказала Мэри. — Я еще не закончила, когда начало темнеть.

— Нужно было сказать, Вам бы помогли.

— Да, мэм, этого больше не повторится.

— Уж постарайтесь, пожалуйста.

Мы пересекли галерею, затем прошли в конец длинного коридора, который тянулся через все западное крыло. Тафтовая юбка миссис Пендавс издавала приятное шуршание, а звук шагов заглушался длинным мягким ковром, покрывавшим дубовый пол.

Мы прошли несколько дверей, все они были плотно закрыты, вид у них был крайне недоступный, но экономка посвятила меня в назначение каждой двери. Первая вела в детскую, которая в данный момент пустовала. Следующая — в комнату Клариссы. Если девочка и находилась там, то не выглянула посмотреть, кто идет. Далее шла комната для занятий, но мы прошли мимо , не останавливаясь. В конце коридора миссис Пендавс распахнула дверь и ввела меня в мои апартаменты.

Войдя внутрь, я едва сдержала возглас изумления. Я ожидала, что это будут скромно меблированные комнаты, рассчитанные на то, чтобы предоставлять только самые необходимые удобства часто сменявшимся гувернанткам. Но, по-видимому, не очень давно, несколько лет назад, кто-то их переделал.

Кровать представляла собой грандиозное сооружение с массивным резным изголовьем, инкрустированным замысловатым позолоченным узором. Розовый парчовый балдахин, отделанный широкой оборкой, поднимался до самого потолка. Прикроватный занавес из того же материала был раздвинут, открывая взору огромные взбитые подушки и роскошное атласное одеяло.

У стены стоял платяной шкаф из красного дерева и трельяж, в дальнем конце комнаты красовался отделанный мрамором умывальник. В камине весело горел огонь, а через приоткрытую внутреннюю дверь была видна гостиная. Она выглядела не менее шикарно, судя по изысканным тонам и изящному письменному столу в стиле провинциальной Франции, который можно будет рассмотреть из спальни.

— Должно быть, произошла ошибка, — сказала я, почти испугавшись роскоши помещения, где мне предстояло жить. — Не может быть, чтобы лорд Вульфберн предоставил эти покои для меня.

— Это комнаты гувернантки Клариссы, — ответила миссис Пендавс. — В этом доме нет других свободных комнат, кроме детской, но это Вас вряд ли устроит. Кроме того, Вы не просто гувернантка, а воспитанница лорда Вульфберна, член семьи.

Меня бросило в дрожь.

— Боюсь, Вы преувеличиваете мою значимость. Леди Вульфберн взяла меня к себе лишь из каприза.

Слова «из жалости» было трудно произнести, да и она в самом деле сделала это исключительно в своих собственных целях.

— У нас нет общей крови, мои предки занимали гораздо более низкое положение.

Миссис Пендавс изучающе посмотрела на меня своими темными глазами, но, как я ни старалась, я не смогла уловить в них даже и тени того подозрения, которое ожидала увидеть. Решив поставить все точки над i, я продолжала:

— Не думаю, что лорд Вульфберн считает меня своей воспитанницей, скорее, частью обузы, которая свалилась на него после смерти брата.

— Чепуха! — она улыбнулась. — Он сам сказал мне, что Вы его воспитанница. Моя дорогая, стоит ли так волноваться из-за двух маленьких комнатушек, если даже комнаты для гостей вот уже сорок лет стоят без употребления.

— Без употребления?

— Никто не посещает Вульфбернхолл. Покойный отец лорда не любил гостей, да и сам он… У него не много друзей в Корнуэлле.

— Он очень изменился. Я видела его в молодости, это был совсем другой человек.

Подозревая, что перемена могла объясняться ранней смертью матери Клариссы, я добавила:

— Наверное, он очень тяжело переживает смерть жены?

— Да, это был тяжелый удар для всех нас. Если я и надеялась побеседовать подольше, то меня ожидало разочарование. Лицо миссис Пендавс вдруг приняло непроницаемое выражение, и дальнейшие вопросы были неуместны.

Вскоре она извинилась и вышла, предоставив мне любоваться моими новыми комнатами. Окна были зашторены, я раздвинула портьеры и глянула за окно, в темноту. Туман уже дополз до дома, заволок стекла, было невозможно разобрать очертания местности. В дверь тихо постучали, вошла Мэри, неся стопку мягких полотенец и множество каких-то мелких вещей, держа их на вытянутых руках. Взгляд ее упал на окно, она вдруг побледнела и, бросив вещи на постель, поспешила задернуть портьеры.

— Что-нибудь случилось? — спросила я в полном замешательстве.

— Сырость проникает в дом, а здоровье леди Клариссы не очень крепкое, — она кивнула в сторону кровати: — Миссис Пендавс велела доставить Вам полотенце и ночную рубашку. Что-нибудь еще нужно?

Я подошла к кровати. Кроме полотенец и ночного белья там была рубашка, вязаные тапочки, домашняя фланелевая кофта, отделанная кружевом. Все было выстирано и выглажено и сделано из добротной ткани. Если это были вещи Мэри, то она принесла самые лучшие. Принадлежать покойной хозяйке дома они не могли, для леди были недостаточно хороши. Я подумала, что уж не миссис Пендавс ли нужно благодарить, но, развернув одежду, решила, что она принадлежала более крупной женщине, намного выше и полнее меня.

— Отлично, спасибо, Мэри, — поблагодарила я девушку. — С удовольствием помоюсь и сниму пыльную одежду.

Довольная, она удалилась, предоставив мне заниматься своим туалетом, но еще дважды возвращалась в течение вечера — сначала принесла на подносе ужин, затем забрала поднос с посудой. Сразу же после ужина я забралась в постель, глаза слипались, очень хотелось спать. Натянув поплотнее одеяло, я с наслаждением погрузилась в мягкое тепло и закрыла глаза.

Тут же пришлось их открыть.

Я совсем забыла передать сообщение Молодого Боудена.

Искать хозяина было уже поздно. Я решила, что раз овца все равно мертва, дело может подождать и до утра, ей уже ничего не повредит. Приняв решение, я заснула и проснулась только утром, разбуженная стуком Мэри. Что мне снилось, я не помнила, но тревожное чувство не покидало меня.

Мэри поставила на стол поднос с завтраком. Ее добрая улыбка вернула ощущение покоя.

— Хорошо спали?

Она напряженно ждала ответа. Я кивнула:

— Да, крепко спала всю ночь. Одеяло такое теплое, что не нужно зажигать камин.

Мой ответ ее вполне устроил, и она принялась за ежедневные обязанности: отдернула портьеры, в комнату ворвались солнечные лучи. Они прогнали тени, и я полностью очнулась ото сна. Встала с постели, натянула кофту и теплые тапочки, которые мне были велики, подошла к окну.

До самого горизонта на север уходили болота. Смотреть на них было интересно и страшно одновременно. В этом пейзаже была странная притягательная сила, но эта сила была не добрая.

Со стороны задней части Холла виднелись развалины. Я поймала себя на том, что внимательно их изучаю. Они не примыкали непосредственно к более поздней постройке, но находились от дома на некотором расстоянии с восточной стороны. То, что осталось от наружных стен, было покрыто мхом.

От некогда величественного замка теперь остались в более или менее приличном состоянии лишь центральный зал и серая башня, напоминавшая скалу. Над обломками крыши вились грачи и кроншнепы, трепеща черными крыльями. Там, в развалинах, они строили гнезда, скрывая их в расселинах или на поверхности камней.

Мысль о завтраке отвлекла меня от дальнейших наблюдений. Умывшись, я занялась едой, надеясь, что мои вещи в скором времени будут доставлены. Мэри появилась снова — принесла коричневое шерстяное платье, которое вполне соответствовало моему положению в доме, хотя и было с чужого плеча.

— Дейви поедет за Вашими вещами, но телега не совсем в порядке — нужно заменить колесо, — сказала она. — Миссис Пендавс говорит, что сегодня можете надеть это.

Я с радостью приняла то, что мне предлагали. Платье, совсем незамысловатое, принадлежало, по всей видимости, той же особе, чью ночную рубашку мне одолжили на ночь. Оно было немного длинно мне и скроено на более крупную женщину. Как и ночное белье, оно было сшито хорошо, но манжеты уже подверглись перелицовке. Швы были искусно заделаны, я бы так не смогла.

Стараясь угадать, кому обязана этой одеждой, я оделась, заплела косу и уложила ее узлом на затылке, как обычно. Когда пришла миссис Пендавс, она застала вполне приличного вида скромную молодую даму, готовую для официального представления своей ученице.

Классная комната оказалась необычайно унылой и неприветливой. Единственным ярким пятном среди этой сырости была сама Кларисса. На ней было муслиновое платье, отделанное фиолетовой атласной лентой; ткань пастельного тона только подчеркивала ее хрупкость и оттеняла неестественно большие глаза.

При нашем появлении девочка спрыгнула со стула и сделала реверанс. Миссис Пендавс одобрительно кивнула, глядя на ребенка со странным выражением, которое я истолковала как смесь нежности и глубокой жалости. Заметив, что я за ней наблюдаю, она придала лицу обычную непроницаемость. За этой маской сдержанной вежливости, очевидно, скрывалось множество тайн.

Экономка представила нас друг другу, хотя я настаивала, чтобы девочка называла меня по имени. Мне казалось, что подруга ей нужна больше, чем гувернантка, и я намеревалась разрушить обычные барьеры формальности, которые возникали между учителем и учеником.

Убедившись, что мы неплохо ладим, миссис Пендавс удалилась. Вид Клариссы меня беспокоил: под глазами появились темные круги, а лицо казалось при солнечном свете еще бледнее, чем при вчерашнем тусклом освещении лестницы.

— Ты плохо спала ночью? — спросила я. Мысль, что маленький ребенок может не спать, не давала мне покоя.

Она посмотрела на меня странным отсутствующим взглядом, не по-детски печальным.

— Я всегда плохо сплю, — ответила она. — Как мама. Она тоже плохо спала до того, как умерла.

По ее тону я поняла, что она уверена в том, что и ее постигнет та же участь.

— Существует много причин, почему можно не спать, — сказала я со всей твердостью, на какую была способна. — Особенно если мало двигаться и редко выходить на свежий воздух. Это может плохо повлиять на сон. И нельзя перед тем, как ложишься в кровать, много есть. Твою кузину Анабел часто преследовали кошмары по ночам, потому что она ела много сладостей. Но никто никогда не считал ее нервным ребенком.

Она подарила мне благодарный взгляд.

— Я рада, что Вы не послушались папа и не позволили отослать Вас назад, — сказала она тихо.

— А почему ты думаешь, что он пытался отослать меня?

— У меня было так много гувернанток, что теперь каждый раз, когда очередная уезжает, он все больше переживает. Они все уезжают. Я знала, что он скоро перестанет искать для меня воспитательниц. Мне казалось, что после мисс Осборн никого не возьмут, я видела это по его лицу. Но Вы как-то смогли его убедить. Значит, последней будете Вы.

Она подняла ко мне грустное личико.

— Я рада, что Вы остались со мной, Джессами. Вы будете самой любимой из всех них.

— Вот и отлично, — ответила я, — потому что я собираюсь жить здесь много лет.

Она вежливо кивнула, но промолчала.

— Что, если сегодня мы не будем заниматься уроками? — предложила я. — Мы можем посвятить этот день тому, чтобы лучше узнать друг друга. Ты не против, если я спрошу тебя кое о чем?

Она согласилась.

— Прекрасно, а ты можешь расспросить меня обо всем, что тебя интересует.

Кларисса радостно улыбнулась.

— Мисс Осборн любила говорить только об уроках. Скажите, почему Вы надели ее платье? У Вас нет своих?

Наконец-то я узнала, кому принадлежала одолженная мне одежда, но я не сразу нашла, что мне ответить.

— Миссис Пендавс дала мне его только на сегодня, потому что мой чемодан еще не доставлен, — промолвила я наконец. — Но я и не подозревала, что оно принадлежит моей предшественнице.

— Значит, у Вас есть собственные платья? — сказала она серьезно. — А то я собиралась попросить папа, чтобы он купил Вам несколько, он мне никогда не отказывает.

Я почувствовала, что краснею.

— Конечно, у меня есть платья. Но все равно я благодарна тебе за твое доброе предложение.

Она махнула рукой, давая понять, что благодарить не нужно.

— Папа любит покупать мне материал для платьев. Ему нравится доставлять мне удовольствие и видеть, как я улыбаюсь.

— Не сомневаюсь, что он тебя очень любит. Но не нужно просить, чтобы то же самое он делал для меня. У меня есть все, что нужно.

Однако мне показалось, что я ее не убедила.

— Мисс Осборн была бедна, у нее было совсем мало платьев.

— Тогда меня удивляет, почему она не взяла это платье с собой, оно хорошо сделано и может прослужить еще несколько лет.

Кларисса широко раскрыла глаза.

— Она оставила все вещи. Однажды утром она не пришла в классную комнату. Я пошла посмотреть, не заболела ли она, но ее комната оказалась пустой. Папа был ужасно раздосадован. Миссис Пендавс говорила, что ни одна уважающая себя леди так бы не поступила, что это просто скандал и хорошо, что она не успела причинить мне большего вреда.

Тут девочка нахмурилась.

— Однако неделей раньше миссис Пендавс говорила, что мисс Осборн очень серьезная дама и лучше образована, чем предыдущие гувернантки. Впрочем, я абсолютно уверена, что Вас она считает тоже серьезной, — добавила она быстро, чтобы не показаться невежливой.

Я ответила ей благодарной улыбкой, хотя странное поведение мисс Осборн не выходило у меня из головы.

— Кто-нибудь видел, как она ушла?

— Нет. Последней ее видела Мэри, когда забирала поднос после ужина. А что Вы думаете об этом исчезновении?

— Считаю, что она поступила неразумно, не поставив в известность лорда Вульфберна.

— Наверное, она боялась его. Все гувернантки в его присутствии начинали заикаться, а некоторые бросались в слезы, когда миссис Пендавс сообщила, что папа хочет с ними поговорить.

Мне был вполне понятен страх, который испытывали те девушки. Лорд Вульфберн одним своим диким хохотом мог лишить рассудка кого угодно, даже бывалого мужчину. А уж молодая леди и подавно могла растеряться в его присутствии.

— Боюсь, мы никогда не узнаем, почему она уехала. Но это и в самом деле весьма любопытно.

Довольная, что эта тема исчерпана, Кларисса вытащила из стола златокудрую куклу.

— Это Матильда, — представила она. — Вы будете обучать ее вместе со мной, ведь ей будет неприятно, если я буду знать больше, чем она. Матильда боится, что я тогда брошу ее и найду другую подружку, хотя я обещала ей никогда этого не делать.

Я улыбнулась. С чувством вины вспомнила Мег.

— Матильде повезло, что у нее такая заботливая хозяйка. Конечно, пусть она тоже занимается вместе с тобой, спроси, хочет ли она присоединиться к тебе, пусть шепнет на ушко.

— Она говорит, что очень хочет.

Я поняла, что нашла правильный тон. Результат не замедлил сказаться. Щечки Клариссы порозовели, напряжение исчезло. Она на глазах расцвела и превратилась в необычайно хорошенького ребенка. Только взгляд все еще выдавал затаившееся где-то в глубине ее маленького существа беспокойство. Оставшуюся часть утра я пыталась выяснить, как далеко она продвинулась в знаниях. Кларисса обладала хорошими способностями, читала так же свободно, как говорила, ее наставницы не теряли времени даром и преуспели в обучении ее французскому языку, рукоделию, искусству и музыке. Но знания математики оставляли желать лучшего, то же положение было и с географией. Историю она знала поразительно хорошо для своего возраста.

— Мисс Осборн любила историю, — объяснила она. — Ее отец был археологом, она ездила с ним в экспедиции и вела дневники отца до самой его смерти.

Поэтому она и приехала в Корнуэлл. Ее привлекли наши скалы, дикие ульи, и она страшно переживала, что папа запретил ей исследовать наши развалины.

— Этот замок очень старый? — спросила я, чувствуя, что и мое воображение странным образом будоражат эти руины.

Она кивнула, гордая тем, что тоже может меня кое в чем просветить.

— Он был построен в тринадцатом веке Эдмундом Вульфберном, — словно процитировала она чьи-то слова. — Холл — дом, где мы живем, построен сравнительно недавно, в конце шестнадцатого века. Его реставрировали и переделывали несколько раз, чтобы придать ему более современный и респектабельный вид, так что он вряд ли представляет интерес для историка.

Ее интонации несомненно повторяли интонации того взрослого человека, который сообщил ей эти сведения. Я подумала, что это наверняка была мисс Осборн. Она, по-видимому, говорила именно таким авторитетным тоном, считая себя большим знатоком истории и не делая исключения даже для ребенка.

Кларисса хитро улыбнулась, заметив, что я внимательно ее слушаю, и снова стала просто ребенком.

— Мисс Осборн не скрывала, что разочарована в Холле. Но в развалинах старого замка есть подземелье и комната без пола, и она очень хотела осмотреть эти помещения.

— Без пола? Для чего строить комнаты без пола?

— О, на это была серьезная причина, правда.

В сильном волнении она взяла меня за руку и потянула к окну, пальцем указывая на башню.

— Там находятся спальни. Но одна комната соединена с глубокой ямой. В нее мои предки помещали врагов, от которых хотели избавиться. Они приглашали своих недругов на пир, напаивали их, затем, когда те уже ничего не соображали, провожали их вверх по лестнице до двери и открывали ее. Стоило гостю переступить порог, и он летел вниз, где его ждала смерть.

— Не очень-то гостеприимно. Она хихикнула.

— Мисс Осборн говорила, что мои предки были страшными людьми. Но мы на них совсем не похожи.

— Конечно, нет, — заверила я ее, хотя в глубине души усомнилась, вспомнив Генриетту.

— А папа? Он ведь не такой, как они?

— Конечно, не такой, — поспешила я ее успокоить, поняв, что она обратила внимание на мой несколько сдержанный ответ.

— Он ведь красивый, правда?

— Очень красивый, — сказала я, пытаясь загладить вину.

Кларисса успокоилась, мы переменили тему беседы. Утро промелькнуло так незаметно, что мы удивились, когда Мэри вошла, неся поднос с ленчем. Так как мы ели второй завтрак вместе с Клариссой, я старалась следить, чтобы девочка соблюдала хорошие манеры. В основном ее не в чем было упрекнуть. Единственное, над чем нужно было еще немного поработать, это ее манера разговаривать прежде, чем она проглотит пищу.

После ленча я послала Клариссу в ее спальню вымыть лицо и руки, а сама удалилась в свою, чтобы сделать то же самое.

Ящики комода благоухали лавандой, пыль была тщательно стерта. Открыв дверцу платяного шкафа, я обнаружила, что мои вещи все были безупречно отглажены, разложены и развешаны по своим местам.

Среди остальной одежды выделялись черные траурные платья. Леди Вульфберн заказала для меня целых три… Одно было сделано из бумазеи, другое — из шерстяного твида, третье — из тафты. Все они не отличались изяществом, но выглядели несомненно очень пристойно.

В нижнем отделении шкафа я надеялась увидеть свой чемодан, но его там не было.

Проходя по галерее в классную комнату, я встретила Мэри, поблагодарила ее за вещи и спросила, куда она положила чемодан. Она смущенно опустила глаза, стала нервно теребить метелку для пыли, потом пробормотала:

— Миссис Пендавс… она сказала… он Вам не нужен и велела отнести на чердак.

— Вот и хорошо, мне он действительно не нужен, — успокоила я девушку, втайне удивившись ее замешательству.

Мэри поспешила удалиться, и это еще раз подтвердило мое подозрение, что здесь что-то не так.

Вопреки моим ожиданиям, Клариссы в классе не было. Вместо нее меня ожидал сам лорд Вульфберн, торжественно возвышаясь у окна. Я заметила, что он напряженно вглядывается в развалины, однако, услышав мои шаги, он плавно сбросил колдовские чары, резко повернулся и сделал несколько шагов мне навстречу.

В лице его уже не было того неистового выражения, которое так неприятно поразило меня накануне, но в глазах все еще поблескивали дьявольские огоньки, а губы при виде меня сложились в сардоническую ухмылку. Он был в той же одежде, что и вчера, волосы висели в беспорядке, хотя было видно, что он пытался как-то причесать их. И все же от его властной осанки, от всей его фигуры исходила такая притягательная сила, которая делала недостатки костюма несущественными.

— Ну как, довольны ученицей? — спросил он, не поздоровавшись и не обратившись ко мне по имени.

— Вполне. Она интеллигентна, воспитана, а в ее образовании совсем мало пробелов.

— Значит можно надеяться, что Ваши новые обязанности не покажутся Вам слишком обременительными…

— Совсем не обременительными.

— …или неприятными?

— Напротив, Кларисса очень милый ребенок.

Он кивнул. Мое мнение подтвердило его собственное.

— А как Вы находите Вульфбернхолл? Вам нравятся Ваши комнаты?

— Я потрясена их роскошью и удобством. Он передернул плечами.

— Благодарите миссис Пендавс. Эти вопросы находятся в ее ведении, так что и порицание, и благодарность обращайте к ней.

— Я уже выразила ей искреннюю признательность. Но у меня есть дело к Вам. Миссис Пендавс самым решительным образом пытается сделать меня членом вашей семьи. Полагаю, здесь какое-то недоразумение, она, может быть, неправильно Вас поняла или…

— А кем прикажете Вас считать? — спросил он резко, даже слегка обиженно.

Я почувствовала, что внутри все замирает от страха. Меньше всего хотелось снова пережить его гнев.

— Я просто гувернантка Вашей дочери, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и не выдавал моего волнения. — Больше ничто нас не связывает: ни кровные узы, ни что-либо другое.

Я смотрела на него в упор, стараясь понять, уж не полагает ли он, что его брат меня официально удочерил. К моему удивлению, он довольно грубо хмыкнул:

— Если бы Вы были родной дочерью брата, то вряд ли появились бы в этом доме, хотя это наше родовое гнездо.

Проведя тыльной стороной ладони по небритой щеке, он добавил:

— А также я не испытывал бы к Вам ни милейшего уважения. Брат был большим себялюбцем и передал свой эгоизм жене и дочерям. Вам чертовски повезло, что Вы сумели избежать подобной участи.

Последнюю фразу он произнес очень мягко, тихим голосом, что придало какой-то важный смысл и особую интимность его словам. Словно он надеялся, что недостаток расположения ко мне его родных может оказать добрую услугу и лично ему.

Я насторожилась:

— Если бы я была родной дочерью, я бы с Вами не согласилась.

Однако теперь мне стала понятнее причина его не слишком доброго отношения к вдове брата.

— Поэтому Вы…

Я осеклась, осознав неделикатность вопроса, который собиралась задать.

— Вы хотели спросить что-то?

— Извините. Я сказала, не подумав. Мой вопрос Вам покажется грубым и неуместным. Я не имею права задавать подобные вопросы.

— Вот как? — горькая складка губ уступила место самонадеянной улыбочке, способной разбить сердца всех женщин от Корнуэлла до Шотландии. — Это меня заинтриговало. Вам придется закончить фразу, раз уж начали. Я жду.

Его повелительный тон и выжидательная поза поколебала мое намерение не продолжать.

— Я просто хотела спросить, не явилось ли это Ваше нерасположение к семье брата причиной того, что Вы урезали содержание леди Вульфберн.

— Кто, черт возьми, сказал Вам эту чушь?

— Она сама. Этим она объяснила необходимость удалить меня из дома.

— Просто чепуха. Я дал согласие оплачивать все ее расходы и выделил ей на личные нужды столько же, сколько она получала от мужа.

От удивления я невольно вскрикнула. Он нахмурился.

— Вы, должно быть, предпочли бы оставаться в полном неведении? А я думаю иначе. Только дураки боятся правды и требуют от других, чтобы неприятные вещи от них скрывали. Если хотите остаться здесь, то я ожидаю от Вас той же силы духа, которую замечал раньше.

— Постараюсь не разочаровать Вас, — только и смогла я произнести.

— Уж пожалуйста, сделайте милость.

Если он и собирался сказать что-то еще, то его прервало появление дочери. Она вбежала в комнату такая веселая и оживленная, какой я ее еще не видела, и, увидев отца, воскликнула, не скрывая восторга:

— Папа, ты хочешь посмотреть, как я занимаюсь? Но он был несколько раздосадован, что его прервали.

— Не собираюсь, — бросил он резко, но тут же улыбнулся, чтобы смягчить впечатление от отказа. — Не могу навязывать свое общество двум очаровательным леди, — добавил он, бросив на меня быстрый взгляд.

Я поспешила отвести глаза.

— Но, папа, останься, я хочу, чтобы ты остался, — настаивала Кларисса. — Джессами считает, что ты красивый и добрый.

Лорд Вульфберн вопросительно поднял брови. Я почувствовала, что краснею.

— И когда же она успела сделать это признание? — спросил он, забавляясь моим смущением.

— Это Кларисса выразила такое мнение, а я не имела причин его оспаривать, — пробормотала я.

Он молча разглядывал меня несколько долгих секунд, и это заставило меня покраснеть еще больше. Наконец, сжалившись, он сказал:

— Если бы Вы ей возразили, то Вам не пришлось бы сейчас краснеть.

— Но пришлось бы расплачиваться как-нибудь еще.

— Так ты останешься, папа? — настаивала девочка.

Он отрицательно покачал головой.

— Я уже покончил с уроками, по крайней мере с теми, что преподаются в классе. С меня довольно.

— А что, бывают еще какие-нибудь?

— Скоро увидите.

Наклонившись, он поцеловал дочь. Кларисса обвила его шею руками и прижалась к нему, все еще пытаясь удержать и не дать уйти. А я была потрясена силой ее любви к отцу.

Он осторожно высвободился из ее рук и выпрямился. Вдруг я вспомнила о поручении.

— Молодой Боуден просил передать, что на болоте нашли еще одну забитую овцу.

Лорд Вульфберн вздрогнул, лицо его сразу осунулось. Заметив испуганный взгляд Клариссы, он заставил себя улыбнуться.

— Это одна из причин, почему брат предпочитал жить в Лондоне. Управлять этим поместьем очень непросто. Силы, которые приходится тратить, стоят много больше титула и получаемого дохода. Хотя, должен Вам сказать, что теперь, когда я стал хозяином имения, мне уже не хочется с ним расставаться.

Довольный своими словами, он вышел.

Я подождала, пока шаги его затихли, и подошла к окну. Остановилась точно на том же месте, где стоял он, посмотрел туда же, куда смотрел он, пытаясь понять, что же его так завораживало.

Но ничего особенного не увидела.

Ничего, кроме развалин.

Глава 4

Мягкое прикосновение детской руки вернуло меня к моим обязанностям.

— С вами все в порядке, мисс? — спросила она, глядя на меня широко раскрытыми темными глазами.

— Все отлично, — ответила я бодро. — А разве мы не договорились, что ты будешь называть меня Джессами?

Она улыбнулась и снова повеселела.

— Как-то непривычно называть гувернантку просто по имени, — призналась она, сжав мою руку. — Постараюсь так и делать, но не могу обещать, что всегда буду об этом помнить, могу и забыть.

— Скоро привыкнешь, и это будет получаться само собой. Кроме того, у тебя есть право называть меня по имени, ведь мы члены одной семьи. С другими гувернантками такого не было.

Вскоре я поняла, что, настояв на обращении по имени, я сделала верный ход: это установило между нами доверие, которое в ином случае пришлось бы завоевывать очень долго. Таково было мое первое большое достижение.

— Не кажется ли тебе, что на сегодня мы уже достаточно поработали? — добавила я.

В ответ она подбежала к стулу, где восседала Матильда, глядя в пространство синими, как небо, глазами. Кларисса что-то прошептала кукле на ушко. Я сдержала улыбку, чтобы она не подумала, что я над ней смеюсь.

Проконсультировавшись с куклой, девочка радостно сказала:

— Да. Я знаю, что нельзя быть праздной, но Матильда говорит, что сегодня можно, ведь мы первый день вместе.

— Я думаю точно так же. А не сказала она тебе, что если работает тело, то работает и ум? Сдается мне, что прогулка по саду принесет пользу нам обеим.

— Обеим? — у нее задрожали губы, она готова была разрыдаться. — Но Матильда не захочет оставаться здесь одна! Ее… ее так легко можно испугать, она боится быть одна!

— Разве я сказала обеим? Я имела в виду всем нам. Разумеется, мы возьмем Матильду с собой.

Эта поправка была встречена широкой улыбкой повеселевшей Клариссы.

День был теплый. Утренний туман расселся, облака, гонимые ветром, уплыли к северу, над болотами и замком простиралось голубое безоблачное небо. Но, зная о слабом здоровье Клариссы, я настояла, чтобы она надела теплую кофту и ботинки.

Гуляя по саду, она крепко прижимала к себе одной рукой куклу, а другой ручку доверчиво вложила в мою ладонь. Так втроем прогуливались мы по центральной аллее. Слева, перед наружной стеной Холла, росли живописные кусты роз, оживляя серый однообразный пейзаж. Справа были расположены лужайки с прямоугольными цветочными клумбами, где пышным цветом в изобилии росли рододендроны, камелии и китайская магнолия.

После серых улиц Лондона и его закопченных зданий яркие краски сада очаровывали и манили меня, но Кларисса не давала задержаться около клумбы, она настойчиво тянула меня вперед. Постепенно поднялся ветер, он свистел по болотной равнине, налетал на нас порывами, закручивал вокруг ног мою длинную юбку, подгоняя вперед к той цели, которую избрала Кларисса.

Мы зашли за угол дома и оказались перед развалинами, которые я только что разглядывала из окна классной комнаты.

— Вот здесь когда-то жили Вульфберны, — сказала она.

Из моих комнат руины старого замка казались не столь впечатляющими. Здесь, вблизи, они представляли совсем иное зрелище. Массивное каменное строение возвышалось на вершине небольшого холма и когда-то, видимо, поражало своим величием. С западной стороны часть замка не подверглась разрушительному воздействию времени, даже центральная часть дома с провалившейся крышей снизу казалась совершенно неповрежденной и пригодной для обитания, хотя мне было известно, что это не так.

— Очень страшное место, — сказала я, крепко держа Клариссу за руку и пытаясь удержать ее, так как она хотела подойти ближе к развалинам.

— Дальше идти нельзя, это опасно, я обещала твоему папа.

Она вздохнула:

— Мисс Осборн тоже не разрешала. Я думала, Вы не будете похожи на нее.

— В чем-то я должна быть похожа, — сказала я и удивилась, как мало нужно, чтобы поколебать доверие ребенка. Видимо, в дальнейшем мне предстояло еще не раз быть причиной ее разочарования. — Думаю, что папа не хотел бы, чтобы ты подвергалась опасности, на чьем бы попечении ни находилась — мисс Осборн или моем.

Она довольно легко согласилась с моими доводами, но не отрывала взгляда от руин.

— Мисс Осборн ты тоже приводила сюда? И уговаривала ее зайти внутрь?

Кларисса энергично затрясла кудряшками:

— Она сама выбирала это место для прогулок, но внутрь никогда не заходила. Вам не кажется, что это просто глупо — все время приходить сюда, а потом вдруг останавливаться?

— Возможно. Но и нам нельзя заходить за эти наружные стены. Камни могут внезапно обвалиться, когда мы будем внутри замка. Ты же не хочешь, чтобы Матильда пострадала от твоего легкомыслия?

— Конечно, не хочу, — она с нежностью посмотрела на куклу и крепче прижала ее к себе. — Но если бы мы были очень осторожны…

Внутри послышался шум крыльев, и из обломков вылетела стая грачей, беспокойно устремившись вверх. Их было штук двадцать, если не больше, они издавали громкие тревожные крики, а их черные крылья казались зловещим предзнаменованием на фоне ясного неба. Поднявшись ввысь, они стали кружить над камнями сплошной черной тучей.

— Что могло их вспугнуть? — спросила я.

В ту же минуту я получила ответ на вопрос. Из глубины развалин появился человек, жмурившийся от яркого света. По редеющим волосам и начинающим седеть бакенбардам ему можно было дать около сорока. Осанка не выдавала в нем джентльмена, он был без пиджака и головного убора, хотя одежда его была вполне приличной: темные брюки, жилет. Рукава рубашки, закатанные до локтей, открывали сильные волосатые руки; на плече он нес вилы. Их острые зубцы сверкнули на солнце. Я притянула Клариссу ближе к себе.

— Может, сбегаешь за папа? — посоветовала я, с трудом удерживая себя от бегства.

Она подняла ко мне лицо, в нем не было страха.

— Это всего-навсего Уилкинс, наш управляющий. Уилкинс повернулся на звук наших шагов, прикрыв от солнца глаза рукой, и начал пристально нас разглядывать. Мне не нравилось быть объектом столь откровенного изучения, поэтому я тоже уставилась на него. Мы находились как раз на его пути, стоя на дороге в тени, падавшей от Холла.

— Добрый день, — поздоровалась я вежливо.

Он сжал губы и ответил коротким кивком, который можно было принять за прощание, а не за приветствие. Я крепче сжала руку Клариссы, но с дороги не сошла.

— Вовсе не обязательно быть невежливым, — сказала я твердо.

Кларисса дернула меня за руку.

— Он не умеет говорить, — прошептала она, поймав мой взгляд.

От стыда я не знала, куда деться.

— Пожалуйста, извините, я не знала, — пробормотала я.

С тем же успехом я могла бы вовсе не извиняться. Он сделал знак рукой, чтобы мы посторонились. Вилы угрожающе поблескивали на его плече.

Его глаза вблизи неприятно поразили меня: водянисто-голубые, почти бесцветные, к тому же он постоянно щурился. Видно было, что ему трудно различать предметы в ярком свете, поэтому он и не смог разглядеть нас сразу. Но когда я подумала, что он был внутри развалин, я сразу взяла себя в руки.

Крепко держа Клариссу за плечи, я хотела отвести ее в сторону, но он не понял и зло посмотрел на меня. Часто моргая, скинул вилы с плеча и направил острие в нашу сторону.

— Что Вы себе позволяете? — повысила я голос. — Опустите вилы и дайте нам пройти.

Вместо этого он угрожающе сделал шаг в нашу сторону и поднес вилы чуть ли ни к моему лицу. Я вскрикнула и отпрянула назад, увлекая за собой ребенка. Уилкинс сделал еще шаг к нам. Так он наступал, пока наши пятки не коснулись газона. И только очистив дорогу, он издал странный гортанный звук и перестал нас преследовать. Я с облегчением наблюдала, как он удаляется к дому.

Может быть, он подумал, что мы хотели войти в развалины замка? Если и так, то действовал он весьма странным методом.

— Какой неприятный человек, — заметила я, когда он вошел в Холл. — Зачем твой папа держит его в доме?

Она пожала плечами, но тут же снова повернулась к руинам. Я подумала, что за жизнь была у этой малышки, если она способна спокойно воспринимать грубое отношение слуги?

До конца прогулки этот вопрос не давал мне покоя. В остальном все прошло без помех, если не считать ветра и крика птиц. Звук ветра напоминал резкие немелодичные голоса старух, собравшихся посплетничать о ближних. В этом звуке что-то завораживало и убаюкивало, я погрузилась в полудрему, из которой меня вывел голос Клариссы. Колдовство разрушилось.

— Как Вы думаете, это больно?

— Что больно?

— Когда не можешь говорить?

— Такие люди называются немыми, — объяснила я. — Уилкинс немой. Но я не думаю, что он страдает физически от этого. Боли это причинять не должно. Что-нибудь другое — возможно.

— Что же тогда?

Мне вдруг вспомнилось, как много раз мне приходилось сидеть на диване в гостиной, с завистью наблюдая, как Генриетта и Анабел болтают с родителями.

— Боль может причинить сознание, что ты не в состоянии высказать то, что чувствуешь или думаешь.

Кларисса кивнула, согласившись, и закусила нижнюю губу.

— Наверное, поэтому он всегда такой сердитый. В следующий раз я обязательно улыбнусь ему, хотя мне он не очень нравится.

— Это ты правильно решила, — одобрила я, хотя в душе была уверена, что недобрый нрав этого человека не объяснялся исключительно его физическим недостатком.

Когда мы вернулись в Холл, щечки Клариссы горели ярким румянцем, а глаза оживленно блестели. Сиреневый цвет платья, утром казавшийся слишком ярким и подчеркивающим ее бледность, теперь стал тусклым и недостаточно живым. Я с удовлетворением отметила эти перемены в ребенке и дала себе слово, что скоро превращу ее в счастливую и радостную девочку, каким и должен быть девятилетний ребенок. Полагая, что перед ужином ей неплохо было бы отдохнуть, я послала ее в спальню, а сама удалилась в свою гостиную.

Мои комнаты доставляли мне истинное удовольствие. Мягкие золотисто-розовые тона спальни проникали в гостиную, придавая ей особое очарование. Кроме маленького письменного столика там стоял еще и рабочий стол, занавешенный струящимися шелковыми занавесками, и два кресла, тоже отделанные шелком. Высокие окна пропускали много света, и лучи солнца отражались от полированной поверхности столиков из орехового дерева, изящно расставленных в разных концах комнаты.

Я с наслаждением растянулась на удобном диване, запрокинув голову на мягкие вышитые подушки. В Вульфбернхолле было много странностей, о которых можно было подумать: непонятные обычаи, умерщвленные овцы, частая смена гувернанток, одна из которых тайно сбежала, не предоставив объяснений; страхи, постоянно мучившие Клариссу, и поразительные перемены, произошедшие с Его Светлостью. Невозможно было не задуматься, какие истории или драмы происходили в этом доме.

Прежде чем я успела сделать какое-то разумное заключение для себя самой, раздался стук в дверь. Я отозвалась, вошла миссис Пендавс. Она принесла вазу с огромным букетом роз. Комната наполнилась благоуханием.

Я не верила своим глазам. Такое внимание было бы объяснимо по отношению к хозяйке дома, но отнюдь не к гувернантке. К моему удивлению, миссис Пендавс поставила вазу на столик, ближайший к окну, и отошла, чтобы полюбоваться своей работой.

— Мне показалось, что в комнате несколько застоявшийся запах, и я подумала, что цветы помогут избавиться от него.

— Вы очень внимательны, — заикаясь, произнесла я. — Они прелестны. Но прошу Вас, не нужно так беспокоиться из-за меня.

— Чепуха. Вы ведь любите розы?

— Да, люблю. Всего лишь час назад я восхищалась ими в саду.

Она улыбнулась, и на гладких щеках появились морщинки.

— Я слышала, как вы уходили. Хорошо погуляли?

— В основном неплохо, — ответила я, — если не считать встречу с управляющим. Не очень приятный человек.

— Уилкинс? О, пусть он Вас не смущает. У него грубые манеры — он долго работал в шахте, но он не способен причинить зло.

— Может быть, это и так, хотя он произвел на меня не очень хорошее впечатление. Он давно работает в доме? — спросила я, решив, что только многолетнее пребывание в семье заставляло лорда Вульфберна терпеть этого грубияна.

Миссис Пендавс покачала головой:

— Нет, совсем не долго. Мистер Тристан — лорд Вульфберн нанял его, когда умер старый мистер Моррисон. Это было примерно лет девять назад. Тогда Его Светлость оставили занятия в Оксфорде.

Ее слова напомнили мне прошлое. Как раз девять лет тому назад произошла наша встреча с Тристаном Вульфберном. Не смерть ли управляющего привела тогда его в Лондон? По-видимому, они с братом спорили из-за поместья. Я решила уяснить кое-какие детали.

— Клянусь жизнью, наш разговор пробудил воспоминания, — сказала миссис Пендавс. — А то я уже успела забыть о мистере Моррисоне. Вот уж он был добряк. Имел образование. Не то, что Уилкинс — ни читать, ни писать не умеет. Никогда ни о ком не отозвался плохо. Никаких жалоб. А уж честен был! Этим поместьем управлял так, словно сам был хозяин. Правда, всегда ходил печальный. Я бы сказала меланхоличный. Мне это всегда казалось понятным, но просто, видимо, есть такие люди: не видят за тучами солнца. Но о мертвых плохо не говорят.

Она еще раз бросила оценивающий взгляд на букет и просеменила в другой конец комнаты, к двери. Выходя, обернулась:

— Мэри принесет ужин через пару часов. Вам что-нибудь нужно до этого?

Я колебалась. Почему Уилкинс заходил внутрь развалин, ведь лорд Вульфберн утверждал, что это опасно?

— Я хотела спросить, — решилась я наконец. — Его Светлость запрещает ходить в старый замок. Интересно, этот запрет касается всех или только меня?

— Там бывает только он сам, — ответила она быстро, — и Уилкинс. Он присматривает за замком, иногда наведывается туда, сбивает камни, которые грозят упасть.

Ответ прозвучал вполне убедительно, я поняла, что она говорит правду. Это объясняло внезапное появление Уилкинса с вилами: ими он, наверное, сбрасывал камни. Я испытала некоторое разочарование. Загадка оказалась вовсе не загадкой. Если я и собиралась открыть тайну Вульфбернхолла, то придется поискать ее в другом месте.

Миссис Пендавс выскользнула из комнаты, оставив меня решать, почему такому неподходящему человеку, как Уилкинс, доверили управление имением. Его никто даже не звал «мистер», как покойного мистера Моррисона. Мне все это было непонятно, но я подумала, что это не мое дело.

Я взяла книгу, которую захватила в дорогу, и решила прочитать пару глав перед ужином. Но не успела прочитать и несколько страниц, как снова раздался стук в дверь, громкий повелительный стук, который невозможно было спутать с легким, едва слышным стуком Мэри. Я села на диван, разгладила платье, прежде чем разрешить лорду Вульфберну войти, ибо это, несомненно, был он.

Его высокая фигура заполнила проем двери, скрыв коридор за широкой спиной. Он критически оглядел комнату. Взгляд его остановился на розах. Издав возглас удивления, он вошел в мою гостиную, с шумом захлопнув за собой дверь. На этот раз он потрудился надеть сюртук, но не застегнул его, а рукава были плохо отглажены. Галстука не было, ворот рубашки расстегнут, лицо не выбрито.

Он поставил одно из кресел напротив меня и сел, вытянув ноги и изучая мое лицо.

— Кажется, мы не закончили разговор. Надеюсь, Вы не против моего вторжения?

Я уловила исходивший от него запах бренди. Он был пьян. Ситуация не из приятных.

— Я не в таком положении, чтобы быть против чего бы то ни было, — ответила я, отложив книгу и приготовившись внимательно его слушать.

— Да бросьте, — темные глаза вспыхнули нетерпением. — Не хотите ли Вы заставить меня поверить в то, что если бы я перешел нормы приличия, Вы бы тут же не поставили меня на место и не прочитали мораль, как должен вести себя джентльмен по отношению к леди, находящейся у него на службе?

— Я никогда раньше не была гувернанткой, поэтому мне трудно судить о правилах поведения в этом случае.

Он хмыкнул:

— Значит, у Вас нет своих соображений по данному поводу? Никаких?

— Очень немного.

По правде говоря, у меня были очень четкие представления о том, что может и что не должен позволять себе джентльмен, но к нему эти мерки были неприменимы, включая его постоянную полуодетость и небрежность туалета. Взгляд мой упал на его выступавшие из-под рубашки волосы на груди. Он заметил взгляд и цинично усмехнулся:

— Вижу, что у Вас есть, что сказать. Он изобразил удивление.

— Отчего такая сдержанность? Глядя на Вас, не скажешь, что Вы боитесь высказать собственное мнение.

— Я и не боюсь. Просто сомневаюсь, что Вам оно понравится.

— Боитесь, что придется перечислять все мои недостатки, даже те, о которых я не подозреваю?

— Именно так.

— Я заинтригован. Всегда считал себя самым обворожительным из мужчин. Умею не замечать недостатки других, ко всем внимателен, люблю веселиться и веселить. И даже к такому безупречному человеку Вы хотите придраться! — он тряхнул головой, отбросил волосы со лба и разразился диким неистовым смехом.

— Только недалекий человек может веселиться без всякой на то причины, — бросила я.

— Не согласен. Над хорошей шуткой каждый дурак может смеяться, на это не нужно особого ума. Но редко кто видит смешное там, где на первый взгляд нет ничего веселого.

— И все же любой деревенский идиот всегда чему-то ухмыляется.

— Какая дерзость!

Больше из желания поразвлечься, чем от негодования, он спросил:

— Так я напоминаю Вам деревенского дурачка?

— Вы сами виноваты, это Ваше поведение приводит к такому сравнению.

Он снова расхохотался. Чувствовалось, что эта сцена доставляет ему истинное удовольствие.

— Какой острый язычок у этого маленького кусачего зверька!

Его замечание ранило меня больше, чем он предполагал. Увидев мою реакцию, он сделал небрежный жест рукой, чтобы показать, что не намеревался обижать меня.

— Скажите, как я должен себя вести по Вашим понятиям?

Я опустила глаза и сделала вид, что внимательно разглядываю собственные руки, сложенные на коленях. Скромная поза, как у настоящей леди, но в данном случае она не была результатом естественной скромности. Я чувствовала себя скорее в роли наблюдателя, чем участника того, что происходит.

— Мне припоминается, — сказала я медленно, — что когда-то в детстве я восхищалась одним молодым джентльменом, который вытащил меня из подвала, где хранился уголь.

— Что? Тот ребенок? Тот наивный маленький котенок? Не хотите ли Вы сказать, что были влюблены в того джентльмена?

— Я не употребила бы слово «влюблена», — запротестовала я, изрядно покраснев, — но только настоящий джентльмен мог отнестись к маленькой замарашке как к леди.

Я попыталась посмотреть ему в глаза, но не смогла. Он откашлялся.

— Должно быть, теперь Вы испытываете горькое разочарование при виде того, что на самом деле я представляю собой, — в его голосе прозвучали печальные нотки.

Я вызывающе подняла голову.

— Не думаю, что это — ваше истинное «Я», — выпалила я, заикаясь, более дерзко, чем намеревалась.

Он снова насмешливо скривил губы:

— Ах, вот как! Вы действительно так думаете? Ну что ж, давайте проводить больше времени вместе, тогда Вы убедитесь, что ошибаетесь.

— Но Вы же не для того пригласили меня в дом. Моя обязанность заниматься Клариссой, а не Вами.

Он передернул плечами.

— Ну, хорошо, если настаиваете, давайте поговорим о моей дочери, если только Вам действительно нечего добавить к предыдущим замечаниям.

У меня перехватило дыхание. Он явно не собирался оставить меня в покое. Если я не придумаю, что сказать о Клариссе, его внимание переключится на мою особу. Этого я не могла ни в коем случае допустить.

— Она — интеллигентное дитя, хотя, как я уже говорила раньше, в ее знаниях есть некоторые пробелы.

Он нетерпеливо поморщился.

— Я отлично осведомлен о степени ее образованности. Это вина проклятых гувернанток, их было так много. Мне интересно, что Вы думаете о ней самой.

Он сверлил меня взглядом, и мне стоило больших усилий не сжаться в комок. Глубоко вздохнув, я начала снова:

— Как я говорила, она интеллигентна, и мне кажется, что у нее доброе сердце. Но она производит впечатление очень одинокого ребенка, чувствительного, с богатым воображением. Для таких детей старые темные дома, изолированные от соседей огромными массивами болот, — не лучшее место. Возможно, если бы была жива ее мать…

Я запнулась, испугавшись, что коснулась больного места, но выражение его лица не изменилось и по-прежнему было отчужденно-спокойным. Я решила продолжить.

— Если бы рядом была мать, Кларисса получала бы любовь и поддержку, в которых она так нуждается, чтобы бороться с одолевающими ее страхами. Вместо этого ребенок видит постоянно меняющихся гувернанток; их частый приезд и отъезд очень неблагоприятно влияет на ее здоровье.

Я остановилась, не договорив, что он сам не смог дать девочке нужную ей поддержку.

— Как? — спросил он, видя, что я кончила говорить. — И ни одного упрека в адрес отца? Я уверен, что Вы не одобряете мою роль в воспитании ребенка, не так ли?

— Я видела вас вместе только один раз, — отпарировала я, втайне удивившись, как точно он прочитал мои мысли и теперь использовал их против меня.

— Пока я не могу высказать определенного мнения. Но если Вы настаиваете…

— Настаиваю.

— Вы производите впечатление заботливого отца Кларисса безумно Вас любит, просто обожает.

Он задумчиво скреб большим пальцем небритый подбородок и одновременно не сводил с меня глаз, как коршун, стараясь не упустить жертву. К моему великому отчаянию, он хорошо осознавал, как неловко я себя чувствую под его пристальным взглядом. Это его забавляло, он улыбнулся и лениво скрестил ноги, приготовившись к долгой атаке. Я была напряжена до предела, сидела, неестественно выпрямив спину и сжав ладони, он же казался абсолютно спокойным и раскованным.

— Так Вы считаете, что я плохо забочусь о ребенке? — сказал он после долгой паузы. — Буду считать, что пока это единственная область, где меня не обвиняют во всех смертных грехах.

Мне было неприятно это слышать, я понимала, что меня провоцируют. Но этот человек заслуживал, чтобы я высказала все, что я думаю.

— Ваши намерения хороши, не отрицаю. Но мне кажется, что Вашим поведением Вы только укрепляете Клариссу в ее страхах, хотя, видимо, не осознаете этого.

Он подался вперед, стараясь не пропустить ни слова. Я поняла, что это не игра, что его интерес подлинный, и он не пьян, как мне раньше казалось.

— В чем же моя вина? — мрачно спросил он.

— Я не говорю о вине, я говорю о неведении.

— Если отец не понимает, что нужно его ребенку, разве это его вина?

— Только в том случае, если он сознательно притворяется слепым, но к Вам это, надеюсь, не относится.

— Стало быть, суд признал меня невиновным, но страдающим некоторыми дефектами.

— Я не собираюсь быть Вам судьей.

— В этом я Вас не одобряю.

Он еще глубже врос в кресло и угрюмо рассматривал меня. Лицо его помрачнело, словно тень опустилась на него. Но солнце ярко освещало комнату. Я ждала объяснений по поводу последней фразы, но он этого не сделал.

— Скажите, что я делаю не так.

— Кларисса верит в привидения.

— Я говорил ей, что она ошибается.

— Видимо, Вы так это сказали, что только убедили ее в обратном, — возразила я. — Она хочет Вам верить, но уже не верит и не может заставить себя обвинить Вас во лжи.

— А что бы Вы сделали на моем месте?

Видя его страдания, я положила руку на рукав его сюртука. Он поднял глаза, в них была грубая насмешка, затем они сузились, и в них появилось то выражение голодного волка, которое трудно было не понять однозначно.

Потрясенная тем, как неправильно он истолковал мой жест, я отдернула руку и сказала сухо:

— Ее надо постараться убедить. Не следует так легкомысленно относиться к ее страхам, отмахиваться от ее жалоб, словно она их выдумывает.

— Только и всего? — спросил он так же сухо.

— Нет.

— Я так и думал, — он театрально издал глубокий вздох.

Я сделала вид, что не заметила его попытки заставить меня сменить тон.

— Думаю, если Вы будете проводить с ней больше времени, это принесет пользу вам обоим. Мне кажется, она очень нуждается в Вашем внимании.

— Надеюсь, это внимание дадите ей Вы.

— Я только гувернантка, а не отец. Ей нужно постоянно чувствовать Вашу любовь.

— А не могли бы Вы допустить хоть на минуту, что можете ошибаться?

— Взрослые относятся к некоторым вещам как к очевидным фактам. Детей же надо в них постоянно убеждать.

Он начал закипать. Я подумала, что эта злость предпочтительнее насмешек, как и двусмысленных улыбочек, и вызывающе парировала его взгляд. Но он разозлился еще больше.

Лорд Вульфберн забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Вы слишком самонадеянны, мисс Лейн, для девицы своего возраста, которая не скрывает к тому же, что не имеет опыта в воспитании детей.'

— Я говорила, что никогда раньше не работала гувернанткой. Но я присматривала за Анабел целых два года, и мой собственный опыт научил меня понимать нужды детей.

При этих словах он наклонился в мою сторону, и я поняла, что совершила оплошность.

— Не думаю, что Вы видели много любви и внимания со стороны моего брата и его жены. Или был кто-то еще, кто давал Вам любовь и заботу?

— Никого, — ответила я устало.

— Ни одного человека?

— Сначала леди Вульфберн находила меня забавной, и в то время мне казалось, что она меня любит. Но вскоре я поняла, что заблуждалась.

Он снова пристально посмотрел на меня.

— Неприятная ситуация. Но, кажется, этот печальный опыт неплохо на Вас подействовал, закалил Ваш характер.

— Может быть Вы и правы. Но Кларисса совсем другая, я не была такой, — сказала я, решив вернуться к нашей теме. — То, что закалило меня, другого ребенка, более ранимого, может просто погубить.

— Она похожа на мать. Та тоже обладала богатым воображением и была склонна верить всяким мрачным вымыслам. Мне остается надеяться, что Вы излечите Клариссу от них.

— Я собираюсь сделать это с Вашей помощью.

— А в себе Вы не сомневаетесь? В том, что можете заразиться страхами или в том, что у Вас ничего не получится?

— Этого я не боюсь.

— Вам нельзя отказать в самоуверенности, столь несвойственной для людей в Вашем положении.

— Ложное самоуничижение хуже самоуверенности, — возразила я. — Что же касается моих возможностей, я бы считала достойным всяческого порицания, если бы я, взрослый человек, не смогла бы помочь девочке.

— Или исправить поведение ее отца?

— Об этом я не говорила.

— Так я не ошибаюсь?

Было совершенно ясно: он понял, что не ошибается. Я старалась найти нужные слова:

— Думаю, нам всем будет лучше, если мы прислушаемся к советам друг друга.

Он засмеялся:

— Ну и хитрющее Вы создание, мисс Лейн. Когда Вам не удается удар под ложечку, Вы переходите к тактике дипломата. Или Вы думаете, я не в состоянии понять, что суть обеих тактик одна и та же?

— Я просто надеюсь, Вы задумаетесь над тем, что я сказала, и выполните мои советы в разумных пределах. Если бы Вы не были уверены, что я сделаю для Вашей дочери все, что в моих силах, Вы бы меня не пригласили сюда.

— Я уже однажды пожалел об этом, — сказал он вполне дружелюбно. — Вы хотите сказать что-то еще или позволите мне удалиться залечивать полученные раны?

— Я бы не смогла Вас удержать, даже если бы и попыталась.

— В этом я не уверен.

Он поднялся. У двери вдруг обернулся, словно вспомнив о чём-то важном.

— На будущее прошу: если Вас попросят что-то мне передать, делайте это сразу, не откладывая.

Этот упрек прозвучал очень неожиданно на фоне мирного окончания нашего разговора и неприятно уколол меня.

— В нормальной обстановке я бы так и сделала, — сказала я. — Но мой приезд был встречен столь бурно и дал так много поводов для размышлений, что я вспомнила о поручении только в постели и сочла это дело не настолько срочным, чтобы мешать Вашему отъезду, равно как и моему.

— Не Вам было решать.

— Больше этого не случится.

— Постарайтесь, чтобы не случилось. С этими словами он вышел.

Глава 5

Остаток дня лорд Вульфберн провел в своем кабинете — к моему величайшему облегчению. У меня начинало вырабатываться новое отношение к нашим стычкам — смесь страха и ностальгии. Надо признаться, я часто испытывала непреодолимое желание, чтобы они повторились. Он каким-то таинственным образом стимулировал меня, но в этом стимуле было что-то недоброе, лишавшее душевного покоя, словно ты внезапно очутился на ложе, сделанном из гвоздей остриями вверх. Если соблюдать крайнюю осторожность, можно было не поцарапаться, но об удобстве такой постели и думать не приходилось.

В тот вечер мы с Клариссой ужинали в классной комнате. С наступлением темноты она перестала шалить и смеяться и все чаще поглядывала на окна, уже занавешенные. Матильда восседала на стуле между нами, разглядывая меня всезнающими глазками. Я подумала, что кукла будет моим самым строгим судьей, более требовательным, чем хозяин дома, ведь несмотря на всю его грубость, казалось, он верит в меня.

Я размышляла, кто же из них окажется прав.

Затем упрекнула себя за глупость.

Конечно, в бесстрастных глазах Матильды я прочла собственные сомнения в своих силах. Сомнения, навеянные мрачной обстановкой Вульфбернхолла и странным поведением его обитателей. Но я была полна решимости вступить в борьбу с темными видениями, мучавшими Клариссу, и не сдаваться. Я чувствовала, что у меня хватит сил на эту борьбу.

— Если ты закончила кушать, можно почитать сказки перед сном, — предложила я, подумав, что интересная книга сможет отвлечь девочку от пугавших ее образов.

Она охотно согласилась, даже улыбнулась, но улыбка получилась натянутой — просто дань вежливости. Она не проявила и большого интереса к тому, что я читала, оставаясь равнодушной. Я прекратила чтение и объявила, что пора идти спать.

— Пожалуйста, еще одну сказку, — попросила она, — еще рано.

Веки ее смыкались, она с трудом подавляла зевоту.

В то же время лицо горело лихорадочным оживлением, совсем не вязавшимся с усталостью.

— Хочешь, я посижу с тобой, пока ты же уснешь?

Она с готовностью согласилась, немного успокоилась, но все еще медлила, настаивая, чтобы я привела в порядок сбитые накидки кресел. Наконец, она взяла со стула Матильду и, заботливо укачивая ее на руках, позволила отвести их обеих в спальню и уложить в постель.

Заснула она быстро. Мои надежды оправдались: свежий воздух, прогулка сделали свое дело. Я и сама не избежала их благостного влияния и удалилась к себе, мечтая поскорее забраться в уютную постель.

Меня разбудил вой собак. Он страшно звучал в ночи, напоминая вой голодных волков в лунную ночь. В этих звуках было что-то человеческое, мне казалась знакомой эта тоска, но я не могла найти ей названия.

Меня всю трясло под толстым теплым одеялом, не не от холода, а от охватившего непонятного чувства. Это был страх неизвестности. Что это был за вой? Может быть, он навеян азартом охоты? Они гнались за кроликом? Мне представились раскрытые пасти псов. Стало жаль несчастного зверька, так неосторожно привлекшего их внимание. Или они гнались за человеком? Возможно ли, что кто-то по ошибке забрел на территорию поместья? Я встала, подошла к окну и отодвинула занавес.

Все было покрыто густым туманом, который окутал Холл, как одеялом. Невозможно было ничего разглядеть и даже определить, откуда раздаются эти звуки. Открыв окно, я высунула голову, стараясь увидеть, что происходит внизу.

Внезапно шум прекратился.

С ним ушла надежда понять, где находятся собаки. Я подумала, что они поймали добычу, если действительно охотились. Или прогнали непрошеного гостя. В конце концов, это была их работа, для этого их и держали в доме.

А моей была Кларисса.

Я решила посмотреть, не разбудили ли ее собаки. Конечно, она привыкла к ним, но убедиться не мешало. Я зажгла масляную лампу и взяла жакет.

В коридоре было спокойно. Ковер заглушал шаги, мерцающий свет лампы отражался пляшущими тенями на оклеенных бумажными обоями стенах. У спальни ребенка я остановилась и осторожно повернула ручку. Кларисса сидела в постели, обложив себя подушками со всех сторон. Одеяло прикрывало только ноги. Лицо было смертельно бледным. Она повернулась ко мне:

— Дж… Джессами?

— Это я. Чего ты испугалась?

— Вы слышали их?

— Конечно. Но это ведь только Кастор и Поллукс. Ты же их не боишься?

— Нет, их не боюсь. Но вой был такой страшный. Как Вы думаете, что их побеспокоило?

— Наверное, гнались за кроликом, — ответила я, стараясь вложить в слова уверенность, которой не чувствовала.

— Вы уверены?

Я отрицательно покачала головой:

— Это только догадка, но я думаю, вполне правдоподобная.

— А что, если это не кролик?

— Ну тогда, может быть, барсук.

— А если кто-то другой? Кто-то… гораздо больше? Собаки могут… могут его разорвать?

Она громко зарыдала.

— Господь с тобой, дорогая. Не нужно так переживать. Собаки хорошо обучены, они не сделают ничего, что им не положено. Твой папа меня в этом заверил.

— Их обучал папа.

— Я уверена — он выдрессировал их отлично и может гордиться ими.

— Просто сегодня они выли так… так странно.

— Это из-за тумана. Лорд Вульфберн предупредил меня, что сильный туман искажает звуки.

Я поняла, что смогу убедить ее в этом. Она недоверчиво изучала мое лицо, но если и думала, что я просто хочу ее успокоить, то ошибалась. Наконец, она издала глубокий вздох.

— Пожалуйста, посидите со мной еще раз, пока я не усну, — попросила она с мольбой.

Я улыбнулась:

— Я так и собиралась сделать.

Укрыв ее одеялом, я села на край кровати. На этот раз Кларисса заснула не скоро, ворочалась, металась, время от времени открывала глаза, чтобы убедиться, что я не ушла. В который раз уверившись, что я держу слово, она вдруг сказала:

— Я рада, что Вы приехали, Джессами. Раньше со мной никто не сидел. Они не вставали ночью вообще.

— Почему?

— Думаю, они тоже боялись. Кроме мисс Осборн. А она грозила, что скажет папа, если я подниму шум и не дам ей спать.

Я живо представила себе мою предшественницу, которая и без того возбуждала мое любопытство. Она не была человеком, который мог бы вызвать мою симпатию.

Кларисса больше не разговаривала, но прошло не меньше часа, прежде чем дыхание ее стало ровным и глубоким. Тогда я решила вернуться к себе.

На следующее утро, когда Кларисса вышла в класс, это был уже другой ребенок. Тени под глазами стали еще заметнее, а движения медленнее. Уроки продвигались плохо, дважды мне пришлось направить ее внимание на занятия. К полудню мы обе с облегчением отложили книги.

— Давай проведем день на воздухе, можно сходить на болота, — сказала я. — Мы сегодня плохо спали ночью, а на усталую голову трудно заниматься.

Но нам пришлось остаться в саду. Ажурные платья Клариссы не годились для прогулок по болотным тропинкам, заросшим вереском и колючей травой. Однако мне удалось настоять и остаться на лужайке, а не приближаться к развалинам, чего ей больше всего хотелось. Мне не улыбалось снова столкнуться с угрюмым Уилкинсом, кроме того, я боялась, что груда камней только усилит ее беспокойство.

День был тихий и предвещал спокойный вечер. Но Его Высочество сумели испортить настроение. Вернувшись в комнату для занятий, мы увидели на столе только один прибор. Тут же появилась миссис Пендавс и объявила, что я буду обедать с Его Высочеством.

Оставив Клариссу на попечение экономки, я удалилась в свои покои, чтобы переодеться. Это было несложно: одно черное платье предстояло сменить на другое, из тафты, заплести косу и уложить ее узлом на затылке.

Когда я вышла из комнаты, часы били семь — время обеда. Но сначала я хотела заглянуть к Клариссе и убедиться, что все в порядке. К моему облегчению, я застала их с миссис Пендавс удобно расположившимися на диване. Девочка рассказывала ей названия цветов, которые выучила днем.

Они не заметили меня. Я поспешила в столовую, пожелав им в душе доброго вечера и не намереваясь заставлять лорда Вульфберна долго ждать. В этот вечер я приняла твердое решение не поддаваться на провокацию и оставаться приятной и обходительной до конца обеда.

Он уже ждал в столовой, потягивая из бокала кларет. Видно было, что это уже не первый бокал. Но я уже убедилась, что он больше изображал пьяницу, чем был на самом деле, поэтому воздержалась от выводов.

К его чести, на этот раз он был вполне прилично одет: рубашка сверкала чистотой, сюртук и жилет были в полном порядке. Только шейный платок был завязан небрежно, а поза в кресле говорила о глубоком презрении к правилам хорошего тона. Выражение лица тоже не выдавало высоких порывов. Я начинала верить, что эта распущенность въелась в его душу и была уже неотделима от него, как черные полосы под ногтями.

Я подошла к краю стола и остановилась, пытаясь сообразить, должна ли усесться сама или ждать, когда он подвинет для меня стул. Он растянул губы в оскале вместо улыбки и демонстративно посмотрел на часы.

— Надеюсь, Вы извините мое небольшое опоздание, — произнесла я, намереваясь быть вежливой до конца, — мне хотелось убедиться, что Кларисса не скучает.

Он окинул меня снисходительным взглядом:

— Вы сомневаетесь в способностях миссис Пендавс? Уверяю, что она прекрасно справлялась раньше.

— В ее способностях я нисколько не сомневаюсь. Но Кларисса плохо спала ночью, я хотела успокоить саму себя.

— А что же не давало ей спать? — спросил он с ехидством.

— Собаки, их вой.

— Раньше они ее не будили.

— Напротив. Уверена, что они много раз пугали ее и не давали спать.

В его глазах мелькнул испуг, развеяв маску безразличия.

— Почему же я об этом ничего не знаю? — властно проговорил он, выпрямившись в кресле.

Это был не первый случай, когда мне доводилось убедиться в глубине его любви к дочери. В душе он вовсе не был диким и необузданным, каким хотел казаться, но когда он так злобно сверлил меня взглядом, я теряла способность рассуждать здраво.

— У меня создалось впечатление, что из всех гувернанток только мисс Осборн имела достаточно храбрости вставать ночью и заходить к ребенку.

Он изрек ругательство, я сделала вид, что не слышу.

— Набитые дуры! Нужно быть глупцом, вроде меня, чтобы приглашать их сюда да еще позволять оставаться. А что мисс Осборн? Почему она не посвятила меня? — допрашивал он, словно я была виновата.

— Она грозила пожаловаться Вам, если Кларисса вздумает беспокоить ее по ночам. И Ваша дочь… не хотела… не хочет, чтобы Вы знали, как она боится. Эти собаки и меня напугали, немудрено, что девочка такая нервная.

— Не припомню, чтобы я упрекал ее когда-нибудь за страхи.

— Наверное, это так. Извините. Наверное, я пыталась найти для нее оправдание, которого не требовалось.

— Вы правы. Завтра поговорю с ней, успокою. Забыв на мгновение о моем присутствии, он отпил из бокала, задержал вино во рту и, сморщившись, проглотил. Я старалась понять, к чему относилась гримаса — к вину или ко мне.

— Вы собираетесь сесть? — спросил он. — Или мне придется весь вечер задирать голову?

— Конечно нет, милорд. Я выдвинула стул. Он глазами указал на один из графинов, стоявших на столе: «Вина?» Я колебалась, не зная, как поступить.

— Это легкое вино. Мисс Пендавс готовит его сама, — добавил он, уловив причину моего замешательства с такой легкостью, что я почувствовала досаду. Его же эта сцена забавляла.

— Ну, тогда совсем немного.

Он налил желтую жидкость из графина в высокий бокал на длинной ножке. Когда тот был наполнен на две трети, он остановился и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула, он пожал плечами и поставил графин на место, заткнув его пробкой.

Вы всегда так воздерживаетесь?

— У меня не было выбора.

Он передал мне бокал. Волчья морда на перстне блеснула на мгновение, из-под манжеты рубашки показались длинные волосы, покрывавшие руки. Взглянув на него, я поняла, что жест был преднамеренным. Он специально старался произвести впечатление. Заметив мой взгляд, он убрал руку.

— Обязательно нужно было ждать, чтобы кто-то предоставил Вам выбор? — спросил он, возвращаясь к прерванной теме.

— В моем положении вряд ли было уместно решать самой.

— Я в Вас разочарован.

— Милорд?

— Ужасно скучная мораль. Можно подумать, что Вы росли в семье сельского пастыря.

— Однако если бы я вела себя иначе, Вы вряд ли доверили мне воспитание дочери.

Он откинулся в кресле, внимательно глядя на меня.

— Но сегодня Вы свободны от обязанностей, не так ли? — хитро подзадоривал он. — Точнее, сегодня вечером Вам предстоит заняться мной.

— Думаю, это не совсем верная оценка ситуации. Он широко улыбнулся:

— Я Вас шокировал, мисс Лейн?

— Ничуть.

— В самом деле? Я думал иначе, но, возможно, я не так проницателен, как мне кажется.

— В этом Вы правы.

— Вам следовало почувствовать себя уязвленной. Как меня уверяют, в Корнуэлле нет ни одной молодой леди, которую не шокировало бы мое поведение. Ни одна мать не хочет отдать за меня свою дочь.

— Создается впечатление, что это доставляет Вам огромное удовольствие.

«Такое же, как ловить меня на удочку», — подумал он.

Обед прошел мирно. Его редкие замечания не были вызывающими, а касались обычных дел, таких, как моя поездка, устройство. Но когда тарелки убрали, он оживился.

— Еще рано, я надеюсь, Вы не собираетесь ложиться спать?

Мне ничего так не хотелось, как лечь спать, но из вежливости я согласилась посидеть еще.

— Прекрасно, — сказал он.

Его черные глаза озорно блеснули, и снова я поняла, что он в точности угадал мои мысли. Если я была права, это свидетельствовало о его полном равнодушии к моим желаниям. Он развалился в кресле, вытянув под столом ноги. Казалось, каждое движение доставляло ему удовольствие, он был в восторге от себя, своей привлекательности, она давала ему чуть ли не физическое наслаждение, хотя он отлично сознавал, что другие могут не разделять его ощущений.

— Окажите мне любезность, мисс Лейн, расскажите о себе, — он произнес это с предельной вежливостью, словно обращался к старому другу за чашкой чая. — Я так мало о Вас знаю, словно Вы совсем чужой человек, а не член семьи.

Каким-то странным образом эта фраза задела меня сильнее, чем прошлые оскорбления.

— Мы не связаны кровными узами, — ответила я, почувствовав, как внутри все натянулось от напряжения.

С тем же успехом можно было промолчать, так как он не обратил никакого внимания на мои слова. Сложив ладони, он выжидательно смотрел поверх пальцев.

— Я жду.

— Мне нечего сказать такого, чего Вы не знаете, милорд.

Одна мысль о том, что придется рассказывать ему о моем детстве, сковывала меня, как обручем. С трудом, но мне удалось почти правдоподобно засмеяться.

— Не могу поверить, что Вас интересуют детали, которые ни для кого не представляют ценности, разве только для меня самой.

Ему, наверное, передалось что-то от моей неловкости, виной которой был он, и он махнул рукой: «Ну, тогда расскажите о чем-нибудь другом».

О Боже! Неужели я еще должна его развлекать, а он будет сидеть, развалясь, и брать на заметку мои слова, чтобы в один прекрасный день обернуть их против меня? Придется его разочаровать. Я умела держать свои суждения при себе. С таким же успехом он мог потребовать снять перед ним платье. Эта мысль заставила меня покраснеть.

— Вы любите театр? — спросил он, видя, что я не намерена пускаться в рассуждения.

— Я не была в театре, хотя читала много пьес.

— Оперу? Симфонические концерты?

— Не приходилось слышать ничего такого, что заслуживало бы обсуждения.

— Ну, мисс Лейн, Вы неинтересная собеседница.

— Не привыкла произносить речи. К тому же не хочу утомлять Вас. Думаю, мне лучше пойти спать.

Он встрепенулся:

— Я Вас не отпускал.

— Извините, милорд, мне показалось…

— Вы здесь не затем, чтобы вообразить, чего нет. Должен ли я считать, что Вы пуститесь наутек всякий раз, когда Вам случится услышать что-то, что придется не по вкусу?

— Разумеется нет, милорд.

— Будем надеяться, это не в Ваших интересах, ибо я все равно Вас найду и договорю то, о чем хотел сказать, где бы Вы ни укрылись.

— В будущем не позволю себе выйти из комнаты без разрешения.

Вспомнив, что в этот вечер я обещала себе не вызывать его гнев, я смиренно сложила руки на коленях и опустила глаза. В этой позе я ждала, что же он скажет дальше.

— Боже Праведный! — воскликнул он. — Я не считал Вас безгрешной, но никогда бы не подумал, что Вы можете так тушеваться и позволять вить из себя веревки. Или я ошибаюсь, эти качества водились за Вами всегда?

— Я этого не замечала.

Он допил свой кларет и с силой обрушил свой бокал на стол.

— Но ведь Вы же сидите за моим столом, покорно опустив глаза и благочестиво сложив руки, как послушная гимназистка. Одеваетесь во все черное — этот цвет Вам не идет — и стягиваете волосы на затылке с таким остервенением, словно хотите избавиться от молодости и женственности, считая их величайшим грехом. Все, что осталось от того ребенка, которого я встретил в доме, — это короткие временные вспышки прежнего непокорного характера, но скоро и от них ничего не останется.

Я чуть не задохнулась от негодования.

— Как Вы смеете?! Что Вы себе позволяете?!

— Это мой дом, здесь я могу позволить себе почти все.

Вся надежда на то, что мне удастся сохранить спокойный тон до конца вечера, исчезла.

— Вы не понимаете хороших манер! — взорвалась я. — Но если Вашу грубость я вынуждена терпеть, то нападки на меня лично терпеть не собираюсь.

— Я только говорю правду — то, что вижу.

— Что Вы знаете обо мне? О какой правде Вы говорите? Вы ничего не знаете и не имеете права судить обо мне. Особенно о моей одежде, которую я не выбирала.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что Вы не имели возможности заказывать себе платья?

— Вы угадали. Леди Вульфберн самолично заказала траурную одежду для всех нас. А так как мне предстояла работа гувернантки, она не сочла нужным выбрать для меня менее мрачные тона.

— А Вы пытались протестовать? Или благодарность за милосердие брата вынуждает Вас к безоговорочному повиновению?

— На мою долю выпало так немного милосердия в Вульфбернхаус, что я свободна от обязательств. Кроме того о Вашем брате я могу сказать только, что он был весьма глуп и распустил жену и дочерей из-за нежелания заниматься ими — так ему было спокойнее.

Выпалив эту тираду, я поняла, что он сумел все же вытянуть из меня признание, и покраснела. Лорд Вульфберн расхохотался, но не зло, как раньше, а веселым смехом. Я еще не видела его таким счастливым.

— Бедный Генри! Он был бы уязвлен, услышав, как низко оценили его щедроты.

— Вы не имели права провоцировать меня, — пробормотала я, не в силах поднять глаза. — Если бы Вы вели себя корректно, я бы не сделала этого признания.

— Но Вы его сделали, — возразил он. — Эгоистичный и неумный. Так примерно Вы его охарактеризовали, только в других выражениях? Хотите взять свои слова назад?

Я наконец осмелилась оторвать взгляд от скатерти. Было видно, что его ничуть не задел нелестный отзыв о брате. Напротив, казалось, что он доволен: повеселел, выглядел моложе и мягче, словно все его заботы исчезли.

Могло ли быть, что именно этого он от меня и ждал?

В тот же момент я поняла — ему неважно было, что я скажу, а просто нужно было отвлечься от мрачных мыслей. Он наблюдал за мной, как зверь за добычей, забавляясь игрой и своей властью. Во мне закипало негодование.

— Это жестоко и не вызвано необходимостью, милорд. Я действительно не испытывала любви к Вашему брату и его семейству, но не собиралась поверять Вам свои чувства.

— Не вижу причины, почему бы Вам не поделиться со мной. В конце концов, во мне Вы встретите больше понимания в этом вопросе, чем в ком-нибудь другом. Я полностью разделяю Ваше мнение. Так, значит, этот траур — просто дань приличию?

— Считайте, как Вам угодно.

— Это не ответ.

Я подумала, что, если уклонюсь от ответа, он снова начнет свои нападки. Поэтому я сказала:

— Если бы у меня был выбор, я бы не соблюдала приличий. Уж лучше вызвать осуждение, чем проявлять лицемерие.

— Будьте осторожны, мисс Лейн, а то общество отвергнет Вас так же, как меня.

— Сначала этому обществу придется принять меня в свой круг.

Он вопросительно поднял брови. Казалось, из всего семейства он один относился ко мне с должным уважением, несмотря на его нападки. Это могло бы служить утешением, но вместо этого усиливало чувство неловкости. Я с радостью вернулась бы к той незначительной роли, которая была мне предназначена. К счастью, у меня возникла идея, которая отвлекла от неприятных мыслей и позволила переключить разговор на другую тему.

— Я хотела просить об услуге, лорд Вульфберн. Дело в том, что Клариссе нужны платья попроще для прогулок по болотам. Не могли бы Вы заказать их для нее?

— Я доверяю Вам заняться этим делом. Обратитесь к миссис Пендавс, дайте ей распоряжения. Считайте, что Вы получили неограниченные полномочия.

— Большие, чем у Вас?

— Боюсь, даже если я захочу возразить, Вы все равно сделаете по-своему.

— Ошибаетесь.

— Да? У меня сложилось впечатление, что Вы задались целью спасти мою дочь, — он сделал паузу. — И вернуть меня себе самому, снова сделать из меня покорного ягненка.

Я подавила протест. Что касалось Клариссы, он был абсолютно прав, но вторая заявка ни в какие ворота не лезла.

— Вы мне приписываете слишком большую смелость. Я не собиралась превышать свои полномочия и распространять свое влияние на взрослых членов семьи. Кроме того, ягненком Вы никогда не были.

— Был. Наивным, неинтересным и ужасно скучным.

— Чепуха. Вы были…

Я осеклась, поняв, что он меня провоцирует. Он поднялся и стал изучать свое отражение.

— Как? Вы не хотите похвалить меня? Разве я был не красив? И никакого признания моему героизму? Разве я не спас Вас?

— Время, когда Вас было за что хвалить, давно прошло. И если Вы собираетесь вытягивать из меня признания целый вечер, я уйду без Вашего разрешения.

Я встала, чтобы удалиться. Он выронил нож.

— Пожалуйста, останьтесь!

В голосе не было насмешки, только отчаяние. Я снова почувствовала, как остро он нуждается в поддержке и что ему необходимо отвлечься.

— Должна ли я понять, что Вы будете обращаться со мной более обходительно?

Он утвердительно кивнул, выпрямился в кресле и принял позу раскаявшегося подростка. Только настороженный взгляд предупреждал, что верить ему до конца не следует. Я устало села на свое место.

— О чем мы будем беседовать? — спросил он. — Если Вы обещаете не быть очень нудной, я позволю Вам говорить о чем угодно.

— Есть два дела, которые меня беспокоят.

Я не спускала глаз с его лица, чтобы снова не попасть впросак.

— Что это за дела?

— Первое касается моей предшественницы, мисс Осборн. Не могло случиться так, что с ней произошел несчастный случай?

К моему облегчению, его лицо не изменилось, хотя взгляд сделался серьезнее.

— Не думаю, — ответил он, — уже месяц, как она ушла. Если бы случилось что-то плохое, мы бы узнали.

— Но станционный смотритель был уверен, что на станции она не появлялась.

Он пожал плечами.

— Могла уехать из Лискарда, если вообще уехала поездом. Может быть, встретила кого-нибудь из фермеров и попросила подвезти ее в Бодмин.

— Но она Вас не уведомила об отъезде.

— Я с самого начала предупредил ее, что буду очень недоволен, если она захочет уехать без особо важной на то причины.

— Тем не менее мне кажется странным, что она не взяла вещи.

— Полно, мисс Лейн. Не хотите ли сказать, что я выступил в роли коварного убийцы и спрятал ее труп?

— Этого я не имела в виду.

— Мудро с Вашей стороны. Ведь если я догадался спрятать труп, то уж наверняка придумал бы, как избавиться от одежды. Можете считать меня убийцей, если Вам нравится, но я решительно против, чтобы меня называли дураком.

— Я и не собиралась. Но согласитесь, что ее поведение может показаться странным.

— Снова должен Вас разочаровать. Не одна из гувернанток Клариссы убегала отсюда тайно, без всякого объявления. Опасаясь этого, миссис Пендавс спрятала чемодан мисс Осборн на чердаке. Ей пришлось бы посвятить кого-то из прислуги в свои намерения, чтобы забрать вещи. Но она предпочла этого не делать.

— Так вот почему мой чемодан так быстро исчез, — я попыталась улыбнуться, но не смогла.

— И вот почему последние гувернантки моей дочери получают роскошные апартаменты и отличное обслуживание.

— Ваша миссис Пендавс — хитрая женщина.

— Но намерения у нее хорошие, Вы не станете этого отрицать. Что касается чокнутой мисс Осборн, думаю, она пришлет за вещами, как только осмелится написать. Вас устраивает мое объяснение?

Я кивнула:

— Видимо, у меня воображение богаче, чем я предполагала.

— Вульфбернхолл способен разбудить воображение, — ответил он мрачно. По его лицу пробежала тень, но он отогнал свои мысли и вернулся к разговору. — Что еще беспокоит Вас? Вы упоминали два дела.

— Боюсь показаться самонадеянной.

— Прекрасно. Если Вы правы, то будете обязательно поставлены на место, — он снова повеселел.

— Это насчет овцы…

Он напрягся, но я продолжала:

— Вы были расстроены, что я не сразу передала известие. Конечно, меня это не должно касаться, но я хотела бы знать, не грозит ли мне опасность.

— Вы совершенно правы — Вас это не касается. Он взял бокал и начал вертеть его в руке. Красное вино грозило выплеснуться на скатерть. Он, казалось, ничего не замечал, поглощенный своими мыслями. Я смотрела на него молча, не решаясь заговорить вновь. Наконец, он поставил бокал.

— Если бы была опасность, я первый Вас предупредил. Но, чтобы у Вас не возникли ненужные подозрения, я объясню.

Он отбросил со лба прядь темных волос, открыв две глубокие складки, прорезавшие лоб.

— Уже много лет в округе исчезают овцы. Часто их останки находят вблизи Вульфбернхолла, и жители обвиняют моих собак. Это обвинение нелепо, но я предпочитаю платить убытки, чем в одно прекрасное утро найти собак отравленными.

— Кто-то может осмелиться на это?

Он вздохнул:

— Вполне. Овцы нужны людям, это их средство существования.

— Но кто же их на самом деле убивает?

Он усмехнулся, уловив в моем голосе возмущение несправедливыми притязаниями местных фермеров.

— Будьте осторожны, мисс Лейн, нужно хорошо знать, кого Вы защищаете. Я не стою Ваших усилий. Что касается разгадки, она проста — дикие собаки. Думаю, что в свое время тайна раскроется.

— А Вы уверены, что это не Кастор и не Поллукс?

— Так же твердо, как то, что это сделал не я. В них я уверен даже больше, чем в себе, — они не пьют. У Вас есть еще вопросы?

— Нет, по крайней мере, в данный момент.

— А-а! Буду с нетерпением ждать, когда появятся другие. В нашей повседневной жизни Ваш живой ум отыщет много загадок. Меня лично часто обвиняют в том, что мне все всегда ясно и я не задаю вопросов.

— Несомненно, это Ваша тактика.

— А в чем Вы можете меня обвинить?

— Только в том, что Вам нравится смущать людей. Или я ошибаюсь?

Его глаза сузились.

— Интересно, мисс Лейн, Вы всегда так проницательны? С Вами придется быть начеку.

— Мне тоже. Ибо из нас двоих нападающая сторона — Вы, а я только защищаюсь.

— Вы недооцениваете своих способностей.

— Напротив, атаковывать я не умею. Вот защищаться — научилась.

— Значит, пощады просить не будете?

— Если и буду, то не получу. Он криво усмехнулся.

Глава 6

В ту ночь меня опять разбудил вой собак. Я вскочила и подбежала к окну, не представляя, что ожидало меня. Окна заволакивал густой туман. Руины казались серым пятном, различным в свете луны, а заросли кустарника вокруг цветника — черной, как уголь, полосой. Изо всех сил я вглядывалась в густой туман, прижав нос к стеклу, но ничего не могла различить.

Дрожа всем телом, я опустила занавес. Туман исчез за его бархатными тяжелыми складками. Но дикие звуки, издаваемые собаками, проникали в комнату и эхом отражались от стен. Эти звуки и тени в углах спальни угнетающе действовали на меня.

Лорд Вульфберн был прав — Холл способен породить самые мрачные мысли. Я подумала, что мне придется собрать все мужество, чтобы держать себя в руках и не усугублять страхов Клариссы. В полной уверенности, что она тоже не спит, я зажгла лампу и направилась в ее спальню.

Девочка сидела на кровати, глядя в темноту широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Кларисса, ты простудишься, если будешь раскрываться ночью, — сказала я, войдя в комнату и прикрыв за собой дверь, в надежде, что спокойный будничный тон развеет ее беспокойство. Мои старания не возымели успеха.

— Это опять кролик? — спросила она жалобно. Я кивнула и улыбнулась:

— Да, они ловят еще одного кролика. Успокойся и постарайся заснуть.

— Вы их видели?

Я думала, как лучше поступить. Солгать было опасно, это могло принести больше вреда, чем пользы. Дети обладают тонким чутьем и безошибочно отличают ложь от правды.

— Нет, дорогая, не видела. Они, должно быть, охотятся в дальнем конце сада.

— Но Вы уверены, что это кролик?

— Абсолютно.

Ответ ее успокоил. Вздохнув, она снова легла и разрешила мне плотнее укутать ее одеялом. Пока я поправляла одеяло, натянув его до самого подбородка девочки, она пристально всматривалась в мое лицо, стараясь увидеть, не скрываю ли я от нее чего-нибудь.

Мне приходилось следить за каждым движением, вложить в каждый жест максимум спокойствия и мягкости, но все старания разбивались о новые и новые волны жуткого воя, доносившиеся из ночи. Наверное, в доме никто не спал в эту ночь. Я была уверена в том, что можно что-нибудь сделать, чтобы успокоить собак, в противном случае от них следовало избавиться. К этому убеждению я пришла, и оно уже не покидало меня.

Не знаю, как долго продолжились эти звуки, но вдруг все внезапно стихло. Необъяснимость резкой перемены пугала не меньше, чем сам вой. Тишина была призрачной и зловещей. Казалось, происходит что-то нехорошее.

Кого можно было винить? Кто позволял собакам вести себя так разнузданно, нарушать покой людей? Ответ был только один — тот, чье слово в доме было законом.

Во мне закипало негодование против лорда Вульфберна. Как мог он допустить такое? Не удивительно, что гувернантки менялись так часто. Удивительно было другое: как ему удавалось удерживать в доме слуг, если он только не приковывал их ночью цепями к кровати? Я уж начала подумывать, что нужно его разбудить, поднять с постели, пьяного или трезвого, и потребовать объяснения — почему он позволяет себе так бездумно относиться к дочери.

Вдруг в дверь комнаты тихо постучали, она открылась, и сам объект моего негодования появился на пороге без сюртука и жилета. Не обращая внимания на меня, он смотрел на дочь, в глазах сквозила глубокая озабоченность. Хотя, как я подумала, он мог бы зайти и раньше.

— Ты в порядке? — спросил он ее. Кларисса храбро улыбнулась:

— Да, папа.

— Мисс Лейн сказала, что собаки пугают тебя ночью.

Она взглянула на меня:

— Я не боюсь, папа, но они лают так громко, что я просыпаюсь.

— Конечно, они всех будят. Но почему мне никто раньше об этом не говорил?

— Я не хотела беспокоить тебя. Я намного храбрее … мама.

Она произнесла это с трудом, запинаясь; у меня навернулись слезы, он тоже был растроган и не мог сразу ответить.

— Я горжусь тобой, девочка. Но на будущее помни, если что-то тебя беспокоит, нужно сразу сказать мне или мисс Лейн.

— Но у тебя так много забот.

— Обещай мне, Кларисса.

— Хорошо, папа.

Я подумала, выполнит ли Кларисса обещание. Она так хотела, чтобы отец ею гордился. В глазах ее сквозило обожание, она его боготворила. Мне вспомнилось, что то же самое чувство испытывала и я, будучи ребенком. Может быть, такое отношение он вызывал только у детей? С ними он был более мягким, понимал их заботы. Осознавал ли он, каким его видят взрослые люди?

Я не собиралась легко прощать ему.

— Неужели Вы не в состоянии как-то успокоить собак? — не сдержалась я.

Он посмотрел, наконец, в мою сторону.

— Я уже разбудил Уилкинса, он займется собаками. Он не упрекнул меня за резкость, в тоне его было раскаяние.

Внезапно наши глаза встретились. Я вдруг осознала, что стою перед мужчиной в одном халате, с распущенными волосами, и мне стало неловко. Невольно я прикрыла вырез руками. Этот жест заставил бы любого негодяя отвести взгляд.

— Я посижу с Клариссой, пока она не заснет, — объявила я.

— Тогда Вы не будете спать уже две ночи.

— Не тратьте на меня Ваши заботы.

— Но поймите, я не могу заставлять Вас расплачиваться за мои погрешности, мисс Лейн.

— Я отвечаю за Клариссу.

— Она моя дочь.

Он сказал это так, что я поняла — спорить бесполезно. Выбора не было, нужно было подчиниться, но для этого предстояло пройти совсем близко от него, так как он загораживал выход, а в моем полуодетом виде мне это меньше всего хотелось.

Неохотно я пожелала Клариссе спокойной ночи и заставила себя пойти к двери. Лорд Вульфберн делал вид, что не замечает моего смущения, а, может быть, и в самом деле не замечал. Но он не отступил, чтобы дать мне пройти. Я остановилась и посмотрела на него многозначительно.

Он непонимающе ответил на мой взгляд и с легкой усмешкой спросил:

— Что-нибудь еще, мисс Лейн?

— Ничего, — сказала я. — Но если Вы намереваетесь и дальше стоять в дверях и не давать мне пройти, я вынуждена буду остаться.

— Извините, я просто думал о другом и не заметил, что мешаю.

Он отошел от двери, я вышла. Проходя, я невольно коснулась рукой рукава его рубашки и вздрогнула. Мне показалось, что он нарочно подвинул руку и читает мои мысли. Я поняла это по его улыбке.

Даже если он сделал это ненамеренно, мое смущение доставило ему видимое удовольствие. Я решила, что он рад моему унижению, ведь несколькими минутами раньше вынужден был пережить то же самое по моей вине. Что у его самодовольной усмешки может быть другая причина, мне не пришло в голову. Даже он не мог опуститься до того, чтобы в присутствии дочери флиртовать с гувернанткой.

Я вырвалась в коридор, и только чувство собственного достоинства сдерживало меня, чтобы не пуститься бежать. Мне не терпелось почувствовать себя снова в безопасности в своих комнатах, где я могла запереть дверь и оградить себя от вторжения. У двери своих апартаментов я обернулась. Он стоял в коридоре, глядя мне вслед. Что выражал его взгляд, мне было непонятно. Да я и не пыталась понять, а поспешила запереть за собой дверь. Я слышала, как он тихо что-то сказал. Мне показалось, что он сказал: «Спокойной ночи, Джессами».

Но я наверняка ошибалась.

На следующее утро я задержалась перед зеркалом, пытаясь соорудить более свободную прическу. Результат оказался лестным, но лицо казалось мне чужим и слишком молодым. Три раза я распускала волосы и снова закалывала их, но не могла заставить себя оставить эту прическу, она странно не вязалась с моим скромным положением. Кончилось тем, что я заплела косу и закрутила ее в привычный узел на затылке. Только тогда я почувствовала, что готова выйти из комнаты.

Кларисса была уже в классной комнате. Хотя под глазами у нее по-прежнему залегли темные круги, она улыбалась и движения стали более уверенными. Забота отца значительно улучшила ее настроение. Меня пронзило чувство ревности при виде того, как легко она откликалась на знак малейшего внимания с его стороны. Во время занятий я ощутила, что его поступок зажег Клариссу еще большим желанием преуспеть в учебе. Стремление угодить отцу, заслужить его похвалу доводило ее до фанатизма. Ею овладело какое-то лихорадочное намерение довести свои знания до совершенства.

— Когда люди знакомятся с чем-то впервые, они всегда сначала делают ошибки, — пыталась я унять ее пыл, боясь, что это может повредить ее здоровью.

Она согласно кивнула, но продолжала внимательно изучать книгу.

Наконец часы пробили полдень, я настояла на перерыве.

— На сегодня ты поработала вполне достаточно. Если так будет продолжаться, мне скоро нечему будет тебя учить.

Она счастливо затрясла кудряшками и прижала к себе Матильду.

— А Вы скажете об этом папа? — спросила она.

— Конечно, скажу, если ты хочешь. Она радостно согласилась.

Я не разделяла чувств Клариссы. Ее отец решительно fie заслуживал такого обожания. Возможно, опыт прошлой ночи заставит его что-нибудь предпринять, чтобы успокоить овчарок. Я намеревалась поговорить с ним по этому поводу до наступления темноты, хотя сначала нужно было сходить с девочкой на прогулку.

В то утро мне удалось поговорить с экономкой о более подходящих платьях для прогулок Клариссы, но дело требовало какого-то времени. Пока же можно было выходить далеко за пределы поместья.

В прихожей мы столкнулись с миссис Пендавс. Она обратила внимание на необычно оживленное лицо ребенка и нахмурилась.

— Мы хотим прогуляться по дороге до перекрестка, — сказала я весело, не желая, чтобы девочка заметила беспокойство экономки.

— Вам уже наскучил сад? — обратилась она ко мне.

— Нет. Но Кларисса провела в саду гораздо больше времени, чем я. Дети быстро устают от однообразия, перемена обстановки их стимулирует.

Это была только часть правды. На самом деле мне хотелось отвлечь хотя бы на время внимание девочки от развалин и от мрачного Холла. И самой мне хотелось уйти от них подальше. В старой башне, в тенях, отбрасываемых ею, было что-то угрожающее.

Возможно, миссис Пендавс и заподозрила меня в лукавстве, но не стала допытываться. Пожелав нам приятной прогулки, она удалилась по своим делам, предоставив мне гадать, поверила ли она в искренность моих доводов.

Легкий ветерок шелестел по болотным зарослям, наполняя воздух ароматом цветущего вереска. Местный пейзаж навевал мысли о прошлом, о первых древних обитателях Корнуэлла, которые строили низкие хижины, похожие на ульи, и хоронили своих сородичей под каменными глыбами кольцеобразной формы. У меня было страшное ощущение, что если свернуть на тропинку, по которой проходили овцы и пробегали кролики, она приведет меня в то далекое время.

Но я прогнала странные мысли и занялась Клариссой, стараясь, чтобы она запомнила названия диких цветов, попадавшихся нам на пути, — лютиков, красных лихнисов, пурпурных васильков. Я рассказала ей, что этот тип васильков не относился к колючим растениям, хотя и казался таким на вид. Когда мы дошли до большой проезжей дороги, у Клариссы уже были большие букеты в каждой руке, а неизменная наша спутница Матильда была вручена мне.

Урок ботаники был прерван появлением черной кареты с впряженной в нее темной лошадкой. Сурового вида человек и миловидная женщина сидели внутри экипажа. Женщина оживленно о чем-то болтала, а ее спутник хранил молчание. С того места, где мы находились, слова разобрать было трудно.

Мы посторонились и приветливо улыбнулись, пропуская карету, но при виде нас мужчина приказал кучеру остановиться. Карета встала как раз напротив, джентльмен высунул голову и приветствовал нас.

— Леди Кларисса, мое почтение, — он приподнял шляпу.

Его спутница смотрела на меня. Это было маленькое хрупкое создание с превосходным цветом лица и длиннющими ресницами. Я никогда раньше не видела таких красивых ресниц.

— Вы новая гувернантка? — спросила она, не дожидаясь, пока нас представят. Голос и взгляд выражали любопытство, но вполне дружелюбное.

— Это Джессами, — представила меня Кларисса. — Она не просто моя гувернантка, она почти моя двоюродная сестра.

Меня несколько смутило, что меня представили в таком значительном качестве, далеком от истины.

— Я воспитывалась в семье покойного брата лорда Вульфберна, — поспешила я прояснить ситуацию. — Теперь я приехала, чтобы позаботиться о Клариссе.

Джентльмен внимательно разглядывал меня, от его взгляда не укрылся мой траурный наряд. Видимо, я ему понравилась, он одобрительно кивнул, на губах появилось подобие улыбки.

— И очень хорошо сделали. Леди Клариссе нужен человек с чувством ответственности.

— Да, лорду Вульфберну ужасно не везет с гувернантками, — сказала я.

Он что-то пробурчал, но молодая леди остановила его, положив свою прелестную ручку на рукав его сюртука.

— Послушай, отец, не кажется ли тебе, что пора представиться?

Не дожидаясь ответа, она протянула мне руку:

— Я Сарра Пенгли, а это мой отец, сэр Рональд. Мы ваши ближайшие соседи. Пенгли Манор — наша усадьба — находится в пяти милях к востоку.

Сэр Рональд опять что-то пробурчал, но дочь легонько толкнула его в бок, и он сделал вид, что просто поперхнулся.

Мисс Пенгли продолжала:

— Вы должны прийти к чаю в воскресенье. И лорд Вульфберн тоже. Он всегда вел довольно замкнутую жизнь, но теперь его положение изменилось и налагает большие обязательства. Мы охотно поможем ему и будем рады его видеть.

Она взглянула на отца, он нехотя улыбнулся, как бы подтверждая ее слова. Голосом более твердым, чем можно было ожидать от женщины ее сложения, она сказала:

— Мы будем ждать вас всех в три.

— Боюсь, мое положение не дает мне возможность принимать приглашения за Его Светлость, — сказала я.

— Естественно, я пришлю официальное приглашение по почте.

— Я передам о Вашей любезности. Он обязательно уведомит, сможет ли посетить Вас в назначенный день.

Сэр Рональд многозначительно посмотрел на дочь, но она проигнорировала его взгляд.

— Если он не сможет быть, приходите вдвоем, окажите такую любезность. В наших местах так мало леди моего возраста, а мне бы очень хотелось иметь подругу.

— Если Его Светлость даст разрешение, мы с удовольствием придем.

Я не видела причин для отказа, но от лорда Вульфберна не приходилось ожидать только разумных решений. Нужно было пустить в ход все свои способности убеждать, чтобы заставить его дать согласие на этот визит. Для Клариссы было бы очень полезно оторваться на какое-то время от Холла.

Сэр Рональд и его дочь попрощались, и карета весело покатилась в восточном направлении. Мы смотрели ей вслед, пока она не скрылась из виду, а потом повернули к дому. Кларисса вприпрыжку бежала рядом со мной, весело болтая о том, что она наденет в гости и как было бы хорошо, если бы дочь сэра Рональда была ее возраста.

Когда мы пришли, я попросила вазу для диких цветов, собранных девочкой, потом пошла искать лорда Вульфберна. Встреча с сэром Рональдом и его приглашение давали хороший повод для разговора, заодно я намеревалась вновь поднять тему о собаках.

Предвидя трудный поединок, я чувствовала крайнее напряжение, но отступление было бы трусостью. Хотя в дверь постучала тихо, мне показалось, что звук громким эхом отозвался в каждом уголке коридора.

Прошло несколько секунд — ответа не было. Я повернулась, чтобы уйти, но тут вдруг сообразила, что если он чем-то занят, может вообще не обратить внимания на стук. Это было у него в характере — он не терпел, когда его прерывали или отвлекали от дела. Если так, то меня тоже не так легко было повернуть с избранного пути, я не собиралась проявлять подобострастия, как прислуга.

Я положила руку на ручку двери, осторожно повернула, дверь легко поддалась, и я вошла. До меня долетели какие-то слова. Голос принадлежал Его Светлости, но слов разобрать не удалось. Все еще стоя на пороге, я тихо произнесла: «Лорд Вульфберн, Вы здесь? Мне нужно поговорить».

Раздалось нетерпеливое рычание, я успокаивала себя, что оно исходит от собак.

— Милорд?

— Что Вы стоите в коридоре? Или заходите, или подите прочь.

— Но я явилась без приглашения.

— Однако, несмотря на это, Вы открыли мою дверь, — отпарировал он.

Я вошла. Занавесы были задвинуты, кабинет заливали солнечные лучи. Взглянув в сторону окон, я обнаружила, что они выходят как раз на развалины, почему-то меня это обстоятельство неприятно удивило, но почему точно, я не могла понять. Может быть потому, что всегда казалось — его окна должны выходить в сад или в сторону болот.

— Что случилось, почему Вы вторгаетесь без предупреждения?

Только тогда я увидела, что он не один. Около письменного стола стоял Уилкинс — брови насуплены, губы растянуты в оскале.

Сдержав себя, чтобы не сказать ему недобрых слов, я приветливо улыбнулась и обратилась к Его Светлости:

— Пожалуйста, извините за вторжение, но Вы сами настаивали, чтобы я сразу передавала поручения.

Лорд Вульфберн напряженно выпрямился, лицо сразу посерело и вытянулось.

— Это просто приглашение на чай от сэра Рональда и его дочери, — поспешила я его успокоить.

— Это все?

Он облегченно расслабился в кресле; я обратила внимание, что на этот раз он уделил больше времени своему туалету: надел чистую, безупречно отглаженную рубашку, аккуратно повязал шейный платок, тщательно причесал волосы. В таком виде он почти напоминал того молодого джентльмена, каким я его помнила.

Лорд Вульфберн взглянул на Уилкинса, потом снова на меня и сложил на груди руки:

— Это обязательно нужно обсуждать сейчас?

— Вы считаете, что мне не следовало сразу сообщать Вам эту новость? — спросила я, строя невинные глаза.

Он фыркнул:

— Думаете, Вам удалось поймать меня на слове, не так ли? Если я скажу «да», Вы используете ответ против меня же в другой раз, когда Вам удобно будет не оповестить меня сразу. Уилкинс, похоже, придется наши дела несколько отложить.

Управляющий издал низкий гортанный звук и чопорно поклонился. Метнув на меня взгляд исподлобья, он удалился шаркающей походкой.

— Какой неприятный человек, — заметила я, когда мы остались одни.

На лице лорда Вульфберна мелькнула тень улыбки.

— Он мне очень полезен по-своему. Но Вы хотели что-то сказать, если не ошибаюсь?

— Конечно. Сэр Рональд и его дочь просили навестить их в воскресенье, в три, если Вы сможете, — я побоялась сделать паузу, чтобы он сразу не отказался. — Но если Вам это время неудобно, они настойчиво предлагали приехать Клариссе и мне. Ей будет очень полезно развлечься, семейство Пенгли производит очень приятное впечатление…

— О Боже! Вы позволите мне вставить слово, или Вы уже дали согласие от моего имени?

— Конечно, нет. Просто я подумала…

— Хватит. Я подумаю. Но я имел в виду не это, когда спросил, о чем Вы хотели поговорить.

— Милорд?

— Не притворяйтесь, мисс Лейн. Не думаете же Вы, что я настолько глуп, что поверю, будто приглашение сэра Рональда заставило Вас в такой спешке ворваться в мой кабинет. Я хочу знать действительную причину.

— В самом деле, есть и другая причина. Он усмехнулся:

— Ну, выкладывайте, мисс Лейн. Чем вы опять недовольны?

— Это не недовольство, я не собираюсь жаловаться.

— Оставьте увертки, это на Вас не похоже.

— Вы собираетесь меня выслушать, или нет?

— Давайте сядем поудобнее. После разговора с Вами я чувствую себя просто разбитым.

Черные глаза насмешливо следили за мной, я ругала себя за то, что даже на короткое время допустила сравнение этого хитрого и неискреннего человека с прежним молодым джентльменом. Благообразная внешность оказалась только маской, готовой сорваться при малейшем прикосновении. Все же я села на диван и ждала, пока он устраивается в кресле напротив.

Он сложил ладони и, разглядывая меня поверх пальцев, спросил: «Будем продолжать?»

Я кивнула.

— Две последние ночи Клариссе не давали спать. Более того, она очень пугается воя собак, мне трудно объяснить этот страх.

— Что Вы имеете в виду? — он подался вперед, разговор его явно заинтересовал.

— Не могу объяснить, причина мне не понятна. Он снова откинулся в кресле с напускной небрежностью.

— Что Вы хотите от меня? Что, по-Вашему, я должен сделать?

В вопросе явно звучала фальшивая нотка. Зная, что вступаю на скользкую почву, я предложила:

— А что, если не выпускать собак на ночь?

— Вы настаиваете, чтобы я их продал?

— Я не вправе настаивать на чем-либо.

— Раньше у меня была уверенность, что предложение в доме должны исходить от меня, теперь я начинаю сомневаться в этой привилегии.

— Боже Праведный! Не можете же Вы требовать от меня молчания, когда опасность грозит здоровью Клариссы. И даже если будете на этом настаивать, я не подчинюсь.

— Вам не к чему беспокоиться за нее больше меня.

— В самом деле?

Он продолжал сверлить меня взглядом, пока я не почувствовала, что решимость куда-то исчезает. Я поймала себя на том, что болезненно реагирую на смену его настроения. В данный момент на мое состояние, видимо, оказывало влияние воспоминание о вчерашней ночи, его одинокая фигура в коридоре, пожелание спокойной ночи, сказанное мягким тихим голосом. Мне казалось, я не ошиблась тогда. Теперь передо мной сидел совсем другой человек, для которого не существовали нормы поведения, общепринятые для других представителей его класса. Я готова была разрыдаться. Наконец, он сжалился и сказал:

— Скажите, мисс Лейн, какая польза в сторожевых псах, если держать их внутри помещения?

Мне с трудом удалось сохранить естественный тон.

— Здесь не Лондон, милорд. Места тут вроде спокойные, а люди порядочные.

— Вы забыли о диких собаках, которые истребляют овец.

— Но Вы же не держите овец в Холле. Даже если бы у Вас было стадо, мне кажется, здоровье ребенка важнее.

— Вы поступили бы мудрее, если бы занимались своим делом и научили мою дочь отличать фантазии от реальности.

От его менторского тона я рассвирепела.

— Ей только девять лет, к тому же она более наивна, чем другие дети. Вы слишком многого от нее хотите, она не может мыслить, как взрослый человек.

— В некоторых вопросах — возможно, но не в этом. В данном случае очень важно научить ее контролировать свое воображение.

— Почему это так важно?

— Потому что она — моя дочь.

— То, что Вы говорите, — просто высокомерная чушь.

Я поднялась с дивана, намереваясь уйти. Но злость кипела, я должна была завершить мысль.

— Мне казалось, что хороший отец должен лучше заботиться о дочери и ближе к сердцу воспринимать ее невзгоды.

— Не искушайте меня слишком настойчиво, мисс Лейн, — его глаза сузились. — Я могу для начала посчитать Ваш укор забавным, но бывают минуты, когда мне очень не нравится, чтобы меня выводили из равновесия.

— Как еще можно заставить Вас пересмотреть вопрос с собаками?

— Собаки ночью должны охранять дом. Это их работа. Но если это Вас в какой-то степени успокоит, могу сказать, что я приказал Уилкинсу утихомиривать их, когда они начнут поднимать слишком большой шум.

Это заявление показало, что он сам занимался этим вопросом. Почему же он сразу не сказал, а позволил мне сорваться? Если бы я была ему ровня, я бы сказала, что о нем думаю.

— Могли бы сразу сказать, — упрекнула я.

— А Вы могли бы понять, что меня эта проблема волнует не меньше Вас, и вести себя соответственно. Я почему-то не сообразил, что обязан докладывать Вам о своих решениях.

— В Вас высокомерия больше, чем… — я осеклась и попыталась овладеть собой. — Меня беспокоит только Кларисса, я хочу, чтобы ее окружала нормальная обстановка. Если я превысила свои полномочия, Вы должны были поставить меня на место в начале разговора и не ставить меня в неловкое положение.

Он нехотя улыбнулся.

— Тогда я был бы лишен возможности насладиться Вашим обществом. Мне нравится, когда Вы злитесь, Ваше лицо в такие минуты оживляется, глаза горят, на щеках вспыхивает румянец. Вам очень идет. Честно.

Он поднес руку к моему лицу и провел пальцем по моей щеке.

Я отстранилась.

— Нехорошо насмехаться, это недостойно джентльмена.

Он печально уронил руку.

— Меня давно уже не удостаивали этого имени, все уже забыли, что я когда-то был джентльменом. Разве сэр Рональд не сказал, что он обо мне думает?

Все еще под впечатлением его вольного обращения я сказала сухо:

— Ошибаетесь. Ничего плохого он не говорил.

Я скрыла, правда, что почтенный джентльмен начинал что-то раздраженно бурчать при каждом упоминании имени лорда Вульфберна, но ничего вразумительного так и не произнес, так как его дочь всякий раз удачно его перебивала.

— Какой промах он допустил! Все равно я уверен, что приглашение исходило от дочери, а не от него самого.

— Можете думать, что хотите.

— Вы ведете себя, как ребенок.

— Потому что Вы низвели меня до Вашего уровня.

— Отказываюсь нести ответственность за поведение других, с меня хватит моей особы.

Я невольно улыбнулась. Моя улыбка вернула ему хорошее настроение. Я тут же воспользовалась моментом, чтобы уговорить его принять приглашение, уверяя, что Клариссе поездка принесет пользу.

Он пожал плечами. «Если Вам так хочется… А теперь, если других вопросов нет»…

Я поднялась, чтобы уйти, точнее ретироваться, — так я определила бы это действие. Но едва сделала шаг к двери, как внезапная мысль остановила меня.

— Что-то не так? — спросил он.

— Собаки. Боже мой, собаки! Как удалось мисс Осборн бежать ночью из дома? Собаки бы ее разорвали.

Вопреки моим ожидания, он не испугался, а только хмыкнул слегка.

— Я предоставляю решать эту загадку Вам самой. Вы не можете не создавать себе проблем, вот и займитесь ее решением.

— Какая чепуха.

Он не обратил внимания на мои слова.

— Если не получится и загадка окажется слишком трудной, предлагаю обратиться за ответом к Вашей ученице. Вы убедитесь, как и я в свое время, что ребенок тоже может кое-чему научить.

Глава 7

Таинственное предложение лорда Вульфберна привело меня в недоумение. Я считала, что глупо было бы поверять Клариссе сомнения относительно участи мисс Осборн, даже если ребенок и мог пролить свет на некоторые вопросы. Но поскольку оно исходило от лорда Вульфберна, стало быть, он не видел ничего опасного в моем вопросе, иначе не посоветовал бы втягивать в это дело девочку. Однако знал ли он ее достаточно хорошо?

Занятая своими мыслями, я поднялась на галерею. Драпировки на окнах были уже задернуты. Приближалась следующая ночь. Меня начинала бить дрожь, каждую ночь предстояло встречать напряженным ожиданием новых сюрпризов.

В моей гостиной шторы были задернуты тоже, но Мэри еще не ушла. Она стояла спиной ко мне, склонившись над лампой. При звуке моих шагов она вздрогнула, лампа подскочила в ее руках и стукнулась об стол.

Увидев меня, она вздохнула с облегчением.

— О, это Вы, мисс.

— А ты кого ожидала увидеть? — у нее был такой испуганный вид, что я чуть не расхохоталась.

Она зарделась и заставила себя улыбнуться.

— Только Вас или миссис Пендавс. Но когда я работаю здесь одна, мне становится не по себе.

— Отчего же?

Она пожала плечами, на ее красивом белом лбу пролегла сосредоточенная морщина.

— Не могу сказать, не знаю, мисс. Может быть, потому что здесь так пусто. В крыле, где живут слуги, всегда кто-то есть, слышны голоса. Ночью я сплю в одной комнате с Элис — это моя сестра, она работает на кухне.

— Думаю, это скрашивает вашу жизнь в Холле. А то я удивлялась, почему ты не берешь расчета, если чувствуешь себя здесь не очень уютно.

— Из-за платы, мисс, — она перестала хмуриться. — Его Светлость платят больше других, а у нас в семье еще шестеро детей.

Значит, она оставалась по необходимости. Видимо, та же причина удерживала остальных слуг.

— Тебя не пугает вой собак ночью? — спросила я. Она передернулась, но в этом жесте было больше позерства, лицо никакого страха не выражало.

— Они не особо мешают. Из нашего крыла их не так слышно. Мы с Элис затыкаем уши на ночь, чтобы лучше спать. Если хотите, могу принести Вам ваты.

Я улыбнулась. Хоть мне и мешали собаки, я еще не опустилась до того, чтобы дрожать всю ночь в собственной постели.

— Спасибо, пока не надо. Я не услышу, если Кларисса будет звать ночью.

Мэри согласилась.

— Вы добрая. Мисс Осборн она не звала по ночам. Та вечно жаловалась, что ей не дают спать, но она не боялась. Другие умирали от страха и не скрывали этого, но мисс Осборн молчала, — добавила она неодобрительно.

Я воспользовалась случаем разузнать побольше.

— Интересно, почему же тогда она уехала тайно, никого не предупредив? Если ей хорошо платили, то причина была не в деньгах. Может быть, она собиралась выйти замуж?

Мэри широко раскрыла глаза.

— Только не она, мисс. Она, конечно, могла влюбиться, но мужчины на таких женщин обычно не обращают внимания. Она была некрасивая, книжный червь и ужасно неинтересная, не то, что Вы. Вы знаете, что я имею в виду: очки, выражение лица, от которого скисает молоко. Бог простит меня, что говорю дурно о человеке, но уверена, что она умрет старой девой.

— Тогда что на нее нашло, почему она исчезла таким странным образом? — спросила я скорее себя, чем Мэри. Мне были непонятны причины бегства.

Мэри подошла ко мне и прошептала доверительным голосом:

— Думаю, она стала часто выходить по ночам из дома, бродила в тумане. Это очень вредно, понимаете? — она многозначительно кивнула.

Я смотрела на нее, ничего не понимая.

— Зачем ей нужно было выходить в туман?

— Он может странно влиять на голову. А здешний не похож на туман в других местах. В нем совершаются всякие вещи.

— Какие вещи?

— Неестественные.

— Какие неестественные?

Ее снова передернуло от внутренней дрожи.

— Откуда мне знать, я не выглядываю ночью в окна. Только когда светит солнце и можно видеть болота.

— Тогда откуда ты знаешь о неестественных делах? Кто-то что-нибудь видел? — решительно добивалась я ответа.

Она отрицательно тряхнула головой.

— Таких дураков нет, чтобы пытались. Кроме мисс Осборн. Вы послушайте меня и не выходите ночью. До добра не доведет, а вреда может наделать много.

— Спасибо, Мэри, — ответила я, стараясь говорить серьезно. — Я запомню твой совет.

Несмотря на то, что она говорила искренне, меня ее объяснения скорее позабавили, нежели насторожили. Мэри сама ничего не знала, однако ею владел страх, она боялась что-то увидеть. Ее подозрение, что мисс Осборн чего-то испугалась, могло быть порождением ее собственного страха. Единственной ценной информацией, которую я извлекла из разговора, было следующее: лорд Вульфберн платил щедрое вознаграждение, чтобы сохранить прислугу. Учитывая его собственное поведение и мрачную обстановку Холла, удивляться было нечему.

Мэри вернулась к работе в полной уверенности, что я оценила ее совет. Вдруг она вскрикнула от досады.

— Что случилось, Мэри? — спросила я.

— Ничего. Просто я опять забыла. Хотела принести еще лампу из кухни. На столике у двери стояла одна, но она куда-то исчезла. Была очень симпатичная — розовое стекло, медные узоры. Я обыскалась, но не нашла.

Я посмотрела на стол. Мне показалось, что все на месте.

— Я не заметила лампы на этом столике, Мэри. Разве она там была?

— Может, миссис Пендавс переставила ее в другую комнату перед Вашим приездом? Хотя не понимаю, зачем ей это понадобилось. Ничего, я принесу из кухни, когда закончу. Этот угол должен освещаться, он темный.

Она кивнула хорошенькой головкой и вышла. Я прошла в спальню, все еще размышляя над ее словами, и подошла к гардеробу, чтобы убрать уличные туфли. К моему удивлению, чемодан спокойно лежал на верхней полке платяного шкафа. Кто его положил туда? Зачем? В надежде, что Мэри еще не успела спуститься по лестнице, я выбежала в коридор и позвала. Не прошло и нескольких секунд, как Мэри появилась из комнаты Клариссы с каминными щипцами в руке.

— Вам что-нибудь нужно, мисс?

— Просто хочу спросить, кто принес с чердака мой чемодан?

— Лорд Вульфберн распорядился, чтобы его положили в Вашей комнате.

Такого ответа я меньше всего ожидала.

— А он не сказал, зачем?

— Нет, мисс, — она пожала плечами. — Я думала, Вы сами просили.

— Нет, я не просила.

— Странно. Спросите лучше у него. Он нам не объясняет свои поступки, такой уж человек.

— Да, действительно.

Если бы лорд Вульфберн пригласил меня к обеду в тот вечер, я бы воспользовалась ее советом, но он решил обедать один. Мы с Клариссой обедали в классе в обществе Матильды.

Ничто не нарушало спокойной обстановки. Девочка ела с аппетитом, с тем же увлеченным видом, который был у нее на занятиях. Каждый кусочек она прожевывала тщательно и с усердием. Матильда взирала на хозяйку со своего стула с вежливым интересом, я следила со своего места по другую сторону стола. Я не разбирала, что ела, обдумывая, как лучше сформулировать вопрос, который собиралась задать. Наконец, положила вилку и беззаботно улыбнулась.

— Папа обещал, что сегодня твой сон не будет нарушен. Он приказал управляющему успокоить собак, если они поднимут шум. Уж этот здоровый детина Уилкинс сможет с ними справиться.

Она вяло улыбнулась, но не повеселела. Я продолжала:

— Он очень злился на мисс Осборн, когда узнал о ее поведении. Может быть, она не хотела сообщать ему о твоих страхах по ночам, чтобы он не подумал, что она тоже боится собак.

Кларисса оторвала взгляд от тарелки и засмеялась:

— Но это просто глупо. Сначала они ей действительно не нравились. Она говорила, что собаки грязные твари и нельзя их держать в доме. Но скоро она очень привязалась к Кастору и Поллуксу.

— Почему?

— Они очень добрые, если их получше узнать. Наверное, она их полюбила. Оставляла для них кусочки мяса от обеда и давала, когда папа не видел. Это был наш секрет, она просила не выдавать ее, потому что знала, что он будет сердиться. Я плохо поступила, что не сказала папа?

Этот философский вопрос прервал мои размышления о странной мисс Осборн.

— Нехорошо говорить неправду, но молчать еще хуже.

— Разве плохо, что она кормила Кастора и Поллукса? В этом нет вреда.

— Согласна.

Но, возможно, эта женщина специально приручила собак. Видимо, она приняла решение о побеге задолго до его осуществления. Странно только, что она не продумала, как забрать вещи. Так вот почему собаки ее пропустили!

— Интересно, как все же папа узнал? Ведь он знал, что она дружит с собаками?

— Я не собиралась проговариваться, но он был так расстроен, когда она исчезла. Ее не могли найти. Он знал, что собаки ее не выпустили бы. Мне пришлось рассказать, почему они дали ей пройти.

Она испытующе смотрела на меня, боясь, что я не одобрю ее поступка.

— Ты поступила совершенно правильно, — сказала я. — Было бы жестоко продолжать хранить секрет, когда все волновались. Так как мисс Осборн все равно скрылась, это ей уже не могло повредить.

Кларисса обрадовалась.

— Я тоже так думала.

Все же я чувствовала, что она сказала не все. Она налетела на трюфель с такой решительностью, что я поняла: она борется с желанием сказать что-то еще.

— Я тоже умею хранить секреты, — заверила я. — Если тебе нужно будет поделиться тайной, знай, что я никому не скажу.

Она пытливо посмотрела на меня. Губы ее дрожали, но она молчала и нервно теребила вилку. Обеспокоенная, что ей может стать плохо, я положила свою руку на ее.

— Ты не обязана мне рассказывать то, что не хочешь. Но, если есть желание поговорить, я охотно выслушаю.

Она глубоко вздохнула, доля напряжения исчезла.

Я пожалела, что мне не в ком искать облегчения. Она меня все больше беспокоила. Какие тайны жизни в этой маленькой головке не находят выхода?

И какой вред они причиняли ей?

Ночь прошла спокойно, и на следующее утро Кларисса вошла в классную комнату хорошо отдохнувшей и более оживленной, чем накануне. Снова она фанатично набросилась на книги. Вопросы, которые она задавала, говорили о тонком понимании материала. У нее был такой склад ума, что надо было поставлять пищу для размышлений. Только это могло уберечь ее от мрачных мыслей.

Вскоре после начала занятий в дверь постучала экономка. За ее спиной стояла высокая сухая дама, хорошо одетая; по ее глазам видно было, что она не любит шутить, знает себе цену.

Миссис Пендавс провела ее в комнату и представила.

— Мисс Риджер. Надеюсь, Вы извините нас за вторжение, она пришла, чтобы снять мерку с Клариссы. И Вашу тоже, — добавила она менее официально.

— Мою? — от удивления я поднялась со стула.

— Его Светлость говорит, что Вам тоже нужно сделать несколько платьев.

— Но мне хватает своих, — пыталась защищаться я. — А если понадобятся еще, я куплю их на заработанные деньги.

Миссис Пендавс сложила руки и стояла в позе послушной школьницы.

— Конечно, Вы правы поступать, как считаете нужным. Но лучше поговорите с хозяином. Он не терпит непослушания.

По ее едва уловимой улыбке я поняла — она уверена, что я сдамся, лишь бы не предстать перед ним лишний раз.

— Немедленно поговорю с ним. Он в кабинете? — решительно заявила я.

Она кивнула.

— Мисс Риджер может сначала заняться Клариссой. Здесь достаточно светло, можно не переходить в другую комнату.

Она, конечно, была уверена в моем поражении. Я направилась к двери, вызывающе задрав нос, в полной решимости удивить и разочаровать ее.

Дверь в кабинет была открыта. Не успела я постучать, как услышала голос лорда Вульфберна, приглашавший меня войти.

Он сидел за письменным столом, водрузив на него ноги и ехидно посмеиваясь.

— А! Мисс Лейн! Я ждал Вас. Миссис Пендавс сообщила, что прибыла портниха, — он едва сдерживал смех.

Его вид и тон меня раздражали. Он снова провоцировал меня.

— У Вас совершенно отсутствует понятие приличий, — сказала я.

— Отсутствует? Совершенно точно, я никогда не думал обратное. Если вы когда-то и считали меня приличным человеком, это было предубеждение. Но в чем я виноват в данном случае? В том, что хочу видеть свою воспитанницу прилично одетой?

Он сделал ударение на слово «прилично», и я подумала, что истинные его намерения совсем в другом. Но меня не эта часть его заявления выводила из себя.

— Пора уже прекратить эту игру, — сказала я. — Я не Ваша воспитанница, а не больше, чем молодая женщина сомнительного происхождения, которую воспитали из жалости. Сомневаюсь, что мои предки занимали более респектабельное положение, чем, скажем, у Вашей служанки Мэри. Я ничего не требую, кроме положенной мне зарплаты. Из этих денег я буду покупать себе такую одежду, какую сочту нужной. И сама буду решать, когда и как часто пополнять свой гардероб.

К моему ужасу, он скинул ноги со стола и поднялся с кресла. Это движение было столь же стремительным и решительным, как в тот первый раз, когда мы имели беседу в кабинете. В нем с трудом можно было узнать развалившегося нагловатого барина, которого я видела перед собой минуту тому назад. В мгновение ока он оказался рядом со мной, впился в меня сверлящими темными глазами, как варвар-завоеватель. Мне пришлось собрать все мужество, чтобы сохранить ровную осанку, сидя на диване, а не вдавиться в спинку.

— Принимаю Ваше предложение, мисс Лейн. Давайте покончим с играми. Возможно, мое предложение не удовлетворяет требованиям приличного поведения. Тем лучше. Я уже много лет не забочусь о приличиях, но не стал от этого хуже, — в его голосе появилась твердость, которой можно было бы восхищаться, если бы она была направлена на более благородные цели. — Однако должен признаться, я действительно считаю Вас своей воспитанницей. Именно поэтому полагаю, что имею право, точнее, в мои обязанности входит заботиться о Вашем обеспечении.

— Но…

— Что касается денег, то я намеревался назначить Вам пособие. Просто я еще не посвятил Вас в свои планы, потому что считал, что Вам не нужны деньги в данный момент.

Я раскрыла рот от удивления.

— Пособие?!

— Это более соответствует Вашему положению в доме.

— Напротив. Совсем не соответствует.

Он помрачнел и выпрямился. Мне казалось, что мускулы напряглись под сюртуком. Чувствовалось, что ему стоит труда сдерживаться. Голосом, таким мягким, что в нем звучала угроза, он произнес:

— Прошу не путать меня с братом, мисс Лейн. В целом я нахожу, что он вел себя самым неподобающим образом, а то, что Вы рассказали о нем, не может убедить меня в обратном.

У меня взмокли ладони, сердце бешено колотилось. Мне хотелось только одного — скорее убежать, скрыться от его сверлящих зрачков. Но этот же взгляд приковывал меня к дивану. Нервно сглотнув, я заставила себя понять, что он сказал о брате. Заключение, к которому я пришла, было неутешительным — я сама дала ему повод так отзываться о родственнике.

— Я тогда говорила не подумав, — старалась оправдаться я, во рту пересохло. — Не имела права критиковать.

Опустив глаза, я надеялась, что это положит конец пререканиям. Но Его Светлость не унимался.

— Должен ли я считать, что Вы мне лгали? — властно спросил он.

Я разозлилась.

— Конечно, нет.

Наши взгляда встретились. Вместо упрека и отвращения я прочла в его глазах сострадание. Но не только. Он хорошо понимал, что, если выразит сочувствие, я могу разрыдаться. Поэтому он сознательно старался меня разозлить.

— Так Вы говорили правду? — переспросил он, словно не догадываясь, какие чувства бушевали во мне.

— Возможно, и так. Но это была только часть правды. Другая часть заключается в том, что Ваш брат кормил и одевал меня многие годы, платил за мое образование, предоставлял мне крышу над головой.

Он усмехнулся, взгляд смягчился.

— Вы правы. Я сам обязан ему теми же милостями. До его смерти Холл принадлежал ему. Я жил в его доме с семьей на деньги, которые он мне платил. Но смею заверить, его щедрость объяснялась не особой любовью, не даже милосердием. Ему удобно было, чтобы я жил здесь. Если кто-то и приносил жертвы, так это я. Моя бедная жена ненавидела это место, оно наводило на нее ужас. Она заплатила жизнью, — пробормотал он, словно говоря с самим собой. Он стряхнул неприятные воспоминания, снова обретя уверенность. — Он взял Вас в дом, потому что это было ему нужно в то время. Если бы не необходимость соблюдать приличия, он бы не задумываясь выбросил Вас снова на улицу. После рождения Анабел Вы ему стали не нужны.

— Тем более Вы не можете считать, что несете за меня ответственность, — сказав это, я почувствовала себя увереннее.

Он снова выразил досаду.

— Вам кажется, что Вы выиграли сражение, не так ли? Мне доставляет особое удовольствие разочаровать Вас. Возможно, формально у меня нет оснований считать Вас своей подопечной. Кроме того, я требую от Вас услуг, которые в этом случае Вы не обязаны бы были оказывать. Тем не менее я считаю, что обязан заботиться о Вас, так как в некотором роде Вы все же член семьи Вульфбернов.

Снова мною овладело желание протестовать, оттолкнуть его и бежать, я была просто в панике. Он отошел к камину, понимая мое состояние, и оттуда смотрел на меня, думая о чем-то своем, теребя кольцо на пальце. Наступила такая тишина, что, когда пробили часы, я вздрогнула.

Наконец он сказал:

— Если Вас больше устраивает считать себя наемной гувернанткой, Вам придется безоговорочно подчиняться моим распоряжениям — таково правило для всей прислуги в Холле. В любом случае Вы должны позволить портнихе снять с себя мерки и принять несколько приличных платьев.

— Вы вправе требовать подчинения Вашим приказам, но только если они не выходят за пределы моих служебных обязанностей, — возразила я, готовясь к новой атаке. — Вы не можете настаивать, чтобы я делала то, что поставит меня в ложное положение и вызовет пересуды в доме.

Он задумался, взвешивая реальность моих опасений. Взгляд его потеплел, стал почти знакомым по детским воспоминаниям. Я так волновалась, что мне не хватало воздуха, казалось, стены кабинета смыкаются и готовы меня раздавить.

Он пожал плечами: «Ни у кого не возникнет никаких вопросов, так как в доме Вы единственный человек, который не считает Вас моей воспитанницей».

С этими словами он отошел к окну, повернувшись ко мне спиной, затем сжал пальцы за спиной и покачался на пятках, очевидно, довольный, что дело решено. Его самоуверенность возмутила меня, прогнав ненужный страх перед этим человеком.

— Конечно, милорд, Вы можете оставаться при своем мнении. Как я понимаю, мне надлежит считать себя польщенной и благодарной, — сказала я, хотя, кроме неловкости, ничего не чувствовала. — Но только не думайте, что Ваша щедрость дает Вам право помыкать мной. Я этого не допущу. И также я не намерена терпеть превышение власти с Вашей стороны.

Я поднялась, чтобы выйти. Он обернулся. Лицо его помрачнело, в глазах снова появилось затравленное выражение, словно в отчаянии он искал моей защиты. Это меня смягчило больше, чем все его претензии на величественность. Мне захотелось его утешить, но что-то останавливало и подсказывало, что он не нуждается ни в жалости, ни в утешении.

Голосом, дрожавшим, как струна, он попросил:

— Если Вы не хотите поступать по-моему, то, может быть, согласитесь на нижайшую просьбу? В этом проклятом Холле и так достаточно мрака, к тому же Кларисса устала от траурных платьев. Ваше упорство только будет ей постоянно напоминать о смерти матери. Если бы Вы питали искренние чувства к брату, я бы не настаивал. Но так как этого нет, то Вам не составит труда выглядеть немного приятнее. Дело ведь лишь в общепринятых нормах, но Вы сами дали мне понять, что они не столь много значат в данном случае.

Он добился своего, отказ был невозможен, да я и не пыталась больше протестовать.

— Почему Вы раньше этого не сказали? — спросила я. — Или считаете меня настолько бессердечной, что я не в состоянии понять чувства ребенка?

— Нет, этого я не считаю, — ответил он, вздохнув.

— Тогда зачем нужна была баталия, если достаточно было объяснить ситуацию. Не думаю, что исключительно для Вашего собственного развлечения. Насколько я понимаю, Вам эта перепалка доставила не больше удовольствия, чем мне.

— Мне не очень легко просить об одолжении, мисс Лейн.

— Даже если Вы просите не за себя лично?

— Даже в этом случае, — голос звучал так мягко, как я еще не слышала от него.

Мне захотелось его утешить, я сделала шаг в его сторону, но остановила себя.

— Это просто неразумная гордость, — сказала я скороговоркой, пытаясь скрыть смущение. — Бывают минуты, когда всем бывает нужна поддержка, когда мы зависим от других людей. Если мы не поможем друг другу, кто же нам поможет?

Он снова резко отвернулся к окну и тихо проговорил:

— Это не гордость.

— Тогда что же?

— Страх. Панический страх.

Я решила, что неправильно поняла. Мысль, что этот человек может чего-то бояться, была проста нелепа. Но он сказал именно так.

— Страх чего?

Последовала долгая пауза. Я уже решила, что ответа не последует, как вдруг он тихо сказал: «Последствий».

Ответ привел меня в полное замешательство. Мы уже перестали говорить о платьях и одолжениях, теперь речь шла о том, что было вне пределов моего понимания. Я не знала, что ответить.

После еще одной долгой паузы я сказала:

— Я Вас не совсем понимаю. Могу только заверить: если в какой-то степени в моих силах Вам помочь, я с радостью сделаю это.

Он мягко засмеялся. Не надо мной, а над своими мыслями. Затем отошел от окна и посмотрел на меня с глубокой печалью.

— Вы не представляете, какие трудности навлекаете на себя своим предложением.

— Трудности?

— Неважно. Только знайте, что, приняв платья в подарок, Вы меня очень обяжете. Хотя я не собирался делать этого признания.

— И опять Вы меня смущаете.

— Полно, мисс Лейн. Раз мы признались, что мы друзья и союзники, мы не можем быть противниками, и воевать нам не из-за чего. Или Вы хотите лишить меня единственного удовольствия за последние годы?

Он снова дразнил и провоцировал.

— Не беспокойтесь. Но почему, когда я нахожусь в Вашем обществе, я должна испытывать гнев, отчаяние или, в лучшем случае, смущение?

— Значит, я могу быть другим.

Он отвесил низкий шутливый поклон.

Я не придала значения этому кривлянию. Как пьянство, оно было частью той маски, которую он носил. Хотя с момента нашей первой встречи он изменился, но вовсе не превратился в отпетого негодяя, каким пытался казаться. Теперь я уже убедилась, что по натуре это человек серьезный и отзывчивый. Он заметил, что я изучаю его.

— Что-нибудь еще, мисс Лейн? Мисс Риджер ждет.

— Только один вопрос, милорд.

— Что же теперь?

— Хочу спросить, зачем Вы приказали вернуть мой чемодан?

Насмешка с лица тут же исчезла, он подошел ближе. Сильно сжав мои плечи, он притянул меня к себе, пока наши лица почти не соприкоснулись. Пальцы впились в меня, дыхание щекотало ухо. В глазах горел лихорадочный огонь, он пугал меня. Ничего не осталось ни от подвыпившего повесы, которому море по колено, ни от насмешника, которому доставляло удовольствие потешаться над другими. Этого человека я не знала. В нем была неподдельная одержимость. Я затряслась от страха, не в силах вырваться.

Голосом, выдававшим глубокое волнение, он произнес: «Обещайте мне исполнить мою просьбу».

Я молча кивнула.

— Запомните: если Вам захочется отсюда уйти, Вам нужно будет только упаковать вещи и заказать карету. Вы здесь не пленница.

Меня поразила страстность слов, но я не могла догадаться о причине.

Его пальцы плотнее сжали мое плечо.

— Это место проклято уже много лет. Я не хочу, чтобы оно погубило Вас, как погубило мою жену. Или высосало из Вас молодость и чистоту, как высосало меня. Одно слово — и Вы свободны.

— Но у меня нет желания уходить из Холла, милорд.

— Пока нет. Но если появится, Вам незачем убегать тайком, словно Вы здесь одиноки и у Вас нет друзей. Уедете ли Вы или останетесь — в любом случае можете рассчитывать на мою поддержку, Джессами.

Он произнес мое имя, словно часто меня называл так. В его устах оно прозвучало как слово нежности, и я поняла, что с этого момента оно будет всегда звучать для меня не так, как раньше.

Я не ожидала, что он может пробудить во мне чувства, которые я испытала в тот момент. Словно стояла на краю пропасти, и непреодолимая сила толкала меня в бездну. Но что было там, внизу? Смерть или что-то более ужасное? Меня била дрожь. Неужели мне не суждено быть самой собой в его присутствии?

Он разжал пальцы.

— Простите, я напугал Вас.

— Совсем нет.

— Боюсь, Вам показалось, что Вы снова очутились в подвале с углем. Но знайте — для Вас дверь открыта. Узником здесь являюсь я.

— Тогда я должна помочь Вам выбраться, как когда-то Вы помогли мне.

— Если бы это было возможно! Но это не в Ваших силах.

Мы вернулись к официальному тону, с которого начали. Возможно, он назвал меня по имени неосознанно. Я испытала смесь разочарования и облегчения. Так было лучше. Я напомнила, что мисс Риджер ждет. Но он не отпустил меня, пока я не пообещала, что исполню все, что он велел, и запомню все, что он говорил. Забыть это было вряд ли возможно.

Мисс Риджер уже кончила заниматься Клариссой и с нетерпением ждала моего возвращения. Я извинилась за задержку и предоставила себя в ее распоряжение. Предстояло не только снять мерки, но также отобрать ткань для меня и Клариссы, так как это было доверено мне. Наконец, нужно было договориться о фасонах. Пока мы обсуждали детали, Кларисса начала скучать и попросила разрешения пойти с Матильдой поиграть на воздухе. Я разрешила, при условии, что она не выйдет за пределы сада.

Мы провозились с заказами еще не меньше часа. Его Светлость распорядился, чтобы мисс Риджер сделала пять платьев для меня — разных цветов по моему усмотрению, но только не мрачных оттенков. Она сказала, что постарается, чтобы я выглядела как молодая леди. Не знаю, понравилась ли мне такая перспектива или огорчила.

Отпустив, наконец, мисс Риджер, я надела ботинки и вышла в сад, чтобы найти Клариссу. В саду ее не было, только молодой садовник молча удалял увядшие цветы с клумбы. На мой вопрос он ответил, что никого не видел, кроме старшего садовника. Я осмотрела все тропинки и лужайки в поисках укромных уголков, где могла бы спрятаться Кларисса со своей Матильдой.

Нашла я ее около развалин. Девочка сидела на большом камне, укачивая куклу и мирно мурлыкая что-то себе под нос. Взгляд ее был устремлен на башню, в нем была та же всепоглощающая завороженность, какую я наблюдала в глазах ее отца, когда он смотрел на развалины.

— Кларисса, — позвала я.

Она не ответила и не обернулась. Я поспешила подбежать к ней, опасаясь, что она чем-то напугана. Но как только я дотронулась до ее плеча, она обернулась.

— Это Вы, Джессами.

Все было в порядке, если не считать некоторого лихорадочного блеска в глазах, которого я раньше не замечала.

— С тобой все в порядке? — спросила я. Она кивнула, помедлив секунду.

— Я не подходила слишком близком, — добавила она. — Мы с мисс Осборн часто сидели на этом камне после ленча. Она обычно говорила, что работать лучше, когда пища переварится.

Мне это не понравилось. Вид развалин отнюдь не способствовал пищеварению и мог принести только вред. У меня начали возникать сомнения, что мисс Осборн действительно обладала теми умственными способностями, которые ей приписывались. Похоже, она заразила Клариссу своим нездоровым интересом к руинам, интересом, который для ребенка был не нужен и даже вреден.

Я решила скорее увести Клариссу из этого места.

— Хорошо, что ты напомнила о ленче. Уже давно за полдень. Пора возвращаться в дом и сообщить миссис Пендавс, что мы готовы немного поесть.

Она обернулась на развалины. Я посмотрела в направлении ее взгляда, но ничего не увидела.

— Ты не хочешь мне что-то сказать, Кларисса? Ты можешь мне полностью доверять.

Она помедлила, потом слегка наклонила голову в знак согласия.

— Может быть, я смогу помочь, — сказала я. Наконец она решилась.

— Вы когда-нибудь слышали… Вы слышали о детях, которых похищают эльфы? Мне о них рассказывала миссис Пендавс, когда я была маленькой.

— Да, что-то слышала. Они похищают маленьких детей, а взамен оставляют старых злых колдунов. Но это бывает только в сказках.

— Да, я уже большая и в это не верю: но верите Вы, что люди могут очень сильно меняться и что есть особые места, которые меняют людей так, что их нельзя узнать?

— Как же люди меняются?

— Как моя мама. Миссис Пендавс сказала, что, когда мама впервые приехала в Холл, она была веселая и счастливая. Но я ее помню всегда печальной и напуганной. Ее изменила жизнь в Холле.

— Но могут быть и другие причины, — возразила я. — Мы с тобой об этих причинах можем даже не догадываться.

— Это Холл, — настаивала Кларисса. — Это из-за него она заболела. Я знаю. Я хочу спросить, могут ли быть другие места, еще хуже Холла, которые превращают человека в… — она запнулась, ища подходящее слово, которого она, видимо, не знала, — …в кого-то совсем на него не похожего.

Если бы этот вопрос был задан в другом месте, я бы просто рассмеялась. Но серьезность ее тона и страх в глазах девочки меня беспокоили.

— Никогда не слышала ни о чем подобном, — сказала я. — Тебе кажется, что эти развалины как раз такое место?

Она не ответила.

— Но мы же видели Уилкинса, он выходил оттуда, но не изменился, — я обняла ее за плечи. — Успокойся, бояться абсолютно нечего. Пойдем в дом завтракать. Если опоздаем, миссис Пендавс оставит нас без ленча.

В другой раз она просто посмеялась бы над таким нелепым предположением, но на этот раз только кивнула. О чем она думала? Об отце? Замечала ли она, как он изменился? Почему она во всем винила руины?

Я увела ее в дом, поспешив оставить мрачную башню позади. Какую зловещую роль это место играло в нашей жизни!

От этого наваждения нельзя было избавиться, если просто отвернуться и не смотреть в ту сторону.

Глава 8

— Папа, ты собираешься поехать с нами на чай?

Тоненький голосок Клариссы летел по лестнице в прихожую, где стоял ее отец и куда она, пританцовывая, спускалась следом. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь толстые оконные стекла, его лицо казалось сумрачным и озабоченным. Видно было, что он очень неуютно чувствует себя в джентльменском облачении — пальто, казалось, сковывало его движения; галстук, стянутый в плотный узел, стеснял дыхание. Но никто не осмелился бы его упрекнуть в недостатке внимания к своему туалету. Он решил сопровождать нас только утром, и то потому, что день выдался пасмурным. Мы могли сбиться с пути в тумане на обратном пути, это было опасно.

Он подождал, пока дочь подойдет, и взял за руку ее.

— Боюсь, придется ехать. Бастиан — хороший кучер, но есть вещи, которые я не решусь доверить никому, кроме себя.

Слова предназначались Клариссе, но глаза были обращены ко мне. В них было столько тепла, что меня охватила горячая волна. Я отвела взгляд и сделала вид, что сосредоточенно завязываю бант шляпы. Неожиданно мое смущение было усилено возгласом Клариссы: «Как жаль, что Ваши новые платья еще не готовы! Но Вы и без них выглядите такой же хорошенькой, как мисс Пенгли. Правда, папа?»

Последовало продолжительное молчание. Если бы я не знала его, можно было подумать, что он затрудняется найти вежливый ответ. Но я была уверена — он нарочно старается продлить мое замешательство, потому что ему оно доставляет удовольствие. Мне стоило усилий скрыть раздражение.

Наконец, он сжалился.

— Она была бы намного симпатичнее, если бы не злилась и не скалилась на меня.

— Скалилась! Как Вам… — я вспомнила о присутствии Клариссы и осеклась. — Это все из-за противной шляпы, она никак не хочет завязываться.

— Разрешите помочь Вам. Когда-то мне хорошо удавались подобные услуги дамам.

— Не позволю себе затруднять Вас. Вы и так оказываете нам неоценимую услугу, согласившись быть нашим провожатым. Ну вот, все в порядке. Она уже завязалась.

— Но бант выглядит так же, как раньше, — заметила Кларисса.

Я покраснела.

— Совсем не так. Этот более пышный и… и…

— И поля больше выдаются вперед, — добавил лорд Вульфберн.

Кларисса пожала плечами, но приняла предложенные доводы.

— А папа? Разве он сегодня не выглядит очень красивым? — спросила она.

Я бросила на него быстрый взгляд, успев заметить искорки смеха в глазах.

— Безупречный джентльмен… хорошо одетый джентльмен, — поправилась я, давая понять, что отношу похвалу к туалету, а не к его поведению.

Мой упрек не возымел действия и вызвал только короткий смешок. Однако в нем не было издевки, и я сочла это удачным началом дня. В душе я молила Бога, чтобы он не сорвался, по крайней мере, в доме сэра Рональда. Но вместе с этой мыслью пришло предчувствие, что мои опасения оправдаются.

Имение сэра Рональда лежало милях в пяти к востоку, и мисс Пенгли была не совсем права, когда говорила, что они наши ближайшие соседи. По пути проехали много мелких ферм, огороженных каменными заборами, за которыми паслись стада овец и коров. Дети залезали на ограду, провожая нас взглядами, Кларисса радостно махала им рукой и смеялась.

Вдруг в руках у маленькой девочки она заметила тряпичную куклу и вздрогнула.

— Матильда! Я забыла Матильду.

— Она подождет твоего возвращения, — успокоил ее отец с типично мужским непониманием, какое значение для ребенка имеет кукла.

Я обняла Клариссу за плечи, чтобы подбодрить.

— Матильда все поймет, а мы не будем долго в гостях?

— А ей не будет без меня страшно?

— Миссис Пендавс не даст ее в обиду.

— А если придет туман?

— Тогда Мэри зашторит окна, а Уилкинс выпустит собак, — сказал лорд Вульфберн, начиная понимать ее опасения.

— Вот видишь, — добавила я, — с ней ничего не случится.

Кларисса согласилась, но прежнее беззаботное настроение ушло.

В Пенглихаус мы прибыли немного раньше намеченного срока. Это было двухэтажное каменное строение, отгороженное от болот рядами тополей и вековых развесистых дубов. Дом произвел на меня приятное впечатление, в нем царило оживление и что-то еще, чему я сначала не могла найти определения, но потом нужное слово пришло: в доме ты чувствовал себя в безопасности, защищенным. Обстановка безмятежности, которой так не доставало в Холле, располагала к беседе и комфорту. Более того, нормальная атмосфера этого жилища заставляла острее воспринимать и ощущать аномалию другого. Я с опаской наблюдала за Клариссой. Что если она тоже заметит эту разницу? К моему облегчению, она была поглощена приглаживанием складок на своем муслиновом платье и приведением в порядок банта на шляпке.

Экономка проводила нас в роскошную гостиную. По обе стороны от камина, выложенного из розового мрамора, в нишах стояли греческие статуи. Над столом красного дерева переливалась трехъярусная люстра, в углах манили к себе обитые розовым гобеленом удобные мягкие кресла.

Мы оказались не единственными гостями. Четыре кресла были уже заняты другими приглашенными — двумя супружескими парами. Одна чета принадлежала к поколению сэра Рональда, другая была более молодого возраста. Когда мы вошли, все взгляды обратились к нам. Видно было, что лорд Вульфберн не часто появлялся в этом доме.

Мисс Пенгли встала со скамеечки — она играла на арфе — и поспешила нам навстречу.

— Отец сейчас спустится, — сказала она. — Боюсь, что ускорить его приход мне не удастся — он не любит спешить. Пожалуйста, извините его причуды.

Она мило улыбнулась лорду Вульфберну, но было заметно, что она немного нервничает. «Как хорошо, что Вы согласились навестить нас, милорд».

— С Вашей стороны очень любезно было послать мне приглашение.

В его тоне проскользнула едва уловимая ирония. Я насторожилась. Была единственная надежда, которая несколько успокаивала, что этого никто больше не заметил.

Он поймал на себе мой взгляд, который выдавал мои мысли, и спросил:

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Отлично.

— Я подумал, что Вас немного укачало, у Вас обеспокоенный вид.

— Вовсе нет, милорд.

— Другая причина?

— Никакой, милорд. «Кроме Вашего поведения», — подумала я про себя, но он прочитал мои мысли.

— Вам лучше присесть и отдохнуть, — предложила мисс Пенгли, переключив внимание на меня, что принесло ей явное облегчение.

Я подумала, что она очень добра, из тех, кто больше заботится о других, нежели о себе, и мне стало жаль ее. Она взвалила тяжелую участь на свои плечи в ее молодом возрасте. Вытянуть в общество лорда Вульфберна было все равно, что прогуливать по саду хищного зверя на веревке. Если он захочет позволить себе свои штучки, ей можно будет не позавидовать.

Прежде чем сесть, нужно было пройти через процедуру представления присутствовавшим. Пожилая чета, миссис и мистер Друвс, были близкими друзьями сэра Рональда и немного знали лорда Вульфберна. Оба были весьма полные, краснощекие и улыбчивые, но когда обращались к лорду Вульфберну, их улыбки становились менее сердечными. Еще один джентльмен в гостиной был их племянник, достопочтенный Эдвард Треффери. Он говорил тихим мягким голосом, часто смущался и, чтобы скрыть смущение, протирал очки клетчатым носовым платком.

Его жена Рамона, знойная томная брюнетка, похожая на испанку, производила ошеломляющее впечатление, несмотря на несколько крупные черты лица.

Ее взгляд остановился на Клариссе. «Какая у Вас прелестная дочурка, лорд Вульфберн, и как нехорошо Вы поступаете, лишая нас удовольствия чаще видеть Вас обоих».

Последовало неловкое молчание, мистер Друвс смущенно откашлялся. Положение спасла Кларисса, заявив, что никогда не видела таких красивых леди, как миссис Треффери. Все засмеялись, и мы, наконец, с облегчением сели. Один только лорд Вульфберн чувствовал себя раскованно в этой несколько натянутой обстановке комнаты.

Вскоре появился сэр Рональд, постукивая тросточкой по паркету. Тогда, на дороге, я не поняла, что он с трудом передвигался без помощи палки. Несмотря на неуверенность походки, он промаршировал к своему месту, как бравый солдат. На середине гостиной он остановился и обратился к Его Светлости:

— Так Вы все-таки пришли, Вульфберн. Я был уверен, что Вы не придете.

Лорд Вульфберн приветствовал хозяина кивком головы, таким легким, что его можно было принять за вызов.

— Сэр Рональд, разве я когда-нибудь делал то, что от меня ждали?

— Никогда, — ответил тот звучно, — чем всегда вредили самому себе.

— Отец, успокойтесь. Пожалуйста, сядьте, а то гости, чего доброго, подумают, что Вы забыли о хороших манерах.

— С моими манерами все в порядке.

Он все же позволил дочери усадить его поудобнее в широкое кресло и подоткнуть несколько подушек под спину. Она хотела было набросить теплый плед ему под ноги, но остановилась, заметив его сердитый взгляд.

— О Господи! Перестань сейчас же! Я не инвалид и не выживший из ума старик. Пристаешь с заботами, как твоя мать.

— В самом деле, Вы выглядите отлично, сэр Рональд, — сказал лорд Вульфберн.

— Чувствую себя прекрасно. А Вы?

Лорд Вульфберн бросил на меня мимолетный взгляд.

— Лучше, чем заслуживаю.

— Гм-м. Вы правы, должен заметить. Сарра, звони, чтобы несли чай.

Она колебалась.

— Еще рано, отец. Можно немного побеседовать.

— Делай, что тебе говорят, девочка, — он погрозил ей тростью. — Я слишком стар, чтобы думать о вежливости, когда хочется есть.

— Вот уже выдумали, отец. Можно подумать, что Вам шестьдесят или больше.

Однако она повиновалась. Я с облегчением подумала, что чай разрядит напряжение и смягчит начавшую принимать нежелательный оборот перепалку. Сэр Рональд не скрывал недружелюбного отношения к лорду Вульфберну, и я спрашивала себя, как долго Его Светлость захочет терпеть нападки хозяина дома.

Очевидно, пока они не перестанут казаться ему забавными.

Но когда все сидели за столом, лорд Вульфберн сохранял исключительную обходительность. Он сделал комплименты всем дамам, похвалив их наряды, поговорил об охоте и рыбной ловле с мужчинами. И вообще обворожил и развеселил всех. Его любезность только изредка нарушалась озорными взглядами, предназначенными мне.

Он играл в одну из своих игр. В этот вечер ему нравилось быть любезным. Все могло изменится в один момент. Гости сэра Рональда не подозревали, что его настроение подвержено капризам, и были полностью покорены.

Миссис Друвс, широко улыбаясь и воркуя своим приятным грудным голосом, пригласила его на званый обед в следующем месяце. Перейдя на шепот, она говорила ему почти на ухо: «Боюсь, никто из сидящих здесь не в состоянии до конца понять, что Вам пришлось перенести со смертью жены. Надеюсь, Вы позволите нам скрасить Ваше одиночество». Она нежно положила руку на рукав его сюртука. «Вы должны разрешить нам чаще видеть Вас. Пожалуйста, не вздумайте отказаться. Мы не примем отказа». Она забрала руку, прежде чем кому-нибудь придет мысль о неуместности подобного жеста.

— Мне вспоминается, что до женитьбы его поведение оставляло желать лучшего, — замечание сэра Рональда задело всех, кроме того, кому оно было адресовано.

Мисс Пенгли старалась сгладить всеобщую неловкость, вызванную бестактностью отца, и вернуть непринужденный тон беседе. Она старалась угадать наши желания, и у нее это хорошо получалось. Для Клариссы были принесены с чердака куклы, когда она кончила пить чай.

Услышав о куклах, Кларисса опечалилась. Мисс Пенгли вопросительно взглянула на меня. Я обратилась к девочке: «Можешь поиграть с ними, Кларисса. Матильда не будет против. Думаю, она даже захочет, чтобы ты рассказала о них, когда вернешься домой».

Кларисса радостно соскользнула со стула и занялась куклами.

— Вы имеете к ней подход, — заметила мисс Пенгли. В ее голосе и в обращенном ко мне взгляде я уловила грусть.

— Не больше, чем Вы. Вы так удачно вспомнили о куклах, — ответила я мягко.

— Я всегда любила детей, — сказала она.

«И хотела бы иметь собственных», — добавила я про себя. Внезапно подумалось, что она была бы прекрасной женой для лорда Вульфберна. Мысль причинила мне боль. Но я упрямо обдумывала этот вариант и даже, как мне казалось, хотела, чтобы кто-нибудь подтолкнул его к этому решению.

Убедив себя, я сначала испытала облегчение, будто его возможный брак спасал меня от опасности. Но потом вдруг мне стало так грустно, словно я понесла тяжелую утрату. Я не могла объяснить себе этого чувства, мне трудно было понять, почему мысль о его втором браке может быть неприятна лично мне.

Или меня больше устраивало не понимать причину.

Я снова заставила свои мысли вернуться к мисс Пенгли.

Она была леди в полном смысле этого слова. Ничто ни в ее поведении, ни в словах не давало повода думать, что она имеет другие цели, когда предлагает ему дружбу и поддержку. Это была одна из тех женщин, которые в других видят только хорошее, независимо от их отрицательных качеств. К отцу она относилась с любовью и почтением. Для Клариссы такая мать была бы просто находкой. Мисс Пенгли очень подошла бы им обоим, и я старалась угадать, не думает ли лорд Вульфберн о том же.

Если бы они чаще виделись, он пришел бы к этому решению, считала я.

— Покойный лорд Вульфберн был прекрасным человеком, — фраза сэра Рональда предназначалась мне.

Я опустила глаза.

— Не припомню случая, когда он сделал что-то неподобающее, — согласилась я.

— Да, — пробормотал лорд Вульфберн. — Генри был очень правильным человеком. Думаю, он никогда не имел желания поступить не по правилам.

— В самом деле, у него даже мысли такой не могло возникнуть, — сказала я в полном убеждении, что сэру Генри не доставало воображения. Но посмотреть на Его Светлость я не решалась, чтобы не поймать его насмешливый взгляд и не расхохотаться.

Мистер Друвс похлопал меня по руке.

— Хотя после женитьбы мы редко видели его, у меня остались о нем приятные воспоминания. Сочувствую Вашей утрате. Уверен, что сэр Рональд не намеренно вызвал печальные мысли.

— Не волнуйтесь за мисс Лейн, — сказал лорд Вульфберн. — Я убежден, что она имеет достаточно сил не предаваться печальным воспоминаниям.

— Конечно, — сказал сэр Рональд. — Как только я ее увидел, я понял, что у нее достаточно ума и рассудительности. Разве я не сказал тебе об этом, Сарра?

— Да, отец.

— Леди Клариссе повезло, что мисс Лейн приехала в Холл, и Вам тоже, Вульфберн. Генри дал ей хорошее воспитание. На него можно было положиться. Серьезный был человек, не то, что Вы.

— Вы неправы, — возразила я, приятно улыбнувшись.

— Тем хуже.

— Вы правы в том, что лорд Вульфберн не похож на брата, — поспешила я пояснить мысль, — но у него много других положительных качеств.

Мисс Пенгли поспешила поддержать меня.

— Конечно, никаких сомнений. Право же, отец. Я знаю, Вы очень любили покойного лорда Вульфберна, но нельзя требовать, чтобы все люди были одинаковы. Тогда мир стал бы бесконечно скучным.

— Скучным? Если человеку можно доверять, в этом ничего скучного нет, совсем наоборот, — он стукнул тростью об пол. — Остается надеяться, что титул налагает ответственность, которая исправит Вас. Может быть, Вы наконец-то станете мужчиной, Вульфберн.

— Разве Вы забыли, что ответственность за поместье всегда лежала на мне? — произнес Его Светлость так легко, что я почувствовала недоброе.

— Совершенно верно. Вспомните, отец — после смерти мистера Моррисона все обязанности легли на Лорда Вульфберна. Налить Вам еще чаю, мистер Друвс?

— Ты хочешь сказать, милочка, с того времени, как его выгнали из Оксфордского университета?

Я вопросительно посмотрела на сэра Рональда. Что это он говорит? Исключили из Оксфорда? Но это, должно быть, произошло перед его приездом в Лондон, как раз тогда, когда он очаровал меня своей добротой и светскими манерами. Неужели я обманулась? Вот почему он поссорился с братом! Но почему я никогда не слышала об этом в доме? Трудно было представить, что покойный лорд Генри удержался от соблазна выразить неодобрение поведением брата, сделать этот факт предметом громкого обсуждения. На него это было совсем не похоже.

— Все проходит, сэр Рональд, — философски заметил достопочтенный Эдвард Треффери, протирая очки.

Мисс Пенгли кивнула.

— Право, отец, не стоит начинать все сначала. Передайте, пожалуйста, торт мисс Лейн. У нее уже пустая тарелка, я уверена, она не откажется еще от одного кусочка.

— Да, пожалуйста, — пробормотала я.

— Я тоже не откажусь, — добавила миссис Друвс. Сэр Рональд сердито сдвинул брови.

— Вот что я Вам скажу: если бы меня исключили из университета, я не стал бы этим кичиться. Хотя не припомню, чтобы Вы когда-нибудь объяснили причину исключения. Я бы на Вашем месте не смел смотреть людям в глаза и добился бы своего восстановления. Человеку нужно хорошее образование. Может быть, жизнь в чем-то изменилась с того времени, когда я был молод, но не в этом.

Он взглянул на дочь.

— Что ты сказала? Передать торт? С удовольствием.

Он поднял тарелку, рассеянно взял кусочек глазированного торта, откусил и пробормотал что-то невнятное в знак одобрения, потом добавил: «В Лондоне не сыщешь ничего подобного».

— Отец всегда придавал большое значение искусному повару. Правда, отец?

— Что? О, да. Когда приходит старость, стараешься ограничивать себя во многом. Но пока есть зубы, можно позволить себе хорошую пищу, не так ли?

Все вежливо закивали, улыбаясь, я сделала то же самое и выразительно посмотрела на лорда Вульфберна, как бы приглашая его слиться с общим хором. Но он только зевнул в ответ, хотя и не очень явно. Я была рада и этому, по крайней мере, он еще не истощил запас терпения. Но прошло еще не больше часа с момента нашего приезда.

Мисс Пенгли обратила ко мне дружелюбную улыбку.

— Так приятно было узнать о Вашем приезде. Даблбуа — маленькая деревушка, я редко вижу сверстниц, разве что дочь пастора, мисс Уорели. Вы знакомы с ней? Очень достойная леди, правда, отец?

— О, очаровательная девица. Невыразительна, как пудинг.

Мисс Пенгли покраснела, я быстро сказала:

— Лорд Вульфберн тоже о ней высокого мнения. Он даже намеревался просить ее давать Клариссе уроки, но это было до моего приезда в Корнуэлл.

— Намеревался? Я бы сказал, горел желанием, даже настаивал, — заметил сэр Рональд.

Теперь настала моя очередь краснеть. К моему удивлению, на помощь мне пришла миссис Треффери.

— Да, мисс Уорели была бы прекрасной гувернанткой. Она обучает несколько детей из деревни, но с ними ее талант пропадает даром.

— Я уверена, что с Вами леди Клариссе лучше, — добавила мисс Пенгли. — Мы тоже очень рады, что Вы приехали.

— Разумеется, — согласилась миссис Треффери.

Сэр Рональд быстро устал от нашей болтовни, позвонил в колокольчик и распорядился внести графин с бренди.

— У Вас сегодня весь день болел живот, отец, — упрекнула его мисс Пенгли.

— Но у нас гости, Сарра. Не к чему при людях напоминать об этом. Кроме того, я уверен, что лорд Вульфберн привык к более сильным напиткам в это время. Нам всем не мешает подбодриться, если хотите, чтобы беседа продолжалась.

Сэр Рональд незаметно переменил тему разговора, все стали обсуждать предстоящую охоту. Мистер Друвс похлопал лорда Вульфберна по спине.

— Надеемся, Вы не откажетесь присоединиться, старина. И в следующий раз тоже. Ваш дедушка созывал на охоту огромное количество знакомых, все комнаты в Холле заполнялись приезжими. От Вас мы ожидаем тогоже.

— Пора Вам уже взять на себя какие-то общественные обязанности, — добавил сэр Рональд, но отнюдь не дружелюбным тоном.

При мысли о шумной компании энтузиастов охоты я не могла не обрадоваться. Это помогло бы прогнать из дома гнетущий мрак. Поворот событий меня обнадеживал, и я взглянула на лорда Вульфберна, чтобы убедиться, что он разделяет мое настроение.

Он сидел неподвижно, неестественно выпрямившись с застывшей маской вежливости на лице, но ничего не сказал, только слегка кивнул в ответ на предложение.

К счастью, миссис Друвс была страстным садоводом, и разговор естественно перешел на розы. Хозяйка дома пожаловалась на то, что ее кусты плохо цветут. Гостья настояла, чтобы мы вышли в сад посмотреть, в чем дело, она обещала дать квалифицированный совет. Кларисса пошла с нами, устав от кукол. Хотя у меня были нехорошие предчувствия, пришлось присоединиться к дамам, предоставив мужчинам обсуждать интересующие их темы.

Я видела, что мисс Пенгли тоже с беспокойством поглядывает на окна гостиной, но миссис Друвс не хотела нас отпускать. Только когда Клариссе понадобилось вернуться в здание по неотложным делам, мы смогли войти в дом. Мисс Пенгли пошла с Клариссой, остальные женщины прошли в гостиную.

Первое, что мне бросилось в глаза, была поза лорда Вульфберна. Он развалился в кресле, вытянув ноги, ворот его рубашки был расстегнут, галстук-бабочка небрежно болтался с одной стороны. В руке он держал наполовину опустошенный стакан, но сколько было выпито раньше, сказать было трудно. Сэр Рональд и гости не скрывали отвращения, но он бесстрастно взирал на них осоловевшими глазами.

— Черт побери, Вы забываете свои обязанности, — ревел сэр Рональд, но, увидев нас, замолчал.

Лорд Вульфберн не счел нужным изменить тему.

— А, собственно, кому я обязан и чем? — спросил он заплетавшимся языком.

— Вашим пэрством, конечно, — ответил мистер Друвс. Он сидел чопорно выпрямившись, желая, видимо, своей позой сделать укор Его Светлости. — Когда Вы были простым смертным, Ваше пьянство и грубость были достаточно омерзительными, но теперь у Вас титул, Вы не можете бросать тень на всю знать.

— Не вижу большой разницы в своем положении.

— Конечно, есть разница, — сказал достопочтенный Эдвард Треффери, доставая носовой платок. — Вам следует думать о новом положении, которое Вы теперь занимаете. Вы позорите всех пэров Англии своим поведением.

— Чушь. Абсолютно уверен, что местные жители меня знают и не подумают ничего плохого.

Трость сэра Рональда снова стукнула об пол.

— Ответ, достойный Вас. У Вас нет чувства приличия и ответственности ни перед имением, ни даже перед собственной дочерью.

Лорд Вульфберн прищурился. «Моя дочь Вас не касается, не стоит о ней заботиться».

— Так же, как Вы о ней не заботитесь.

— Потише на поворотах, сэр Рональд. Я могу случайно забыть, что Вы вдвое меня старше и не способны применить более действенное оружие, чем оскорбление.

Старик затрясся в гневе:

— Вы осмеливаетесь угрожать мне в моем собственном доме?!

— Если меня пригласили сюда, чтобы выслушивать оскорбления, то я постараюсь сам себя защитить.

— К черту, сэр. Я не потерплю… — выпалил сэр Рональд, забыв о нашем присутствии.

— Вы забываетесь, сэр Рональд, — лорд Вульфберн удивленно поднял брови. — Здесь присутствуют дамы.

— Негодный щенок! Убирайтесь немедленно из моего дома или…

— Вы вышвырнете меня, — он лениво усмехнулся. — Не думаю, что Вам это удастся. Даже с помощью этих джентльменов. Но если хотите, можете попробовать, я не против.

Из коридора послышался голос Клариссы, я испугалась, что она станет свидетельницей безобразной сцены. Нужно было что-то предпринять.

— Пожалуйста, лорд Вульфберн, уже темнеет, поедемте домой, Вы же хотели вернуться засветло.

В это время вошла Кларисса.

— Нам действительно нужно уже уезжать, папа? Мне так весело здесь.

Он медленно кивнул.

— Да, дорогая. Жаль, но нам пора, — он казался немного более трезвым, чем минуту до этого.

Что на него нашло? Он притворился пьяным, мне было совершенно ясно. Но зачем? Чтобы иметь возможность отплатить хозяину дома за его оскорбления? Или чтобы отвлечь внимание собеседников от более Серьезных проблем? В любом случае его поведение заслуживало осуждения.

Мисс Пенгли, чувствуя что-то неладное, неохотно позвонила в колокольчик и распорядилась принести наши шляпки и накидки.

— Пожалуйста, приезжайте снова и поскорее, — прошептала она. Губы у нее дрожали, она догадывалась, что лорду Вульфберну теперь будет запрещено даже переступать порог этого дома. Сначала она хотела выразить протест, но, взглянув на Клариссу, сдержалась.

К счастью, Бастиан быстро подал карету. Только когда мы выехали за ворота, я вздохнула с облегчением и позволила себе расслабиться, откинувшись на мягкую спинку сиденья. В присутствии Клариссы говорить было невозможно, мне хотелось просто собраться с мыслями. Учитывая обстоятельства, предположение, что мисс Пенгли могла стать матерью Клариссы, стало абсурдно.

И снова я испытала смешанные чувства.

Лорд Вульфберн испытующе смотрел на меня, я чувствовала его взгляд, хотя глаз было не видно за полями шляпы и ниспадавшей прядью волос. Лицо его приняло вызывающее выражение, что, вместе с развязной позой и растрепавшейся прической, придавало ему вид капризного озорного ребенка. Но более внимательное наблюдение открывало горькую складку губ и затравленный взгляд темных глаз. Даже ребенок не мог выглядеть столь глубоко несчастным.

Кларисса высунулась из кареты и внимательно смотрела по сторонам. Личико побледнело, она чувствовала общее настроение. Туман уже полз по земле, скрывая от взгляда небольшие здания окрестных ферм.

Лошади резво бежали в сумеречном вечере, навостряя уши при лае собак. Дорога просматривалась на несколько ярдов вперед, но это расстояние уменьшалось по мере приближения к Холлу. У перекрестка дорог лошади внезапно остановились.

Бастиан крикнул: «Они не видят дороги, милорд».

Лорд Вульфберн всматривался в темноту, но туман уже плотно окутал землю, ничего нельзя было разглядеть. Он насупился и, поймав мой встревоженный взгляд, сказал: «Этого следовало ожидать. Иначе я бы не поехал, — он скривил рот в горькой усмешке. — Глупо было принимать приглашение».

Он откуда-то вытащил фонарь, видимо, специально на этот случай приготовленный.

— Надеюсь, Вы обойдетесь без моего общества недолго.

Кларисса насторожилась, несмотря на браваду в его голосе:

— Ты будешь осторожен, папа?

— Очень осторожен, обещаю тебе. А Вы, мисс Лейн, никакого напутствия не скажете мне?

— Не скажу, Вы все равно не послушаетесь. Кроме того, Вам будет полезен свежий воздух.

В его глазах появилось выражение боли, но он заставил себя улыбнуться и приподнял шляпу.

— Тогда я покидаю Вас с легким чувством.

С этого момента карета продвигалась очень медленно, потребовались немалые усилия обоих мужчин, чтобы заставить лошадей двигаться вперед. Лорд Вульфберн умело вел неспокойных животных, крепко держа фонарь в одной руке и поводья в другой. Каждый раз, когда лошади упрямо останавливались, он с неменьшим упорством заставлял их двигаться вперед. Наблюдая за ним, я убедилась, что он абсолютно не был пьян.

Значит, я была права — он просто играл роль. Но зачем? Какую цель он преследовал?

Вскоре мы прибыли в Холл. Миссис Пендавс распахнула парадную дверь, прежде чем мы вышли из кареты, и спросила, все ли в порядке.

«Все в порядке, добрались хорошо», — успокоил Его Светлость.

Я была рада скорее ввести Кларису в дом, чтобы уберечь ее от сырости. Миссис Пендавс отняла у меня ее, не успели мы войти.

— Вас ожидает горячая ванна, моя маленькая леди.

— Я сейчас поднимусь наверх и помогу Вам, — сказала я.

Экономка отрицательно покачала головой.

— Я позабочусь о ней. Вас ждет горячий час в Вашей гостиной. А Его Светлость найдет горячий пунш в кабинете.

Не дожидаясь благодарности, она увела Клариссу наверх. Я тоже начала подниматься по лестнице.

Твердая рука легла мне на плечо. Пришлось спуститься. Лорд Вульфберн с мольбой смотрел на меня. В его глазах я прочла, что ему необходимо, чтобы я осталась и побыла с ним. Мне стало жаль его, возмущение его поведением почти прошло, хотя я сознавала, что он не заслуживает сочувствия.

— Я Вас расстроил? — спросил он тихим мягким голосом.

— Вы ожидали, что доставите мне удовольствие Вашим абсурдным поведением?

Я намеревалась добиться объяснения, хотя другая часть моей души готова была понять и простить, не подвергая его еще одному испытанию.

Он крепче сжал мою руку.

— Разве для Вас так важно, чтобы мы сохраняли хорошие отношения с Пенгли? Сэр Рональд напыщенный и самодовольный индюк, а его дочь настолько добродетельна, что от ее добрых намерений просто тошнит.

Я возмутилась.

— Как Вы можете так плохо о ней говорить? Вы не видели от нее ничего, кроме доброты.

— Могу поклясться, что она уже расписала календарь моих визитов и общественных дел на ближайшие двенадцать месяцев.

— Чепуха. Просто она хотела привлечь Вас к делам, которых Вы были лишены несколько лет.

— Я могу сам позаботиться о своих занятиях.

— В прошлом Вы не проявляли особых способностей в этой области.

Я знала, что перехожу дозволенные мне границы, но не могла остановиться.

Он начинал злиться, мелькнула насмешливая ухмылка, его лицо приблизилось к моему и обдало запахом бренди. Зрачки его были так близко, что можно было различить вспыхивавшие золотые огоньки, мерцавшие в свете газовых светильников.

— Теперь Вы взяли на себя роль моего советчика? — пробормотал он.

Я окаменела.

— Можете издеваться сколько угодно, но Ваше сегодняшнее поведение никакой пользы Клариссе не принесло.

— Она еще мала, чтобы придавать значение балам.

— Через несколько лет ее отношение изменится, ей нужно будет выезжать в свет.

Я чуть не сказала «вырываться из Холла», но вовремя поправилась.

Он провел пальцем по моей руке, подчеркивая нашу близость.

— У нее есть Вы, Вашего общества ей достаточно.

— Мать ей нужна не меньше.

Я в ужасе осеклась, поняв, что сказала слишком много. Лорд Вульфберн заморгал от удивления.

— Вы хотите сказать, что уже подобрали мне жену? — спросил он.

— Конечно, нет. Но Вы не можете запретить мне иметь свое мнение. Например, мне очень нравится мисс Пенгли, у нее столько достоинств. Каждому ясно, что ее присутствие в доме могло бы неузнаваемо изменить жизнь Холла.

— Она не в моем вкусе и для этих целей совершенно не подходит.

Он посмотрел на меня серьезно и многозначительно, у меня замерло все внутри. Если бы он не держал меня крепко за руку, я бы поспешила пуститься в бегство от того, что я прочла в его глазах.

Но так как бегство было невозможно, я перешла в наступление.

— А как насчет Клариссы, ее нужды Вы принимаете в расчет?

— У нее есть Вы, я же сказал.

— Я только гувернантка.

— Ее устраивает, она вполне довольна.

— Она не пожалуется, даже если ее это не будет устраивать.

Он разжал пальцы.

— Довольно. Я не собираюсь обсуждать этот вопрос с Вами.

— Тогда, как я понимаю, мне можно подняться к себе.

Я освободила руку и поднялась на следующую ступеньку, повернувшись к нему спиной.

— Джессами, — позвал он. Я обернулась.

— Вам действительно было бы приятно видеть меня женатым на мисс Пенгли?

Я сглотнула, зная, что не могу дать положительный ответ на этот вопрос, не погрешив против истины. Но мне трудно было признаться даже самой себе.

— Приятно мне или неприятно — это к делу совершенно не относится.

— Вы не ответили.

— Это было праздное любопытство, я не считаю нужным отвечать на глупые вопросы.

— Но Вы не смеетесь.

— Не поняла?

— Глупые вопросы обычно вызывают смех.

— Не следует понимать буквально. Не все, что глупо, должно вызывать смех.

Он улыбнулся.

— Равно как все, что кажется лишенным смысла, бессмысленно на самом деле.

— Вы начали изъясняться загадками, а я слишком устала, чтобы их разгадывать.

— Давайте отложим до следующего раза.

— Не вижу необходимости. Все уже сказано.

— В самом деле, Джессами?

— Конечно.

— Как странно. Мне показалось, что наш разговор только начинается.

Глава 9

После шокирующего поведения лорда Вульфберна в Пенглихаус я ожидала снова увидеть разбитного бесцеремонного барина, каким я его застала в первый день приезда. К счастью, я ошиблась. В течение последующих дней он вел себя безупречно, даже внешности своей уделял больше внимания. Волосы были гладко причесаны, одежда безукоризненна, манеры корректны. Он не пытался больше задевать мое самолюбие или вернуться к вечернему разговору.

Хотелось верить, что это не игра, не новое представление, хотя рассудком я понимала, что ошибаюсь. «Пора уже привыкнуть к обстановке Холла», — убеждала я себя. В этом доме все было иным, чем казалось, включая хозяина.

Цель чудесного превращения стала ясна в первый же вечер, когда он пригласил меня обедать за его столом. В течение трапезы, которая проходила в молчании, его поведение было столь же жестким и официальным, как его белый накрахмаленный воротничок. Когда посуду убрали, он продолжал торжественно разглядывать меня через широкий стол.

— Надеюсь, Вы не собираетесь искать другого места? — начал он.

— Такая мысль мне не приходила в голову, — заверила я. Да у меня и не было ни малейшего желания менять место.

Он несколько расслабился.

— Весьма рад. Для Клариссы это была бы самая большая потеря со времени смерти матери.

— Вам незачем беспокоиться, — успокоила я его. — Я вполне довольна жизнью здесь, и моя роль меня вполне устраивает.

— Я тоже доволен, — сказал он тихо. Сердце забилось сильнее.

Он забрал салфетку с колен и сложил ее нервными и резкими движениями пальцев.

— Мне показалось… — он замолчал. — Неважно. Скажу только, что я рад, что ошибся.

— Я не думала покидать Холл. Вы меня убедили, что здесь я нужна, — сказала я, радуясь в душе, что он избавил меня от необходимости выслушивать то, что могло поставить меня в неловкое положение.

— Вам так важно чувствовать себя необходимой?

— Мне кажется, всем это важно. Каждому хочется, чтобы его труд ценился и приносил пользу.

— Более важно, чем жить нормальной жизнью?

— Если не из чего выбирать, то уж лучше жить с сознанием, что делаешь что-то нужное, — ответила я.

Он стал барабанить по столу пальцами. Пламя свечи, попадая на золотое кольцо, отражалось острыми лучами.

— У Вас ужасная привычка избегать прямых ответов на вопросы, мисс Лейн. Мне нужен прямой ответ, на меньшее я не согласен.

Это требование заслуживало резкого осуждения, так как исходило от человека, весь образ жизни которого был маскарадом. Но вопрос меня заинтересовал. Он был прав — у меня никогда не было нормальной жизни. Несмотря на неприглядные стороны пребывания в Холле, я обрела здесь приют и свое место, которого у меня до этого не было. Отказываться от них не входило в мои намерения.

— Если бы мне нужно было пожертвовать одним ради другого, я выбрала бы первое. Я действительно считаю, что быть нужной важнее, чем пользоваться какими-то незначительными преимуществами независимой жизни.

Он внимательно слушал, пристально наблюдал за мной. Ему не столько было важно, что я говорила, сколько то, как говорила. Как только я замолчала, ехидная улыбочка снова появилась.

— Меня это устраивает. Больше не буду следить за своим поведением, дам себе полную волю, а в качестве компенсации за моральный ущерб стану чаще повторять, как Вы мне нужны и как я ценю Ваши услуги.

Я ожидала, что он перевернет мои слова с ног на голову и сделает самые неподобающие выводы.

— Не понимаю, зачем Вам понадобилось передергивать. Все, что я сказала, Вам только на руку.

— Мы ведь противники в этом поединке, не так ли? — сказал он весело. — Такой поворот не должен оказаться неожиданным. Помните — пощада не нужна, и ее не будет?

— Вы не даете мне возможности забыть. Получив ответ на свои вопросы, он позвонил, чтобы принесли десерт, хотя ему достаточно было стакана бренди. Уплетая пирог с крыжовником, я призналась себе, что когда он следит за собой, то выглядит намного моложе и интереснее. Сейчас он был очень хорош собой, за столом умел вести себя утонченно, у него были осанка и повадки человека, привыкшего властвовать.

Одновременно можно было рассмотреть и отрицательную сторону его личности. Создавалось впечатление, что видишь перед собой двух разных людей — одного бледного, похожего на призрак, другого — живого и энергичного. Каждая из этих двух сторон его натуры претендовала на главенствующее положение. А где-то в глубине притаилась и третья, возможно, единственная реальная из всех — она искусно манипулировала двумя другими, когда и как ей было угодно. Можно было только удивляться, как человеку удавалось держать под контролем свою внутреннюю жизнь при полном хаосе ее внешнего проявления.

Лорд Вульфберн спокойно подождал, пока я доела десерт.

— Если Вы кончили, давайте перейдем в кабинет. Я хочу дать Вам почитать одну любопытную книгу.

— Как угодно, милорд.

Я покорно встала, чтобы следовать за ним.

Кабинет тоже носил следы охватившего хозяина стремления к самоусовершенствованию. Я даже остановилась у порога от неожиданности. Кучи мусора исчезли. Полки и столы были тщательно протерты от пыли, ковер и диванные подушки выбиты и приведены в аккуратный вид. Панель из темного дуба, тянувшаяся вдоль стен, была отполирована; медные подсвечники на камине и другие украшения — начищены до блеска.

— Комнату нельзя узнать, — сказала я, желая подразнить его. — Можно подумать, что хозяин решил начать новую жизнь, но здесь подстерегает опасность ошибиться.

— Но Вы такую ошибку не совершите.

— Я уже совершила подобную ошибку и постараюсь во второй раз быть осторожнее.

Он сделал знак, чтобы я вошла, не стояла в дверях. Кастор и Поллукс спокойно дремали у камина, не сочтя мое появление достаточной причиной для беспокойства. Я решила сесть ближе к камину.

Лорд Вульфберн последовал за мной, но не сел — он не чувствовал себя уютно в кресле, за исключением случаев, когда бывал не очень трезв и мог вытянуть ноги, не считаясь с приличиями. На этот раз он ткнул пса ботинком в морду, чтобы тот подвинулся, поставил ногу на каминную решетку и стоял так, опершись о решетку и теребя пальцем кольцо.

— Вы не правы, — наконец проговорил он.

— Милорд?

— Я очень сильно изменился за последнее время. Это Ваша заслуга.

Лицо выражало искренность, но скромность не позволяла мне принять эту фразу всерьез. Скорее всего он хотел, чтобы я почувствовала свою значимость, но я знала, что это было бы заблуждением.

— Вам нравится дразнить меня, — сказала я с укором.

— Очень. Но в данном случае я вполне серьезен.

— Не вижу разницы. Просто переменили позу.

— Почему бы и Вам не переменить? — он сделал шаг ко мне. — А то Вы так далеко сидите, что Вам не слышен стук моего сердца, и Вы не ощущаете, как кипит кровь в моих венах.

— Это не моя заслуга. Просто Вы — живой человек, у Вас должно биться сердце и бежать по венам кровь.

Он покачал головой.

— Раньше я тоже двигался и дышал, и делал все остальное, что делают живые люди, но я не жил.

Он хотел взять мою руку, но я быстро отдернула ее.

— Вы хотели дать мне книгу, не так ли? Он вздохнул и опустил руку.

— Да, конечно. Сейчас достану.

Он подошел к книжному шкафу и достал толстый том.

— Вот, смотрите. Возможно, название Вам знакомо. Я прочла вслух:

— «О происхождении видов», Чарльз Дарвин. Да, я слышала об этой работе. В прошлом году, когда она была опубликована, все в Лондоне только о ней и говорили.

Я перевернула обложку и увидела, что это было первое издание.

— Как вам удалось ее приобрести? Она была распродана за один день.

— Один из моих лондонских друзей, зная, что меня эти вопросы интересуют, приобрел ее для меня. Очень ему обязан. Так Вы читали ее?

— Нет. Леди Вульфберн не потерпела бы в доме то, что она называла «Такое богохульное произведение».

— Вы разделяете ее мнение?

— Не берусь судить о том, чего не читала. Хотя я слышала о его идеях, но это были мнения других людей, я же предпочитаю иметь свое.

— Вполне согласен. Может быть, Вы найдете возможность прочитать ее ради меня. Мне интересно знать Ваше мнение.

Я ожидала увидеть обычную насмешку в его глазах, но взгляд был серьезен. Значит, он имел в виду то, что сказал, хотя просьба прозвучала несколько странно.

Я пожала плечами.

— Если хотите. Но этой книгой уже занимались более умные люди. Боюсь, что не смогу добавить что-либо новое к их оценке.

— Тем не менее мне будет интересно услышать, что Вы о ней думаете. Если даже я не узнаю ничего нового об эволюции, то обязательно открою для себя что-то о Вас лично.

Эта перспектива меня не очень привлекала. Как и он сам, я не любила вторжения в свои сокровенные мысли.

Прошло несколько дней, прежде чем представилась возможность снова поговорить. Время прошло спокойно, ночи тоже были тихими. Погода стояла ясная. Полная луна, не затемненная тучами или туманом, приветливо освещала болота. Трудно было представить лучшую возможность совершить разведку и выяснить, что заставляло собак неистово выть по ночам, хотя теперь они были спокойны. Однажды я подглядела, как они растянулись на лужайке и мирно спали.

«Вот тебе и сторожевые псы», — подумала я с иронией.

Но, возможно, их просто ничто не беспокоило.

Спокойный ночной сон благотворно сказался на Клариссе. Щечки ее порозовели, глаза сияли. Она охотно и часто смеялась и не жаловалась, когда я уводила ее подальше от развалин во время дневных прогулок.

Новые платья были готовы и доставлены. Кларисса спокойно отнеслась к своим нарядам для прогулок и проявила гораздо больше интереса к моим. Они поражали многоцветной веселой гаммой и модными фасонами. Я тоже радовалась, как ребенок, глядя на них. Но я постаралась подавить свой восторг, вспомнив, что они были заказаны не для моего личного удовольствия, а для улучшения настроения Клариссы. Я боялась пережить разочарование, если позволю себе считать их символом новой и лучшей жизни.

— Что Вы сделаете со старыми платьями? — нагнув голову набок и неодобрительно разглядывал мой траурный тафтовый наряд, спросила Кларисса.

Я улыбнулась. В сравнении с яркими нарядами, разложенными на моей кровати, черная тафта действительно выглядела не лучшим образом.

— Одно оставлю, остальные уберу в чемодан. В шкафу все не поместятся, — ответила я.

Она предложила помочь мне, но я посоветовала ей надеть одно из ее новых платьев и пойти погулять. Она радостно побежала выбирать, что лучше надеть: темно-зеленое или темно-синее платье, которые Мэри отнесла уже в ее комнату.

Сняв с плечиков свои траурные одеяния, я повесила на их место новые наряды и, подвинув к шкафу стул, забралась на него, чтобы достать чемодан. Он легко соскользнул вниз и со стуком упал на пол. Я спустилась со стула и вдруг обратила внимание на крышку чемодана. По всей ее поверхности шел глубокий разрез, вернее, несколько разрезов, словно кто-то исполосовал его ножом в четырех местах.

Разрезы шли друг за другом в одном направлении, два средних были несколько длиннее наружных.

Кто мог это сделать?

И зачем?

Кто-то сделал это нарочно, чтобы досадить мне, но было непонятно, кому я причинила зло, чтобы так мстить.

В Холле у меня не было врагов, так мне, по крайней мере, казалось. Вряд ли это была попытка Его Светлости задержать меня в доме подобным образом, он сам предложил мне свободу выбора. Он скорее боялся, что я останусь вопреки своему желанию, чем уеду из протеста против его обращения со мной.

Осторожно я потянула кусочек надреза. Чемодан был приведен в полную негодность. Конечно, платья можно было положить, но лишь при условии, что их не понадобится перевозить.

Не могла ли миссис Пендавс испортить его, чтобы отрезать мне пути к отступлению? Я отогнала эту мысль. Представить такую добропорядочную женщину с ножом в руках, кромсающую мою вещь, было абсурдно. Даже ради Клариссы она бы на это не пошла.

Кто же тогда?

— Мэри?

Никогда. Сама она этого бы не сделала. Разве что по приказу. Но кто мог отдать такой приказ?

Я терялась в догадках. Можно было заподозрить Уилкинса, но он никогда не поднимался наверх, хотя его я могла представить за этим некрасивым занятием. Я знала, что меня он недолюбливает. Но зачем тогда мешать моему отъезду? Просто из зловредности? Трудно было поверить. Он мог сильно повредить себе, если бы хозяин узнал о том, что он сделал. А Уилкинс дорожил местом, здесь он получал намного больше, чем мог заработать в другом месте. Нет, это не мог сделать Уилкинс, как мне ни хотелось обвинить именно его.

Кто же? Оставалась Кларисса. Она, конечно, могла войти в мою комнату. Но реально ли было предположить, что ее желание удержать меня в Холле было настолько сильно, что она осмелилась на преступление?

Я не допускала этой мысли.

Должен был быть другой ответ.

Я попробовала припомнить, когда в последний раз я видела чемодан невредимым. Это было в день приезда, когда я оставила его в канаве у дороги. Постаралась припомнить, не было ли место завалено камнями, об острые края которых крышка могла распороться при падении. Нет, камней не было, только грязь и болотная трава. Может, Дейви порвал крышку, когда вез чемодан в телеге? Или на чердаке он попал на острый предмет?

Я прошла по коридору, ища Мэри, надеясь получить ответ. Она была на галерее, мыла окна, раскрасневшись от работы.

— Что случилось, мисс? — спросила она, поняв по моему лицу, что что-то не так.

— Ничего особенного. Просто я обнаружила, что мой чемодан весь порезан, и я хотела узнать, как это случилось.

— Да, я видела большие разрезы. Они уже были, когда я вынимала Ваши вещи. Думала, что носильщик неосторожно повредил крышку.

Я покачала головой.

— Может быть, Дейви знает? Это ведь он забирал мои вещи с дороги, где я их оставила вечером?

— Да, мисс. Он сейчас, наверное, в кухне. Если Вы спуститесь, то застанете его там.

Дейви восседал в кухне на табуретке, начищая ботинки Его Светлости. Это был тот самый молодой человек, которого я видела в саду. Наш короткий разговор мало что прояснил. Он заявил, что когда поднимал чемодан, он уже был разрезан, и он, как и Мэри, решил, что это случилось в поезде.

— Это не могли быть камни, мисс. Изрезана была верхняя крышка, а не нижняя.

Загадка казалась неразрешимой. Но, по крайней мере, хорошо, что некого было винить. Может, какой-нибудь зверь, тот, который убивал овец, или даже собаки, хотя Его Светлость уверял, что Кастор и Поллукс не выходят за ворота.

Дальнейшее расследование пришлось отложить. Кларисса увидела меня, когда я поднималась по лестнице, подбежала в новом платье и покрутилась в ожидании одобрения. Получив его, она настояла, чтобы мы тут же отправились на прогулку.

— Вот, смотрите, я принесла Матильду, — она покачала куклой перед моим носом. — Она никогда не гуляла по болотам и просто ни за что не согласится остаться дома.

— Неудивительно. Она уже одну веселую прогулку пропустила на этой неделе. Мы, конечно же, не сможем лишить ее еще одной.

Погода уже несколько дней стояла ясная и теплая, можно было не бояться тумана или дождя. Главное — сосредоточить внимание на том, чтобы не сходить с протоптанных тропинок. Одни были пошире — вероятно, проложены людьми или овцами, другие — совсем узкие — оставлены кроликами. Если держаться тропинок, то опасность попасть в трясину оставалась небольшой. Я старалась не терять Холла из виду, это было не трудно, так как башня была видна на километры.

— Ну как, нравится Матильде на болотах? — спросила я Клариссу, когда мы пробирались сквозь густые заросли высокой травы.

Она счастливо закивала.

— Но она говорит, что ей хотелось бы собрать красных цветов, чтобы приколоть в волосы.

— Васильков или лихнисов? У лихнисов более пурпурный оттенок.

— Все равно, только не репейник. Она не любит репейник.

— Очень мудро с ее стороны.

Я посмотрела на куклу и встретила, как и ожидала, всепонимающий взгляд ее синих глаз. Мне тоже захотелось, чтобы она поверяла мне сокровенные желания.

— У меня тоже когда-то была кукла, — начала я рассказ, полагая, что Клариссе будет интересно услышать про Мег. — Хотя она была не такая красивая, как Матильда.

Так мы гуляли по болотам, и я рассказывала историю своего детства. Сороки трещали у нас над головами, жужжали пчелы, но мне казалось, что я ощущаю звуки и запахи Лондона.

— И Вы не вернулись за ней? — спросила Кларисса, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

Я отрицательно покачала головой.

— Леди Вульфберн не понимала меня. Она подарила мне других кукол, красивых, как Матильда. Ей казалось, что так и нужно. Она хотела мне добра, — добавила я скорее, чтобы успокоить саму себя. Это было до рождения Анабел. — Но она не понимала меня.

Кларисса наклонилась к Матильде и горячо зашептала:

— Я тебя никогда-никогда не оставлю. Что бы ни случилось. Клянусь! — добавила она, словно это решало дело. — Матильда мой самый лучший друг, — заявила она. — После папы. Теперь и Вас, конечно. Но Матильде я могу все сказать. Даже то, что никому другому не говорю.

— Надеюсь, скоро ты поймешь, что со мной тоже можешь говорить обо всем, как с Матильдой.

Она благодарно сжала мою руку.

— Знаю, что Вы мне друг, Джессами. Но мне не нужно думать, правильно ли я поступаю, когда говорю с Матильдой. Она никогда не обманывает и не придумывает, даже если это в моих интересах, потому что я единственный человек, который ее понимает. Она, видите ли, немая, как Уилкинс.

Я остановилась от неожиданности. Идеальный поверенный. Как Уилкинс.

— Да, — пробормотала я невнятно. — Да, понимаю. Как это я раньше не подумала?

Разговор с Клариссой окончательно убедил меня в том, что в Холле есть секреты, которые лорд Вульфберн не желает предавать огласке. Уилкинс как раз был тем человеком, на которого можно было полностью положиться. Он не мог выдать ни случайно, ни намеренно. Он также не умел ни читать, ни писать. Любопытные качества для человека, выполняющего роль управляющего!

Что это была за тайна, надежно скрываемая Уилкинсом? Что-то связанное с развалинами? Я готова была забыть о данном обещании и отправиться туда, куда мне было запрещено ходить. Но не ночью, тайно, тем более, что собаки охраняли территорию. А если это сделать днем, то лорд Вульфберн наверняка узнает. Он пригрозил, что если ослушаюсь, то тут же отправит меня из Холла. Неужели он говорил серьезно? Да, можно было не сомневаться — он так и сделает.

И что тогда будет с Клариссой?

Рисковать было немыслимо.

Дни протекли опять по заведенному плану. Какие бы вопросы меня ни тревожили, им пока суждено было оставаться без ответа.

Каждое утро, поднявшись с постели, и каждую ночь, перед тем, как лечь спать, я подходила к окну и долго рассматривала башню, ища ответа. Возможно, если бы я не была целый день занята, то не смогла бы устоять перед искушением, но было много другого, что требовало моего внимания.

Прежде всего представлялось необходимым выяснить все подробности детства Клариссы — так я надеялась лучше понять ее. Она была сложным ребенком, многое скрывала, я хотела найти ключ к ее сердцу. Кое-что мне уже было известно. Мэри охотно рассказывала о моих предшественницах — гувернантках, но новой информации ее рассказы не давали. Все они были достойные, хорошо воспитанные молодые леди, которых приводили в состояние полного замешательства обстановка Холла и хозяин дома. Только мисс Осборн обладала достаточной силой характера и не боялась лорда Вульфберна. Но даже она не рисковала ослушаться его приказаний, по крайней мере явно. Однако собак она подкармливала неспроста. Мэри, казалось, была убеждена, что самоуверенность мисс Осборн объяснялась лишь позой. Правда, она недолюбливала эту надменную даму, которая часто превышала свои полномочия. Все эти сведения не помогали лучше понять ребенка.

Придя к выводу, что необходимо изучить прошлое девочки, я решила попросить лорда Вульфберна рассказать больше о его покойной жене. Такой неуместный вопрос мог спровоцировать его на новые выходки, но он и так искал повода, чтобы дать выход своим эмоциям, и находил его, если он не представлялся сам.

Тем не менее я заранее подготовилась к разговору и только ждала удобного случая. И он вскоре представился. В тот вечер лорд Вульфберн обедал один, но, видно, от одиночества послал миссис Пендавс, чтобы она попросила меня спуститься в гостиную.

— Пожалуйста, скажите Его Светлости, что я скоро приду, — передала я, так как нужно было привести себя в порядок.

Я надела самое нарядное из новых платьев — шелковое, цвета неяркого сапфира с пышными рукавами, красиво вышитыми манжетами и плиссированной юбкой. Проблему представляла прическа — плотный узел на затылке не шел к этом наряду. После нескольких неудачных попыток придать волосам более свободную форму, я отказалась от этой мысли и поспешила вниз.

Гостиная в Холле не обладала той роскошью убранства, которую я видела в доме Пенгли, возможно потому, что лорд Вульфберн чаще проводил время в кабинете и уделял этой комнате мало внимания. Позолота кое-где стерлась, обивка на подлокотниках кресел и дивана обтрепалась. Но гостиная все еще носила следы былой красоты. Камин был выложен из белого мрамора и отделан резьбой, хрустальная люстра поражала необычностью и роскошью формы.

Лорд Вульфберн сидел в кресле перед горящим камином, вытянув ноги, держа стакан бренди. Он задумчиво смотрел на огонь, когда я вошла, и, заметив меня, подался мне навстречу.

— Вы хотите постоянно заставлять меня ждать? — недовольно спросил он.

— Простите, милорд. Мне нужно было переодеться.

— В самом деле?

Он оглядел меня с головы до пят, заметив, как завязан каждый бант, на месте ли он расположен. Я вся сжалась под этим пристальным взглядом. Затем он отвел глаза и улыбнулся.

— На этот раз считайте, что получили прощение. Вы не зря потратили время.

Он грациозно поклонился и поднес мою руку к губам. Пальцы легко держали мою ладонь, губами он лишь слегка коснулся руки, но по мне словно пробежал огонь.

Он понимающе улыбнулся, догадываясь о моем смущении.

— Любой мужчина, увидев Вас в этом платье, влюбится сразу и до безумия, — его голос и слова дразнили, но взгляд был серьезен.

Я чувствовала, что нужно сменить тему, и сказала твердо:

— Я не заслужила столь высокой похвалы, милорд. Можно мне сесть?

Он еще несколько мгновений разглядывал меня, потом пожал плечами.

— Как хотите. Пожалуй, Вы правы. Ваша прическа оставляет желать лучшего.

— Я старалась, — ответила я, менее смущенная его критикой, чем похвалой, — и пришла к тому же выводу, который сделала для себя давно: я такая, какая есть. Изменить себя я не могу, да мне уже поздно меняться.

— Ну, ну, полно. Отступать из-за одной неудачи не следует.

— Я всегда гордилась своей способностью понимать ситуацию.

— И Вы, наверное, не меньше гордились умением не замечать очевидных вещей?

— Милорд?

— Вы цепляетесь за прошлое, мисс Лейн. Вам никогда не приходило на ум спросить себя, почему?

Я подумала и сразу же отвергла обвинение.

— В моем прошлом нет ничего, за что бы стоило цепляться. — Он слабо улыбнулся, но не продолжил эту тему. В этот вечер он был в сравнительно хорошем настроении, и, если не считать нескольких колкостей и смущавших меня взглядов, я неплохо провела время в его обществе. Около часа прошло в мирной беседе, он ни в чем не упрекал меня, как было раньше, даже стерпел несколько весьма смелых замечаний, что дало мне возможность перейти к интересовавшему меня вопросу.

— Как умерла мать Клариссы, милорд? — спросила я. Он вздрогнул. Я поспешила успокоить его: — Не подумайте, что спрашиваю из любопытства. Просто мне хотелось бы лучше понять Вашу дочь.

Он какое-то время думал над тем, что я сказала, теребя кольцо на пальце.

— Пожалуй, Ваш интерес логичен. Хотя эта тема мне неприятна.

— Тогда прошу великодушна простить меня за то, что вторгаюсь в Ваши воспоминания, и давайте забудем об этом.

— Нет, зачем же. Только Вам придется постараться меня понять, я не могу вспомнить о ее смерти без чувства стыда и вины.

По его лицу пробежала тень. Я подумала, что он весь соткан из различных оттенков черного цвета. Самые темные обитали в горькой складке губ и выражения боли в глазах. Когда он начал говорить, голос тоже звучал мрачно.

— Если бы моя жена была тканью, мисс Лейн, то это было бы тонкое кружево. Когда я ее впервые увидел, я был покорен ее красотой и очарованием. Тогда я думал только о своем счастье, о том, как мне повезло, что такая обворожительная женщина станет моей женой, — он неловко заерзал в кресле. — Мы познакомились лет девять назад, меня тогда постигло одно разочарование…

У меня перехватило дыхание, он вопросительно посмотрел на меня.

— Это было вскоре после того, как Вас исключили из Оксфорда? — тихо спросила я.

— От Вас ничего не скроешь. А сэр Рональд был настолько предупредителен, что посвятил Вас в неудачи моей молодости.

— Это меня не касается, милорд. Он передернул плечами.

— Сейчас это уже не имеет значения. Тем более, что это не единственное разочарование, постигшее меня незаслуженно. Но тогда я мало знал жизнь и считал, что она таит для меня только приятные сюрпризы. Вы, несмотря на молодость, отлично понимаете, как неразумно было предъявлять к жизни претензии. Жизнь вообще нам ничего не сулит, и тот, кто этого не знает, обречен на разочарование.

Я задумалась, но промолчала.

— Но он ушел в сторону. Все это мое прошлое, а не Ваше. Тогда я ожидал компенсации за эту неудачу и действительно получил ее во время путешествия в Труро в лице мисс Миранды Фарбанкс. В ней было все, что я хотел видеть в своей жене, и я не задумался в то время, что с ней станет, если привезти ее в эти мрачные стены.

Он замолчал, нервно закашлялся, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. Мне хотелось попросить его прекратить этот разговор, но он уже забыл о моем присутствии, занятый борьбой с бушевавшими в нем эмоциями. Остановить его не представлялось возможным.

После долгой паузы он продолжал:

— Умный человек постарался бы забыть об этой женщине, прогнать всякую мысль о ней. Но мне мудрости не хватило… И первое время она была счастлива. Изменения в ней происходили постепенно и незаметно, я не смог их вовремя разглядеть. После рождения Клариссы она совсем заболела. Ночью ее преследовали кошмары. Она таяла на глазах, а я, дурак, надеялся, что смогу спасти ее.

Он тяжело опустил кулак на подлокотник кресла, я даже подскочила от неожиданности.

— Мои попытки лишили ее остатка сил.

— Но что такого Вы сделали, что принесло ей такой вред? — запротестовала я, видя, как его мучает совесть.

— Что я сделал? Я доверился ей, мисс Лейн. Поделился с ней тем, чем не должен был делиться ни с кем. Я думал, что правда избавит ее от множества страхов и переживаний. Вместо этого она лишила ее последних сил, отняла веру в меня, и она стала жертвой первой же болезни.

Его отчаяние заполнило комнату, стало трудно дышать. Мне захотелось избавиться от гнетущего чувства, овладевшего мною.

— Уверена, что Вы незаслуженно себя обвиняете, — сказала я мягко. — Что такого страшного могли Вы ей сказать?

Он посмотрел на меня невидящими глазами.

— Этого, дай Бог, Вы никогда не узнаете, ибо я больше не скажу ни одному живому существу. Только знайте, что Кларисса очень похожа на мать, и я не хочу, чтобы на моей совести была и ее смерть. Я стараюсь защитить ее, как могу, но Ваше присутствие в доме сделало гораздо больше, чем все мои усилия. Продолжайте обращаться с ней, как начали, тогда она будет в порядке.

— Я и не собираюсь вести себя иначе. Но то, что Вы рассказали, мне пригодится.

Он кивнул.

— Хорошо. Ничего большего я не прошу.

Он сделал знак рукой, чтобы я ушла. Такого конца я не ожидала, но не винила его. Я понимала, что боль воспоминаний давала ему на это право.

Глава 10

Наш разговор кое-что прояснил для меня. Он подтвердил догадку, что лорд Вульфберн хранит тайну, — тайну, которая стоила жизни его жене. Это также объясняло стремление Клариссы скрыть ее собственные страхи. Она не могла причинить отцу горе, которое причинила однажды ее мать. Мне ничего не оставалось делать, как соблюдать бдительность и не давать ей повода для нервозности, к которой она была склонна. Я поняла, что воздух и прогулки ей крайне необходимы, даже больше, чем уроки.

Мы часто бродили по болотам, эти прогулки приносили много радости, были интересны, и Кларисса все реже вспоминала о руинах. Но в ее поведении я обнаружила что-то еще, что меня огорчало. Она часто спрашивала, почему мы больше не бываем у Пенгли и почему мы не приняли участие в охоте, хотя нас приглашали. Ее проницательность беспокоила меня, ибо она означала, что ребенок заметил, какие натянутые отношения сложились у ее отца с соседями.

Однако отсутствие другого общества сблизило нас теснее. Сначала я не осознавала, каких успехов достигла в наших отношениях. Мне открыла глаза сама Кларисса.

Однажды мы гуляли на болотах. Солнце начинало садиться: мы в тот день вышли позже обычного. Дул довольно резкий ветер, он не только закручивал вокруг ног наши юбки, но приводил в движение всю растительность, что, в свою очередь, придавало какую-то сказочность зеленой равнине, простиравшейся вокруг.

Кларисса, разрумянившись, приплясывала от восторга, качая головой и восторгалась волнообразным движением и шелестом травы. Впереди вспорхнули две большие птицы и взлетели прямо перед нами.

— Смотрите! — воскликнула Кларисса. — Одна птица большая, другая маленькая. Совсем как мы.

Я засмеялась.

— Возможно. Даже птицы обучают своих птенцов. Интересно, нравится ли им учиться?

Она тут же закивала головой.

— Было бы очень нехорошо, если бы им не нравилось. Может быть, этому птенцу повезло и его учительница похожа на Вас, Джессами. Тогда ему обязательно нравятся уроки.

— А если ученик так же внимателен, как ты, его учительница тоже довольна.

Она посмотрела на меня снизу вверх и улыбнулась широкой открытой улыбкой.

— Вы говорите правду, Джессами?

— Конечно. Я всегда говорю то, что думаю. Что ты имеешь в виду?

— В тот день, когда мы познакомились, Вы сказали, что не уедете от меня. Тогда я не поверила, а сейчас верю.

Я почувствовала, как комок подступил к горлу, и обняла ее за плечи.

— Очень рада это слышать. Ты мне дорога, как дочь.

— А Матильда тоже? — спросила она.

— Конечно. Если я люблю тебя, значит, и ее тоже.

Она удовлетворенно кивнула.

Мы шли молча. Набухшая земля пружинила под ногами, запах болота становился более резким. После дождя природа ожила, зелень травы приобрела более насыщенный цвет — темно-зеленый, сочный: Тут и там пробегали кролики, пару раз нам на глаза попадались торчащие из-за кустов уши и бдительные глазки-бусинки, наблюдавшие за нами. Воздух был чист и полон звуков. Это был необычный день: и по своей особой красоте, и по тому чувству покоя и безмятежности, которое передавалось мне от природы. Даже мысль о возвращении в мрачный Холл не в состоянии была испортить очарования.

Внезапно со стороны дороги раздался крик. Я огляделась, но никого не увидела. Крик повторился. Кларисса потянула меня за рукав.

— Он там, у скал.

Я посмотрела, куда показывала она, и поняла, почему я сразу не заметила человека: он не стоял, а сидел на корточках. Рядом на траве лежал еще один человек, голова его покоилась на сложенном пальто. Недалеко торчали дула их ружей, прислоненные к камням.

Я взяла Клариссу за руку, и мы поспешили к ним. Сначала меня одолевали сомнения, правильно ли я делаю, подвергая опасности ребенка. Но, когда мы подошли ближе, страхи рассеялись. По одежде было видно, что это джентльмены.

— Какое счастье, что Вы оказались поблизости, — проговорил первый, как только мы приблизились настолько, что могли разобрать слова. Он разглядывал меня из-под опухших век; видимо, остался доволен осмотром, и перевел взгляд на лежавшего на траве компаньона.

— У моего друга внезапно выстрелило ружье и поранило ему ногу.

Лежавший громко застонал и пробормотал: «Черт побери, какое невезение!»

Штанина на ноге пропиталась кровью, поверх колена была завязана тряпка, чтобы остановить кровотечение. Я взглянула на его лицо — оно было мертвенно бледным и покрыто испариной. Ему срочно требовался врач, хотя рана и не казалась опасной для жизни — пуля задела икру.

— До Вульфбернхолла добрая миля расстояния, но ближе другого жилья нет. Я могу сходить и позвать кого-нибудь на помощь.

Он отрицательно покачал головой.

— Стэнтон сможет дойти с моей помощью, но если бы Вы были настолько добры и позволили бы ему опереться еще и на Ваше плечо, мы дошли бы быстрее. Я боюсь оставлять его на сырой траве. Пока подоспеет помощь, пройдет много времени. А если опустится туман, его вообще трудно будет найти. —Он тревожно посмотрел на болота.

— Хорошо, я помогу, — сказала я. — У меня хватит сил дойти, но сможет ли он передвигаться?

В ответ Стэнтон рывком перевел себя в сидячее положение. Отдышавшись, он сделал знак, что готов идти. Мы помогли ему подняться, и он оперся руками на наши плечи.

К счастью, он был невысокого роста и весил не так много. Кларисса шла впереди, указывая дорогу, мы втроем ковыляли позади. Время от времени приходилось останавливаться, чтобы дать Стэнтону отдых. Мы с мистером Пернеллом, так звали второго джентльмена, тоже были рады передышкам.

Когда мы подошли к Холлу, был уже вечер. Дейви стоял посреди главной аллеи, разравнивая гравий. Он сдвинул назад картуз, заморгал от удивления и поспешил на помощь. Усталые, вспотевшие и растроганные, мы ввалились в прихожую.

На наши голоса и стоны мистера Стэнтона из передней гостиной выбежала миссис Пендавс. Ее маленькая опрятная фигурка и спокойный голос ободрил нас. В конце коридора хлопнула дверь — появился лорд Вульфберн.

— Миссис Пендавс, что это за шум? — прогремел его голос. Он перевел взгляд с экономки на меня, наверняка мой вид испугал его, потому что он побледнел. Я выдавила улыбку и поспешила убрать с лица выбившиеся из узла волосы, падавшие мне на глаза и прилипавшие к щекам.

Этот жест его не очень успокоил, он оглядел Клариссу. Она казалась вполне бодрой и даже более оживленной, чем обычно. Убедившись, что с нами ничего плохого не случилось, он перевел взгляд на двух господ, присевших на стульях в прихожей. Один умоляюще смотрел на хозяина, другой, в полубессознательном состоянии, развалился на плетеном стуле, вытянув окровавленную ногу.

Лорд Вульфберн нахмурился.

— Миссис Пендавс, уведите Клариссу наверх, я не могу допустить, чтобы ее преследовали кошмары по ночам.

Он повернулся ко мне. Озабоченность сменилась недовольством.

— Надеюсь, Вы объясните, что вое это значит, — потребовал он, словно обращался к служанке.

Мистер Пернелл вышел вперед.

— Сейчас не время для объяснений. Моему другу срочно требуется лечь. Он ранен. Нужен врач, медлить нельзя.

Лорд Вульфберн бросил на него полный презрения взгляд.

— В Вульфбернхолле врача нет. Если я Вас правильно понимаю, Вы предлагаете, чтобы Ваш друг остался здесь до выздоровления, но это абсолютно невозможно. Мы не привыкли к гостям, у нас нет лишних комнат.

Все трое в оцепенении смотрели на него. Я первая опомнилась от шока.

— Можно предоставить им мои, я могу спать на раскладушке в комнате Клариссы.

Он огрызнулся:

— Здесь решения принимаю я.

Мистер Пернелл взглянул на искаженное от боли лицо друга, его глаза налились кровью, щеки побагровели.

— Где Ваше достоинство, сэр? Мы попали в беду и имеем право, как люди одного класса, рассчитывать на Ваше гостеприимство.

— Я не могу допустить, чтобы весь дом перевернули с ног на голову только потому, что какой-то дурак не умеет обращаться с оружием. Если у него хватило ума искалечить себя, то пусть он и расплачивается. Я не хочу.

Я смотрела на него, все еще не осознавая, что происходит. Что бы я ни думала о его поведении, мне никогда не приходило в голову, что он может отказать в помощи человеку в беде. Эту сторону его натуры я наблюдала впервые.

Видимо, выражение моего лица выдало лорду Вульфберну мои мысли.

— Черт возьми, это мой дом. В конце концов, я имею право принимать или не принимать кого мне угодно. И я не обязан объяснять свои поступки.

— Ему нужен врач, милорд, — попыталась уломать его я. — Пока мы добирались, он потерял много крови.

— Ближайший доктор живет в Даблбуа.

— Можно послать за ним Бастиана.

— Мисс Лейн, Вы начинаете доставлять слишком много хлопот. Позвольте напомнить Вам, что я, мягко выражаясь, не горел желанием оставлять Вас в Холле.

Меня словно сковало железными обручами, кровь отлила от лица, руки похолодели. Мистер Стэнтон попытался подняться на ноги, не удержался и тяжело опустился на стул.

— Не подумайте, милорд, что я пытаюсь навязать Вам заботы о себе. Если бы я мог идти, я бы поискал приюта в другом месте и сделал бы это с радостью. Но Вы видите, что я не в состоянии сделать и шага, Вы не можете мне отказать.

— Могу и сделаю.

— Вы с ума сошли, — сказал он слабым голосом. — Абсолютно ненормальный.

— Скорее, пьяный, — добавил мистер Пернелл. — Я наслышан о Вашем имени и репутации. Можете быть уверены: если Вы вышвырнете нас вон, мы не будем считать себя обязанными украшать Ваши добродетели.

Лорд Вульфберн расхохотался. Я не слышала этого злого смеха уже несколько недель, мне стало не по себе, как в первый день моего приезда. Два джентльмена обменялись взглядами.

— Если Вы знакомы с моей репутацией, то должны понять, что я могу без колебаний застрелить вас обоих на месте, и мнение обо мне среди пэров Англии от этого не станет хуже, оно просто не может быть хуже, Однако я этого не сделаю. Более того, предлагаю свой экипаж и кучера. Больше вы от меня ничего не добьетесь, — он подал знак Дейви, который скромно стоял в темном углу у двери. — Прикажи Бастиану, пусть тотчас же подает карету.

Парень нахлобучил на глаза картуз и исчез. Лорд Вульфберн оглядел гостей.

— Это лучшее, что я могу для вас сделать. Можете принять предложение или отказаться. В любом случае здесь вы не останетесь, а уже становится совсем темно.

Мистер Пернелл с трудом сдерживал слезы.

— Не допускаю, что Вы говорите серьезно. Стэнтон так измучен, Вы не можете заставить его снова трястись по дороге.

— Почему не могу? Может быть, это научит его соблюдать осторожность.

Мистер Пернелл выпрямился, словно собирался напасть на хозяина с кулаками, но лорд Вульфберн был на голову выше ростом и на добрых пятнадцать лет моложе. Джентльмен, видимо, взвесил свои возможности, потому что не сделал попытки ударить его, но издал презрительный возглас и сказал:

— Такого непристойного поведения от одного джентльмена по отношению к другому я еще не видел.

— Если это единственное, что Вас тревожит, то можете успокоиться: как Вы изволили заметить, всем давно известно, что я не джентльмен.

— И Вас это ничуть не трогает.

— Именно так.

Мистер Стэнтон сделал еще одну попытку встать на ноги, на этот раз удачно. Негодование придало ему силы.

— Довольно, Пернелл. Давайте уйдем отсюда. Я не остался бы под одной крышей с этим чудовищем, даже если бы мне грозила верная смерть.

— Я тоже, — поддержал его приятель. Лорд Вульфберн отвесил поклон.

— Рад, что мы достигли взаимопонимания. Прошу не пачкать в экипаже, пока будете им пользоваться. Кровь очень трудно удаляется с обивки.

— Какая на… — мистер Пернелл наградил его негодующим взглядом. — Прощайте, сэр. Пусть Бог отпустит Вам этот грех.

— Не сомневаюсь, что так и будет. Прощать — Его основное занятие, не так ли?

Дверь за джентльменами закрылась. В холле наступило гнетущее молчание. Лорд Вульфберн прислушался к звукам, доносившимся со двора, но это был наигранный жест.

Прошло несколько минут, но никто не прерывал молчания. Лорд Вульфберн даже не смотрел на меня, вид его был так суров, что я не решалась заговорить первой. Послышался хруст гравия под колесами кареты, звук голосов, затем захлопнулась дверка экипажа.

Теперь бесполезно было делать вид, что прислушиваешься. Когда этот предлог перестал действовать, лорд Вульфберн повернул лицо в мою сторону.

Смотреть на него было страшно: лицо стало мертвенно бледным, словно из него выкачали кровь. Он стал похож на развалины замка, мрачные и безжизненные. Только тень осталась там, где когда-то кипела жизнь.

— Как Вы могли? — набросилась я на него. — Вы ведь даже не пьяны, это могло бы Вас в какой-то мере извинить.

— Наконец-то Вы по-настоящему шокированы, мисс Лейн. Мне это все же удалось, — ответил он.

— Можете гордиться.

— Могу только выразить надежду, что впредь Вы не захотите использовать мой дом в качестве единственного и последнего оплота цивилизации. Этим Вы избавите нас обоих от неприятных переживаний.

— Начинаю верить, что Вы не способны на такие человеческие чувства, как стыд или хотя бы смущение.

В глазах его что-то мелькнуло — глубоко спрятанная вспышка света, которую он тут же погасил.

— Не нужно упрекать меня, я сам прекрасно разбираюсь в своих грехах, даже если бы я их не осознавал, не Вам раскрывать мне глаза.

— Но кто-то должен это сделать.

— Не забывайте, мисс Лейн, что Вы живете в МОЕМ доме, с МОЕГО согласия. Я бы советовал Вам помнить это.

Он промаршировал мимо меня и, не надев ни пальто, ни шляпы, исчез за парадной дверью. Потрясенная, я все еще смотрела на то место, где он стоял минуту тому назад. Как я могла поверить, что прежний лорд Вульфберн еще жив и может вернуться?!

Этот человек пал ниже дозволенных границ.

Поднявшись к себе в гостиную, я снова попыталась проанализировать его поступок. Нет, он был не законченный негодяй. Между сегодняшним эпизодом и его поведением в доме Пенгли было много общего.

Там первый взрыв последовал вслед за предложением мистера Друвса принять участие в охоте, которую предполагалось устроить на территории поместья. Тогда я впервые заметила у него особое странное выражение лица, которое я приписала реакции на бестактные замечания сэра Рональда. Но, может быть, была другая причина? Не боялся ли он приглашать знакомых в свой дом?

Кто еще жил под этой крышей, кроме слуг? Им хорошо платили, чтобы они в точности выполняли распоряжения хозяина. Большинство были чем-то напуганы и не смели вставать с постели по ночам. А эта длинная вереница гувернанток? Робкие молодые женщины, у которых не хватало смелости задавать лишние вопросы хозяину. Кроме мисс Осборн, конечно, но она настолько ценила ночной покой, что не вникала в тайны замка.

Знакомые лорда Вульфберна, члены Парламента, вряд ли проявили бы подобное равнодушие или робость.

Я подошла к окну. В самом доме все, казалось, находилось на своем месте. Не развалины ли скрывали ответ на все загадки? Если так, я все же осмелюсь сходить туда на разведку, даже рискуя вызвать неудовольствие Его Светлости. Еще вчера мне казалось, что он не сможет отправить меня из дома. Сегодня эта уверенность поколебалась. Я вздохнула. Его отношение задело меня глубже, чем мне хотелось признаться. Я приехала в Корнуэлл с чувством собственной независимости. Теперь я утратила его. Если ради Клариссы я решила остаться, то следовало поддерживать мирные отношения с ее отцом, как бы мне иногда ни хотелось проявить характер.

Придя к этому решению, я надела шелковое платье, которое ему так нравилось, и села в гостиной внизу, надеясь услышать, когда он придет. К полночи он еще не вернулся. В эту ночь туман был плотным и густым. Даже главной аллеи не было видно из окна, хотя обычно она выступала в темноте светлой полосой.

Я решила, что он не вернется ночью. Он просто не найдет дорогу. Я потушила все лампы в гостиной, кроме одной, которую я взяла с собой, чтобы подняться к себе, и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

В коридоре было тихо. От настенных ламп по стенам плясали тени, таившие угрозу. Тишина делала их еще более страшными. Эта тишина жила своей отдельной жизнью, рожденная скрываемыми веками тайнами. Такая тишина может существовать только в старых одиноких домах в ночные часы.

В прихожей я задержалась, боясь подняться по лестнице. Она извивалась, как змея, длинная и черная, тоже окутанная молчанием. Я вспомнила первые минуты в Холле, любопытное личико Клариссы, с опаской подглядывавшей за мной сквозь решетку перил. В ту минуту я сама почти верила в привидения.

Я поставила ногу на первую ступеньку. В этот самый момент залаяли собаки, где-то совсем рядом с порогом. Они лаяли громко, с завыванием; мне стало еще более жутко. Казалось странным, что обычные собаки могут издавать такие звуки. В них было что-то человеческое.

Мне подумалось, что вернулся лорд Вульфберн. Я решила открыть дверь и выглянуть во двор, чтобы впустить Его Светлость, если это он. Твердым шагом я направилась к двери, хотя в душе меня сковывал страх, повернула ключ в замке и взялась за ручку. Медная ручка стала влажной от моих пальцев, но повернулась легко. Я распахнула дверь.

Кастор и Поллукс находились у ступенек крыльца. Они стояли ощетинившись, шерсть на шее вздыбилась, и издавали невообразимые звуки, из раскрытых пастей капала слюна.

Я побоялась выходить, в таком состоянии они могли наброситься и разорвать на куски. Но на меня они не обратили ни малейшего внимания. Их морды и глаза были устремлены вперед. Я сделала шаг в темноту.

— Кастор, Поллукс, сидеть смирно, — скомандовала я твердо.

К моему удивлению, лай тотчас прекратился, но они не повернулись, а все еще смотрели перед собой, издавая угрожающее рычание.

— Лорд Вульфберн, это Вы? — позвала я в темноту. Ответа не последовало, но где-то вблизи раздался хруст гравия, словно кто-то ступал по аллее. Кто бы там ни был, он находился достаточно близко, чтобы расслышать мой вопрос. Я подняла лампу, пытаясь рассмотреть, кто скрывался там, в тумане, потом спустилась с крыльца. Дойдя до подъездной аллеи, я остановилась. Послышалось невнятное бормотание. Затем наступила зловещая тишина. Моментом позже до меня долетел звук чьих-то удалявшихся тяжелых шагов, вскоре они затихли вдали. Этот кто-то ушел. Мне оставалось только гадать, не померещилось ли все это моему воспаленному воображению. Но даже если не доверять своему слуху, то нельзя было сомневаться в собаках. Их испугало реальное существо, не воображаемое. Они затихли, когда оно удалилось. Теперь, глядя на меня, они виляли хвостами и дружелюбно скалились.

Все же я боялась снова подойти к крыльцу, не было уверенности, что они пропустят меня так же легко, как выпустили.

В это время дверь открылась, появился Уилкинс с фонарем в руке. Выходя из дома, я совсем забыла, что ему поручено успокаивать собак. Он был одет, в пальто и башмаках. Я подумала, что он мог бы выйти раньше, если бы не потратил время на то, чтобы тепло одеться. Мне, правда, тоже не мешало бы об этом подумать — ночь стояла холодная и сырая.

Я не стала дожидаться, когда он меня заметит, и направилась к портику, смело прошла мимо собак, — они даже не зарычали, только проводили меня глазами. Уилкинс смотрел на меня с нескрываемым изумлением, словно видел перед собой призрак.

— Добрый вечер! — сказала я, словно это была обычная встреча. — Я подумала, что вернулся лорд Вульфберн, но, видимо, ошиблась.

Не будучи в состоянии ответить, управляющий продолжал сверлить меня взглядом. Внезапно схватил меня за плечо и втолкнул в дом. Заперев дверь, он спрятал ключ в карман.

— Лорд Вульфберн может вернуться, — попыталась протестовать я. — Кто-то должен впустить его. Где искать ключ тогда? Ему не понравится, если его заставят ждать у дверей собственного дома.

Вместо ответа Уилкинс сделал знак рукой, чтобы я шла наверх. Не осмелясь ослушаться, я пожелала доброй ночи и стала подниматься по лестнице.

На следующее утро я проснулась рано. Мне снились чудовища с острыми клыками, они выскакивали из темноты, чтобы напасть на меня. Когда я стояла одна в тумане, подобные страхи не приходили мне в голову, но, видимо, подсознательно я чувствовала, что опасность близка, а ночью переживания приобрели более четкие очертания. И вылились в кошмары.

Позавтракав, я с облегчением встала из-за стола. Кларисса, должно быть, уже была в учебной комнате.

Она могла начать волноваться, если я задержусь, и пойти на поиски. Стоило мне об этом подумать, как раздался стук в дверь.

— Войдите, — отозвалась я весело, в душе удивляясь раннему визиту.

В гостиную вошел лорд Вульфберн. На нем был тот же костюм, что и вечером, но теперь одежда была забрызгана грязью и сильно измята. Он был не брит, волосы свисали клочьями на лоб. По зеленым пятнам на рукавах я заключила, что он провел ночь на болотах. Особенно меня поразил затравленный взгляд его темных глаз, в них была боль и мольба об участии.

— Что с Вами? — спросила я, слишком испуганная его видом, чтобы помнить о том, как глубоко он меня обидел накануне.

— Я хочу задать Вам один очень личный вопрос, — ответил он мягко. — Вы меня очень вините за вчерашнее? Я совсем низко пал в Ваших глазах?

Я не сразу ответила. Он был не в таком состоянии, чтобы сводить счеты. Но, с другой стороны, его настроения так часто менялись. Меня уже трудно было обмануть смиренным тоном. Тем не менее мое решение установить с ним мирные отношения было твердым. Я поставила посуду от завтрака обратно на поднос, тарелку на тарелку, чтобы выиграть время.

Отведя глаза в сторону, я сказала:

— Это я должна просить извинения, милорд. Я не имела права Вас осуждать.

— Тем не менее Вы это сделали, — тихо пробормотал он.

— Чепуха.

— И обвинили меня в тысяче грехов.

— Виновата.

— Можете Вы простить меня?

— Что Вы, милорд. Я уже все забыла.

Я заново сложила салфетку от завтрака, тщательно стараясь придать ей те складки, которые были первоначально. Лорд Вульфберн все еще стоял у двери, не проходя в комнату и не удаляясь.

— Мне безгранично стыдно за то, что я наговорил Вам вчера.

— Это» мне должно быть стыдно, я забыла, кто я и на что имею право, а на что не имею.

— Я вел себя как ребенок, который порезался и упрекает нож за то, что течет кровь.

— Вы зря вините себя.

Кончив складывать салфетку, я оглядела гостиную, чтобы занять свое внимание чем-нибудь другим. Это избавило бы меня от необходимости смотреть ему в глаза. Но Мэри уже выполнила свои обязанности с такой тщательностью, которая заслуживала наивысшей похвалы.

Он неловко кашлянул.

— В вазе некоторые розы уже начали увядать. Можете их вынуть. И если соблаговолите посмотреть в мою сторону, то увидите, что бахрома на ковре криво лежит.

— Надеюсь, миссис Пендавс заменит цветы, — пришлось заставить себя посмотреть на него. — Мне пора начать занятия с Клариссой.

Он облокотился рукой о косяк двери, загораживая проход.

— Я предупредил Клариссу, что немного задержу Вас.

— Но, как я поняла, разговор окончен.

— Вы еще не простили меня. Я нервно сглотнула.

— Вы были очень несправедливы ко мне вчера. Он кивнул, согласившись.

— И говорили со мной жестоко.

— Вы этого не заслуживали. Виноват.

— И это все, что Вы можете сказать? Никаких объяснений не будет?

Он помрачнел.

— Не думаю, что объяснения извинят мое поведение.

— Видимо, у Вас были свои причины.

— Вы хотите, чтобы я открыл их Вам?

— Хотела бы.

У меня появились слезы на глазах. Как я могла по-прежнему дружелюбно к нему относиться, если он в любую минуту был готов сорвать на мне настроение и обидеть?! Мне даже не была известна причина этих внезапных превращений.

Лорд Вульфберн почувствовал, как мне горько на душе. Он распрямил плечи и подошел ко мне, взял мою руку и крепко сжал. Меня бросило в дрожь от его прикосновения.

— Вы не понимаете, как глубоко Вы ранили меня, — произнес он.

— Я?

— Именно Вы. Вы думаете, что от меня укрылось, как Вы мною разочарованы? Или Ваше презрение, потому что Вы убедились, что соседи были правы, осуждая меня за плохое отношение к людям?

— Но это…

Он поднял палец и не дал мне договорить.

— Я привык к их неприязни, настолько привык, что меня не трогают их проклятия и оскорбления. Но Ваше отношение мне не безразлично. Вы единственный человек, который помнит меня таким, каким я был раньше. Я даже сам забыл, каким я был, а Вы не забыли. И, несмотря на все мои насмешки и нападки, мне приятно сознавать, что есть живая душа, которая меня не проклинает.

— К чему Вы это выдумываете? Кларисса Вас обожает.

— Кларисса ребенок и моя дочь. У нее нет другого выбора. У нее больше никого нет, кроме меня.

В том, что он говорил, была доля правды. И хотя он избежал объяснения своего поступка, он еще раз подтвердил, что я нужна в доме и необходима лично ему, каковы бы ни были его настроения. Было бы жестоко не принять это во внимание и отказать в прощении, которого он так ждал.

— Не могу сказать, что до конца поняла, что Вы сказали, но я прощаю Вас. Каждый из нас может иногда поддаться настроению.

Уголки его губ задрожали.

— Даже Вы? Никогда не поверю, что Вы можете потерять самообладание.

Я отдернула руку, которую он продолжал держать в своей. С этим человеком невозможно было ладить. Не успел он добиться прощения, как тут же изменил тон и снова надел маску. Он был скользким и неуловимым, как туман, который полз и извивался за окнами его дома.

— Не могли бы Вы, по крайней мере, объяснить, почему отказали в ночлеге тем джентльменам? Этим Вы рассеете сомнения и вернете мое прежнее расположение к Вам.

Он отрицательно покачал головой.

—Этого я не могу сказать. Поверьте, у меня была очень веская причина, но открыть ее я не могу. И если Вы питаете какое-то доверие ко мне и моему здравому смыслу, то должны поверить, что это была очень разумная причина, я сделал, то, что было для их же пользы.

С этими словами он повернулся, чтобы уйти, и я поняла, что придется довольствоваться этим объяснением, которое таковым не являлось. Я только укрепилась в подозрении, что от меня скрывается какая-то неприятная тайна. Это не давало полной уверенности, что его побуждения по отношению к двум путникам были действительно разумны и дружелюбны. Но тот факт, что причина была, и весьма серьезная причина, следовало признать.

И причина эта никому не известна, за исключением разве только Уилкинса.

Эта мысль напомнила о другом.

— Подождите, милорд, — остановила я его. — Я должна Вам еще что-то сказать.

Глава 11

Он остановился, приготовившись слушать.

— Ночью, когда Вас не было в доме, собаки начали лаять. На этот раз около парадной двери. Случайно я оказалась в прихожей. Я подумала, что это Вы вернулись домой, и вышла посмотреть, кто это потревожил собак.

Он встрепенулся.

— Разве я не приказывал не выходить из дома ночью? А если бы собаки набросились на Вас?

— Но они этого не сделали, милорд. Они были заняты кем-то другим, кто проник на территорию поместья. На меня они даже не обратили внимания.

— Кто же это был? — спросил он настороженно. Я пожала плечами.

— Не могу сказать. Мне показалось, я слышала чьи-то шаги по гравию, но туман был такой густой, что мне не удалось рассмотреть. Когда я подняла лампу, это существо быстро удалилось.

— Какая-то дикая собака?

— Если так, то она была значительного размера, не меньше Кастора и Поллукса. И поступь у нее была тяжелая. Это было крупное животное.

— Прикажу Уилкинсу, чтобы он был более бдительным, — он нахмурился. — А где же был управляющий? Это его работа — следить за собаками ночью.

— Он спустился немного позднее. Просто я была одета и проходила как раз около двери, когда поднялся шум. А ему, видимо, надо было одеться. Но когда он вышел, это существо уже исчезло. Он не мог слышать то, что слышала я.

Он строго взглянул на меня.

— Счастье, что никто не пострадал. Но впредь запомните, что Вы должны подчиняться моим распоряжениям. Когда я согласился оставить Вас в доме, Вы дали мне два обещания, и я вправе требовать их выполнения.

— Да, милорд.

Это был довольно мягкий упрек, я заслуживала более строгого. Просто момент был удачен для меня. Мы только что уладили одно разногласие, и он не мог отругать меня сразу после этого.

— Я не закончила, милорд, — добавила я. — У меня есть подозрение, что это существо не собака, а кто-то совсем в другом роде.

— Неужели мне стоит отлучиться из дома на одну ночь, чтобы Вы не начали заниматься тем, что Вас совершенно не касается?

В голосе звучало нескрываемое раздражение и что-то еще, что я прочла в его глазах. Раньше я этого не видела. Это был страх.

Мне всегда казалось, что он не способен испытывать страха, несмотря на его собственное признание.

— Я понимаю, что меня это не касается. Но пока у меня есть голова на плечах, я не могу не думать о том, что вижу и слышу. Или Вам придется отделить ее от моего туловища.

— Я буду не первым англичанином, который избавляется от неспокойной женщины таким образом, — отрезал он. Но тут же улыбнулся, стараясь загладить впечатление. — Хорошо. Расскажите мне подробно о Ваших подозрениях, а я решу, насколько они реальны.

— Если угодно. Только подождите минуту.

Я бросилась в спальню. Чемодан уже был заполнен моими старыми платьями и вынуть его из шкафа было нелегко, но я горела решимостью показать его. Из спальни я вышла, волоча чемодан грязными от пыли руками.

Он бесстрастно наблюдал за моими маневрами, лицо хранило непроницаемое выражение каменного изваяния.

— Ну, так как же это случилось? — голос звучал сухо и невыразительно.

— Не знаю. Кто-то располосовал крышку чемодана, когда он лежал в траве у дороги.

— Скорее всего, он повредился о камни.

— Там не было камней, только грязь и трава. Он пожал плечами.

— Значит, Дейви обошелся с ним недостаточно осторожно. Я поговорю с ним.

— Я уже говорила с Дейви. Он утверждает, что чемодан уже был таким, когда он нашел его в траве.

— Это не значит, что так оно и было. Парень может соврать.

— Полно, милорд. Я ведь не круглая идиотка и прекрасно могу сама разобраться, кто говорит правду, а кто лжет.

В самом деле, я несколько раз ловила его самого на искажении действительности. Но ему я, конечно, этого не сказала. Он молчал, видно было, что сильно зол на меня. Но гнев меня устраивал больше, чем полное отсутствие эмоций, которое я наблюдала на его лице несколько минут тому назад.

— Так какой же вывод Вы сделали, уж не откажете в милости сообщить. Ведь Вы же пришли к какому-то выводу?

— Конечно.

— И к какому же?

— Чемодан повредил тот же зверь, или не зверь, кто убивает овец ночью на болотах. Собака этого не могла сделать, у нее нет таких острых клыков. Даже у дикой собаки, не говоря уже о Касторе и Поллуксе.

Он нахмурился и внимательно осмотрел порезы.

— Может быть, дикая кошка?

— На Бодминском болоте?

— Я припоминаю, что недавно здесь проезжал бродячий цирк. Какой-нибудь зверь мог сбежать и теперь рыщет по болоту…

— Но об этом было бы слышно. Они бы наверняка попытались вернуть беглеца.

— Не обязательно. Они могли испугаться, что придется платить компенсацию за повреждения, оставленные этим животным, — он улыбнулся необычайно приятной и беззаботной улыбкой. — Извините за чушь, которую я наговорил. Я понимаю, что для себя Вы нашли ответ, и Вас трудно переубедить. Что касается чемодана, то я прикажу Дейви достать для Вас другой. Этот можете выбросить, им уже нельзя пользоваться.

— Благодарю, милорд. Но я не собираюсь путешествовать в ближайшем будущем. Нет необходимости беспокоить Дейви.

— Чепуха. Конечно, у Вас будет новый чемодан. Если не для поездок, то для того, чтобы хранить платья от моли.

Он посмотрел на угол платья, видневшийся из прореза.

Давно ли он только и желал, как бы моль скорее съела мои траурные платья? Но мне хотелось сделать широкий жест, я не стала вспоминать прошлое и приняла его доводы.

Пообещав вскоре прислать замену, он забрал чемодан с собой. Только когда он вышел, я сообразила, что с моего согласия он лишил меня единственного доказательства, что странное создание действительно существует.

В сравнении с теми сложными отношениями, которые сложились у меня с хозяином дома, трудности общения с Клариссой казались ничтожными. Занятия продвигались хорошо, здоровье ее улучшалось. Я привязалась к ней, она стала для меня гораздо большим, чем ученица. Смотреть на нее как на дочь я не решалась, но постепенно привыкла считать ее младшей сестрой.

По крайней мере, эту роль у меня никто был не вправе отнять.

Каждый вечер, если только меня не приглашали обедать в обществе Его Светлости, я читала ей книжки и сама укладывала спать, чтобы потеплее укутать одеялом. Часто я оставалась в комнате уже после того, как она засыпала. Однажды, решив, что Клариссе будет интересно посмотреть на полную луну, я прикрутила лампу и подошла к окну, чтобы раздвинуть занавесы.

Кларисса выпрыгнула из постели и встала между мною и тяжелыми складками темно-лилового бархата штор.

— Нельзя, Джессами, папа не разрешает, он расстроится.

В ее голосе было столько отчаяния, что я отпрянула.

— А в чем дело? Я только хотела показать тебе луну.

Она затрясла головой.

— Нет, не нужно. Пожалуйста, Джессами.

— Как хочешь, — согласилась я, не желая расстраивать ее еще больше. — Но объясни, почему ты считаешь, что папе это будет неприятно.

Я почувствовала, что она уходит в себя. Словно между нами вырастает стена, и я уже больше не любимая Джессами, а посторонний человек, которому нельзя довериться ни при каких обстоятельствах. Она даже не смотрела мне в глаза, а делала вид, что рассматривает кружева на рукаве ночной рубашки.

— Кларисса?

— Занавесы нужно задергивать с наступлением сумерек и не открывать, пока не взойдет солнце, — пробубнила она, словно заученный урок. В нем угадывался стиль Мэри, ее язык. Но Мэри была суеверна и осторожна, она не стала бы говорить без причины, да еще убеждать ребенка. Руки у меня покрылись гусиной кожей от неприятного чувства, которое трудно было объяснить.

— Это делается для того, чтобы в дом не проникали холод и сырость, — ответила я как можно спокойнее, чтобы вернуть ее к реальности. — Ты же не принимаешь за правду сказки Мэри?

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда зачем придавать значение всяким мелочам? Она промолчала.

Я решила не продолжать этот разговор. Какой бы тайный страх ни притаился в ее душе, я только испортила бы наши отношения и подорвала ее доверие, если бы стала настаивать изменить мнение.

— Ладно, ложись скорее в постель, пол холодный, а ты стоишь босиком.

В тот вечер я еще не осознала, как серьезно Кларисса воспринимала правило, чтобы с наступлением темноты окна зашторивались. Несомненно, она придавала ему большее значение, чем я. Ей передавался неясный страх прислуги и усиливал ее собственный. Дети всегда остро воспринимают моральную обстановку того места, где живут.

К этому нельзя было отнестись легкомысленно.

На следующее утро, не позавтракав, я спустилась вниз, чтобы поговорить с лордом Вульфберном. Он обычно вставал рано и сразу после завтрака занимался делами в кабинете.

Там я и застала его. Он сидел за своим столом, а перед ним возвышалась стопка свежей корреспонденции. Когда я, постучав, открыла дверь, он оторвался от чтения письма, не скрывая раздражения, что его прерывают. На нем был очень приличный костюм, скромный, но подобающий обстановке. Волосы аккуратно зачесаны набок, лицо тщательно выбрито. От меня также не укрылось, что он подрезал и вычистил ногти, отполировал их до блеска. При виде меня его лицо просветлело.

— Мисс Лейн, не ждал Вас увидеть. Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного, милорд.

— Тогда чем обязан раннему визиту?

Еще не так давно он объяснял мои появления в кабинете желанием пожаловаться или выразить протест. Кто же из нас двоих изменился, спрашивала я себя. Или это новый способ подразнить меня?

— Можно сесть? — спросила я, желая собраться с мыслями.

Он кивнул.

Я села в кресло по другую сторону его стола, расправила юбку и посмотрела на него. Как я и ожидала, он внимательно наблюдал за мной. Я вдруг почувствовала, что начинаю нервничать, и пожалела, что не позавтракала, так как от волнения засосало под ложечкой.

— Спасибо, что соглашаетесь поговорить со мной, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Не смею отказать Вам, ибо уверен, что придется раскаяться в своей грубости.

— Право же, милорд.

— Простите, — произнес он без тени сожаления. — Прошу, продолжайте.

— Я хотела бы обсудить один момент, который случайно попал в поле моего зрения.

Он ждал.

— Это касается шума вокруг занавесей. Этому ритуалу придается такое значение, что у ребенка возникла уверенность, что за окнами можно увидеть что-то ужасное в сумерках. Ее это страшно пугает. Думаю, было бы лучше, если бы этому уделялось меньше внимания. Уж лучше лишний раз почистить медные украшения, если они темнеют от сырости, или добавить угля в камин, чем держать ребенка в страхе.

— А кто Вам сказал, что окна завешивают от сырости?

Я не ожидала такого ответа.

— Если не ошибаюсь, Мэри. Думаю, она повторила то, что ей говорила миссис Пендавс.

— Конечно, вездесущая миссис Пендавс, — он откинулся в кресле. — У нее были благие намерения. В этом деле чем меньше сказано, тем лучше. Однако она ввела Вас в заблуждение, хотя и не желая того.

— Значит, причина в другом? Он кивнул.

— Это делается ради Клариссы. Три года назад эта обязанность считалась для горничной самой обычной, не важнее других. Сейчас приходится придавать ей особое значение.

— Почему? Что произошло?

— Это случилось вскоре после смерти жены. Кларисса очень переживала, была особенно впечатлительна. Именно поэтому ей часто что-то мерещилось.

— Что именно? Он пожал плечами.

— Не знаю точно, она никогда ничего толком не рассказывала. Я могу Вам сообщить только то, что передали мне.

Это предложение прозвучало также неожиданно, как и предыдущий ответ. Зная, как неохотно он обсуждает свои тайны, можно было только предположить, что видения Клариссы не являлись секретом.

Или он начал больше доверять мне?

Лорд Вульфберн задумался и машинально забарабанил пальцами по столу.

— Клариссе было шесть лет. Шестью месяцами раньше умерла ее мать, в ту же неделю нас покинула очередная гувернантка. Как-то девочка сидела в холле для прислуги, миссис Пендавс играла с ней в куклы. Потом экономке понадобилось выйти по делу, Кларисса осталась в холле одна с Матильдой.

Он потрогал волчью голову перстня на пальце.

— Через несколько минут раздался ее страшный крик. Это был не просто короткий крик, но долгий отчаянный вопль ужаса. Ее нельзя было успокоить, даже когда прибежала миссис Пендавс и одна из служанок.

Кларисса сидела у окна, держа на руках Матильду. Взгляд ее был устремлен в туман на что-то, что было видно ей одной и что ее так напугало. Она впала в истерику. Когда удалось ее немного успокоить, она продолжала всхлипывать, пока ей не дали снотворные капли и она не заснула.

— Так и не удалось узнать, что ее напугало?

Он нахмурился и бросил взгляд на бумаги на столе, намекая, что его ждут дела.

— Я же сказал, никто ничего не видел. Там и не было ничего. Просто ей померещилось.

— Вы хотите сказать, что ребенок склонен к галлюцинациям или верит в духов, милорд?

Он напрягся, выпрямил спину.

— Нет, этого я не имел в виду. Спиритизм, общение с душами умерших — занятие для старых дев или праздных женщин, которым нечем занять себя. Просто в тумане ей что-то показалось, туман может принимать самые причудливые формы. Но в действительности там ничего не было.

— Тогда почему Вы зашториваете окна? Он начал сердиться.

— Разве не ясно? Если ей померещилось один раз, то это может повториться. Кларисса неделю после того болела, потом не помнила, что с ней приключилось. Но остался страх смотреть в туман. Я не хочу, чтобы инцидент повторился.

Объяснение было логично. Хотя и не такое, как я ожидала. Мне подумалось, что отец поступил бы разумнее, если бы объяснил ребенку ошибку, а не поддерживал бы ее сомнения, создавая столько шума из-за окон.

— Вы догадались выйти во двор и посмотреть, что это могло быть, милорд? — спросила я. — Может быть, забрела чья-то овца?

— Если бы я был на месте, я бы так и сделал. Или Вы считаете меня законченным дураком? К несчастью, в тот день я отлучился в Даблбуа и не успел вернуться, когда это случилось.

В голосе звучало раздражение, я подумала, из-за чувства вины. Так оно, похоже, и было. Защитить Клариссу теперь мог только один человек — ее отец. Вот почему его присутствие в доме было так важно.

Я вздохнула.

— Я сама не раз поражалась ее богатому воображению. Матильда для нее живой человек даже в этом возрасте, когда многие дети теряют интерес к куклам. А когда я впервые появилась в Холле, она приняла меня за призрак.

— Призрак? Вы? Под этой крышей жило много робких созданий, каждое из которых можно было лихо принять за призрак. Все они были серыми скучными тенями, не имевшими ни индивидуальности, ни собственной жизни, кроме той, которая была им уготована в этих стенах.

Я неловко заерзала в кресле.

— Милорд, неужели Вы не можете не потешаться надо мной?

Он растянул губы в усмешке, раздражение исчезло.

— В самом деле. Неудивительно, что мисс Осборн испарилась, исчезла, так что мы даже не заметили, когда она вышла из дома. Удивляться приходится тому, что другие не растаяли на глазах, как призраки.

— Вы говорите глупости, а я…

— А Вы, мисс Лейн, — лукавая улыбка мелькнула по лицу и покрыла мелкими морщинками уголки глаз, — а Вы — теплый южный ветер, который принес весну в наши края. Своим появлением Вы вернули нас к жизни. Ваше исчезновение не могло бы остаться незамеченным.

Несмотря на игривый тон, он поедал меня глазами, как голодный зверь. Я покраснела и отвела взгляд. Но это не остановило его.

— Если Вы покинете нас, это мы превратимся в призраки и исчезнем с лица земли.

— Мы говорили о Клариссе, милорд, — мой голос прозвучал неуверенно и на слишком высоких нотах.

— Да? Я думал, мы закончили эту тему.

— На какое-то время. Теперь я должна идти в класс, она ждет меня.

Он вздохнул, откинулся на спинку кресла и проводил меня глазами до двери.

Я не рассказала Клариссе о разговоре с ее отцом. Но перед сном, уже надев ночную рубашку и расплетя косу, я все же раздвинула занавеси и выглянула в окно. Луна светила бледным пятном, туман был негустой, можно было различить очертания предметов на близком расстоянии, но вдали деревья и кустарники сливались в одно неясное пятно. Все вокруг приобрело расплывчатые контуры, словно было окутано облаками.

Что все-таки могла увидеть тогда Кларисса?

В движущемся тумане легко было увидеть несуществующие вещи. Он то извивался причудливыми завитками, напоминая распущенные волосы русалок, то приобретал очертания не то человеческого лица, не то морды фантастического животного.

Я вглядывалась в туман и ждала, когда он, наконец, примет очертания какого-нибудь знакомого предмета. На моих глазах начала вырастать фигура человека. Она постепенно выплывала из серых клубов, двигаясь в мою сторону, как будто кто-то шел с лужайки к дому, чтобы остановиться под моими окнами. Я следила с интересом. Вот появились широкие плечи мужчины, плечи, форма которых мне была слишком хорошо знакома.

Лорд Вульфберн.

Неужели он так прочно вошел в мои мысли, что стоило немного расслабиться, как его образ вставал передо мной? Я заморгала, стараясь прогнать наваждение, потом снова взглянула вниз.

Человек все еще стоял под окном.

Его очертания были нечетки, но он был абсолютно реален, сомнений быть не могло.

И голова была поднята вверх, он смотрел прямо на меня.

Что это было? Одинокая прогулка, чтобы заглушить бушевавшие в душе чувства? Что могло привести его под окна моей комнаты? Поддавшись порыву, я отодвинула задвижку и распахнула окно, потом высунула голову — волосы упали и закрыли лицо. Убрав их с глаз, я позвала: «Лорд Вульфберн!»

Фигура выпрямилась.

— Лорд Вульфберн, все в порядке?

Он знал, что я его вижу, но не отвечал. Неужели я ошиблась? Может быть, это Уилкинс? Но управляющий был меньше ростом. Бастиан или Дейви? Но у первого плечи были гораздо уже, второй же был намного тоньше и стройнее.

Внезапно я осознала, что стою у открытого освещенного окна в одной ночной рубашке с распущенными волосами. Я захлопнула окно и опустила занавес.

В эту ночь я больше не выглядывала в окно.

Прошло несколько дней, прежде чем я снова увидела лорда Вульфберна. Я пошла в библиотеку положить на место несколько книг, которые я брала для занятий по истории с Клариссой. Там я застала его. Он рассматривал карту и, заметив, что я нерешительно стою в дверях, жестом пригласил меня войти и присоединиться к нему.

Я быстро положила на место использованный материал и нашла нужный мне для дальнейшей работы. Было трудно сосредоточиться, потому что он не отрывал взгляда от моего лица.

— Я сейчас уйду, — пролепетала я, надеясь отвлечь его от созерцания моей особы.

— Но мне нужно поговорить с Вами, — сказал он. — Если, конечно, Вы можете уделить мне несколько минут.

Я согласилась без большой охоты. Он выдвинул два кресла с высокими спинками, стоявшими в углу библиотеки, и расположил их друг против друга на близком расстоянии, перед окном, из которого видна была главная аллея и цветущие кусты красных роз. Сцена получилась просто идиллическая, но меня трясла нервная дрожь. Захочет ли он упомянуть ту ночь, когда стоял под моим окном? Если нет, я намеревалась не заводить об этом речи. И я не была уверена, что хочу услышать о причине его ночного бдения.

Я села в кресло, убеждая себя, что он будет говорить о Клариссе.

Оказалось, что в обоих случаях я ошибалась.

— Хочу спросить, прочитали ли Вы книгу, которую я Вам дал, — сказал он, когда я устроилась удобно. Говорил он с плохо скрываемым напряженным интересом к тому, что я отвечу.

— Я читала понемножку каждый вечер, — сказала я, ощущая, что в нем неуловимо что-то изменилось.

— Ну и…?

— Я дошла только до середины. Но я читала очень внимательно и могу сказать, что его теория хорошо продумана и позволит сделать далеко идущие выводы.

Он вытянул ноги, положил локти на ручки кресла и поднес к лицу плотно сложенные ладони, внимательно глядя на меня поверх пальцев. Я сочла, что его интерес — просто дань вежливости.

— Вы согласны с Дарвином, что человек произошел от низших форм?

— Это вполне возможно. Но к этой мысли нелегко привыкнуть.

Он кивнул в знак согласия и задумался.

— Все же я убежден, что Дарвин прав.

— Почему, милорд?

Он думал так долго, что я стала сомневаться, ответит ли он на вопрос. Наконец, он заговорил, тщательно выбирая слова, словно боялся сказать лишнее.

— Мы все носим внешний слой, который мы называем цивилизованным поведением. Это даже не слой, а тончайшее покрывало. Отбрось его нечаянно или в силу обстоятельств, и что останется? — его речь звучала очень взволнованно. — Не человек, а нечто примитивное и мало соответствующее нашему пониманию о человеке. Создание, движимое инстинктами и страстями, — только и всего. Мне не трудно поверить, что все мы произошли от низших видов животных, точнее, я считаю, что невозможно верить в иное происхождение человека.

Мне было неловко его слушать, потому что он сам, больше чем кто бы то ни был, походил на примитивное существо. Не скованное условностями. Презирающее нормы общественного поведения. Действующее под влиянием настроения или порыва. По этой ли причине он поддерживал теорию Дарвина?

Чтобы не выдать своих мыслей, я сказала тихо:

— Зверь. В каждом из нас сидит зверь.

— Значит, эта мысль Вас не шокирует?

Он подался вперед, в глазах вспыхивали огоньки. Взяв мою руку, он бессознательно гладил мои пальцы. Обычно первым его стремлением было вывести человека из равновесия, но теперь он старался поймать мой взгляд с такой надеждой, что я поняла — ему нужна поддержка.

— Конечно же, человеком руководит что-то более высшее, чем страсти, мы сотканы не только из страстей, — сказала я, стараясь не придавать значения интимности его жеста. — Разве интеллект не возвышает нас над животными?

— Даже самые сильные и опасные звери проявляют ум и хитрость.

Я вспомнила первые годы жизни в семье Вульфбернов, Генриетту, и подумала, как близка я была к тому, чтобы поддаться инстинкту убийства. Только случай спас нас обеих. Случай, который помог сделать вывод из этой случайности.

— Как Вы оцениваете разум? — спросила я. — Можно ли свести существо, обладающее разумом, к простой сумме страстей? Уверена, что страсти можно укротить разумом. И если мы развивались с незапамятных времен, разве наш разум не развивался вместе с нами?

Он сжал мою руку.

— Что Вы говорите?

— Что неважно, кем мы были раньше, мы уже далеко ушли от наших предков, — нетвердо высказала я, смущенная его пристальным вниманием. — Считать, что сейчас мы стоим на том же животном уровне, как миллионы лет назад, значит полностью отвергать теорию эволюции.

Он задумался. В этот момент лицо его казалось изваянным из гладкого темного мрамора, а драгоценные камни на перстне отражали солнечные лучи, проникавшие в окно. Они слепили глаза и не давали возможности сосредоточиться. Я испытывала странное чувство дискомфорта. Но если бы в этот момент мне предложили уйти из библиотеки, я сделала бы это с большой неохотой.

Лорд Вульфберн вздрогнул и вернулся в реальность.

— Значит, Вы считаете, что верить в наше происхождение от примитивных существ означает верить в то, что эту стадию человек оставил далеко в прошлом?

Я кивнула.

— Я уверена, что первая мысль естественно ведет ко второй.

— Возможно, — он сдвинул брови. — Но я меньше в этом убежден. Посмотрите, как легко человек совершает убийства. Разве это означает, что он преодолел свое первоначальное состояние?

Не настолько, по крайней мере, для меня, чтобы будучи ребенком, я считала убийство невозможным. Жилища первых древних обитателей Корнуэлла, высеченные в скалах и напоминавшие ульи, были все еще видны из окон Холла и подтверждали, что мы не очень далеко ушли от предков. Да и его собственное поведение, его смены настроений и приступы дикости роднили его с низшими братьями нашими и делали его присутствие неприемлемым в воспитанном обществе. Даже я не чувствовала себя в безопасности, когда им овладевали темные силы, гнездившиеся в его душе.

Отвечая, я тщательно обдумывала каждое слово.

— Сомневаюсь, что сейчас можно встретить в людях многое из того, чем отличались друиды или пещерные жители. Но если Дарвин прав, то будущие поколения, оглядываясь назад, найдут в нас больше общего с первобытными людьми, чем мы сами находим.

Глаза его заволокло грустное выражение, он смотрел куда-то вдаль, сквозь меня; куда — известно было только ему одному. Это был совсем не добрый взгляд.

— Могу сказать, как далеко мы ушли от древнего человека.

Он притянул меня к себе и говорил почти на ухо, приблизившись к моему лицу и не давая мне возможности видеть ничего вокруг.

— Нас отделяет меньшее расстояние, чем шаг ребенка, меньшее, чем пространство, когда можно расслышать шепот. Мы даже одной страницы истории не перевернули, даже не вписали полный параграф. Просто заменили одно название другим. И вот теперь мы блуждаем по свету, неуверенно, наощупь, и не можем с точностью предвидеть, что нас ждет: будем ли мы отброшены назад или все же стихия увлечет нас вперед, к тому, чем мы хотели бы стать.

Мне стало не по себе. Что за дикий зверь скрывался в его груди, заставляя смотреть на мир и человека сквозь такое темное стекло?

Какая-то часть меня протестовала и хотела опровергнуть, доказать, что человеческая раса чиста и благородна. Сказать, что главное стремление человека — усовершенствовать жизнь и себя в ней. Но другая часть подсказывала, что лучше промолчать. Он был так взволнован, словно спорил не с Дарвиным, а с самим собой. Я не могла сказать ему, что он не прав, и после этого смотреть ему в глаза как ни в чем не бывало.

Я положила руку ему на рукав и почувствовала, как напрягся мускул под моими пальцами.

— Конечно, любому предположению можно найти разумное объяснение. Мы действительно не знаем, что с нами будет. Но какие бы демоны ни владели нами, Грозя зачеркнуть достижения цивилизации, мы должны их победить. В этом я уверена.

— Победить? Как? Вы предлагаете окропить меня святой водой или пригласить священника, чтобы он прочитал проповедь?

— Я не этих демонов имела в виду, а темные стороны нашей натуры. И если мы не находим в себе достаточно силы воли, чтобы справиться с ними, тогда нужно обратиться за помощью к себе подобным и бороться сообща.

Он усмехнулся.

— Вы предлагаете свою помощь?

— Если позволите.

Он выпрямился и отошел.

— Борьба, которую я веду, касается только меня, мисс Лейн. Не искушайте меня нежными глазками и мягкими ручками, не то Вам придется горько пожалеть о своем милосердии. На самом деле я намного сильнее, чем Вам кажется. Может быть, мне не удастся выйти победителем, но я не сдамся по своей воле.

Глава 12

Неужели я никогда не пойму его? Мы жили под одной крышей, ели одну и ту же пищу, встречались в коридорах и холле, сидели напротив друг друга в креслах, но полного контакта у нас не было. Я видела ясно, что он переживал эту отчужденность даже острее меня. Он постоянно искал возможность остаться со мной наедине, я нужна была ему, но зачем — мне было не понятно. Однако он, не задумываясь, бесцеремонно отдалял меня, когда ему казалось, что дистанция между нами слишком сократилась.

Я как бы находилась на ничейной территории, что со мной уже не раз бывало в моей короткой жизни. Те, кто поместили меня туда, не очень нуждались во мне, но все же не разрешали ее покинуть. Раньше мне удавалось оградить свой внутренний мир от постороннего вторжения, возвести вокруг себя надежные стены и убедить не реагировать на него. Это удавалось благодаря тому, что я не питала теплых чувств к тем людям, которые считали меня ниже себя. Я могла позволить себе презирать их так же глубоко, как они презирали меня.

Но в Вульфбернхолле положение изменилось. Здесь ко мне относились с почетом и благоговением. Меня это тяготило и лишало средств самозащиты. Чувства, которые я подавляла в себе с детства, теперь рвались наружу, и мне хотелось излить их на тех, кто проявлял доброту ко мне.

Что ждало меня впереди?

Должна ли я была дать волю своему влечению к этому человеку, которому легче было насмехаться, чем произнести похвалу?

Я не решалась.

Привилегия недоверия принадлежала не ему одному. Вместо этого я старалась щедро проявлять привязанность к Клариссе, ей это было нужно, и она способна была оценить ее. Лорд Вульфберн тоже старался уделять дочери больше времени. Как только он появлялся, я чувствовала, что переставала для нее существовать.

Однажды он вышел из кабинета, когда мы только вернулись с прогулки, на губах его застыла таинственная улыбка.

— Папа! — бросилась она к нему. Ленты в волосах ее развязались и болтались по спине. Она прижалась к нему, крепко обхватив руками. Он не сделал попытки освободиться, но изобразил удивление.

— Кто эта девочка? — строго спросил он, обращаясь ко мне. — Вы взялись обучать дочь местного фермера вместе с моим ребенком?

Кларисса счастливо рассмеялась.

— Боже мой, я узнаю этот смех! Это ты, Кларисса? На тебе столько грязи, что я тебя не узнал.

Он подбросил ее и поцеловал в щеку. Она попробовала ответить тем же, но он опустил ее на пол, изобразив ужас:

— Нет уж, с меня хватит, грязнулька. Если ты начнешь меня целовать, мне придется принять ванну, а Мэри будет нелегко отмыть тебя. Ей надо будет натаскать много воды.

— Но, папа! На болотах нельзя гулять и не запачкаться!

— Почему же? Мисс Лейн сумела ведь остаться чистой. Хотя что это у нее на носу? Уж не ком ли грязи? — он сделал вид, что внимательно разглядывает мой нос.

— Вполне возможно, — ответила я, опустив глаза. Я знала, что он искал не грязное пятно на моем лице. Даже не глядя на него, я чувствовала — он чего-то ждет.

Это было несправедливо. Не все, что он ожидал от меня, я была в состоянии ему дать. Полное взаимопонимание между нами было невозможно. Также я не принадлежала к тем женщинам, которые согласились бы на близкие отношения вне брачных уз. Он это должен был понять и не претендовать на то, чего я не могла ему дать.

То же самое мне следовало самой хорошо запомнить.

Когда я оторвала глаза от своих башмаков, лорд Вульфберн снова занимался дочерью. Он шутливо погнал ее наверх, приказав оттереть грязь как следует, иначе он откажется признать в ней своего ребенка.

Я тоже пошла к лестнице.

— Мисс Лейн, — остановил он меня.

— Слушаю, милорд.

— Пообедаете сегодня со мной?

Это был не приказ, а приглашение, так он вел себя впервые. Раньше он оперировал высочайшими повелениями, исключавшими неподчинение. Что это? Перемена отношения или уверенность, что отказа не последует? Я надеялась на первый вариант, но понимала, что второй более реален.

И более соответствовал действительности.

Я кивнула в знак согласия.

— Благодарю, милорд, с удовольствием.

Обед прошел мирно. Он занял не много времени, но начищенная, горевшая всеми огнями люстра рассеивала гнетущее ощущение мрака, и действительность отошла на задний план, уступив место светлым надеждам. Мне даже захотелось поверить, что мы — вовсе не мы, а другие люди, сидим не в Холле, а в другом, более приятном и романтичном месте, где можно не думать о тяжелом, а можно беззаботно смеяться, где никогда не заходит солнце и можно не бояться наступления ночи, а встречать ее с надеждой на добрый отдых и покой после дневных трудов.

В продолжение нашей негромкой беседы, сопровождаемой звоном серебра и блеском хрустальных бокалов, лорд Вульфберн сохранял то же таинственное выражение, которое я заметила еще днем.

Я положила вилку и отодвинула тарелку с чувством удовлетворения, которое было вызвано не только вкусным обедом.

— Вы кончили? — осведомился он с некоторым нетерпением. Эти нотки прозвучали впервые за целый вечер.

Я кивнула, улыбнувшись.

— Обед был отличный, милорд. Он не придал значения похвале.

— Не перейти ли нам в гостиную? Я хочу что-то Вам показать.

— Если угодно, милорд.

— Очень даже угодно, — он улыбнулся многозначительно.

В камине горел огонь, газовые рожки приятно мерцали вдоль стен. Миссис Пендавс постаралась красиво расставить розы в вазах. Уютное тепло наполняло комнату.

Я огляделась вокруг, ища объяснения поведению Его Светлости. Все было на обычных местах, комната блестела чистотой и свеженаведенным порядком. Я перевела внимание на хозяина.

— У меня для Вас есть небольшой подарок, — сказал он, улыбаясь и вынимая небольшой пакет из кармана сюртука.

— Вы уже сделали достаточно мне подарков, — запротестовала я.

Он поднял палец, предостерегая от лишних слов.

— Если припомните, Вы согласились принять платья как уступку мне. К тому же на этот раз это нечто другое. Платья были вызваны необходимостью. Этот подарок более личный.

Вряд ли мне нужно было доказывать, что личные подарки между нами неуместны. Он не мог не понимать, что его поведение неразумно. Я дала понять, что он поставил меня в неловкое положение.

— К чему это официальное выражение лица, мисс Лейн? Приберегите свою строгость для Клариссы, когда ей вздумается пошалить. Я уже не мальчик и учительская тактика на меня давно не действует. Вы только разбудите желание спровоцировать Вас на очередной взрыв. Кроме того, Вы даже не развернули сверток и не знаете, что в нем, — убеждал он.

Я чувствовала: он заманивает меня в ловушку, из которой будет сложно вырваться. Но он сделал предложение в такой форме, что было глупо упорствовать в нежелании хотя бы взглянуть на вещь. Именно это ему было нужно.

С не очень большой готовностью я развернула пакет. В нем находились два тонко выделанных серебрянных гребня для женской прически. Это были старинные тяжелые украшения, несомненно, очень ценные.

— Я купил их для жены. Но она вскоре умерла, так и не надев их. Думал сохранить их для Клариссы, когда она станет постарше. Но если Вы согласитесь их принять, мне это будет даже приятнее. Они помогут Вам красиво уложить волосы.

— Но я не могу…

— Давайте я покажу, как ими пользоваться. Если разрешите, конечно.

Не получив моего согласия, он вытянул шпильки из моего туго скрученного узла. Тяжелая коса упала на спину, расплетаясь при движении. Я покраснела.

— Милорд, в самом деле. Это не совсем…

— Не могу похвалиться, что являюсь большим экспертом по части женских причесок, скорее, я любитель, но желание побеждает там, где не хватает умения.

Мягкими и ловкими движениями пальцев он собрал волосы сзади, туго затянув их на лбу и по бокам, так что мне стало больно, и, не обращая внимания на мою гримасу и неуклюжую позу, продолжал колдовать, мурлыча под нос, как довольный кот.

Затем, придав моей голове нужное положение, отошел и критически осмотрел свою работу. Видимо, оставшись доволен результатом, он взял из моих рук сначала один гребень, затем другой и воткнул их в прическу, нимало не смутившись моим сердитым взглядом и пунцовым цветом щек.

— Значительно лучше, — произнес он. Взяв меня за руку, он подвел меня к зеркалу в золоченой раме, висевшему над камином, и заставил полюбоваться делом рук своих. Его лицо отражалось в зеркале позади моего и немного выше, что сковывало меня еще больше.

— Правда же, так лучше? — настаивал он.

Я старалась не смотреть на него в зеркале. На голове у меня было довольно неуклюжее сооружение, еще менее удачное, чем мои собственные попытки. Но цели он добился. Я не могла дольше сохранить то, что он называл «выражением гувернантки», прическа сделала меня моложе и в лице проглядывали совсем незнакомые чувства, которые меня даже испугали.

— Что-нибудь не так? — забеспокоился он, поймав этот мимолетный страх в моих глазах.

Я отрицательно покачала головой. Мне была непонятна причина охватившего меня панического чувства. Я только сознавала, что причина крылась в нем и что меньше всего мне хотелось бы с ним обсуждать мое состояние.

— Сама себя не узнаю, — только и сказала я. Одна бровь вопросительно поднялась, я поняла, что он уловил ложь. К моему облегчению, он не стал допытываться и требовать правды. Вместо этого он кивнул и сказал:

— Годы проходят очень быстро, с ними проходит молодость и приходит старость. Нет необходимости ускорять этот процесс, как Вы пытаетесь сделать. Но Вы так и не сказали, нравятся ли Вам гребни.

Что я могла ответить? Отказаться было бы неделикатно и неблагодарно. Принять от него подарок — это поставило бы меня в двусмысленное положение, я просто не могла себе этого позволить.

Я посмотрела на него в зеркало.

— Ваше искусство произвело на меня сильное впечатление, милорд, а гребни просто неотразимы…

— Разрешите поправить Вас, — он прошептал это чуть ли не касаясь губами моего уха. — Это не гребни неотразимы, а Вы сами. Гребни просто украшение, но мне приятно видеть их в Ваших волосах.

— Но Вы должны понять, что я не могу принять их.

— Ничего подобного мне даже не приходило в голову.

Он протянул руку и погладил меня по голове. Затем пальцы его скользнули к моей шее. Я говорила себе, что нужно немедленно отойти от него, чтобы он понял — я не принимаю такого поведения по отношению к себе и заслуживаю большего уважения, пока нахожусь под его крышей.

Но я не могла сдвинуться с места. В нежном прикосновении его пальцев была какая-то неведомая гипнотическая сила, она исходила и от его темных глаз, смотревших на меня с нежностью. Меня словно опутало теплое светлое облако. Каковы бы ни были секреты, которые он скрывал в душе, никто до него не был так добр и ласков со мной. Он первый отнесся ко мне с уважением, оценил мои человеческие качества и отбросил как несущественное мое происхождение.

Я понимала, что поступаю неправильно, выдавая себя с головой. Оттолкнуть его в эту минуту значило бы навсегда проститься с мечтой о любви и добром расположении, которых мне всю жизнь так не хватало.

И у меня не было желания отталкивать его.

Его пальцы нежно гладили мою шею, лицо, губы. Мир перестал для меня существовать, все стало незначительным и ненужным, кроме легкого движения его теплых пальцев.

Но вдруг я вновь ощутила панический страх. Я думала только об одном — как убежать, скрыться, вырваться из его объятий.

Он, видимо, прочел эти мысли на моем лице, потому что притянул меня к себе и крепко держал за талию. Наши тела совсем слились, я ощущала силу его мускулов и тепло его тела, прижимавшего меня к себе. Мне стало так жарко, словно я горела в пламени.

— Пустите, — взмолилась я. — Вы не должны этого делать.

Он застонал.

— Не делайте вид, что Вы не догадываетесь о моем чувстве к Вам. Вы так искусно обходили эту тему, что одно это доказывает — Вы все понимаете.

— Если Вы знали, что я избегаю Вас, то должны были считаться с моими желаниями и не имели права пользоваться моим зависимым положением.

— Имел полное право.

— Вы думаете, если я живу в Вашем доме и пользуюсь Вашим покровительством, Вы можете делать со мной, что хотите?

— Боже Праведный! Вы действительно считаете меня отпетым негодяем?

— Что еще мне прикажете думать?

— Что Вы мне нужны, я хочу Вас. Вы мне необходимы, и я не собираюсь ждать, я хочу, чтобы Вы принадлежали мне. И если Вы станете утверждать, что я Вам безразличен, я не поверю.

Он прижался щекой к моей щеке и закрыл глаза. Его слова не развеяли мои страхи, но только разожгли чувства. Охваченная необъяснимым ужасом, я стала вырываться из его объятий.

Внезапно он разжал руки, и мой сжатый кулак нанес ему чувствительный удар по челюсти.

Я замерла, готовая пожалеть о содеянном. В этот момент раздался стук в дверь.

Он резко отступил, словно между нами выросла огненная стена, но не из-за удара, а потому что кто-то помешал. Я облокотилась о мрамор камина и старалась перевести дух, хотя мое состояние было результатом охватившей меня паники и ничего больше.

Лорд Вульфберн отошел к противоположному краю камина и ждал, пока я приду в норму. Затем сказал мрачно: «Войдите».

Дверь открылась, и в комнату вошла миссис Пендавс, за поясом позвякивала связка ключей. Увидев меня, она очень удивилась. Я молила, чтобы причиной этого удивления была неожиданность, а не мой взволнованный вид, и чтобы она не догадалась, что здесь произошло минуту назад.

— Извините, милорд. Я думала, что мисс Лейн поднялась к себе. Я принесла отчет о расходах, но это не срочно. Можно отложить.

— Мне как раз пора идти, милорд, — сказала я, пользуясь возможностью ускользнуть. — С Вашего позволения.

Он нахмурился, но не решился меня удерживать.

Миссис Пендавс сказала: «Спокойной ночи, мисс Лейн. И если позволите заметить, новая прическа Вам очень к лицу».

Так вот что бросилось ей в глаза!

— Спокойной ночи, — ответила я не своим голосом и вылетела из комнаты, словно освобождение дало мне крылья.

Только когда я, наконец, вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь, я почувствовала себя в безопасности и вспомнила о подарке. Гребни плотно держались в волосах. С облегчением я выдернула их и швырнула на постель. А сделав это, сама удивилась своей запальчивости.

Я готова была растерзать эти гребни, словно они были во всем виноваты, хотя они безропотно лежали на покрывале, не способные причинить вред. Но я их почему-то боялась.

Постепенно я успокоилась и снова могла рассуждать хладнокровно. Теперь я испытывала только смущение от осознания своего глупого поведения.

Мне было непонятно, что привело меня в состояние такого смятения и неистовства. Это не было отвращение к нему. Он всегда казался мне привлекательным. И не возмущение его характером — я всегда считала, что он сам страдает от своей несговорчивости. Мне даже отчасти было жаль его. За многие качества я его глубоко уважала, ибо ему нельзя было отказать в уме, прекрасных манерах — когда возникали соответствующие обстоятельства — и он так старался быть хорошим отцом для Клариссы.

Я не находила ни объяснения, ни оправдания своему поведению. Если мне так неприятны его ухаживания, достаточно было сказать и попросить его вести себя корректно.

Но в глубине души я знала, что если сейчас он постучит в мою дверь, я не смогу вести себя ни более спокойно, ни более разумно.

Ночью я плохо спала и утром встала в плохом настроении. С ужасом подумала о встрече с лордом Вульфберном, но решила, что верну ему гребни, не откладывая на другой день.

Посмотревшись в зеркало, я остервенело закрутила привычный узел на затылке и затянула спускавшиеся на лоб завитки с такой силой, что заболела кожа у корней волос.

Открыв платяной шкаф, выбрала самое невзрачное платье и была очень огорчена, когда убедилась, что оно не прибавило мне авторитетного вида. Оно было слишком женственным и слишком нежного цвета. Оставалось надеть черное траурное; но это означало бы расстроить Клариссу. Пришлось оставить то, в котором я была, и утешиться мыслью, что другие в данной ситуации были бы еще хуже.

В учебной комнате я появилась поздно и в плохом настроении. Кларисса что-то чертила, сосредоточенно склонившись над альбомом, выпятив губки от напряжения. Рука ее, зажав грифель, короткими быстрыми движениями скользила по странице.

— Доброе утро, Кларисса, Матильда, — сказала я. Мне казалось, что она слышала, как я зашла, но при звуках моего голоса она вскочила и поспешно закрыла альбом, чтобы скрыть набросок.

— Ты не хочешь показать мне рисунок? — спросила я, стараясь не высказывать особого интереса. — Раньше ты не прятала от меня свои работы.

Она колебалась.

— Не стоит, если сомневаешься. Она сосредоточенно думала.

— Это Матильда не хочет, чтобы я показывала, — сказала она с неохотой.

— Значит, нужно спросить разрешение у Матильды, если ты все-таки хочешь показать мне альбом.

Я ожидала, что она начнет шептать на ухо кукле, потом сделает вид, что слушает ее ответ, но она продолжала сидеть за столом, болтая ногами и опустив глаза, так похожие на глаза отца.

— Можешь просто описать свой рисунок, я смогу представить его себе.

Она решительно отказалась, что меня еще больше удивило, так как она никогда не была упрямым ребенком.

Тут же поняв, что отказ может обидеть меня, она сказала:

— Это секрет. Его знаем только Матильда и я. Мы дали друг другу обещание, что никому не скажем, но это было до Вашего приезда, Джессами.

Я улыбнулась.

— Матильда сказала тебе, что мне можно доверять?

— Она сказала, что мы можем нарисовать картину, это ведь не то же самое, что рассказать.

— Нет, конечно, — подтвердила я, уверенная, что именно это ей хотелось услышать.

Кларисса кивнула.

— Я тоже так думала, но…

Машинально она наклонилась ближе ко мне. Ей отчаянноч хотелось о чем-то рассказать, но она не решалась легко расстаться с тайной, которую хранила долгое время. На лице была написана напряженная внутренняя борьба, пальцы ее нервно теребили альбом. Я не могла позволить ей находиться в таком состоянии, зная, что оно может плохо отразиться на ее здоровье.

— Не волнуйся, покажешь в другой раз, когда захочешь. А теперь вымой руки и начнем заниматься.

Она охотно согласилась и выбежала из комнаты, облегченно вздохнув; это напомнило о моем вчерашнем бегстве из гостиной. Я дала себе молчаливое обещание не ставить ее больше в такое положение, как бы глубоко ни была уверенность, что она должна довериться мне.

Конечно, можно было самой посмотреть в альбом, но это означало обмануть ее доверие. Это могло принести больше вреда, чем пользы. Я решила, что нужно сохранять терпение. Терпение и решимость. Мне это всегда удавалось.

Через несколько минут Кларисса вернулась с чисто вымытыми руками, если не считать серых полосок под ногтями. Она весело сказала: «Доброе утро», словно мы еще не виделись с утра, и заняла свое место.

Я вспомнила, что она ни разу не спросила о Пенгли после нашего недавнего визита. Уже во второй раз я убедилась — она может забывать то, чего не хочет помнить. Эта способность мне показалась несколько странной для ребенка. В конечном итоге такая привычка могла в дальнейшем принести вред.

Но во время занятий Кларисса была более внимательна, чем я. Я даже подозревала, что она очень удивилась, слыша, как я несколько раз запнулась посреди предложения и не всегда могла расслышать ее вопрос.

— Вы нездоровы, Джессами? — спросила она, когда я снова забыла, чем мы занимались.

— Нет, я чувствую себя хорошо — заверила я.

— Вы выглядите не так, как обычно, — продолжала она. — Я подумала об этом, когда Вы пришли, и теперь…

— Что теперь?

— Вы кажетесь… — она не могла найти нужное слово.

— Озабоченной, — подсказала я. — Это значит, что я думаю о чем-то другом.

Она кивнула.

— Наверное, ты права. Но тебя это не должно беспокоить. Я же здорова.

— Мне не хотелось бы, чтобы Вы заболели. Вспомнила ли она мать в эту минуту? Я улыбнулась и постаралась отогнать навязчивые мысли, которые отвлекали меня от работы.

— Не волнуйся. Я даже не помню, когда болела еще чем-нибудь, кроме простуды.

— И Вы не покинете меня?

Ее вопрос поразил меня. Мне не приходило в голову, что она объяснила мое состояние тем, что мне не нравится жить в Холле.

— Дорогая Кларисса, разве я не дала обещание, что никогда не сбегу из этого дома? Ты должна мне верить.

— Я думала, что Вы разозлились на меня.

— Почему я должна была злиться?

Она вздохнула и несколько расслабилась. Очевидно, мое искреннее удивление успокоило ее подозрение.

— Даже если бы ты меня чем-то огорчила, я бы попыталась побеседовать с тобой, а не пускаться в бегство.

Глазки ее забегали, я наклонилась и поцеловала ее в щеку.

— Ну, хватит заниматься ерундой. Мэри скоро принесет второй завтрак и может подумать, что я тебя ругала.

— И скажет папа.

— И нам обеим достанется.

Она хихикнула: он никогда ее не бранил.

— Почему ты решила, что я недовольна тобой? — спросила я, видя, как румянец вернулся на ее щечки и глаза снова оживленно засияли.

Она бросила взгляд на альбом, который еще лежал на столе возле доски.

— Я собиралась показать Вам, правда, собиралась.

— Я знаю.

Ее нижняя губка задрожала, но она все же улыбнулась и, схватив альбом, сунула его мне в руки. Так как я не сразу его открыла, она снова забрала его и стала листать страницы, пока не нашла то, что искала.

Я посмотрела на рисунок, пытаясь понять, что на нем изображено. Кларисса не обладала художественными способностями, свойственными некоторым детям ее возраста. Но она явно изобразила окно. Оно было высокое и узкое, пересеченное линиями, видимо, обозначавшими перекладины рам. По одну сторону окна сидели две скрюченные фигуры, одна сжимала другую. Я поняла, что это должно было обозначать Клариссу, державшую в руках Матильду.

По другую сторону окна было изображено что-то неясное, но тоже похожее на человеческую фигуру. Мужскую или женскую — разобрать было невозможно. Она была нарисована в более светлом цвете, чем первые две, и контуры ее были нечеткими.

Но в целом фигура производила страшное впечатление. Все линии были искажены, то ли от недостатка умения, то ли специально, трудно было сказать. Ведь фигуры ее и Матильды были нарисованы вполне правильно. По крайней мере, они не производили впечатления чего-то угрожающего, что чувствовалось в третьей фигуре.

— Что это? — спросила я, надеясь получить объяснения.

— Иногда у меня бывают кошмары. Тогда я вижу это чудовище.

Взгляд ее был прикован к листу, лицо побелело.

— Это мой… моя…

Она задрожала и выбежала из комнаты.

Глава 13

В холле раздался звон разбитого стекла. Я выронила альбом и выбежала из классной комнаты. На полу в луже коричневой воды валялись осколки разбитой вазы и свежесорванные фиалки. Мэри склонилась над разбитым стеклом в позе отчаяния. Увидев меня, она указала глазами на комнату Клариссы.

— Она налетела на меня, мисс, и выбила вазу из рук. На нее это так не похоже. Она была вне себя.

— Пустяки, — успокоила я ее. — Убери, пожалуйста, стекло и вытри лужу. Я позабочусь о Клариссе.

— Да, мисс.

Кларисса стояла над умывальником в своей спальне, ее рвало. Я поспешила поддержать ее, так как спина конвульсивно двигалась вверх и вниз, и держала ее за плечи, пока не прекратились спазмы. Когда она выпрямилась, лицо ее было мертвенно бледным.

— Тебе лучше? — спросила я. Она слабо кивнула.

— Я не думала, что мой вопрос тебя так расстроит.

— У меня все утро болел живот.

Я подумала, что ее могло расстроить что-то большее, чем история с рисунком. Или она заболела. В доме был грипп: болели Дейви и одна из горничных. Я потрогала лоб, он был горячий, лицо тоже начинало гореть.

Я уложила ее в постель. Молчаливая и покорная, она позволила мне ухаживать за ней. Меня мучил вопрос, было ли ее ночное видение вызвано болезнью, или наоборот. В любом случае решение поделиться со мной большим секретом должно было стоить ей многих душевных сил.

И что осталось недосказанным? Я вспомнила ее последние слова: «Это мой… моя…»

Что мог видеть ребенок шести лет такого, что он определил как принадлежащее ему? Что могло ей померещиться в тот вечер, когда она сильно испугалась, посмотрев в окно из холла для прислуги?

Ее мать? Гувернантка? Отец? Но вряд ли она испугалась бы знакомого лица. Лорда Вульфберна вообще не было в имении, он был в Даблбуа. Я подумала о причудах тумана и поняла, как легко они могли обмануть зрение ребенка, если ей почудился за окном призрак женщины.

Миссис Пендавс взволнованно сбежала в комнату, прервав мои мысли.

— Она заболела? — спросила она. — Мэри говорит, ребенок был не похож на себя.

— Думаю, у нее грипп, — ответила я. — Если бы Вы посидели с ней несколько минут, я попросила бы лорда Вульфберна послать за доктором.

Мне не пришлось долго искать Его Светлость. Мэри уже успела сообщить ему новость, и мы чуть не столкнулись на верхней ступеньке лестницы. Он протянул руку, чтобы остановить меня, напомнив прикосновением о том, что произошло прошлым вечером. На мгновение мне показалось, что он думает о том же, но первые его слова показали, что я ошибаюсь.

— Что с ней? Что-то случилось? Я успокоила его.

— Нельзя было оставлять ее одну.

— С ней миссис Пендавс. Я шла сообщить Вам. Мне кажется, что не мешает послать за доктором.

— Я уже отдал распоряжение Уилкинсу, чтобы он послал Бастиана.

Я сама должна была понять по его тону, что он сделал все, что нужно. В это утро он придирался к каждому моему движению. Я поняла, что он разочарован во мне по причине, вовсе не связанной с Клариссой. Он выглядел несколько осунувшимся, под глазами были темные круги, лицо не брито, одежда измята. Можно было подумать, он снова провел ночь в кабинете на узком диване.

Заметив, что я внимательно разглядываю его, он иронически произнес:

— Может быть, лучше обратить меньше внимания на мою ничтожную особу, а позаботиться о моей дочери?

— Конечно, милорд. Но мне хотелось бы сказать Вам пару слов конфиденциально.

— Перейдем в Вашу гостиную?

Сначала я хотела предложить классную комнату, но передумала.

— Да, там будет удобно.

— Я загляну к Клариссе и приду, — сказал он.

Я пошла вперед по коридору, он шел позади. Я чувствовала его взгляд и старалась не спотыкаться, ноги с трудом держали ровный шаг, словно на меня наступало облако, готовое разразиться ураганом без предупреждения. Даже его шаги ассоциировались у меня с ударами грома, каждый шаг эхом разносился по коридору.

Я чувствовала, что не могу выдержать такого напряжения, и вошла в класс, чтобы пропустить его вперед. Альбом Клариссы все еще лежал на полу. Я подняла его и открыла страницу, которую она мне показала. Снова ее рисунок заставил меня внутренне содрогнуться. Решив, что не стоит оставлять этот рисунок в альбоме, чтобы снова не вызвать у Клариссы неприятных воспоминаний, я вырвала лист и убрала альбом в стол.

В руках у меня остался рисунок — странная фигура, застывшая в неестественной позе за окном. Мне хотелось бросить его в камин, чтобы он сгорел дотла и больше не волновал ничье воображение, но что-то в этой фигуре странно притягивало. Я вернулась к себе и спрятала лист в ящике письменного стола.

Через несколько минут раздался стук лорда Вульфберна. Он вошел, но не сел рядом со мной, а подвинул кресло и расположился напротив дивана. В данную минуту его интересовала только его дочь и ее безопасность.

— Разговор не займет много времени, — заверила я. — Затем я вернусь и буду сидеть с Клариссой.

— Срочности нет. Миссис Пендавс дала ей снотворное. О чем Вы хотели говорить?

— Перед тем, как ей стало плохо, Кларисса пыталась рассказать о преследующих ее кошмарах — они связаны с той фигурой, которую она наблюдала тогда в тумане.

Может быть, нужно было рассказать о рисунке, но что-то удерживало меня.

Он снова пристально разглядывал меня поверх сложенных ладоней, волчья голова перстня привлекла мое внимание.

— Ей удалось сказать что-то вразумительное? — спросил он.

Я отрицательно покачала головой.

— Но что она все-таки сказала?

Я колебалась, понимая, что мой ответ ему не понравится. Но не могла же я утаить такую важную вещь!

— Она узнала в той фигуре знакомого и близкого ей человека. Мне кажется, она уверена, что видела мать.

— Это исключается, — он смотрел на меня с явным отвращением. — Вы хотите заставить меня поверить в призраки, мисс Лейн?

— Я сама в них не верю. Но Кларисса верит. А воображение ребенка просто непредсказуемо.

Он с минуту подумал, потом, хоть и неохотно, кивнул в знак согласия.

— Простите меня. Вы же не виноваты в ее видениях, призрак это или не призрак. Но меня беспокоит эта склонность к фантазиям. Я…

— Вы опасаетесь, что можете потерять ее, как потеряли ее мать, — сказала я мягко.

Он провел рукой по волосам.

— У меня кроме нее никого нет. Я не хотел бы лишиться ее, мисс Лейн.

Я вздрогнула от этой мысли.

Он замолчал, слышно было только тиканье часов на камине и наше дыхание. Он машинально крутил перстень на пальце, а я поймала себя на том, что считаю махровые розы на узоре ковра и не могу решиться сказать, что меня беспокоит.

— Милорд…

— Джессами…

Мы одновременно начали говорить и одновременно остановились. Я заставила себя продолжать, прежде чем он успел собраться с мыслями, ибо, если бы он начал первым, моя задача была бы труднее.

— Извините, милорд, но должна Вам сказать еще кое-что. Одну минуту.

Я принесла гребни из спальни и положила их на стол перед ним.

— Хочу вернуть Вам их.

Он взглянул на них, но не взял.

— Извините, но я не могу их принять, — добавила я. Он с горечью усмехнулся.

— Да, конечно, я понимаю, что Вы их не можете принять. Снова вынужден извиниться перед Вами. Я слишком поглощен своими заботами, у меня не было времени подумать о Ваших.

— Милорд?

— Вы не тот человек, за которого я принимал Вас, мисс Лейн, — он сделал знак рукой, предупреждая возражения. — Не хочу обвинить Вас в том, что Вы намеренно ввели меня в заблуждение. Скорее, Вы не знаете сами себя.

— Вы говорите загадками, — сказала я, ощущая, как чувство неловкости овладевает мной.

Он вздохнул.

— Все очень просто. В постоянной заботе о насущных проблемах я не разглядел в Вас некоторые черты.

Я выпрямилась.

— Естественно, Вы не можете знать все подробности о Ваших людях, но не понимаю, почему это должно огорчать Вас.

— Я ошибочно принял Вашу спокойную сдержанность за силу характера…

— То есть…

— …Ваше умение контролировать свои эмоции за безмятежность и ясность ума…

— Вы не смеете…

— …и Ваши колебания за девичью робость.

Он сделал паузу, чтобы яснее прозвучали последующие слова и окинул меня холодным взглядом, который лишил меня остатков самообладания.

— Вчера вечером я убедился в своей ошибке. Мне захотелось пощупать, цел ли мой узел на затылке.

— Должна признаться, Вы напугали меня вчера, — сказала я дрожащим голосом.

— Напугал? Вы были в ужасе. Дайте руку и я покажу, какую шишку Вы мне наставили.

Я отдернула руку назад, больно ударившись локтем о край дивана.

— Это ни к чему. Согласна, что проявила чрезмерную вспыльчивость. Но в той ситуации Вы должны были предвидеть, что сдержанность может мне изменить.

— Моя дорогая Джессами! Что я Вам сделал такого плохого? Только обнял Вас и сказал, как Вы мне дороги.

Это вовсе не причина для баталии, которую Вы затеяли.

— Я гувернантка и у Вас на службе. Вряд ли было уместно…

— Чепуха. Вы прекрасно знаете, что для меня Вы гораздо больше, чем гувернантка. Вам просто удобнее ограничить наши отношения официальными рамками.

— То, что Вы говорите, смешно. К чему мне настаивать на зависимом положении, если у меня есть право на другое? Это было бы непростительной глупостью.

Его взгляд выражал полную уверенность в своей правоте.

— Потому что чем ниже положение, тем безопаснее расстояние.

— Какое расстояние? Между мной и Вами?

— Нет. Думаю, если бы Вы хотели держать меня на почтительном расстоянии, Вы нашли бы, как это сделать.

— Тогда о каком расстоянии идет речь? Не вижу логики.

— Отделяющее Вас от жизни, Джессами, — он повертел кольцо на пальце. От жизни и счастья. От всего, что стало бы принадлежать Вам, если бы Вы немного ослабили узду на своих чувствах. — Сказав это, он неожиданно замолчал.

Я вскочила на ноги, не в силах больше сносить его нападки. Он был невыносим. Я всегда знала, что он заносчив, но это было уж слишком. Как я могла считать его умным человеком? Это были оценки человека, склонного к алкоголю. Презрение к нему охватило меня и было так велико, что я не находила слов, чтобы выразить его. Во мне бушевало столько противоречивых чувств, что я вообще не могла говорить.

— Как? Вы не хотите ответить, осадить меня?

— Ваши комментарии не заслуживают ответа, — наконец проговорила я. — Вы несете чушь.

— Нет, любовь моя. Проанализируйте свое прошлое и Вы поймете, что я прав, — его голос снизился до нежного шёпота, в глазах появилось выражение, которое мне нравилось и располагало к доверию. — Когда Вы были ребенком, Вас взяли в состоятельный дом, разбудив мечты о прекрасной жизни, но потом все отняли в одночасье, и весьма неделикатным образом. Неудивительно, что Вы боитесь рисковать очутиться в том же положении вторично. То, что Вы не принимаете, никто не сможет у Вас отнять.

— Вы ссылаетесь на события моего детства. Прошло много лет. Я изменилась.

Он встал и попытался подойти ко мне, но я отошла так, чтобы он не достал меня. Вздохнув, ор не стал настаивать, но укрыться от слов было невозможно.

— Даже жизнь — слишком короткий период времени, чтобы изгладить горькие воспоминания в чувствительном сердце. Но страх боли можно преодолеть.

Я начала злиться.

— Вы обвиняете меня в трусости, однако пригласили в дом, потому что считали храброй. Один человек не может быть одновременно и трусом, и смельчаком, милорд.

— Иметь смелость на то, чтобы терпеть невзгоды в одиночку, когда нет другого выбора, — не то же самое, что добровольно согласиться терпеть разочарование от других.

Он опять сделал несколько шагов в мою сторону, я отступила, но бежать было некуда. Не дав мне опомниться, он схватил меня за руку и потащил в спальню. У меня перехватило дыхание. Неужели он собирается…

Я не могла даже мысли об этом допустить.

Он остановился перед зеркалом. Я вырвала руку, но передышка длилась недолго. Он прижал мне руки и заставил посмотреть на свое отображение.

— Посмотрите на себя, — сказал он. — Ваши волосы. Платье, которое Вы специально выбрали сегодня. Вы снова стали той самой сироткой, которая впервые появилась в этом доме. Суровая. Одинокая. Недотрога. Странно, что Вы не вынули одно из своих траурных платьев.

К своему стыду, я покраснела. Он застонал и отпустил меня.

— Боже Милосердный, Джессами, это я так Вас напугал, что Вы снова замкнулись в своем коконе? Почему Вы не делаете то, что подсказывает Вам Ваше чувство? Вы надели бы свой траур, если бы не боялись напомнить Клариссе о смерти? Так я понял?

Ответить положительно значило дать ему лишний козырь против меня самой. Я нарочито сжала губы, чтобы показать, что я отказываюсь отвечать на его вопрос.

Он сказал вместо меня, прочитав ответ в моем лице как в открытой книге.

— Думаю, Вам самой не доставило большого удовольствия то, что Ваши мечты не состоялись.

Неужели он прав? Нет, не может быть, его обвинение не имеет под собой почвы. Но даже если и так. Нет, это неправда.

— Вам обязательно нужно мучить меня? — сказала я тихо.

— Господь с Вами, Джессами. Вы считаете, что я хочу намеренно причинить Вам боль? Напротив, мое единственное желание, чтобы Вы не убегали от себя самой и не отказывались от счастья, если оно само идет к Вам в руки.

— Тогда Вам незачем беспокоиться. Я вполне довольна жизнью в Вульфбернхолле, она меня с самого начала устраивала.

— Это не настоящее счастье, любовь моя. Гувернантка не имеет личной жизни. Ей дано лишь место в чужом доме, право учить чужих детей, есть чужую пищу с чужих тарелок. Вокруг нее кипит жизнь, но все проходит мимо, оставляя ее за кулисами.

— Меня это устраивает, как и многих других женщин.

— В самом деле? И правда. В такой жизни не рискуешь много потерять. Но в один прекрасный день Вы поймете, что Вы принесли в жертву саму себя, свою молодость, свои мечты. Вы не хотите, чтобы я поверил, что Вы желаете себе такой участи?

На такие вопросы я не собиралась отвечать. Гордо подняв голову и распрямив плечи, я посмотрела ему в глаза с вызовом. Какое право он имел так обращаться со мной? У меня тоже есть гордость и право на уважение.

— Я не хочу больше слушать… — начала я.

— Придется послушать, никуда не денетесь, — перебил он, теряя самообладание, — потому что если Вы не сделаете это сегодня, то я заставлю выслушать меня завтра, послезавтра. И не оставлю Вас в покое, пока не выскажу все, что считаю нужным.

В глазах его теперь горел фанатичный огонь; волосы, которые он время от времени взъерошивал рукой, упали на лоб. Он отбросил их движением головы. Выражение его лица придало мне силы продолжать борьбу.

Какой у меня был выбор? Чтобы дать ему возможность высказаться, я вернулась в гостиную. Он последовал за мной. Я заняла свое место на диване, убеждая себя — пусть себе говорит, сколько вздумается, на меня это не подействует.

Лорд Вульфберн остановился у окна, закрыв своей фигурой даже тот тусклый свет, который пробивался сквозь стекла. Он не спешил продолжить разговор. Я сложила руки на коленях и смотрела в пространство, приготовившись слушать.

— Гребни я заберу, — сказал он спокойно. — Но только на время, пока Вы созреете, чтобы пользоваться ими.

— Этого не случится.

— Когда я дарил их Вам, я даже не представлял, что этот подарок окажется символическим. Сейчас я заворачиваю их в бумагу и откладываю в сторону. Точно так же Вы поступаете с Вашими собственными чувствами: откладываете их подальше до лучших времен. Откройте свое сердце, Джессами. Не гоните счастье, пока еще не поздно.

Я так сильно сжала пальцы, что побелели косточки. Слова лорда Вульфберна доносились словно издалека.

— Может быть, я поступаю эгоистично. После смерти жены я дал слово, что не рискну полюбить снова. Но Вы не похожи на других знакомых мне женщин. Если я еще когда-нибудь смогу быть счастлив, то только рядом с Вами.

Он выжидательно смотрел на меня.

— Вы все сказали? — спросила я.

— Страх — ужасная штука, Джессами. Он гложет Вас постоянно, пока все доброе в Вашей душе погибает безвозвратно и остается только оболочка. Никто не испытал это так ощутимо, как я.

— Значит, Вы не имеете права читать мне нравоучения.

— Между нами есть разница. Я опасаюсь за жизнь тех, кого люблю. Испытать облегчение мне не дано, за это пришлось бы расплачиваться жизнью тех, кто мне дорог. Но Вы, дорогая моя Джессами, боитесь только за себя.

— Я не «Ваша дорогая Джессами», — закричала я. — И как Вы смеете давать мне наставления, когда сами пьете до бесчувствия и позволяете вести себя так грубо, что стали неугодны своим знакомым и друзьям?! У Вас нет права критиковать других. Никакого права! И я не буду Вас больше слушать, как бы Вы мне ни угрожали.

Не обращая внимания на его испуганное лицо, я вскочила и выбежала из комнаты. Он окликнул меня, но я не остановилась. Если мне негде укрыться от него в доме, я спрячусь в другом месте. Моля Бога, чтобы он не бросился догонять меня, я сбежала вниз по лестнице, распахнула дверь и выбежала из Холла.

Я бежала, пока мне не стало трудно дышать. Ужасно болели ноги. Уже скрылся из виду Холл и развалины, видна была только крыша башни, вокруг, насколько хватало взгляда, простирались заросшие травой болота и кое-где торчали из земли скалы.

В изнеможении я упала на землю.

Я решила не возвращаться. Впереди уже недалеко был Даблбуа и железнодорожная станция, откуда можно было добраться до Лондона. К северо-западу находился Бодмин. Можно было поискать работу там. На одной из окрестных ферм меня могли приютить на несколько дней, пока я не решу, что делать.

Я чувствовала себя не совсем беспомощной. Леди Вульфберн, конечно, не поможет мне, но мисс Пенгли и сэр Рональд не бросят меня в беде. Я вспомнила их гостеприимный теплый дом, и на душе стало легче.

Прошло какое-то время, напряжение спало, стало снова легко дышать. Ветерок усиливался, трепал волосы, давал ощущение свежести, горячил кровь.

Чувство облегчения, которое я испытала, выбежав из Холла, стало уступать место сомнениям и беспокойству. Слова лорда Вульфберна еще звучали в ушах. Неужели у меня действительно что-то не так? Почему обязательно нужно искать спасение в бегстве? Почему я боюсь малейшего посягательства на свой внутренний мир? Что мешает мне изменить прическу и носить платья, которые мне к лицу? От чего я спасаюсь? И что будет с Клариссой, если я брошу ее? Другой гувернантки у нее не будет. Ей придется довольствоваться обществом миссис Пенгли и мисс Уорели. И к чему приведет новый обман, нарушенные обещания? Не подорвет ли это окончательно ее и без того слабое здоровье?

А где-то в самых тайных уголках сознания звучал другой вопрос и не давал покоя. Если я уйду, что станет с НИМ?

Что станет со мной?

Занятая борьбой с собственными мыслями и воспоминаниями, я не заметила, как стало темнеть. Туман подполз так незаметно, что только когда я поняла, что не вижу даже башни, я осознала, что происходит. И испугалась. Все вокруг заволакивалось белой дымкой, словно волшебник набрасывал на природу серое покрывало, шептал таинственные заклинания, приводил в движение все вокруг.

Я поднялась с земли, и побежала назад, неслась без оглядки, сдерживаемая только страхом налететь в темноте на скалу. Я знала, что не успею добежать до Холла до наступления сумерек.

Когда я добежала до дома, было уже почти темно. Когда я вошла в прихожую, миссис Пендавс в тревоге рассматривала меня с верхней площадки лестницы.

— Слава Богу, Вы живы! Идите сейчас же в кабинет и скажите Его Светлости, что Вы вернулись. Он в ужасном состоянии. Он уже собирался послать людей на поиски.

— Ну что Вы, с чего бы это? — спросила я, стараясь, чтобы она не разглядела мокрого пальто. — Я не намного опоздала.

Она пожала плечами.

— Я ему говорила. И то, что у Вас есть голова на плечах и Вы не станете рисковать, но он уверен, что случилось худшее.

Меньше всего мне хотелось сейчас видеть лорда Вульфберна. Я надеялась, что разговор будет коротким.

Дверь в кабинет была открыта, виден был горящий в камине огонь. Кто-то двигался в комнате — тени плясали по стенам. Я легко постучала, услышала разрешение войти.

В дверях остановилась, намереваясь тут же уйти. Лорд Вульфберн натягивал пальто, движения были нервны, отрывисты. Раздался треск рвущейся ткани. Я подумала, что в спешке он разорвал подкладку. Но он был не один. У стола стоял Уилкинс — губы плотно сжаты, в каждой руке фонарь. Кастор и Поллукс выжидательно смотрели на хозяина, ожидая команды. По атмосфере, царившей в кабинете, можно было подумать, что меня считают мертвой или тяжело раненой.

— Простите, милорд, — сказала я. Оба мужчины резко повернулись.

— Миссис Пендавс сказала, что Вы почему-то беспокоитесь обо мне и посоветовала сообщить, что я вернулась, — я говорила спокойным бесстрастным тоном, стараясь показать своим поведением, что его волнения необоснованы.

Лорд Вульфберн смерил меня уничтожающим взглядом.

— Вы знаете, который час?

— Думаю, около шести.

В этот момент часы на камине начали бить, доказывая, что я была права.

— Уилкинс, можете вернуться к Вашим обязанностям, — сказал он, подавляя желание ответить мне резко. И, обращаясь теперь ко мне, произнес:— Мисс Лейн, будьте любезны задержаться на несколько минут.

Я подумала, что лучше было бы извиниться, сославшись на срочное дело, и вернуться позднее, переодевшись в сухое платье. Но его гневные взгляды пригвоздили меня к полу.

Уилкинс осклабился, проходя мимо. Из-за меня его хотели нагрузить лишней работой, и это случалось уже не в первый раз. Я подумала, что он радуется, что мне сделают выговор. Я вступила в комнату, он вышел, довольно громко хлопнув дверью.

Лорд Вульфберн тут же набросился на меня.

— Как Вам не стыдно поднимать на ноги весь дом из-за своей глупости?! — кричал он, не пригласив меня сесть и не давая рта раскрыть.

— Миссис Пендавс не выглядит очень расстроенной, — сказала я резко. — И вернулась я не намного позднее обычного. Самое большое — полтора часа. Но я ведь гуляла одна, без Клариссы.

— Которая лежит больная, расспрашивает о Вас всех слуг и просит прийти к ней, как только Вы появитесь.

Я почувствовала себя виноватой, но он именно этого добивался.

— Вы же сказали, что ей дали снотворное, я поняла, что она будет спать до позднего вечера. И если она расстроена, это потому, что Ваш страх передался ей.

— А как же было не волноваться? Наши туманы в сочетании с Вашей неопытностью и незнанием местности могли привести к несчастью.

Я не понимала причины его чрезмерного страха и не собиралась терпеть выговора из-за его же паникерства.

— Может быть, я и задержалась, но не уходила слишком далеко и не теряла башни из вида. Еще целый час можно было не беспокоиться. Холл хорошо был виден издали. Если бы Вы выглянули в окно, то поняли бы, что мне не трудно было вернуться.

— Как я мог знать…

Он не закончил вопроса и снова сердито посмотрел на меня.

— Как Вы могли знать что?

Он еще минуту смотрел на меня. Затем злость его прошла, он устало опустился в кресло, уронил голову на руки и опустил плечи.

— Вы же не подумали, что я сбежала из дома? Он поднял голову.

— Почему нет? Вы же убежали от меня вчера, не так ли?

— Но только в свою комнату.

— В то время Вы не могли далеко убежать. Сегодня я надеялся, что Вы поймете — Ваша паника была беспричинной и Вам нечего меня опасаться. В другом Вы всегда проявляете стойкость и самообладание, что же заставляет Вас пускаться в бегство при моем малейшем приближении? Скажите, у Вас не было намерений уйти насовсем?

Я могла соврать. Именно это я собиралась сделать сначала и ничего большего не хотела, как только избавиться от этого дома и тех непомерных требований, которые мне здесь предъявлялись.

Которые он ко мне предъявлял.

Он молча ждал.

— Так, значит, я не ошибся?

— Не совсем ошиблись. Убежать было легче, чем вернуться, но я не могла оставить Клариссу.

— А меня?

Я промолчала.

— А меня? — повторил он.

Я бросила взгляд на его пальто, доходившее почти до ботинок, на бледность лица, выделявшегося белым пятном поверх воротника, на впавшие щеки, выступавшие скулы и прикованные ко мне внимательные глаза.

Это было странное лицо — лицо хищного зверя, знающего, что такое голод и лишения. Зверя, приготовившегося к прыжку и понимавшего, что промахнуться — значить умереть с голоду.

Но это был иной голод, чем потребность в пище. Я хорошо была знакома с голодом этого сорта, когда одиночество кажется намного тяжелее, чем плохая пища и грубая одежда.

Мне захотелось зарыдать, я закрыла глаза. Это было поражение. Если у меня хватило сил отказать ему в том, что он просил, то продолжать отказывать себе я не могла.

Я почувствовала, как его рука обняла меня за плечи и притянула к себе. Я не вырывалась из его объятий. Прижавшись к колючему воротнику пальто, я прошептала: «И Вас тоже».

Глава 14

Моего признания оказалось достаточно. Он больше ничего не спрашивал и не просил. Нам обоим было ясно, что мое сопротивление сломлено. Он сразу преобразился: походка стала легкой, в глазах, когда он смотрел на меня, появился особый блеск, голос звучал мягко и нежно.

Он не спешил проявить большую интимность, но дал мне возможность привыкнуть и разобраться в собственных чувствах, которые вдруг начинали захлестывать меня в самые неподходящие минуты.

По его настоянию я стала называть его Тристан, когда мы оставались одни. Сначала я боялась, что могу ошибиться и назвать его по имени в присутствии других людей. Но дни шли, и я сделала открытие, что мне легче называть его наедине официально, чем по имени. Несколько раз ему пришлось напоминать мне, что наедине я не должна употреблять его титул.

— Мне кажется, что для Вас мой титул еще один щит, которым Вы защищаетесь, — сказал он однажды, после того, как я по ошибке произнесла «милорд» четыре раза в течение часа. Он мягко пожурил меня.

Я сказала: «Простите, ми… Тристан».

Он обиженно насупился.

В остальном наши отношения развивались мирно. Кларисса быстро поправилась от болезни, но, зная с каким рвением она отдается занятиям, я настояла на том, чтобы отложить их еще недели на две. Вместо уроков я читала ей книги в моей гостиной или рассказывала о ее кузине Анабел. И мы больше времени проводили на воздухе, гуляя на болотах.

Однажды — это было в ноябре — выдался погожий солнечный денек, и я решила, что будет неплохо совершить прогулку к Браун Джелли, где еще остались каменные жилища древних обитателей Корнуэлла. Они полукругами лепились к высокой круглой скале севернее Холла. Путь предстоял неблизкий, но я решила взять корзину с едой и устроить что-то вроде маленького пикника.

Идти нужно было около трех миль, я бы не решилась на такой поход в жаркий полдень или к вечеру. Но Кларисса уже чувствовала себя хорошо, физически ей было нетрудно пройти такое расстояние, а впечатлений, по моим ожиданиям, она должна была получить много.

Она пришла в восторг от моего предложения.

— Это не очень далеко. Мисс Осборн, когда жила в Холле, ходила туда и обратно пешком в один из своих свободных вечеров. Она говорила, что провела там добрых два часа, исследуя эти жилища.

— Удивительная женщина, — ответила я. — Но мы не будем утомлять себя исследованиями, а просто хорошо проведем время.

Снова мне напомнили о мисс Осборн и заставили подумать о том, где она могла находиться.

Мы с Клариссой не спеша пересекли болото, останавливаясь время от времени, чтобы отхлебнуть глоточек имбирного лимонада, который миссис Пендавс заботливо положила в нашу корзинку с провизией. Вдалеке показались две овечки, мирно пощипывавшие травку около одной из ферм.

Кларисса молча рассматривала их, сидя на большом камне и болтая ногами. Внезапно она спросила:

— Как Вы думаете, они одиноки?

— Надеюсь, что где-то поблизости есть и другие овцы, — ответила я. Это был привал. Я лежала на траве, положив голову на этот же камень, и любовалась проплывавшими по небу облаками.

— Но, может быть, другие овцы не любят их и не приходят в гости.

Я подняла голову и посмотрела на нее, но она отвела глаза.

— Даже если и так, они не скучают друг с другом, — я пыталась убедить ее.

— Вы думаете, им достаточно общества друг друга?

— Если нет никого другого, то, наверное, достаточно. Может быть, это даже укрепляет их дружбу и делает их необходимыми друг для друга.

Она подумала, потом согласно кивнула головой. Я надеялась, что на этом разговор об одиночестве закончится, но не прошло и минуты, как она спрыгнула с камня и присела на корточки возле меня.

— А если что-то явится и причинит им вред? — снова спросила она.

Я улыбнулась.

— Тогда фермер или его собаки прибегут на защиту.

— А если сам фермер захочет их обидеть? Что они тогда будут делать?

— Зачем фермеру их обижать? — я была удивлена поворотом нашей беседы. — Ему овцы нужны, чтобы стричь шерсть и… и он их оберегает.

— Может быть, он изменился и не может не быть жестоким. Что-то могло изменить его.

— Чепуха! Фермеры не меняются.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Я села, положила бутылки обратно в корзину. Чем скорее мы оставим овец позади, тем быстрее Кларисса забудет о своих меланхолических мыслях. Так я, по крайней мере, надеялась. Я-то уж не могла их выбросить из головы. Мне казалось, что говоря об овцах, она думала о своих трудностях. Хотя раньше она никогда не говорила на эту тему, ее не могло не огорчать, что мы больше не видимся с Пенгли и их друзьями.

Но ее рассуждения об изменениях фермеров мне были абсолютно не понятны, хотя я припомнила, что однажды, когда мы находились у развалин, она сказала то же самое. Может быть, она заметила, как ее отец стал проявлять повышенный интерес ко мне, и решила, что он перестал ее любить?

Надо было убедить ее в обратном.

Кларисса прервала мои размышления.

— Вам нравится жить в Холле, Джессами?

— Я бы не хотела жить в другом месте, — ответила я, чувствуя, как волна счастья охватила меня.

— Даже в Лондоне?

— Особенно в Лондоне.

— Мне казалось, что Лондон — прекрасное место.

— Корнуэлл гораздо лучше.

— Но дядя Генри так любил Лондон, что даже не хотел навещать нас. Так папа говорил.

— У нас, видимо, разные вкусы.

Ее красиво очерченные брови сомкнулись на переносице, образовав линию — так напряженно она думала — и она стала еще больше похожа на отца, только в женском варианте.

— Мне кажется, что он ошибался.

— В том, что предпочитал Лондон? Да, я согласна с тобой.

Она отрицательно покачала головой.

— Не дядя, я говорю о папа. Я думаю, что он ошибался относительно дяди Генри.

— В самом деле? — переспросила я, удивленная серьезным выражением ее лица.

Она кивнула.

— Я думаю, что он не приезжал не потому, что любил Лондон, а потому, что ненавидел Вульфбернхолл.

Я не была готова ответить на это замечание. Но она была не единственным ребенком, которого интересовал вопрос, почему покойный лорд Вульфберн никогда не навещал своего поместья. Тот же вопрос задавала себе я десять лет тому назад.

Я почувствовала облегчение, когда мы достигли склонов Браун Джелли. Здесь, как я полагала, можно будет привлечь внимание Клариссы к более приятным вещам. Так и случилось. Полчаса она весело взбегала на скалистый холм и сбегала вниз, беззаботно смеясь и подзадоривая меня, чтобы я не отставала.

Мне едва удалось уговорить ее сначала немного перекусить. Миссис Пендавс дала нам много всякой всячины, а на пещеры оставалось достаточно времени.

Мы вынули из корзины паштеты, пироги с мясом и овощами, которые корнуэлльские горняки любят брать с собой в шахты. Они были очень сытные, Кларисса не съела и половины и объявила, что больше не хочет. Это, однако, не помешало ей выпить полбутылки имбирного лимонада и съесть два пирожных.

— Боже, хорошо, что никто не видит, сколько ты ешь. А то никто бы не поверил, что имеет дело с маленькой леди.

— Вы съели весь свой паштет, — отпарировала она. — И у нас было шесть пирожных, а осталось только два.

— Но я ведь не леди, а просто гувернантка, на меня никто бы не обратил внимания.

Я нарочно взяла еще одно пирожное и расправилась с ним за один присест. Кларисса упала на траву, катаясь от смеха. Я была рада слышать ее счастливый смех, за это не жалко было поступиться гордостью.

Судя по расположению солнца, было еще около полудня. Облаков было мало, и я не придавала им значения. Не торопясь, стряхнула крошки с тарелок и положила посуду в корзину. Кларисса свернулась калачиком рядом, наблюдая, как воробьи подбирают крошки. Потом ей надоело, и она попросила разрешения отойти посмотреть на каменные хижины.

Я кивнула.

— Но не уходи далеко, я не должна терять тебя из виду, — предупредила я.

Она встала, вспугнув стаю птиц, и побежала к каменным жилищам, посмотреть на которые было целью нашей экспедиции. Я свернула салфетки, тоже убрала их в корзину и последовала за ней неторопливым шагом.

Осматривать каменные хижины было все равно, что перенестись на два тысячелетия назад. Дух далеких предков, казалось, еще витал вокруг, подобно тому, как их гранитные жилища заполняли склоны Браун Джелли. Было такое впечатление, что стоит обернуться — и увидишь неясные тени, бродящие по этой призрачной деревне. У меня было странное ощущение, что они никогда не исчезали и не покидали своих домов, а просто отлучились ненадолго и с минуты на минуту должны вернуться и продолжить жить, как жили раньше.

Мне стало зябко, это место мне чем-то не нравилось. Почему, я не могла определить, просто по глупости, возможно, но трудно было отделаться от мысли, что мы явились названными гостями в мир, к которому не принадлежали. Я поискала глазами Клариссу и увидела, что она заглядывает в низкое входное отверстие одной из каменных нор, служивших когда-то жилищем человека. Она сморщила носик, на лице застыло отвращение.

Я боялась выдать волнение, охватывающее меня, и не сразу позвала ее. Потом крикнула ей, что пора возвращаться, нам предстоял длинный путь, а дни уже стали заметно короче. Она помахала рукой, давая понять, что слышит, но не обернулась. Внезапно, не спросив разрешения и не предупредив, она встала на четвереньки и вползла внутрь пещеры.

Я потеряла ее из поля зрения и пришла в ужас.

«Кларисса!» — кричала я изо всех сил, но ответа не было.

Охваченная паникой, забыв обо всем на свете, я подобрала юбку и бросилась туда, где исчезла Кларисса. Шпильки вылетели из узла, коса раскрутилась и болталась по спине. Не успела я пробежать и половины разделявшего нас расстояния, как услышала ее пронзительный крик.

Сначала это был вопль ужаса, издаваемый на высоких нотах, беспрерывный, словно поднимающийся из трубы дым. Когда я добежала до отверстия, крик стал более мощным и гулким и эхом отзывался внутри помещения. К ее ужасу, пронзавшему меня, словно десятки шпаг, примешивался неприятный запах, волновавший меня не меньше. Он мне что-то напоминал и предупреждал об опасности, но я думала только о Клариссе.

Забыв о платье, я встала на четвереньки, но вход был такой узкий, что пришлось ползти на животе. Плечи царапались о камни тоннеля, мелкие камни ранили ладони, ее крики разрывали барабанные перепонки. Запах становился сильнее, я узнала его. Для того, кто годами жил над мясной лавкой, сомнений быть не могло — это был запах гниющего мяса.

Кто-то заполз в древнее жилище и умер. Недавно умер, иначе запах был бы непереносимый и чувствовался бы даже снаружи.

Я подумала о другом.

Что, если правда еще более ужасна? Вдруг какое-то заблудшее создание было убито здесь или на болотах и спрятано в этих стенах? И только ли жертва находилась здесь, или мы попали в логово убийцы?

Отчего кричала Кларисса?

Я протиснулась через узкий тоннель в более просторное помещение — жилую комнату. Сквозь отверстие в потолке проникал свет, превращая мрак в сумеречный серый свет различных оттенков. Только вопли Клариссы поддерживали прежнее ощущение темноты и заглушали все остальные звуки.

Я не сделала попытки позвать ее, меня все равно не было бы слышно, но подпозла и протянула руку, чтобы успокоить.

Она скрючилась на полу спиной ко мне и смотрела перед собой на что-то, чего я не видела. Она не заметила меня. Я дотронулась до ее плеча. Мгновенно крик прекратился, только эхо продолжало звучать какое-то время — отголосок пережитого ею ужаса — но и оно скоро затихло.

«Кларисса!» — произнесла я громко, заглушая последние неясные звуки эха. — Это Джессами. Я здесь».

«Здесь. Здесь. Здесь», — зазвенело со всех сторон.

Она не отвечала, только тихо стонала. От этих стонов отовсюду ползли насмешливые шипящие перешептывания, холодившие кровь еще сильнее, чем крики. Словно нас окружали призраки, очнувшиеся от векового сна, чтобы заявить о возмущении нашим вторжением.

Кларисса упала на меня, тело ее обмякло, даже кожа приняла неестественный безжизненный оттенок. Но она была в сознании. Я обняла ее и взглянула туда, куда смотрела она.

У меня перехватило дыхание.

Подавляя желание закричать, я плотнее сжала Клариссу и баюкала ее на руках, как ребенка. Стоило больших усилий не отвернуться, а рассмотреть то, что лежало там.

Мертвая овца.

Не просто мертвая. Гораздо хуже. Несчастное создание было растерзано на части. Голова свесилась на сторону, горло было распорото. Все туловище разодрано, не изрезано ножом, а распорото чем-то, что оставляло рваные раны. Внутренности валялись на полу. Кровь слепила шерсть в комья, остатки вылились на пол и образовали глубокую темную лужу. Остекленевшие глаза уставились в пространство, на них падал свет с потолка и они блестели, наводя ужас.

Собака, даже дикая, не могла этого сделать.

Человек не мог этого сделать.

Такой дикости я никогда не видела.

Нужно было скорее увести Клариссу. Я не знала, как это сделать, она была не в состоянии двигаться. Но уходить нужно было срочно.

Просунуть ее в тоннель было невозможно. После безуспешных попыток я остановилась на таком плане: я поползу впереди и вытяну ее за собой.

Я взяла ее за руки, они были влажными и липкими и выскользали из моих ладоней. Она лежала на спине, не помогая мне, но и не оказывая сопротивления; ее маленькое тельце оказалось тяжелее, чем я предполагала. Почувствовав на ногах порыв свежего ветра, я вздохнула с облегчением и попыталась не думать об оставшейся части пути до дома.

Выбравшись из логова, я взглянула на свои руки — они были исполосованы и кровоточили. Кровь была на моей одежде, на Клариссе; вся одежда была испорчена. Я подняла девочку и донесла до места, где мы ели. Там я вытерла наши руки салфеткой.

Лицо ее было совершенно неестественного белого цвета, и хотя глаза были открыты, она, казалось, не различала предметов. Я обернула ее одеялом, на котором мы раньше сидели, подняла на руки и стала спускаться с пологого склона.

Солнце садилось с устрашающей быстротой, небо посерело. Ноги и руки онемели от тяжести и напряжения, и только мысли, что этот страшный убийца может находиться поблизости, заставляли меня двигаться вперед. Я шла, не останавливаясь, не позволяя себе остановиться, пока хватало дыхания.

Наконец, показалась башня Вульфбернхолла, никогда не была она столь желанной целью. Я подумала, что осталось не больше мили, может быть, немного меньше. Ноги предательски подкашивались, но я заставляла себя идти.

Вдруг я заметила приближавшегося всадника и поняла, что это Тристан. Увидев нас, он пришпорил коня. Воздавая молитвы небу, я опустилась на землю.

Он летел к нам галопом, земля отскакивала в разные стороны из-под копыт лошади. На скаку Тристан выпрыгнул из седла и подбежал к нам.

— Ради всего святого, что с ней? — закричал он, в ужасе уставившись на неподвижный взгляд Клариссы.

Я подавила готовую прорваться наружу истерику. Теперь, когда ответственность за ее жизнь свалилась с моей души, меня стали душить спазмы, я с трудом владела собой.

— Там… там в пещере… там… мертвая овца.

— О Господи!

— Это был… это был…

Он затряс головой, чтобы я не продолжала.

— Не нужно объяснять, — сказал он отрывисто. — Я сам их видел.

Он указал глазами на Клариссу. Я считала, что она не слышит нас, но он был прав. Трудно было сказать, какие слова доходили до нее в полусознательном состоянии.

— Вы можете доехать верхом? — спросил он, поднимая дочь на руки. Вы будете сидеть в седле и держать Клариссу, а я поведу лошадь. Если нет, я донесу ее.

— Я сумею, — сказала я.

После моего очень медленного продвижения к дому с ношей на руках последняя миля пролетела незаметно. Тристан вел лошадь под уздцы, его длинные ноги делали огромные шаги, и он периодически оборачивался, чтобы убедиться, что я не выронила Клариссу и сама не выпала из седла.

Ему незачем было волноваться. Даже если бы я потеряла сознание, я бы не выпустила ее из рук.

Вернувшись в Холл, Тристан тут же послал Бастиана за доктором на той же лошади. Подхватив Клариссу на руки, он бросился в ее комнату, миссис Пендавс и я едва поспевали за ним.

Прошло добрых два часа, прежде чем мы спустились в гостиную, усталые и озабоченные.

Клариссу уложили в постель, доктор сделал для нее все, что мог. Немного, как он признался сам. Она пережила сильное потрясение, трудно было сказать, сможет ли девочка полностью оправиться и как долго продлится процесс выздоровления. За все время, что мы хлопотали возле нее, она произнесла только одно слово «Матильда». Я вложила куклу ей в руки, только после этого она согласилась выпить снотворное и погрузилась в глубокий сон.

Доктор предложил мне тоже принять успокоительное и лечь в постель, но я отказалась, будучи не в силах допустить, что Кларисса может позвать меня, а я не услышу. Кроме того, я должна была рассказать Тристану все подробности, он не решался тревожить меня, но немые вопросы были видны в каждом его взгляде. Он положил руку мне на плечо и провел в кабинет, где удобно устроил на диване. Несмотря на мои протесты, он положил подушки мне под ноги и накрыл одеялом. Затем налил бренди из графина и заставил выпить.

— Я не предлагаю, чтобы Вы начали пить регулярно. Но сейчас нужно успокоить нервы, — настаивал он.

Я послушалась, и вскоре волна приятного тепла разлилась по телу, и меня стало клонить в сон. Впечатления тяжелого дня понемногу отступали на задний план.

— Вам лучше? — спросил он. Я кивнула.

— Тогда, если Вы в состоянии говорить, я бы хотел знать, что произошло.

Запинаясь, я поведала о происшествии. Невозможно было не признать свою вину за то, что отпустила Клариссу от себя, пусть даже на небольшое расстояние, и за саму идею похода к Браун Джелли, но Тристан настаивал, что моей вины здесь нет. И он не сделал ни одного упрека.

Пока я говорила, он сидел на низком стульчике у дивана, гладил мои волосы, нежно убирая со лба выбившиеся пряди.

— Вы не виноваты, — шептал он. — Если кто-то и виноват, то это я.

— Вы? — удивилась я, чувствуя такую слабость, что даже не в силах была выразить негодование, которое должна была испытывать, но под влиянием бренди оно ко мне не приходило.

— Но Вас же там не было.

— Дело не в этом. Я держал ее в Холле со дня смерти матери. Это был чистейший эгоизм. Мне хотелось верить, что так лучше, потому что это устраивало меня.

— Она поддерживала в Вас это убеждение. Он сжал губы.

— Я верил, потому что она говорила то, что я хотел слышать. Единственное, ради чего я жил, была она, и я не мог заставить себя расстаться с ней даже на время.

— Она тоже этого не желала бы. Ребенок Вас обожает.

— Я причинил ей вред своей слепой любовью и не заслуживаю обожания, — он выругался с таким неистовством, что я испугалась, хотя находилась в полудремотном состоянии. — Не могу смириться с мыслью, что заставил ее столько пережить, потакая своей слабости. Почему я не отправил ее к Генри три года тому назад?

— Вы хотели бы заставить ее пережить потерю обоих родителей одновременно? — спросила я, не в силах наблюдать его мучения. — Этим Вы вынудили бы ее страдать гораздо больше.

— Это был мой главный довод. Но я понимал, что ищу оправдания, чтобы оставить ее в доме. Она привыкла бы быстро и перенесла бы любовь на дядюшку и его жену.

— Чепуху Вы говорите! Вы их обоих презирали, и не без основания. Пустые и эгоистичные люди, они были неспособны любить кого-либо, кроме себя. Кларисса зачахла бы и умерла в их доме.

Он посмотрел мне в глаза:

— Вы уверены? Но там были Вы, Вы бы не дали ей погибнуть?

— Что я могла сделать? Я сама была скорее на положении отверженной, чем членом семьи, и мне было только четырнадцать лет. Если бы Генриетта заметила мое расположение к ребенку, она бы извела ее.

— Если бы у нас были родственники со стороны матери, я бы отправил ее к ним. Но Генри был единственный близкий человек.

— К тому же вовсе не близкий. Он вздохнул.

— Бедное дитя. Несмотря на ее положение, она, видно, появилась на свет не для легкой жизни. Могу только молиться, чтобы она быстро поправилась, как надеется доктор.

Я сомневалась относительно быстрой поправки Клариссы, но промолчала.

Очевидно, выражение моего лица выдало мысли, потому что он вздрогнул.

— В чем дело? Вы что-то не досказали?

Мне не очень хотелось посвящать его, но выхода не было.

— Не уверена, но думаю, что ее потрясение вызвано не только зрелищем истерзанной овцы, — сказала я мягко. — Когда мы были на пути к Браун Джелли, нам попались две овцы, отбившиеся от стада, и она… она как-то странно связала их одиночество со своим состоянием. И она волновалась, что с ними может произойти что-то плохое, хотя я уверяла ее в обратном.

Я нарочно не упомянула о фермере. Тристан имел и без того достаточно забот, ему не нужно было ломать голову, почему его дочь боится, что он, ее отец, может поступить с ней жестоко. И даже сейчас я не могла отогнать мысль, что она боится потерять его любовь, а не считает, что он способен нанести ей какой-то физический ущерб. Глупо было тревожить его напрасно.

— Я сказала, что фермер обязательно их защитит. Теперь меня беспокоит, что она восприняла эту растерзанную овцу иначе, чем любой ребенок сделал бы на ее месте.

— Не дай Бог! Надо молиться, чтобы мы оба ошиблись. Она не сможет пережить этого ужаса еще раз.

Я с готовностью согласилась. Тристан взял мою руку в свои.

— Боюсь, что только осложнил Вашу жизнь, пригласив сюда. Теперь Вам приходится заниматься моими проблемами.

— Обо мне не беспокойтесь. В Вашем доме я впервые узнала настоящее счастье.

— Счастье неуловимо. Его можно ощутить в самых неподходящих ситуациях. О себе могу только сказать, никогда не поверил, что могу найти свое счастье в подвале с углем.

Он нагнулся к моему лицу, я со страхом подумала, что он хочет поцеловать меня. Снова меня охватила паника и желание укрыться за своей девичьей непорочностью.

Но тут же я пристыдила себя и стала доказывать самой себе, что не имею права оттолкнуть, если он хоть что-то для меня значит.

Я вся внутренне сжалась, но повернула лицо к нему. Внезапно в кабинете стало нестерпимо душно, в ушах зашумело так, что я уже не слышала потрескивания дров в камине, ничего, кроме собственного дыхания. Забыв обо всем, я закрыла глаза.

И ждала.

В награду ощутила прикосновение его губ к моим. Это был очень легкий поцелуй, нежный до невозможности. Едва уловимое касание губ, словно мимолетное движение цветка. Было странно сознавать, что такой ершистый человек способен на почти изощренную нежность. Я даже сомневалась, поцеловал ли он меня вообще.

Я открыла глаза, надеясь, что его все еще закрыты. Он смотрел, не скрывая нежной улыбки. Я вопросительно смотрела на него, он на меня, ожидая найти ответ на свой немой вопрос. Что за вопрос, нетрудно было догадаться.

Я улыбнулась.

Довольный, что я не оказываю сопротивления, он обнял меня и снова поцеловал, долгим крепким поцелуем, развеявшим всякие сомнения. Затем он прижался щекой к моему лицу и крепче сжал меня в объятиях.

Я вздохнула и тоже прижалась к нему. Его сильные руки излучали приятное тепло, в его объятиях я испытала непередаваемое блаженство, совсем неправдоподобное. Каждую секунду я ожидала, что сейчас все оборвется и я снова останусь наедине со своим одиночеством, более холодным и печальным, потому что завеса другой жизни уже приоткрылась мне.

Не знаю, сколько прошло времени. Я немного высвободилась, чтобы передохнуть.

— Все в порядке? — прошептал он. Я кивнула.

— Так уж устроен человек. Он может одновременно находиться в чьих-то объятиях, даже принимать поцелуи, но не забывать, что иногда нужно набрать побольше воздуха в легкие, — подразнил он, не разжимая рук.

— Это мой первый поцелуй, — объяснила я, притворившись, что он ошибся в причине моего жеста. — Я еще не знакома с этой процедурой.

Глава 15

Первым опомнился Тристан. Он разжал руки, я неохотно его отпустила, упрекая взглядом за отступление.

— Прости, любовь моя, — прошептал он. — Но я думаю, дальше нам не следует идти без благословления священника.

Я очень удивилась.

— Вы хотите жениться на мне?

— Разве я не говорил, что смогу быть счастлив только рядом с Вами?

— Но Вы не говорили о свадьбе.

— Что еще я мог иметь в виду? Что я сделаю Вас своей любовницей? — он мягко усмехнулся. — Должно быть мне и в самом деле удалось убедить Вас в своей низости.

— Нет, это не так. Ваше поведение иногда приводило меня в замешательство. Но за то время, что я находилась в Вашем доме, Вы проявили ко мне больше доброты.

— Со мной не нужно притворяться, — в голосе чувствовалась мольба. — Что угодно, только не это. Если нужно меня остановить — одного слова достаточно.

— Я этого не хочу.

Легким движением пальца он скользнул по моей шее к подбородку и привлек мое лицо к себе. На этот раз его поцелуи стали более требовательными и жаркими. Одной рукой он крепко держал мою голову, так что даже при всем желании я не смогла бы вырваться, если бы пыталась. С жадностью изголодавшегося зверя он прижал свои губы к моим. Его страсть передалась мне, удивив своей всепоглощающей силой.

Могло ли что-нибудь сравниться с этим моментом?

Существовала ли такая цена, которую не стоило бы заплатить?

Дав себе отрицательный ответ на оба вопроса, я отдалась его поцелуям и возвращала их со страстью, которой в себе даже не предполагала. В порыве чувства мы прижались друг к другу — две одинокие души, увлекаемые ураганом, кружившим по Вульфбернхоллу.

и порядочности, чем я встретила за двенадцать лет жизни в доме сэра Генри, — улыбнулась я. — Если бы я не знала, что могу Вам довериться, я бы не позволила убедить себя в своей любви к Вам. Он нахмурился.

— Так Вы любите только потому, что доверяете мне?

— Да.

Он какое-то время смотрел на меня, о чем-то размышляя.

— Скажите, дорогая моя, могли бы Вы любить и восхищаться человеком, зная, что он лжец?

Пристальность его взгляда и странность вопроса заставили меня замолчать. Это было благословенное молчание, ибо ответ, который уже был готов сорваться с моих губ, только убедил бы его в том, в чем он был уверен: ни одна уважающая себя образованная женщина не смогла бы полюбить такого человека.

Но такой ответ был не для него — не для того, кто менял маски как рубашки каждое утро и держал своих знатных друзей на расстоянии вытянутой руки по причине, известной только ему одному. Обретя голос, я старалась быть осторожной в выражениях.

— Все мы в какой-то степени вынуждены иногда лгать. Иногда, чтобы сохранить достоинство или…

— Я говорю не о той лжи, которая необходима для жизни в обществе. Могли бы Вы полюбить человека, сама жизнь которого есть. ложь? Человека, который придумал себя? Каждый шаг которого направлен на то, чтобы выдать себя за того, кем он не является на самом деле? — Он схватил меня за плечи и тряхнул так, словно хотел вытрясти из меня правду. — Ответьте, могли бы Вы любить такого человека? Конечно, нет. И ни одна женщина не смогла бы, если только она не законченная дура.

— Если Вы имеете в виду себя, то я абсолютно уверена, что, если Вы даже говорите неправду, на то есть резонные основания. В основе лежат благородные побуждения.

— Благородство, — он иронически усмехнулся. — Благородство — роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я лгу, то только по необходимости. Чтобы выжить. Сохранить то немногое, что мне дорого.

— Но это и есть благородная цель, — сказала я, едва преодолевая сухость во рту.

Он разразился диким смехом.

— Я тоже раньше так думал или, по крайней мере, старался себя в этом уверить.

— Каждый человек, обладающий твердыми принципами с этим согласится.

Он снова расхохотался.

— В теории легко верить в принципы, даже позволять им влиять на Ваши решения. Но, если Вы видите эти воплощенные в конкретные формы решения каждое утро, не успев встать с постели, если они преследуют Вас, чем бы Вы ни занимались, и являются кошмарами во сне, Вы начинаете задавать себе вопрос, какого черта Вам все это нужно. Не из страха ли перед общественным мнением Вы строите из себя благородное существо и соблюдаете подобие нормальной жизни.

Он нервно ходил взад и вперед по кабинету широкими шагами и внезапно остановился у окна. Приподняв штору, он посмотрел в туман. Я заметила, куда он смотрел. Не было сомнений — это были руины.

— Что там? — прошептала я. — Что кроется в этом замке, что так угнетает Вас?

Он вздрогнул и обернулся.

— Что за чушь? Неужели нельзя посмотреть на свое собственное поместье, чтобы не вызвать кривотолков?

— Не делайте из меня дурочку. Можете лгать всему миру, только не мне. В этом нет необходимости.

— Вы не в таком положении, чтобы делать подобные заявления.

— Ради всего святого, скажите мне, — воскликнула я, — доверьтесь мне, как Вы хотите, чтобы я Вам доверяла.

— Не могу. Не просите.

— Есть какая-то тайна, которая бросает тень на весь Вульфбернхолл. И она связана с развалинами старого замка.

— Что это Вам в голову взбрело? Вы дали обещание никогда туда не ходить.

— И я его не нарушила. Но теперь прошу, умоляю, скажите мне сами.

— Никогда!

Его ответ стоял в воздухе как стена, разделявшая нас. Интуитивно я чувствовала, что она всегда будет между нами, и боялась этого. Эта невидимая стена могла разрушить наше счастье.

— Тристан…

— Господь с Вами, Джессами! — закричал он, охваченный внезапным гневом. — Я не имею права ни на Вас, ни на Ваши поцелуи. Мне казалось, что я могу обмануть самого себя, но у меня еще есть остатки совести.

— Что заставляет Вас чувствовать себя виноватым? Насильно Вы меня здесь не держите. Не заставляйте любить Вас против моей воли.

— Этого недостаточно.

— Но я в самом деле люблю Вас, — прошептала я, испугавшись, что он исчезнет из моей жизни, оставив меня стоять здесь и наблюдать, как он уходит безвозвратно, как серый туман ускользает из рук ребенка, пытающегося задержать его в ладонях.

Он вздохнул и покачал головой.

— Идите спать, Джессами. Я действовал слишком поспешно, теперь мне нужно подумать. Но сейчас уже поздно, мы оба расстроены. Утром мы все обсудим.

Он повернулся ко мне спиной, пересекая всякую попытку протеста.

Нехотя я вышла из кабинета.

Проснулась я рано, рассвет еще не наступил, но свинцовое серое небо уже начинало светлеть. Новый день не вселял надежд, тяжелый туман, как и накануне, покрывал землю, порывы ветра заставляли дребезжать стекла.

Лежа под теплыми одеялами, я пыталась проанализировать вчерашний разговор с Тристаном. Что за дьявол вселился в него? И неужели он допустит, чтобы эти силы нас разделили теперь, когда мы стали так близки? Предстояло ли мне снова вернуться к роли пассивного наблюдателя чужой жизни, к этой полужизни, на которую меня осудили с детства?

Это было невозможно.

Тристан разбудил меня от долгого сна, вдохнул желание жить, зажег во мне пылкое чувство. Оно рвалось наружу, заставляя находить нужные слова и действовать, чувствовать, что я живу, требовать от жизни то, на что я имела право. Если раньше меня устраивала роль созерцателя, то теперь все изменилось. Я не могла позволить отнять у меня то, что он сам научил желать.

Это решение доставило мне глубокое удовлетворение. Оно придало силы, я встала, и новый день больше не казался мрачным и унылым. Нужно было идти к Клариссе, я не хотела, чтобы она увидела пустую комнату, когда проснется, и вспомнила ужасы прошлого. Она, как и ее отец, нуждались в моих обновленных силах, моей решимости помочь им излечиться от недугов. Впрочем, и мне их любовь была необходима не меньше.

Поспешно одевшись, я вышла в коридор. Там никого не было, окна еще были затемнены и в галерее, и в другом конце этого крыла. Еще добрых полчаса Мэри не приступит к исполнению своих повседневных обязанностей.

Из-под двери Клариссы пробивался слабый свет. Я тихо вошла и огляделась. На ночном столике слабым огнем горела лампа, в качалке спала миссис Пендавс, откинув голову назад и открыв рот. Грудь ее ритмично вздымалась и опускалась.

Сначала у меня было желание разбудить ее, чтобы она могла поспать в своей постели, но я поняла, что, проснувшись, она сразу же примется за дела, и решила не беспокоить, дать ей возможность отдохнуть.

Взглянув на Клариссу, я заметила, что она наблюдает за мной, слегка улыбаясь.

— Доброе утро, Джессами, — прошептала она. — Уже утро?

Я рассматривала ее, не скрывая удивления. Можно было подумать, что ничего не случилось, в ее поведении и лице не было и следа пережитых волнений.

Видя, что я не отвечаю, она добавила:

— Миссис Пендавс, наверное, заснула, когда читала мне, хотя я не помню, что это была за книжка. Пусть она отдохнет. Если хотите, можете помочь мне одеться.

— Еще очень рано, — наконец промолвила я. — Еще можно полежать.

— Но я уже належалась. И хочу есть, — она хихикнула. — У меня в животе так бурлит, я боялась, что разбужу миссис Пендавс. Мэри говорит, что у настоящих леди в животе никогда не бурлит. Это правда, Джес.

Я была избавлена от необходимости отвечать на этот щекотливый вопрос появлением Тристана. Увидев меня в комнате, болтающую как ни в чем не бывало с Клариссой, он не мог скрыть удивления.

— Доброе утро, лорд Вульфберн, — сказала я тем же бодрым тоном, каким приветствовала меня Кларисса.

— Сегодня все встали раньше обычного? — спросила она. — Как хорошо, что ты зашел ко мне, папа. Сегодня случайно не мой День рождения?

— Нет, только через три месяца, — ответил он, избегая встречаться со мной взглядом.

— Да, конечно. Не могла же я перепутать. Может, твой День рождения, папа?

— Я уже стар, чтобы справлять Дни рождения.

— Джессами? — спросила она.

— И не мой, — ответила я, — Господи, разве обязательно должен быть чей-то День рождения, чтобы прийти к тебе утром? Я пришла, потому что рано проснулась и захотела пообщаться с тобой.

— И я тоже, — подхватил Тристан. Кларисса помолчала, соображая, потом сказала:

— Иногда мне тоже не хочется быть одной. Но у меня есть Матильда.

Она прижала куклу к себе.

— И я у нее есть. Но она не против уступить меня вам, когда вам захочется побыть со мной.

— Да, сейчас нам очень хотелось побыть с тобой, — ответила я, подавляя волнение.

Тристан только кивнул.

Из качалки послышался зевок, и миссис Пендавс открыла глаза. Она заморгала, увидев нас, и поднялась на ноги, стараясь скорее поправить выбившиеся из прически волосы.

— Господи, — пробормотала она, — я старалась не заснуть. Ребенок в…

— Она уже проснулась, — перебил ее Тристан, не давая ей договорить.

— Вам нужно пойти привести себя в порядок, — добавила я:— Не беспокойтесь за Клариссу. Я побуду с ней утром.

Я постаралась выпроводить ее из комнаты до того, как она скажет лишнее. Она позволила мне сделать это без возражений, чувствуя, что что-то не так.

В коридоре она спросила:

— С ней все в порядке?

— Похоже, что она все забыла, — сказала я. — Нужно соблюдать очень большую осторожность, чтобы не напомнить ей о случившемся.

— Господь благословит нас. Надеюсь, она никогда не вспомнит.

Я согласилась, хотя не была уверена, что так будет.

Оказалось, что провал в памяти пошел Клариссе на пользу. Она съела весь завтрак, настояла на занятиях и, когда я выразила опасения, что плохая погода не даст нам возможность выйти из дома, стала энергично требовать, чтобы мы отправились на прогулку. В течение дня она была весела, часто смеялась, болтала без умолку и ерзала на стуле, не в силах усидеть полчаса на одном месте.

Вечером я доложила Тристану о том, как прошел день, предварительно отправив Клариссу спать. Он был так напряжен, что не сел в кресло, а прохаживался перед камином, задумчиво глядя на огонь. Разговаривая со мной, он избегал смотреть на меня. Казалось, он твердо решил не замечать меня, даже если необходимость заставляет его выслушивать мои слова.

— Такое впечатление, что вчерашнего дня вовсе не было, — заключила я свой отчет. Меня охватило желание, чтобы он снова обнял меня, я не в состоянии была скрыть волнение. — Наверное, можно не удивляться. Она не впервые забывает то, чего не хочет помнить. Но мне казалось, что раньше она просто делала вид, что забыла. На этот раз все по-другому.

— А как ее настроение? — спросил он сухо.

— Хорошее. Немного возбуждена, но у детей ее возраста это бывает.

— Это большое везение, я не надеялся на такой исход.

Если так, на лице его не заметно было удовольствия. Не желая его разочаровывать, я все же заметила:

— У меня нет полной уверенности, что все сойдет гладко.

Он, наконец, оторвал взгляд от камина.

— Что еще может случиться? Вы же не хотите сказать, что нужно напомнить ей о пережитом кошмаре.

— Если бы я могла поверить в то, что она никогда сама не вспомнит, я бы тоже сочла, что опасность позади.

Чувствуя на себе его взгляд, я старалась удержать его внимание как можно дольше и готова была говорить о чем угодно, лишь бы только он продолжал смотреть на меня с тем же интересом. Но он уловил что-то в моем голосе и снова отвел глаза.

— Боюсь, что она не забыла о том, что видела, а просто намеренно подавила в себе воспоминания, — продолжала я, расстроенная его отчужденностью. — Они могут вернуться в любой момент, может быть, в виде ночных кошмаров или когда какой-то недостающий кусок дополнит картину.

— Мы не в состоянии оградить ее от всех случайностей, — сказал он с горечью.

Он посмотрел в зеркало над камином. Его взгляд остановился не на его отражении, а на чем-то другом. Челюсти вдруг сжались, спина напряглась и застыла.

— Но я не вижу, зачем ее будоражить и заставлять вспоминать то, что ее мозг инстинктивно отбрасывает, — сказал он упрямо.

— Если при этом мы будем рядом и поможем ей справиться с эмоциями, мы убережем ее от еще большего потрясения.

— Или причиним ей ненужные страдания, — ответил он. — Нет, мы не должны ничего ей говорить, я в этом убежден.

— Разве не Вы учили меня, что нужно уметь смотреть опасности в глаза? — спросила я мягко.

Он усмехнулся.

— Вы не девятилетний ребенок.

В этом он был прав. Я была старше и сильнее Клариссы. Но я уже видела, как она пытается понять, почему люди избегают общества ее отца, почему они вынуждены жить нелюдимо, и это после того, как я верила, что вечер у Пенгли ею уже окончательно забыт. Как долго захочет она делать вид, что не помнит того, что видела в каменной хижине?

Мне не сиделось, я встала и сделала шаг в его сторону.

— Тристан…

Он обернулся от неожиданности.

— Извините, мисс Лейн. Если мы закончили нашу тему, я позволю себе удалиться. У меня много неотложных дел.

Не взглянув на меня, он прошел мимо и вышел.

Вечер я провела с Клариссой. Тристан настаивал, чтобы я не оставляла ее одну, пока она полностью не поправится. У меня были подозрения, что это требование диктовалось другой причиной, но наши отношения могли подождать. Здоровье Клариссы было важнее.

Мы вместе поужинали и расположились с моей гостиной. Я читала ей сказки. Когда я кончила третью сказку, часы на камине пробили восемь. Я закрыла книгу и хотела пойти уложить ее спать, но Кларисса поспешила задать мне вопрос о моем детстве.

Я поняла, что она еще не готова внутренне ко сну, и не стала настаивать. Мы придвинули кресла к огню. Больше часа она расспрашивала меня о Лондоне и кузине Анабел.

— Она очень хорошенькая? — спросила она, когда я замолчала.

Я кивнула.

— Я тоже буду хорошенькая?

— Ты и сейчас хорошенькая.

В отблеске пламени ее личико порозовело, приобрело свежий вид здорового ребенка, но глаза оставались грустными. Задумчиво она мешала кочергой угли в камине.

— Иногда, — сказала она тихо, — иногда мне хочется быть кузиной Анабел и жить в Лондоне.

Я не удивилась такому желанию, но нужно было развеять ее меланхолию.

— Твой папа намного лучше, чем был дядя Генри, — сказала я. — Думаю, что даже Анабел позавидует, что у тебя такой отец.

— Да, лучше папа никого нет. Даже если он… — она не договорила.

— Даже если что? — переспросила я. Она тяжело вздохнула.

— Я люблю папа, он всегда был добр ко мне, но… Я ждала.

— …но он…

Она осеклась, вскочила и бросилась мне на грудь.

— О Джессами, — ее сотрясали рыдания. — Папа не похож на других людей, не так ли? Он совсем другой. Но это не значит, что он плохой, правда? Он никогда не причинит никому зла, правда? Даже если, — она глотнула воздуха, — даже если… если раньше он плохо поступал.

— Господь с тобой! — воскликнула я, прижимая ее к себе. — Твой папа ведь не чудовище какое-нибудь. У него иногда бывает плохое настроение, и мы не всегда понимаем его, но это не значит, что он способен на осознанную жестокость. И если мы видим, что он чем-то расстроен, мы должны приложить еще больше усилий, чтобы понять, что его тревожит. Ему так трудно справляться одному с делами поместья и с домом в Лондоне, он ведь содержит и семью брата, а не только свою собственную.

Она еще раз горько всхлипнула и успокоилась. Я уложила ее на подушки рядом с собой, достала носовой платок и вытерла ее заплаканные щеки. Она охотно предоставила лицо моим заботам, как маленький ребенок, который понимает, что самое худшее позади.

— Тебе лучше? — спросила я, внимательно наблюдая за ней.

— Да, спасибо, — ответила она вежливо очень тихим голоском.

Ответ меня не убедил. Точно так же она могла ответить, если бы я предложила ей чашку чая или кусочек торта.

— Кларисса, ты уверена, что с тобой все в порядке? — спросила я решительно, не позволяя отделаться вежливыми словами. — Если тебя что-то продолжает беспокоить, ты должна мне сказать.

Она отрицательно покачала головой. Я не отступила.

— Ты хоть знаешь, как сильно твой отец любит тебя?

Она задумалась, потом поморщилась.

— Разве он когда-нибудь тебя обижал? — не унималась я. — Или дал повод думать, что может обидеть?

В темных глазах отразилась напряженная работа мысли. Лобик прорезали складки. Затем глаза вдруг широко раскрылись, словно она поняла что-то, чего раньше не понимала.

— Он никогда не обижал меня, ни разу, — заявила она торжественно.

— И не обидит, — добавила я.

Она улыбнулась открытой счастливой улыбкой. Такой безоблачной улыбки я у нее еще не видела.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спросила я.

Она немного подумала. Затем, совсем как взрослый разговаривает с ребенком, она положила свою руку на мою, желая успокоить.

— Джессами, я уверена, что Вас он тоже никогда не обидит.

— Нет, конечно нет, — произнесла я, почувствовав вдруг ужасную слабость.

— Можно я теперь пойду спать? — спросила она, подавляя зевок. — День был утомительный, хочется спать.

— Конечно, иди ложись, — я находилась в полном замешательстве.

Мне захотелось хотя бы разок поговорить с Клариссой или ее отцом с начала до конца, потому что всегда оставалось чувство, что я либо не успела к началу беседы и пропустила что-то важное, либо пришла слишком поздно, чтобы понять все, о чем говорилось.

Вскоре я тоже пошла спать, все еще не до конца уяснив себе, что волновало Клариссу. Меня успокаивала лишь уверенность, что мне удалось поселить относительный покой в ее душе.

Так, по крайней мере, мне казалось.

Среди ночи я проснулась. Прислушалась, не воют ли собаки: мне показалось, они меня разбудили. Вместо этого я услышала отчаянный детский крик.

Кларисса!

Стремительно я выбежала из спальни, забыв надеть кофту и тапочки. Ее испуганные крики гулко звучали по всему коридору, хотя я сомневалась, что их можно было расслышать в западном крыле или на нижнем этаже. Очевидно, только я их слышала. Я побежала еще быстрее.

— Дж… Джессами? — спросила она, когда я вошла. В комнате было темно, она не могла меня видеть.

— Это я.

— Зажгите лампу, — попросила она жалобно.

Я зажгла лампу и, высоко подняв ее, подошла к кровати. Лицо Клариссы побелело, ее била дрожь, нижняя губка дергалась — ее душили слезы. Но в остальном все было в порядке.

— Что тут происходит? — спросила я. Она не сразу ответила.

— Видела страшный сон. Это было… это было… О Господи! Не могу вспомнить, — она села, опершись о подушки. — Джессами, скажите, что со мной?

— Ничего плохого, — успокоила я ее.

В глубине души я не сомневалась: ее кошмар был связан с мертвой овцой, и вот что получается, когда взрослые пытаются сделать вид, что ничего страшного не произошло. Клариссу нельзя было винить. Она была всего-навсего ребенком, пытающимся справиться со своими страхами как могла. Но мы, взрослые, не имели права оставлять ее без поддержки в этой борьбе. Сделав вид, что поверили в искренность того, что было игрой, мы обрекли ее на большие страдания.

Я злилась на себя, потому что послушалась Тристана, а не поступила так, как мне велело мое понимание происходящего. Клариссе нужно было позволить вспомнить, не во сне в виде страшного видения, а средь белого дня, когда рядом находится кто-то, кому она доверяет.

— Мне кажется, я знаю, что тебя испугало, — сказала я мягко.

— Знаете? — переспросила она. В голосе звучало недоверие, смешанное с облегчением.

Я кивнула.

— Во сне тебе привиделось то, что испугало тебя однажды. Что-то, что ты не можешь припомнить, когда спишь.

— Но почему я не могу вспомнить? У меня хорошая память.

— Я знаю. Однако есть вещи, которые мы предпочитаем забыть. Я не знаю, стоит ли о них напоминать. Когда ты будешь внутренне готова воспринимать спокойно то, чего когда-то боялась, ты сама вспомнишь. Только не подумай, что это болезнь, и не старайся спрятаться от того, что ты видела.

— Там была кровь? — спросила она. — Во сне я видела кровь, много крови, у меня все руки были в крови.

— Да, была, — сказала я тихо. — Но это была не твоя кровь. И не было ничего, что могло причинить тебе вред. И теперь тебе ничего не грозит.

Я посадила ее на колени, обняла и мерно убаюкивала.

Она дрожала.

— Мне страшно, Джессами.

— Иногда, если мы знаем, чего боимся, и заставляем себя убегать от того, что внушает страх, мы перестаем бояться, страх теряет над нами силу.

Она недоверчиво смотрела на меня снизу вверх, лицо было бледнее, чем у лежавшей рядом с ее подушкой Матильды.

— Я не трушу, Джессами, я не трусиха, правда.

— Я же не назвала тебя трусихой. Все люди способны испытывать страх.

— Даже Вы, Джессами?

— Да, даже я.

— Вы тоже стараетесь смотреть опасности в лицо?

— Пытаюсь.

— Это трудно?

— Да, но лучше, чем бояться неизвестно чего.

— Тогда я тоже попробую. Правда, обязательно попробую.

Днем я постучала в кабинет Тристана. Нельзя было скрывать от него мой разговор с Клариссой, чтобы он по неведению не продолжал поддерживать ее желание скрыть свои страхи. Это значило также признать, что я ослушалась его приказа.

Услышав «Войдите», я перешагнула черту порога, остановилась в дверях, пытаясь разгладить руками складки розового платья. Затем прошла в комнату.

— Могли бы Вы уделить мне минутку, лорд Вульфберн? — спросила я, полагая, что теперь неразумно было бы называть его по имени. Он ясно изложил свои намерения, и я не собиралась ему мешать их осуществить.

Он оторвался от бумаг, лежащих в кожаной папке, которые он читал, и, увидев меня, нахмурился.

— Это очень срочно? Я страшно занят.

— Мне нужно поговорить о Клариссе.

— Хорошо. Только постарайтесь короче.

Он закрыл папку и поднялся с кресла. Окна позади него не были завешены, на фоне дневного неяркого света отчетливо выделялся его силуэт, лицо же оставалось в тени. Он встал так намеренно. Мне он предложил сесть, но сам остался стоять.

— Она видела ночью страшный сон, — сказала я. Мне было очень трудно говорить, ведь я практически не видела выражение его лица. — Она была в очень нервном состоянии, пришлось рассказать ей правду.

Он молчал.

Дальше я говорила, опустив глаза.

— Надеюсь, что Вы не злитесь на меня, — сказала я в заключение. — Хотя знаю, что Вы этого не хотели.

Он постучал пальцами по столу, потом заговорил. Но это нервное постукивание убедило меня лучше слов, что он очень зол.

— Нет, я не могу злиться. Вы поступили так, как считали правильным, и, возможно, Вы правы. Конечно, в мои намерения не входило, чтобы ее тревожили кошмары по ночам. Они несут только вред.

— Я тоже так думаю.

— Я надеялся…

— Милорд?

— Через несколько лет она закончит школу. Тогда я не вижу причины, почему бы не отправить ее в Лондон, к тетушке. Она может встретить человека, с которым захочет связать жизнь, тогда ей незачем будет возвращаться в эти места. Нам уже недолго осталось защищать ее от непредвиденных случайностей.

— Добрых шесть лет, милорд. Довольно долго, чтобы держать человека в неведении. Особенно такую мыслящую девочку, как Кларисса.

Он кивнул.

— Я все больше убеждаюсь, что чем скорее ее отослать отсюда, тем лучше.

— Почему бы Вам самому не поехать с ней в Лондон?

— Я не могу оставить Холл.

— Почему? Ваш брат вообще не считал нужным жить здесь.

— Это как раз и заставило меня взвалить заботы о поместье на свои плечи. Теперь, когда дом принадлежит мне, я тем более не откажусь от них.

Я хотела продолжать спор, но тут за окном мелькнуло светлое пятно. Я присмотрелась и увидела Клариссу.

Держа на руках Матильду, она решительным шагом направлялась к развалинам. По упрямой посадке головы и сосредоточенному выражению лица я поняла, что она собирается войти внутрь замка.

— Кларисса! — закричала я, указывая на окно. Лорд Вульфберн обернулся к окну, но я не стала ждать, подобрала юбку и бросилась из кабинета, чтобы перехватить ее, пока она не скрылась внутри. Выбежав во двор, я услышала, что меня догоняет лорд Вульфберн, еще секунда — и он обогнал меня.

Кларисса дошла до сводчатого входа в замок и остановилась. Казалось, она действует в состоянии транса и не управляет собой. Прежде чем она сделала следующий шаг, Тристан схватил ее на руки. Она испуганно вскрикнула и уронила Матильду.

— Не бойся, — сказал он. — Все обошлось.

Его голос вернул ее к реальности, она с удивлением смотрела на отца.

— Разве я не говорил тебе, что сюда опасно ходить? — упрекнул он. — Как ты могла ослушаться моего приказания?

Она сглотнула, словно ком стоял в горле.

— Джессами сказала, что если смело глядеть в лицо нашим страхам, они пройдут, папа. А я всегда боялась замка.

— И правильно боялась, глупышка. Свалится один камень, и этого достаточно, чтобы раскроить тебе череп.

Тут подошла я. Их разговор долетел до меня, и я пришла в ужас от мысли о последствиях моей необдуманной фразы.

— Я не подумала…

— Думаю, что идея исходит от меня, — сказал Тристан, прерывая меня. — Я уже имел случай убедиться, что не следует Вам говорить того, что может рикошетом вернуться, но уже в другом контексте, и о чем я могу пожалеть.

— Простите, милорд.

Он перевел взгляд с меня на Клариссу, которая была счастлива сидеть у него на руках.

— Слава Богу, все обошлось. Пойдемте в Холл.

— Матильда! — закричала она, вырываясь из рук отца. — Я не могу оставить ее здесь.

— Я найду Матильду и принесу. Она упала где-то.

— А мы с тобой пойдем в мой кабинет, — сказал он очень строго. — Я хочу объяснить тебе кое-что.

— Я скоро вернусь, — крикнула я им вслед.

Оглядев место, я вскоре заметила белое платье куклы, видневшееся в густой траве. Ступая осторожно, я подошла и увидела Матильду. Когда я нагнулась за ней, что-то треснуло у меня под ногами. Я испугалась, что раздавила ей руку, но, к счастью, ошиблась. Кукла была в полной сохранности, а на земле я увидела осколки разбитого стекла розового цвета. Подобрала несколько кусков, и тут что-то блеснуло.

Из-под камня торчал кусок металла, его было трудно достать. Наконец, мне это удалось. Я увидела кусок медной резьбы, согнутый и искореженный, но нетрудно было определить, что когда-то он принадлежал настольной лампе.

Глава 16

Я рассмотрела остатки лампы, которые будили во мне смутное воспоминание. Может быть, я видела такую в Холле? Я перебрала все комнаты, известные мне. В прихожей пользовались газовыми светильниками, в служебном крыле я не была. Наверху мне была известна только западная часть дома. Для классной комнаты это была слишком нарядная вещь. К спальне Клариссы она тоже не подходила. Оставались только мои комнаты и…

Меня осенило. Я вспомнила, как Мэри искала однажды лампу с розовым стеклом, которая исчезла со столика в моей гостиной. Ею пользовались, когда там жила мисс Осборн, но когда я приехала, лампы уже не было. Я была уверена, что это та самая лампа.

Если так, то как она очутилась здесь?

Кларисса? Мэри? Миссис Пендавс? Все заходили в мои комнаты. Но если им нужна была лампа, они всегда могли найти другую поближе. Только один ответ казался логичным.

Мисс Осборн.

Я была уверена, что это она принесла лампу сюда. Это открытие все ставило на свои места.

Бедная мисс Осборн! У нее было плохое воображение. Слишком практичная и трезво мыслящая мисс Осборн, не способная растрачивать свои пристрастия на мужчин, она имела другую страсть. Археология — вот что было ее любовью и религией.

И ее непреодолимо влекли развалины. Что должна была испытывать эта фанатично преданная науке женщина, наблюдая ежедневно руины из окна своей спальни и зная, что доступ туда ей запрещен?

Одна мысль влекла за собой другую. Так, значит, она подкармливала собак не для побега, а чтобы иметь доступ к руинам, когда представится удобная возможность. Мэри не верила, что мисс Осборн не боится воя собак, она не любила гувернантку. Но на самом деле так оно и было, и мисс Осборн всегда была только тем, за кого себя выдавала.

— Что же случилось с Вами? — спросила я вслух.

Может быть, она споткнулась и выронила лампу, а затем побоялась вернуться в Холл, чтобы не выдать своего непослушания? Или заблудилась в темноте и не нашла в тумане дороги назад?

Я попыталась представить мисс Осборн, бредущую наугад через болота, и отбросила эту мысль как невозможную. По ее аккуратному строгому платью с искусно перелицованными манжетами, по ее отношениям с Клариссой и Мэри можно было сделать только один вывод — это был осторожный и дисциплинированный человек, умеющий точно рассчитывать свои действия.

Поведение этой женщины исключало случайности.

Что же могло заставить ее выронить лампу? Что-то испугало ее? Я всмотрелась в руины. Какую тайну они хранили? Что-то опасное? Дикий зверь, способный разодрать чемодан и наводящий страх на свирепых собак? Что ожидало ее, если бы она вошла под своды этой старой двери с одной лампой вместо оружия? Даже Уилкинс носил с собой вилы, когда входил внутрь.

Или она вынуждена была пуститься в бегство, забыв о камнях в подгонявшем ее страхе? Почему она не побежала в Холл, а предпочла исчезнуть бесследно? Или она вообще не уехала, а лежит где-нибудь бездыханная?

Может быть, на нее напали и убили, как ту овцу?

Я еще раз осмотрела место. Прошло уже несколько месяцев, мне самой было неясно, что я ожидала найти.

Дождь давно уже смыл бы следы крови, если бы таковые были. Ветер унес бы клочья одежды.

Но что могло унести тело взрослой крупной женщины?

Осмотрев каждый дюйм земли у входа в замок, я не нашла ничего, что давало бы разгадку тайны исчезновения мисс Осборн. Все же я решила посвятить Тристана в находку. Что бы он ни думал, теперь ему придется навести о ней справки.

Я подозревала, что мое сообщение не доставит ему удовольствия.

С куклой в одной руке и осколками стекла в другой я направилась к его кабинету. Кларисса как раз выходила — кудряшки нависали на лоб, в глазах еще не высохли слезы. Я спрятала руку с осколками за спину.

— Вы нашли Матильду! — воскликнула она, забыв о слезах и радостно сжимая куклу в объятиях.

— Смотри, с ней ничего не случилось, она цела и невредима, только платье немного запачкалось о траву.

Кларисса поругала Матильду и захлопотала над ней, как птичка над птенцом, который попробовал выбраться из гнезда раньше, чем его крылышки окрепнут.

— Пойду поищу для нее другое платье.

Она наклонилась и прошептала: «Папа велел идти наверх и не уходить оттуда, а еще не выходить из дома без старших. Я никогда раньше не видела его таким расстроенным, хотя он и не кричал на меня», — добавила она, не желая быть несправедливой.

— Это я виновата. Но когда я говорила, что не следует поддаваться страху, я не думала, что ты сознательно подвергнешь себя опасности.

— Я должна была пойти туда, иначе я никогда бы не узнала…

— Вот Вы где, — дверь кабинета распахнулась, Тристан вышел в коридор, все еще сердитый, но, увидев меня, он успокоился. — Я хотел идти искать Вас.

— В этом нет необходимости, милорд.

Не обратив внимания на мой ответ, он повернулся к дочери.

— Разве я не приказал тебе идти в свою комнату, Кларисса?

— Да, папа.

— Тогда не болтай с мисс Лейн.

— Да, папа.

Она обратилась ко мне:

— Джессами, пожалуйста, приходите скорее. Вы придете к нам? Матильда очень не любит, когда ее наказывают.

— Приду, как только освобожусь.

Она с благодарностью посмотрела на меня и побежала наверх.

Тристан откашлялся.

— А теперь, мисс Лейн, с Вашего разрешения, мне хотелось бы, чтобы мы поняли друг друга. Такое не должно повториться.

— Разумеется, милорд.

Он отступил, приглашая меня зайти в кабинет и давая мне возможность пройти вперед. Лицо его сохраняло официальное выражение, не допускавшее никаких личных контактов. Ему и не нужно было беспокоиться, я не намеревалась досаждать ему, к тому же были более срочные дела, требовавшие обсуждения.

В кабинете было тепло и уютно. Казалось странным, что каких-нибудь полчаса назад мы спокойно беседовали в этой комнате. За это время столько произошло, что казалось, все другое случилось очень давно, в прошлой эре.

Как может внезапно измениться наше мироощущение! И из-за чего? Нескольких осколков битого стекла.

Тристан подождал, пока я сяду. Сам прислонился к краю стола. Я видела, что он очень напряжен, на меня он смотрел сверху вниз, замкнутый и суровый.

Не дав мне заговорить первой, он произнес:

— Я постарался внушить Клариссе, чтобы она ни в коем случае не ходила к развалинам одна.

Мне было трудно смотреть на него и одновременно не выдать себя.

— Знаю, что Вы расстроены, но она только хотела избавиться от страха, который преследует ее уже много лет.

— Есть вполне обоснованные страхи. С ними нужно считаться.

— Здесь я могу с Вами согласиться, хотя и не считаю, что Ваши секреты делают ее здоровее. Посмотрите, что я нашла у входа.

Дрожащими руками я развернула перед ним осколки розового стекла.

— Что это?

— Когда-то это была лампа. Она стояла на столике в моей гостиной, хотя в то время я этой гостиной еще не пользовалась.

— Кто же ею пользовался? Что за привычка изъясняться загадками?

Он выразил нетерпение, которое я объяснила страхом услышать то, что ему не хотелось слышать. Я укоризненно взглянула на него.

— Извините, так получилось. Эта лампа исчезла еще до моего приезда. Думаю, последней, кто держал ее в руках, была мисс Осборн.

— Вы хотите сказать, что она разбила ее? — он отошел от стола и повернулся ко мне спиной, словно давал понять, что это его не интересует. — К чему Вы мне об этом докладываете? Одной лампой меньше, одной больше — какая разница? Меня не разорит такая потеря.

— Я обнаружила осколки, когда искала Матильду. Вам не кажется любопытным, как могла очутиться там лампа со стола гостиной мисс Осборн?

Он повернулся снова лицом ко мне, его трясло от гнева.

— К черту эту женщину! Она не могла туда ходить, я ей запретил.

— А я уверена, что она там побывала. Ее отец был археологом, она ему помогала в работе. Ей было очень интересно покопаться в развалинах старого замка. Тайно от Вас, конечно.

Если у него в начале нашего разговора было намерение держаться подальше от меня, то теперь он о нем забыл и в два прыжка оказался у моего кресла. Я протянула ему один осколок; забирая его, он коснулся моей ладони, но не заметил. Отрешенно он вертел стекло перед глазами и рассматривал его на свет. Но не нашел иного объяснения его происхождению.

— Вам не кажется, что Вы можете ошибаться?

— Это единственное объяснение. Она подкармливала собак, чтобы однажды получить свободный доступ к замку.

— Итак, Вы нашли решение загадки исчезновения этой дамы, не так ли? — сказал он, печально усмехнувшись. — Еще какие-нибудь наблюдения?

— Мне кажется, что нужно пересмотреть версию о ее добровольном уходе из Холла.

Он поднял бровь.

— Каково Ваше объяснение?

— Она натолкнулась на что-то, что ее вынудило к этому.

— Не думаю.

— Что, если… предположим, ее постигла та же судьба, что и ту бедную овцу.

— Это исключено.

— Как Вы можете ручаться? Нужно провести расследование.

Он вздрогнул и превратился на глазах из человека в мраморное изваяние. Только в глазах еще не исчезли признаки жизни. Он напоминал загнанного в угол зверя, готового к решительному прыжку в борьбе за жизнь.

— Вы хотите, чтобы сюда явились местные блюстители порядка и начали шарить по всему имению? Этого я не допущу.

— Но Вы не можете делать вид, что ничего не произошло, — продолжала урезонивать его я. — Нужно найти ее, живую или мертвую.

— Убежден, что она жива и невредима, — сказал он таким усталым голосом, что я поняла — он не очень огорчится, если окажется не прав. — Но я найму человека и наведу справки, если Вас это успокоит. В обмен Вы должны пообещать, что не будете обсуждать эту тему ни с кем, ни с одним человеком.

— Но…

— Ваше слово, Джессами. Доверьте мне заниматься этим делом.

— А если мисс Осборн не удастся обнаружить?

— Поживем — увидим. Что говорить раньше времени?

Я почувствовала комок в горле. Что с ним происходит? Я была уверена: если бы не моя настойчивость, он бы выбросил историю с мисс Осборн из головы и никогда бы не вернулся к ней. Что это за человек, что ему безразлична судьба тех, кто работает на него? Я не находила ему оправдания, как и не поверила его утверждению, что ничего плохого с мисс Осборн не могло случиться.

Слишком агрессивно он вел себя. Или он предпочитал обманывать самого себя, убеждая в том, чему хотел верить, и старался не верить тому, в чем в глубине души был уверен?

— Как долго?

— Что?

— Сколько понадобится времени на наведение справок?

— Дайте мне месяц. Если за это время не удастся найти ее среди живых, тогда делайте то, что считаете нужным.

Я согласилась. Вряд ли мне удалось бы вытянуть из него больше.

— А до тех пор забудем об этом и будем жить как раньше, да? — спросил он.

Как раньше? Что он имел в виду — должны ли мы были оставаться друзьями, как когда-то, или чужими людьми, какими мы стали в последнее время? Я вопросительно посмотрела на него, но он тут же отвел глаза и стал внимательно изучать на пальце золотой перстень с волчьей головой.

Я почувствовала себя очень несчастной.

— Как скажете.

— Еще один момент.

Я приготовилась слушать.

— Присматривайте за Клариссой. Я не уверен, что она не сделает еще попытку пробраться в замок. Она поверила, что сможет избавиться от страха, если рискнет рассмотреть поближе то, что пугает ее. Такие убеждения не умирают сразу.

— Я побеседую с ней. Никогда бы не простила себе, если бы с ней что-нибудь случилось.

— Тогда Ваше пребывание в доме будет меня беспокоить меньше.

— Тристан…

— Пожалуйста, уходите, мисс Лейн. Если Вы хотите, чтобы я выполнил обещание, мне нужно написать письмо. А Вас ждет Кларисса.

Я встала и направилась к двери. Прежде чем выйти, задержалась и спросила:

— Что Вы скрываете в замке, Тристан…

— Разве я когда-нибудь говорил, что что-то скрываю там?

— Это очевидно.

— Предоставьте мои секреты мне, мисс Лейн. Вам они не доставят удовольствия.

— Вы считаете, что оставаться в неведении и мучиться догадками лучше, чем знать наверняка?

— У Вас нет другого выхода.

С ним невозможно было говорить. Только ненормальный мог пытаться переубедить его. Я взялась за ручку двери.

— Могу я доверять Вам, Джессами? — прошептал он.

— У Вас нет другого выхода, милорд.

Клариссу я застала в учебной комнате. Она подвинула стул к окну и пристально разглядывала замок. Я нарочно громко хлопнула дверью. Она вскочила.

— Мы обе впали в немилость, — объявила я весело. Она расстроилась.

— Я не хотела подводить Вас, Джессами.

— Ты не должна себя винить. Мне самой не следовало говорить то, что могло толкнуть тебя на неосторожный поступок. Твой отец совершенно прав, что недоволен нами.

Мне удалось убедить ее в искренности своих слов, хотя я была убеждена, что ничего плохого не сделала. Однако было необходимо заставить ее соблюдать осторожность. Кто знает, что могло случиться, если бы она вошла в замок?

Взяв Клариссу за руку, я подвела ее к дивану. Мы устроились поудобнее, и я сказала, придав своему лицу и голосу максимум значительности:

— Что бы я ни говорила, я никогда не имела намерения или желания подвергать тебя опасности. Я хочу, чтобы ты дала мне обещание никогда больше не ходить туда одна.

— Я уже дала слово папа.

— И мне дай такое же обещание.

— Если это необходимо…

Она взглянула на Матильду, тяжело вздохнула и пробормотала слова, которые я хотела услышать. Но говорила она, не поднимая глаз. Кукла смотрела на меня с ее колен всепонимающим взглядом. Я подумала, можно ли полагаться на такое обещание, какое она выдавливает из себя.

— Запомни, Кларисса, — сказала я мягко. — Папа заботится только о твоей безопасности. Когда я говорила с тобой, я только хотела, чтобы ты не хранила в себе то, что тебя огорчает или расстраивает. Если держать в себе грустные мысли и не делиться ни с кем, то они могут принести большой вред здоровью. Но самой подвергать себя риску еще менее разумно.

— Вы слушаетесь папа, — сказала она укоризненно.

— Конечно, ведь я обязана его слушаться. Он твой отец.

— Когда Вы приехали, то были менее послушной, — в голосе ее был упрек, который подсказал: она считает, что я ее предала.

Но чем? Тем, что хотела ее безопасности?

— Твой отец любит тебя, Кларисса. Он делает только то, что нужно для твоей же пользы.

Она вновь вздохнула.

— Папа лучший отец в мире. Но мне кажется, он слишком любит меня. Он хочет, чтобы мне было хорошо, чтобы я была счастлива, как мисс Пенгли, когда она была ребенком, или как кузина Анабел. Но они ведь не жили в Вульфбернхолле, и у них были не такие отцы. Он притворяется, что все у нас хорошо, но иногда что-то происходит, и тогда уже невозможно притворяться. Поэтому я делаю вид, что ничего не помню, чтобы не расстраивать его.

— Так ты только делаешь вид, что ничего не помнишь?

Она покачала головой.

— Раньше так было, что я не могла забыть и притворялась. Я очень старалась забыть, но не могла. А когда я начала притворяться, он мне поверил. А потом… потом…

Она конвульсивно глотнула воздуха. Я не решилась настаивать.

— Если тебе неприятно об этом говорить, можешь не продолжать, Кларисса, — сказала я мягко.

Она благодарно согласилась.

— Папа думает, что он меня защищает. На самом деле его самого нужно защищать, Джессами. Я стараюсь, потому что люблю его, как бы он ни поступал. Поэтому с каждым разом мне легче забывать о неприятном, особенно днем. Но ночью я вижу страшные сны, я их боюсь, сама не знаю, почему. Я знаю, что нельзя выходить ночью из дома, нельзя смотреть в туман или слушать, как лают собаки, потому что это напоминает о том, что я все время стараюсь забыть. Я слушаюсь, но все равно боюсь по ночам.

Слова лились сплошным потоком, как вода из источника в половодье. Они многое проясняли в ее поведении. Меня даже беспокоила та страстная самозабвенность, которая заставляла ее во всем угождать Тристану. Я попробовала обернуть эти чувства ей на пользу.

— Если тебе так важно не огорчать папа, ты должна слушаться и никогда не подходить к развалинам.

— Но он ошибается, Джессами, и убедил Вас, чтобы Вы делали иначе. Я с самого начала позволила ему все скрывать от меня. Теперь он считает это своим долгом. Вы бы так не поступили, Вы бы заставили его понять, что не боитесь.

— Кларисса, тебе это принесет только вред.

— Я хочу, чтобы он знал: я буду любить его несмотря ни на что.

— Но он и так это знает. Тебе не нужно специально доказывать.

Она упрямо затрясла головой:

— Он должен знать, что я по-настоящему храбрая. Я могу быть храброй, Джессами. Мне все равно, что будет со мной. Правда, Джессами.

— Но твоему отцу не все равно. Совсем не все равно.

— Но, может быть, ничего не случится, — она вопросительно посмотрела на меня. — Может, я смогу, как Уилкинс, спокойно приходить и уходить, когда захочу?

— Уилкинс взрослый человек, он ходит туда по обязанности и умеет соблюдать осторожность. И я не понимаю, что, по твоему мнению, может еще случиться с ним, разве что кусок стены обвалится и поранит его.

«Или, — добавила я про себя, — он натолкнется на кого-то, кто убивает овец на болоте».

Кларисса часто заморгала, отгоняя мрачные мысли.

— Дети часто похожи на своих родителей, правда, Джессама? Иногда, когда я смотрю в зеркало на свое лицо, мне кажется, что я вижу лицо папа. Раз я люблю его, мне должно быть приятно быть на него похожей, правда? И я знаю, что люблю его. Но почему-то мне это сходство неприятно, оно меня беспокоит.

— Но твой папа очень красивый мужчина, так что ты зря беспокоишься.

— Все равно меня это пугает.

Она замолчала, потом начала говорить о разных мелочах: что нужно сшить Матильде новое платье, раз ее лучшее муслиновое испорчено, что Рождество приближается очень медленно, где проведет зиму мисс Осборн. На последнее замечание мне пришлось предложить помолиться за то, чтобы мисс Осборн было хорошо и чтобы она весело провела Рождество.

— Как скажете, — заметила Кларисса, — хотя она не подумала ни обо мне, ни о папа, когда оставила нас.

— Но мы не знаем, почему она это сделала, и не должны осуждать ее, — сказала я назидательно, чтобы переменить тему.

В целом разговор не успокоил и не убедил меня, что Кларисса сдержит слово. Я решила поделиться с Тристаном своими опасениями. После ужина я попросила миссис Пендавс побыть часок с Клариссой. Она не возражала, добрая душа.

Захватив книгу Дарвина, которую я прочла несколькими днями ранее и еще не успела вернуть Тристану, я направилась в кабинет. Книгу он хранил не в библиотеке, а на своем письменном столе, что давало мне лишний повод для визита, а также надежду на то, что он захочет выслушать мое мнение.

Дверь кабинета была открыта. Тристан заметил, как я вошла, и недовольно поморщился.

— Нельзя ли отложить разговор на более позднее время? — спросил он. Борьба противоположных чувств отразилась на его лице.

— Думаю, чем раньше мы поговорим, тем лучше, милорд.

Неохотно он сделал знак, чтобы я вошла. Кастор и Поллукс, подняв морды, наблюдали за мной, но не издавали рычания. Даже когда я взяла стул, стоявший около камина, и передвинула его ближе к столу. С той ночи, когда я вышла из дома и приказала им вести себя смирно, они стали относиться ко мне как к авторитетному лицу, наделенному властью. У меня даже появилось искушение подойти и погладить их, чтобы убедиться в своих догадках. Но холодный взгляд Тристана сковал меня, и я не осмелилась. Что-то подсказывало мне, что ему не нравится, что я уже не боюсь его свирепых псов.

— Не присядете ли ближе к огню, милорд? — спросила я.

Он отрицательно покачал головой:

— Нет необходимости. Надеюсь, мы долго не задержимся.

Это прозвучало скорее как распоряжение. Я кивнула, хотя в душе надеялась поговорить подольше. Эти предательские чувства не вызвали чувства вины, ибо то, о чем я хотела поговорить, было в его интересах, равно как и в моих.

Я быстро передала свои опасения относительно перспективы, что Кларисса может нарушить данное ею обещание, умолчав о другой части разговора, в которой я не совсем разобралась. Да и не хотела беспокоить его больше, чем считала необходимым.

Во время отчета я внимательно следила за его лицом. В нем было выражение отрешенности, взгляд выдавал гордое одиночество и давал мне понять, что он навсегда отказался от мысли жениться на мне. Но когда он думал, что я не смотрю на него, он не отрывал от меня глаз, и это вселяло надежду.

Он отмечал каждое мое движение, я видела, что от него не ускользает ни одна мелочь, а взгляд, когда останавливался на моем лице, был мягок и нежен. И нас тянуло друг к другу. Я готова была вскочить со стула и броситься в его объятия. Только опасение, что он оттолкнет меня, удерживало меня на месте.

Когда я закончила говорить, он сухо поблагодарил.

— Впредь буду забирать с собой на ночь ключи от входной двери. Уилкинс и миссис Пендавс располагают своими ключами. Теперь же дела вынуждают меня пожелать Вам спокойной ночи.

Невозможно было узнать в нем человека, который целовал меня, держал в объятиях, уверял, что я ему необходима.

— Еще минуточку, милорд, — попросила я.

— Что еще, мисс Лейн? — спросил он прерывающимся голосом.

— Мы одни, Тристан. Вы можете называть меня Джессами.

— Проклятье! — он стукнул кулаком по столу. — Забудьте это. Я понял, что других отношений, кроме деловых, жизнь не может нам предоставить.

— Как Вы можете…

— Ради Бога, Джессами! Это не моя прихоть. Всем сердцем я хотел бы другого. Если бы у меня была хоть малейшая надежда, что, связав с Вами жизнь, я не причиню Вам горя, я не отпустил бы Вас от себя.

— Вы можете ошибаться.

— Я не ошибаюсь, к сожалению. Если это все, то прошу Вас уйти.

Он наклонился к письмам, лежавшим на столе, и сделал вид, что что-то ищет в пачке.

— Не могу уйти просто так, — не сдавалась я. — Сначала я должна заявить, что это несправедливо.

— Кто поступил с Вами несправедливо?

— Вы, милорд. Точнее, Тристан Вульфберн. Он поежился, услышав свое имя.

— Именно Вы обошлись со мной жестоко.

— Сейчас не время для…

— Именно сейчас время.

— Извините, но меня ждут дела.

— Никогда не прощу Вас! — воскликнула я, подойдя ближе к нему. — Вы убедили меня согласиться на иную жизнь, чем та, к которой я привыкла и которая меня устраивала. Разбередили мою душу, а теперь отказываетесь от меня по неизвестной причине. Неплохо было бы посоветоваться со мной или хотя бы посвятить в Ваши соображения.

— Вы не можете знать, что для Вас хорошо, а что плохо, — огрызнулся он.

— И Вы надеетесь выбросить меня из Вашей жизни просто кивком головы или жестом руки? Как лакея, который чистит Ваши ботинки на ночь? Ваше поведение не выдерживает критики.

Он вскочил с места, точно его ударили.

— Думаете, я этого хочу?

— Нет. Если бы я так думала, я бы не стала Вам навязываться. Ваше равнодушие я приняла бы с гордо поднятой головой. Это мне было бы легче, чем знать, что я Вам нужна, и видеть, как Вы отталкиваете меня во имя ложного чувства добропорядочности или чего-то в этом роде.

— Уверяю Вас, что причина не в этом.

Глаза его ввалились, в них застыло страдание. Нестерпимо хотелось его утешить. Но инстинктивно я чувствовала, что не должна этого делать, он не примет моих утешений.

— Скажите, что привело Вас к такому решению? — сказала я. — Возможно Ваши доводы помогут мне пережить безрадостные дни, на которые Вы меня обрекаете. Без Вашей любви моя жизнь будет пуста и бесцельна, потому что я знаю: больше я никого не смогу полюбить.

Он отвел глаза.

— Вам не дано предугадать.

— Дано.

Ногти врезались мне в ладони, было нестерпимо больно, но это помогало не разрыдаться.

— За последние дни я узнала себя лучше и поняла, что не отношусь к тому типу женщин, которые могут отдать свое сердце дважды на протяжении жизни.

— Не говорите так. Вы молоды и красивы. Вы встретите другого человека, который оценит Вашу красоту и захочет связать с Вами судьбу.

— Возможно, кто знает. Но это не значит, что я смогу ответить на его чувство. В лучшем случае ему придется довольствоваться обломками моего сердца. Такой участи я не пожелала бы и собаке, не говоря уж о джентльмене, который предложит мне свою любовь.

— Господь с Вами, Джессами! — он упал в кресло, уронив голову на руки. Поняв, что заронила сомнение в его сердце, я положила руку на его плечо. Он напрягся и покосился на мои пальцы, словно это были ядовитые змеи. Затаив дыхание, я ждала. Он застонал и прикрыл ладонью мою руку. Наши пальцы сплелись. В тот момент он снова был мой.

— Я знал, что пожалею о том дне, когда согласился оставить Вас в своем доме, — сказал он торжественно. — Но не знал, что сожаление будет столь глубоким. Так Вы намерены и в этом не считаться с моими желаниями, как не считаетесь во всех других вопросах?

— Совсем не во всех.

— Во всех более или менее важных.

«Кроме запрещения входить в развалины», — сказала я себе. Это непослушание было еще впереди.

Словно прочитав мои мысли, он откинулся в кресле и пристально уставился на какое-то пятно на стене, смотря сквозь меня. Снова он ускользал от меня. На лице отразилась внутренняя борьба. Кабинет снова погрузился во мрак.

— Вам это не принесет счастья, Джессами. Я убежден.

— Но я имею право решать, хочу ли я рискнуть, или нет.

— Мне будет тяжело видеть, что Вы страдаете из-за привязанности ко мне.

— Привязанности? Я бы не употребила такое слабое определение.

— Тогда симпатия.

— И не это.

— Называйте, как хотите, но знайте, как бы Вы ни осуждали меня за отношение к Вам, это лучше, чем то, что Вам предстоит со мной.

— Разве я не имею права сама решать свою судьбу?

— Вы не знаете, что Вас ждет.

— Меня это не пугает, пока Вы рядом. Он покачал головой.

— Дайте мне время подумать, Джессами. Я не могу дать ответ сразу.

— Тогда я оставлю Вас.

— Но только на время.

У двери я вдруг вспомнила про книгу.

— Простите, милорд, я забыла вернуть книгу.

Он подошел и взял томик. Мы уже давно не беседовали об эволюции. За это время я успела взять из библиотеки много других книг. Он взглянул на обложку и засмеялся. Грубым пьяным смехом, но я видела, что он абсолютно трезв. Этот смех вонзался в меня, как острое стекло, разрезая тонкую ниточку нашей связи. Затем он отшвырнул книгу, она стукнулась о стену и упала на пол.

— Моя дорогая бедняжка Джессами, — сказал он. — Вы хотите, чтобы я решил в Вашу пользу, и тут же преподносите мне главный аргумент, который заставляет меня Вам отказать.

Глава 17

В ту ночь собаки снова выли, но я не проснулась. Последние слова Тристана и его взгляд не оставили сомнений, что битву за его любовь я проиграла, но почему — оставалось загадкой. Ночью я не могла уснуть и была даже рада, когда услышала лай собак.

Тут же я упрекнула себя за эгоизм. Кларисса боялась этих ночных происшествий сильнее и глубже, чем можно было предполагать, и в тот момент, когда я приветствовала его, она, наверное, испытывала одиночество и отчаяние.

Я встала, натянула кофту и тапочки и зажгла лампу. Небольшое пламя слабо осветило комнату, и тени заплясали по стенам. Выйдя в коридор, я услышала шум в галерее.

«Лорд Вульфберн!» — позвала я, но ответа не было.

Я остановилась и ждала. Ошибки быть не могло — звуки, доносившиеся из галереи, были отчетливо слышны. Свет лампы не доходил туда, увидеть, что там происходит, было невозможно. Оставалось лишь сделать заключение, что кто-то прячется в галерее, затаившись в темноте, или что кто-то переходил из одной части здания в другую и уже ушел.

Но заниматься расследованиями времени не было.

Я тихо постучалась в дверь спальни Клариссы, зная, что она ждет меня, но не желая пугать ее внезапным появлением. При моем прикосновении дверь распахнулась — она не была плотно закрыта. Меня охватило беспокойство.

Войдя, я сказала: «Это я — Джессами. Все в порядке?»

Ответа не было.

Я подошла к постели, осветив ее лампой. Она была пуста. В комнате никого не было, Кларисса исчезла.

Но куда она могла пойти? К развалинам?

Уж не ее ли шаги я слышала в галерее? Если так, то она не могла далеко уйти. Я бросилась по коридору к лестнице, моля Бога, чтобы Тристан не забыл вынуть ключ из входной двери. Но там ее тоже не было. Я сбежала вниз по лестнице, стуча шлепанцами, но собаки лаяли так громко, что шум, производимый мной, не был слышен.

Овчарки находились у самого крыльца, как в ту ночь, когда я выходила на поиски Тристана. И точно так же, как тогда, я оказалась у двери раньше него. Двойные двери были закрыты, но это еще не доказывало, что Кларисса не выходила из Холла. Я повернула ручку — дверь была заперта, ключа не было. Значит, Тристан помнил свое обещание и унес ключи с собой.

«Кларисса!» — позвала я снова, не надеясь, что она отзовется. Так и произошло.

Мне стало ясно: она что-то замыслила и не хочет, чтобы ей мешали. Она скрывается от меня, так как считает, что я заодно с ее отцом. Теперь она прячется где-то, не желая, чтобы я ее видела. Если она вышла из дома, то где же ее теперь искать? В ее намерениях я не сомневалась — она решила своими глазами увидеть то, что ее пугало. Куда это решение направило ее?

Внезапно я поняла — в служебный холл.

Я там никогда не была и не знала точно, где его искать, но мне было известно, что он находился рядом с кухней. Если бы появился Уилкинс, он бы помог мне найти, но его не было. Я сама пошла на поиски, нельзя было терять времени.

Бродить по притихшему дому было жутковато: тени двигались по стенам вслед за мной, пахло плесенью. На втором этаже и в комнатах, которые были расположены ближе к двери, запаха не чувствовалось, но чем дальше я продвигалась, тем он становился сильнее, видимо потому, что крыло, где жили слуги, не так тщательно убиралось, и запах, казалось, уже насквозь пропитал стены.

Я испытывала странное ощущение. Вокруг все было незнакомым и недружелюбным. Меня стало одолевать тревожное чувство, хотя я понимала, что никто не собирается причинить мне вреда. Если бы была хоть малейшая опасность, Мэри предупредила бы меня, но она боялась только ночного тумана. И того, что в тумане можно было увидеть.

Вскоре я оказалась в кухне — просторном помещении с высокими потолками. Здесь запах плесени не чувствовался, его вытеснили ароматы душистых трав и специй, пропитавших стены и потолки за многие десятки лет существования Вульфбернхолла. Лай собак звучал здесь еще громче.

Я огляделась. Из кухни вели две двери. Сквозь одну из них виднелась слабая полоска света. Я поспешила туда. Я тихо вошла и оказалась в холле для прислуги. Там было несколько диванов, мягких стульев и кресел. На массивном обеденном столе, занимавшем почти всю середину комнаты, горела лампа. Я сразу обратила внимание на окно — занавесы не были задернуты. У окна на цыпочках стояла Кларисса, прижав нос к стеклу и вглядываясь в туман. Из-под ночной рубашки торчали босые пятки. Дверь была напротив окна, и в стекле видно было, что я вошла, но она не обернулась.

— Кларисса, что ты здесь делаешь? — сказала я тихо, чтобы не напугать ее. — Ты ведь знаешь, что папа будет недоволен.

Она едва заметно кивнула.

— Ты, наверное, замерзла? Огонь в камине давно погас.

— Джессами, я не могу уйти отсюда, — в ее голосе была отчаянная мольба, — пожалуйста, не заставляйте меня.

Звуки, издаваемые лаявшими собаками, были слышны все громче. Я заметила одеяло на одном из кресел.

— Кларисса, подойди, я наброшу на тебя плед, — я хотела, чтобы она отошла, не заметив тревоги в моем голосе.

Она разочарованно повернулась.

— Пожалуйста, Джессами, я обещала не ходить к развалинам, но не давала обещаний, что не буду смотреть ночью в окно. Но если папа проснется, он пошлет меня наверх и не позволит выходить из комнаты.

— Разумеется. Тебе и не следовало выходить из спальни.

Лай и завывания становились громче. Эхо проникало в холл и гулко отдавалось в пустой комнате. Я держала одеяло, ожидая, когда она подойдет.

— Ну, пожалуйста, Джессами!

Кларисса вздохнула. Но она всегда была послушным ребенком, и на этот раз, хоть и неохотно, отошла от окна и разрешила мне закутать ее плечи пледом. Я почувствовала, как ее бьет дрожь.

— Видишь, до чего ты довела себя, — упрекнула я ее, словно она вышла в дождь без пальто. — Хорошо, если не простудишься. Право же, Кларисса, тебе уже девять лет, пора вести себя разумно.

Мне пришлось почти кричать, чтобы перекричать собак. Если бы не туман, сквозь который не проникал ни свет луны, ни звезд, их можно было бы увидеть из окна. Внезапно лай прекратился.

Господи, благослови Уилкинса!

— Давай-ка пойдем наверх, я тебя уложу, — сказала я Клариссе. — Если папа зайдет в спальню и увидит, что тебя нет, он будет в ярости.

Я оттянула ее от окна, она не сопротивлялась. Теперь, когда ее план не реализовался, она начала осознавать окружающее, и ее лихорадило все сильнее. Стуча зубами, она прижималась ко мне, чтобы согреться.

В переходе горел свет, которого раньше не было. Войдя, мы обнаружили там миссис Пендавс.

— О мое сокровище! — бросилась она к Клариссе. — Я чувствовала, что что-то не так. Что ты здесь делаешь в такой поздний час?

— Сейчас не время для объяснений, миссис Пендавс, — ответила я. — Кларисса босиком, она очень замерзла.

— Боже, дитя мое! Как это ты вышла босиком? Пойдем в мою комнату, у меня горит камин, ты согреешься.

Она взяла Клариссу за плечи и увела к себе. Я хотела последовать за ними, но передумала. В холле осталась зажженная лампа, штора была не задернута. Мне не хотелось, чтобы в доме начались пересуды. Судя по Мэри, все слуги и без того были не в восторге от Вульфбернхолла.

Я сказала миссис Пендавс, что скоро приду, и поспешила в холл для прислуги. Там было тихо. Хорошо, что все так кончилось, могло быть хуже. Мысленно благодаря Бога, я подошла к окну, чтобы задернуть занавес. Как раз на уровне окна я заметила небольшой просвет в тумане. Вгляделась. Свет от лампы падал на стекло и освещал туман слабой полосой. Что-то серое мелькнуло в темной мгле.

Я наблюдала, не в силах пошевелиться. Это что-то начала приобретать очертания. Появилась голова и плечи, и я поняла — кто бы там ни стоял, он находится совсем близко от окна.

Вдруг я увидела лицо мужчины, прижатое к стеклу с наружной стороны окна, лицо, напоминавшее скорее зверя. Спутанные черные волосы закрывали лоб, он смотрел прямо на меня, пожирая глазами.

У меня перехватило дыхание, я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Что это или кто это? В этом нечеловеческом лице было что-то знакомое. Я узнала этот взгляд изголодавшегося хищника. Только недавно в его глазах я видела…

Я задрожала.

«Лорд Вульфберн!» — вырвалось у меня.

В глазах мелькнуло что-то, я поняла, что он меня слышал.

И узнал свое имя.

Тут же видение исчезло.

Туман заволок то место, где минуту назад стояло чудовище, замел его след. Только все еще державший меня в тисках страх свидетельствовал, что видение было реальностью. В целом все длилось считанные мгновения, хотя казалось, что прошло много времени.

Я отошла от окна и упала в стоявшее рядом кресло, ноги подкашивались от страха. Кого я видела? Тристана? Нет, это было просто немыслимо. Не мог человек претерпевать такие чудовищные превращения.

Мысль о превращениях напомнила о другом. Не это ли имела в виду Кларисса, когда говорила, что некоторые места могут сильно менять людей? Меня охватила дрожь. Что еще она могла иметь в виду? Внезапно ее страхи обрели смысл. Она видела это же самое лицо и узнала черты отца так же, как узнала я их позднее. Именно это существо она пыталась изобразить на рисунке. Мне казалось, что она рисовала женщину, но это был мужчина. Она говорила и думала не о матери, а об отце. Когда лаяли собаки, она боялась за него, боялась, что они могут причинить ему вред.

А я?

Что я сказала ему вечером? Что я сама хочу решать собственную судьбу, что меня не волнует, кто он есть на самом деле. А теперь, когда я узнала правду, я немею от ужаса и не могу держаться на ногах. Видя мое отвращение и страх, он убежал.

Я вскочила с кресла. Ноги дрожали, руки стали влажными от страха, но я убеждала себя, что он меня любит и не сделает ничего дурного. Даже Кларисса пришла к тому же убеждению. Я знала, что она права.

«Я должна выйти и найти его», — сказала я себе.

Сначала нужно было решить, как открыть дверь. У миссис Пендавс были ключи, она не сможет мне отказать. Я пробралась к ее двери и постучала.

Она тут же открыла. Кларисса, укутанная, сидела в кресле у камина. Она засыпала. Сверху она была укрыта еще одним одеялом, на ногах теплые тапочки. Мне стало легче от сознания, что она под надежным присмотром и в данный момент во мне не нуждается.

— Я пришла только попросить Вас еще немного побыть с Клариссой, и мне нужны ключи от кухонной двери.

— Зачем они Вам?

— Пожалуйста, не спрашивайте, — попросила я. — Мне нужно сделать одну вещь.

— Там есть ключ, его не забирают на ночь, — она нахмурилась. — На дворе холодно, Вы простудитесь — Вы почти раздеты.

— За меня не бойтесь. Но лорд Вульфберн забрал ключи. Дайте мне Ваши, пожалуйста.

— Зачем он это сделал? Раньше он их не забирал. Ее удивление и любопытство все возрастали, а мне нельзя было терять драгоценные минуты, если я хотела застать Тристана возле дома.

Миссис Пендавс заметила, как я нервничаю. Она укоризненно покачала головой, но не собиралась мне мешать. Удалившись на минуту, она вернулась к ключом и теплой шерстяной шалью.

— Накиньте эту шаль, Вам будет теплее.

Я послушалась, поблагодарила добрую женщину и взяла ключ. В следующую минуту я уже бежала со всех ног по коридору, зажав лампу в одной руке и ключ в другой.

Старый замок поддался не сразу, но наконец я вырвалась в темную сырую ноябрьскую ночь. Даже под шалью я чувствовала, как холод пронизывает меня до костей, а домашние туфли разбухают от влаги.

Не обращая внимания на озноб, я набрала в легкие воздух и закричала что было силы: «Лорд Вульфберн!»

Мой зов отозвался эхом над головой. Собаки, вопреки ожиданиям, не залаяли. Я приняла это за признак того, что мой запах и звук голоса уже не воспринимался ими как знак угрозы благополучию Холла. Или, как утверждала Кларисса, собаки по натуре были добродушными созданиями и не способными причинить вред никому, кроме самого лорда Вульфберна. И то лишь в тех случаях, когда он менялся до неузнаваемости, так, что даже его верные псы не могли признать в нем своего хозяина.

Развалин не было видно за густым туманом, который кружил и извивался перед моим взором. Это был один из самых худших туманов — он стелился по земле как живое существо, бдительно укрывавшее ее от постороннего вторжения и тех ее обитателей, которые не выносили дневного света. Его причудливые очертания как бы предостерегали тех, кто осмелится ступить на его территорию.

Туман разделял меня и Тристана, который, видимо, удалился в развалины, где у него было тайное логово. Нужно было решиться и идти в западном направлении, я уверяла себя, что не могу заблудиться, там находился замок, там я найду Тристана. Если же собьюсь с нужного направления, то приду к изгороди сада.

Я стала осторожно продвигаться в избранном направлении. Отойдя на значительное расстояние от дома, снова громко позвала: «Лорд Вульфберн!» Повторяя его имя снова и снова и каждый раз громче, я, наконец, убедилась, что мой зов должны были услышать все, кто не лежал с заткнутыми ушами, накрыв голову подушкой.

Один раз я чуть не крикнула «Тристан!», но вовремя остановилась, вспомнив, что он не хотел, чтобы я употребляла это имя, когда другие могли слышать. Хотя теперь сохранение тайны теряло всякий смысл. Мы уже достаточно отдалились друг от друга и должны были соблюдать надлежащие английскому светскому обществу манеры. При этой мысли мне захотелось разразиться истерическим хохотом, но пришлось сдержаться.

Мое самообладание грозило прорваться бушующими во мне эмоциями, быстро сменявшими друг друга. Я перестала различать предметы, все слилось в одно темное пятно, меня охватило страшное возбуждение и осознание, что я сама иду в руки своей погибели.

Было странно сознавать, что Тристан поддерживал видимость добропорядочности. Что за существование ему приходилось вести? Он отчаянно старался уберечь свою тайну от посторонних глаз, от соседей, от друзей, даже от своей семьи, не имея возможности опереться ни на кого, кроме Уилкинса.

А что было раньше? Знали ли об этом его отец и мистер Моррисон, старый управляющий? Не это ли было причиной того, что первый отказался от увеселений охоты и начал вести замкнутую жизнь в Вульфбернхолле, а второй впал в «меланхолию»?

А как же Оксфорд? Не потому ли его отчислили, что кто-то о чем-то пронюхал? Как это случилось? Нашли растерзанное животное и стали искать убийцу? Не потому ли его старший брат Генри потребовал его возвращения в поместье, испугавшись скандала? Это могло объяснить их ссору.

Я не сомневалась, что овец убивал именно он. И неудивительно, что он платил фермерам без возражений.

Но что все-таки случилось с несчастной мисс Осборн? Не исключено, что, пробравшись ночью к замку, она наткнулась на него и от страха пустилась наутек, выронив лампу. Или Тристан ее убил? Не потому ли он не хочет оповещать шерифа? Боится? Или он действительно считает, что не способен причинить вред никому, даже в зверином обличье?

Боже Праведный, пусть будет именно так!

Вдруг словно ниоткуда послышался шлепающий звук, точно мокрая одежда била о чьи-то ноги. Он вырос из тумана, оборвав мои размышления. Обессилев, я подняла лампу: «Лорд Вульфберн?»

Молчание.

«Лорд Вульфберн?» — крикнула я громче.

«Джессами?» — послышался ответ. Я узнала голос Тристана, но он звучал далеко из глубины тумана. Я перестала удивляться, что он не слышал меня раньше. Наверное, мой голос звучал так же приглушенно, как его. Но я знала, что мы не должны были быть далеко друг от друга. Интуиция подсказывала — я не одна.

«Я здесь!» — крикнула я, шагнув вперед по направлению к шлепающим звукам, их я слышала почему-то лучше, чем голос Тристана. Я споткнулась о камень и чуть не выронила лампу. Теперь я находилась почти у замка. Но по мере того, как я приближалась, шлепающие звуки удалялись, и я не в состоянии была догнать их.

Казалось, он убегал от меня, искусно ускользал, зная руины лучше меня. Если он не войдет в замок, я не смогу его догнать. Как только я остановилась, звуки смолкли. Затем стали приближаться, но снова прекратились.

Его дыхание долетало до меня и было явным, как мое собственное. Это было дыхание загнанной собаки. Я взглянула вперед, но не увидела ничего, кроме пятна тусклого света, исходившего от лампы, которую я держала высоко перед собой. «Лорд Вульфберн?» — спросила я снова, но услышала только невнятный шепот.

Он не ответил и не приблизился. Где-то недалеко залаяли собаки, но не так свирепо, как раньше. Я подумала, что вышел Уилкинс, и им не так страшно. Казалось, что собаки движутся в моем направлении, но ручаться было трудно. Боясь, что они налетят на нас внезапно, я выше подняла лампу. Снова послышались удалявшиеся шаги, и неясная тень скрылась в тумане. Шаги опять стихли. Я закрутила фитиль лампы, оставив еле заметную полоску света. Он стал снова подбираться ко мне. Совсем рядом появилась фигура — та же самая, что я видела из окна спальни и сегодня из холла для прислуги. В ней было определенное сходство с человеком, которого я любила, но ничего больше. От него исходил удушающий запах, он напомнил медведя в клетке, которого я однажды видела на ярмарке. Из его клетки исходил такой же ужасный запах.

Я приросла к месту. Туловище существа еще меньше напоминало человека, чем лицо: массивные сутулые плечи; низко свисающие, как у гориллы, руки, раскачивающиеся при его передвижении. Эти руки были похожи на клешни с длинными загнутыми внутрь когтями. От его скрюченных пальцев отразился луч света, и я увидела на одном из них золотое кольцо в виде волчьей головы.

Дрожа всем телом, я стояла, словно парализованная. «Лорд Вульфберн», — только и смогла вымолвить я.

Он зарычал и протянул руку. Грубые пальцы сомкнулись на моем плече, врезались в кожу через шаль и рубашку. Он потянул меня к себе, от его запаха я почувствовала удушье.

Господи, помилуй! Что я наделала, зачем позвала его?!

Он был на добрую голову выше меня, но из-за его сутулости наши лица находились почти на одном уровне. Он уставился в мои глаза, а свободной рукой поймал мою распущенную косу и потянул ее к себе. Все же я видела, что он не собирается причинить мне вред, потому что в прикосновении было что-то наподобие нежности, а пальцы не стремились меня оцарапать. В глазах, блестевших из-под гривы спутанных волос, я увидела знакомое мне выражение голодного зверя.

Недалеко от нас завыли Кастор и Поллукс. Он крепче сжал меня, вонзив когти глубже в тело. Я попыталась вырваться, но он повел себя еще более агрессивно, разорвав когтями одежду на моем плече. Уже не думая о том, что причиняет мне боль, он потащил меня через камни к замку. Я закричала что было сил.

«Джессами!» — снова послышался голос Тристана сквозь туман. Я слышала, как он бежит через лужайки к тому месту, где я билась в тисках того, кого приняла за него.

Но кто им был!

Я снова завизжала, охваченная ужасом. В этот миг из темноты выскочили собаки, оскалив пасти. Они вились по обе стороны чудовища, отрезав ему путь к отступлению. Все еще сжимая меня клешнями, он зарычал на собак и заметался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из западни. Но они тут же бросались на него и отгоняли назад.

Из тумана появился свет, он быстро приближался. Это был Тристан с фонарем в руке, за ним спешил Уилкинс. На его лице застыл ужас. Подняв фонарь, он бросился к нам. Чудовище разжало когти и закрыло глаза, я бросилась в объятья Тристана. Он прижал меня к себе, едва переводя дыхание.

— Боже Праведный, Джессами, Вы ранены?

Я отрицательно покачала головой, но не могла вымолвить ни слова.

— Слава Богу! Если бы Уилкинс не услыхал, как Вы меня звали…

Он замолчал, не смея продолжать. Одной рукой он крепко прижимал меня к себе, я цеплялась за его одежду, захлебываясь от душивших меня рыданий.

Постепенно я успокоилась, чувствуя, что Тристан не даст меня в обиду, но все еще боялась взглянуть в сторону замка. Наконец я решилась и увидела, что страшное создание до сих пор находится там, скрючившись меж двух обломков скал и пряча глаза от света.

Меня опять начало трясти.

Тристан крепче прижал меня к себе.

— Не бойтесь. Он всю жизнь провел в темных развалинах и до смерти боится света.

— Кто это?

— Кто? В самом деле, я и не подумал. Подойди, Артур, — крикнул он чудовищу, — я должен тебя представить.

Оно зарычало, но не двинулось с места.

— Как? Тебя не устраивает знакомство по правилам хорошего тона? Твои манеры вызовут осуждение всего Корнуэлла. И боюсь, что тебя не захотят принимать в лучших домах Лондона. Все равно я не нарушу правил приличия. Мисс Джессами Лейн, разрешите представить Вам моего брата — Артур, лорд Вульфберн.

Глава 18

Я открыла рот от изумления. Не может быть!

Тристан крепко прижимал меня к себе и продолжал: «Артур — старший сын моего отца. Истинный наследник фамильного титула Вульфбернов и всего поместья».

Я все еще не могла поверить в реальность происходящего. Тот, кого он называл братом, был скорее животным, чем человеком. «Невероятно», — прошептала я скорее себе самой.

Он засмеялся отрывистым горьким смехом.

— К несчастью, это не только вероятно, но это есть, это действительность. Пойдемте в дом, Бог с ним, не будем ему мешать.

— Но…

Я не могла поверить, что он хочет оставить это существо на свободе, чтобы оно могло бродить, где вздумается, когда собаки вернутся на свое место и не будет фонарей. Кто знает, что оно может натворить? Но именно это Тристан собирался сделать. Несмотря на мои протесты, он увел меня от руин, предоставив их законному обитателю. Уилкинс последовал за нами, уводя собак, которые скулили и сопротивлялись не меньше меня.

Тристан не провел меня наверх, ни даже в свой кабинет, а привел в личную гостиную, где жарко потрескивали дрова в камине. Он подвинул кресло к огню, велел мне сесть и снять мокрые шлепанцы, а сам исчез в соседней комнате.

Я с радостью выполнила приказание. Теперь, когда опасность была позади, я поняла, как продрогла. Шаль миссис Пендавс висела на мне лохмотьями, правые рукава и у жакета, и у сорочки были разодраны до самых манжетов и запачканы кровью. Я содрогнулась при мысли о том, что могло случиться, если бы не появился Тристан.

— Слава Богу, что Уилкинс услышал меня, — сказала я, когда он вернулся.

Он принес одеяло и заботливо укутал меня.

— Его уже давно пугало, что Ваша настырность может принести Вам вред. Он пытался отпугнуть Вас, но не добился успеха.

Он озабоченно смотрел на меня, а мне стало стыдно, что я плохо думала об Уилкинсе.

— Более того — боюсь, что зовя меня, Вы — звали фактически Артура. Он хорошо знает свой титул. После смерти отца я его только так и называл — лорд Вульфберн. Сначала мне доставляло удовольствие поиздеваться над Генри и указать ему на его истинное место. После смерти Генри я делал это, чтобы не забывать, что живу под чужим именем.

— Но как получилось, что он таким родился? — меня распирало от вопросов. Казалось невозможным, чтобы один человек мог породить нормальных людей и это некое подобие человека.

Он задумался, глядя на огонь.

— Этого никто не знает. Правда, я думаю, в теории Дарвина должен быть ответ на этот вопрос. Полагаю, что судьба сыграла злую шутку и в лице брата отбросила человека в одно из первоначальных состояний, в раннюю стадию эволюции, или совсем до эволюции, когда он был больше зверем, чем человеком.

— И он живет в развалинах замка?

— Вы считаете, что я должен был посадить его на цепь или в клетку и держать там всю жизнь, не выпуская на волю, как в зоопарке? Он не сделал ничего плохого, если не считать, что он не похож на остальных людей. Можно было, конечно, отдать его для исследования в целях науки, как подопытного кролика. Но я не мог на это решиться.

Он придвинул кресло для себя поближе к моему, чтобы держать и гладить мою руку.

— И подумайте, какова была бы репутация и жизнь всей семьи Вульфбернов, если бы открылась правда. Какое будущее могло ожидать Генриетту и Анабел? Или Клариссу, когда она станет взрослой и выйдет замуж? Нет, я не мог этого допустить, находясь в здравом рассудке.

— Но он ведь опасен. Должно быть, это он нападал на овец и зверски убивал их.

Тристан вздрогнул.

— Его хорошо кормят, но иногда он выходит на охоту, чтобы напомнить себе, что он человек и хозяин природы.

— Но разве Вы исключаете возможность, что он может напасть на человека?

Тристан покачал головой и печально улыбнулся:

— У него, конечно, страшный вид, но он не опасен. Он нападает только на овец, и то редко. Я стараюсь, чтобы у фермеров не было причин для недовольства, они получают хорошее вознаграждение за ущерб.

— А если вдруг ему попадется человек?

— Он бежит от людей. Как дикий зверь, он боится современных людей и сторонится их. Иногда он подходит к Холлу ближе, чем мне бы хотелось. Возможно, чувствует, что это его собственность. Но Кастора и Поллукса специально дрессировали, чтобы они его прогоняли, не причиняя вреда.

— А мисс Осборн? Она, наверное, пошла в замок и наткнулась на него?

— И сбежала, — ответил он, — натыкаясь на камни, уронив и разбив лампу.

— Когда свет погас, он не преследовал ее? Он отрицательно покачал головой:

— Скорее, он укрылся в своей берлоге.

— Но почему она не побежала в дом?

Он задумался, его красивое лицо приняло озабоченное выражение.

— У меня своя теория относительно людей типа мисс Осборн. Они настолько практичны и лишены воображения, что не верят ни во что, не согласующееся с их пониманием реальности.

С этим я могла, пожалуй, согласиться.

— Именно поэтому она не боялась воя собак по ночам. Она просто не могла представить, что по соседству может обитать кто-то, кроме кроликов, или, в худшем случае, в поместье мог забрести по ошибке человек, сбившийся с пути в тумане.

Он кивнул:

— Когда такие люди сталкиваются с чем-то, чего они не понимают, они теряют рассудок от страха. Их охватывает сомнение либо в собственном здравомыслии, либо в том, во что они верили. Я подозреваю, что она бросилась бежать именно под влиянием такого чувства, и бежала, пока не выбилась из сил. А когда наступило утро, ей уже не захотелось возвращаться.

— Но как Вы можете быть уверены, что он не погнался за ней, когда всего лишь час назад он охотился за мной?

— Вы сами позвали его, неужели Вам не понятно? Вернее, Вы звали лорда Вульфберна, а он подумал, что зовут его. Вас он видит не первый раз. Помните тот вечер, когда я не вернулся на ночь?

— Да, в ту ночь он стоял под моим окном, и я его позвала по имени, — сказала я, понимая, что тогда это был Артур. — Я его приняла за Вас.

— Почему же Вы ничего не сказали? — огорчился он.

— Я подумала, что Вам будет неприятно, что Вас видели под моим окном.

— Господь с Вами! — он стукнул кулаком по ручке кресла. — Неудивительно, что он стал часто подходить к дому в последнее время.

— Что вы говорите? — спросила я, подозревая, что он имеет в виду.

— А Вы не знали? Стоило лишь взглянуть в его глаза, чтобы догадаться, какие чувства им движут.

Да, этот взгляд я поняла: так же на меня смотрел Тристан. Именно потому я приняла Артура за него — тогда, в служебном холле.

Тристан заметил, как изменилось мое лицо.

— Так Вы поняли?

— Но почему же он выбрал именно меня? — прошептала я.

— Нетрудно догадаться. Подумайте только, какова его жизнь. Всегда один. Вообразите, какое одиночество он испытывает. Ему тоже, наверное, нужно общение, как и всем особям его типа. Я его хорошо понимаю. Лучше бы, конечно, мне было бы этого не осознавать, — проговорил он тихо, голосом, прерывавшимся от волнения.

— О Господи!

Тристан встал и подошел к окну, хотя он ничего не мог увидеть в кромешной тьме, кроме своего отражения в стекле.

— Пришло время Вам узнать все с самого начала, — сказал он, глядя в темноту, — так как теперь Ваша жизнь связана с ним так же, как моя.

Он тяжело вздохнул.

— Когда родился Артур, отец вынужден был отойти от дел, он не мог допустить, чтобы в обществе узнали о том, какой ребенок у него родился. Мистер Моррисон помогал ему хранить тайну. Добрый человек, его семья работала на нас почти два столетия. После смерти отца мистер Моррисон вел дела один и взял на себя полную ответственность за истинного наследника, освободив Генри и меня от забот. Но вот мистер Моррисон заболел сам и уже не мог справиться со всеми обязанностями. Он написал Генри, призывая его вернуться в Корнуэлл и взять поместье в свои руки. Это означало и присматривать за Артуром, пока новый управляющий не приступит к делам.

Генри не очень-то хотелось уезжать из Лондона. Трудно его винить, он ясно сознавал, какая унылая жизнь ожидала его семью. Он послал за мной в Оксфорд, настаивая, чтобы я бросил учебу и вернулся в Корнуэлл. Сначала он уверял, что это временная мера, но, свалив на меня дела и заботу о брате, больше не возвращался к этому вопросу.

Найти второго такого управляющего, как мистер Моррисон, было практически невозможно. Всегда оставался риск, что человек, который не провел в имении столько лет, сколько верный старик, и не был так предан семье, разгласит секрет или постарается использовать его в целях наживы. К счастью, попался Уилкинс. Но у него нет ни должного образования, ни знаний, чтобы управлять таким поместьем.

— Поэтому Вы вынуждены здесь жить.

— И поддерживать версию, что исключен из Оксфорда, чтобы не отвечать на вопрос, почему я не продолжаю учиться.

Тайну Вульфбернхолла он хранил надежно. От всех. Никто не знал о ней, кроме его жены и дочери.

— Вам известно, что когда Клариссе было шесть, она видела в окне Артура? Это он ее так напугал.

— Я так и думал. Но она никогда не возвращалась впоследствии к этому событию. Я надеялся, что она либо выбросила его из головы, либо поверила, когда я пытался убедить ее, что ей померещилось это в тумане.

— Почему Вы не сказали ей правду?

— Как я мог поступить? Подвести ее к нему и сказать: «Кларисса, это твой дядя»? Ей было всего шесть лет, потрясение могло убить ее, как убило ее мать. Моя жена не могла видеть меня: в моих чертах ей мерещилось его лицо. Она всюду чувствовала наше сходство, это лишало ее воли к жизни. Ее слабое здоровье не выдержало напряжения.

— Но то, что вообразила Кларисса, было еще хуже, — решилась я. — Она приняла его за Вас. И вообразила, что перемена в Вас связана с замком, но не сомневалась, что это — Вы. Из ее отдельных замечаний я поняла: она думает, что поскольку она Ваша дочь и похожа на Вас, она тоже может измениться, если войдет в развалины.

Он встрепенулся.

— Почему Вы не сказали об этом раньше?

— До меня это дошло только тогда, когда я сама его увидела. А она свои сомнения не поверяет никому, кроме Матильды. Она не осмеливается, боясь причинить Вам страдания.

— Боже Праведный! В шесть лет она уже думала о том, как меня защитить, — в его глазах появились слезы. После долгого молчания он спросил: — Вы уверены?

— У меня не было возможности проверить мои подозрения, но учитывая ее слова, мою реакцию…

— Вашу?

— Когда я увидела его в окне, я тоже была уверена, что это Вы.

— Вы видели его и не побоялись выйти?

— Я должна была сказать Вам — что бы с Вами ни случилось, какие бы злые силы Вас ни преследовали, для меня это не имеет значения, я Вас все равно буду любить не меньше.

Он отвернулся, пытаясь справиться с волнением.

— Боже Праведный! — произнес он еле внятно. — Я и в самом деле недооценил Вас. Хотя это открытие пришло слишком поздно.

— Почему же? — я застыла от холодности этих слов.

Он застонал.

— Вам нужно немедленно отсюда уехать, Джессами. Если кому-то Артур и может причинить вред, так это Вам. Он тоскует по Вас так же, как я, и даже попытался утащить Вас в свою нору. Он не убьет Вас, но вряд ли Вас это успокоит, ведь Вы предпочтете смерть, чем жизнь на положении его супруги.

Меня бросило в дрожь при мысли об этом. Тристан кивнул.

— Я этого не допущу, не бойтесь. Отослав Вас из дома, я убью сразу двух зайцев. Кларисса любит Вас и доверяет Вам. Вы возьмете ее с собой. Я дам Вам денег, и вы уедете во Францию, где будете жить нормальной жизнью.

— Без Вас?

— Другого выхода нет.

В его тоне была решимость, возражения были бесполезны. Я встала с кресла и подошла к нему. Он не повернулся. Я обняла его за талию и прижалась щекой к его спине. Все тело его напряглось, я ощутила силу мышц. Решив не отпускать его, я сцепила пальцы.

— Можно найти другое решение, — прошептала я. — Придумать что-нибудь, чтобы не разлучаться.

— Если такое решение существует, мне оно не известно, — пробормотал он. — Я перебрал все варианты.

— Уилкинс вполне может проследить, чтобы Артура хорошо кормили и чтобы фермерам своевременно платили за убитых овец.

— А если Артур заболеет или однажды не вернется в свою пещеру? Найдутся сотни причин поставить на карту наше будущее. Уилкинс не справится с ними. Он недостаточно умен, чтобы понять, как лучше действовать в каждом конкретном случае.

— Может быть, можно довериться еще кому-нибудь?

— Это большой риск. От этого зависит много жизней, — он отрицательно покачал головой.

Я была в отчаянии.

— Раньше я не могла поверить, что Вам не хватает разума или чувства ответственности. Теперь я хотела бы, чтобы это было так.

Он повернулся и обнял меня. Я приникла к его груди, стараясь удержать в памяти это мгновение, ощущение тепла его рук, нежно гладивших мою спину, твердости его мускулов и запах хорошего мыла, исходивший от него. Но этого было мало, если времени и расстоянию предстояло разлучить нас. Я подняла лицо.

Он поцеловал меня. Это был горячий долгий поцелуй, в котором слились его отчаяние, боль и желание, я ответила таким же страстным поцелуем. Губами я стремилась передать всю силу своей нежности, раскрыв их навстречу его страсти. Он раздвинул их языком, меня охватило горячее тепло, разлившееся по всему телу. Ноги подкосились, и я совсем обмякла в его руках, но он крепко держал меня.

Наконец, он оторвался от моих губ, задыхаясь, ловя воздух и давая мне возможность тоже передохнуть. На этот раз в глазах его не было упрека, и он больше не искал моих поцелуев.

Неохотно он выпустил меня из объятий.

— Вам нужно уйти сейчас же, иначе я не отпущу Вас до утра.

— А я вовсе не хочу уходить, — прошептала я.

— Джессами, не нужно этого делать.

— Тогда выгоните меня отсюда, по своей воле я не уйду.

Я обняла его. Он пытался оторвать меня от себя, но не смог, не потому что не хватило сил, а потому что ему не хотелось этого делать. Он притянул меня к себе, и губы его снова жадно слились с моими. Я прижалась к нему крепко всем телом, надеясь, что на этот раз он не станет пытаться отослать меня обратно. Мне это удалось.

Тело его напряглось, дыхание стало прерывистым. Молча он стянул с моих плеч шаль, и она упала к ногам. Затем он нетерпеливо развязал ленты моей ночной кофты и, задыхаясь, снял ее, сбросив на шаль. Заметив сквозь разорванный рукав царапины на плече, он нежно погладил их пальцем.

Я вся задрожала и почувствовала, как напряглись соски под ночной рубашкой. Тристан улыбнулся и, приподняв одну за другой мои груди, начал страстно целовать их, прикасаясь к ним сквозь тонкую ткань. Я застонала, забыв обо всем на свете, о том, что почти голая стою в объятиях человека, который не является моим мужем.

То немногое, что на мне было одето, было быстро снято. Без слова извинения Тристан разорвал на мне рубашку от шеи до пят. Я вскрикнула, но не протестовала. С той же улыбкой он сорвал рубашку с себя, пуговицы оторвались и разлетелись по ковру.

Огонь в камине играл, отражаясь бликами на его широкой груди и освещая покрывавший ее густой покров темных волос. Я подошла ближе, хотелось ощутить силу его тела, прижаться к нему.

Расстегнув ремень, он выскользнул из оставшейся одежды и прижал свое обнаженное тело к моему. Я задрожала, чувствуя, как его затвердевший член пульсирует, прижимаясь к моему телу. Такого сладостного восторга я даже в воображении не могла представить. Он гладил мою грудь, подождал, пока соски снова напряглись под его пальцами, и начал гладить мой живот, вызывая стоны восторга из моей груди.

Пальцы его нежно коснулись бедер и скользнули между ног. Я вся отдалась ощущению не испытанного ранее удовольствия, которым наполняли меня движения его требовательных пальцев, и почувствовала, что из глубины моего существа изливается влажное тепло. Если бы мне сказали, что простым смертным дано испытать подобное физическое вожделение, я бы не поверила.

Затем он убрал руку. Я просила его не останавливаться, но он думал о другом. Скрестив руки под моими ягодицами, он приподнял меня и велел скрестить ноги на его талии. Я повиновалась, и с мгновение он держал меня в этом положении. Потом медленно опустил меня на твердо торчавшую мужскую плоть.

Дюйм за дюймом он проникал в меня, опуская меня все ниже. Я вскрикнула, но не оттолкнула его; он не прекратил движения, пока не вошел так глубоко, как мог. Затем он начал скользить вверх и вниз внутри меня, сначала медленно, затем все быстрее, сильными глубокими рывками. Я уже не думала ни о чем, кроме этих сладостных толчков, отвечая движением на движение. Внезапно все ощущения слились в одно, я откинула голову и закричала громко и пронзительно.

Ослабев, все еще дрожа всем телом, я припала к нему в изнеможении. «Теперь Вы не сможете отослать меня из Холла», — прошептала я, произнося свои мысли вслух.

Он крепко стиснул меня в объятиях. «Теперь я не успокоюсь, пока не сделаю этого», — ответил он мрачно.

Кларисса была расстроена не меньше меня, узнав, что должна расстаться с любимым папа, хотя и поспешила заверить, что меня она любит не меньше. «Но я ему нужна, Джессами, — сказала она. — Что он будет делать без меня?»

Она не употребила слово «защитить», но я поняла, что именно это она имела в виду.

Я разделяла ее озабоченность. Хотя жизнь его была вне опасности, но счастье и душевное спокойствие подвергались значительному риску.

Но Тристан уже решил, что мы должны уехать, и не медлил с приготовлениями. Меньше чем за две недели билеты были куплены, необходимые вопросы, связанные с путешествием, улажены, был снят дом в Ницце. Сопровождать нас должны были миссис Пендавс и Дейви — ему был поручен наш солидный багаж.

В день отъезда я из окна наблюдала за Дейви. Он грузил наши саквояжи в телегу, погружаясь и выныривая из тумана, который все еще стелился по земле. Очень быстро он закончил работу, и они с Уилкинсом отправились на станцию, а нам предстояло следовать за ними в экипаже в сопровождении Тристана.

Через полчаса Бастиан подал карету к парадному входу. Через несколько минут мы должны были выехать, если не хотели опоздать на утренний поезд.

Я с сожалением окинула прощальным взором свои уютные комнаты, которые уже привыкла считать домом.

Трудно было сдержать слезы, но я знала, что главные страдания еще впереди. Увидев пустой гардероб, я в полной мере осознала, что Тристан с нами расстается. В гостиную вбежала Кларисса, по ее лицу тоже текли слезы, но глаза были расширены от ужаса, она едва дышала. Она бросилась ко мне, ее тельце сотрясали рыдания.

— Что случилось? — спросила я.

— Матильда! — задыхаясь, проговорила она. — Матильда!

— Отдышись и расскажи, что произошло. Прошла минута, прежде чем она смогла связно говорить.

— Я ходила в развалины.

— Кларисса!

Она сдержала новый приступ слез.

— Джессами, я должна была пойти туда. Я подумала, если папа увидит, что я не боюсь, он не отошлет нас. Я должна была доказать ему.

— Но ты ведь не вошла в замок, не так ли?

— Вошла. В Главный Зал. И Матильда пошла со мной, потому что она хотела, чтобы папа видел, что она тоже не боится. Но я испугалась и убежала.

— Очень рада, — прошептала я.

— Но я уронила Матильду! — она снова заплакала. — Она одна в развалинах, я не могу ее там бросить. Я обещала, что никогда не оставлю ее, как Вы оставили Мег.

При этих словах боль утраты снова охватила меня, как в детстве. Нет, Матильду бросить в замке нельзя.

— Папа достанет ее. Я схожу вниз и попрошу его.

— Нет! — закричала она, рыдая. — Не надо ему говорить! Он узнает, что я не только нарушила обещание, я обманула его ожидания и струсила! Пожалуйста, Джессами, ведь я Вам верила. Не говорите ему ничего, только пойдемте со мной, я сама достану Матильду.

Ее отчаяние было так велико, что я не смогла ей отказать.

— Я сама найду Матильду, — успокоила я ее, — но при условии, что ты дашь слово не выходить отсюда, пока я не вернусь.

Она согласилась.

— На этот раз смотри не обмани меня, Кларисса.

— Не обману, — пообещала она.

Я успокаивала себя, что бояться нечего. Утром Артур обычно был в своей темнице, а я не пойду дальше Главного Зала. Выскользнув незаметно из дома, я направилась к руинам. Туман еще не полностью рассеялся, но скоро его не будет — близился полдень. Зимнее солнце светило неярко, но дневной свет шел на смену утренним сумеркам, кусты и деревья начинали приобретать четкие очертания. Для глаз Артура даже такой свет был невыносим.

Серые камни замка громоздились вокруг. Набрав в легкие побольше воздуха для храбрости, я перешагнула через запретный проход и очутилась в Главном Зале. Сделав несколько шагов, я остановилась от неожиданности. Внутри было темнее, чем я предполагала. Массивные стены почти не пропускали света, туман заполз в помещение и окутал его плотной дымкой. Еще несколько шагов, и ничего нельзя будет рассмотреть.

Я не решалась идти дальше. Это было бы непростительной глупостью. Я знала, что Артур имел возможность появляться в темноте в любой части замка. Мне оставалось вернуться в дом и принести фонарь.

Но Тристан наверняка уже ждал меня и потребовал бы объяснений. Все это заняло бы минут десять драгоценного времени. Мы могли опоздать на поезд. Я колебалась, не желая выдавать Клариссу.

Не зная, что делать, я всматривалась в темноту. Вдруг я увидела Матильду — она лежала недалеко от меня, иначе я бы ее не разглядела. Достать ее было несложно. Облегченно вздохнув, я шагнула к ней.

За моей спиной послышался шорох.

Казалось, время остановилось. Я обернулась к дверному проему. Около него в тени маячила сутулая фигура. Артур, лорд Вульфберн, уже вышел из темницы и совершал утреннюю прогулку по своим владениям. Возможно, его привлекли шаги Клариссы. Или он не хотел скрываться в более темных нижних помещениях, пока не наступил день.

Я отступила в глубину зала. Что было делать? Выйти не было возможности — он находился возле единственной двери. Стоило об этом подумать, как он сдвинулся с места и направился ко мне, осторожно обходя пробивавшуюся полосу слабого света. Я поняла, что если побегу, он тоже ускорит шаг. Нужно было соблюдать осторожность. Он приближался медленно, крадучись, но его шаг был шире моего, еще немного — и он поравняется со мной.

Сделав еще шаг, я уперлась в стену, дальше идти было некуда. Я вгляделась в темноту и заметила слева от себя другой проем, от него вверх поднималась винтовая лестница. Куда она вела, я не знала, но догадалась, что в башню, и решила, что лучше подняться туда, чем спуститься вниз.

Я бросилась к лестнице и стала подниматься. Артур последовал за мной, несколько ускорив шаг. Подобрав юбку, я немедля полезла вверх по узким ступенькам.

В круглой толще стен были маленькие отверстия, сквозь которые виден был туман и лужайки, но помощи от них было мало, они лишь усилили мое желание вырваться на волю. Проемы были слишком узки, сквозь них не смог бы протиснуться и ребенок. Я даже не стала пытаться, а поспешила наверх.

Не дойдя до верха, я очутилась на площадке. Деревянная дверь с металлическим кольцом привлекла мое внимание. Я потянула за кольцо, но дверь не поддалась. Подавляя страх, я налегла на дверь всем телом — никакого результата. Тяжелые шаги становились ближе, медлить было нельзя. Меня затрясло от одной мысли о том, что меня ждет, если он настигнет меня, ибо у меня больше не оставалось сомнений относительно характера отношений между мужчиной и женщиной.

Я бросилась к следующему пролету лестницы, надеясь, что мне попадется какая-нибудь незапертая дверь. Небо услышало мои молитвы, но не совсем так, как я ожидала. На следующей площадке я увидела сводчатый проем двери. Он зиял пустотой, остатки прогнившей двери висели на ржавых петлях. Я просунула голову внутрь. Там было темно. Узкие, как на лестнице, окна почти не пропускали света. И спрятаться там было негде — комната была пуста.

Снова я подхватила юбку и побежала выше. К моему отчаянию, это оказался последний пролет, он привел меня на верхнюю площадку башни. Направо виднелась дверь — массивная, не тронутая временем. Если бы можно было ее открыть! Там я смогла бы укрыться от преследования. Я толкнула ее изо всех сил. Скрипнул металл, она поддалась и стала медленно открываться. Благодаря Господа за спасение, я шагнула в темноту.

И внезапно остановилась.

В ушах звенел рассказ Клариссы. В башне была комната без пола, в которой находили смерть враги семейства Вульфбернов. Не эту ли комнату я приняла за последнее убежище? Держась за дверь, я одной рукой старалась нащупать пол.

В шести дюймах от двери он кончался.

В ужасе я отпрянула назад.

Позади раздался звук царапавших о каменные ступени когтей. Я закричала и метнулась в другую сторону. Вокруг меня высились толстые башенные стены, но потолок прогнил и провалился, оставив одни деревянные балки. Сквозь щели между ними проникал более яркий свет. Пол был завален гнилыми обломками дерева. Мне удалось забраться на кучу и втиснуться в треугольный кусок пустого пространства между стеной и обвалившимся бревном. Над головой я увидела спасительное небо, излучавшее дневной свет. На этой высоте тумана не было. Я прижалась к стене. Если мне повезет, чудовище не догадается, какой маневр я совершила, и не найдет меня.

Фигура Артура появилась на площадке. Инстинкт охотника безошибочно указал ему, где я нахожусь. Он смотрел на меня, но колебался, взгляд молил о том, чего дать ему я не могла.

Я снова закричала, призывая на помощь Тристана, хотя знала, что он не услышит. Это было все равно, что звать кого-то в ночном кошмаре, когда человеку только кажется, что он кричит, а на самом деле не издает ни звука.

Замолчав, я в диком страхе тоже смотрела на него, стараясь не пропустить ни одного жеста. Его сходство с Тристаном приводило меня в ужас. Я обратила внимание на плотную густую шерсть, покрывавшую его тело, которое напоминало больше формы обезьяны, чем человека. Вдруг я поняла, что могу его сравнительно хорошо рассмотреть, потому что нахожусь в полосе света. В том месте, где я находилась, было светлее, чем в других частях площадки.

Я с надеждой посмотрела вверх. Сквозь балки стал проникать солнечный свет. Я лихорадочно начала разбирать завал гнилых досок, стараясь очистить от них оконный проем. Это мне удалось. Теперь я стояла в лучах солнца.

Я плотнее прижалась к стене. Подойти ближе ко мне он не мог, ослепленный светом. Но и я не могла выбраться из западни. Скоро Клариссе придется рассказать отцу, где я нахожусь, и он отправится на поиски. До тех пор я находилась в относительной безопасности. Прошло еще минут пятнадцать. Звук его когтей, царапающих каменные ступени, держал меня в постоянном напряжении. Чего он ждал? Что небо заволокут тучи? Он надеялся на это с таким же нетерпением, с каким я на приход Тристана. Вскоре я услышала голос Тристана, звавший меня по имени.

«Тристан, я здесь, на башне!» — крикнула я.

Послышался звук приближавшихся шагов, затем появился свет фонаря. Закрыв глаза рукой, Артур сделал прыжок в сторону, ища укрытия. Я увидела, как он рванулся к открытой двери — там была темнота.

Я закричала, чтобы он остановился.

Если даже он понял предостережение, было уже поздно. Все еще держа руку на глазах, он сделал огромный прыжок в комнату. Несколькими секундами позже раздался громкий стук упавшего с высоты тела.

Я оторвалась от стены и, рыдая, бросилась в открытые объятия Тристана.

Поездка в Ниццу была отложена, когда же мы, наконец, выбрались, то поехали не одни — Тристан, теперь уже законный лорд Вульфберн, сопровождал нас, как и положено мужу сопровождать свою молодую жену во время медового месяца. Никто из нас не спешил вернуться в Вульфбернхолл. Хотя он уже не скрывал мрачных тайн, мы хотели забыть неприятные эпизоды, связанные с этим местом, и дать им изгладиться из памяти.

К нашей истории необходимо сделать небольшое добавление. Оно поступило в один прекрасный день с пачкой других деловых писем и было подписано человеком, которого Тристан нанял для расследования дела мисс Осборн.

Он напал на ее след в Труре, в доме одного немолодого человека, знакомого ее отца. Ему удалось установить некоторые подробности: она попросила приют у этого человека, явившись к нему однажды, дрожащая и напуганная, совсем больная, и пробыла в его доме до тех пор, пока полностью не поправилась. Как она оказалась в Труре — остается загадкой. Но пока она поправлялась, хозяин дома привязался к ней, и вскоре после ее выздоровления, вопреки предсказаниям Мэри, они поженились. Как утверждал частный детектив, их брак, хотя и был лишен романтического налета, казалось, идеально устраивает обе стороны.

— А! — сказал Тристан, глядя на меня лукаво поверх газеты. — Постскриптум: бывшая мисс Осборн выражает надежду, что лорд Вульфберн сочтет возможным переслать ей ее вещи.

— Удивительная женщина, — произнесла я, вспомнив, как часто меня волновал вопрос о том, что с ней случилось. — Не потрудилась ли она хотя бы письменно принести свои извинения?

— Увы! И не думаю, что она сделает это в будущем, — сказал он, в глазах его плясали озорные огоньки. — Но так как ее заместительница меня вполне устраивает, я охотно прощаю ей эту неучтивость.


home | my bookshelf | | Тайна |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу