Book: Рассветный шквал



Владислав Русанов

Рассветный шквал

Купить книгу "Рассветный шквал" Русанов Владислав

Автор выражает благодарность

Аномалии за очень полезные замечания и советы,

дочери Анастасии за помощь в работе

и жене Инне за безграничное терпение.

Северный ветер — копейное жало

В горло, сердце, живот.

Воздух дрожит над лужею алой,

В розовых крапинках лед.


Северный ветер — тяжесть копыта,

Черепа, ребер хруст.

Заступ, кайло, желоб да сито,

Солнце на гранях друз. 


Северный ветер — жгучее пламя,

Криком распятый рот.

В клочья кольчуга, под ноги знамя,

Молния, хлыст, полет.


Северный ветер — пляшущий высверк,

Ветра свист у виска.

В крошево зубы, жаркие брызги,

Бездна чернее песка.

Пролог

Утомленный пахарь с трудом распрямил согбенную спину и смахнул с глаз горький пот. От вспоротой шкуры земли исходил терпкий аромат, сшибающий с ног не хуже крепкого пива. Пегая корова, впряженная в соху, горько вздохнула и, растопырив мосластые ноги с широкими, как снегоступы, копытами, принялась пережевывать жвачку, поводя по дальней кромке леса мутно-белесыми глазами.

Слабое, еще не набравшее силу после долгой зимы светило легонько ласкало смоляную черноту пашни, прогревало проплешины не протаявшего в низинках и рытвинах снега. Несмотря на ясную погоду в воздухе ощущался холод, словно виднеющиеся далеко на горизонте ледяные шапки Облачного кряжа отбирали тепло из влажного воздуха только одним своим присутствием.

Селянин присел на корточки и широким ножом с костяной рукояткой принялся счищать чернозем с лемеха.

Набежавший порыв северного ветра заставил его привычно поежиться. Ветер — только и всего, но смутная тревога вынудила человека бросить работу и вскочить на ноги. Что-то было не так…

Тоскливо, словно почувствовав настроение хозяина, замычала корова. Взметнулись в воздух, шумно ударяя иссиня-черными крыльями, трудолюбиво копошившиеся на пашне желтоклювки. Пальцы пахаря, который вдруг понял, что же обеспокоило его, сомкнулись на рукояти кривого ножа. Прилетевший от искрящихся льдом горных пиков северный ветер был горяч, как самый злой летний суховей. Он нес запах гари, крови и смерти.

Уловив в обжигающем жаре северного ветра предупреждение свыше, пахарь разрезал постромки, поддерживающие упряжь коровы, и наотмашь треснул кормилицу кулаком по костлявой спине. Рябуха снова замычала, жалобно и протяжно. Словно в ответ ей откуда-то издалека донесся приглушенный звук боевого рога. Высокий и звонкий. Ему ответил другой. Пониже и погрубее. Потом еще и еще один.

Больше человек не вслушивался, не терял драгоценных мгновений. Сломя голову он мчался наперегонки с пегой коровой к ближайшему леску. Бросив на пашне соху и прочий нехитрый скарб. Грубые башмаки вязли в раскисшей земле, комья которой липли к подошве, сковывая шаг. Все же они успели нырнуть в прозрачный, не успевший одеться в зеленый наряд, подлесок и затаиться в томительном ожидании.

Смутное время, когда выплеснулась наружу копившаяся веками межрасовая ненависть, давало не много шансов на выживание простому, безоружному человеку, вынужденному жить на широкой лесистой полосе земли, спорной между королевствами Трегетрен и Повесье. Изобилие хищных зверей и чудовищ, подчас предпочитающих человеческую плоть любой другой пище. Банды лесных разбойников и грабителей. Мало отличающиеся от них разъезды обеих королевских армий. Караваны купцов с далекого юга напоминали скорее небольшие воинские формирования, готовые ограбить и увезти в полон зазевавшегося селянина. А теперь еще и отряды жаждущих крови, обезумевших от ненависти сидов.

Не далее как в минувшем сечне, по приглашению Трегетренского государя Витгольда, ясновельможные короли Властомир и Экхард прибыли в Трегетройм с тем, чтобы заключить долгожданное перемирие и союз против ненавистных остроухих. Подробностей этого совета не сообщали народам, населявшим три северных людских королевства, но герольды, надсаживая глотки в трактирах на всех перекрестьях, в многочисленных факториях трапперов, поселках рудокопов в Железных горах, крупных селах землепашцев и замковых слободах, населенных ремесленным людом, призвали тех, в ком течет человеческая кровь, к оружию.

Люди довольно охотно потянулись на зов. Селяне, в расчете на развлечение и богатую поживу, радостно бросали мастерские и пашни, записываясь в армии, которые словно три облитые сталью руки протянулись на север.

Жадно протянулись.

Ибо в подземельях приземистых, древних замшелых замков, притулившихся на скальных карнизах и неприступных утесах, замков с узкими окнами-бойницами и крытыми внутренними двориками хранились тысячелетиями накапливаемые богатства. Основой благосостояния перворожденных сидов служили серебряные и золотые прииски, самоцветные и железорудные копи. Столетиями копошились в предгорьях Облачного кряжа, на подвластных перворожденным землях искатели приключений, извлекающие драгоценное содержимое из глубины земных недр, расплачиваясь большей частью добытого с хозяевами северных земель.

Леса, покрывавшие правобережье Ауд Мора, изобиловали пушным зверем — соболями и горностаями, чернобурыми лисами и куницами. Здесь водились изюбры и туры, чьи бока лоснились от жира, приобретенного на богатых привольных угодьях. Выше в гоpax — горные козлы и бараны — источники ценного рога для замковых искусников-косторезов, мускуса и безоара — для знахарей-филидов. Из трещин в неприступных скалах подобно черным слезам вытекал и скапливался уродливыми натеками драгоценнейший горный воск, способный поднимать неизлечимо больных и заживлять любые раны.

А кроме природных богатств, и, пожалуй, сильнее их, привлекало захватчиков тонкое искусство злато-кузнецов и оружейников, ткачей и косторезов, чьи изделия в последнюю сотню лет стали изредка появляться в низинах на человечьих торжищах, возбуждая великую зависть.

Но еще злее, злее, чем жажда наживы, грызла неотступная мысль — отомстить холодным и высокомерным перворожденным, изначально ставящим человека не выше зверя четвероногого. Сиды считали людей существом, близким лошади или собаке. Может быть, только чуть-чуть разумнее, а потому и более опасным.

Много веков назад людям уже пришлось с оружием в руках доказывать свое равенство с древней расой сидов. Равные права на жизнь и свободу. О той эпохе слагали саги и былины, герои ее давно стали легендой, хоть имена их канули в вечность. Мужчина, давший людям железное оружие и научивший их бороться, и женщина, первая среди смертных овладевшая магией и научившая людей состраданию.

Итак, война началась.

Метели и снеговые заносы, нередкие в последнем зимнем месяце — лютом, как прозвали его натерпевшиеся от непогоды селяне, — способствовали первоначальному успеху королевских армий, двинувшихся вдоль долин замерзших рек Звонкая и Поскакуха. Запылали отрезанные от перевалов, связующих с центральными областями королевства, замки ярлов Мак Кью и Мак Бриэна, Мак Карэга и Мак Тьорла, Мак Дрэйна и Мак Кехты. Отряды короля Экхарда захватили несколько серебряных и самоцветных копей, старатели которых радостно, словно освободителей, приветствовали войска.

Но пришел березозол с влажными ветрами, дневными оттепелями и ночными заморозками, сковывающими дороги блестящим покровом наледи, отстали нерасторопные коморники с обозами провианта. Продвижение армий застопорилось и с началом травника, расквасившего дороги, прекратилось окончательно. Вот тогда, ведомые древним, как горы, и таким же непреклонным королем Эохо Бекхом, сидские дружины скатились с перевалов.

В нескольких жестоких стычках была изрядно потрепана и отброшена на восход армия короля Экхарда. Медленно, но неуклонно арданов, отрезанных от союзников, терпящих жестокие потери, оттесняли к границам Ард'э'Клуэна. Властомир и Витгольд, собрав в кулак подвластные им силы в излучине великой реки Ауд Мор, пытались ударить перворожденным во фланг, но отряд мстителей, собранных неистовой силой Фиал Мак Кехтой из выживших после учиненной людьми резни соплеменников, прошел по тылам королевских армий, как коса по разнотравью. Ратники пеших подкреплений и немногочисленные пробившиеся сквозь непогоду обозы уничтожались нещадно. С жестокостью, заставлявшей даже матерых, повидавших всякого на своем веку, наемников-южан содрогаться от ужаса и омерзения.

Выгнав Экхарда аж за Железные горы, Эохо Бекх повернулся лицом к оставшимся двоим королям. Вынужденные держать впроголодь своих не привыкших к лишениям людей, Витгольд и Властомир, сохраняя скорее видимость порядка, переправились через широкий и полноводный Ауд Мор под постоянными жалящими ударами отряда Мак Кехты и других подобных летучих соединений, собираемых сидами по примеру неумолимой мстительницы. В левобережье люди вздохнули поспокойнее. На своей земле армии получили возможность отряхнуть пощипанные перышки и встретить врага как подобает.


Пахарь осторожно высунулся из зарослей орешника и прислушался. Рог зазвучал вновь. На этот раз совсем близко. Казалось, вот за этим леском. Вслед за пронзительной боевой мелодией послышался топот многих копыт, и из-за седловины холма, заросшего ясенями и буками, вылетел отряд в два десятка конников.

Судя по высоким медвежьим шапками и заплетенным в косички гривам коней это были гвардейцы-веселины. Не сдерживая стремительный бег скакунов, они мчались на юг, прямо к недопаханной полоске. Воины вырвались из жестокой схватки, о чем свидетельствовали измазанные кровью лица и рваные в ошметья бехтерцы. Многие потеряли в пылу схватки мохнатые огромные шапки с нашитыми стальными пластинами — предмет гордости личной гвардии короля Властомира. Когда кавалькада промчалась всего в какой-то полусотне шагов от схоронившегося земледельца, он хорошо разглядел измученных, взмыленных животных, с устало опущенными шеями.

В центре отряда, бережно поддерживаемый бородатыми телохранителями, скакал плечистый воин с лицом надменным и суровым. Нижняя губа была до крови прокушена от боли, терзавшей долгое время налитое звериной силой тело. Обе руки впились в переднюю луку богато изукрашенного седла — позор для прирожденного наездника-веселина.

Короля Повеси, благородного Властомира, оправдывала только глубокая колотая рана бедра, полученная в бою, из которого и пытались вывести его верные стражи. Но гораздо большую боль испытывал Властомир от нравственных страданий — необходимости бросить на поле боя свое войско и армию союзного ему Витгольда, скрюченного неизвестной хворью, но не бегущего прочь от схватки.

Упрямым движением головы Властомир отбросил назад заплетенные с двух сторон косички и зарычал в бессильной ярости, но даже не попытался перехватить повод у скачущего рядом воина.

Снова запел звонкий рог. На этот раз в его высоких металлических звуках ясно слышалась хищная боевая радость и жажда крови. Новый отряд всадников, подгоняя коней, появился на многострадальной ниве. В глаза сразу бросились потники из шкур барсов, мягкие кожаные стремена и особым образом перекрещивающиеся на лбу коней ремни уздечек. Пепельные волосы, выбивающиеся из-под крылатых шлемов, неестественно светлая кожа и высокие переносицы места для сомнений не оставляли. Мишень зависти и ненависти смертных. Сиды. И не менее трех дюжин. Их тонконогие, поджарые, воспаряющие в каждом прыжке над исходящей пряным духом землей, скакуны легко настигали отчаянно удирающих веселинов.

Предводительствовал погоней светлоусый, отличавшийся благородством осанки воин в посеребренной броне, не прикрытой сверху никакой одеждой, в коническом шлеме с золотой насечкой на распластавшихся по бокам соколиных крыльях. Без всяких сомнений — один из ярлов.

Селянин в ужасе затаился, стараясь не шевелиться и даже не дышать. Крупная дрожь сотрясала заскорузлые, как кора дуба, мозолистые руки.

Мчащийся несколько в стороне от основных сил перворожденный наклоном корпуса заставил коня еще больше отвернуть к зарослям орешника. Пахарь обмер, увидев нацеленный на него самострел и злые, холодные глаза безжалостного убийцы на миловидном, с припухлыми губами и округлым подбородком лице.

— Баба! — прошептал, обмирая, селянин.

В этот миг тяжелый бельт вонзился ему в глаз и заставил несчастного замолчать навсегда.

Сида, презрительно скривив рот, зацепила самострел за ременную лямку у задней луки и сплюнула на черную землю.

— Марух, салэх!

Презрительная кличка, пришедшая из седины веков, прозвучала подобно удару бича.

Тем временем окружение Властомира, верно оценив скорость погони, попыталось противостоять преследователям. Десяток гвардейцев отделились от своих товарищей и развернулись навстречу врагам. Длинные копья с желто-лазоревыми флажками Повесья позади граненых наконечников опустились для решающего удара. На светлобородых, покрытых потом и грязью лицах застыла решимость отчаяния.

Сиды не приняли предложенной им стычки лоб в лоб. Повинуясь взмаху кольчужной перчатки предводителя в золоченом шлеме, они рассыпались веером, занося легкие дротики — излюбленное оружие перворожденных. И все-таки трое преследователей попали под копейную атаку, то ли отвлекая на себя внимание людей, то ли не успев вовремя отвернуть разогнавшихся скакунов. Легкая кольчужная броня не защитила от каленой стали, с хрустом вонзившейся в теплую живую плоть. Неудачников, а быть может, героев вынесло из седел и бросило в разбитую копытами грязь. Предсмертный стон прокатился над полем, смешиваясь с боевыми выкриками живых. Гулко ударились грудь в грудь взмыленные кони.

В ответ пропели песню смерти дротики. Их остро отточенные жала вволю напились человеческой крови.

Закричали раненные. Молча рухнули наземь нашедшие быструю смерть. Покатились, наполняя стылый воздух жалобным ржанием, животные. Меньшая часть сидов стала хладнокровно уничтожать выживших после первого удара, а остальные, около двух дюжин, издав победный клич, помчались вслед за беглецами.

Как же хотелось им достать хотя бы одного из затеявших рознь королей! Раскосые глаза горели яростью и жаждой мести. И ненавистью к проклятым салэх.

Предводитель, запрокинувшись в седле, снова поднес к губам витой рог. Устрашающая в своей чистоте нота взвилась к серому небу.

Справа, из-за перелеска, отозвалась другая мелодия. Низкая, чуть хрипловатая и однообразная. Заставившая встрепенуться прощавшихся с жизнью веселинов.

Третья группа верховых — почти четыре десятка — появилась на поле боя. Вороные кони с мохнатыми гривами и короткими шеями, коричневые табарды с вышитыми оранжевыми языками пламени поверх вороненых кольчуг, полированные шишаки и крученые веревочные аксельбанты на левом плече каждого всадника.

Впереди отряда стремя в стремя мчались два молодых воина. Правый — с каштановой бородкой на юном лице — в нетерпении горячил скакуна шпорами, поигрывая мечом-полутораручником. Левый, в презрении к врагам не надевший ни шлема, ни даже подшлемника на гладко выбритый череп, сжимал в руке отзвучавший только что рог. Отставший на полкорпуса знаменосец нес вслед за ними штандарт — ярко-оранжевые полосы пламени на коричневом поле — цвета Трегетрена.

Теперь соотношение сил сменилось явно не в пользу перворожденных, но они даже не попытались спастись бегством. С отчаянием обреченных сиды выжали все, что могли, из своих коней и настигли Властомира. Вновь засвистели дротики. В ответ ударили копья веселинов, а потом заработали мечи.

— Марух, салэх! Сдохни, мразь! — Презрение и ненависть звучали в этом крике, бившемся над кровавой круговертью сечи, словно черный коршун. — Баас салэх!! Смерть мрази!!

С ним сливалось почти не произносимое имя предводителя сидов:

— Мак Дабхт! Мак Дабхт!

Люди рубились молча. Только хрипели в тесном, насколько позволяла конная схватка, кругу, защищая своими телами короля. И гибли один за другим, успевая все же разменять свою жизнь на одну-две жизни врагов.

Убившая земледельца сида потянулась за самострелом. Вытащила его из петли, зацепила крюком за переднюю луку и резким наклоном корпуса назад взвела. Вложила бельт в желобок и, продолжая скакать чуть в стороне от главной свалки, выцелила Властомира. Щелчок тетивы. Посвист и вязкое чмоканье. Стрела пробила грудь некстати вывернувшегося сбоку гвардейца. Воительница выругалась и потянулась за второй стрелой.

В это время трейги ударили по перворожденным с тыла. Умело и беспощадно. Полутораручник рассекал ветер и тела, кружась в крепкой руке. Бритоголовый, бросив в пашню рог, выхватил устрашающих размеров секиру и крушил ею направо и налево.

Лязг стали, хруст разрубаемых костей и крики сражающихся летели к небесному своду. Боевые кони, озверев от запаха свежепролитой крови, подобно диким зверям вцеплялись в шеи, бока друг друга, хватали зубами и сбрасывали с седел всадников.



Мак Дабхт был опытным воином и, когда пелена ярости, застилающая его взор, спала, верно оценил шансы на победу своего отряда. А точнее, понял, что таковых у него нет. Управляя конем одними коленями, он выхватил изящный серебряный рог, намереваясь подать сигнал к отступлению.

Не успел ярл поднести к губам мундштук, как вырвавшийся сбоку из свалки веселин с утробным рыком ударил его копьем в лицо. Узкое жало наконечника скользнуло по лбу и, оставив глубокую кровоточащую борозду, сорвало с вождя перворожденных шлем. Хлынувшая на глаза кровь вынудила сида схватиться левой рукой за лицо. Пока он пытался стереть горячую алую влагу, налетевший сбоку трейг шипастой палицей перебил сиду предплечье. Сила удара бросила Мак Дабхта на круп коню. Рог, выпавший из бессильно разжавшихся пальцев, полетел под кованые копыта.

Крик радости вырвался из людских глоток.

— Уходи, феанн! — Бок о бок с конем ярла воин-сид держал в каждой руке по мечу, и голубовато-серые блестящие клинки ткали в холодном воздухе смертельную вязь. Совершенно седые волосы развевались, рот исказился в крике: — Беги, феанн!!!

Косой удар рассек трейгу, вооруженному палицей, горло. Он забулькал, захрипел и свалился, заливая кровью распаханную жирную землю. Светло-серый конь сида грудью врезался в бок гнедого рослого скакуна, несшего на спине заросшего бородой до глаз веселина. Отбросил его в сторону. Еще один перворожденный подоспел на помощь, подхватил брошенные ярлом поводья и направил его коня прочь из гущи боя. Сид, пришедший на выручку предводителю, прикрывал их сзади.

Воодушевившиеся было успехом люди опешили. А когда вновь кинулись, горя желанием достать вражеского предводителя, оказалось поздно. Перворожденные, точнее, та их малая часть, что осталась пока в седлах, группируясь по обе стороны ярлова коня, направились к лесу. Сверкавшие молниями два меча в арьергарде отряда отпугивали немногих смельчаков, отважившихся приблизиться к сидам.

Им бы удалось спастись, если бы не бритоголовый. Его конь, с запятнанными кровью и пеной боками, хрипел и выбивался из сил, но, понукаемый отчаянным наездником, совершил такой рывок, что настиг убегающих. Секира просвистела над остроухой головой, не покрытой шлемом. Ответный выпад канул в пустоту — еще один безжалостный удар шпор заставил вороного жеребца буквально взлететь в воздух. Кованые копыта задних ног врезались в грудь серого, который жалобно заржал и припал на колени. Матовый, испещренный кровавыми разводами полумесяц обрушился на спину сида, державшего повод ярлова скакуна. Удар смял перворожденного, как тряпичную куклу. Только разлетелись осколки лопнувших звеньев кольчуги. Возвратный взмах. Граненый шип, уравновешивавший лезвие секиры, вынес из седла оскаленного сида, вскинувшего последний дротик.

Трейг вновь занес секиру, но вдруг охнул и схватился за левую щеку. Это сида, выискивающая Властомира в поредевшей толпе телохранителей, разрядила самострел в показавшегося более опасным врага. Только стремительность скачки спасла человека — граненый стальной бельт чиркнул по уху, отрывая мочку. Рана болезненная и неприятная, но не смертельная.

— Уводи ярла, Этлен! — крикнула воительница, стараясь на всем скаку перезарядить арбалет. —Я прикрою вас!

Воин, к которому она обращалась, с сомнением покачал головой. Его конь еще не оправился после полученного удара копытами и вряд ли способен был быстро нести седока.

— Уводи ты, феанни, — откликнулся он. — Прикрою я!

Потратив долю мгновения на раздумья, сида кивнула:

— Хорошо!

Догоняя коня Мак Дабхты, она окинула взглядом поле боя. Всеобщая схватка разделилась на несколько маленьких островков.

Властомир уже выбрался за пределы досягаемости даже самого дальнобойного самострела.

В середине недопаханной полосы несколько веселинов ожесточенно тыкали копьями во что-то красно-черное, распростертое на пашне. Думать о том, кто бы это мог быть, не хотелось. Четверо перворожденных пытались уйти в перелесок на юго-западе. Одного из них сбили с седла, но другим, похоже, удавалось спастись.

Зацепив за петлю самострел, воительница упруго наклонилась и подхватила кончиками пальцев волочащиеся по земле поводья.

— Держись, Рудрак! Держись, не умирай!

Ярл с трудом поднял затуманенный взор от конской гривы. Тонкой струйкой бежала из глубокого пореза на лбу кровь. Заливала левый глаз, стекала по щеке, пропитывая длинный ус.

— Я еще не умер, Фиал…

— Ты не умрешь!

— Кто ведает?

— Перестань, Рудрак! Мы еще умоем кровью салэх нашу землю. Нашу по праву рождения!

Горькая усмешка скривила губы ярла.

— Мне кажется, Фиал, что земля наша скоро будет хлюпать под копытами от крови…

— Что с того? — Сида встрепенулась, как ловчий сокол.

— Я чую свою смерть, Фиал.

— Не говори так!

— Ладно, не буду…

Они скакали так быстро, как только могли нести их измученные кони. Страшась оглядываться. А за их спинами метался около слабеющего, стонущего на каждом прыжке серого скакуна Этлен. Не меньше дюжины рассвирепевших трейгов норовили достать его хотя бы краешком клинка, хотя бы ударом плашмя. Сид, сунув в ножны связывающие движение мечи, то спрыгивал наземь, пробегая десяток шагов рядом со скакуном, то вскакивал обратно в седло, уворачиваясь, уходя в сторону, вниз от нацеленных в него копий и мечей. Вертелся вокруг коня, проскакивая под брюхом. В отчаянной отваге смертника он успевал еще бросить пару-тройку оскорблений окружавшим его людям, которые, толкаясь, сцепляясь стременами, только мешали друг другу. Сид играл со смертью.

Длиться бесконечно это не могло.

Споткнулся серый. Припал на передние ноги, и, хоть выровнялся почти мгновенно, беспощадная секира пропорола Этлену не защищенное кольчугой бедро. Нога повисла безвольно. Сид соскользнул вниз, продолжая держаться руками за переднюю луку. На отливающий серебром потник брызнула густая черная кровь… Три копья ударили одновременно. Два пропороли брюхо серому, а третье оторвало вцепившегося в седло воина, подняло в воздух и грянуло оземь.

— Оставьте его! — надсаживая глотку, проорал бритоголовый. — Достаньте мне Мак Кехту!

Его конь продолжать скачку уже не мог. Даже шпоры, непрерывно терзающие израненные бока, не прибавляли скорости измученному животному.

— Отдыхай, Валлан! — весело откликнулся младший из предводителей трейгов. — Мак Кехта — моя!

Широким взмахом меча указал он бойцам на уходящую пару сидов.

— Во имя Огня Небесного! Смерть остроухим!

— Огонь! Огонь! Смерть остроухим! — Слаженный крик десятка глоток прокатился от перелеска до перелеска.

С веселым гиканьем трейги бросились в погоню, оставляя веселинам добивать раненых.

Мак Кехта обернулась, глянула через плечо. Увидела издыхающего, бьющего задними ногами серого скакуна и распростертую безжизненно фигурку с белыми волосами, втоптанными копытами коней в жирно блестящую грязь.

— Этлен… — Шепот ее расслышали, казалось, лишь встречный ветер да горячая, взмокшая шея скакуна.

— Мы отомстим, Фиал, — глухо проговорил Мак Дабхт.

— Да… За всех! Проклятье на ваши головы, салэх! Ненавижу…

Помимо воли пальцы сиды потянулись к костяному эфесу узкого корда, но в этот миг резкий рывок за левую руку развернул ее и едва не выбросил из седла. Повод выскользнул из ладони.

Конь ярла кубарем покатился, поскользнувшись на коварном льду, скрытом под слоем грязного ноздреватого снега. Жалобное ржание больше походило на зов о помощи.

— Рудрак!

Пока Мак Кехта осаживала скакуна и поворачивала его на помощь ярлу, Мак Дабхт вскочил и, пошатываясь, встал рядом со сломавшим ногу конем. Меч, казалось, сам собой выпрыгнул из ножен ему в руки. А сзади, с шумом разбрызгивая мутную талую воду неглубоких луж, налетела ватага всадников.

— Держись за стремя! — Разрывая мундштуком лошадиный рот, сида попыталась нашарить висящий у луки арбалет, поворачивая коня боком к ярлу.

Мчащийся первым человек привстал на стременах и занес над головой длинный меч. Четко, как во сне, Фиал разглядела раздутые ноздри вороного коня, юношеский румянец на разгоряченном лице всадника, обрамленном темной курчавой бородкой. Взгляд ее встретился с задорно сверкающими карими глазами трейга.

— Беги, Фиал! — Мак Дабхт с размаху хлестнул мечом плашмя по крупу танцующего около него коня и прыгнул навстречу хрипящей, остро пахнущей потом и кровью смерти.

Падающий на голову Мак Кехты меч в последний миг изменил направление и обрушился на шею ярла. А она уже мчалась, завалившись на заднюю луку, не пытаясь смирить неистовый карьер своего скакуна, и не видела, как вознеслась к серым небесам подхваченная на копье голова Рудрака и как поднятая рука в кольчужной рукавице остановила кинувшихся в погоню воинов.

Одна из немногих перворожденных, уцелевших в жестоком и неравном сражении, скрылась в перелеске.

На сей раз люди победили. Они выиграли битву, но не войну.

На распаханном до половины клине остались лежать вперемешку трупы людей и сидов. Открытые, неподвижные глаза павших коней глядели в небо, словно взывая к высшему суду.

В вечерних сумерках рябая корова, почувствовав голод, превозмогла страх перед разлитым в стремительно остывающем воздухе запахом крови и выбралась из спасительных зарослей. Волоча обрезанные постромки, двинулась она по направлению к оставшемуся где-то вдалеке теплому хлеву, безвкусной, но сытной соломе.

Мелькнувшие на опушке ближайшего перелеска серые, почти незаметные впотьмах тени заставили рябуху насторожиться и опустить рогатую голову.

Волки!

Не северные, широкогрудые и седогривые, гордые хищники, а левобережные — темные и поджарые — остромордые хитрецы. Воры домашнего скота и пожиратели падали, щедро одаренные кровопролитной и беспощадной войной. Острый аромат крови, пугавший корову, призвал их к сытной и обильной трапезе.

Стая насчитывала не меньше дюжины голов. Не такая уж и большая по неспокойным военным временам. Матерые самцы, волчицы, переярки, опасливо прижимающие уши под суровым взглядом покрытого рубцами вожака.

Большая часть зверей не раздумывая приступила к еде, ворча и огрызаясь на пытавшихся урвать кусок получше. А несколько молодых потянулись к живой добыче. Под безжалостным взглядом янтарно-желтых глаз корова наклонила голову, показывая врагам серпы острых, слегка поблескивающих рогов. Рысивший первым переярок зевнул и отвернул лобастую морду. К чему подставлять бока под удары отчаявшегося, способного на безрассудную отвагу животного, когда вокруг столько сладкой конины, человечины и странно пахнущего мяса других двуногих, похожих на людей?

Корова, не решаясь повернуться к хищникам костлявым крупом, продолжала стоять, настороженно шевеля ушами, когда один из трупов вдруг пошевелился и сел.

Ближайший волк шарахнулся в сторону, скаля желтоватые клыки. Обломок копья, ловко запущенный сильной рукой, врезался ему в бок. Зверь взвизгнул и отбежал подальше.

Раненый откинул упавшие на глаза длинные, некогда белые, а сейчас покрытые липкой землей и кровью волосы. Нашарил рукоятку затоптанного в грязь меча. Отер клинок и сунул в ножны за правым плечом.

Привлеченная движением стая подобралась ближе, охватывая двуногого широким кругом. Сид, а это был именно перворожденный, о чем неоспоримо свидетельствовали заостренные кончики ушей, демонстративно отвернулся от них и, разорвав на узкие полосы табард трейга, разбросавшего неподалеку руки-ноги, неспешно перевязал рубленую рану на бедре и проколотый бок.

Затраченные на перевязку усилия вынудили раненого на время откинуться на спину и полежать, глядя в быстро темнеющее небо. Он отдыхал столь долго, что наиболее любопытный поджарый волчонок с надорванным ухом сунулся вперед, пошевелил ноздрями, втягивая стылый воздух… Удар граненого копейного жала был быстр и беспощаден. Из разрубленного носа брызнула кровь. Жалобно поскуливая и поджав хвост, волк кинулся наутек к лесным зарослям и там, забившись в переплетение веток кустарника, принялся зализывать рану.

Остальные, сумрачно поглядывая из-под выпуклых лбов, отбежали подальше от странной, не желающей сдаваться добычи.

Тогда сид, используя сломанное копье как посох, поднялся во весь рост и, тяжело припадая на искалеченную ногу, медленно двинулся на север.

Глава I

Трегетройм, королевский замок, липоцвет, день двенадцатый, раннее утро

Бездонная синь небес распахнулась порталом вечности. Ни облака, ни тучки. Только черные крестики коршунов, кружащие в вышине в вечных поисках добычи. Они не устают парить в восходящих потоках, ибо голодны и беспощадны. Так же, как и люди.

Порыв злого суховея, прилетевший от Железных гор, защищавших до сей поры пашни и пастбища Трегетрена от набегающих с севера холодов, рванул коричневые полотнища обвислых знамен, подбросил их в воздух, заставляя ожить вышитые на них оранжевые язычки пламени. Горячим дыханием скользнул по выставленным над воротами королевского замка пустоглазым черепам с непривычно высокими для людского взора переносьями.

Десятник Берк, по прозвищу Прищуренный, прихрамывая, спустился из караульной башни во двор, где его ждали настороженно озирающиеся новобранцы. Обычное для северного королевства летнее утро. И хоть месяц липоцвет попадает на самую середину жаркого времени года, раньше рассветная прохлада заставила бы ежиться, затягивая шнурки долгополой рубахи у горла. Нынче все не так. Камни, слагающие крепостную стену и башни, не успевали за ночь остыть и лучились теплом, как печь-каменка. А когда ярко-алый диск солнца поднимется достаточно высоко над разлапистыми верхушками ясеней, все начнется сначала. Пекло Нижнего Мира. Второй круг — самое место для предателей и прелюбодеев. Хорошо хоть серая громада донжона накрывает тенью большую часть вымощенного двора с конюшнями и складами, выгребными ямами и тренировочной площадкой для занятий стрельбой.

«Как же болит мозоль. Прямо не ступить. — Единственная, достойная внимания, мысль пульсировала под черепом старого вояки. — Лучше бы мне скакать на одной правой, Отцом Огня клянусь».

Стараясь ставить больную ногу на пятку, а не на носок, десятник хмуро обошел вокруг столпившихся деревенских парней. Как знакомо. Сколько раз это повторяется снова и снова? Глаза размером с серебряный империал. Рты на всю ширь — ловушка для неосторожных ворон из окрестных рощ. В волосах — солома, а в задницах — детство играет. Того и гляди догонялочки затеют. Или расшибалочку…

— А ну, встать рядком, воины, матерь вашу! Выровняться!!!

Юноши повиновались, ежась под скептически оценивающим взглядом Берка. Выстроились в какое-то подобие ровной линии, поправляя перевязи, кое-как затянутые поверх накидок трегетренских цветов. В правой руке каждый сжимал длинный, плавно изогнутый лук.

— Животы — втянуть! Плечи — расправить! Грудь колесом! Учитесь, пока есть время, — это вам еще пригодится, когда поскачете посадских девок охмурять…

Ребята переглянулись. Некоторые заулыбались не без самодовольства.

— Что-то вы сильно радостные, — не замедлил отреагировать десятник. — Думаете, служба королю — сплошная расслабуха? Что вам там напели вербовщики? Что в замке сидеть будете да кухарок щупать по сеновалам? А на границу, к остроухим на забаву не хотите?

Новобранцы безмолвствовали, словно воды в рот понабирали.

— Молчите? Это хорошо. Значит, что-то начали понимать… Кто держит эту штуку, — Берк небрежно ткнул носком сапога лук ближайшего парня, — не в первый раз в жизни? Говорите, ну…

Широкоплечий юноша со светлым пушком на пунцовых от смущения щеках откашлялся:

— С вашего позволения, господин…

— Десятник.

— С вашего позволения, господин десятник. Мы с отцом, бывало, рябчиков били…

— Рябчиков, говоришь?

— Ага, рябчиков, — кивнул головой парень — от его пылающих щек уж можно было раскуривать трубку.

— Противник сурьезный. — Берк развел руками. — Ничего не скажешь. Куда там остроухим.

Строй заржал, как табун молодых жеребчиков. Храбрец переминался с ноги на ногу, проклиная свою смелость и желание отличиться.

— Видишь мишень, Рябчик? — Прищуренный махнул рукой за спину, где у замковой стены болтались на сбитой из прочных жердей виселице соломенные чучела.

Кивок.

— Не слышу.

— Вижу, господин десятник.

— Уже лучше. Всади стрелу куда сможешь.

Парень поднял лук. Неторопливо, страшась опростоволоситься перед товарищами, натянул тетиву. Тщательно прицелился. Стрела, свистнув, воткнулась чучелу на половину ладони ближе к правому боку.

Крученая тетива больно ударила по запястью, не прикрытому рукавицей, оставляя багровый рубец, но Рябчик пересилил себя и даже не скривился.

— Попал? — стоя по-прежнему спиной к мишеням, весело поинтересовался Берк у строя.



— Попал, попал, господин десятник, — услужливо подсказали несколько голосов.

— Ну, молодца, Рябчик. Будешь у этих олухов за старшего.

Новобранец зарделся пуще прежнего. Хотя куда уж боле? И так еще немного — и замок тушить придется. Гордо расправил плечи. Командир. Правда, с новой кличкой.

— Давай мне лук, свеженареченный, и возвращайся в строй. С правой стороны становись, с правой. Ты ж теперь командир.

Рябчик занял свое место, еще не вполне доверяя счастливой судьбе.

Прищуренный подкинул, примериваясь, отполированную многими ладонями деревяшку кибити и вдруг, резко развернувшись, пустил неведомо как оказавшуюся в его руке стрелу. Тяжелый боевой наконечник — других в армии Витгольда даже на учебных стрельбах не признавали — ударил по торцу застрявшей в соломе стрелы Рябчика и протолкнул ее в глубину мишени.

Гул восхищения прокатился над сломавшими строй новобранцами. Ребята вставали на цыпочки, тянули шеи, стараясь разглядеть результаты чудесного, по их мнению, выстрела.

Берк медленно, давая разгореться одобрительным выкрикам, набрал полную грудь воздуха…

— Молчать! Смирно!!! — От громоподобного голоса, казалось, зашевелились волосы на головах мальчишек. — Распустились тут… Деревенщина немытая!

«Деревенщина», для которой десятник, как по волшебству, стал кумиром и образцом для подражания, моментально выстроилась в шеренгу, стараясь придать детским лицам уморительную серьезность.

— Учитесь, сынки. — Берк мягко по-стариковски улыбнулся, будто и не он только что орал, надсаживая луженую глотку. — И вы так будете стрелять. Ну, когда пооботретесь маленько и дурь свою деревенскую забудете.

Новобранцы молчали, пожирая глазами наставника.

— Не знаю, что вам пели вербовщики — они-то свое дело знают… Оно у них не пыльное — побольше олухов под цвета короля заманить. Да Сущий Вовне им судья. А я вот что скажу. Вы теперь будете королевскими лучниками, ребята. Такие же, как вы, парни били под моей командой остроухих в заварухе у Кровавой лощины. Знатное дело было. И если б не мы, умылись бы вдосталь кровушкой и веселины лохматые, и наши, из благородных которые. Ох как умылись бы…

Берк замолчал ненадолго, буравя новичков тяжелым взглядом.

— Вы, верно, наслушались сказок бабкиных, что победили мы тварей безбожных? Хрена с два, ястребы вы мои желторотые. Я, Берк Прищуренный, там дрался и точно знаю — не победил никто. Да, мы утыкали остроухих, как игольничек твоей любимой бабушки, лопоухий. Да, черепа семи ярлов торчат на нашей стене, как горшки на деревенском тыне. Но из моего десятка вышли живыми из боя трое. Один из них — я — хромец, не годный ни на что, кроме как драть вас, мои красавчики, как тронькиных баранов. Еще один парень, которого я звал когда-то другом, помер в обозе. Кровью истек. Третий служит десятником в пограничном форте. Помоги ему Сущий не попасть в нелюдские руки! И если доведется встать вам лицом к лицу с погаными тварями, выживете вы или нет, будет зависеть от того, как быстро и метко вы бьете из этих милых штучек. Ясно, герои мои?

Строй сохранял безмолвие. Вчерашние мальчишки на глазах серьезнели, внимая жестокой правде из уст старого вояки.

— Так вот, ястребы Трегетрена… — Десятник скривил рот в презрительной гримасе, поскольку через замковые ворота, легонько рыся, въехали трое в коричневых табардах с оранжевым пламенем на груди и веревочными аксельбантами — петельщики, элитное войско короля Витгольда, гвардия и каратели одновременно. — Что я вам говорил? Тот лук, что каждый из вас сегодня получил, станет вашей невестой, мамкой и сестрой. Спать вы будете с ним и вставать с ним… И любить его, как никого на свете. А иначе я вас так полюблю — мало не покажется!

Петельщики спешились, бросили поводья на руки подбежавшим оруженосцам и не торопясь направились к стражникам, несшим охрану на входе в мрачный донжон.

— А теперь, — возвысил голос Берк. — Взяли лук в левую руку. Ровнее, засранцы! Стрелы не трожь! Правой рукой натянули тетиву… Отпустили… Плавнее, плавнее! Да не к носу тяни — к уху! Еще! Раз — два, раз — два… К уху, сказал! Не дергать левой! Мать вашу через коромысло!

Двое гвардейцев, перекинувшись парой неслышных на таком расстоянии слов с охранниками, отошли в сторонку и уселись на тюки соломы, с нескрываемым интересом наблюдая за упражнениями новобранцев. Третий, плечистый, с наголо обритым, блестящим, будто полированный шишак, черепом, вошел в башню.

Берк искоса глянул на петельщиков, смачно плюнул на кучу навоза, благоухавшую в непосредственной близости от места учебных занятий, и скомандовал:

— Так, желторотые. Стрельбу отставить. Не будет из вас добрых лучников, пока оружие держать не научитесь. Стали ровненько. Правую руку — вниз. Левую вытянули. Ровненько, ровненько, я сказал! Держим лук. Я пошел пивка попью. Рябчик старший. Если вернусь, а у кого-то лук криво торчит, зубы прорежу. А командиру плетей. Все ясно? Тогда крепитесь, лучники, в десятники выйдете.

Поднимаясь по выщербленным ступеням, Прищуренный оглянулся невзначай: «Терпят, стараются. Толк будет. Но как же болит мозоль…»

Трегетройм, королевский замок, липоцвет, день двенадцатый, немного позднее

Солнечный луч, проникший сквозь плотно задернутые шторы, позолотил пылинки, которые вели бесконечную пляску в спертом воздухе опочивальни. Без скрипа, без шороха отворились массивные, окованные бронзой двери. В дверном проеме появилась сутулая фигура человека в темной тунике до колен, с подносом в руках. В собранных хвостом на затылке волосах — серебристые нити. Густая проседь в бороде. Мягкие башмаки, утопая в длиннющей шерсти пещерного медведя, шкура которого покрывала пол от стены до стены, бесшумно донесли вошедшего наискось к колченогому столику в изголовье ложа, заваленного ворохом шкур.

Неподвижные веки старика, обложенного подушками, чуть дрогнули, тонкие ноздри затрепетали, как у почуявшего дичь гончего пса.

— Завтрак, ваше величество, — негромкий, но твердый голос нарушил замогильную тишину. — Просыпайтесь.

— Пошел вон, — не открывая глаз, монотонно отозвался Витгольд, волей Сущего король Трегетрена, сюзерен Восточной марки. — Я тебя не звал.

Его слова не произвели ни малейшего впечатления. Глухо звякнул поставленный на стол поднос.

— Просыпайтесь, ваше величество.

— Герек, если откроешь окно, клянусь Верхним и Нижним Мирами, я скормлю твою печенку воронам.

Четыре чуть слышных шага. Шорох раздвигаемых портьер.

— Я тебя предупреждал…

С неожиданной силой старческая рука, перевитая синими жгутами вен, запустила тяжелую, набитую ароматическими травами думку в голову слуги. Герек привычным движением уклонился, и подушка вылетела в настежь распахнутое окно.

— Ваше величество… — с мягким укором проговорил постельничий.

Король со стоном рухнул обратно на постель, корчась от невыносимой боли, которая наступала всегда, как расплата за излишнюю резвость движений. Дряблая желтоватая кожа лба и шеи мигом покрылась холодным потом.

— Ваше величество… Опять вы… Беда-то какая… — Слуга подбежал к одру, на ходу разворачивая льняное полотенце.

— Ваше величество… Снадобья б испили.

Правой рукой Герек промокал пот, сбегающий непрерывными струйками на редкие брови больного, а левой вытащил из тряпичной сумочки на поясе глиняную бутылочку. Зубами вытащил пробку, стараясь накапать зелье в стоящий на столе кубок. Витгольд, не глядя, выбросил вперед костлявый кулак, и бутылочка, вылетев из рук слуги, зарылась в медвежьей шерсти.

— Сгинь… — прохрипел король, с головой зарываясь в волчьи и рысьи шкуры. — Душегуб. Истязатель. Палачу отдам…

Герек, оставив промокшую ткань на краю стола, наклонился в поисках лекарства. Ослепительное сияние утреннего солнца позволило ему довольно быстро справиться с задачей. Выдернутая пробка с мелко исписанной полоской пергамента, как и опустевшая бутылочка, вернулась на место. Повернулся к затихшему королю.

— Исчезни, тварь. — Ворчание Витгольда прозвучало малость невнятно, виной тому был натянутый на голову седоватый мех матерого волчищи. — Все вы моей смерти хотите. Кто вам платит?

— Ваше величество, — тянул свое слуга. — Испили бы снадобья — душа кровью обливается.

— Еще чего, — сварливо произнес король, высовывая к ненавистному солнцу кусок седой клочковатой бороды. — Откуда мне знать, что там этот ваш шарлатан намешал?

— Ох, горе мне с вами. Не хотите — не пейте. А поесть надо. Совсем отощали. Кожа да кости. Да и прибраться надо бы. Вы б не капризничали, ваше величество. Выбирайтесь…

Приступ прошел так же внезапно, как и начался. Впрочем, так было всегда. Даже во время битвы у Кровавой лощины.

— Чем кормишь? — Уже все лицо Витгольда, исхудалое и изрезанное сетью глубоких, прихотливо извивающихся морщин, но несущее еще следы былого величия, показалось на свет.

— Перепелиные яйца.

— Опять?

— А то вы другое есть согласитесь?

— Соображаешь…

Витгольд хохотнул и, прикрывая ладонью глаза, показался уже почти до пояса. Герек, почтительно склонившись, поставил ему на колени серебряное блюдо с двумя дюжинами мелких крапчатых яиц.

— Яйца вы травить еще не научились, — придирчиво проверяя целостность скорлупы, заметил монарх. — Целое.

Удовлетворенно кивнув, он отправил яйцо в рот. Целиком.

— Кто там орал все утро?

— Где орал, ваше величество?

— Во дворе… Дураком не прикидывайся.

— А-а, во дворе… Берк Прищуренный молодежь гоняет.

— Глотка у него — будь здоров, как у бэньши!

— Прикажете, ваше величество, попозже лучников учить?

— Пусть гоняет. У Берка что ни слово — песня. Куда там бардам! Слушал бы и слушал.

— Так что сказать барону Бетрену?

— Да ничего не говори. Давай еще яиц…

— Вот, а я что толкую, ваше величество. Проголодались… Вы кушайте, кушайте, а нам прибраться бы…

С хрустом разгрызая скорлупу второго яйца, король буркнул что-то не слишком протестующим тоном. Обрадованный Герек дважды хлопнул в ладоши. В дверь протиснулся простоватого вида здоровяк с ведром и тряпкой. Под мышкой он зажимал выброшенную в окно подушку.

— Кто таков? — немедленно насторожился Витгольд. — Почему здесь?

— Ваше величество… — с легким укором произнес постельничий. — Уж вторую луну спрашиваете. Племяш мой, из слободы. Сестра просила ко двору пристроить.

— Здоровый лоб, — с набитым ртом пробурчал король. — Почему не в стражу?

— Так сказывал уже… Немой с рождения он.

— Немой? Это хорошо… Если и услышит что — не проболтается. И язык резать не надо.

Король скрипуче захохотал, продолжая цепким взглядом из-под бровей следить за слугами…

Парень двинулся через комнату, по пути протирая попадающиеся на глаза предметы. Возлежащий на ложе монарх интересовал его не более, чем голодную крысу мраморный барельеф.

— Старательный, — заметил, как бы извиняясь за непроходимую тупость племянника, Герек.

— И толковый, — в тон ему отозвался король.

За разговором Витгольд с завидным для тяжелобольного аппетитом умял все принесенные Гереком яйца.

— Где мой кубок?

— Сию минуту, ваше величество.

На свет появился тяжелый, оправленный в серебро рог коричневой блестящей кости. Знаток без труда узнал бы редчайшую и баснословно дорогую кость единорога из далеких южных краев. Молва приписывала этому материалу способность обезвреживать любой яд. Как известный, так и не известный. С начала своей изнурительной болезни Витгольд пил только из него. И только ключевую воду.

Отхлебнув из поданного слугой кубка, король горько вздохнул:

— Фу ты, гадость какая. Вина бы испить.

— Прикажите только…

— Ага, вот тут вы мне отравы и подсыплете. Так и норовишь спровадить меня в Нижний Мир. За что только терплю?

— Обижаете, ваше величество, — с болью в голосе пробормотал Герек.

— Вас обидишь. Отравители. Убийцы. — И, не меняя тона, Витгольд добавил:

— Где горшок мой?

— Все наготове, не извольте беспокоиться. — Герек, кряхтя, выволок из угла громадную ночную вазу, выполненную в виде кресла.

— Водружайте, — милостиво повелел монарх, разрешая продолжать ежеутренний ритуал.

Утвердившись с помощью обоих слуг на фантасмагорическом троне, Витгольд надолго погрузился в блаженство.

Пользуясь случаем, слуги стянули с изнуренного болезнью, сухого тела длинную — до пола — полотняную рубаху, пропитанную потом, измаранную на груди остатками вчерашнего ужина. Герек протер смоченным в теплой воде полотенцем лоб и щеки повелителя, редкой костяной гребенкой вычесал остатки скорлупы из бороды, разровнял ореол реденьких волос, окружающих лысину. Племяш его подал сложенную свежую рубаху.

— Там Валлан уж битый час дожидается, — словно только что вспомнив, брякнул постельничий.

— Что ж молчишь, подлец? — вскинул брови король. — Водружай на место.

— Рубаху позволите?

— Давай, давай… Шевелись!

Устраивая тщедушное тело монарха на ложе и заботливо подсовывая под высочайшую спину и бока подушки, Герек пробурчал едва слышно:

— Подождет, душегубец. Ему ж на пользу. Смиренней будет.

— Ты это, того. — Желтоватый, весь в старческих пятнах кулак Витгольда легко коснулся носа слуги. — Не смей за меня решать. Я еще пока что здесь король. Прикажу ждать — подождет. Прикажу гнать — будешь гнать. Прикажу в ноги пасть и задницу целовать — сделаешь, как скажу. Зови.

Постельничий направился к выходу из спальни.

— Эй, погоди!

Сделав недоуменный вид, Герек обернулся, тщательно скрывая спрятавшуюся в уголке тонких губ улыбку.

— Забыл…

— Что, ваше величество?

— Ух, я тебя, мерзавец!

— Ах да…

Нарочито кряхтя, слуга наклонился и вытащил из-под кровати заботливо завернутый в холстину маленький самострел, приспособленный для стрельбы одной рукой. Рукавом смахнул пыль. Взвел тетиву и аккуратно вложил в желоб короткую толстую стрелу. Положил самострел Витгольду под левую руку и прикрыл шкурой чернобурки.

— Удобно, ваше величество?

— Сойдет, — оглаживая пальцами полированную рукоять, ответил король. — Хороший самострел. Спуск чуткий… Люблю я его.

Дверь за слугами захлопнулась и почти тут же распахнулась от толчка сильной руки уверенного в себе человека.

— Ваше величество! — Переступивший порог мужчина сделал положенные этикетом пять шагов и преклонил колено.

Узлы тугих мышц бугрились под кольчугой, прикрытой коричневым с оранжевым пламенем табардом. Бросался в глаза мощный затылок.

— Вставай, вставай. Сколько раз говорить, чтоб церемоний поменьше разводил, — без недовольства в голосе произнес король.

— Как будет угодно вашему величеству. — Валлан выпрямился и вперил в Витгольда тяжелый взгляд немигающих серых глаз.

— Догадываюсь, зачем пожаловал.

— Проницательность — главная черта вашего характера, ваше величество.

— А подхалимство, пожалуй, твоего. — Король потер кулаком кончик носа.

— Ваше величество позволит? — пропустил издевку мимо ушей воин.

— Валяй. Опять бешеная сидка разгулялась?

— Истинно так, ваше величество…

— Если ты будешь через каждые два слова поминать мое величество, остроухие вырежут все наши деревни прежде, чем мы закончим беседу, — нахмурился монарх, которому по большому счету начхать было на грязных поселян, но боль в правом подреберье опять начала разрастаться, грозясь выплеснуться наружу. А показывать свою немощь перед Валланом он не хотел. Перед Валланом больше, чем перед кем-либо другим.

— Слушаюсь, ваше величество.

Валлан еще раз поклонился, зачем-то расправил аксельбант в виде веревочной петли на левом плече — знак принадлежности к элитным карательным войскам Трегетрена — и продолжал:

— Как вы знаете, банда остроухих выродков под водительством Мак Кехты уже больше луны не беспокоила границы нашего королевства, да стоит оно вечно. На исходе цветня она вырезала поселение землепашцев у Кривого Лога, сожгла до основания факторию трапперов в двух лигах к западу и заманила в засаду высланный из форта Турий Рог отряд. Там было два десятка лучников, дюжина следопытов и пять петельщиков из полусотни Лабона. Ни одного новичка или необстрелянного бойца с южных границ. Только ветераны, прошедшие всю войну. Выжил лишь один из петельщиков…

— Хороши же твои люди, Валлан, — кривовато усмехнулся Витгольд — боль нарастала. — У Мак Кехты, как я знаю, не больше полутора дюжин остроухих.

— Это так. Командир отряда был бы примерно наказан в назидание другим, можете не сомневаться. — Голос Валлана звучал глухо, слова падали, как булыжники с крепостной стены на головы осаждающих. — К моему сожалению, он погиб в числе первых. Так вот, ваше величество. Один из бойцов был ранен, пробовал спрятаться под поваленным деревом. Это мои следопыты определили потом, когда подоспела подмога. Сиды взяли его живым. Когда Лабон со своей полусотней примчался на место побоища, он нашел своего человека распятым на дереве. Вниз головой. Ему вырвали язык, выкололи глаза, оскопили и в глазницы засунули отрезанные яйца.

Молодой человек остановился, исподлобья наблюдая за реакцией короля.

Витгольд украдкой потер бок, стараясь скрыть свое движение от взгляда петельщика.

— Продолжай, продолжай…

— Прирезать побывавшего в руках остроухих воина потребовалось скорее во имя человеколюбия…

— У твоих-то мордоворотов?

Валлан умел тщательно скрывать свои чувства, и в этот раз королю тоже не удалось пробить жалом язвительного замечания толстую шкуру петельщика.

— Лабон гнал банду пять дней на север. При этом потерял двоих убитыми и еще семерых — ранеными. Самострельными стрелами и дротиками из засады. Остроухих он при этом так и не видел. Наконец они углубились в Ард'э'Клуэн. Встречный разъезд конных егерей короля Экхарда помог перевязать раненых, но командир его выразил нежелание видеть на своей земле ваших воинов.

— Вот зараза, — прокомментировал монарх. При этом осталось неясным — имел ли он в виду несговорчивого командира экхардовских егерей или свою болезнь.

— Лабон, без верительных грамот вашего величества, был вынужден повернуть назад. Нынче не те времена, чтобы затевать свару меж людьми. Мы приняли меры — удвоили патрули вдоль северо-восточной границы и направили дополнительные отряды петельщиков во все форты.

— Помогло?

— Мак Кехта исчезла. Как под землю провалилась. На целую луну. Позавчера был вырезан дозор между хутором Три Сосны и Кривым Логом.

— Может, разбойники с гор?

— Там, где зверствуют остроухие, разбойников не бывает, ваше величество.

— Ладно, что там дальше?

— Отрезанные носы, выколотые глаза… Сомнений быть не может — это Мак Кехта.

— Мстит, значит. Все не успокоится.

— Этому нужно положить конец.

— Согласен. Что от меня-то требуется?

— Письмо на имя короля Экхарда. С предложением оказывать моему отряду всю необходимую помощь.

— Твоему отряду?

— Я возьму лучших из лучших. Полсотни хватит. И сам поведу воинов по следу. Только петельщики. Ни лучников, ни копейщиков. Мак Кехта должна сдохнуть.

— Если за дело возьмешься ты сам, не сомневаюсь — не топтать землю проклятой ведьме. Будет письмо. После полудня.

— Благодарю, ваше величество. — Валлан склонился в глубоком — насколько позволяла тяжелая броня — поклоне. — Не смею больше занимать ваше время, мой король.

— Иди уж, иди…

Петельщик развернулся на каблуках, но негромкий окрик Витгольда остановил его.

— Погоди чуток…

— Да, мой король.

— Ты побереги себя там.

— Ваше величество?!

— Думаешь, не вижу, как ты вокруг Селинки моей ходишь? Как козел вокруг капусты. Да не наливайся… Мне недолго осталось. Трегетрену крепкая рука нужна. Вот и задумал окрутить вас. В жнивце в самый раз будет. Так что без нужды под стрелы не лезь.

— Ваше величество! — Голос Валлана звучал сдавленно из-за нахлынувших чувств.

Из последних сил превозмогая боль, король улыбнулся — наконец-то ему удалось смутить непробиваемого капитана гвардии. Ишь, покраснел, как мальчишка, которого подловили подглядывающим за купающимися в пруду девками.

— Теперь иди.

Витгольд, несмотря на внешнюю невозмутимость, готов был выть от боли и грызть зубами лохматые шкуры.

— Да, Герека покличь!..

Дверь за Валланом захлопнулась и тут же вновь распахнулась, впуская в опочивальню постельничего.

— Что прикажете?

Но король уже корчился, не слыша и не видя ничего вокруг.

Излучина реки Аен Маха, фактория трапперов, липоцвет, день двенадцатый, ближе к закату

Острый наконечник дротика, брошенного с неимоверно большого расстояния, с противным чавканьем вонзился в незащищенную спину стремглав бегущего человека. Враз помертвевшие ноги запнулись о запыленную траву, и охотник рухнул кулем, широко разбросав сильные загорелые руки. Его удиравший товарищ даже не остановился. Смерть сидела у него на закорках, часто и хрипло дыша, посверкивая зелеными глазищами с вытянутыми аспидно-черными зрачками. До заветной двери оставалось не более сотни шагов.

— Я же говорила — живым!

Смысла сказанного человек не разобрал, но высокий, надсаженный от постоянного напряжения женский голос вызвал еще большую прыть, поскольку и был он голосом самой Смерти, которая накатывалась с дробным топотом копыт от недалекой опушки леса.

Припав к выгнутым шеям серых и соловых скакунов, пять вооруженных всадников споро настигали беглеца. Пять пар яростно сверкающих раскосых глаз, пять пар заостренных ушей… Пять перворожденных сидов с молодыми, светлокожими, словно нечувствительными к жаркому летнему солнцу, искаженными гримасой ненависти лицами. Пять занесенных дротиков…

— Давай, Харран!

— Скорее, сынок!!!

На крыльцо кряжистого сруба, сложенного из могучих бревен, припавшего к склону прибрежного холма, выскочили двое. Старик с изуродованным когтистой лапой какого-то хищника лицом и молодой огненно-рыжий, в щегольской куртке с бахромой, парень.

Две стрелы сорвались с задрожавших от натуги луков.

Одна по самое оперение вошла в шею изящно прыгающему через изгородь коню. Другая ударила в грудь изготовившегося метнуть дрот сида.

Эх, не в ходу у охотников Ард'э'Клуэна бронебойные боевые стрелы! Широкое жало, вполне пригодное для охоты, способное пустить кровь кабану, изюбру, медведю, но не подходящее для войны, разорвав звенья кольчуги, потеряло силу и вошло неглубоко, всего-навсего ранив. А Харран, ощутив из-за подоспевшей помощи прямо-таки крылья на ногах, поднажал так поднажал. Шестьдесят шагов, сорок, тридцать… В это время граненый железный штырь пробил ему правую ногу.

Закричав не столько от боли, сколь от ужаса, человек упал на четвереньки и пополз, пятная кровью бурую каменистую землю и пожухлые стебельки травы. Один из стоящих на крыльце мужчин — тот, что был помоложе, — забыв про лук, бросился на подмогу собрату.

— Куда, дурак? Убьют! — выкрикнул вслед старший, делая попытку поймать слишком прыткого за полу кожаной куртки.

Рыжий сделал пяток шагов прежде, чем предостережение достигло разума. Остановился, дернулся было назад, потом опять к Харрану, но, увидев приближающихся безжалостных убийц, растерялся и замер на полусогнутых ногах, не пытаясь даже поднять лук. Вздыбивший коня над упавшим охотником сид с довольным видом вогнал дротик во вторую ногу. Самому ему это стоило жизни. Пущенная стариком стрела ударила перворожденного в юное лицо, вырвав из седла. В ответ прилетели сразу три дрота. Один низко загудел, дрожа в вязкой древесине бревна не далее пяди от головы старика. Два других ударили младшего охотника в грудь и плечо. Тот упал на колени, выплевывая пузыри крови. Распахнутые голубые глаза, казалось, вопрошали: «За что?»

Харран корчился, грызя в бессильной ярости сухую траву, и пытался подтянуться на руках поближе к крыльцу. Без толку — стальной каленый наконечник намертво пригвоздил его к земле.

Старик, окидывая полубезумным взглядом приближающихся нелюдей, снова натянул лук.

— Назад, желторотые!

Сид с суровым морщинистым лицом осадил коня у округлой копны свежескошенного сена. Привычным движением поправил длинный хвост снежно-белых волос. Серый в яблоках жеребец играл мундштуком и рвался вперед, сильные пальцы, затянутые в перчатки тонкой кожи, сдерживали его порыв без малейших усилий.

— Кому сказал?! Назад!

Ворвавшиеся с разных концов во двор перворожденные неохотно сдержали бег скакунов, разворачивая их таким образом, чтобы уйти за пределы досягаемости охотничьего лука.

— За коней прячьтесь! — продолжал командовать белоголовый.

Но старик-траппер не глядел на них. Его взгляд встретился со светло-зелеными глазами сидки в вороненой броне и кольчужном койфе, обрамлявшем миловидные черты искаженного ненавистью лица. Она гарцевала позади изгороди на прижимающем уши и скалящемся скакуне. В правой руке остроухая сжимала изящный самострел. Приклад почти соприкоснулся с плечом. Жало стрелы смотрело человеку в лицо.

Охотник понял, с кем столкнула его прихотливая девка — Судьбина. Узнал сидку, слухами о жестокости которой и творимых повсюду зверствах полнились земли по правому и по левому берегам двух великих рек — Ауд Мора и Аен Махи. Фиал Мак Кехта, чьим именем пугали матери непослушных детей в трех северных королевствах. Фиал Мак Кехта, приходящая в кошмарах командирам пограничных фортов Трегетрена и Ард'э'Клуэна. И иногда приходящая наяву, когда явь становилась страшнее самого ужасного кошмара. Супруга ярла Мак Кехты, погибшего на стенах сожженного замка. Бешеная сидка. Беспощадная. Неугомонившаяся. Она поклялась искоренить не только сам род человеческий, но даже и воспоминание о нем. Вернуть времена до Войны Утраты.

Охотник не колебался ни мгновения, беря прицел, упреждение и поправку на ветер.

— На! Получай, сука!..

Пухлые губы, которым скорее пристало петь баллады под неспешное бренчание скальдовой лиры, чем выкрикивать боевые команды, не замедлили с ответом:

— Марух, салэх! Сдохни, мразь!

Две стрелы — одна длинная, вырезанная из доброго орешника, крашенная соком брусники на удачу, другая короткая, граненная искусным кузнецом перворожденным, — вылетели одновременно.

Стрела охотника скользнула сиде по виску, прокладывая вскипевшую кровью борозду, рванула прочь с головы койф и вязаный подшлемник.

— Феанни! — Белоголовый сид заставил своего коня в два прыжка преодолеть расстояние, отделяющее его от Мак Кехты.

Она не ответила, неотрывно следя за медленно заваливающимся в распахнутый дверной проем стариком. Толстый черенок бельта едва виднелся из складок одежды ровнехонько посреди груди.

— Баас салэх. — Жестокости улыбки ее позавидовал бы лютый стрыгай. — Смерть мрази.

— Феанни! — Подскакавший подхватил поводья коня Мак Кехты и рванул его в сторону. — Кровь течет! Перевяжи…

— Оставь, Этлен, — устало отмахнулась сида. — Я уже давно не ребенок. Командуй лучше…

Дверь за убитым стариком захлопнулась. Узкие окна настороженно глядели во двор, за каждым дрожал изготовленный лук. На подворье продолжал корчиться от ужаса и боли Харран. В двух шагах от него замер убитый сид. Совсем еще мальчишка по меркам перворожденных.

Этлен все же оттащил свою повелительницу за пределы досягаемости охотничьих стрел. Протянул платок.

— Уйми кровь, феанни. Для меня ты всегда останешься маленькой девочкой, если будешь лезть очертя голову туда, где прекрасно могут обойтись и без твоего самострела.

— Не все ль равно, Этлен?

— Не все равно, — отрезал воин. — Я здесь для того, чтобы с тобой ничего не случилось. Я был щитом твоего ярла, а прежде того — его отца. Если с тобой что-то случится, мне останется лишь одно — упасть на меч.

Фиал уж открыла рот для резкой отповеди, но слова, готовые сорваться с уст, замерли сами собой. Сколько раз этот суровый, обычно немногословный боец спасал ее жизнь? Прикрывал собой, отводил вонявшую конским потом и немытыми звериными телами салэх смерть. И не требовал никакой иной награды, кроме права в очередной сшибке опять подставить седую голову под падающий на ее шею клинок.

Мак Кехта прижала тонкий, вышитый птицами и цветами платок к виску. Зашипела сквозь зубы. Неглубокая рана, скорее царапина, саднила немилосердно.

— Достань мне этого подранка, Этлен.

На самом деле она хотела сказать другое, но гордость родовитой перворожденной взяла свое.

— Хорошо, — просто отозвался телохранитель.

Постепенно к ним подтянулись остальные бойцы отряда. Еще совсем недавно их было семнадцать. Теперь меньше на одного. И еще двое ранены.

Этлен скептически оглядел юношей, сноровисто разжигающих подсушенное сено. Если бы у него было время. Лет эдак десять-пятнадцать. Какой отряд непобедимых воинов из них вышел бы! Но времени у него не было. Как не было времени и у этих мальчишек, в большинстве своем родовитых, без запинки перечисляющих все поколения предков от даты высадки грифоноголовых кораблей на закатном побережье и до начала последней войны.

— Дубтах! Лойг!

Братья-близнецы — младшие сыновья ярла Мак Снахты с северных отрогов — дружно повернулись к нему. Что привело их в кровавую круговерть войны с немытыми салэх далеко на юг? Этлен усмехнулся, прикрывая обветренные губы перчаткой, словно невзначай прятал зевок. Ни для кого не секрет, что каждый из бойцов отряда Мак Кехты втайне был влюблен в нее. В героиню, воительницу, знамя борьбы с ненавистными животными. И каждый из них скорее пошел бы под пытки и на костер, чем признался перед сотоварищами в своем чувстве. Старый, умудренный веками прожитой жизни воин жалел их. Уж он-то знал, кому принадлежит навеки сердце его феанни.

— Подойдите сюда. —Этлен кивнул близнецам в сторонку — плотный дым от весело трещащей копны немилосердно ел глаза. — Держите веревку. По моей команде — тянуть.

Дубтах попробовал разорвать сунутый ему в руки тонкий блестящий шнур и с одобрением покачал головой. Замок его отца славился на весь Облачный кряж искусниками-веревочниками и поставлял ловчую снасть ко дворам ближних и дальних ярлов с незапамятных времен.

Этлен просто взял привязанный к другому концу веревки зазубренный крюк и мягкими шагами, едва заметно прихрамывая, пошел к срубу. На середине пути правая рука потянулась за плечо, плавно извлекая меч.

Фиал украдкой, из-под прижатого к виску платка, а юнцы — не скрываясь, наблюдали за ним.

Сид шел тем же путем, каким совсем еще недавно бежал Харран. Равнодушно перешагнул тело охотника, первым нашедшего встречу со смертоносной сталью. До крыльца оставалось шагов сорок. До раненого человека — не больше двадцати.

В глубине дома, скрываясь за темными щелями окон, разом хлопнули, загудев, две тетивы. Этлен крутанулся на месте, расплываясь смазанной тенью. Одна стрела, теряя на излете силу, скользнула к лесной опушке. Вторая, разрубленная на две половинки, глухо стукнулась о дубовую колоду, установленную для водопоя скота у колодца.

— Прикройте его! — воскликнула Мак Кехта и зашлась в хриплом кашле, проглотив едкий клуб дыма.

Перворожденные потянулись к копьеметалкам, но Этлен опередил и их, и сделавших второй залп осажденных людей.

Вот он стоял на месте, поводя острием меча из стороны в сторону, и вдруг прянул вперед, в считанные мгновения преодолев разделявшее его и Харрана расстояние.

С размаху зацепил острием крюка за пояс лежащего человека.

— Тяни!

Этлен прыгнул в сторону, стремясь укрыться за срубом колодца. Еще две стрелы прошли впустую. Только подняли пыль на утоптанном дворе.

Лойг и Дубтах налегли на веревку. Харран заорал дурным голосом, когда крюк, прорвав нехитрую одежду, вонзился в тело. И второй раз, когда сломался наконечник проткнувшего его ногу копьеца.

Рой дротиков, хищно просвистев в нагретом за день воздухе, забарабанил по стене фактории. Пара влетела в бойницу, помешав обороняющимся. Благодаря этому Этлен успел отступить к спасительному колодцу.

— Довольно! — Фиал остановила разохотившихся перворожденных, которые, дай им волю, израсходовали бы без толку весь запас оружия. — Поджигайте.

Ставшими привычными за последние пару месяцев движениями юноши принялись обматывать просмоленной ветошью полдюжины оставшихся дротиков.

— Этого оттащите в лес. — Небрежным кивком сида указала на замолчавшего и лишь поскуливающего, как побитый пес, Харрана. — Больше пленных не берем.

Мрачная шутка Мак Кехты имела неизменный успех. Зловещий хохот был ей ответом. Полыхающие дроты вылетели из копьеметалок и, прочертив в незаметно подкравшихся сумерках искрящиеся огненные шлейфы, воткнулись в стену убежища. Захочешь, не вырвешь.

Высушенное жарким солнцем, смолистое дерево весело затрещало, занимаясь ярким, наводящим на воспоминание о трегетренском знамени, пламенем. Обреченные внутри дома глухо завыли. На высокой ноте зазвучали плаксивые бабьи голоса. Пронзительно закричал ребенок.

Десяток сидов замерли в напряженном ожидании, с копьеметалками наготове ожидая появления ищущих спасения людей.

Дубтах и Лойг по-прежнему волоком тащили пленника к лесу.

Фиал с парой воинов направилась следом. Вскоре между деревьями затрепетал крошечный костерок.

Летний закат скоротечен. Кажется, вот только что солнечный диск прикоснулся к верхушкам плоских, поросших мрачными лесами гор на закате — эта местность не зря прозывалась Лесогорьем, — и черным крылом ворона пала тьма. Лишь яркая россыпь звезд спорила теперь с отсветами пожарища. И, как всегда, проигрывала.

Этлен вынырнул из-за клубов дыма неслышно, как призрак.

— Зря ждете, — коротко бросил изнывающим в нетерпении юношам. — Они вам этого удовольствия не доставят.

Крики в недрах полыхающего сруба смолкали, но никто не порывался выбежать под голодные копья перворожденных.

Старик, если к сиду можно применить такое определение, присел на разогретую землю, растирая бедро вытянутой ноги. Из всех меток, пятнавших там и сям его видавшее виды тело, след, оставленный трейговской секирой, досаждал более всего. Сильнее, чем след от когтей пещерного медведя на спине и шрам, оставленный клювом грифона с внутренней стороны левого предплечья.

Ухнула, проваливаясь, и выбросила в ночное небо облако красных искорок-светляков устеленная дерном крыша.

— Кончено, — пробормотал сквозь зубы один из юношей, Сенлайх из Орлиного Приюта. — Проклятые салэх! Хоть бы один выскочил…

Этлен поднялся одним движением. Стройный, скорее даже сухой. Догорающее кострище бросало алые блики на его словно вырезанное из корневища горного дуба лицо. Цепкий прищуренный взгляд ожег ударом бича.

— Да, они грязные, дикие, волосатые животные, но вы-то должны знать, что чего-чего, а мужества им не занимать. Запомните это, если хотите прожить столько, сколько прожил я. Ясно?

Если кто-то и вознамерился возразить, то счел должным промолчать — авторитет ветерана был непререкаем.

— Заберите Ойсина, — через плечо бросил Этлен, направляясь к лесу. — Похороним его по обычаю предков. Где-нибудь подальше. Здесь оставаться не будем. Кони отдохнули достаточно.

Подходя к мрачному, исходящему хвойным духом ельнику, телохранитель увидел выступившую ему навстречу тоненькую фигурку феанни. Сида хмурилась, играя пальцами на рукояти корда.

— Ты все узнала, что хотела?

— Ничего я не узнала! — В сердцах Мак Кехта прихлопнула кулаком о ладонь. — Все, что рассказало мне это животное, я знала и без него.

— Я не слышал криков. Неужели вы пришли к обоюдному согласию?

— Салэх так перетрусил, когда понял, в чьи руки попал. Лопотал без умолку. — Сида отвечала рассеянно, витая мыслями далеко от Лесогорья и сгоревшей фактории. — Как же эти вонючки коверкают речь… Едва успевала понять. Он заслужил быструю смерть. Но бродов через Аен Маху он не знал.

Этлен не позволил себе улыбнуться, но фраза его прозвучала чуть-чуть насмешливо:

— Еще бы, нам нужно было захватить владетельного талуна, как они себя называют, или, на худой конец, служаку из Экхардового войска. Лучше егеря. А здесь — простые охотники.

— Все равно я не оставила бы их поселение в покое. Помни, я поклялась мстить.

— Не спорю. И не попрекаю. Но кучка паршивых салэх стоила нам жизни Ойсина. Ты считаешь, это равноценная мена?

Фиал не ответила. Этлен не настаивал, так как с ними поравнялись хмуро ступающие бойцы отряда, которые несли на руках тело погибшего товарища.

Предводительница порывистым движением остановила их и, приблизившись, поцеловала мертвого в холодные губы. Выпрямилась. Оглядела оставшихся в живых.

— За Ойсина мы тоже отомстим проклятым салэх. Стократной кровью свершим тризну по павшему!

Юноши одобрительно загудели.

— Теперь на север! Следов не оставлять.

Вскоре шестнадцать едва различимых в ночной тьме силуэтов всадников скользили вдоль восточных склонов Лесогорья. Гуськом. Прекрасно обученные кони шагали след в след. Замыкал цепочку напряженно всхрапывающий конь. В его седле, неподвижно глядя пустыми глазами перед собой, ехал труп Ойсина.

Над берегом Аен Махи протяжно закричал ночной охотник — козодой.

Глава II

Отроги Облачного кряжа, прииск Красная Лошадь, липоцвет, день двадцатый, между рассветом и полуднем

Разогретый воздух дрожал и маревом плыл над верхушками холмов. Ровный жаркий ветер шевелил волосы на макушке, не принося ни свежести, ни облегчения. Сумка с нехитрой охотничьей снастью плеча не обременяла. Не приведи Сущий и назад возвращаться вот так же налегке!

С шумом, хлопая пестрыми крыльями, из-за деревьев вспорхнула стайка ореховок. Не много же они добудут… Я не помнил такой жары не только здесь, на севере Мира, у подножия Облачного кряжа, но и в южных землях, подвластных Приозерной империи.

Разлапистые буки с горем пополам укрывали пологие склоны холмов прихотливой вязью теней, защищая все же траву и молодой подлесок. В подвявших стеблях перьевицы частой россыпью играли в прятки светло-алые ягодки земляники. Садись и собирай. И не худо бы набрать лукошко-другое на зиму, да у меня сегодня другое, более важное, дело. В соседнем распадке ощерились дюймовыми иглами заросли ежевики. Кусты уже начали подсыхать. Пожелтели молодые побеги, чуть повело края пожухших листьев. Но ягода успела налиться, набрать сока и сладости. А вот успеет ли вызреть просо и ячмень?

Всю жизнь я был далек от нелегкого труда хлебороба, но даже неискушенному горожанину становилось ясно — урожая в этом году не жди! С начала сенокоса на землю не пролилось ни единой капельки. Ручьи и потоки, еще весной с ревом скачущие по нагромождениям валунов, истончились и уже не ворочали гранитные глыбы, а деликатно протискивались между ними, устремляясь к Отцу Рек. Влага, щедро напитавшая землю после схода зимних снегов, ушла вглубь, на нижние пласты. А верхний, плодородный слой под знойными лучами такого близкого здесь, в предгорьях, солнца начал сохнуть, трескаться, рассыпаться мелкой, будто просеянной сквозь пекарское сито, пылью.

Кто мог ожидать такого раскаленного лета после томительных зимних месяцев, вымораживающих все живое, заметающих снегом холмы и жалкие человеческие лачуги? Как ждали мы весенних солнечных лучей!

В нынешнем году весна пришла ой как поздно…

Зима-студеница, вцепившаяся в горло измученного леса костлявыми пальцами, держалась, как за свое. В конце березозола, незадолго до дня весеннего равноденствия, началась было оттепель, но не желающая сдаваться стужа снова заморозила проглянувшие проталины, скрепила толстым голубовато-серым настом поверхность снежных заносов, покрыла тонкой ледяной глазурью ветви деревьев и кустов, погрузив заросшие лесами холмы в диковинную сказку из далекого детства.

Отважно высунувшие прозрачные головки-колокольчики первоцветы так и остались стоять, словно хрустальные украшения, вырезанные рукой неведомого искусника. А за десяток дней до самого Белен-Тейда ударила такая стужа, что лопались промерзшие насквозь стволы деревьев. Над холмами стоял громкий треск, эхом проносящийся над убогими халупами прииска. В ту ночь раскололась пополам старая липа, почернелая и обугленная с одной стороны. С той, где проглядывали сквозь снеговые наметы остатки стен рухнувшего после пожара «Развеселого рудокопа», где пустыми глазницами глядели в долгую северную ночь дверь и окошко опустевшего хлева.

За развалинами «Рудокопа» снег был истоптан, измаран сажей и охристой глиной. Здесь по настоянию нового головы — Белого, выбранного на общей сходке старателей, похоронили всех погибших в ту страшную ночь. Чужаков — в одной большой яме. Наших — каждого по отдельности. Немного в стороне под снегом угадывались еще пять холмиков — семья Харда, прижимистого, но веселого и незлопамятного хозяина нашей любимой харчевни.

Когда я привел Гелку посмотреть на застывшие в вечном сне, сверкающие под пробившимся сквозь тучи солнцем первоцветы, она долго любовалась ими затаив дыхание, а потом начала осторожно обламывать хрупкие стебельки, складывая промерзшие цветы на старую рукавицу. Она отнесла их к «Развеселому рудокопу», на могилы родных — родителей и трех старших сестер.

Какими словами я мог утешить ее в горе? Да и что проку в словах? Слова пусты, и я никогда не придавал им особого значения. Наверное, поэтому меня зовут Молчуном. Зовут настолько давно, что старое имя уже с трудом пробирается к свету через завесу воспоминаний. Старое имя, старые друзья, шумный город на берегу лазурного бескрайнего озера, который я покинул больше шестнадцати зим тому назад. На смену им пришли новые друзья, новое имя — здесь каждого переименовывали по-своему, и подчас новая кличка ложилась куда ладнее имени, данного родителями и жрецами. Появилось и новое обиталище — прииск Красная Лошадь. Восемь лет тяжелого старательского труда не только закалили изнеженное некогда тело, но и усмирили мятежный дух, заставили на многое взглянуть по-другому, задуматься, что в жизни нужно принимать умом, а что сердцем.

Я оставил Гелку наедине с ее умершими близкими, наедине с ее горем, пройти через которое должна была она сама, с тем чтобы обрести дальнейшую цель в жизни. Одна, без посторонней помощи. Она осталась стоять на коленях в грязном снегу, не заметив, кажется, моего ухода, а я примостился на повалившейся половинке липы, подставляя то одну, то другую щеку ослепительному, но пока еще холодному солнцу.

Прямо передо мной раскинулась пустынная в это время площадь с тремя черными язвами старых кострищ. Когда-то между ними — я это помнил — снег пятнали красно-бурые мазки. Еще одно свидетельство всколыхнувших наш убогий мирок потрясений. Теперь их не было. Волки, дерзкие от лютой бескормицы и вконец осмелевшие от безнаказанности, приходя по ночам в поселок, выгрызли смерзшиеся с кровью куски льда.

Увенчанные то здесь, то там слабенькими неустойчивыми столбиками дымков хижины старателей приютились на склонах где-то позади. Куда они денутся? А впереди тянулась, слегка изгибаясь между холмами, неезженая давно уже, но хранившая следы многих взрывших ее копыт дорога. Она вела на юг, к теплу, то ныряя в сумрачные ельники, то выбираясь на подсвеченные склоны, поросшие рябиной и орешником. Туда, к берегам великой реки Ауд Мор, которую мы зовем Отцом Рек, ушел еще один человек, к обществу которого я успел привязаться за эту зиму.

Теперь я понимаю — история эта началась в ту осеннюю ночь, когда забулдыга Пегаш, возвращаясь по обыкновению далеко за полночь из «Развеселого рудокопа», свалился в собственный шурф и сломал шею. Не впервой ему было проскальзывать навеселе между воротком и распахнутой по всегдашней безалаберности лядой, которая должна была прикрывать темную пасть шурфа, с тем чтобы добраться до вороха полуистлевших шкур и тряпья, служивших ложем для сна и отдыха. Но в эту ночь судьба распорядилась иначе.

Обнаружилась его смерть лишь на утро ближайшими соседями — мною и Карапузом. Гробовая тишина в доме, из года в год встречавшем каждый рассвет отборной бранью и богохульствами, заставила нас насторожиться и пойти поинтересоваться, в чем дело.

Пока Карапуз бегал за нашим выборным головой, который должен решать, что делать в таких случаях, я стер ржавые глиняные разводы со лба и щек погибшего. Пегаш лежал на отвале непривычно тихий и умиротворенный. Его мокрые черно-белые пряди, облепившие голову, вызвали у меня чувство, похожее на жалость. Чувство, которое все мы давно разучились испытывать.

Голова Желвак долго ворчал, потирал кулаком пористый нос, озабоченный не столько внезапной смертью одного из своих сотоварищей, сколько неотвратимой грядущей расплатой со сборщиками подати за бездействующий участок.

В это время появился он. Невысокий, сухопарый, с длинным вещмешком, прихваченным, кроме обычных лямок, ремешком через лоб, как делают это носильщики-горцы на юге, он прошел сквозь скопившуюся к тому времени толпу зевак и остановился рядом с телом. Желвак, прожженная каменная крыса, хоть и любил притвориться эдаким растяпой-лопушком, сразу понял, что к чему. По быстрому назначив похоронную команду, он увлек пришельца в перекошенную халупу Пегаша, и загрызи меня стуканец, если не содрал с него на пяток корон больше, чем участок стоил.

То ли за безупречную выправку, то ли за суровый взгляд серых глаз ребята прозвали моего нового соседа Сотником.

Пролаза и баламут Трехпалый даже выдумал душещипательную историю, которой, впрочем, никто не поверил, о романтической любви и коварных интригах, вынудивших бравого вояку искать забвения в разношерстной толпе старателей на отрогах Облачного кряжа. Сказка его, наполняемая всякий раз все более увлекательными подробностями, была сущей ерундой, но на новое имя Сотник откликался.

Дни сменялись днями, складывались в месяцы. Заалели гроздья рябин на южных склонах. Сотник не участвовал в шумных попойках в «Развеселом рудокопе», предпочитая закупать провизию в отдаленном от центра копей, тихом «Бочонке и окороке». При встречах на приветствия отвечал, но кратко. Зачастую — односложно. В беседы не ввязывался.

Как я уже говорил, парни кличут меня Молчуном, и, должен заметить, не без оснований. Но по сравнению с Сотником я выглядел странствующим проповедником, ловящим души в придорожных трактирах. На правах соседа я заглядывал к нему несколько раз и даже поделился опытом, как удобнее и безопаснее крепить рассечки кривыми еловыми стойками, надежнее и быстрее промывать измельченную породу, выискивая дымчатые топазы и золотистые гелиодоры, голубоватые аквамарины и зеленые смарагды. За пять с лишком веков интенсивной разработки прииск обеднел настолько, что некоторым уже начинало казаться выгоднее перелопачивать старые отвалы, чем копаться в дырявых, как йольский сыр, холмах.

Со временем наше с Сотником общение переросло в нечто вроде молчаливой дружбы. Ведь не худо посидеть с трубочкой, набитой душистыми соцветиями тютюнника, провожая взглядом прячущееся за зубчатую гряду близких гор дневное светило.

Как всегда с первыми заморозками, стайки алогрудых зензиверов облепили рябины, а вслед за ними с полудня прибыл отряд сборщиков подати. Убогость горной породы не умерила алчности высокородного ярла Мак Кехты. Вообще, проклятые остроухие терпят нас на своей земле только потому, что сами не хотят рыться в ней, как луговые собачки. И снисходят до общения со смертными лишь два раза в год. Осенью, когда легкий морозец скует раскисшие от проливных дождей дороги, и весной вместе с первой травкой, после того, как спадут вспученные мутной талой водой горные ручьи. Уже много лет прошло с той поры, когда отбираемая ими доля действительно была десятиной. Но разве станет перворожденный сид обращать внимания на такую безделицу? Особенно когда речь идет о его достатке.

Они медленно ехали между участками с жалкими покосившимися лачугами, отмечавшими устья шурфов. Из ноздрей длинношеих, прядающих ушами скакунов вырывались клубы пара. Под изящными, как фарфоровые чашечки, копытами звонко хрустел молодой ледок.

А мы, жалкие насекомые, люди, угрюмо тянулись к истоптанному выгону перед «Развеселым рудокопом». Это место мы гордо именовали площадью. И каждый нес бережно завернутый в тряпицу драгоценный груз — кровью и потом добытые самоцветы. О том, чтобы припрятать камешек-другой или самому скрыться и пересидеть в холмах, не возникало и мысли. Возглавлявший отряд сборщиков Лох Белах отличался суровым нравом и спуску не давал никому.

Под пристальным взглядом его холодных глаз сыпались в кожаные прошнурованные мешки черные шерлы и фиолетовые аметисты, голубые и розовые топазы, жаргоны, сияющие горным солнцем, и гиацинты, напоминавшие окрасом запекшуюся кровь. Кто-то отдавал четверть накопленных за полгода камней, а кто и половину. Голова с мрачным видом стоял подле сидов и, сверяя списки старых должников, поглядывал на перворожденных и на рудокопов снизу вверх.

Списки должников были проклятием неудачников, грозным напоминанием о каре земной, которая всегда готова предвосхитить кару небесную. Не сумевших расплатиться вовремя и сполна на первый раз ждала порка, на второй — изгнание куда глаза глядят. В преддверии студеной зимы это было равнозначно смертному приговору.

Я спокойно ждал своей очереди. Найденный в конце лета смарагд величиной с полногтя мизинца стоил доброй пригоршни ежедневно намываемой мелочи. Прозрачный травянисто-зеленый камешек давал возможность не только выплатить налог нынешний, но и расплатиться по прошлому долгу, при воспоминании о котором зачесались с трудом залеченные рубцы между лопаток.

Время тянулось медленно, как капля меда по крутому боку кувшина. Поволокли к козлам, срывая на ходу рубаху, Трехпалого. Наш записной весельчак, поддерживая с таким трудом созданный у друзей и собутыльников образ, затянул было скабрезную песенку, но вскоре замолчал и прикусил губу… А к Лох Белаху бочком подвалил Карапуз, сыпанул темно-зеленых турмалинов и пару обломков горного хрусталя. Развернувшись, подмигнул мне и направился восвояси. Ему все эти годы везло. Ни одного сезона с неполным или невыплаченным вовсе налогом.

Следующим Желвак подозвал Сотника. Что он мог дать, работая всего-то с начала осени? Десяток кристаллов шпата, несколько шерлов, еще что-нибудь по мелочи. Большего он накопить не мог. Рассчитывать на наследство от Пегаша, с неистовством пропивавшего каждую ночь добытое в дневные часы, тоже не приходилось.

— Недостаточно. Еще один лодырь, — процедил сквозь надменно стиснутые губы Лох Белах. — Наглость людская превзошла меру моего понимания…

— Он просто не мог… — попытался вступиться голова, но сид лениво взмахнул плеткой.

Удар пришелся наискось через губы. Брызнула вишневая кровь. Бедолага Желвак согнулся, прижимая ладони к лицу. А поделом. Не перебивай перворожденного.

— На правеж, — кивнул своим подручным Лох Белах.

Те двинулись к Сотнику, но замялись, натолкнувшись на цепкий взгляд чуть прищуренных серых глаз. Один вдруг решил проверить, крепко ли затянута пряжка перевязи, другой и вовсе наклонился, соскребая ногтем несуществующую грязь с остроносого сапога. Не знаю, что прочитали они во взгляде моего соседа, но сиды страшатся смерти гораздо больше, чем мы, люди. Я бы тоже боялся небытия, будучи бессмертным по рождению.

Заинтересовавшись, Лох Белах шагнул вперед, намереваясь повторно замахнуться плеткой. Но рука, обтянутая тонкой кожей вышитой перчатки, замерла на полпути. Их взоры скрестились, как клинки опытных и бывалых мечников, когда в схватке наступает пауза и каждый боец выжидает, рассчитывая на оплошность противника. Исхудалый, гордо расправивший плечи немолодой человек в латанной не раз одежке и перворожденный сид в изысканной посеребренной броне, прячущий растерянность под маской высокомерия.

Внезапно я перестал слышать людской гомон. Взамен ему с ближайшего холма донеслась дробная россыпь черного дятла. Скрипнула под налетевшим ветерком старая липа, подпиравшая хлев, а стук собственного сердца отозвался в ушах подобно набату. Пальцы, помимо воли, начали сами складываться в Знак Огня. Вряд ли выйдет после стольких лет, но…

Томительная тишина разрядилась резким хлопком плети по овчинному кожушку съежившегося Желвака. Лох Белах, тщательно выговаривая слова ненавистной ему речи, произнес:

— Запишешь в долг до весны.

Сотник перестал его интересовать.

Толпа выдохнула как один человек. Странно, оказывается, я тоже затаил дыхание, сам того не замечая.

К сидам, как всегда чуть приплясывающей походкой, направлялся Пупок. Моя очередь была сразу за ним. Сотник постоял немного, а затем развернулся и медленно пошел к своему участку. Только напряженная спина выдавала ожидание бельта в затылок. Сразу видно человека с дальнего юга. Сид запросто может пытать до смерти пленника, но стрелять в спину…

Сборщики уехали, увозя с собой во вьюках пузатенькие, плотно набитые самоцветами шнурованные мешки. Основу благополучия и могущества своего королевства.

На прииск опустилась суровая, многоснежная зима.

Бураны да морозы, нападения ошалевших от голода волков и вышедших из летней спячки стуканцов.

Но когда накануне весеннего равноденствия первый полуденный ветерок тронул теплым дыханием верхушки холмов, а снег стал сырым и пористым, как плохо пропеченный хлеб, просаживаясь под собственной тяжестью днем и покрываясь на ночь ледяной коркой наста, мы снова увидели Лох Белаха.

Однажды сырые влажные сумерки березозола нарушил дробный топот копыт, доносящийся с нижней дороги. Гулкое эхо подхватило его и понесло между холмами.

Под конец зимы начинаешь лезть на стену от однообразия приисковой жизни. Посему любой повод увильнуть от повседневных забот воспринимается как редкостное счастье. Когда я выбежал на площадь с наспех зажженной еловой веткой, свободных мест в балагане не осталось. У сломанной осины призывно размахивал руками Карапуз. Чтобы пробраться к нему, пришлось основательно поработать локтями.

Цокот копыт приближался. И вот наконец в освещенный кольцом факелов круг вырвался всадник на исходящем паром коне.

Во имя Сущего Вовне! Я и помыслить не мог, чтобы сид довел до такого состояния благородное животное. Любовь к лошадям у них в крови. Но здесь!

До кости иссеченные безжалостным настом тонкие ноги скакуна разъехались, едва наездник осадил его перед лицом посуровевшей толпы. Конь захрипел, скосил налитый багрянцем глаз и рухнул на бок. Прискакавший сид успел выдернуть ноги из стремян и стоял, слегка пошатываясь и поддерживая левой рукой свисающую плетью правую.

Запекшаяся кровавая маска на лице настолько искажала знакомые черты, что я с трудом узнал Лох Белаха. Куда девалось его хваленое высокомерие перворожденного? Может, неровный свет факелов был тому виной, но мне почудился ужас затравленного зверя во взгляде, брошенном им на опустевшую дорогу. Что же гнало его к нам, не имевшим ни малейшего повода для сострадания жалким тварям, людям? Людям, натерпевшимся столько обид и унижений по милости молодчиков Мак Кехты и самого Лох Белаха…

Первым общее настроение уловил Трехпалый. Юрким горностаем вывернулся он из-за широких спин застывших в нерешительности парней и с размаху саданул сида в ухо. Воин гибким движением корпуса увернулся от кулака, но затекшие от долгой скачки ноги подвели его. Сид рухнул на одно колено.

— Не надо! — между Трехпалым и Лох Белахом выросла коренастая фигура головы. — Так нельзя! Неправильно!

Он попытался схватить рассвирепевшего старателя поперек туловища, но тот вывернулся из неловких объятий и, хрипло хекнув, врезал грубым башмаком в лицо припавшего к земле сида.

Двое закадычных приятелей Трехпалого — Юбка и Воробей — выскочили из толпы, на бегу засучивая рукава. Пока Воробей тумаками отгонял в сторону Желвака, Юбка запустил пятерню в рассыпавшиеся по оплечьям серебристо-пепельные волосы перворожденного:

— Ах ты курвин сын, остроухий!

Его похожий на капустный кочан кулак врезался Лох Белаху под ложечку.

— Помнишь, как меня порол? Косоглазый! — приплясывающий от нетерпения Трехпалый снова ударил ногой. Метя на сей раз в пах.

Вначале нерешительно, а потом все веселее и веселее на подмогу троице потянулись старатели из угрюмо молчащей толпы. Вскоре сида не стало видно за сплошной завесой ритмично двигающихся ног.

Карапуз всхлипнул по-бабьи и прижался лбом к шершавой холодной коре. Я тоже отвернулся и вдруг увидел Сотника, стоящего чуть в стороне. Губы его кривила презрительная гримаса, пальцы сжались на рукоятке заступа. Поймав мой взгляд, он тряхнул головой, как отгоняющая слепней лошадь, и побрел прочь, чертя лопатой сиреневую дорожку по плотному снегу.

Появление двух десятков всадников на взмыленных конях застало всех врасплох. Или за общим гвалтом и ором не услышали?

Топот копыт снежной лавиной ударил по ушам топчущихся вокруг распростертого тела старателей. Кто-то охнул, кто-то взвизгнул жалобно. На мгновение над площадью, сразу ставшей тесной, повисла тишина, а потом все порскнули в разные стороны, как стайка чернохвостых сусликов.

Пригибаясь, побежали и мы с Карапузом. Ворвавшись в свою лачугу, даже не пытаясь унять бешено колотящееся сердце, я принялся беспорядочно сваливать пожитки в заплечный мешок. Пристегнул к поясу телогрейки широкий нож в деревянных ножнах, которым все равно не смог бы воспользоваться в драке.

Непрошеная мысль: «Куда ты пойдешь по снегу, на исходе зимы, пешком, в одиночку?» — обожгла сознание, подломила враз обессилевшие колени.

Сколько я просидел, сжав голову руками, на топчане в выстуженной хижине, не знаю. Потом снаружи донеслись голоса.

Кто-то несколько раз громыхнул кулаком по моей двери:

— Эй, Молчун! Слышишь, что ли? Выходи на площадь. Сбор!

Я узнал Юбку.

Что за сбор? Почему Юбка жив-здоров и, судя по довольному голосу, уверен в безнаказанности?

Не слишком торопясь, я шагнул за жалобно скрипнувшую дверь. Полной грудью втянул морозный воздух. Народ опасливо тянулся к «Развеселому рудокопу», где плясали багровые отблески огнищ и глухо гудела многоголосая толпа.

На половине пути меня окликнул Карапуз:

— Гляди — Сотник!

Мы нагнали нашего молчаливого соседа и на площадь вышли вместе.

Жаркое пламя трех костров жадно пожирало смолистые поленья, корежа и раскалывая их. Тогда в черное небо устремлялись облачные фейерверки искр. Лошади, привязанные возле хлева, шумно отфыркивались, косились на плавающие в воздухе стайки алых светляков и трясли головами. А на стволе липы, прибитое ржавыми костылями, висело тело Лох Белаха. Вниз головой. Длинные пепельные локоны и усы смерзлись кровавыми сосульками. Открытые глаза невидяще уставились в толпу.

Карапуз пребольно ткнул меня локтем под ребра, но мой взгляд приковали закатившиеся бельма некогда гордого и заносчивого перворожденного. Грозы неудачливых старателей. Вдруг веко заплывшего черным кровоподтеком глаза дрогнуло. Раз, другой…

— Да он же живой! — осипшим от потрясения голосом попытался выкрикнуть я, но вторичный тычок и быстрый шепот Карапуза: «Заткнись, дурак!» — заставили слова замереть в горле.

— Вольные старатели! — неожиданно зычно выкрикнул невысокий вооруженный человек, взбираясь при поддержке Трехпалого на выкаченную из «Рудокопа» бочку. — Свободные люди приисков! С остроухой заразой покончено! Довольно им пить ваши кровь и пот, наживать богатство за людской счет! Будет портить скот и посевы богомерзкой ворожбой, насылать порчу на простых поселян!

Говорящий окинул цепким взором по-прежнему нестройно гомонящую толпу. Пихнул высоким сапогом в плечо Желвака, который сорвался с места и, потирая разбитую в кровь скулу, побежал по кругу, призывая людей к вниманию.

— Свершились все наши вековые надежды и чаяния! Славные короли Витгольд, Экхард и Властомир повели дружины на косоглазых тварей! Горят по всему северу проклятые замки, летят с плеч остроухие головы, кричат их поганые ведьмы! Вы заживете мирно и свободно под защитой дружины капитана Эвана! Ни одна нелюдская тварь не осмелится запустить жадную лапу в ваши карманы!

Последняя фраза произвела впечатление. Что-то похожее на гул одобрения прокатилось по площади.

— Слава капитану Эвану! — выкрикнул Трехпалый, свирепо вращая глазами.

Несколько голосов нестройно поддержали его. Капитан Эван важно наклонил голову:

— Спасибо, братья! Но борьба еще не окончена! Она будет кровавой, жестокой и беспощадной. Не дадим жалости к врагам рода человечьего, — кивок в сторону распятого Лох Белаха, — и их подпевалам, — еще один кивок, указывающий на скорчившегося у стены человека, в котором я по одежде узнал хозяина «Рудокопа» — толстяка Харда, — остановить наш праведный гнев! Выжжем заразу каленым железом…

На этот раза толпа отозвалась повеселее. Видно, выжигать показалось интереснее, чем добывать самоцветы. Особенно если при этом появляется шанс запустить лапу в чужой кошелек или погреб. Юбка и Трехпалый, выкрикивая славу командиру пришельцев, взмахнули прихваченными кайлами.

— Борьба потребует от вас всех сил. И средств. Повстанцам нужны будут крепкие копья и острые мечи, справные кольчуги и бойкие самострелы. Кузнецы Железных гор готовы их продать нам. Предлагаю пожертвовать на богоугодное дело кто сколько может.

А вот это парням уже не могло понравиться. Ропот прошел по скопищу людей подобно расходящимся от брошенного в воду камня кругам. Кто-то протестующе вскрикнул.

— Вижу, здесь есть еще пособники остроухих, — горестно покачал головой человек на бочке. — И это очень плохо.

По его знаку к недовольным бросились вооруженные пришельцы, а с ними и Юбка с Трехпалым. Желвак, привычно извлекая из-за пазухи подушные списки, семенил позади.

— По-моему, пора смываться, — прошептал Карапуз.

Он был прав. Но каким образом можно уйти незамеченными?

Толпа забурлила, разбиваясь то здесь, то там на небольшие островки. Кого-то сбили с ног и потащили, немилосердно пиная, к бочке. Голова, надсаживая глотку, призывал сохранять спокойствие.

Из черноты провала между хлевом и углом «Развеселого рудокопа» вывалилась широкоплечая фигура в кольчуге и круглом шлеме. Левой рукой вояка сжимал пузатую бутылку, на ходу прикладывая горлышко к заячьей губе, а правой волочил за косу младшую дочку Харда — четырнадцатилетнюю Гелку.

— В сене зарылась, изменничье семя! Думала — не найдем!

За ним, путаясь в изодранной юбке, ползла по снегу Хардова хозяйка. Она выла на одной ноте, утробно и страшно. Совершенно безумные глаза белели на покрытом кровоподтеками лице.

— Заткни пасть! — Выскочивший сбоку Воробей ударом отбросил ее в сторону, подбежал, хрястнул, громко выдыхая, башмаком в живот. Потом еще и еще раз.

— Бежать, бежать, — как молитву повторял Карапуз, и я готов был ему вторить.

— Поздно, — раздался вдруг негромкий, глуховатый голос Сотника. — Не убежать…

Легонько отпихнув меня в сторону плечом, упругими шагами он направился к бочке. Зычноголосый капитан заметил его приближение и присел вначале на корточки, не покидая своего пьедестала, а потом умостился, скрестив ноги.

— Ты? — полувопросительно обратился он к Сотнику, склоняя голову к плечу.

— Я, — отозвался тот, останавливаясь в паре шагов.

— Не ожидал.

— Я тоже.

— Ты со мной?

— Не думаю. — Сотник обвел взглядом бурлящую площадь.

— Жаль… Что скажешь?

— Останови их.

— С чего бы это?

— Я прошу тебя.

— И что с того?

— Я прошу тебя, — с нажимом повторил мой сосед.

— Нет.

— Тогда я остановлю их.

— Что ж. Попробуй. — Эван демонстративно сложил руки на груди.

Сотник не шагнул, а перетек в сторону, как капелька жидкого серебра, не затратив ни единого движения на пролетевшего у него за спиной и ухнувшего в сугроб Воробья.

Карапуз намеревался дернуть меня за рукав, поторапливая, но застыл, завороженный происходящим. Да и мое желание дать деру хоть и не исчезло вовсе, но, вытесненное любопытством, спряталось в самый далекий уголок сознания.

Заячья Губа, волочивший Гелку, попытался нащупать рукоятку кинжала. Сотник отправил его в снег вслед за Воробьем, рванув за рукав добротного полушубка.

Девка вскочила на ноги и с выпученными глазами бросилась куда глаза глядят, но поскользнулась и ткнулась лбом в колени Карапуза, который накинул ей на плечи поспешно сброшенный кожушок.

А схватка продолжалась. Трехпалого, с размаху опускающего кайло, Сотник пропустил мимо себя, сильно ткнув кулаком в затылок. Раздался отвратительный хруст, от которого мурашки поползли у меня меж лопатками. Да и не у меня одного, я уверен. Старатель замер, безжизненно распластавшись, на снегу.

Капитан Эван наблюдал за происходящим с нескрываемым интересом, поигрывая тонкими пальцами на эфесе меча.

Смерть Трехпалого заставила врагов воспринимать моего соседа всерьез. Следующий дружинник попытался достать его острием клинка. Сотник уклонился от удара, а потом быстрым движением зажал лезвие ладонями. Голыми ладонями! Приплясывающий шаг влево-назад, поворот корпуса… Меч вдруг оказался в его руках. Никогда я еще не был свидетелем такого. Происходящее казалось скорее чародейством, мороком, чем реальностью.

И началась бойня! Сотник шел, описывая полукруг в своре норовящих хотя бы зацепить его дружинников и примкнувших к ним старателей. Он не тратил время, парируя удары. Двигаясь неуловимо стремительно, исчезая порой в неверном свете костров, он успевал дотянуться до атакующего раньше. Такого мастерства мне не доводилось видеть никогда раньше. И такой холодной расчетливой жестокости, замешанной на привычке убивать.

Я закрыл на мгновение глаза, каким-то краем сознания продолжая надеяться, что сплю и вижу кошмарный сон, а когда открыл их, то увидел, как Эван мчится звериным, стелящимся над землей шагом, занося в последнем, совершенно невообразимом прыжке сжатый двумя руками меч.

— Сзади!!! — не узнавая свой охрипший, срывающийся на фальцет голос, заорал я и, не осознавая, что делаю, ударил Огненной Стрелой.

Недоучка бесталанный.

Струя пламени, вместо того чтобы испепелить пришельца, вяло пшикнула, лизнув каблуки его сапог. И погасла, как подмоченная шутиха, в избитом сапогами снегу.

Крик помог больше. Услышав мой голос, Сотник вывернулся как камышовый кот, пронзенный стрелой, и ударил наискось сверху вниз. Клинок раскроил капитана от плеча до грудины и застрял в кости.

Громогласный слитный крик вырвался из глоток не успевших покинуть площадь старателей, и парни кинулись со всех сторон на пришельцев. Голыми руками, привычными более к изнурительному труду, вырывая мечи и кинжалы. И убивая…

Волна человеческих тел прокатилась по утоптанному снегу площади и схлынула, оставляя изломанные неподвижные тела.

Я бегом бросился к Сотнику, упавшему вслед за последним ударом на колени и продолжающему стоять над телом поверженного врага. Еще на бегу я разглядел потемневший рассеченный рукав сермяги и растекающееся черное пятно у левого колена.

Приблизившись, я тронул его за плечо:

— Позволь помочь тебе, когда-то меня учили врачевать раны… — Сотник долго молчал. Трещали прогоревшие поленья в остатках костров. В воздухе стоял острый запах гари и свежепролитой крови. А потом он, не отводя взора от мертвого тела, произнес самую длинную фразу за время нашего знакомства. И его пропитанный горечью хриплый голос стоит у меня в ушах и сейчас:

— Врачуешь ли ты раны души, Молчун? Сегодня я убил родного брата.

Слова его были как удар плетью поперек глаз.

Я отшатнулся, едва ли не шарахнулся прочь, как от заразного больного. Наверное, отвращение, ясно прорисовавшееся на моем лице, заставило его горько кивнуть и отвернуться.

Брат! Перед моим взором помимо воли встал образ моего собственного брата. Такого, каким запомнился он мне шестнадцать лет тому назад. Взъерошенный, испуганный, заспанный малыш Диний. Всего один раз я заглянул домой после побега из Храмовой Школы. Заглянул тайно, ночью, страшась навлечь на семью несмываемый позор и кару за укрывательство беглеца. Пара слов, брошенные захлебывающейся в беззвучном плаче матери, да амулет — ерундовая игрушка, рядом не лежавшая с истинными магическими творениями, — надетый на шею младшему братцу. Сколько ему сейчас? Двадцать четыре — уже давно не малец несмышленый. Живы ли мать со стариком отцом, с которым я так и не попрощался, убоявшись гнева и проклятия? Кто знает?..

Смог бы я так пойти против родной крови, поднять меч на брата, заступившись за чужих и, в сущности, малознакомых людей, нарушить одну из величайших заповедей Сущего? Уж в чем, в чем, а в этом не было у меня уверенности. Да что проку изводить себя такими вопросами? Ответ на них лежит обычно в глубине души и, выбравшись на волю, может явить белую шкурку агнца, а может — клыкастую волчью пасть. Не решивший сам для себя, как с честью, не поступившись правдой, выйти из подобной ситуации, не вправе судить другого. Тем более поднявшего меч и за тебя тоже, прикрывшего своим грехом твою трусость и малодушие.

Устыдившись собственной слабости, я хотел вторично предложить Сотнику помощь, но, повернувшись, увидел лишь, как он медленно бредет, проваливаясь по колени в хрусткий наст, к холмам, унося тело капитана Эвана на плечах.

Догнать его мне помешал Карапуз.

— Пусть идет. Неужто ты не видишь — сейчас ему не нужен никто.

Часто простые, незатейливые суждения Карапуза о людях вмещали значительно больше здравого смысла, чем мои мудрствования недоучившегося школяра, возомнившего о себе.

— Он придет, Молчун. Утром придет. И все будет по-прежнему.

И я послушал Карапуза, в чем тоже не перестаю себя винить.

Сотник из холмов не вернулся. Ни утром, ни вечером следующего дня. Сгинул, пропал без следа. В суматохе, последовавшей за событиями той ночи, никто не заметил его отсутствия. Слишком много свалилось горя на каждого в отдельности и всех в целом.

Выбирали нового голову взамен опозорившегося Желвака. Хоронили павших. Своих и чужих.

Лох Белаха, по моему настоянию, разрешили похоронить отдельно. Хоть многие ворчали, ругая меня нелюдским прихвостнем. Белый, нужно отдать ему должное, живо заткнул слишком говорливые глотки. Да, по правде сказать, особо молоть языками было некому. Трехпалого убил Сотник, Юбка и Воробей нашли смерть от рук своих же товарищей по старательскому труду. Каждый из оставшихся на прииске предпочитал теперь молчать и мотать на ус — кто знает, каким боком повернется нелегкая доля. Как сказал Карапуз, все разом превратились в Молчунов. Освободив тело распятого Лох Белаха от костылей, прибитых к стволу липы (не это ли доконало старое, всякое повидавшее на своем долгом веку дерево?), я оттащил его в лес на грубо сбитых салазках. Подальше от людского глаза, от шума поселковой жизни. Вот и пригодились знания, полученные на лекциях учителя Кофона. Не зря, видно, вдалбливал он в головы непоседливых отроков деяния древних героев, историю Войны Обретения и все, что с ней связано. Именно от него я узнал и запомнил на всю жизнь, что перворожденные не зарывают своих мертвых в землю, как принято у арданов и у насыпающих курганы павшим собратьям веселинов; не сжигают в просмоленной лодчонке, как трейги; не пускают в последнее плавание по волнам, как поморяне. С древнейших времен они сооружали площадки в горах, в самых труднодоступных местах, и укладывали покойников смотреть холодные, вечные сны загробного мира под вечным и нерушимым небом. Что ж, учитывая бессмертие сидов, до начала войн Облачному кряжу не грозило превратиться в огромное кладбище. Ветер и горное солнце мумифицировали останки, вот только не знаю, каким образом удавалось им удержать стервятников и грифонов, в изобилии населяющих горы, подальше от желанной добычи, но это и не мое дело.

С грехом пополам я сбил из жердей кривоватый помост — пять локтей в длину, два в ширину. Закрепил его на дереве. Чтобы поднять туда труп, пришлось повозиться преизрядно. Карапуз наотрез отказался помогать мне в этом деле. Ссылаясь на мысль, высказанную еще своим дедом: «От остроухого держись подальше — два века проживешь». Ладно, нам два века все одно не намерено.

Учитель Кофон не рассказывал, да и вряд ли мог в действительности знать, как должен быть отправлен в последний путь воин-сид. С оружием или без, на спине или на боку. А может, сидя? Лет через триста после Войны Обретения, как говорят легенды, в Железных горах обитало племя, устраивающее мертвецов в сидячем положении в узких ямах-колодцах.

Уповая на интуицию, я пристроил Лох Белаха лицом вверх, в руки, скрещенные на груди, вложил меч, оброненный им перед смертью. По краям помоста закрепил крашенные листьями березы полотняные лоскутки — их трепетание какое-то время сможет удержать на почтительном расстоянии и хищных зверей, и любящих полакомиться мертвечиной птиц-падальщиков. Иногда человеческая смекалка способна поспорить с чародейским искусством перворожденных.

А место погребения сида я постарался забыть. Выбросить из памяти.


Жизнь на прииске пошла своим чередом. Хотя какая там жизнь! Одно мучение. Если и раньше зимой старатели не слишком шиковали, несмотря на ценность добываемых ими камешков, то теперь призрак голодной смерти воочию встал над поселком. «Развеселый рудокоп» сгорел со всеми припасами, за исключением малой толики, спасенной из-под развалин. «Бочонок и окорок» обеспечить пищей всех желающих не мог. Цены на муку и топленое масло, вяленую оленину и засоленную в больших дубовых бочках белорыбицу, а главное, на круглые блестящие луковицы, заботливо развешанные гроздьями на чердаке, рванули вверх так стремительно, что Белому пришлось вмешаться, использовав власть головы.

Собственно, многие выжили в весеннюю бескормицу только благодаря Белому. И в первую очередь туповатый Ловор, хозяин «Бочонка и окорока».

Сдуру обрадовавшись спросу на свой не первой свежести харч, он мог вместо прибыли запросто получить красного петуха. Или кайлом по голове на заднем дворе от оголодавшего старателя-неудачника.

Голова приструнил зарвавшегося Ловора, ограничив цены в разумных пределах, назначил самых честных и проверенных парней поддерживать порядок на прииске, не допускать воровства и мордобоя, отгонять особо обнаглевших волков. По его распоряжению дорога всегда находилась под присмотром — мало ли какую беду она еще способна принести к домишкам Красной Лошади.

Кого-то нужда озлобляет, доводя до состояния зверья, а кого и объединяет. Пришлось нам с Карапузом зажить одним хозяйством. Тем более что прибившуюся к моему другу Гелку тоже выгнать на смерть в холмы было нельзя. Девчонка с трудом оправлялась от пережитого ужаса, ходила тенью прежней резвушки-хохотушки. Почти не разговаривала, за что парни, которым только дай повод позубоскалить, стали звать ее моей дочкой. Пусть так. Хоть такая дочка. Приемная. Своей-то мне уж, видно, никогда не завести.

Хорошо ли, плохо ли, а работу в рассечке мне пришлось оставить до лучших времен. С этим справлялся более-менее и Карапуз. Гелка крутилась по хозяйству. Стряпала, прибиралась, топила печь. А мне пришлось заняться поиском пропитания.

Кони, на которых прискакали воины капитана Эвана, не надолго пережили своих хозяев. Кормить их было все равно нечем, а конина ничем не хуже любого другого мяса. На мой вкус, конечно. Но и другие парни не возражали, кроме четырех веселинов, возмутившихся святотатственным поведением толпы настолько, что дерзнули вступить в драку. Дело закончилось победой здравого смысла — два-три потерянных зуба не в счет. На выброшенные хвосты зарезанных лошадей нашлось мало охотников. Вначале не сообразили, а как сообразили, стало поздно. Но я оказался в числе первых. Жизнь научила. Особенно тяжелая зима, проведенная в заброшенной фактории на самой окраине Трегетрена, у подножия Восходных гор, где я скитался первое время после побега из Школы.

Из конского волоса я наплел петелек-удавочек. Охотники-трапперы не только не гнушаются таким способом ловли дичи, но даже предпочитают его всем прочим. Только бы капризная зимняя погода давала возможность почаще обходить установленные силки. Раньше хорьков и куниц.

Поначалу ждало меня серьезное разочарование. Даже руки опустились.

Восточная марка лежит далеко на юге от Облачного кряжа, и зверье у нас тут водится совсем другое. Ни зайцев, главной добычи беглого школяра, сменившего ученую премудрость на уроки одноглазого старого траппера, ни рябчиков, ни куропаток, птиц обычных для долины Ауд Мора, заросшей густыми лесами.

Здесь — север. Совсем иные горы, не такой лес. Другие звери, другая птица.

Совсем уж отчаявшись поймать хоть самого завалящего глухаря, я набрел в лесу на полянку со странными птицами. Рябенькие — черные с белыми и рыжеватыми пятнами, они были слегка крупнее рябчиков, да и куропаток, пожалуй. От тетеревов и глухарей вертишейки отличались тем, что не улетали от человека, не прятались в чаще, а с редкостным слабоумием пытались притвориться частью дерева. Замирали, закрыв глаза. Наверное, думали, коль они не видят вокруг ничего, так и их не видно. Ловить их было одно удовольствие. Берешь палку, на конец ее цепляешь петельку — и готово. Ни одна вертишейка не уйдет. В котле они отличались отменным вкусом, и я боялся лишь одного — как бы, поддавшись искушению, не переловить их всех, лишая самих себя дальнейшего пропитания.

Так мы продержались до Белен-Тейда. Потом еще десяток дней, потом еще. На удивление всей старательской братии.

Потом началась оттепель. Потекли с холмов весело журчащие ручейки. Тут бы жить да радоваться, но… Судьба уготовила новый удар.

Весной стуканцы по обыкновению ложатся в спячку. Странные звери. И то сказать — звери ли? Они не терпят тепла. Прогретый воздух, прорывающийся в шурфы и рассечки от нарочно установленных для проветривания щитов над лядами, им неприятен, вынуждает уйти поглубже, к корням гор. Зной дневной поверхности — смертелен. Поэтому бродят стуканцы только зимой. Пробивают ходы и норки в непрочных наносах. В более крепкой породе предпочитают ползать по старым пещерам, промоинам и скальным трещинам. Чем питаются — один только Сущий, создавший всякую тварь, знает. На людей они не охотятся. Нарочно, по крайней мере. Но столкнувшись в выработке, убивают. Почему? Опять вопрос к Сущему. Мне думается, не терпят людского тепла. А пуще того — жара и света коптилок и ламп, которыми старатели освещают забои, копошась в поисках самоцветов.

Однажды, уже в начале цветня, я возвращался домой с парой вертишеек в сумке, когда навстречу мне кинулась дрожащая от испуга Гелка.

— Молчун, беги скорее! — Губы ее прыгали, мешая связной речи, из глаз потоком текли слезы. — Там что-то внизу… Где дядечка…

Карапуза она называла дядечкой, стесняясь его дурацкой клички.

— Что внизу, что? — спрашивал я на бегу, обронив палку с петлей и судорожно пытаясь отцепить перекинутую через плечо лямку сумки. — Что ты слышала?

— Дядечка вдруг охнул, потом закричал так страшно… А потом что-то стучало… Я хотела слезть посмотреть, да забоялась…

Бедняжка сама не заметила, что за те три десятка шагов, что пробежала рядом со мной, наговорила слов больше, чем обычно за день. Да что там, в тот миг и я этого не замечал. Сумка долго не поддавалась и слетела с плеча на самом пороге.

Ворвавшись в лачугу, я, спотыкаясь, почти ослепший после яркого солнечного света, опрометью бросился к шурфу.

— Эй, Карапуз! Откликнись! — Тишина. Мертвая.

Покричав еще немного для порядка, я стал спускаться, прихватив разожженный от очага пучок лучины. В шурфе стояла темень, как в тролльем желудке. Лестница скрипела под ногами и трепетала, словно живое существо, старающееся вырваться на волю. На самом дне шурфа распахнулись низкие лазы трех моих рассечек. Хотя каких там моих? Я просто выкупил свой участок у общины восемь лет назад, и они уже были прорублены в неплотной глинистой породе. Пришлось только подновить стойки крепи — полгода здесь никто не работал после… А после чего? Что я, собственно, знал о судьбе прежних владельцев участка? Ничего.

Левая и центральная рассечки уводили далеко и упирались в пустую породу, обедненную настолько, что ковыряться там смысла не было. Другое дело правая. Там еще попадались топазы более-менее приличной расцветки и величины, и даже парочка смарагдов — камней большой ценности и не меньшей редкости.

Сунувшись туда, я сразу же учуял резкий, неприятный запах. Запах зверя, но не обычного хищника. Резкий, стойкий, напоминающий вонь вокруг лавки кожевника. Именно так бывалые старатели описывали запах стуканца.

Страх — вот главный враг мой по жизни. Всегда завидовал людям, способным перебороть, перешагнуть свою боязнь, а тем паче всякому, кто страха не ведал. Тому же Сотнику, запросто шагнувшему в одиночку против двух десятков вооруженных до зубов бойцов.

С трудом передвигая ватные ноги, я пошел дальше в рассечку. Точнее, полез, потому что высота до верхняка от пола — не больше трех локтей — ходить ровно взрослому мужчине не давала. Факел трещал и бросал красные блики на бугристые, в шрамах от кайла и заступа, стенки. Запах стуканца становился все сильнее… Каждый миг я ждал нападения, дрожа от ужаса и отвращения к себе. Но его так и не последовало.

В забое лежал Карапуз. Изломанный, неестественно выкрутивший шею. Мертвый.

Справа в стене рассечки виднелась дыра, не больше двух локтей в поперечнике, приваленная уже просевшим глиноземом. Из нее-то и тянуло отвратительным смрадом.

Что привело безжалостного, бессмысленного убийцу в нашу выработку? В сезон, предшествующий погружению в спячку, стуканцы, говорят, становятся еще более раздражительны и опасны. Почему Карапуз, заслышав стук, с которым чудище пробивало себе путь под землей, не убежал, спасаясь на поверхности? Нет ответа на эти вопросы, как и на многие другие, теснящиеся в моей голове.


Мы остались с Гелкой вдвоем. Теперь к могилам родных, которые она посещала с завидной обязательностью, добавилась еще одна— «дядечки». Моего последнего друга на этом свете — Карапуза.

Лето окончательно вступило в свои права.

Просохли тропы, доставив караван торговцев из Ард'э'Клуэна. Вместе с харчами и прочими товарами первой необходимости они принесли вести о прошедшей войне. Не закончившейся, а как-то вяло затихшей.

Услышав о гибели ярла Мак Кехты, старатели приободрились. В душах затеплилась надежда, что кабале пришел конец. Главное, чтобы жадноватый и суровый Экхард не вздумал прибрать к рукам правобережье Аен Махи. А уж свободной общиной мы как-нибудь проживем.

Вот только лазить под землю я начал бояться. До холодного пота, до дрожи в ногах и руках. А если и удавалось заставить себя поработать, постоянное ожидание нападения стуканца заставляло делать неверные движения, пропускать занорыши с самоцветами. Хотя умом я понимал — звери впали в спячку и до листопада вряд ли появятся.

Пришлось все больше и больше времени проводить в лесу на холмах. Ловить вертишеек, собирать ягоды, орехи. Думаю, мне удалось бы насторожить ловушку-плашку и на куницу. Только кому нужен летний нестойкий, светлый мех?

Было у меня, собственно, две мечты. Первая — по всем правилам удочерить Гелку. В присутствии жреца и свидетелей провести обряд. Жаль, жрецы в нашу глушь до сих пор не забредали. Но быть может, они просто боялись сидов?

А вторая — раздобыть хоть пригоршню тютюнника. Хоть немножко — не одну трубочку. Мой запас иссяк еще в цветне, а караванщики не привезли почему-то. И с той поры каждый выход в лес я загадывал: повезет, не повезет. Заглядывал под кустики, мял в ладонях, принюхиваясь, разные листочки. Правда, тютюнник — травка южная, теплолюбивая, но мечтать-то никто не запретит.

Надежда, как известно, умирает в человеке последней.

Глава III

Ард'э'Клуэн, Фан-Белл, липоцвет, день двадцать шестой, полдень

Перезвон в кузнечном ряду, нарочно вынесенном слободским людом подальше, почти к широкой отмели Ауд Мора, стоял такой, что мастер Ойхон, битый час переругивающийся с ремесленником, взявшимся за его заказ, вскоре охрип, стараясь расслышать собственный голос. Со стороны можно было подумать, что они грызутся почем зря из-за цены или сроков работы, но первый взгляд обманывал. Они не ругались. Просто коренастый лысеющий ардан, облаченный, несмотря на жару, в толстую шерстяную рубаху и кожаный фартук, никак не мог понять, чего же хочет от него заезжий рудознатец. А Ойхон, проклиная тупость собеседника и свое неумение связно растолковать суть дела, в сотый раз принимался объяснять, рисуя в помощь себе тоненькой веточкой схемы на песчаной площадке.

Самое обидное было то, что кузнец, по уверению всего мастерового люда, опрошенного рудознатцем по дороге сюда, был самым настоящим мастером своего дела. И с железом творил настоящие чудеса. Вот только нечто новое в его широколобую голову входило ой как туго!

Да, он привык делать отличные мечи и секиры, наконечники копий, оковки щитов и колесниц, столь любимых арданами. Мог, буде на то необходимость, выковать при помощи двух молотков и зубила цветок со всеми лепестками и тычинками. И знал эту работу как свои пять пальцев. Ойхону нужно было другое. Этот инструмент он задумал еще за год до окончания академии и по праву гордился своим изобретением. На факультете рудознатцев учили распознавать куски горной породы по отдельным, вкрапленным в них минералам, уметь понять, на какой глубине зародился тот или иной камень, что полезного может в себе нести. Учили находить железные руды. Бурые, болотные, и черные, тяжелые, самые богатые, которые оставляли красные полоски, если чиркнуть обломком по необожженному черепку белой глины. Объясняли, как находить места, где выглядывает на поверхность черный горючий камень, используемый кузнецами и плавщиками руды. Определять залежи медного колчедана. И, конечно же, рассказывали, как находить самоцветы, золото и серебро.

Наиболее способные ученики уже с третьего года начали осваивать мастерство лозоходцев. Трудное это дело, не всякому дается власть над тонкой рогулькой. Не каждому поможет она, покажет место, где лежат скрытые землей богатства. Поговаривали, что искусство лозоходца чем-то сродни искусству жрецов-чародеев, которых готовили совсем в другой Школе. Более почетной и предъявлявшей неизмеримо большие требования к своим ученикам.

Освоившим работу с лозой выпускникам академии присваивали звания магистров. Им не нужно было скитаться по окраинным землям в поисках работы — все получали места в свитах наместников провинций Приозерной империи, да стоит она вечно!

А вот у Ойхона с рогулькой сразу не заладились отношения. Не отзывалась она на мысленные призывы, не дрожала в пальцах, не выгибалась, указывая под землю. Это означало, что даже при самых лучших познаниях получит он вместо магистерской мантии бляху мастера, выпускное пособие — десяток серебряных империалов и отправится искать счастья по ровным, мощенным серым камнем дорогам империи. А если не повезет, то и дальше: на дальний юг — к вечно враждующим между собой князькам пригорян, на восток — добрая сталь нужна всем, и кочевникам-степнякам тоже, на север — к королям независимых королевств, что предводительствовали суровыми народами, почитавшимися в столице за варваров.

Потому и засела у совсем молодого тогда ученика в голове дерзкая мысль — придумать нечто такое, что могло бы затмить все хваленое мастерство лозоходцев. Ведь они, если задуматься, залежи-то указывали, но часто ошибались, путались сами и путали других. Одно дело указать вместо золотоносной жилы серебряную. Обидно, конечно, ну да стерпеть можно. А как вместо залежей самоцветных синюю глину отрывали? Вместо черной руды железной — тяжелый белый камень, никому не нужный, на строительство и то не годящийся? История помнит такие случаи. Вот только судьбу и имена ошибавшихся магистров не хранит.

Вот и придумали, чтобы удостовериться, прав ли мастер-лозоходец, не начинать сразу карьер рыть или рудник закладывать, а копать с десяток шурфов. Добираться до искомой залежи. Взять несколько образцов. Если будет, конечно, что брать. Когда руда должна была быть неглубоко, старались обойтись канавами, которые дорывали до нужной глубины, крестили ими почву с севера на юг и с запада на восток, или ямами-копушами пятнали землю то там, то сям. В итоге работы могли растягиваться на месяц, да и не один, если залежь в земле неровно таилась, вытянулась в один бок длиннее, в другой короче, изогнулась петлею.

И Ойхон придумал. Выдумал бить узенькие шурфики без людей. Долотом на веревке. С поверхности земли. А когда эта мысль, вначале несмелая и неясная, обрисовалась четко, когда юношеские замыслы впервые легли на клочок папируса в виде кривоватой, но в целом понятной схемы, испугался ученик. Задумался: если все так просто, как ему увиделось, что ж никто раньше него не догадался? Или он один такой умный? Вот уж вряд ли… Все вокруг дураки? Тоже нет, пожалуй… А может, это запретное знание? Давным-давно жрецами обнаруженное и скрытое подальше от докучных людишек в храмовые книгохранилища и архивы. Вот тогда ему жутко стало. Всем известно: в лапы жрецов-выпытников в подземелья угодить — все равно что хапун-рыбе в пасть. Быстро и навсегда. Только рыба свою жертву сразу съедает, а жрецы еще накуражатся перед смертью в свое удовольствие. Что знаешь, расскажешь, и что не знаешь, все равно расскажешь. Друзей-родных оговоришь…

Испугавшись своих мыслей преизрядно, первую ту схему Ойхон съел. И заставил себя забыть все, что придумал. Чтобы часом во сне не проболтаться или под хмельком — на старших курсах допустимы были в академии известные вольности.

А когда вышел за порог с пригоршней империалов в кошеле и сменной рубахой в сумке, призадумался. И решил попробовать свои знания применить.

Забрался молодой мастер для этого на далекий север. В тот самый Ард'э'Клуэн, о котором школяры-южане всяких сказок наслушались. Будто снег тут лежит по самый цветень, пшеница не вызревает — только рожь и просо, леса растут густые, дремучие, зверьем злым и кровожадным населенные. Чего стоили сказки про стрыгаев, чудищ крылатых с людскими головами, что кровью и плотью человеческой питаются. А уж в истории про бэньши — бабу, по ночам голосящую: кто услышит ее, тот помрет вскорости, — и самые младшие не верили.

А еще сказывали, люди в Ард'э'Клуэне все грязные, волосатые, каждый с оружием не расстается — с мечом ест, с мечом спит, с мечом бабу любит. А всё потому, что сиды остроухие, о которых на юге уж если кто и вспоминал, то только историки-летописцы да учителя, здесь ходят по белу свету, не страшась гнева Сущего Вовне, топчут землю погаными ножищами, так и ищут, кого извести лютой смертью, на кого порчу навести.

Многое из услышанного оказалось неправдой, многое полуправдой. Например, про стрыгаев давно уж в Фан-Белле никто не слыхал, а трапперы с Лесогорских отрогов без оберега от них из дому носу не кажут. Бэньши, хоть и не видел никто, многие уверяли клятвенно, что слыхали. Как только живы остались? И про многое иное зверье, на юге слыхом не слыханное, порассказали Ойхону. Про космачей и про стуканцов, про кикимор и про медведей пещерных, которые когти столь длинные на лапах отращивают, что приходится бедолагам на ходьбе их выворачивать и ходить, опираясь на пясть. Кое-кто и про троллей трепал, что будто в самых глухих чащобах еще прячутся, имеют один глаз, красный и огромный, посреди лба, стонут жалобно и преследуют одиноких путников. Этих болтунов их же товарищи — рудокопы да трапперы — на смех поднимали. И правда, чего по пьяни не привидится.

Кое-что и правдой оказалось о жителях северных королевств. Мытьем они и впрямь не злоупотребляли, отпускали бороды и с оружием управлялись на удивление ловко. Но всему можно найти объяснение. С бородой зимой теплее. Мыться одно дело летом, когда каждая речка, каждый ручеек к твоим услугам. А совсем другое — зимой, снегом метущей, морозом холодящей. Самое интересное, что на самих арданах (как там дела обстоят у трейгов с веселинами, Ойхон не знал) вынужденная нечистоплотность никак не сказывалась.

С оружием арданы знались с самого детства. И не сиды были тому причиной, а постоянная грызня между самими людьми, вялотекущая до поры до времени по всему северу. То трейги схватывались с веселинами, зовя арданов на подмогу, то, забыв о недавней дружбе, сами луки против недавних союзников поворачивали. Разбойниками кишели все леса от заболоченной дельты Ауд Мора до Восходного кряжа. Случалось, крупные шайки набирались смелости и нападали даже на королевские обозы, на крупные фактории, форты стражников, не говоря уже о деревнях и заимках, живших уютно и спокойно, как плотва на сковородке. А в прежние годы и нередки случаи были, когда талуны местные — каждый сам себе господин и указ — меж собой резню учиняли. Горды талуны-землевладельцы были у арданов, ох горды… Одно слово на пиру, косой взгляд на охоте, милость короля соседу, а не ему, достойному, оказанная. И взрывали суглинистый бурый подзол почвы крепкие копыта упряжных коней, мчались, мелькая спицами, колесничные повозки с благородными бойцами, возжелавшими справедливости под солнцем. Звенела сталь копий по бронзовым бляхам щитов и оковкам бортиков, лилась кровь, обильно орошая безмолвно страдающую землю. А уж когда расходились благородные воители, всем доставалось. И правым и виноватым. Благо, король Экхард, жестокий и злопамятный, взобравшись на трон тому уж более восемнадцати лет, придушив в сортире, как поговаривали злые языки, родного батюшку, засидевшегося, по его мнению, железной рукой навел порядок. Усмирил слишком рьяно отстаивающих вольницу владетельных талунов, приструнил разбойничьи шайки, замирился с королем трейгов Витгольдом и даже заслал посольство к далекому, не враз доедешь, Мечелюбу, отцу правящего ныне в Весеграде Властомира.

Утверждая сильное государство, Экхард постоянно нуждался в деньгах, а потому был кровно заинтересован разрабатывать недра своей не слишком богатой, кроме охотничьих угодий, страны. Потому и направился рудознатец Ойхон прямо ко двору ардэклуэнского монарха. Устроиться на службу оказалось не сложно.

Гораздо сложнее было добиться разрешения попробовать свои выдумки в деле.

Наконец Ойхону помог с аудиенцией у канцлера Тарлека Двухносого капитан отряда наемников с дальнего юга, из Пригорья. Оба чужака при дворе, они как-то с первого дня знакомства начали помогать друг другу. Только сгинул Эван еще в березозоле, во время похода на север, против остроухих, в беспощадной и неправедной войне. Пропал без вести вместе со всем отрядом — больше полусотни мечей. И с тех пор от него не было ни слуху ни духу. А Ойхон так больше ни с кем и не сдружился.

Зато после протекции Эвана Тарлек Двухносый — сам рубака каких поискать и к словам других бойцов прислушивающийся уважительно — дал рудознатцу деньги на заказ инструментов и полдюжины толковых мастеровых в помощники. Обещался помочь с лошадьми, если в жнивце хотя бы выберется мастер выполнять его, сенешаля, распоряжение — искать золото, серебро, самоцветные камни у отрогов Лесогорья, что на севере Ард'э'Клуэна раскинулось.

Вот и старался Ойхон, заказывал все, что для его задумки пригодиться могло. Труб жестяных, плоскими клепками сцепленных, ему уже наделали, хоть и содрали за заказ мастера-жестянщики немало.

Сделали и толстостенную трубу с грибком-клапаном в нижнем торце — самая большая хитрость изобретателя. Ежели ту трубу вниз в дырку в земле сбрасывать, порода, в мелочь разбитая долотом да с водой перемешанная, грязью внутрь трубы зайдет. А как трубу вверх потянут, грибок выход грязи закроет и вытечь не даст. Тут уж не зевай мастер — грязь доставай, перебирай. Можно руками, можно на сите, можно и на лотке, как старатели-золотоискатели делают, промывать. В этой-то грязи кусочки всяких полезных минералов и прячутся. Если, конечно, попал шурфик в месторождение — жилу или россыпь. А не попал — тоже не беда. Знающий рудознатец по породе, рядом лежащей, определит, стоит ли ждать пользы из недр земных.

Была и качалка придумана, чтобы не руками канат дергать. Какая в руках сила? А так сядут два мужика здоровых и начнут, как ребятня малолетняя, раскачиваться. А долото, к канату привязанное, заскачет. Вверх-вниз, вверх-вниз. Будет по дну стучать — породу молотить.

Вот только это самое долото никак не могли сделать, как ни старался Ойхон, как ни объяснял кузнецам. Не простое зубило, в пол-локтя в ширину ему нужно было. Таким круглой дырки не пробьешь. А как бы два зубила, одно в другое вросшее. Крестом сцепленные. Тогда, от ударов отскакивая, как бы оно ни поворачивалось, все близко к окружности край шурфа выйдет.

А таких долот штук пять-шесть нужно. Да разного размера. К ним грузил разных. Чтоб удар достаточно сильным выходил. Да лезвия калить надо. Хорошо калить. Крепко. Надежнее, чем мечи. Камень — это не кольчуга. А выщербится долото, что, за новым от самого Лесогорья в стольный Фан-Белл нарочного слать?

Вот и мучился Ойхон. Ходил от мастера к мастеру. Объяснял, рисовал, доказывал. А жнивец вот-вот начнется. Меньше седмицы осталось.

Наконец кузнец, кажется, что-то уразумел. И не просто уразумел. Проникся идеей. Даже предложил края долота, что по стенкам скользить будут, скруглять маленько по форме лезвия секиры. Мудрая мысль. Рудознатец, еще мгновение назад мысленно распекающий на все корки тугодумного собеседника, теперь был готов расцеловать его. Вот повезло, не обманули слободские! Умница кузнец. Хоть и немного туго соображает, зато уж как придумает!

Радостно попрощавшись с кузнецом, оставив положенный задаток, Ойхон двинулся в обратную дорогу. Из гремящего, звенящего кузнечного ряда, пропахшего горячим металлом и угольной гарью, через чинный ряд бронников, плетущих изящные кольчуги, в провонявший собачьим дерьмом ряд кожевенников.

Проходя мимо пристани, мастер невольно замедлил шаг, вдыхая привычный с детства запах просмоленных досок и гнилой рыбы.

Привязанные пеньковыми канатами к прочным столбам, стояли широкие, круглобокие струги веселинов, на которых привозили в Фан-Белл рожь, коноплю, горшки да кувшины. Натужно шли вверх по течению Ауд Мора тяжело груженные суда — где на веслах выгребали, а где и приходилось бородатым крепышам выбираться на сушу и тянуть речного коня на себе, по колени влезая в мягкую прибрежную почву. Струною звенели тогда прочные веревки, и разбегалась из окрестных лесов дичина, напуганная слаженной песней бурлаков. В последние годы перевозить товар вверх по Отцу Рек становилось все более опасным. И не столько из-за разразившейся войны с сидами, сколько из-за лихих людишек, в изобилии разгулявшихся по Левобережью. Однако выбирать веселинам было не из чего. Обратно, в привольные приречные луга и широкие долины Повесья, струги шли легко. Везли с собой железную крицу — продолговатые чурки ноздреватого, рыхлого металла, меха — соболя да куницы, медведи да рыси, мед и воск арданских бортников. А самое главное — мечи, топоры, наконечники к стрелам и копьям, кольчуги, ценившиеся у наездников-веселинов чуть ли не на вес золота.

Чуть дальше стояли три лодьи, принадлежавших короне Ард'э'Клуэна. Узкие, двадцатичетырехвесельные речные ястребы. Если грузовые суда в складывающихся десятилетиями торговых взаимоотношениях двух монархий принадлежали Повесью, то охрана голубой дороги была возложена на арданов. Охочие до боя, злые бойцы, подчинявшиеся только своему командиру — Брохану Крыло Чайки — да королю Экхарду, патрулировали попеременно на вертких остроносых лодьях широкий плес и заводи Ауд Мора от гор Гривы до Восточной марки Трегетрена.

Здесь же красовался и байдак поморян. Черный, продубленный ветрами и солеными брызгами, с широким парусом, сшитым из разноцветных полос, и высокой кормовой надстройкой. Несмотря на кажущуюся неуклюжесть далекого гостя, мало какая из речных посудин могла соперничать с байдаком как в скорости, так и в лавировании под ветер. Его короткому, толстому корпусу не показались бы страшными ни плавучие льды, набегающие с северными ветрами, ни таранные удары белогривых валов. Поморяне тоже прибыли по торговым делам — продать рыбий зуб и китовый жир, купить железа и мягкой рухляди.

Ойхон вздохнул. С большим удовольствием он поглядел бы на величественный, украшенный позолотой, сияющий начищенными бляхами навесных щитов и белоснежными парусами имперский дромон. Но, видно, не судьба. Поговаривали, что император, да живет он вечно, крайне неодобрительно отнесся к войне, затеянной своими северными соседями, не то чтобы вассалами, но сильно зависящими от могучей державы. Главным образом потому, что не получил ни единого трофея, ни одного подарка еще с начала березозола. Купцы Приозерного края кряхтели, ругались дома в подушку, но прилюдно поддерживали правителя, сократив торговлю с Ард'э'Клуэном и Повесьем до предела. Конечно, полуофициальный запрет на торговлю никоим образом не подействовал на многочисленных контрабандистов, водящих небольшие караваны из Трегетрена в южные пределы Империи, перегонявших табуны через Белую гряду из Повесья. В итоге северные товары подскочили в цене, и это стало единственным ощутимым результатом монаршего гнева.

Бросив последний взгляд на играющую сотней зайчиков гладь Отца Рек, рудознатец, не торопясь, пошел по утоптанной дороге, ведущей от берега вверх к подножию холма, опоясанному обожженным глиняным валом и невысоким — в полторы сажени — частоколом. Не слишком надежная защита, случись Фан-Беллу подвергнуться атаке обученного имперского войска или закаленных в постоянных стычках отрядов южан из Пригорья.

На скалистой вершине холма возвышался каменный замок — оплот короля Экхарда. Над его стенами трепетали узкие, вытянутые вдоль древков флажки — зеленый, распластанный в прыжке олень на белом фоне. А над воротами, Ойхон знал это прекрасно, торчали выбеленные ветром черепа сидских ярлов, чьи замки разграбило и сожгло ардэклуэнское войско в скоротечной зимней кампании. О том, сколько арданов осталось гнить в ущельях Облачного кряжа, долине Ауд Мора и на берегах Аен Махи, в Фан-Белле предпочитали не задумываться. Это не приветствовалось.


Обычно днем слободской народ постоянно слонялся туда и обратно через окованные не бронзой, а железом ворота крепости, в которой постоянно маялись от вынужденного безделья полдесятка конных егерей Экхарда и десяток городских стражников.

Взгляд, брошенный мастером на бело-зеленые накидки, покрывающие кольчуги егерей, напомнил ему о пропавшем без вести Эване. Где покоятся его кости? Похоронены ли по-человечески или обглоданы хищными зверями и птицами?

За грустными раздумьями Ойхон не заметил, что поток людей на сей раз движется в одном направлении, а именно в город, к неширокой площади перед королевским замком. Обычно на ней шла более-менее бойкая меновая торговля. Изредка выступали заезжие жонглеры, фокусники и музыканты. Но раз в десять дней, по повелению Экхарда, площадь превращалась в лобное место, где приводили в исполнение вынесенные монаршей волей приговоры.

Толпа подхватила мастера и понесла его по узким улочкам, где едва могли бы разъехаться две колесницы талунов. Поскользнувшись на конском кругляше, он припал на колено и выругался сквозь зубы. Вот уж к чему, к чему, а к постоянной грязи под ногами, мусору, помоям, выплескиваемым хозяйками прямо под ноги прохожим, Ойхон привыкнуть не мог, как ни старался. То ли дело в солнечном Соль-Эльрине, сверкающем колоннадами храмовых портиков и чистотой мощенных белым камнем улиц, красными черепичными крышами дворцов и разгоняющими ночной сумрак бронзовыми светильниками площадей. Или в Вальоне — городе, ставшем за восемь лет учебы роднее и любимее столицы. Чудо гения мастеровых и ученых, он целиком расположился на рукотворном острове на Озере в полулиге от побережья, с которым его связывала настеленная на сваях дорога. Как вольно дышалось там! Свежий прохладный ветерок и запах водорослей, а не смрад выгребной ямы, щедро приправленный вонью немытых тел и коптящих очагов.

— Держись, рудознатец! — Сильная рука подхватила молодого мастера под локоть и помогла подняться.

— Спасибо, добрый человек…

Где-то Ойхон видел это бородатое, румяное, по-доброму улыбающееся лицо. Короткие сильные пальцы. Кто-то из слободских. Постой-ка — стружка в волосах, маленький железный оберег от бэньши на шее — да это же столяр Дирек, по прозвищу Жучок, который его заказ на качалку принял и в точности в заданный срок выполнил. Точно — Жучок. Маленький, широкоплечий, лоснящийся от удовольствия, наслаждающийся нехитрыми радостями простого ремесленника.

— Спасибо, мастер Дирек!

— Ого! Признал! Я-то… Я спервоначала решил — ни за что рудознатец меня не признает. Еще бы, такая шишка — с самим Тарлеком ручкается…

Ойхон смутился было, но Жучок тут же захохотал, увлекая его дальше по кривой улочке:

— Шучу, шучу я, мастер…

— Ойхон.

— Шучу я, мастер Ойхон. Вишь, ты меня признал и вспомнил, я тебя — нет. Стало быть, ты, как человек, лучше меня будешь. Хоть и в королевский замок вхож.

— Ну разве можно сказать, лучше человек или хуже, только потому, что он запомнил кого-то?

— Можно, можно! Ты со мной не спорь. Все одно не выспоришь.

— Ладно, не буду. А куда все бегут, мастер Дирек?

— О! — Столяр опять хохотнул. — Не знаешь? Весь город пять ден бурлит — пособников остроуховских споймали. Его величество им кару определил. Сегодня как раз срок сполнения приговора.

— Не стоит мне, верно, все это наблюдать…

— Ха! «Не стоит»! Хошь не хошь, а надо! На то есть королевский указ.

Жучок многозначительно поднял вверх палец с обкусанным ногтем. Потом, понизив голос, приподнялся на цыпочках к самому уху южанина:

— Ты это брось, мастер, от таких развлекух отказываться. Сей момент прознают, кому следует доложат, в противодействии короне обвинят и на кол… Ты думаешь, мне сильно охота казни наблюдать? Я б пивка лучше хватанул полным ртом.

Ойхон угрюмо кивнул. Что ни страна, что ни правитель — порядки везде одинаковы. Власть надо любить и вовсю эту любовь показывать. Сколь бы противно тебе ни было.

Они пошли дальше, несомые нескончаемым потоком слободских людей и горожан. Шерстяные плотные рубахи, крашенные листьями березы и крушины, лохматые безрукавки, вышитые ленты, обвязанные вокруг мужских голов по арданской традиции, длинные юбки в большую клетку и платки из беленого полотна на головах женщин. Кое-где мелькали дублеты городской стражи и круглые, начищенные до блеска, шлемы конных егерей.

Волей-неволей Ойхон ловил отдельные обрывки фраз в бурлящем людском скопище.

— Слышь, Мордась сегодня заломил за десять гарнцев проса полтора империала.

— Вот гад! Хуже остроухого… Обухом бы его в жирную рожу да в омут.

— Ага, а потом тебя егеря…

— Давеча трейговский отряд на север ушел — с самим Валланом.

— Ага, все не сидится лысой башке. Ловит кого-то, ловит…

— Не кого-то, а сидку бешеную. Поклялся извести ее, тварь проклятую.

— А рожь, почем он за рожь просит?

— Три империала за десяток…

— Все помрем! Все!

— Кого сегодня приговорят-то?

— Да кто его знает? Вроде беженцы с Правобережья.

— Талуны?

— Да, сейчас тебе талуна возьмут. Держи карман…

— Войну опять затевать норовят…

— Кто? Остроухие так наклали…

— Тихо, егерь пошел!

— На железо цена бы расти должна, а оно — жрать нечего.

— Без твоего железа веселин проживет, а ты без его зерна?

— Ох, то-то ж и оно…

— Слыхали, у Витгольда наследник пропал.

— Что? Кейлин?

— Он самый. Сгинул без вести.

— Жалко. Справный рубака был.

— Ага, и Витгольд, говорят, совсем плохой стал. За сынком горюет…

— А наш-то, наш… Новую девку себе нашел.

— Да кабы девку или талунскую дочь какую… А то оторва, каких поискать. С юга, бают…

— Что такую к нам занесло?

— Да, бают, подружка южанина приблудного. Эвана-капитана.

Уловив знакомое имя, Ойхон прислушался.

— Это того душегубца из конных егерей?

— Его самого. Они вроде как порознь приехали. А все одно — народ не обдуришь.

— Лавка, бают, у нее была в городе?..

— Ага, была. Теперь-то ей всякие лавки-шмавки без надобности, коль с милостивцем нашим спелась…

— Тише ты, дура! Не вишь, егерь в нашу сторону лыбится?

— А я че? Я ниче…

— То-то и оно, что ниче. Тьфу на тебя, слабоумную.

— На себя погляди — дубина стоеросовая!

— Ладно. Все. Не ругайся. Куда прежнюю-то девку дел? Она уже и корону примеривала.

— К батьке в замок снарядил.

— Что, прямо так и снарядил? Запросто?

— А вы, мужики, завсегда запросто снаряжаете. Бают, поставил носом на закат и под зад коленом.

— Ха! Вот орел наш! Умеет!

— Ага, умеет. Только Витек Железный Кулак теперь на него зубы точит. Такое оскорбление, грит, только кровь и смоет.

Хваливший Экхарда слобожанин протяжно присвистнул.

— Это не шутка! Ежели талун Витек заваруху начнет, за ним пойдут. Это точно…

Очередной водоворот толпы разделил беседующую чету и Ойхона с Диреком, не дав дослушать до конца. Услышанное настолько заинтересовало рудознатца, что он не заметил, как выбрался на площадь и с размаху ткнулся носом в широченную спину насквозь провонявшего кожемяки. Ардан забурчал, но прибаутка столяра живо вернула ему благостное расположение духа. Лобное место все больше и больше наполнялось народом. Городские и слобожане в тесноте топтали друг другу ноги, пихались локтями, беззлобно переругиваясь. Бабы тянулись на цыпочки, чтобы разглядеть загодя приготовленные орудия казни — по ним самые нетерпеливые старались угадать, какого рода действо их ожидает.

Наконец, когда толпа уже изрядно завелась, на помост вышел мордатый глашатай в королевских цветах. Натужась так, что круглая физиономия запылала закатным солнышком, он объявил:

— Слушайте, славные жители Фан-Белла, и не говорите, что не слышали. Сегодня дошедшие до ушей его величества короля Экхарда слухи об измене талуна ихэренского Витека, Железным Кулаком прозываемого…

— Как только дыхалки хватает, — восхищенно прошептал кожемяка.

— …подтвердились. Посему рекомый Витек вне закона объявлен. Всяк, кто его голову в Фан-Белл доставит, награжден будет!

Людское море заволновалось, зашумело. Мужчины крякали, потирая мозолистые ладони, женщины горько вздыхали — Витек был воином хоть куда и красавцем на загляденье. И это несмотря на разменянный шестой десяток.

— Сказать-то просто, — жарко дыша в ухо, проговорил Дирек. — А поди добудь ту голову. Железный Кулак — он Железный Кулак и есть. Не пальцем деланный. Он сам может два мешка голов таких умников припасти на зиму.

В это время глашатай передохнул, снова набрал полную грудь воздуха и, привычно багровея, продолжил:

— А теперь приговор его величества короля Экхарда мерзким отступникам и остроушьим подпевалам! Поселяне с правого берега Аен Махи, именно — Крыж Рябой и Хадрас Полваленка с семействами, что неоднократно в сношения с погаными остроухими вступали, корысти собственной ради харчами им помогали, приговариваются к битью плетьми со ссылкой на железный рудник. Мужикам — десять плетей, бабам — по пять плетей, старикам и мальцам — по две плети.

Стражники выволокли на возвышение покорно переставлявших ноги поселян-беженцев. Принялись деловито валить на деревянные доски и заголять спины. Вжикнула, рассекая воздух, первая плеть. Над площадью пронесся протяжный, исполненный муки крик. Ойхон, не в силах глядеть на творящееся действо, уткнулся глазами в жилетку широкоплечего ардана. Но уши-то ведь не заткнешь…

— Всего-то и вины, что меняли дичину на полотно сидовское, — продолжал шептать столяр. — На самом-то короле небось из такой точно ткани портки вздеты.

— Да тише ты! — не выдержал Ойхон. — Не ты ль меня сам предупреждал, мастер Дирек, чтоб осмотрительнее себя вел и за языком следил?

— Предупреждал, — согласился столяр. — Виноват. Не буду больше. Понимаешь, мастер Ойхон, заело. Загрызло всё…

Тем временем экзекуция на помосте добралась до закономерного финала. На поротых надевали цепи и уводили вниз к подводам, снаряженным в королевские железные рудники. Глашатай опять вдохнул поглубже.

— Купец Брулгар из Фан-Белла и мастер-косторез Бинс, по прозвищу Рябок, замечены в речах изменничьих, против короны и трона злоумышленных. При задержании Рябок выбил два зуба десятнику городской стражи. Приговариваются к умерщвлению, путем посажения на кол! Все имущество осужденных отходит в пользу его величества короля Экхарда. Домочадцы упомянутых злодеев будут биты плетьми и проданы…

Толпа загудела. Не поймешь, одобрительно или нет. На помост вывели Брулгара и Бинса. Крепко избитых — надо полагать, при задержании — и в изодранной одежде.

— Мастер Ойхон, — почти взмолился Дирек. — Забери ты меня отсюда. Я ведаю, тебя Тарлек в поход отправляет — самоцветы искать. Забери. Хоть за лошадьми ходить, хоть кашеваром. И денег мне не надо. Не могу я тут больше — извелся.

Ойхон опешил, глядя, как на темные, обычно веселые и подвижные глаза мастера-ардана набегают самые настоящие, непритворные слезы. Тот, восприняв его молчание как несогласие, продолжал:

— Слугой буду. Сапоги чистить буду, только забери…

— Тише, мастер Дирек, ради Сущего, тише. — Ойхон и сам понизил голос до предела. — Заберу. Мне толковые мастера позарез нужны. Так и Тарлеку объясню.

— Заберешь? — не поверил своему счастью столяр.

— Заберу, век родины не видеть, если вру. — Рудознатец протянул Диреку ладонь, за которую ардан ухватился, как тонущий за веревку.

А в воздух над Фан-Беллом рванулся нечеловеческий рев сажаемых на кол.

Правобережье Аен Махи, буковая роща, липоцвет, день двадцать седьмой, на закате

Сгущающиеся сумерки скрадывали древесные стволы, окружившие укромную полянку. Призрачной хмарью заволакивали просветы между ними.

Раскинувшаяся на расстоянии броска дротика Аен Маха величаво несла свои холодные струи на встречу с Отцом Рек — Ауд Мором. Ровная гладь, словно простыня у лучшей хозяйки. Лишь изредка на стремнине всплескивали широкими хвостами кормящиеся на вечерней зорьке белорыбицы. Хватали усатыми, толстогубыми ртами упавшую в реку мошкару, жуков, бабочек. Эти рыбины, вкуснейшие в любом виде — хоть в рассоле, хоть в ухе, — пасти отрастили что надо. Схарчат и неосторожно пролетающую над самой водой береговушку, а то и козодоя, тоже не дурака поохотиться ночной порой на всякую мошкару.

Упорно задувающий с севера суховей, казалось, притих на время с тем, чтобы дать уставшим путникам передохнуть, насладиться лесной прохладой вкупе с речной свежестью.

Длинный переход через весь Ард'э'Клуэн, по краю Лесогорья, в поисках брода, который они так и не нашли, а потому переправлялись вплавь, доверившись не по-звериному разумным лошадям и милости стихии, измотал молодые, еще не привыкшие к постоянной усталости тела.

Ровно дюжина сидов спала вповалку на расстеленных прямо на голой земле потниках. Спали, не снимая кольчуг и не отстегивая перевязей с мечами. Пусть лучше эфес всю ночь упирается под ребра, давит хребет, чем, вскочив по тревоге, оказаться безоружным перед лицом опасности.

Двое, согласно строгой очередности, были отправлены в охранение. За пределы лагеря. Туда, где алые и оранжевые отблески костра не нарушали естественного ночного полумрака, где фырканье и глухие удары копыт о землю коней, умаявшихся не меньше всадников, не помешают расслышать шорох сухой листвы, треск сучка под каблуком крадущегося врага, скрип натянутой тетивы.

Так учил молодежь старый Этлен — лучший клинок Облачного кряжа за последнюю тысячу лет. Воин, перевидавший больше боев, чем иные из его спутников провели ночей вне крова родительских замков.

В него последние месяц-полтора будто подгорный демон вселился — муштровал юнцов преизряднейше, не давая ни покоя, ни роздыху. На марше заставлял полдороги пробегать, только чуть придерживаясь за путлище. А то принимался скакать, как хватун клешнястый, вокруг своего коня. Спрыгивать-запрыгивать, под брюхом пролезать, под шею нырять. И молодых перворожденных повторять за собой принуждал. На ежевечерних привалах отдых тоже полагался все больше лошадям. Предводительница отряда — Фиал Мак Кехта — не раз, прикрывая ладонью неуместную улыбку, наблюдала, как вьются вокруг Этлена трое, четверо, пятеро юношей-сидов, а старик, видевший в двадцать раз больше зим, чем каждый из них, плавно движется, экономно и скупо отводя сыплющиеся на него со всех сторон удары настоящего, боевого, а не затупленного для учебной схватки оружия. Словно ведет утонченную даму в праздничном ан-мор-тьехе по мозаичному полу замка Эохо Бекха на балу Дня Преддверия Стужи. Только малость не по-придворному прихрамывает — припадает на ногу, покалеченную в знаменитом сражении у Кровавой Лощины.

Воительница легонько улыбнулась своим мыслям, поправила отросшую за время путешествия челку, и тут же на ее лицо вернулась та мрачная суровая решимость, с которой бросала она в набеги на людские поселения отряды мстителей-сидов. Прикосновение к волосам напомнило, как в морозную ночь березозола она обрезала их остро отточенной сталью меча, поклявшись изводить проклятых салэх везде, где только достанет, дотянется клинком ли, самострельным ли бельтом.

Душа ее умерла в ту ночь, оставшись на выгоревших руинах стен Рассветных Башен — родового замка ярла Мак Кехта. Улетела к затянутому снеговыми тучами небу над Облачным кряжем вместе со смрадным дымком от сгоревших тел соплеменников. Весь уклад жизни высокородной сиды, привыкшей к балам, охотам и поклонению кавалеров, разрушился и превратился в ничто. Остались только боль, смерть и жажда мести.

Сидевший напротив нее на брошенном у костра потнике Этлен заметил печаль, омрачившую и так не слишком радостное лицо его феанни.

— Ты опять вспоминаешь?

Телохранитель имел право относиться к госпоже как к маленькой девочке — некогда он служил живым щитом еще отцу ее супруга-ярла. Тому самому Мак Кехте, что первым поклялся извести салэх и развязал Войну Утраты.

— Да, Этлен…

Фиал немного помолчала, пошевелила веткой угли затухающего костра. Пламя вновь весело вспыхнуло, вцепилось в сухую деревяшку.

— Вначале я думала, что со временем боль отступит, сотрется, но… Я забываю о ней только лишь во время боя. А потом…

— Потому, что ты не слушаешь меня. Боль и страдание нельзя залить кровью врага. Ты попыталась. И вот результат.

— Опять мы о том же? Сколько можно, Этлен? Я буду убивать салэх, пока мои руки способны держать оружие. Что бы ты ни говорил! — Мак Кехта затушила веточку, ткнув ею в пересохшую землю.

— Даже тех, кто и слыхом не слыхивал о твоей беде? Кто никогда не брал в руки оружия? Пахарей, лесорубов, трапперов?

— Всех! Под корень! Грязные твари не имеют права на жизнь.

Этлен легким движением поменял позу, вытянув вперед увечную ногу.

— Наверно, я кажусь тебе странным, феанни. Но я стар, очень стар, а старость заставляет по-другому смотреть на жизнь даже бессмертных. Я принялся задумываться. Странно для мастера клинка и рубаки, не так ли?

— Странно для перворожденного проявлять жалость к ублюдочным тварям, кои во сто крат хуже лесных зверей. Те убивают для пропитания. Даже стрыгай!

— Перворожденного… — Глаза воина сузились, а взгляд стал подобен двум острым сосулькам. — Я был младенцем, феанни, когда грифоноголовые корабли ткнулись форштевнями в черный песок закатного побережья. У нас не принято вспоминать, что мы пришельцы в этой земле. Беженцы, изгнанники…

Мак Кехта вздрогнула:

— Что ты говоришь?

— Истинную правду. Первую сотню лет нашего пребывания на материке Эохо Бекхом еще не был наложен запрет на эти воспоминания. И отец успел рассказать мне, как мы покидали свои острова…

— Постой, Этлен! Я не могу поверить.

— Я понимаю, феанни. В такое трудно поверить. Ты просто выслушай старика. Я чую скорую смерть. Было бы несправедливо уйти из этого мира, унося за край свое знание. Хотя, рассказывая это тебе, я нарушаю королевский запрет и, как истинный сид, должен пасть на меч.

Этлен замолчал. Потом тряхнул длинным хвостом белых волос и потер больное бедро.

— Ладно, слушай, феанни. Нести в себе тайну, не известную почти никому из ныне живущих, тяжелее, чем принять смерть от собственного клинка. Б'энехт Ольен. Благословенная Земля. Фаагэйл Ольен. Покинутая Земля. Демоны огненных недр наших гор пробудились и хлынули наружу потоком расплавленного камня. Алые реки сжигающей все на своем пути лавы. Вся мощь благородных ярлов, все искусство волшбы, накопленное филидами, оказались бессильны перед гневом стихии. Бездушной и безжалостной…

— Ты так говоришь, будто видел все своими глазами.

Телохранитель кивнул:

— Отец умел рассказывать. Иногда мне самому кажется, что я вижу дымящиеся потоки, слизывающие камень скал и замки вместе со всеми в них живущими. Как клубы пара вздымаются к суровому синему небу там, где огненные реки впадают в студеные морские воды. Лишь малая часть народа сидов ушла с островов. Они захватили с собой на корабли то немногое, что в силах были спасти. Военный вождь Эохо Бекх повел нас на восход солнца, где, как ведомо было из рассказов путешественников, тянулся огромный пустынный материк.

— Пустынный… Значит, мы все же первыми здесь оказались. Мы, а не грязные салэх. — Фиал с силой хлестнула веткой по вновь подернувшимся багровой корочкой углям. Взметнулся фонтанчик искр, высветив на мгновение лица собеседников.

— Пустынный по наивному убеждению наших путешественников. Здесь были жители. Народ фир-болг. Сейчас ими пугают малышей. Зовут злыми болгами…

— Но ведь была война с фир-болг?

— Была… Война ли? — Горькая усмешка скривила губы Этлена. — Я был еще слишком молод. Мне не доверили обнажить клинки. Но я знаю, болги не начинали ее. Больше того, они всеми силами старались войны избегнуть. Мы, перворожденные, как сейчас принято говорить, сиды, начали ее и довели до победного конца. Народа фир-болг больше нет. А мы стали полновластными хозяевами материка, покуда с засушливого юга не поползли в благодатный северный край дикие орды салэх. Людей.

— Ты противоречишь сам себе, Этлен. Ладно, мы уничтожили болгов. По-твоему, они были мирным и дружелюбным племенем…

— Не так, феанни. Они просто были другими, отличными от нас. За что и поплатились.

— Хорошо. Мы уничтожили болгов, которые не оказывали сопротивления. Пусть мы не первые. Не перворожденные. Но салэх-то пришли все равно после нас!

— Пришли на север после нас, — поправил ее Этлен. — Кто знает, сколько они жили на юге, за горами Крыша Мира, по сравнению с которыми Облачный кряж, что муравейник у подножия холма?

— Дикие, грязные животные, не знавшие металлов, магии, даже огонь считавшие чем-то подобным прирученному зверю?

— Пусть так. Волки тоже всего этого не знают. Им объявили войну?

— Волки жгут наши замки?

— Салэх в то время тоже не помышляли о войнах с нами. Ты права, феанни, они были дики, невежественны, но не воинственны.

— И в войнах с невоинственными салэх мы утратили все земли южнее Ауд Мора?

Этлен развел руками:

— Салэх обладают одной способностью, которой нам не дано. Они отлично приспосабливаются ко всему новому, перенимают знания и дальше уже совершенствуют их по своему усмотрению.

— Просто чудесные домашние зверюшки! — В голосе Мак Кехты звенел нескрываемый сарказм.

— Да нет. — Этлен нахмурился, потер шею. — Я боюсь, ты неправильно меня поняла, феанни. Я не заступаюсь за них. В конце концов, слишком много моих братьев по клинку пало от рук салэх. Я убивал их и буду убивать. Если на то возникнет необходимость. Я только хочу отдать должное сильному, опасному, непримиримому противнику. Тем более что это мы сделали людей такими.

— Ну вот еще!..—фыркнула, как дикая кошка, сида.

— Тут ты можешь меня не переубеждать. Мы. И только мы. От кого салэх переняли железное оружие? Верховую езду? Основы тактики и стратегии? Ремесла? Магию, наконец?

Фиал молчала, раздраженно ковыряя обгорелой уже до состояния головешки веточкой в костре.

— Видишь. Тебе нечего возразить. Потому, что ты не разменяла ум на высокомерие и гордость, как многие другие. Смекалку на уверенность в своей непогрешимости…

— Ты вдруг заговорил как филид, — промолвила Мак Кехта, обиженно надув нижнюю губу. — А не как воин.

— Чем плохо быть филидом? — усмехнулся Этлен, — Нет, я и не думаю сменить клинки на свитки и амулеты. Просто я стар. Очень и очень стар. А прожитые годы дают опыт, наблюдательность и, в конце концов, время для раздумий.

— Много думать будешь — на клинок напорешься, — отмахнулась сида.

— Э, нет, феанни, если бы я меньше думал, давно уже высох бы где-нибудь на карнизе в ущелье. А так хожу, дышу, дерусь. — Улыбка старика стала совсем лукавой. — Даю тебе ненужные советы. Лезу не в свое дело.

— Так, по-твоему, я не следую твоим советам?

— Конечно, нет.

— А, это ты опять…

— Опять. Я слишком хорошо знаю, что тянет тебя, феанни, на прииск Красная Лошадь.

— Я этого не скрывала! — Довести высокородную сиду, вдову ярла Мак Кехты, до румянца могли немногие вещи в этом мире, но слова телохранителя задели ее за живое. — Красная Лошадь — исконная вотчина Мак Кехты, а значит, принадлежит мне по правде и совести. А самоцветы нужны нам для борьбы с салэх!

— Да? А я так себе думаю…

Договорить Этлену не удалось. Из зарослей донесся громкий выкрик боли, треск ломаемого кустарника, а затем крик пестрого пересмешника — знак тревоги.

Фиал рванулась в сторону. Увы, по мнению телохранителя, недостаточно быстро, о чем свидетельствовал ощутимый толчок в плечо, который и добавил феанни скорости. Она покатилась под защиту окружавших поляну деревьев, успев сжать пальцы на теплом прикладе изящного самострела, наблюдая, как медленно, словно в тягучей патоке, падает потник, накрывая прогоревшие угли, а Этлен длинным прыжком «рыбкой» скрывается во тьме. Слабый свет звезд не отразился от матовых лезвий двух мечей, но они уже продолжали руки старика.

Лежа на спине, Мак Кехта уперлась ногой в крюк самострела, взводя тетиву. Краем глаза она отметила, что юноши-сиды вскакивают без излишнего шума и суеты — уроки Этлена не пропали даром. Один за другим молчаливые тени исчезали в лесу. Такие случаи были тщательно продуманы и отрепетированы — кому охранять коней, кому зайти в тыл напавшему врагу, кому отвлекать на себя его внимание.

Бельт лег на желобок самострела. Фиал осторожно поднялась на ноги и огляделась. В лесу слышался шорох палой листвы и похрустывание сухих веточек под подошвами сапог. Издали доносились слабые голоса. Что же произошло? Где опасность?

Вступить в схватку ей не пришлось. Раздавшийся из лесу хриплый крик хохлатого коршуна послужил сигналом отбоя тревоги. А вскоре к погасшему кострищу вышел и Этлен с близнецами, бывшими в охранении в эту ночь. Лойг поддерживал на весу правую руку, а Дубтах заметно прихрамывал и потирал кулаком поясницу.

— Что случилось? — Голос Мак Кехты мог, если была на то необходимость, звучать как звенящий клинок лучшего закала.

— Прости, феанни, — в один голос произнесли близнецы, при этом Лойг низко склонил голову, как бы подставляя шею под удар возмездия, а Дубтах встал на одно колено.

— Я назначу в дозор кого-нибудь другого, — проговорил Этлен, хитро прищурившись. — Порасспроси пока их, феанни, что да как…

И растворился во мраке среди стволов.

— Дубтах, приведи в порядок костер, — тоном, не терпящим возражений, приказала предводительница, — Лойг, садись и рассказывай.

Пока первый из братьев отбросил в сторону начавший тлеть, издавая немилосердную вонь, потник и, сложив «домиком» сухие веточки, принялся раздувать угли, второй присел, продолжая баюкать руку.

— Я виноват, феанни. Я первый его увидел и излишне понадеялся на свое мастерство…

— Кого «его»?

— Вначале я подумал, что это зверь. Некрупный медведь из черных с рыжей мордой. Он был лохмат и вонял за десяток шагов. Только потому я его и заметил.

— Хорошо же ты следил за нашей безопасностью…

— Если феанни прикажет, я паду на меч, — вздернул подбородок юноша.

— Не прикажу. Здесь каждый на счету, и нет места дурацкой гордости. Продолжай.

— Потом я решил, что это салэх. Он подкрадывался на двух ногах…

— Горный тролль, — на миг оторвался от своего занятия Дубтах.

— Какой тролль! — возмутился Лойг. — Всем известно — тролли пяти локтей в высоту!

— Тролли — это сказки певцов, — оборвала его Мак Кехта. — А в этом салэх-медведе не было, значит, пяти локтей?

— Ниже меня. И шел так неровно, словно пританцовывал. Больной, наверное…

— Больной… — Дубтах вновь потер поясницу.

— Я хотел ударить дротиком, но сучок хрустнул под ногой, и он меня услышал.

— Хороши оба, — усмехнулась Фиал. — Один смердит, другой трещит валежником.

— Дальше все было так быстро, — продолжал Лойг. — Вместо того чтобы бежать в сторону или назад, он кинулся на меня…

— Толковый салэх, — проговорил Этлен, неслышно выступивший из тьмы в круг, освещенный отблесками пламени. — На его месте я поступил бы так же. Сколько вас можно учить? Атакуют — сокращай дистанцию, ныряй под удар. Противник этого не ждет, и в том твой шанс.

— Да, он так и сделал. Поймал дротик позади наконечника и крутанул меня мимо себя.

— А я бы еще и по затылку наподдал, — нахмурился старик. — Учишь вас, учишь…

— Я услышал, как закричал Лойг. — Дубтах подложил в костер пару веточек потолще. — Кинулся на помощь.

Юноша замолчал, смущенно сопя. Даже неяркий свет бегущих по сушняку оранжевых язычков огня давал возможность разглядеть румянец на его щеках.

— Продолжай, продолжай, — ободрила его Мак Кехта.

— Это не салэх и не сид. Это тролль. А может, демон. Я даже не успел замахнуться.

— Позволь-ка я попытаюсь угадать. — Этлен присел, по привычке вытягивая больную ногу. — Думаю, он подсел под тебя, подхватил за пояс и кинул себе за спину. Так?

Дубтах кивнул.

— Мастер. — Телохранитель потер подбородок. — И у него теперь есть дротик?

Снова кивок.

— Так я и думал. А после он убежал?

— Да.

— Хотя мог успеть убить вас обоих, пока подбежит подмога. И даже по два раза каждого, учитывая превосходство в мастерстве…

— Что-то я не пойму, — прервала его Фиал. — Кто же это был?

— Кто знает? Не зверь. Это точно. Возможно, салэх. Я слышал, у них стали появляться истинные мастера клинка.

— А что мастер клинка делает один в лесу? Или нам ждать армию в гости?

— Что он делает в лесу? Загадка, которую нам, боюсь, уже не разгадать. Второго шанса себя изловить он не даст.

Близнецы виновато склонили головы.

— Он опасен? — Мак Кехта невольно оглянулась назад, в непроглядную тьму.

— Не думаю. Вернее, не опаснее космача или медведя. Но в краях, где бродят такие салэх, я бы удвоил осторожность.

— И все же я не понимаю, откуда…

— Никто этого не понимает, феанни. Не ломай голову. А вы, оба, — Этлен строго глянул на провинившихся братьев, — быстро спать. Завтра мы с вами особо займемся боем без оружия. Не для того я взялся вас учить, чтобы какой-то приблудный салэх за одну ночь вывел из строя сразу двоих.

Молча, не произнеся ни слова, юноши повиновались.

Когда шорох их шагов стих, телохранитель задумчиво произнес, глядя в костер:

— Не один ли это из тех салэх, что вырезали отряд Лох Белаха?

Сида вздрогнула.

— Я знаю, феанни, что, а вернее, кого ты ищешь в окрестностях Красной Лошади. Лох Белах сам был мастером клинка, и его воины тоже подбирались один к одному. Куда же они исчезли?

— Ты думаешь, Этлен?..

— Да, я думаю, там, где по лесу бродят дикари с такими навыками рукопашной, мог пропасть и отряд посильнее, чем у него. И посильнее, чем наш.

— Да пусть они будут хоть трижды мастера, — взвилась Мак Кехта, — я накормлю их сталью и заставлю подавиться собственными кишками!

Этлен покачал головой:

— Интересно было бы мне сразиться с ночным гостем хоть на мечах, хоть без оружия.

— До сих пор у тебя не возникало сомнений в собственном мастерстве.

— Непобедимых не бывает, — отрезал воин. Посидел немного, вздохнул и, поднимаясь, добавил:

— Пора отдыхать, феанни. Ложись. А я проверю, как там наша охрана.

И уже на границе света и тьмы обернулся и взглянул сиде прямо в глаза:

— Заметь, феанни, он их пощадил. Грязный, вонючий, зверообразный салэх сохранил жизни двум пытавшимся его убить перворожденным. Есть над чем поразмыслить, верно?

Глава IV

Отроги Облачного кряжа, прииск Красная Лошадь, ленивец, день пятнадцатый, вскоре после рассвета

Утро начиналось как всегда.

Скрипнул топчан за перегородкой из корявого горбыля. Шорох одежды. Шлепанье босых ног по земляному полу. В сенях приглушенно брякнуло ведро и осторожно, без удара, притворилась дверь. Гелка убежала к реке по воду.

Пора вставать. Рассвело.

Я откинул шкуру, заменяющую одеяло. Чем хороши полуземлянки, так это прохладой. Даже в последний летний месяц холодный воздух, тянущий из устья шурфа сквозь щели в притворенной ляде, вынуждал ежиться и торопил побыстрее напялить на себя одежонку. Странно подумать, что еще год назад легкий сквозняк вызывал раздражение и досаду. Вот уж воистину — все познается в сравнении.

Посидев какое-то время босиком — пол так приятно холодил пятки, — я поднялся и начал копошиться по хозяйству. Прежде всего растопил печь. Еще одна мука, которой мы обязаны упрямому суховею. До этой весны печь внутри дома была благом, спасением не только в зимнюю стужу, но и в не балующие теплом летние деньки, осеннюю сырость и весенние заморозки, а тут вдруг стала сущей пыткой! Мне-то хорошо — позавтракаю и в холмы, а Гелке предстояло целый день вертеться у пышущего жаром очага.

Подбросив в топку дровишек, я волей-неволей полез в шурф. Ох, как не хотелось этого, а что делать? Другого способа хранить припасы у нас еще не придумали. Во всем поселке погреба были только в «Бочонке и окороке» да «Развеселом рудокопе». Теперь остался только в «Бочонке».

Шурф, конечно, тоже не выход из положения. Ну, да лучше такое хранилище, чем никакого.

Мне еще повезло — от прежних хозяев (или хозяина) участка осталась вместительная ниша в стенке на глубине двух саженей, закрываемая двумя крепкими створками с надежным засовом. Мера предосторожности далеко не бесполезная, если учесть, сколько каменных крыс ползает нынче по выработкам.

Каменные крысы. Об этих тварях стоит рассказать подробнее. Южанам, не бывавшим в этих суровых краях, боюсь, меня не понять. Смешно сказать, себя-то я южанином давно перестал считать, хоть и увидел впервые небо в имении батюшки в десятке лиг от благословенного Соль-Эльрина. Конечно, крысы живут везде, где ступает нога человека. В амбарах и подполах, в трюмах кораблей и в храмовых лабиринтах бегают, суетятся, посверкивая красными глазами-бусинками, противные грызуны. Серые и черные, рыжие и бурые, говорят, есть даже белые. И не вывести их ни ловушками, ни ядовитыми приманками, ни прирученными лесными котами, ни длиннохвостыми куницами. Даже совместные усилия объединенного круга учителей Школы, составленного, как на подбор, из чародеев первой ступени посвящения, не давали по-настоящему действенного результата. Только временное облегчение. А через пару месяцев крысы возвращались.

Так вот, в сравнении со своими северными сородичами эти бестии могут показаться милыми домашними зверюшками.

Во-первых, размер. Просто гордость распирает от нашей каменной крысы. Когда зверь сидит, его голова повыше моего колена будет. А прыгучая! С места до горла человеку достает. Ну, на живучесть, положим, и обычные крысы не жалуются. А этих не зря-таки каменными прозвали. Хотя, конечно, это я загнул. Каменными их называют за то, что они в камнях, то есть в скалах, да старых выработках живут. Что они там жрут? Может, заблудившихся старателей? Ну, не стуканцов же. Их сожри попробуй.

Так или иначе, а часто крысиные стаи пробираются в рассечки по ходам, стуканцами прорытым. Поскольку такой лаз и у меня теперь был, несмотря на то что постарался я его забить горбылем да старыми стойками, гуляли твари по моим рассечкам, где сами хотели. Одно счастье — на поверхность из выработок каменные крысы выбирались неохотно. То ли света солнечного не любили, то ли свежий воздух их отпугивал. Иначе не спасла бы ни прочная ляда на шурфе, ни железный засов. Схарчили бы ночью, сонного.

Их бы и дверцы кладовки не остановили, но, хвала Сущему и неизвестным предшественникам, с умом потрудившимся, ни с лестницы, ни со дна шурфа крысы до желанной цели не дотягивались.

Покряхтев больше для своего удовольствия, я выволок наверх закрытый плотной крышкой казанок со вчерашней похлебкой и взгромоздил его на печь, а сам вернулся снова в шурф за мешочком муки и ломтем сала в пару фунтов весом.

Все-таки худа без добра не бывает. Никогда в жизни мне не удавалось стряпать так вкусно, а главное, бережливо, как Гелка. Такой дочкой любой отец гордиться должен. Хоть родной, хоть приемный.

Легка на помине моя хозяюшка. Голос Гелки послышался с улицы. С кем-то поздоровалась… Кого это еще принесло ни свет ни заря? Для гостей рановато.

Толкнув ладонью дверь, я выглянул наружу. После полумрака шурфа и хижины яркий свет утреннего солнца ударил по глазам, закружил пронзительно-белые пятна, стремительно наливающиеся чернотой, под плотно стиснутыми веками.

— Доброго утра тебе, Молчун, и удачного промысла! — Около моего нехитрого инструмента для промыва породы стоял Белый. Голова, а следовательно, начальник над всем приисковым людом, смущенно переминаясь с ноги на ногу. От этого вся его худая нескладная фигура живо напомнила мне красноголового журавля. Славная птица. Жаль, что так далеко на север не забирается.

Гелка, увидев меня, чуть не бегом проскочила в дом, тихонечко поздоровавшись на ходу. Плеснувшая из ведра вода залила ей юбку ниже колена. Нет, надо-таки сделать коромысло. Вот сегодня же все брошу и смастерю.

— Эй, Молчун, не оглох, часом? — Голова без особой нужды расправил складки рубахи, собранные у справного кожаного пояса с бронзовой пряжкой и кордом в новеньких ножнах.

— Прости, Белый. Задумался. Утра доброго тебе и удачи во всех делах.

Я замолчал, глядя на прокаленное летним солнцем лицо гостя, обрамленное снизу окладистой белой бородой, а сверху зачесанной назад шевелюрой совершенно седых волос. За цвет волос он и получил свою кличку. С таким же успехом за алый оттенок щек и лба мог бы стать Красным.

И ведь не спросишь же его напрямую, с чем пожаловал с утра пораньше? Еще обидится. Чего-чего, а обижать Белого мне не хотелось. Совсем не потому, что он голова, выбранный общим сбором всех старателей Красной Лошади. Просто потому, что человек хороший. В мутной водице свою выгоду не ловит. Рубаха на нем-то вон какая — рукава столько раз подшивались, что скоро до локтей достанут, да и латок гораздо больше, чем на моей. А что до пояса, новехонького, с ладными ножнами, так это для пользы дела.

Я молчал. И голова медлил, не решаясь уведомить меня о цели своего визита. То есть, что это я? Как нобиль заговорил вдруг. Ты старатель, братец. Червь, в земле копошащийся. Кого сейчас видит перед собой Белый? Так себе мужичонка стоит на пороге жалкой лачуги, щурится. Не высок, не низок. Ни худ, ни дороден. Серединка на половинку. Борода русая, сединой траченная. Виски и вовсе, словно мукой припорошенные. А ведь тридцать четвертую зиму еще не встретил. Будущая таковой быть обещает, если Сущий Вовне не даст помереть осенью. В общем, самый что ни на есть обычный парень с прииска. Разве только рубаха чище, чем у других, и залатана аккуратнее. Но это не моя заслуга — Гелка старается. Не дает завшиветь. Да, чуть не забыл. Правое плечо у меня малость выше левого. Это Школа боком выходит. Ученье — свет, а неученым живется легче. Добро, на пользу пошли бы годы за скамьей. Выучился бы, в люди вышел. Жрецов-чародеев уважают и, чего греха таить, побаиваются. Но с моими талантами путь один — храмовым переписчиком в самом лучшем случае, а годам к шестидесяти — в архивариусы. Да не в столице, а где-нибудь в жутком захолустье, на границе с Великой Топью.

— Поговорить бы надо, Молчун… — Белый наконец решился вымолвить слово.

— О чем речь? Конечно, поговорим. Заходи — посидим, потолкуем…

Интересно, что ему от меня нужно? Поселковых законов, как писаных, так и не писаных, я не преступал.

— Давай тут присядем. — Гость кивнул на перевернутый для просушки лоток.

— Давай.

И впрямь, в хижине сейчас печь вовсю пылает. От жары на стенку сразу полезешь. Уж лучше на свежем воздухе.

Мы уселись рядком, как закадычные друзья. Вот так же, бывало, сиживал я с Сотником. Скоро уж год тому назад. Рука сама полезла за трубкой — она у меня всегда в кармашке на груди, так же как трут и кресало. Вытащив ее, я вспомнил, что курить нечего.

— Ты, это, говорят, все тютюнник ищешь? — вздохнул Белый.

Он тоже был заядлым курильщиком и страдал не меньше моего.

— Ищу. Только пока без толку.

Я сунул мундштук в зубы. Хоть так посидеть, коли курева нет.

— Ты поглядел бы в распадке, где вяз молнией расколотый стоит. Когда-то я там натыкался. Лет пять тому назад.

Я с интересом глянул на собеседника. Обычно старатели нашего поселка не склонны к прогулкам по округе. Белый несколько смущенно улыбнулся. Пожал плечами.

— Найдешь, поделишься?..

— Поделюсь, поделюсь… Только был я там. И не раз. Торчит тютюнник. Одни стебли. Не зацвел он этим летом.

— Да уж. — Голова повторно вздохнул. — Повымерз, видать. Ну что ты скажешь, как не задалось с начала года…

— Еще бы. С таким морозами…

Ну не о погоде же и видах на урожай тютюнника толковать он со мной пришел!

— Ты, это, Молчун, слышал, о чем купцы сказывали?

Караван купцов отбыл с Красной Лошади дня три тому назад. Хмурые, издерганные арданы привезли просо, муку, сало, соленую рыбу, иголки, ножи, сапоги… Да мало ли что еще?

Цены, конечно, непомерные. Самоцветов, что я отдал за мерку соли, четыре мерки муки и один моток ниток, с лихвой хватило бы на покупку скромного домика с садиком и фонтаном где-нибудь на окраине Соль-Эльрина. Да у кого язык повернется обвинить торговцев? Пробраться к нам по нынешним временам уже само по себе подвиг, требующий весомой оплаты, а им ведь придется совершать обратный путь.

Но едва ли не большим спросом, чем товары, пользовались рассказы купцов о событиях большого мира. О войне с перворожденными. О жизни в королевствах… Хвала Сущему, за это платы пока еще никто не брал.

— Купцы много о чем говорили. — Я никак не мог взять в толк, к чему клонит голова.

— Так за что ни возьмись, все каким-то боком нас трогает.

— Это точно. — Вот в чём, в чём, а в мудрости и прозорливости Белому не откажешь.

— Говорят, Экхард вздумал самоцветы в Лесогорье искать. Рудознатца ученого снаряжает. Из самой Вальоны.

— Вальона — славный город.

— Ты бывал там?

— Не привелось. Видел издалека. С побережья. Он ведь на Озере стоит.

— Счастливый ты человек. Повидал в жизни. А я всю жизнь мечтаю на мир поглазеть. И, видно, уже не успею.

— Тьфу на тебя, Белый. — Я сплюнул и сотворил пальцами знак от сглаза. — Ты что — помирать надумал?

— Да нет. — Он глянул на меня удивленно. — Я не то думал сказать. Был я вольной пташкой, старателем, и не сподобился, а теперь головой выбрали… За все в ответе перед обществом. Что теперь о путешествиях думать?

— И то верно.

— Так вот, я думаю себе. Рудознатец рудознатцем… А ну, как не найдет он ничего? Не вздумает Экхард нас к рукам прибрать?

— Экхард может.

Я вспомнил рассказы торговцев о порядках в Ард'э'Клуэне. О регулярных казнях на площади Фан-Белла, о бесчинствах конных егерей и зреющем недовольстве талунов. Монарху арданов только попади под крылышко — обдерет как липку. Куда там перворожденным.

— А про Мак Кехту слышал? — Похоже, мысли наши двигались в одном направлении.

— Говорят, лютует она в Левобережье. Сколько людей побила. Факторий, хуторов пожгла…

— Вот! А я про что толкую? — Взгляд Белого вдруг стал острым и холодным, словно клинок двойной закалки.

— Где Левобережье, а где мы…

— Может, и так. Только я остроухих давно знаю. Ты вот сколько лет на прииске?

— Восемь в цветне было.

— Вот. А я — скоро двадцать. Если остроухие считают Красную Лошадь своей вотчиной, рано или поздно она к нам заявится. А тогда…

Голова зябко передернул плечами. У меня тоже мороз пошел по коже, несмотря на припекающее спозаранку солнышко.

— Я парням сказал еще зимой — оружие, какое от находников осталось, собрать, вычистить, жиром смазать и держать в исправности, — продолжал Белый. — От мечей, конечно, проку мало. Кто у нас ими драться обучен? Никто. Вот только был…

Он махнул рукой. Я кивнул. Что тут скажешь?

А перед глазами вновь возникла морозная ночь, багровые блики костров и скользящий сквозь толпу Сотник с клинком в руках.

— Да чего уж там… Мечи сложил про всякий случай. Пусть лежат — есть не просят. А вот копья, секиры, пара шестоперов… Четыре самострела есть. Только бельтов к ним маловато. Тут у нас один… Ты Хвоста знаешь?

Я опять покивал. Кто ж на прииске Хвоста не знает? Пожилой трейг кличку свою получил за пристрастие к шапкам, украшенным лисьими и енотовыми хвостами. В отличие от многих о себе он рассказывал охотно. Как повздорил с бароном, был порот нещадно, закован в кандалы. Исхитрился удрать в лес. К вольным ватагам не прибился — блуждал один, пока не подстерег барона и не спровадил меткой стрелой в Нижний Мир. Сменял горшки на глину! Наследник вместо благодарности объявил награду за голову дерзкого смерда, и пришлось Хвосту уходить на север. В Ард'э'Клуэн, а потом и еще дальше — в земли, подвластные перворожденным. Старый лучник был одним из немногих, кто совмещал старательский труд с охотой в холмах.

— Знаешь, — вел дальше голова. — Так вот, я его попросил луков наделать. Пяток смастерил. На больше, говорит, материалу нету. Сухожилия нужны. Дерево особенное. Выдержанное. Ну, да ладно. И на том спасибо. Подспорье невелико, но на безрыбье и жабу сглотнешь. Что ты все молчишь и киваешь?

— Так я ж Молчун.

— Скажи хоть что-нибудь.

— Что говорить? Вижу я — ты обороняться хочешь, если кто вновь наедет. Так?

— Так. А ты думаешь — зря?

— Может, и не зря… Откуда мне знать? Я ж не боец. Отродясь в войсках не бывал. Из меня в таком деле советчик, как…

— Да я понимаю. Эх, был бы Сотник живой!

— В одиночку в березозоле люди в лесу не выживают.

Это было жестокой правдой. Наверное, прирожденный охотник, дитя природы вроде Хвоста, снаряженный ловчей снастью, огнивом, топором, смог бы продержаться до прихода тепла. Но мой друг им не был. И, скорее всего, его косточки, давно обглоданные волками, белеют вперемешку с костьми капитана Эвана где-нибудь на дне глубокого оврага.

— Это верно, — согласился Белый. — Да пребудет с ним благодать Пастыря Оленей.

— Да пребудет.

— Ты тоже сможешь помочь нам, Молчун. Не меньше Сотника.

Признаться, я опешил.

— Я? Как я могу помочь?

Белый помедлил, собираясь с духом. Как видно, разговор давался ему с трудом.

— Я видел, что ты умеешь, Молчун. И я хочу, чтобы ты был со мной, коль начнется заваруха. Вот.

— О чем ты? Что я умею?

— Все темнишь?

— Да ничего я не темню! — Меня начала разбирать злость. — Говори толком.

— Тогда… Ну, в ту ночь, когда… Когда ушел Сотник. Ты выстрелил пламенем в Эвана. И не говори, что этого не было. Я видел своими глазами. И не только я.

— Так вот ты о чем! — Я готов был самому себе надавать подзатыльников: сколько лет удавалось скрывать свои, доброго слова не стоящие, способности к магии — и на тебе! — показался во всей красе. Добро, если бы с пользой, а то…

— Об том и толкую. — Похоже, после первых слов Белому полегчало. Возвращалась прежняя уверенность. Придется его разочаровать.

— Ерунда, Белый. Не бери в голову. Любой жонглер в Фан-Белле может выкинуть штуку почище этой.

— Э-э, нет. Бродячих циркачей я нагляделся за свою жизнь. Это не то. Ни один из них не выпустит струю огня на двадцать шагов. Вот. Тут другое. Ты — чародей, Молчун. И ты нам нужен.

— Да какой же из меня чародей! Ты хоть видел настоящего мага?

— Видел. И сейчас на него гляжу.

Нет, ну просто слов не хватает! А отмолчаться, похоже, в этот раз не выйдет. Хоть молчание — золото, а спасаться серебром надо. Только как, скажите на милость, объяснить этому седому, въедливому мужику, что удрал я из Храмовой Школы потому, что осознал ничтожность своих способностей? Как растолковать, что Сила, разлитая, рассредоточенная в Мировом Аэре, просто так в руки не дается? И даже очень хороший маг, жрец высшей ступени посвящения, по сути, бессилен без предварительно заряженного амулета. Потому что одно дело — воспользоваться сконцентрированной, чистой Силой, сформировать и направить поток в нужное русло, а совсем другое — собирать ее по крупицам и лепить из них нечто такое, что можно применить с пользой для дела. Поэтому главным признаком, по которому строгие учителя Школы определяли, состоишься ты как маг или нет, как раз являлось умение собирать Силу, черпая воду решетом, и заряжать амулеты. Этому искусству я так и не смог научиться. Не дано. Хотя у меня вполне сносно получалось работать с готовыми, напитанными кем-нибудь амулетами. А кому нужен маг-нахлебник, пользующийся плодами чужого труда?

— Послушай, Белый. — Я постарался придать голосу как можно большую убедительность. — Я — не маг. У меня нет никаких способностей. То, что ты видел в ту ночь, не Стрела Огня, а так, пшик. Не способен я даже перепелку зажарить чародейством.

— Хорошенький пшик! Струя пламени толщиной в руку! Если бы Эван не увернулся…

— Да он и не уворачивался!

— Скажешь тоже! Как же он тогда не сгорел?

— А я что говорю? Настоящий маг сжег бы и Эвана, и десяток людей из толпы, а еще пропалил бы дырку в дальнем холме. То, что сделал я, — видимость, а не волшебство. С перепугу, что называется. А силы в моей магии — раз-два и обчелся! Да я сейчас и трубки не разожгу без огнива. Веришь?

— Не верю.

Ну что тут поделать?

— Молчун. — Голова мягко взял меня за рукав. — Молчун, мне все равно, за что тебя изгнали твои собратья-чародеи. Мне наплевать, сколько тайн ты хранишь за душой. От кого скрываешься и что скрываешь. Помоги нам. Поддержи в трудное время, и тебя поддержат, когда придется туго.

И тут меня окончательно разобрала злость. На самого себя прежде всего. На упрямого Белого, привыкшего верить прежде всего своим глазам, а потом уже чужим речам.

Перед славным выбором он меня поставил. Отказаться? Самое честное решение, конечно. Но, поскольку убедить Белого в своей магической несостоятельности мне все едино не удастся, отказом я сразу противопоставлю себя не только голове прииска, но и той упрямой кучке старателей, что стремится сделать нашу жизнь как можно более похожей на человеческую. В глубине души я хотел быть с ними. Хоть малой малостью, а помочь. Только не нужен им Молчун-старатель, Молчун-траппер, Молчун-недоучившийся жрец. Они хотят видеть рядом с собой Молчуна-чародея, способного, если возникнет надобность, щелчком пальцев испепелить авангарды армий Экхарда, движением бровей спустить с гор каменную лавину на головы сидам ярла Мак Кехты. Согласиться я тоже не мог. Нельзя допустить, чтобы в тебя поверили, заронить надежду, а потом подвести в самый трудный момент. Это хуже предательства.

Поэтому я покачал головой:

— Извини, Белый. Я не могу тебе объяснить, а вернее, ты не хочешь слушать мои объяснения. Не маг я…

Очевидно, голова все-таки надеялся уговорить меня. Вот что бывает, коли уверил себя в несуществующем. Как ребенок малолетний, право слово.

— Вот ты как, значит, Молчун? — Глаза его опасно сузились. — Моя хата с краю?

— Послушай…

Продолжить я не успел, да и не знал, по правде говоря, что еще сказать. Дверь моей хижины отворилась, и за порог выскочила Гелка. С ведром. Опять по воду — не иначе стирку затеяла. Щеки ее раскраснелись от печного жара так, что веснушек почти не видать стало. Пробегая мимо нас, она перекинула рыжую косу за спину, потупилась — меня девка до сих пор робела, не говоря уже о Белом, — и протараторила скороговоркой:

— Лепешка на столе. Будешь уходить — рубаху оставь. Я там чистую положила.

Вот умница дочка! Ну когда раньше я по два раза на месяц чистую рубаху надевал?

— Спасибо, белочка. Сама-то хоть поела?

Гелка кивнула на бегу и скрылась за отвалом подле покосившегося домишки, где раньше жил Карапуз.

— Золото, а не девка. — Переполнявшее меня умиление просилось поделиться с кем угодно, а чем Белый плох для такого случая?

— Просто чудо, — отозвался голова и вдруг скривил гаденько губы. — А правда, это, парни болтают, Молчун, ты с Гелкой как с бабой живешь?

Вот тебе, старый, и имперская пенсия! Только размякнешь, высунешь краешек души из-под заскорузлого панциря одиночества, а тебе тут же — на — ведро помоев! И кто? Белый, которого уважал я, пожалуй, побольше, чем кого иного. Это что ж про меня треплют по закоулкам остальные?

Сам не заметил, как на ногах оказался. В руках — ворот рубахи Белого. Даром, что он на полголовы выше, в плечах шире, да в драке, верно, не такой олух, и корд на поясе.

— Счастье твое, падаль, — прорычал я, не узнавая собственного голоса, — что не маг я. Я б тебя горсткой пепла развеял к хренам собачьим!

Голова перетрухнул. Еще бы! Хотел просто уязвить, а может, через стыд приневолить к делу, к которому добром не уговорил. А вышло-то еще хуже.

— Ты, это, Молчун… Ты что… Тише… Тише. — Побелевшие губы выплевывали слова судорожно, неохотно. А за оружие и не подумал схватиться.

— Пошел прочь, голова! — Пальцы разжались, давая хлипкому полотну медленно выскользнуть на свободу.

Белый плюхнулся задом на лоток.

— Убирайся и никогда ко мне не приходи больше. Слышишь? Никогда!

Я развернулся и пошел в дом. Хотелось плюнуть в перекошенную страхом рожу, но гнев уже уступал место брезгливости. Всяк меряет людей по себе. И приисковая братия ничуть не лучше любой другой толпы.

— Молчун, ты что — расстроился?

Слова Белого позади доносились слабо сквозь барабанный бой пульсирующей в висках крови.

— Молчун, ты что? Я ж так ляпнул… — Источенная непогодой дверь, знакомая до каждой трещинки, каждой отколовшейся щепочки, с громким стуком захлопнулась, едва не оборвав петли. Дверь-то в чем виновата? Я прижался к ней спиной и затылком, словно Белый ломился следом. Вот еще глупости! Наверняка он уже ушел.

В доме аппетитно пахло свежеподжаренными лепешками и горячей похлебкой на дичине, но есть не хотелось. Прошла охота. Хотелось найти побольше тютюнника и выкурить подряд трубок пять. Или лучше глотнуть обжигающего хлебного вина. Такого, как варят веселины на зависть соседним народам.

А еще хотелось бросить все к стуканцовой бабушке, достать припасенный на черный день мешочек с горстью топазов и рвануть куда глаза глядят. Лучше на юг. Поближе к границам Империи, где тепло, цветут яблони и вишни, где люди не превратились еще в каменных крыс.

Так и сделаем. Прокормиться я везде прокормлюсь. И дочку не обижу. Самоцветов, если разумно их тратить, до конца жизни хватит. Еще и на приданое Гелке останется. Вот только, как добраться до благодатных краев, чтоб не попасть в лапы разбойникам, отрядам сидов-мстителей, охотникам за живым товаром? Ведь и без этих препятствий дорога обещает быть куда как нелегкой. Припасов наготовить надо. Вертишеек накоптить побольше, лепешек впрок нажарить. Сапоги лишний раз прошить. И Гелкины башмаки тоже, а то девка босая бегает — бережет обувку.

Значит, решено. Буду готовиться уходить.

Ловчая снасть у меня в углу, подле самой двери всегда стоит. Перекинув лямку подсумка через плечо, с петлей на палке под мышкой, я ушел, не дожидаясь возвращения Гелки. Трудно будет ей объяснить, почему к еде не притронулся. Ладно, вечером поговорим.

За беседой с Белым я и не заметил, что солнце поднялось довольно высоко, впилось жадными лучами в измученную землю. Нехорошо так говорить о небесном огне, подателе жизни, но в это лето вел он себя как лютый стрыгай-кровопивец. Высасывает из почвы, из растений, из живых тварей последние крохи жизни. И не верится, что скоро наступит яблочник, удлинятся ночи, поползут тяжелые дождевые тучи из восточных пределов, а за ним и златолист с частыми дождями, завершает который Халлан-Тейд — грустный праздник прощания с теплом.


Сегодня я надумал сходить к дальнему распадку — лиги две с половиной по самым скромным прикидкам. Ручей промыл там глубокий овраг, обнажив розовый камень костяка холмов. Две прохладные даже в разгар лета шершавые стены с частыми глазками полупрозрачного кварца и ярко сверкающими вкраплениями пластинок слюды. Снег там держался этой весной дольше, чем в любом другом месте. И был выше, почти вровень с оврагом. Значит, есть шанс найти невымерзший тютюнник на узкой полоске намытой вдоль ручья земли. Как раньше мне в голову не пришло поискать там? Может, потому, что тяжелые воспоминания уводили меня прочь от этого места? Дело в том, что на полпути к Холодному распадку, как называл я его для себя, стояло дерево, а на нем — грубо сбитый помост с когда-то ярко-желтыми, а теперь уж точно выцветшими на солнце тряпицами по четырем углам. Последнее прибежище Лох Белаха.

Путь мой лежал мимо красной скалы, давшей имя нашему прииску. Посмотришь чуть наискосок — точно злой веселинский жеребец прижал уши, готовясь нести всадника в горячую схватку. Ветер, дожди да морозы лучше всякого ваятеля прорисовали и раздутые ноздри, и дрожащую от возбуждения губу, и скошенный в сторону круглый конский глаз.

Покидая поселок для охоты, я всегда подходил к Красной Лошади, словно здороваясь-прощаясь. На удачу, что ли? Подошел и на этот раз.

Нет, все-таки жизнь учит тому, чему отец с матерью вразумить не могут. Еще десять лет назад я таким не был. Остался бы стоять, разинув рот, и схлопотал бы бельт промеж глаз. Сейчас, еще не успев толком осознать, кого вижу у скалы, я покатился в сторонку под прикрытие валунов и сухих бодыльев полыни. А уж оттуда, осторожно приподняв голову, пригляделся повнимательнее.

По дороге, ведущей к прииску, гуськом двигались всадники.

Где же человек Белого, обязанный следить сегодня за дорогой? Видит ли опасность? Успеет поднять тревогу?

В том, что вооруженные пришельцы несут новую беду, сомнений быть не могло.

Серые, соловые и светло-каурые кони ступали осторожно, мягко ставя точеные копыта на растрескавшуюся землю. Те, кто сидели в седлах, внешне производили впечатление расслабившихся путников, но почему-то сомнений не было — каждый в мгновение ока выхватит дротик из притороченного к седлу чехла или узкий меч. Вид дротиков, масть лошадей, а также нечто смутно знакомое в сбруе сразу натолкнули на мысль о перворожденных.

Сиды вернулись! Значит, прав голова. Сто крат прав, убеждая всех готовиться к борьбе с захватчиками. Остается надеяться, что у примкнувших к нему парней хватит сил и умения противостоять отлично обученным, закаленным в боях врагам.

Сколько же их? Впереди двое, потом по одному… Один, два, три… Двенадцать, тринадцать… Всего шестнадцать. С Лох Белахом никогда не приезжало больше десятка. И то это казалось страшной силой, повергающей в трепет одним своим присутствием. Правда, тогда еще многие не верили в собственные силы, не были заодно, не попробовали сладкого вкуса свободной жизни.

Взгляд помимо воли вернулся к первой паре. Серый и каурый кони шагали плечо в плечо. На первом сидел высокий перворожденный, в отличие от остальных не носящий ни шлема, ни кольчужной сетки на голове. Длинные белоснежные волосы, опускающиеся хвостом до середины спины, выдавали его возраст. Должен заметить, весьма почтенный — седеть сиды начинают после восьми сотен лет, как учил нас Кофон. Над его плечами торчали рукояти двух мечей. Это тоже отличало старика-сида от других, несущих оружие на перевязи на боку. Слегка откинувшись в седле, он внимательно осматривал окрестности. Так, что я сразу понял: шевельнись — и пропал.

Рядом, на кауром скакуне ехал… Вернее, ехала. Потому что это была женщина. То есть — сида. Даже мой неопытный глаз различил это сразу, несмотря на вороненую кольчугу и плетеный койф на голове, оставляющий открытым только лицо. Какая сида могла явиться сюда, на забытый Сущим, перворожденными и людьми прииск?

— А про Мак Кехту слышал?

— Говорят, лютует она в Левобережье. Сколько людей побила. Факторий, хуторов пожгла…

Мак Кехта! Вдова и наследница погибшего ярла! Явилась за своим добром. За хозяйской десятиной.

Мне сразу захотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко. В Соль-Эльрине, например. А лучше — в Вальоне или Пригорских княжествах. Мы-то здесь отрезаны от остального мира и мало про что слыхали, но у бывалых, матерых караванщиков-арданов волосы вставали дыбом при одном только упоминании об отряде Мак Кехты. Она отличалась не только непримиримой ненавистью к людям, лишившим ее богатства и роскоши знатной ярлессы, но поистине звериной жестокостью. Хотя какой там звериной… Животные убивают ради пропитания. Даже стрыгай или космач. Стуканец убивает без причины, но не мучает свои жертвы перед смертью. На такое способны только перворожденные и люди. Выколотые глаза, растянутые между деревьями кишки, отрезанные гениталии, набитые во вспоротые животы горячие уголья…

Кавалькада приближалась и была от меня уже на расстоянии броска камня.

Какова же она, бешеная сидка?

Странно, но во внешности ее не было ничего пугающего или навевающего ужас. Роста, как видно, маленького — мне чуть выше плеча. Тоненькая, как подросток, — кольчугу, скорее всего, по особой мерке плели. Лицо миловидное даже по человеческим критериям (и это несмотря на то, что наши понятия о красоте очень сильно отличались от таковых у перворожденных), а уж для сидки — настоящая красавица. Двум разным расам трудно сойтись в определении прекрасного, когда речь идет не о качестве изделия ремесленника или удобстве той или иной вещи. Для людского взгляда раскосые глаза сидов, высокие переносицы, которые придавали их лицам сходство с диковинными птицами, и, в особенности, заостренные уши не могут показаться особо симпатичными. А нас перворожденные откровенно презирали, считая животными за курносые лица, за круглые уши и глаза.

Но Мак Кехта была хорошенькой. Может быть, так казалось потому, что кольчужное плетение койфа скрывало ее уши, делая больше похожей на девчонку-сорванца. Это впечатление только усиливала нависающая на брови золотистая челка, обрезанная неровно, второпях. А возможно, грустный излом губ и потупленные в гриву коня глаза не вязались с образом кровавой убийцы и палача. Что-то тяготило воительницу. Заставляло сутулить плечи, словно под непосильным бременем, и клонить голову в раздумьях. Хотелось бы верить, что обагрившая ее руки людская кровь возопила наконец-то к небу. Так ли?

Раздумывать на эту тему я позволил себе ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы соломенно-желтый хвост последнего скакуна промелькнул передо мной, уходя в направлении к Красной Лошади. А затем вскочил и крадучись побежал к поселку. Может, удастся собрать побольше еды, какие-никакие вещи, захватить Гелку и удрать в холмы? А там, чем стрыгай не шутит, уберемся и вообще с прииска подальше. В Восточную марку, что ли, податься? Есть там у меня еще пара знакомцев среди трапперов.

Правобережье Аен Махи, безымянная лощина, жнивец, день пятнадцатый, перед полуднем

Слитный топот сотни копыт, взбивавших землю в едкую, лезущую в поры пыль, стлался над колонной.

Взмыленные кони с безумной апатией в налитых кровью глазах и суровые воины, изжеванные усталостью от затяжной гонки через безлюдные земли. Хлопья пены, срывающиеся с мундштуков, и светлые дорожки, оставляемые ручейками пота, сбегающими из-под подшлемников на коричневую от въевшейся дорожной грязи кожу.

Двадцать пять всадников. Лучшие из лучших. Самые опытные бойцы, прошедшие пограничные стычки на границах, не раз топившие в крови баронские мятежи, выжившие в жестокой и, в сущности, бесцельной войне с перворожденными.

Во главе колонны неутомимо рысил могучий вороной конь с белой проточиной на широкой морде. Его багровый от напряжения глаз косил на седока, являвшего собой образец силы и целеустремленности. Мрачная решимость в пристальном прищуре карих глаз заставляла даже обессиленных вконец воинов подтягиваться, когда Валлан, повернув обритую наголо голову, скользил взглядом по спутникам.

— Короче рысь!

Послушные приказу капитана петельщики придержали бег коней, которые с радостью подчинились давно ожидаемому окрику.

— Лабон, на разведку!

Седеющий полусотенник, худой, невысокий, слегка сутулый, с застарелым шрамом от ожога на левой щеке и щеточкой черных усов, молча вскинул руку, давая понять, что приказ услышан, и тронул шпорами каракового, шумно поводящего боками жеребца повесской породы.

Обгоняя первый десяток, он, так же не говоря ни слова, кивнул двум петельщикам, выглядевшим посвежее прочих. Преодолев легкое сопротивление лошадей, не желающих подниматься в галоп по первой команде наездников, тройка дозорных умчалась вперед.

Трясущийся в седле, бок о бок с Валланом, молодой светловолосый человек в темно-серой куртке — единственный в отряде без кольчуги и табарда цветов Трегетрена — тяжко вздохнул. Отправка вперед разведчиков означала желанную дневку с отдыхом для измученных лошадей и… Да нет, пожалуй, только для лошадей. Люди в этом походе отдыхали только ночью. И то по очереди.

Капитан расслышал сквозь топот копыт вздох соседа и, повернув голову, в который раз окинул его взглядом. За последнее время скепсиса в глазах Валлана становилось все меньше. Напротив, появился легкий, как утренняя дымка над гладью Ауд Мора, оттенок уважения. Расстояние, которое петельщики преодолели за восемь минувших дней, обычным маршем покрывалось за месяц. И заслуга в том была не его, командира, и не его правой руки — Лабона, а именно неумелого наездника в неладно сидевшем гамбезоне с чужого плеча, заморенного усталостью больше других, слабосильного неженки-южанина.

Слова поддержки и ободрения так и не сорвались с плотно сжатых, словно окаменевших губ Валлана. Да и не стоило ожидать от него столь сентиментального поступка. Петельщики не жалели ни себя, ни других. А Валлан олицетворял собой идеал петельщика. Гвардейца и карателя. Сильного, неутомимого, беспощадного.

Из густого перелеска на склоне холма широким махом вылетел караковый. Самодовольно ухмыляющаяся физиономия Лабона лучше всяких рапортов говорила об успехе. На всем скаку, вздымая клубы ржавой пыли, он поравнялся с командиром и поскакал рядом, приноравливаясь к бегу вороного. Злой караковый клацнул было зубами в сторону Валлана, но полусотенник рывком повода призвал его к порядку.

— Ручей. Широкий. Подходы удобные. Шагов пятьсот в ту сторону. — Грязный палец с обломанным ногтем ткнул на северо-запад.

— Годится, — одобрил капитан. — Веди!

Лабон приосанился, оглянулся на угрюмо покачивающихся в седлах воинов:

— Левый повод короче! За мной! Марш!

В лесу отряд нарушил тщательно выверенный строй. Нависавшие ветви буков и вязов принуждали уклоняться, дабы не быть вышибленными из седла.

«Готовь я засаду, то ударил бы прямо сейчас, — подумал Валлан, настороженно, но скрытно для прочих озираясь по сторонам. — Разорвать цепочку в двух-трех местах и…»

Весь путь от правого берега Аен Махи, где осталась вторая половина его людей, до предгорных холмов он ждал нападения, памятуя о непревзойденном мастерстве сидов устраивать засады и ловушки для потерявших осторожность преследователей. Сколько охотников, вожделеющих обещанной за голову Мак Кехты награды, позабыли об этом и вдосталь напитали своей кровью пересохшую землю? Не счесть. Поэтому, несмотря на разъезды, охранения и прочие меры предосторожности, все петельщики, от капитана до последнего рядового, ждали атаки. Ждали, что лесную тишину нарушат слова команд на певучем древнем наречии. Ждали щелчков самострелов и свиста каленых дротиков. А повседневное ожидание боя куда страшнее самого боя.

Но засад все не было и не было. Казалось, Мак Кехта потеряла обычную осторожность и перла на север напролом, не разбирая дороги и не слишком-то заботясь о сокрытии следов. По пятам за ней гнал свой отряд Валлан, но, как ни старался, отставал на два-три дня. Опытные следопыты во главе с Лабоном вели петельщиков по малоприметным знакам как по писаному, но ускорить движение не могли.

Это мог сделать только примкнувший к отряду южанин, уроженец Приозерной империи. За что Валлан готов был простить ему все, что угодно.

Изначально выученик Соль-Эльринской Школы был принят ко двору Витгольда на должность целителя, но король настолько недоверчиво относился к любым попыткам вылечить себя, что юноша (впрочем, какой там юноша? — ровесник капитана петельщиков просто казался моложе своих лет из-за щуплого телосложения и привычки брить усы и бороду) остался без дела, затосковал и охотно отправился с Валланом в далекий поход. Имени, как и у любого человека, посвященного жрецами в сан, у него не было. Только прозвище — Квартул, указывающее на положение в чародейской иерархии. Не самое низкое для недавно разменявшего третий десяток. Ручей, обнаруженный разведкой, протекал по дну неширокой лощины меж двух расплывшихся, как дрожжевое тесто, холмов, чьи склоны густо поросли лещиной и терном. Журчащая по розовато-кремовым камням ледяная и чистая, подобно горному воздуху, вода заставила лошадей в нетерпении рваться вперед, жадно раздувая ноздри.

— Шагом!

Валлан быстро оглядел свое взбодрившееся воинство.

— Спешиться! Подпруги ослабить!

Усталые наездники грузно соскакивали на землю, радуясь возможности размять затекшие ноги, и продолжали движение, ведя коней в поводу. Дать припасть к холодным струям разгоряченным после долгой скачки животным означало почти наверняка их потерять. Вначале заполыхают внутренним жаром стенки копыт, а нестерпимая боль кинжалом вонзится в ноги несчастных. Кони захромают, а потом и вовсе обезножат. Лягут. И даже веселин, поклоняющийся Отцу Коней, вынужден будет нанести удар милосердия, перерезав яремную вену.

Поэтому опытные воины не спешили к водопою, стараясь отшагать скакунов, дать им отдышаться и остыть. Колонна распалась на пять кругов по десятку лошадей в каждом. Старшие над кругами десятники знали и строго придерживались сложного ритуала, сопутствующего отдыху. Часть бойцов водили по два коня — высвобожденные таким образом люди уже разводили два костра, наполняли походные котлы, а также передавали шлемы с хрустальной, ломящей зубы влагой продолжавшим водить коней товарищам.

Жрец, как и капитан, были, конечно же, освобождены от мелочных забот по обустройству лагеря. У них хватало других дел.

Валлан вытащил из приседельной петли секиру — неразлучную спутницу его походов — и решительным твердым шагом, будто и не было гонки от рассвета до полудня, направился осматривать окрестности. Лабону он, само собой, доверял, но своим глазам доверял больше.

Его спутник со вздохом уселся прямо на теплую землю, запустив по локоть руки в снятый со спины лошади вьюк. При этом он морщил лоб и кусал губы, отгоняя прочь неприятные мысли, а обведенные темными кругами, свидетельством усталости и недосыпа, глаза скользили по верхней кромке лесного шатра. Пальцам, ловко перебирающим содержимое сумы, помощь не требовалась.

Валлан подошел неслышно, как призрак. Призрак Быстрой Смерти с секирой наперевес.

— Ты готов, чародей? — сквозь звеневшую в голосе капитана повелительную сталь пробивалась крохотным, почти незаметным ростком заискивающая нотка.

Тонкие пальцы извлекали из вьюка и, освободив от оберегающих в дороге кусков густого медвежьего меха, раскладывали на нежной траве матовые фигурки лошадей и человечков. Словно детские игрушки, вырезанные без лишних изысков, но каждым штрихом, каждой самой мелкой деталью передававшие жизнь и движение. Поверхность статуэток, некогда гладкую, покрывала сеть мелких трещинок, сливавшихся кое-где в заметные щербины. Некоторые подверглись большему разрушению, некоторые — меньшему.

— Ты готов?

— Да. — Не поднимаясь, Квартул кивнул.

— Так что же ты медлишь?

— Не спеши — доедешь к сроку. — Светло-голубые глаза цепко глянули снизу вверх на заслоняющую полуденное небо фигуру капитана.

— Что-то я не пойму, жрец, у тебя что-то не заладилось с этими игрушками? — набычился петельщик.

— Я с тобой честен всегда, Валлан. — Молодой человек резко встал на ноги — ростом он почти не уступал собеседнику, зато изрядно проигрывал в ширине плеч. — Так же, как и ты со мной, я надеюсь…

— Ты дело говори.

— Я только что проверил все амулеты. Слишком мало в них осталось Силы. Слишком щедро я расходовал ее… По твоему, кстати, настоянию…

— Что ты хочешь сказать?

— Давай сегодня просто отдохнем. Без моего вмешательства. Пусть люди расседлают коней, отпустят их пастись…

— Что? — Валлан сохранял каменное лицо, но в голосе его уже клокотала черная ярость. — Остановиться в конце пути? Когда цель так близка? За кого ты меня держишь?!

— Есть хорошая сказка, чародей. — Подошедший Лабон глядел насмешливо, поигрывая до блеска затертой кожаной петелькой на короткой рукоятке. — Плыли два ардана через Ауд Мор…

— Ты это о чем? — удивился Валлан.

— Да так… Вот плыли, плыли… Устали оба. Один говорит: «Заморился, мочи нет. Вот прямо сейчас и потону, ракам на корм пойду». А до берега сажен пять осталось. Второй тогда отвечает: «Ну, не можешь так не можешь, поплыли обратно».

— Вот трепло, — буркнул капитан без излишней строгости в голосе.

— Я понял. Хорошая притча. — Кривоватая усмешка тронула уголки губ чародея, не коснувшись, впрочем, глаз. — Догоним ведьму, а там будь что будет. Об обратной дороге потом думать станем. Так, полусотник? Даже если не сможем выбраться назад?

— Как скажет мой капитан. — Старый вояка легонько склонил голову.

— Капитан говорит — вперед, — сурово проговорил Валлан. — Потери будем считать потом.

— Что ж, — пожал плечами Квартул, — тогда не будем тратить времени на разговоры.

Командир петельщиков кивнул угрюмо. Проговорил почти ласково:

— Старайся, чародей, старайся. Награжу по-королевски. Не пожалеешь. Ты ж меня знаешь.

Маг не ответил, наклоняясь, чтобы поднять первую фигурку.

— Ну, так бы и сразу. — Лабон уже не усмехался, а откровенно скалился. — Начнем, помолясь Огню Небесному.

Набросив петлю на запястье левой руки, он вцепился пальцами в верхнюю губу коня, подведенного усталым, длинным, как жердь, петельщиком. Темно-гнедой жеребец захрапел и попытался осадить назад, но боец, вцепившись одной рукой в повод под самым мундштуком, а второй пятерней схватив за ухо, удержал его. Передвинув петлю по заскорузлому от пота и грязи рукаву на губу коню, полусотенник несколькими уверенными движениями туго закрутил ее, сразу лишив жеребца возможности сопротивляться.

— Стой, стой, малыш, — без усилий пригибая точеную голову животного вниз, шептал петельщик.

Чародей, выбрав амулет поцелее, шагнул вперед и прижал статуэтку лошади пойманному коню ко лбу. Процедура восстановления сил магическим способом относилась к наименее болезненным, но животные ее почему-то не любили. На мгновение все замерли. Сторонний наблюдатель не уловил бы ничего, кроме бешено вращающихся, налитых кровью конских глаз и пульсирующей жилки на виске мага. Лабон обыденным движением смахнул со лба пот.

— Готово. — Лекарь шагнул назад, внимательно изучая поверхность фигурки.

Трещинок на ней заметно прибавилось…

Лабон ловко скинул «закрутку», отпуская коня.

— Дальше!

Снова голова скакуна, на этот раз рыжая со звездочкой, склонилась перед чародеем.

— Следующий!

Магия шла коням впрок. Отходя от места исцеления, они выглядели заметно посвежевшими, даже игриво пытались перейти на легкую рысь.

На пятом животном фигурка в руках мага рассыпалась в пыль.

— Сто щипунов мне в штаны! — ошалело выпалил Лабон. — Вот это да!

— Я предупреждал. — Маг невозмутимо отряхнул руки от каменной крошки и поднял следующую статуэтку.

Ее хватило ненамного больше. В ход пошла очередная. Три коня. К концу второго десятка в прах разлетелись уже пять амулетов.

Чародей взял предпоследнюю фигурку. Вздохнул. Сосредоточился. На безусой верхней губе — не иначе волшебством волосы сводил — выступили бисеринки пота.

— Хватит! — Валлан шагнул вперед, мягко, насколько мог, кладя ладонь на плечо мага. — Довольно. Остановись.

Тот медленно, неохотно расслабился, опуская руки.

— Побереги остаток.

Светлая бровь чародея удивленно приподнялась.

— Если будет нужно, ты восстановишь силы моему коню и мне. Я сам погонюсь за ведьмой. И убью ее. А сейчас — отдых. Ты был прав. Слышал, Лабон? Выполняй!

Полусотенник кивнул. Решительно и с облегчением.

— Будет сделано! Не сумлевайся, капитан.

Лагерь снова забурлил, но теперь как-то умиротворенно. Ни словом, ни жестом не выказывая облегчения, суровые петельщики радовались в душе словно дети. Первая полноценная дневка за восемь дней. А там, глядишь, и ночью капитан даст поспать.

Маг наклонился над сумкой.

— Тяжко? — Валлан стоял рядом, хмурясь и сжимая до белизны ногтей рукоять секиры.

Косой взгляд светлых глаз.

— Не сладко. Но я справлюсь — не переживай…

— Ну-ну…

В руках волшебника оказались два хрустальных шарика, каждый с лесной орех величиной.

— Ты что-то хотел сказать, Валлан?

— Да… — Будущий зять Витгольда медлил в нерешительности.

— Ну, так не тяни.

— Я слышал, чародеи могут говорить с мертвыми…

— Неправда. Плюнь в глаза тому, кто это сказал.

— Не выйдет, жрец. Его выпотрошили остроухие еще в начале сенокоса.

— Да пребудет с ним благодать Сущего Вовне. — Валлан хмыкнул.

— А все-таки? Сможешь?

— Кого тебе нужно разговорить? Кейлина?

— Ты умеешь шутить, жрец?

— Ты научился понимать шутки, капитан?

— К стрыгаям шутки… Тут в сотне шагов выше по течению десятка три мертвецов.

— Да?

— Дослушай до конца.

— Ладно, говори. Слушаю.

— Часть — люди. Часть — остроухие. Это я понял только по доспехам. Волки потрудились славно — только косточки белеют. Но кости свежие!

— Давай доедим?

— Хватит, чародей! Избавь меня от твоих острот!

— Ладно, ладно… Говори.

— Костям не больше полугода. Я бы послал Лабона поглядеть, что да как, только звери растащили трупы, руки-ноги погрызли… Да и снег как сошел — следопыту делать нечего.

— Ты хочешь, чтобы я с костяками поболтал?

— Ты же можешь, я знаю.

Маг сокрушенно потряс головой:

— Такой большой, а в сказки веришь. Сколько живу у вас в Трегетройме, не устаю удивляться — чего про нас, скромных жрецов, не треплют!

— Значит, не сможешь?

Хрустальные шарики мягко перекатывались в ладони, тоненькой струйкой вливая в волшебника накопленную Силу. Усталость, а с ней и раздражение отступали.

— Там сохранилось хоть что-нибудь из амуниции? Шлем, перчатка, сапог на худой конец?..

— Да сколько хочешь!

— Не верь лжецам, Валлан. Мы не умеем разговаривать с мертвыми. Их души уже давно у Сущего, и не в силах простой смертный вызвать их хоть из Верхнего, хоть из Нижнего Миров. Но я могу пробудить память предмета. Для этого мне даже не понадобится особый амулет.

— Мне все едино, как ты это назовешь. Я хочу знать, кем они были и кто их убил!

— Ну, так идем.

— Идем.

Они поднялись вверх по ручью, перепрыгнули его у большого гранитного валуна. Валлан — легко, даже не заметив препятствия, а Квартул — опасливо, едва не оступившись. Остановились у подножия крутого склона. Дальше лощина, промытая текучей водой, сужалась и превращалась в узкую теснину с обрывистыми склонами.

— Здесь. — Петельщик угрюмо ткнул топорищем в чащу.

— Давай, посмотрим. — Жрец осторожно пошел вперед, раздвигая носком сапога траву, прежде чем ступить.

Вначале на глаза ему попалось разорванное пополам голенище. Кавалерийское, поскольку рядышком валялись огрызок подошвы и шпора со скругленным репейком.

— Шпоры остроухого, — прокомментировал Валлан. — У нас не такие…

Брезгливо поджав губы, Квартул прошел дальше. Несколько белых, дочиста обглоданных костей валялись в куче запятнанного запекшейся кровью тряпья.

— Плащ или табард. — Капитан пошевелил рванье ногой. — Гляди, зеленый лоскут, а вот и белый. Все ясно, хоть Лабона не зови, конные егеря Экхарда.

Маг наклонился и заглянул под куст, широко раскинувший колючие ветки с темно-зелеными, затейливо вырезанными листочками.

— По-моему, шлем, — пробормотал он. — Чей — не пойму.

Валлан присел рядом и, подцепив секирой, выкатил шлем наружу.

— Арданский. Круглый. Видишь, бармица не дала черепу вывалиться. Повезло кому-то — волки не добрались.

— Как это «волки не добрались»? А кто ж его обгрыз? — удивился Квартул. — Сгнить не успел бы.

— А, хорьки, наверное. А может, горностаи. Какое нам дело? Подойдет железяка?

— Подойдет.

Чародей уселся прямо на землю, утвердив металлический круглый (гребней конные егеря, в отличие от талунов, не носили) шлем на коленях, и крепко прижал ладонями хрустальные шарики к тусклой, местами ржавой поверхности.

— Теперь не мешай.

Студеный воздух обжигающими иглами вонзился в гортань. Темнота, сквозь которую едва пробиваются желтые блики луны. Боль в замерзших ступнях и ледяные сосульки под носом, на длинных усах.

Проклятые остроухие! Не уйдете! Достанем. Еще кровушкой умоетесь!

Сосед справа застонал, держась за перемотанное прямо поверх кожуха плечо.

— Мечи проверить!!!

Темно-рыжий когда-то, а теперь черный, как сама ночь, конь капитана вьюном вьется вдоль колонны. Двужильные они оба, что ли?

— Короче повод!!!

Да с радостью… Эх, пробежаться бы рядом с конем для сугревавино во фляге вышло еще лиги три назад.

— По сторонам гляди! Теснина!

А это уже десятник Круан. С такими командирами хоть к Эохо Бекху на Халлан-Тейд. Не выдадут!

Три стрыгая и бэньши! Конь, споткнувшись на замерзшей поверхности ручья, кинул седока лицом в мокрую, липкую от резко пахнущего пота шею…

И в этот миг…

— Баас салэх! Баас

Черные тени низринулись слева по склону холма. Щелчки арбалетов. Заходясь в визг, заржали раненые кони. Кто это завопил дурным голосом? Уж не Круан ли?

— Мак Кехта! Марух, салэх! Мак Кехта!

Вставай же, Ветерок… Повод рвется из рук под весом опершейся на него конской морды. Ай, молодец! Вскочил родной. Ну, сейчас мы им покажем!

Рукоять меча такая холодная, даже через рукавицу…

Яркий блик на грани видимости. Высверк, подобный молнии. Откуда зимой?..

Боль… Тьма… Пустота…

Со стоном Квартул оттолкнул прочь шлем погибшего егеря. Рухнул на спину, словно тюк соломы. Боль отпускала неохотно. Чужая смерть медленно рассасывалась, впитывалась в окружающий яркий, зеленый, пышущий полуденным жаром мир.

— Что? Что ты видел? — Валлан потряс чародея за плечо.

— Фу-ух… Этого стоило… ожидать. Я — глупец.

— Чего ожидать? Говори, не тяни!

— Тебе случалось умирать, Валлан? Можешь не отвечать. Я знаю, что нет. А я только что, вот сейчас, умер вместе с ним.

Петельщик с сомнением покачал головой.

— Не веришь? Жаль, я не могу дать тебе попробовать…

— Моя смерть меня еще подождет, — ухмыльнулся бритоголовый. — Я сделаю все, чтобы она затосковала совсем и зачахла с горя.

— Твоя воля. Знаешь, я тоже теперь по-другому взглянул на сказки учителей о Верхнем Мире и загробной жизни. — Чародей с трудом сел, опираясь на локоть.

— Ладно. Отдохнул? Рассказывай!

— На них напали. Из засады. Во-он оттуда. — Взмахом руки маг указал на склон холма, еще недавно виденный не в траве, а в снегу, взрытом десятками копыт.

— Это и так ясно. Остроухие?

— Да. Они кричали: «Мак Кехта! Мак Кехта! Смерть мрази!»

— Ясно. Значит, отряд сидов Мак Кехты отходил на север после штурма замка… А арданы гнали их, как псы клыкана. Только зверь сдвоил след и залег на тропе…

— Я так и не понял — кто кого…

— А это и не важно. Кто вел конных егерей?

— Маленький такой. На рыжем коне…

— Седоватый чуток. Бороды, усов нет?

— Нету. Небритый только.

— Меч не на боку, за спиной? На коне, будто гвоздем прибитый,сидит?

— Угу… Мне бы так.

— Эван. Капитан Эван. Из южан. Наемник, как и все егеря. Но на мечах был силен. Я бы подумал семь раз — выходить с ним помахаться или нет.

Квартул наморщил лоб:

— Точно. Так его и звали. Капитан Эван. А еще там был десятник Круан.

— И этого знал. Из Восточной марки. Младший сын барона… Тьфу, запамятовал. Вот вы где, рубаки, нашли конец…

— Так ты думаешь, остроухие их перебили?

— Ничего я не думаю. Я знаю. Эван с полусотней егерей пропал еще в березозоле. Мне кто-то толковал, они и вправду гнали недобитков Мак Кехты.

— Да пребудет с ними благодать Сущего. — Квартул сложил ладони перед грудью.

— Не надо. — Валлан повел могучими плечами под кольчугой. — Ты знаешь, в кого они верили? В Болотного Деда или Пастыря Оленей? А может…

— Не богохульствуй! Нам помощь Сущего еще ой как пригодится!

— Ладно, ладно, — петельщик примирительным жестом поднял руки ладонями вперед, — молчу. Пошли назад, чародей.

Громкий треск, словно кто-то среди лесной тишины палкой провел по забору, заставил их невольно пригнуть головы. Пестрая ореховка круто спланировала вниз, к воде. Трепеща крыльями, рванулась вправо, влево. Темная, резко очерченная тень накрыла ее, жалобный крик затих, не успев вырваться из взрезанного кривым когтем горла. Крупный ястреб-тетеревятник взмыл с окровавленной тушкой в когтях. Алые капельки пятнали его седое оперение таинственными знаками отличия.

Квартул и Валлан переглянулись. Они оба отлично знали, кто в этой жизни охотник, а кто добыча. И их вполне устраивало сложившееся положение.

Глава V

Отроги Облачного кряжа, прииск Красная Лошадь, жнивец, день пятнадцатый, полдень

Нет, не в силах пеший человек состязаться в скорости с верховым, пусть даже никуда не спешащим. Да еще если вынужден хорониться за нечастыми стволами, огибать бугры и оплывшие ямины старых копуш, окаймлявшие прииск.

Воздух огнем горел в пересохшей глотке, и ноги поневоле замедлили бег.

Гулкий колокольный удар, эхом отразившийся от ближайших холмов, настиг меня у отвала пустовавшего с березозола жилища Трехпалого.

Литая бронзовая труба висела на перекладине меж двух столбов, вкопанных на площади неподалеку от «Развеселого рудокопа», так давно, что успела подернуться благородной зеленью. Простая и безыскусная — никаких барельефов и украшений, кроме узкого канта сидовских рун по нижнему краю. За время моей жизни на Красной Лошади рука смертного ни единого раза не притронулась ни к колоколу, ни к увесистому билу, зацепленному за костыль на одном из столбов. Лишь перворожденные Лох Белаха, наведываясь за податью, подавали сигнал общего сбора. Два раза в год. Последний раз он звучал прошлой осенью, в конце златолиста — накануне Халлан-Тейда.

То ли низкий гул, тающий в раскаленном воздухе, имел непостижимую силу, притягивающую людей, то ли многолетняя привычка была тому причиной, только ноги сами понесли меня к площади. Кинуть бы снасть да сумку (вот тебе и поохотился, вот тебе и собрал тютюнника) в хижину, но не по пути. Мимоходом я отметил про себя, что старатели, бросив работу в забоях и прочие неотложные дела, спешат в том же направлении. Вот Пупок, семеня на коротеньких ножках, сдержанно кивнул, здороваясь. Плешак обогнал меня широкими шагами, сделав вид, что не заметил, увлеченно изучая прореху на левом локте, а Рогоз демонстративно отвернулся, скользнув взглядом, как по пустому месту. Что ж, немудрено, с учетом того, что болтают обо мне на прииске. Да я бы сам с таким не здоровался бы, а то еще и в морду плюнул!

Вот и площадь. Черные стены харчевни — немой укор. Боль памяти и память о боли.

Народ помалу прибывал. Серые да грязно-белые полотняные спины. Большинство в латках, а то и вовсе сверкают прорехами. Над сутулыми плечами — ни один не похвастается кавалерийской выправкой — торчат головы. В основном русые да разных оттенков рыжины. А где же Белый? Уж он-то при своем росте и цвете шевелюры — фигура приметная. Что-то задерживается наш старшой.

Толпа не бурлила, как это частенько бывало в прошлые годы. Не слышался гомон, перемежаемый вспышками ядреного мужского гогота. Оно и понятно — радоваться особо нечему.

Все настороженно молчали, старательно рассматривая пыль и пожухлые стебли копытника под ногами. Лишь изредка косой взгляд скользил по «виновникам торжества», застывшим у перекладины с колоколом. Десяток сидов, усталых, припорошенных пылью. Даже взглянув мельком, я приметил покрасневшие от частого недосыпа и дыма бивачных костров глаза. Где остальные, интересно знать? Ах да, наверняка с лошадьми.

Мак Кехта стояла впереди всех — руки скрещены на груди, с запястья правой на ременном темляке свисает изящная плеть. Росту, действительно, небольшого. Теперь, когда была она не в седле, я мог сказать это с уверенностью. Шести стоп не будет. Гелка скоро ее перегонит.

Старик сид застыл у ее левого плеча. Единственный из перворожденных, кто не прикасался к оружию. Глаза, полуприкрытые веками, рыщут по толпе. Внешняя расслабленность позы — лишь маска, карнавальный костюм. Даже несведущему в воинских искусствах понятно: ни нож, ни стрела Мак Кехты не коснутся, пока рядом с ней невозмутимый охранник. Телохранитель. Когда-то мне случалось наблюдать выезд его императорского величества в храм на ежегодный молебен Сущему. Десяток окружавших его угрюмых бойцов с решительным блеском настороженных глаз, все, как один, в посеребренных кольчугах и шлемах с белыми султанчиками орлиных перьев, показались тогда мне, безусому школяру, волкодавами, натасканными на убийство чудовищами, и только теперь я понял — по сравнению с этим сидом все они были кутята несмышленые. Своей показной готовностью спасать государя они отрабатывали звонкие империалы, хотя, дойди дело до свалки, каждый наверняка стоил в рукопашной доброго десятка гвардейцев. Здесь было другое. Ничего нарочитого, ни единого жеста напоказ. Только опыт бесчисленных лет и готовность вспыхнуть в любой момент.

Остальные сиды — юнцы по их меркам, но отмерившие по два-три людских срока — тоже не зевали. Четыре самострела скользили вслед за оценивающими взглядами вдоль толпы. Другие держали наготове дротики.

Я снова закрутил головой — где же Белый с ребятами? Если спрятались, то и к лучшему. Как бы ни натаскивал их голова, какие бы уроки ни давал старый Хвост, одного телохранителя-сида хватит на всех. Даже с лихвой.

Каким-то образом, совершенно непонятным, ибо в первачи не рвался никогда, я оказался в первом ряду. Прямо напротив перворожденных.

Мак Кехта подняла глаза и обратилась к старику. К своему удивлению, я обнаружил, что все еще понимаю речь сидов. Старшую речь, как называли ее в Школе. С трудом, не каждое слово, но понимаю. Видно, не все из головы вылетело.

— Гах тар, Этлен? Все собрались, Этлен?

— Кэсуул, шеа, феанни. Похоже, да, госпожа.

— Эн'шин тосии. Тогда начнем.

— Риэн орт фэйн, феанни. Держи себя в руках, госпожа.

— Та эхэн'э, — дернула щекой сида. — Я знаю. — Шагнула вперед. Немножечко. На каких-то полшага.

— Где старший? — Эти слова прозвучали на человеческом языке. Мак Кехта выговаривала звуки очень чисто, куда лучше Лох Белаха. Даже слишком чисто. От этого речь казалась неестественной.

Толпа безмолвствовала.

— Кто здесь старший?

Я огляделся — Белого нигде нет.

— Подушные списки? — Тишина.

Как на рассвете в холмах.

Еще бы, всяк боится дыхнуть, а не то что пошевелиться или вымолвить словечко.

— Кто старший? Где подушные списки?

В голосе Мак Кехты зазвучало плохо скрываемое раздражение. Тонкие пальцы перехватили плеть за рукоять.

Изящные сапожки с выдавленным по голенищам цветочным орнаментом сделали еще два шага вперед. Этлен не отставал, держась по-прежнему у левого плеча феанни.

— Где голова?

Нет, Белый с парнями точно в холмах скрывается. Испугался? Бросил общину на произвол судьбы? Вряд ли. На Белого не похоже. Значит, рассчитывает драться. А такую силу, как отряд Мак Кехты, ударом в лоб не возьмешь. Хитрость надобна. Это даже мне, не смыслящему ничего ни в тактике, ни в стратегии, ясно. Ночью, например, напасть. На сонных. Или когда начнут подать собирать. Расслабятся, разобьются на мелкие кучки.

Выходит, нужно время тянуть. Не дать сидам залютовать и начать крушить направо и налево. Иначе некого будет потом спасать. Да и работать на прииске тоже будет некому. Только Белому с товарищами. Если выживут.

Почему же тогда голова не оставил никого разыграть представление с изъявлением покорности. Подучил бы пару-тройку человек, что делать. Передал бы кому-нибудь эти списки проклятые, кровью писанные, лохмотьями кожи, со спин содранной, переплетенные. Или сам бы остался глаза перворожденным отводить. С командованием отрядом и Хвост управится, даром, что ли, в лесных молодцах ходил?

Или, может, все-таки струсил Белый и нарезает сейчас пятками на юго-восток, к побережью Аен Махи, где можно еще наткнуться на поселки трапперов? Нет, брось, Молчун. Нечего на человека напраслину возводить. Особенно когда он жизнь за тебя отдать готовится…

Я тряхнул головой, отгоняя упрямо прокрадывающиеся гаденькие мыслишки, и поднял взгляд.

От неожиданности даже вздрогнул.

Прямо в мою душу глядели раскосые светло-зеленые глаза Мак Кехты.

— Ты, — черенок плети указал мне под ложечку. — Грамоте учен?

Что отвечать? Глотку скрутило — ни вздохнуть, ни крякнуть. Сказать правду? Соврать?

— Руны знаешь? — повторила вопрос несколько по-другому сида.

Знать-то я их знал. Учили нас в Школе и старому, позаимствованному от перворожденных, письму, и новым буквицам, упрощенным лет двести назад при императоре Марциале Просветителе, который вознамерился обучить грамоте всех свободных граждан Империи. Пустая затея. Прежде всего жрецами в копья принятая. Умел я не только читать, но и писать. Скорописью и каллиграфически. Только как в этом признаваться? Боязно. Что она удумала?

— Э… А… — Потешно небось со стороны выглядело мое блеяние — в толпе раздались несколько смешков.

— Умеет, умеет… — послышался из-за спин негромкий, но очень хорошо различимый в тишине голос.

Ну, спасибо, братцы. Удружили! А действительно, чего со мной церемониться! Одиночка, без друзей, без приятелей. Ату его! Авось выкупим себе полдня жизни малой кровью.

Делать нечего. Нужно признаваться — все равно отмолчаться уже не получится.

Я кивнул, краешком глаза отмечая, как медленно образуется за моей спиной пустота. Довелось как-то наблюдать стаю каменных крыс, разрывающих подраненную товарку. Воистину, люди ничем не лучше. Всегда готовы вцепиться слабому в глотку, пнуть упавшего, бросить на произвол судьбы обреченного. А исключения, вроде Сотника, поднявшего оружие на родного брата во имя спасения совершенно чужих ему людей, только подтверждают общее правило.

— Кличка!

Мак Кехта не собиралась терять времени даром. Я ответил:

— Молчун, — и тут же, непонятно зачем, перевел на старшую речь: — Эшт.

Знание языка перворожденных произвело эффект. По лицу ранее невозмутимой сиды пробежало легкое, как предрассветный ветерок над гладью реки, удивление. И тут же скрылось за маской высокомерия.

— Будешь головой, Эшт!

Вот те и нате! Попал ты, Молчун, между грифоном и пещерным медведем. Теперь тебе одна дорога — к Сущему. Откажешься — бельт между глаз или, того чище, запорют насмерть для острастки остальных. Согласишься — найдут в отвале со сломанной шеей на следующее же утро после отъезда перворожденных. Скажут, туда и дорога предателю, прихвостню остроухой сволочи.

Кто тогда о Гелке позаботится? Уж лучше пускай прямо сейчас прикончат. На миру и смерть красна, как говаривал учитель Кофон. Эх, Кофон, Кофон… В преданиях, которые ты во множестве нам рассказывал, герои всегда побеждали. Когда силой духа, когда острой сталью. Жизнь показала — мало правды в старинных легендах.

— Не буду.

Слова отказа пробирались на волю с трудом, а выпорхнули, будто птички. И сразу легче стало. Да не просто полегчало, а наплевать на все захотелось. Словно душа отделилась уже заранее, не дожидаясь лютой расправы, от тела и вспорхнула ввысь, наблюдая со стороны охнувшую и зароптавшую неразборчиво толпу, седого дурака с кривыми плечами и заносящую плеть сиду. Медленно, как во сне (только там бывает — двигаешься эдаким жучком, угодившим в каплю сосновой живицы), плеть опустилась. Страха не было. Не было и вполне обычного и ожидаемого желания уклониться, а коль не получится, так хоть съежиться в комочек. Я только слегка прикрыл веки.

Боль пришла не сразу. Вначале лопнула на плече недавно заштопанная и выстиранная Гелкой рубаха. На коже вздулся рубец, набряк багровым изнутри и рассыпался алыми бусинками. Я успел пожалеть одежку, в которой и полдня не походил, и тут…

Давненько меня не пороли — успел отвыкнуть. Словно штырь, в горне каленный, в руку загнали с размаху. Закричать не закричал, хвала Сущему, не опозорился, а вот зашипел сквозь стиснутые зубы не хуже рогатой гадюки.

Тут же все вернулось на круги своя. Не парил возвышенный дух над бренной землей, а скособочился жалкий мужичонка перед гордой воительницей.

— Ты будешь головой, салэх, — с нажимом повторила Мак Кехта.

Унизительная кличка. В переводе со старшей речи «салэх» — мерзкий, грязный, вонючий. Емкое содержание в коротеньком словечке. Учитель Кофон подробно объяснял, что так назвали сиды первых встреченных ими людей. Диких, необузданных наших предков, промышлявших охотой и собирательством кореньев.

Кулак с плетью вновь медленно поднялся, не торопясь, впрочем, наносить удар. Так учат собак и лошадей. Подчинишься — избегнешь наказания и связанной с ним боли. А кто мы, люди, собственно, для перворожденных? Вырвавшееся из-под хозяйского присмотра зверье. Зачастую мы сами даем им повод уверовать в это еще крепче.

Но только не сейчас…

— Нет, феанни, не буду.

Верно говорят знатоки: самый больной из ударов — первый. Человек равно быстро привыкает что к хорошему, что к плохому. На второй, на третий раз ощущения притупляются.

Я даже умудрился не зашипеть повторно.

Только поднес запястья к лицу, прикрывая глаза.

— Я научу тебя повиновению, салэх!

Видать, в детстве мечтала зверюшек всяким штукам да фокусам учить.

— Нет, феанни. В моей жизни и смерти ты вольна по праву сильного. Но душе моей только я хозяин. А теперь: хочешь — режь, хочешь — так ешь…

Яркие смарагды очей потемнели от вырвавшегося на волю, давно сдерживаемого бешенства. Пальцы зашарили по поясу в поисках рукоятки корда.

— Ах ты!!!

Ну что, Молчун, жил сикось-накось, так хоть помри, как положено сыну… А впрочем, какое кому дело, чей я сын? Как положено умирать человеку, уважающему себя.

Мак Кехта наконец-то нащупала кинжал. Потянула…

Узкая ладонь в кожаной черной перчатке накрыла ее кисть. Толкнула клинок на место. Этлен?

Телохранитель без малейшего усилия удерживал руку рассвирепевшей воительницы. Качая головой, произнес укоризненно:

— Феанни…

Сида оскалилась, как дикая кошка. Сейчас укажет дерзкому слуге, где его место.

— Нет! Не трогайте его!!!

От звонкого крика зазвенело в ушах.

Гелка рыжим растрепанным вихрем ворвалась между нами.

Из косы выбивались пряди. Голос прерывался — видно, что бежала почти от самого дома. Нарочно, что ли, кто-то надоумил? Хорошо хоть сапожки надела. Иначе ноги в кровь по нашим камням сбила бы.

Четыре самострела враз глянули на нас.

Этлен, попытавшийся при первых признаках переполоха отправить Мак Кехту к себе за спину, поднял руку успокаивающим жестом. Трудно поверить, но старик-сид улыбался. Одними глазами, но улыбался.

Сида открывала-закрывала рот, как снятый с крючка шелеспер. Она даже про корд позабыла от изумления. Кто мог ожидать такого поворота? Мне вспомнилось далекое детство — еще до Школы — и как опешил огромный пес боевой пригорской породы, сопровождавший меня повсюду, когда сунул нос в кусты и наткнулся на защищающую выводок утку-черношейку. Но пса было кому успокоить и отозвать, а если лопнет непрочное терпение перворожденной… Не дам я тогда за наши с Гелкой жизни и куска обманки.

— Не трожь его! — продолжала кричать девка, ошалев от собственной смелости. — Он хороший, добрый! А вы!.. Да он сам-один вашего хоронил! А ты плеткой!..

Ну вот, сейчас наговорит невесть чего — точно корд в бок схлопочет. Да и мне тогда не жить — зубами сиде в горло вцеплюсь.

Я тихонько взял Гелку за плечи и потянул назад. Кажется, что-то шептал успокаивающее, хоть самого впору водой отливать было.

— Погоди, — вдруг дрожащим голосом выговорила Мак Кехта (от чего он дрожит — от гнева, от презрения?). — Пусть говорит.

Только, пожалуй, не в состоянии Гелка сказать что-нибудь связное.

— Пусть говорит!

Привыкла сида повелевать. Как еще ножкой не топнула.

Но странное дело — ладонь ее соскользнула с эфеса, и Этлен, похоже, теперь не удерживал, а заботливо поддерживал воительницу.

— Что говорить, феанни? — Мне хотелось верить, что противная слабость не так уж и заметна в голосе. Уверенность в себе еще не вернулась, но черные крылья ужаса, застилающие глаза, на время отступали.

Прежде чем Мак Кехта ответила, телохранитель взмахнул рукой:

— Лойг, Дубтах!

Двое молодых сидов шагнули к нам, опуская самострелы.

Гелка ойкнула — куда только подевалась ее недавняя храбрость — и разрыдалась, уткнувшись носом в мою рубаху.

— Тише, тише, белочка. — Проведя ладонью по ее пахнущим ромашкой волосам, я ощутил силу, которая позволит мне сжечь на месте всех перворожденных разом. Опасное заблуждение. Помни, приятель, кто ты есть на самом деле. Однажды мне довелось явить свое магическое мастерство. Что из того хорошего вышло?

Этлен тем временем обратился к приблизившимся юношам (с первого взгляда ясно — близнецам) с быстрой, отрывистой фразой. Моего знания речи перворожденных хватило лишь на то, чтобы разобрать «хиг эвал'э» и «ков'иид» («по домам» и «проследить»).

Кого «по домам»? За кем проследить?

Ага, вроде бы понятно. Разогнать толпу. Тут перворожденным особо надрываться не придется. Только намекни — каждый рад будет в свою норку юркнуть. И затаиться там, как зайчонок-сеголеток, — авось лиса мимо пробежит. А проследить? Надо думать, чтоб в холмы с нажитыми самоцветами не удрали. Сиды есть сиды. Выгоду упускать не собираются.

А что ж им от нас с Гелкой нужно?

— Что говорить? — повторил я.

Гелка уже не рыдала взахлеб, а просто изредка всхлипывала.

— Все говори, Эшт, — ответил вместо сиды Этлен.

— Какого «нашего» ты хоронил? — Мак Кехта дернула плечом, отбрасывая ладонь телохранителя. — Когда?

— В конце зимы, — врать или запираться не имело смысла. — Незадолго до Беллен-Тейда… Вы называете его День Прихода Весны — Арэх Фьелэ.

— Ты знаешь его имя?

— Конечно. Лох Белах.

Кто видел когда-либо куклу-марионетку, у которой вдруг нечаянно или с умыслом перерезали все ниточки сразу, поймет меня. Грозная мстительница, одним своим именем внушавшая страх и трепет не только простому люду, но и бывалым воинам, побледнела, обмякла и не рухнула ничком только благодаря вовремя поддержавшей ее руке Этлена.

— Держись, феанни, — шепнул он голосом, в котором слышалась такая отеческая нежность, какую я даже представить себе не мог, наблюдая со стороны холодных и высокомерных перворожденных.

— Я в порядке, Этлен. — Опровергая свои слова, сида медленно опустилась на землю.

— Тебе виднее, феанни.

Зеленые глаза смотрели на меня снизу вверх.

— Как зовут тебя, са… человек?

— Молчун.

— Эшт, — подсказал телохранитель.

Сида кивнула, вспоминая. Кем ей приходился Лох Белах? Не станет же высокородная ярлесса так убиваться по обычному вассалу? Пусть даже очень верному и незаменимому.

— Расскажи мне, Эшт…

— Что рассказать, феанни?

— Как умер Лох Белах?

А вот это мне вряд ли стоит делать, памятуя о всех слухах об отряде Мак Кехты, достигавших нашего прииска. Даже если они только наполовину правдивы, как и положено слухам. Не с очень хорошей стороны показала себя наша приисковая братия.

Я замешкался и тут увидел, что Этлен легонько, едва заметно, качает головой. Видимо, старик-телохранитель вполне разделял мои опасения. Стрыгай меня загрызи, я почувствовал нечто похожее на симпатию. Он оказался первым встреченным мною за время жизни на севере сидом, думающим не только о себе и своих сородичах, но и о грязных «салэх».

Значит, правду говорить нельзя. Лгать тоже как-то не хотелось. Придется отделываться полуправдой. Это известная уловка, к которой с успехом прибегают все, начиная от мамаш с няньками и заканчивая умудренными годами монархами, правителями государств.

— Он погиб как воин, феанни. — Гелка с изумлением уставилась на меня распухшими от слез глазами. — В бою, с доброй сталью в руках.

Ага, и в ногах тоже. С содроганием я вспомнил ржавые костыли, не желавшие выдираться из закаменевшего на морозе тела даже при помощи молотка и клещей.

— Кто?

Вопрос застал меня врасплох. Он был недосказанным, но оттого не стал менее понятным.

— Это чужаки, феанни. Не наши люди. Не приисковые.

Главное, самому уверовать, что это правда, и тогда голос будет звучать убедительно, без предательской дрожи. В конце концов, я же не знаю наверняка, распинали Лох Белаха Трехпалый с Юбкой и Воробьем или это дело рук исключительно воинов капитана Эвана.

— Какие чужаки? Откуда пришли?

— Похоже, феанни, это были наемники…

— Чьей армии? Экхарда? Витгольда?

— Откуда мне знать, феанни? Гербов они не носили. — Гербов они действительно не носили, но зачем Мак Кехте знать, что под полушубком Эвана Белый обнаружил бляху с гравировкой — распластавшийся в прыжке олень. Даже самым затюканным работягам не нужно было ничего растолковывать. Символ и королевский герб Ард'э'Клуэна знали все.

— Куда они направились потом?

— Никуда.

Коротенький ответ вызвал замешательство даже у невозмутимого Этлена. Неужели они подумали, что убийцы Лох Белаха остались жить у нас и превратились в мирных старателей? Или что они засели в засаду на сидов с начала весны до конца лета?

— Они все погибли, — поспешил я с объяснениями. — Все до единого.

Вот тут удивление перворожденных наконец-то прорвалось наружу.

— Кто их убил, Молчун? — пристально впившись в меня взглядом, негромко проговорил Этлен. Словно пытался подловить меня на лжи. Ничего не получится. Это как раз и есть самая настоящая правда.

— У меня был друг, — честно, как жрецу перед смертью, сказал я. — Никто не знал, откуда он пришел к нам и чем занимался раньше. Он оказался мастером меча. О таких я слышал только в сказках…

Телохранитель скептически прищурился. Что ж, оттачивающий боевое искусство столетиями сид может презирать потуги людей сравняться с ним в рукопашной. Сколько лет было Сотнику? Около сорока. Туда-сюда пара годков. В каком возрасте он мог взять меч в руки? Даже с учетом пригорянского акцента и южного загара лет в пять, не раньше. Вот так и выходит, что его тридцать пять годков против нескольких Этленовых, который наверняка в Войну Обретения был полноправным воином.

Но сида я в бою не видал, а завораживающий танец Сотника в вооруженной толпе помню очень хорошо. Неизвестно, кто из них взял бы верх, сойдись эти бойцы в рукопашной.

— Его заслуга не только в воинском мастерстве, — продолжал я. — Он первым бросился на пришельцев, а уж люди потянулись за ним.

Здесь Этлен кивнул одобрительно и с пониманием.

— Их могилы там, — совсем невпопад ляпнул я и махнул рукой в сторону пустыря за руинами.

— А Лох Белах? — Убитые люди Мак Кехту по-прежнему интересовали мало.

— В лесу, феанни. В горы я не смог бы его дотащить. Пришлось сбить помост на дереве.

Этлен открыл было рот, но сказать ничего не успел — воительница перебила его, поднимаясь на ноги одним плавным движением:

— Ты отведешь меня к нему!

А то у меня есть выбор? Оставалось кивнуть головой угрюмо.

— Девочку здесь оставлю, — только и нашелся что сказать.

Мак Кехта махнула рукой, разворачиваясь. Действительно, какое ей дело до человеческих детенышей?

Этлен глянул госпоже в спину и подошел ко мне. Спросил вполголоса:

— Где сейчас твой друг?

— Погиб в холмах. — Я отвечал чистую правду — в этом не было ничего запретного, да и врать старику попросту не хотелось. — Думаю, замерз.

— Зачем? — Сид от удивления оговорился, но тут же поправился: — Почему? По какой причине?

Мне не хотелось ничего рассказывать перворожденным. Это все равно что обнажать душу, ожидая плевка. Чего еще ждать от существа иной, высшей по своему убеждению, расы, если свои не слишком-то церемонятся? Но телохранитель смотрел так открыто и пристально, что я не выдержал.

— Один из убитых чужаков оказался его родным братом. Он унес его тело хоронить и не вернулся.

Вот. Вроде бы и объяснил, и без излишних подробностей.

Лицо сида скривила презрительная гримаса.

— И никто не искал его?

— Никто. — Крыть нечем — никто не искал, а и я не кинулся.

— Салэх!

Первый раз из уст Этлена я услыхал эту кличку. У Мак Кехты она звучала как унизительное, но все же привычное и обиходное слово, а телохранитель выплюнул его сквозь стиснутые губы. Словно пощечину влепил.

Правильно! Поделом! Так нам и надо! Не просто салэх, а каменные крысы. Надо думать, после моего рассказа о Сотнике люди хоть немножко поднялись в глазах Этлена, а теперь снова упали ниже прошлогодней травы.

Сам-то он, конечно же, не раздумывая бросился бы на поиски пропавшего друга и если бы не спас, вытащив обмороженного из любых сугробов, то хотя бы в последний путь к Престолу Сущего снарядил, как положено. Не бросил волкам на поживу.

Все легендарные герои так поступали. А мы — не герои. Мы — работяги, озабоченные тем, чтобы был кусок хлеба, а к нему, желательно, ломоть мяса либо сала, чтоб было что на плечи надеть да на ноги обуть, чтоб податью не утесняли слишком сильно. Да мало ли чего еще? Вот и зашорены наши глаза и души вместе с ними. Верим, ясное дело, и в дружбу настоящую, и в любовь до погребального костра. Только в жизни чаще не их встречаем, а подлость, предательство. Не щедрость, а жадность, не доброту, но жестокость кровавую. Перворожденный обобрать норовит до нитки. Торговец — получить барыша побольше, нажиться за твой счет. До героизма ли?

Каменные крысы… Съешь, не то съедят тебя.

Словно в ответ на мои мысли Этлен проговорил по-прежнему негромко, не желая быть услышанным никем иным:

— Детеныша с собой возьми. Спокойнее будешь. — А ведь он прав. Мало ли как воспримут на прииске мой уход с сидами в холмы. Ко всему прочему, неизвестно, что затевает Белый. Не начнется ли заваруха, пока предводительница отряда вместе с лучшим бойцом будут в отлучке?

Видно, о том же подумал и Этлен.

Что он втолковывал подбежавшим с докладом Лойгу и Дубтаху, я не расслышал (не вслушивался особо — мне оно не нужно), но, судя по озабоченности, распоряжений хватит близнецам с лихвой, чтобы не скучать, пока старшие сиды будут отсутствовать.

Когда юноши умчались, телохранитель снова повернулся ко мне:

— Пойдем, Эшт. Показывай дорогу.

Кроме меня с Гелкой да Этлена с Мак Кехтой с нами отправился один из молодых сидов — Коннад — для перворожденного чересчур приземистый и широкоплечий. Он, видно, тоже получил предостаточно наставлений от старика. А может быть, просто преисполнился ответственности от осознания оказанного доверия — сопровождать предводительницу. Какими глазами пожирали свою феанни все без исключения молодые сиды, я заметил.

Поставленный замыкающим Коннад непрерывно озирался, выискивая в редком подлеске затаившихся врагов. Того и гляди шею себе скрутит.

Мак Кехта, в отличие от него, была полностью погружена в свои размышления. Внешний мир, казалось, перестал для нее существовать. Даже свободно отпущенный на шею каурого коня повод она не удерживала в руке, а слегка перебирала пальцами.

Я шагал впереди, бок о бок со светло-серым скакуном Этлена, а Гелка поспевала рядом, вцепившись в мой рукав. Нам, понятное дело, коней никто не подумал предложить. Может, это и к лучшему. Мне всю жизнь свои ноги представлялись наиболее удобным средством передвижения. Премудрости верховой езды каким-то образом миновали меня и в юности, и в более зрелые годы. Скорее всего, и Гелка, рожденная и выросшая на прииске, не изобиловавшем иной тягловой силой, кроме людей-работяг, не стремилась взгромоздиться в седло.

Неторопливо проплыла мимо нашей процессии злобно оскалившая зубы Красная Лошадь. Мне показалось, что ее выпуклый глаз, созданный сменой жары и холода, внимательно посмотрел на мирно шагающих в одном направлении людей и перворожденных.

Дальше, на юго-восток от прииска, разлеглись холмы. Иные приземистые со скругленными вершинами, другие похвалялись крутыми склонами, где сквозь сползшую к подножиям землю проглядывали яркие мазки скального основания — костей гор.

Небесное светило, миновав полуденную отметку, поползло к закату. Зной струился не только сверху, но и от прогретых валунов, потрескавшейся земли, заставляя вспомнить печь-каменку. Все лесные обитатели давно укрылись в надежде сохранить малую толику прохлады, а мы все шли и шли, обливаясь потом. Ведь если мне в простой рубахе было невмоготу, то каково же сидам, не снявшим из предосторожности брони? Мак Кехта оставалась все в том же кольчужном капюшоне — койфе, в котором я увидел ее впервые. Коннад несколько раз украдкой смахнул струйки пота, набегающие на брови из-под островерхого шлема, украшенного по бокам изящными коваными крылышками.

Ничего. Пускай потерпят. Злости или раздражения у меня не оставалось. Выгорело все на площади перед «Рудокопом». В глубине души пряталось легкое ехидство. Хотелось посмотреть, как перворожденные начнут избавляться от своих железяк, раскаленных безжалостными лучами.

Не доставили они мне такого удовольствия. Не знаю, радоваться мне тому или печалиться? Все мы, исключая разве что Этлена, отмахав по солнцепеку без малого лигу, выглядели неважно, ни дать ни взять отжатые под прессом маслины. Но виду друг перед другом не показывали.

Знакомая низинка меж трех холмов встретила меня неожиданно новым штрихом. Стаявший по весне снег подмыл краснозем на одном из склонов и столкнул его широким коржом вниз, перекрыв дорогу протекавшему здесь ранее ручейку. Образовалась нерукотворная запруда. Маленькая — шага четыре — что вдоль, что поперек.

Зеркальная гладь дохнула навстречу освежающей прохладой.

Просто подарок усталым путникам и измученным коням.

— Вон на том грабе, — ткнул я пальцем (клыкану под хвост хорошие манеры!) в раскидистое старое дерево.

Помост располагался невысоко. Белый, встав на цыпочки, вполне мог дотянуться ладонью до края. Не такой уж я силач, чтобы поднять сколоченный из горбыля щит на самую верхушку. Да еще водрузить туда тело воина, тоже весившее немало, даром что перворожденные тоньше нас в кости.

Лоскутки взаправду выцвели. Теперь, не зная, и не догадаешься, что они были желтыми. Но дело свое невзрачные тряпочки сделали. Даже с земли я разглядел — Лох Белах лежал, будто вчера умер. Руки-ноги в том же положении, в каком я их оставил пять месяцев тому. Ни зверье, ни птицы тела не коснулись… А может, не в лоскутках дело, а в избытке желчи и яда в душах перворожденных? Да нет, вряд ли. На всякую ядовитую тварь находится другая, которая слопает ее за милую душу. Гадюку коршун бьет, скорпиона — сорокопут.

Есть толк в моих рассуждениях? Никакого…

Мак Кехта соскользнула с коня, переступила упавший на землю повод и пошла к грабу, двигаясь, словно слепая.

Этлен сделал знак Коннаду, который подхватил повод, брошенный феанни, и повел лошадей к водопою. Не худо бы и нам напиться с дороги. Да в лицо плеснуть холодной ключевой водицей…

Сида достигла наконец-то дерева. Вздрогнули узкие плечи под кольчугой. Она опустилась на колени, прижавшись лбом к серой шершавой коре.

В тишине, нарушаемой лишь фырканьем припавших к воде скакунов, до меня донеслись обрывки слов, что срывались с ее губ.

— Б'раа… Б'раа, дьерэ ме амшии дюит!.. Имэрке го д'енах… Д'эре та ф'адир лиом орм — та граа агам дюит… Мах ме, б'раа…

Я не поверил своим ушам. Той части слов, которую сумел разобрать. В переводе на людскую речь это значило следующее:

— Милый… Милый, наконец я нашла тебя!.. Слишком поздно… Наконец я могу сказатья тебя люблю… Прости меня…

Так вот какая причина тянула непримиримую мстительницу на Красную Лошадь! А я-то был уверен, что дело в самоцветах и выгоде. Впрочем, скорее всего, и в них тоже. Но главным побудительным мотивом, конечно же, оказалось желание разыскать место упокоения сердечного друга.

Живешь, живешь… По привычке свыкаешься с однобоким, узким видением мира. Кто из жителей северных королевств мог бы увидеть в Мак Кехте тоскующую женщину (нет, прошу прощения, сиду), потерявшую любимого? Кто из старателей нашего прииска мог помыслить, что высокомерный и жестокий Лох Белах способен вызвать в ком-либо нежные чувства?

— Эшт?

Рука в кожаной перчатке легла мне на плечо. Этлен? Да, он…

Сид говорил тихо. Так, что его слова доносились лишь до меня. Пригорюнившуюся рядом Гелку перворожденный во внимание не принимал. Да и впрямь, откуда ей знать старшую речь?

— Кто научил тебя хоронить павших по нашим обычаям?

В который раз я пытаюсь спрятаться от мира, прикрываясь то молчанием, то неопределенным пожатием плеч? Надоело.

— Я учился в Школе. В Соль-Эльрине, феанн. Там хорошо учат.

— Не называй меня феанном, Молчун. Я не имею прав на этот титул. Вот он имеет, — короткий кивок в сторону Коннада. — А я — нет. Соль-Эльрин… Это где-то на юге?

— Да. Очень далеко отсюда.

Я понял, что сиду нужно объяснять все. Замкнутые в пределах Облачного кряжа, они жили своим узким кругом. Ничто происходящее за пределами его, в мире ненавистных и презренных салэх, их не интересовало.

— В Школе готовят жрецов. Служителей Сущего. — Я попытался оторвать присохшее с кровью полотно от подсыхающего рубца — не получилось.

— Жрецов… — повторил Этлен на человеческом языке. — Это что-то вроде филида?

— Да.

Старик улыбнулся:

— Ты знаешь о нас больше, чем мы о вас. — Что тут ответишь? Пришлось снова пожимать плечами.

— Сегодня моя феанни узнала о людях больше, чем за все свои четыреста двадцать восемь лет. И этому помог ты…

Он замолчал. Нечего было сказать и мне. Соглашаться? Спорить? Лучше привычно помолчать.

Юноша-сид отвел коней подальше от источника. Проверил подпруги и отпустил пастись, а сам присел на корточки, прислонившись спиной к покрученному жизнью древесному стволу, всей повадкой подражая недавней настороженно-раслабленной стойке Этлена у колокола.

— Мальчишки, — пробормотал телохранитель. — Зачем им эта война? Кому они мстят?

— А ты? — Вопрос давно вертелся у меня на языке.

— Что — я?

— Для чего тебе эта война? Ведь нас убивать тебе не доставляет удовольствия. В отличие от…

Мой взгляд, брошенный в сторону Мак Кехты, от Этлена не укрылся. Она не изменила позы, лишь сжала ладонями виски.

— Не суди ее, Эшт. Из-за вас, людей, она потеряла все, что имела в этом мире. Богатство и власть оказались самыми малыми из потерь. До сих пор ее вела надежда, что Байр Лох Белах сумел выжить. Теперь и того не осталось…

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Ты дерзок, смертный.

— Мне нечего терять, перворожденный.

— Всегда есть что терять.

Я глянул на Гелку. Действительно, терять всегда есть что. Можно наплевать на свою жизнь. Нельзя плевать на жизнь того, за кого несешь ответственность. Даже если сам себе взвалил ее на плечи.

— Правильно, Молчун, — подтвердил мои размышления Этлен.

Может быть, у сидов с годами развивается способность читать мысли?

— Нет, Молчун, я не владею никакой волшбой. — Телохранитель не переставал улыбаться — так блаженно улыбаются крестьяне, покончившие наконец-то со сбором изобильного урожая. — Просто я стар. Я очень стар… Настолько, что не могу себя заставить назвать число прожитых мною лет. И всю жизнь я смотрел, наблюдал и запоминал. Я отвечу на твой вопрос. Это не моя война. Я — щит.

— Ясно…

— Ничего тебе не ясно. Ты дорожишь жизнью этого детеныша? — Этлен глазами указал на Гелку.

— Да.

— Я это заметил еще на прииске. Но она не твоей крови?

Возразить нечего. Старик видел нас всех насквозь.

— Байра Лох Белаха я держал на коленях еще до Войны Утраты. Его отца я звал другом и обещал ему быть опорой для сына. В середине месяца Фиил'эх я должен был идти в поход с ним вместе. Бить обозы армий Экхарда. Байр упросил ярла, которого, к слову сказать, я тоже знавал малышом, оставить меня в Рассветных Башнях. Для усиления обороны, как он сказал. На самом деле, он переживал за ее жизнь. Как бы сложилась его судьба, будь мои клинки рядом?

Странно было слушать исповедь перворожденного, сидя на берегу крохотной запруды в разогретых летних холмах. Происходящее начало казаться мне сном или, на худой конец, ожившей легендой.

— Рассветные Башни сгорели, — продолжал Этлен. — Ярл пал, защищая их. С мечом в руках. Его голову унесли с собой воины Витгольда. А феанни я вытащил. Я исполнил просьбу сына моего друга. А вот он умер… С тех пор я храню ее. Во всех битвах, стычках и походах. У меня нет другой цели в жизни. Ее радости стали моими радостями. Ее беды — моими бедами…

Значит, не померещилась мне отеческая грусть во взоре телохранителя, когда его стальные глаза обращались к госпоже.

— Я понимаю.

— Хочется верить. Знаешь, Молчун, при жизни Байра они так и не открылись друг другу. Только сейчас. И если бы не ты, Байр сгнил бы в земле. — Этлена передернуло. — Или сгорел… Ты можешь просить у меня все, что захочешь.

— Все, что захочу?

— Все, что будет в моих силах, — поправился перворожденный. — Что не принесет вреда моим соплеменникам… И феанни.

Вот уж не думал. В который раз вспоминается пословица: «Не быть бы счастью, да несчастье помогло».

— Можно мне уйти с прииска с вами? — Этлен чуть-чуть приподнял бровь:

— Зачем?

— Тошно… Да и не дадут мне жить теперь. Мне бы до левого берега Аен Махи только, а там… Сам себе лад дам.

— Лишних коней нет.

Кажется, вопрос о моем уходе — дело решенное, осталось обсудить мелочи.

— А мне и не надо. Все равно не умею. И прокормлю сам себя — я запас кое-какой сделал.

— Мы будем двигаться быстро.

— Я выдержу.

— А детеныш?

— Прости, Этлен, мы называем детенышей женского пола девочками.

— Хорошо. Девочка выдержит? — Похоже, сид подошел к задаче серьезнее, нежели я.

— Она крепче, чем кажется.

— Хорошо. Завтра после рассвета будьте готовы.

— Феанни не будет против?

Телохранитель внимательно посмотрел на Мак Кехту — склоненная голова, опущенные плечи. Совсем недавно она была отточенной сталью на конце оскепища. Решительной, уверенной в себе, неотвратимой, как сама смерть. Вот это я сказал! Хорошо, вслух бессмертному не ляпнул… Неотвратимой, как человеческая смерть. Теперь казалась сломленной. Сухой листок, упавший на поверхность реки и увлекаемый быстрыми струями в неизвестность.

— Не будет.

Вот и решилось. Прощай, Красная Лошадь. Восемь лет жизни. Обустроенный дом, который я привык считать своим домом. Исхоженные вдоль и поперек холлы. Эх, не попал я сегодня к Холодному распадку! Видно, уже не судьба. Ладно, можно прожить и без тютюнника. Я и так второй месяц не курил — так, трубочку посасывал для собственного успокоения. А вот обувку проверить следует. И свою, и Гелкину. Дорога дальняя будет.

Глава VI

Трегетрен, Восточная марка, дубрава, жнивец, день пятнадцатый, за полночь

Серебряные блики призрачным одеянием разукрасили причудливо вырезанные листья дубов-исполинов. Превратили шелковистую мураву у перекрученных тугими узлами корней в седую шкуру матерого волка-одинца.

Лес жил своей жизнью. Шуршали в прошлогодней палой листве в поисках желудей шустрые мыши. Стрекотали ночные птахи. С ближайшей поляны донеслась заливистая трель самца бурокрылки. Ему ответил другой. Громко, напористо, с вызовом. Первый певец вызов принял. Две мелодии сплелись и, борясь друг с другом, как рогатые гадюки в брачном танце, понеслись под лесной сенью.

Две черные тени нетопырей, трепеща кожистыми перепонками передних лап, промелькнули меж ветвей. С размаху врезались в стайку ночных мотыльков, мельтешащих у сочащейся сладким соком трещины в древесной коре. Развернулись, повторили свой маневр, набивая полные пасти трепещущей добычей, и вдруг исчезли, почти незаметно для стороннего глаза. Словно растворились в густом сумраке среди стволов, там, куда не проникали тонкие пальцы Ночного Ока. А вдоль нехоженой тропы величаво проплыла ширококрылая тень спугнувшего их филина.

Бессон внимательно прислушался к ночным звукам.

Показалось или взаправду?

Бросил быстрый взгляд на умостившегося на такой точно ветке, только по другую сторону тропы, Охвата. Тот едва заметно кивнул. Значит, не показалось.

Действительно, едва слышный сперва топот лошадиных копыт приближался. Усиливался. Становился яснее и отчетливее.

Вот смолкли потревоженные бурокрылки.

Бессон медленно поднял правую руку. Не услышал, а скорее ощутил, как натягиваются луки затаившихся в засаде сотоварищей.

Наконец на освещенном участке тропы появился первый всадник. Неспешно рысящий конь накрепко впечатывал широкие копыта в сухую землю. Простоватое, нахмуренное лицо. Темный плащ, из-под которого неярко блеснул рукав кольчужной рубахи. Круглый шлем, притороченный к луке.

Постой, а это еще что? Мать Коней! Ждали жирную овечку, а нарвались на волчью стаю! Соскользнувшая с левого бока ткань открыла черненую крестовину меча и аксельбант на левом рукаве, при виде которого Бессону стало нехорошо.

Он слишком часто видел эту крученую веревку и знал, что она обозначает. Да и не он один из их шайки. Связываться с петельщиками не хотелось.

«Поглядим, — пронеслось в лохматой голове вожака разбойников. — Если их больше десятка, делать нечего — придется пропустить».

За первым всадником последовал второй. Шлем тоже беспечно снят, но рукоять полутораручника не утеснена ничем. Такому выхватить меч — пол-удара сердца.

Третий… Бессон с трудом удержался, чтобы не присвистнуть: руки третьего всадника были связаны и намертво прикручены к луке. Конь шел на коротком чембуре, привязанном к седлу предыдущего бойца. Фигуру пленника укрывал наглухо запахнутый, несмотря на летнюю жару, изрядно досаждающую даже ночью, потрепанный плащ. Скорее даже не плащ, а жреческий сермяжный балахон. А голову полностью скрывал натянутый по плечи мешок. Без малейшего намека на прорези для глаз или рта.

«Космач меня задери, вот так штука!»

Разбойник настолько поразился, что перестал считать петельщиков.

«Кто ж это может быть? Не получим ли мы жирного навару, освободив этого парня? Или бабу? Да нет, мужик. Точно, мужик. Видно по посадке в седле. Причем не из простаков-лапотников.

Бунтарь-барон? Не было вроде в Трегетрене бунтов… Не до того баронам. Война с остроухими надолго отбила охоту пускать кровь друг другу.

Знаменитый разбойник, вроде Кухтыря из бабкиных сказок? Кухтырь-богатырь — слабым заступа, богатеям враг лютый».

В бабкины сказки Бессон верил мало. Только в сказках существуют благородные разбойники, грабящие баронов да талунов, а потом раздающие награбленное вдовам и сиротам. На деле такие не выживают. В разбойничьем промысле не до благородства. Хотя определенные правила соблюдать можно и должно, если не хочешь, чтоб тебя свои же подрезали.

Бессон жил по понятиям и ватагу свою к тому приучил. Деревень не жгли, беженцев не резали, последнего не отбирали. А о том, не окажется ли у обобранного купца десяток голодных детишек по лавкам сидеть, старались просто не думать. Сущий велел делиться.

Главарь отвлекся от размышлений.

Вовремя.

Охват, пытаясь привлечь внимание товарища, корчил такие рожи, что, выскочи он сейчас на дорогу, петельщики без сопротивления отдадут мечи.

Сколько же их?

Семеро. Вместе со связанным. Значит, бойцов — шесть. Против полутора десятков лесных молодцов. В самый раз.

Бессон поднял руку. Едва слышно зашуршало по кустам…

Все-таки не зря трегетренские гвардейцы свой хлеб жуют. Не напрасно Валлан — лысая башка — их школит и гоняет.

Слабого, как пробежка мышки-полевки, шороха хватило, чтобы вскинулся предводитель отряда. Дал шпоры коню, хватаясь за меч.

— К бою!

Не договорил.

Стрела, направленная Охватом, воткнулась ему в распяленный криком рот. Пущенная из доброго боевого лука за каких-то два десятка шагов, она просто вынесла петельщика из седла. Перекатившись через лошадиный круп, о землю грянулось уже мертвое тело.

Отлично!

Остальные?

Тоже не подкачали. Из шести всадников (пленника по справедливости считать за противника не приходилось) меч удалось выхватить лишь одному, невысокому, узкоплечему. Его покрытое трехдневной щетиной остроносое лицо — сразу видно, сколько времени были в походе, — Бессону не понравилось с первого взгляда. Слишком непростой. Это вам не крендель с винной ягодой.

Кто же промахнулся? Наверняка Вырвиглаз — морда арданская. Прибился в начале липоцвета к ватаге. Стрелок никакой, но в рукопашной — справный боец. Бессон не сильно жаловал арданов после зимней войны, однако вытурить его до сих пор никак не собрался. Ладно, плевать, кто промахнулся! Разберемся потом, когда стрелы из трупов вынимать будем. Сейчас главное — не дать уйти. Сбежит такой живчик, потом отряд карателей в две сотни мечей на хвост посадит.

Не мешкая, Бессон наложил меченную собственным знаком стрелу на лук. Плавным движением отвел тетиву до уха. Главное — успеть!

Но петельщик, вопреки ожиданиям, не стал удирать сломя голову, как поступил бы на его месте человек с мало-мальски варящим котелком. Вместо этого он бросился к пленнику, занося клинок для удара.

«Что же это за шишка такая, коль конвоирам приказ дан — убить, ежели чего? — еще больше удивился Бессон. — Не лыком шит парень. Ох не лыком!»

Парень в самом деле оказался не лыком шит. Как он узнал, что происходит на дороге? Ведь на вид мешок был слишком плотен, не давал разглядеть ничего вокруг. Может, по звуку? Для опытного воина звук, с которым стрела входит в теплую плоть, — это как «ку-ка-ре-ку» для поселянина. Два раза повторять не надо. А тут целых пять раз повторили. А уж о том, что его кокнуть попытаются, коль дело до горячего дойдет, пленник знал наверняка. Тут ему, в отличие от Бессона, в угадайку играть не приходилось. Связанный сделал единственное, что можно было сделать в его положении. Догадавшись об угрозе или почувствовав нутряным чутьем занесенный над головой меч, врезал что было сил пятками коню в бока. Животное сделало длинный прыжок вперед, и оружие остроносого свистнуло впустую. Бессон хотел было стрелять, но петельщик, поднимая своего коня в намет, свесился на противоположную от разбойника сторону, прячась за шею скакуна. Будь на месте Бессона трейг или ардан, их бы это не остановило. Плюнули бы на жадность и свалили мчащегося коня стрелой в бок. Веселин на это не способен. Не может почитающий Мать Коней причинить вред ее детям.

— Охват! — заорал он, вскакивая на ноги (благо ширина толстенного сука это вполне позволяла). — Сбей его!

Помощник и правая рука главаря, сидящий на дереве напротив, стрелять мог без помех.

Однако Охват понял приказ старшего по-другому.

Растерялся, что ли? А может, напротив, какие-то свои мысли имел насчет последнего петельщика.

Он не стал стрелять, а прыгнул со своего дерева прямо на поравнявшегося с ним гвардейца.

Узкая полоса стали сверкнула навстречу.

Оружие Охвата не остановило. Со всего размаху он врезался грудью в бок коню. Огромными ручищами — в них и оглобля смотрелась прутиком — толкнул от себя…

Вороной споткнулся, упал на запястья. Всадник, не удержав равновесия, вылетел из седла. Перекувырнулся через голову, крутанулся, как черный хорь на вилах, вскакивая на ноги, и второй раз наискось рубанул Охвата через грудь. И тут же сломался сам, выронил меч, шагнул неуверенно один шажок, другой… Рухнул ничком — меж лопаток его торчала стрела Бессона.

Пока ловили коней под уздцы, заворачивали изрядно отскакавшего пленника, главарь куницей скатился с дерева и кинулся к раненому другу. Они с Охватом были родом из одного становища, вместе уходили на дурацкую войну с отрядами Властомира, вместе удрали, когда поняли, что выгоды никакой в сражениях с сидами не получат, а только смерть преждевременную и лютую.

— Что ж ты, облом эдакий, над собой учинил? — Первым делом нужно оглядеть рану, благо Ночное Око светит в полную силу.

Охват пускал черные пузыри, но сознания не утратил.

— Прости меня, дубину, Бессон. Оплошал…

— Ты что, стрелой не мог? Обниматься к нему полез!

— Замешкался… Ан и не успел бы…

Говорить ему стало тяжелее. Кровь, вытекавшая из двух глубоких, крест-накрест, ран, пробороздивших широкую грудь, быстро пропитывала одежду. Вместе с ней уходила и жизнь. Бессон с первого взгляда понял — не выжить товарищу. Много он на раны нагляделся и толк в них знал.

— Где ж я тебе курган насыплю, братка? — только и нашелся что промолвить суровый вожак лесных разбойников.

— Долю… родным…

— Хорошо-хорошо, отвезу непременно, — успокоил умирающего, а сам подумал: «Не увидать мне ни твоих, ни своих. Заказан путь в родные луга».

Вслух сказал:

— Я место отмечу. Курган потом насыплем. Знатный курган будет — обещаю.

Охват силился еще что-то сказать, но жизни в его могучем теле оставалось лишь на слабый вздох.

«Как же я теперь без тебя с этими полудурками?»

В глазах Охвата отразилась полная, ярко-желтая, как сбитое материнскими руками масло, луна. Был когда-то взгляд живой и толковый, а после смерти — ровно стекляшка, имперским торгашом привезенная. Бессон осторожно, будто бы страшась причинить боль, закрыл глаза умершего друга.

Поднялся — времени горевать и убиваться не было.

— Щербак!

Седоватый дядька, прибившийся к ватаге в начале червня, подбежал трусцой. Увидел Охвата и полез пятерней в нечесаный затылок.

— Ох ты ж дрын горелый! Как парня разделали!

— А ты что думал? Твои ж дружки — петельщики, — окрысился Бессон.

Срывать зло на Щербаке вообще-то не стоило. Уж кто-кто, а он натерпелся от трегетренских гвардейцев преизрядно. Едва удрав от вырезавших обоз, в котором он служил возчиком, остроухих, пожилой веселин, родом аж с гор Гривы, угодил в лапы к рыскавшим по тылам в поисках дезертиров трейговским карателям. По законам военного времени был обвинен в мародерстве, дезертирстве, оскорблении короны и еще стрыгай знает в скольких преступлениях. Повезло Щербаку, что сразу на кол не посадили — возили по свежесформированным частям на показ. Для острастки новобранцев. Однажды ночью веселин уполз от задремавших часовых. Веревки он несколько дней до того перетирал. Добрался до коней, а там — ищи ветра в поле. Уже позже встретился с ватагой Бессона.

— Ладно, старый, не бери к сердцу, — пробормотал главарь, поднимаясь с колен. — Ты ж пойми, мы с ним как братья… Были.

— А я че? Я ниче… — Щербак тем и пришелся по душе всем разбойникам, что обид никогда не держал. — Да примет Мать Коней его душу.

— Да примет, — согласился Бессон. — Думаю я, она уже подобрала для него тело хорошего жеребенка. Сильного и храброго.

— Он того стоит, — добавил Щербак.

— Возьмешь парочку ребят, ну хоть Добреца с Жилой. Схорони его. Да место приметь. Я не я буду, коль курган над ним не насыплю.

— Не сумлевайся, старшой. Все сделаю.

Бессон и не сомневался. У Щербака слово — кремень. Сказал — сделает.

Бросив последний взгляд на тело погибшего друга, вышитую безрукавку, пропитанную кровью, задранную к луне русую бороду, главарь отправился смотреть добычу.

Трофеи оказались знатные. Только с души от них воротило при одном воспоминании, какой ценой добыты. Однако место свое в ватаге Бессон занял не потому, что грустил о павших, а потому, что думал об уцелевших.

Шесть мечей. Подспорье немалое. Одна беда — никто толком орудовать ими не умел. Лук — вот помощник живущего ночным промыслом. Копье — к ним веселины с детства привычны. Ну, топор там, дубина.

А меч — оружие благородное. Их лучше продать. Точно. Если есть какие клейма, напильником соскрести и продать.

Из кольчуг уцелели пять. Ту, которую пробила стрела Бессона, тоже можно залатать. Броню продавать никто не собирался — самим пригодится. Случаи, они всякие бывают. Была бы сегодня на Охвате железная рубашка, глядишь, и выжил бы. Удары-то вскользь пришлись.

Шлемы, сапоги, кинжалы, всякая мелочь из вьюков приседельных — это не в счет. То есть, конечно, пригодится, но большой нужды в них никто не испытывал. Для продажи тоже товар плевый.

А вот кони!

При взгляде на них у Бессона сладко заныло сердце. Как же давно не видел он хороших коней! Те клячи, что доставались им от разграбленных купеческих обозов, вызывали у него презрение с изрядной долей отвращения. А эти были хороши. Ничего не скажешь. Ни к чему не придерешься. Все в меру. Копыта крепкие, такие и в слякоть не расслоятся. Кость широкая, но не чересчур. В телегу запрячь можно — не загнется с натуги, но и в дальнем походе под седлом, когда сутками идут воины то рысью, то шагом, не подведут. Головы сухие, малость горбоносые. Не иначе как к местной трейговской, слова доброго не стоящей, породе кровушку веселинских скакунов прилили.

Похоже, давняя мечта главаря начинала сбываться.

Хотел он сколотить летучий отряд. Такой, как у остроухих, что приходят в Левобережье позверствовать, потешить натуру кровожадную сладкой местью. К примеру, у Мак Кехты, сидки злобной, беспощадной.

С таким отрядом не страшны будут Бессону ни дружины баронские, ни гвардейские разъезды. Можно махнуть и в Ард'э'Клуэн, там, бают, в Ихэрене знатная заварушка наклевывается. Будет чем поживиться, когда Витек Железный Кулак с Экхардом схлестнутся. А можно и дальше пойти — на Правобережье Ауд Мора. В земли остроухих. А что? Парни у него крепкие, настырные, в деле проверенные. Будут удачи, еще столько же набежит, а то и десять раз по столько.

— Эх, добрые кони, — крякнул Бессон, прохаживаясь вокруг настороженно прядающих ушами животных, щупая холки, бабки, похлопывая по лоснящимся крупам.

— Да уж, — согласно покивал светлобородый Крыжак, шагающий рядом. — Только хозяева им достались без масла в башке. Мыслимое дело — так гривы обчекрыжить? Ничего. Отрастут, я им косицы позаплетаю.

— Тю! — насмешливо выкрикнул Вырвиглаз. — Что вы, веселины, ровно дети малые? Еще ленточек повяжи на них, как талунской дочке на выданье.

— Надо будет — повяжу, — насупился Крыжак: к делу украшения коней он относился трепетно и шуточек но этому поводу не понимал. — И на тебя, морда арданская, тоже.

— Ну давай попробуй. — Вертлявый рыжий ардан не был богатырем, но с ножом в руках творил чудеса. А уж до драки охочий! Только за это и терпели его в ватаге Бессона.

— Хорош. Оба, — нахмурился главарь. — Охолоньте. А то я остужу кулаком по черепушке.

Отреагировали забияки по-разному. Крыжак кивнул и с головой ушел в обихаживание лошадей. Напротив, Вырвиглаз выпятил грудь колесом — почему-то он считал, что все его опасаются, — и позвал предводителя:

— Иди глянь, какого красавца мы с коня стащили.

Тут только Бессон вспомнил про пленника петельщиков, спасая которого погиб Охват.

Освобожденный (не до конца, правда, поскольку руки ему до распоряжения старшого развязать поостереглись) сидел под деревом, с удовольствием втягивая полной грудью ночной воздух и угрюмо глядя перед собой в одну точку. Мешок с его головы, понятное дело, давно сняли.

Бессон с интересом оглядел захваченного. Фигура крепкая — ни ростом, ни шириной плеч не уступит ему самому. Лицо молодое: годков двадцать два-двадцать три от силы. Под глазами темные круги — свидетельство истощения и усталости, на скуле синяк — сразу видно, что костяшки отпечатались. Волосы, сбитые в колтун, и отросшая, когда-то наверняка аккуратно подстриженная бородка курчавились, о масти волос и бороды судить было тяжело не из-за неверного лунного света, а по причине давнишней немытости.

Одежду парня Бессон разглядывать не стал. Сермягу жреческого балахона он приметил еще раньше, но это одеяние не сказало ничего нового о нечаянном приобретении отряда. Слишком не вязался наряд смиренников и лицемеров с крепкой шеей и гордой посадкой головы.

Уж очень сильно пленник похож на благородного. Явно трейг, судя по цвету глаз и темным волосам. Баронский сынок, набедокуривший в стольном Тегетройме по самое не могу? Не велика ли честь для такого — шесть петельщиков конвоя? Из своих кого везли? Десятника там или полусотенника проштрафившегося? Волчара его разберет. А что сразу на суку не подвесили, поперли за семь лиг киселя хлебать?..

— Как с седла сняли, — тараторил Вырвиглаз, — так сел сиднем и сидит.

Отмахнувшись от докучливого ардана, Бессон опустился на корточки перед пленником:

— Как звать-то тебя, паря? — Ни словечка в ответ.

— Слышишь меня, что ли? — Молчание.

— Дать бы ему по ребрам разок-другой, — не унимался Вырвиглаз, — гонору-то поубавится!

— Заткнись, — болтун начал уже утомлять Бессона своим стремлением выслужиться, — и отлезь в сторонку, гнида, без тебя тошно. Отлезь, пока по-хорошему прошу.

Рыжий засопел обиженно, но спорить с главарем не стал — не с руки.

— Ты живой, нет, паря? — Бессон наклонился поближе к странному чужаку, потряс за плечо.

Вдруг карие глаза дрогнули и уставились в по-волчьи желтые гляделки разбойника.

— Живой, — чуть слышно вымолвили пересохшие губы. — Вроде…

Толпа, собравшаяся вокруг, одобрительно загомонила.

— Как звать тебя? — повторил вопрос главарь.

— Воды дай.

— Держи. — Одноглазый Некрас, меченный косым шрамом через щеку, протянул свою флягу.

— Погоди, дай веревки разрежу. — Бессон вытащил нож и одним махом перехватил стягивающие кисти пленника узлы. — Что раньше парня не освободили?

— Дык кто ж его знал? — опять влез ардан (ну прям в заднице свербит у него, что ли?). — Кто он есть?

— А ты никак забоялся? — Главарь глянул сперва на вертлявого болтуна — насмешливо, а потом на жадно припавшего к горлышку фляги парня — с нескрываемым уважением.

Вырвиглаз взвился, как кочет посреди курятника:

— Кто забоялся? Я?

Веселины заржали не хуже жеребцов, отпущенных на вольный выпас.

— А кто ж еще? — Некрас нагнулся забрать опустевшую фляжку. — Мы ж сразу хотели, а ты: не надо, не надо… Пущай Бессон решает…

— Что ж вы брешете, ровно кобели! — Рожа ардана налилась багровым — аж конопух не видно стало. — Да я такого хмыря с завязанными глазами не боюсь! Козел душной!

Бессон не успел ни придержать, ни окриком остановить распоясавшегося Вырвиглаза, как тот рванул вперед и ногой вышиб некрасовскую флягу. В пальцах его высверкнул и заплясал широкий клинок боевого ножа.

— Вот сей момент ему глаз вырву, поглядите, кто кого боится! — Кличку свою Вырвиглаз заработал, когда в потасовке за захваченную в бою амуницию подрезал, загнав нож в глазницу, своего земляка, никчемушного, к слову сказать, человечка, о смерти которого никто в ватаге Бессона не жалел.

— Эй, легче! — опомнился главарь, но было уже поздно.

Острие метнулось к лицу сидящего человека. Он даже не сделал попытки уклониться, только вскинул руки, будто защищая глаза. Ардан заорал, как кабан под ножом резника, пытаясь удержать равновесие.

Не получилось. Непонятная сила завалила его вначале вперед — с размаху припечатав открытым в крике ртом о кору дуба, а потом вбок — заставляя выгнуться вслед за неестественно вывернутым локтем.

Мгновение, и Вырвиглаз шмякнулся в палую листву, в кровь раздирая ухо о торчащий из земли корень. Бывший пленник стоял над ним на одном колене, правой рукой сжимая запястье противника, а левую легко, почти нежно, положив ему на плечо.

— Ах ты ж сука трейговская! Мать твою через плетень… — разорялся ардан, до которого еще не до конца дошла вся серьезность происходящего.

Мерзкий хруст заставил его захлебнуться в собственном визге. Трейг разжал руки — предплечье Вырвиглаза упало безвольной плетью, нож вывалился на траву — и уселся обратно как ни в чем не бывало.

— Зря ты так про его мать. Трейги того не любят, — покачал головой Некрас. — Дать бы тебе раза за фляжку, да сапоги об дерьмо марать неохота.

Покуда визг отползающего в сторону Вырвиглаза переходил во всхлипывания, Бессон внимательно изучал пленника. Умение драться говорило само за себя — не из простаков, землепашцев-трапперов, птичка. Воин. Прирожденный воин. С детства хоть с оружием, хоть без оружия ученый. Такое бы подспорье для ватаги…

— Молодца… — протянул главарь. — Умеешь. Звать-то тебя как? Третий раз пытаю. Иль не расслышал?

Трейг глянул на него снизу вверх. Потом медленно поднялся.

— А как назовешь, так и будешь звать.

— Экий ты! Смерти не боишься?

— Смерти… Да я ее почти люблю. Меня… — не договорил, махнул рукой.

— Годится. С нами будешь?

— Буду, — просто отозвался новенький. — Только…

— Что «только»?

— Арданов терпеть не могу. — Веселины вновь захохотали.

— Плюнь. Без него скучно. — Трейг пожал плечами, сплюнул.

— Ладно. Пусть живет.

— Какое оружие тебе дать, безымянный? — Происходящее наконец-то начало Бессону нравиться. Парень — не промах. Пожалуй, Охвата заменит.

— Меч.

— Ого! — поразился главарь, а потом запоздало сообразил, что поражаться стоило как раз в том случае, если бы парень выбрал оглоблю.

Крыжак присвистнул — силен, мол, новичок.

— Выбирай!

Собственно, выбирать было не из чего. Сложенные кучкой мечи петельщиков не различались особо ни весом, ни длиной.

Трейг наклонился над трофеями и выдернул полуторник не глядя, наугад. Взвесил на руке, примериваясь… И неожиданно для всех закрутил такую «мельницу», что даже бывалые разбойники присели с перепугу. Длинный обоюдоострый клинок размазался в серое, слабо поблескивающее пятно.

— Ух ты! — выдохнул Некрас. — Красотища!

Не прекращая движения, трейг перекинул меч в левую руку, завел за спину и из-за плеча подбросил высоко вверх. Толпа завороженно следила, как, перевернувшись несколько раз в воздухе, оружие опустилось и легло рукоятью точно в подставленную ладонь правой.

— Ешкин кот! — восхитился кто-то.

— Умеешь, — одобрил Бессон.

Но трейг с недовольным лицом пошевелил плечами.

— Плохо, — пробормотал он озадаченно. — Чуть не выронил… Давно как…

— Ничего! — Главарь широко улыбался. — У нас живо нагонишь. А назовем мы тебя…

— Живоломом! — ляпнул Некрас и сам обалдел, потому как никогда не силен был в выдумывании кличек.

— Живоломом? — удивился Бессон. Потом глянул на скулящего Вырвиглаза:

— А и верно! Будешь Живолом!

Новонареченный пожал плечами. Ему было все равно. Живолом так Живолом. Главное — у него развязанные руки. И возможность отомстить. За унижение, за боль, за обиду. Пускай путь к осуществлению мести начнется здесь, в небольшой и не слишком хорошо обученной шайке в Восточной марке. Закончится он там, где следует.

Отроги Облачного кряжа, холмы, жнивец, день шестнадцатый, перед рассветом

Еле слышный ветерок пробежал по верхушкам холмов. Прохлада. Как ее не хватает. Вот сейчас опять взойдет Небесное Светило и опять задрожит марево над разогретой землей. Север севером, а палит — не приведи Сущий.

Тихо.

Где-то вдалеке ухнула, устраиваясь на дневной отдых, пестрая неясыть. Внизу, среди строений прииска, раскинувшихся в вытянутой долине, затявкала жалобно собачонка.

— Это в «Бочонке и окороке», — проговорил высокий худой ардан, нервно почесывая белую бороду. — В стороне. Остроухие около бывшего «Рудокопа» стали.

— Ладно, ладно… — откликнулся невысокий седеющий трейг со следом ожога на щеке. — Щас мы с ними живо разберемся… Только ж ты смотри у меня!

— О чем разговор? Проведу, как договаривались. Ни одна живая душа не почует.

— Эх, не нравится мне эта собачонка… — Трейг одернул коричневую накидку с вышитыми на груди языками огня. — Не спугнула бы…

— Да я же говорю — далеко это.

— Ладно. Помолясь Вечному Пламени, можем начинать.

Из сумрака выплыла массивная фигура, ростом не уступавшая ардану, а в ширину — двоих таких мало покажется.

— Хватит лясы точить, Лабон. Коноводы назначены?

— Так точно, командир, — сразу подтянулся трейг.

— Тогда дуй вперед. Отрежешь путь на север. И чтобы мышь не проскользнула!

— Будет сполнено. — Полусотенник козырнул сжатым кулаком и легонько свистнул своим.

Пятнадцать петельщиков, осторожно ступая, исчезли следом за ним в редколесье.

— Твои люди готовы? — Бритая наголо голова повернулась к ардану.

— Как условлено. — Белый опасливо поглядывал на секиру в руках Валлана.

— Хорошо. Иди.

Голова прииска также растворился в сумраке.

Командир петельщиков постоял, прислушиваясь. Ни шороха, ни хруста. Покивал одобрительно.

Двадцать бойцов и чародей скрывались позади него в десятке шагов.

Скоро кольцо замкнется. Ни один остроухий не должен уйти из ловушки. Себе на беду привела отряд бешеная сидка на прииск Красная Лошадь. Не просто привела, а, утратив обычный нюх на опасность, устроила на ночевку.

Валлан потрогал левое ухо с оторванной когда-то самострельным бельтом мочкой. Ничего. Он будет крошить ее по кусочкам. Строгать, пока сохранится хоть капля богомерзкой жизни. А голову привезет в Трегетройм и лично водрузит над замковыми воротами.

— Пора, — проговорил он негромко, но десятник расслышал и двинул людей вперед.

Петельщики шли гуськом, сжимая оружие. Лица решительные и целеустремленные. Поводов любить остроухих у них тоже не было.

— Квартул!

Шедший позади всех чародей обернулся.

— Заваруха начнется, держись ко мне поближе. Под стрелы не лезь.

Не хватало потерять волшебника — еще назад возвращаться. Особым подспорьем в бою он, конечно, не будет, но, раз сам напросился вперед, негоже отказывать. Пускай потешит любопытство.


Отроги Облачного кряжа, прииск Красная Лошадь, жнивец, день шестнадцатый, на рассвете

Я медленно шагал по бескрайнему полю. Густой молочно-белый туман клубился под ногами, поднимаясь чуть выше колена. Он не давал разглядеть, что там, внизу. Бугор, рытвина или, может, пропасть?

Далеко-далеко, насколько видел глаз, равнина плавно переходила в темное небо, озаряемое редкими сполохами разноцветных зарниц. Только они и давали возможность различить, где же заканчивается туман и начинаются облака.

Справа, слева, впереди неторопливо двигались человеческие фигуры. Человеческие? Наверное. По крайней мере, похожи. Трудно сказать определенно. Очертания каждой скрадывали темно-серые, под стать небу, балахоны. С капюшонами на головах.

Да. Именно так это и должно выглядеть. Как же я мог забыть? Поле Истины. Путь, по которому проходит всякий, призванный к Престолу Сущего. Как же нас много!

Шедший впереди, шагах в тридцати, человек вдруг провалился в туман. Мутные клубы взволновались, взвились малым водоворотом… и разгладились. Словно никого и не было. Этому несчастному уже отмеряно по мере его. Тяжесть грехов, накопленных при жизни, оказалась слишком велика. Не всем, ох не всем добраться до края Поля Истины. На то оно и создано.

Иди, Молчун, иди и молись. Кайся в грехах и проси прощения. Сущий строг, но справедлив. Он видит все.

Осторожно поднимаю ногу. Опускаю. Под подошвой твердь. Следующий шаг. Завораживающий ритм движений.

Иди, Молчун, иди.

Людей становится все больше. Все ближе и ближе мы друг к другу. Какая коса смерти гуляет сейчас по земле? Снова война? Или наступил Последний Срок?

Спутник справа откидывает капюшон.

Темные с проседью волосы. Суровая складка в уголке рта. На щеке и висках — белые иглы изморози.

Сотник.

Прости меня, если сможешь!

Делаю шаг в полной уверенности, что под ногой провал. Предавшему дружбу нет дороги в благодать.

Нет. Миновало.

А где же Сотник?

Его место заступил Лох Белах. Длинные усы в запекшейся крови. Правого глаза не видно вовсе — сплошной набрякший кровоподтек. Перворожденный удивленно смотрит на изувеченные сквозными ранами ладони…

Выходит, врут жрецы, когда говорят, что лишь люди вхожи к Престолу Сущего? Что нет у сидов души?

Только подумал об этом, Лох Белах исчез.

Новая фигура приближается ко мне. Тонкие пальцы вертят амулет на длинном кожаном шнурке. Что за игрушка?

Не может быть!

Деревянный человечек. Толстое туловище, короткие, сложенные на животе ручки, кургузые ножки. Черты лица только слегка намечены неумелым резцом.

Не может быть!

Крик рвется из горла, но замирает, так и не родившись. Звукам нет места на Поле Истины. Все поглощает туман.

Этот амулет я вырезал сам, своими руками. И сам зарядил, в меру умения отобрав Силу по крупицам из аэра.

Слабенький амулет. Игрушка. Его я надел на шею младшему братишке, малышу Динию, когда в последний раз, тайком, посетил родной дом.

Силюсь заглянуть под капюшон.

Неужели и он умер?

Не может быть!

Тьма. Только тьма, скрывающая черты лица, клубится в обрамлении грубо обметанной дерюги балахона.

Тянусь, чтобы отбросить в сторону досадную помеху.

Диний поворачивается ко мне. Медленно поднимает руки… Где же амулет?

Капюшон падает на плечи.

Золотая челка и смарагдовые глаза.

Мак Кехта!

Она улыбается мне доброй материнской улыбкой. Чуть устало и укоризненно. Из прокушенной губы на ямочку подбородка стекает черная струйка крови.

Трясу головой, силясь отогнать призрак.

Мак Кехта в беззвучном хохоте запрокидывает голову. Рукава балахона взлетают, как крылья стрыги. Пальцы с посинелыми крючьями ногтей растут на глазах, тянутся к моему горлу…

Сида хохочет…

Ее острые клыки влажно поблескивают.

Длинный язык пробегает по бескровным губам…

Догадка обжигает внезапно — бэньши!

Холодное прикосновение к кадыку. Я отшатываюсь, падаю навзничь и лечу в черную бездонную пропасть…

— Молчун, ты чего? Гелка? Откуда? Ведь я… — Тьма. Вокруг тьма…

— Молчун, не пугай меня!

Я вскочил и опустил ноги на земляной пол.

Холодное прикосновение к босым пяткам мгновенно приводит в чувство.

Я же дома!

Значит, все увиденное было лишь сном. Кошмаром разыгравшегося воображения.

Да и тьма не такая уж непроглядная. В малое оконце под стрехой пробиваются слабенькие серые лучи. Должно быть, светает.

— Молчун, ты как?

Ну вот, старый дурак, напугал девку. Мало ей своей боли? Тебя еще успокаивать.

— Все хорошо, белочка. Сон страшный приснился. — Врагу б моему самому злому такой сон. Сердце до сих пор колотится о ребра, словно пару лиг бегом отмахал. Рубашка вся намокла, хоть выкручивай.

Вот уже и глаза привыкли к темноте, а может, просто света больше стало. Гелка, одетая по-походному, как давеча с вечера договорились, стоит около моего топчана. Правильно, если уже рассвет, то пора выдвигаться к перворожденным — они разбили бивак около развалин «Развеселого рудокопа». Коль вырвал обещание у телохранителя, надо пользоваться моментом.

— Все, Гелка, идем. Прощайся с печкой — она по тебе скучать будет.

Девка улыбнулась. Значит, успокоилась после испуга, раз шутки понимает.

Одеваться мне особо не пришлось — спал одетый. Намотал портянки да сунул ноги в сапоги. Встал, прицепил нож на пояс. Оружие! Аж самого себя забояться можно.

Кисет с самоцветами еще со вчерашнего дня висел у меня за пазухой. Чтоб не забыть утром в суматохе. Слишком большие надежды я на него возлагал.

Два мешка, собранные загодя, стояли в углу у двери. Один — поменьше — Гелке. Там всякая кухонная справа (ложки, миски, соль, пара мешочков с травяной смесью для заварки — донник, цветки боярышника и ромашки, листья и сушеные ягоды земляники), нитки, иголки, запас ее одежки. Другой — побольше будет — для меня. Главное, что я туда напихал, — это запас провизии. Мука, остаток сала, выменянного у торговцев в прошлом месяце, копченые вертишейки, тушки которых пришлось изрядно покромсать, чтобы унести как можно больше мяса. Туда же сложил охотничью и рыбацкую снасть — кто знает, на какой долгий срок растянется дорога. Может, придется на подножный корм переходить. Два меховых одеяла скручу и привяжу сверху. Туда ж и котелок. Не большой, как у походных кашеваров, а маленький — кипятку на двоих подогреть.

— Готова, что ли?

Что без толку долго рассиживаться? Но Гелка думала о другом.

— Молчун, — в ее голосе слышалась настороженность, — там что-то делается. Послушай…

Вот это на меня похоже. Ушел весь в свои мысли и, хоть небо на землю падай, пока не ткнут локтем в бок, не вернусь. Как еще до сорокового десятка дожил таким ротозеем?

Я прислушался. Потом рывком отрыл дверь и выбежал наружу.

Делалось. Лучше б за сто лиг от нас такое делалось. Где-нибудь за краем мира.

На рассвете в холмах воздух прозрачный и легкий, как нигде, звуки разносятся легко. Со стороны площади доносился звон железа и бессвязные выкрики.

— Давно началось? — спросил я не оборачиваясь, потому что знал — Гелка выбежала следом.

— Вот только. Тебя будила — тихо было.

Значит, на рассвете, Белый? Умный ты мужик…

И смелый. Не уронил-таки чести приискового головы. Пошел с оружием против находников.

Жалко парней. Положат сиды их всех. Как есть положат. Да Этлен один справится. Ему ничья подмога не понадобится. Ну разве что трупы в кучу складывать.

Все на прииске это, скорее всего, понимали. Никто не торопился на подмогу, захватив кайло или лом. Тропинки между участками, именуемые по обыкновению улицами, были тихи и пустынны, но не думаю, чтобы кто-нибудь спал.

Жадно насторожив уши, словно траппер ловушку-плашку, я вслушивался в звуки боя, которые постепенно приближались к нам. Неужели сиды до сих пор не справились с десятком сорвиголов? Наверное, гоняются сейчас за уцелевшими, добивая раненых. Теперь уж и не знаю, уговорит ли Этлен феанни взять с собой одного из посмевших напасть исподтишка салэх? Скорее нет, чем да.

Неожиданно, перекрывая возгласы и перестук металла, над боем взвился пронзительный крик на старшей речи.

— Аш, Этлен! Аш! Сзади, Этлен! Сзади!

Голос высокий, немножко с хрипотцой. Не иначе Мак Кехта. И совсем близко.

В ответ с чистого, абсолютно ясного, безоблачного, предвещавшего обычную уже нестерпимую дневную духоту неба ударила молния. Яркая, голубоватая, она развернулась кривым трезубцем к земле, жадно выискивая жертву.

Треск. В воздухе запахло грозой.

Это еще что за шутки? Магия? Здесь, на Красной Лошади?

Мне показалось, что я схожу с ума.

Снова крик. Теперь Этлен — его голос я запомнил на всю жизнь.

— Дубтах, ашерлии марух! Дубтах, убей колдуна! — Значит, взаправду появился нежданно-негаданно чародей. Телохранитель попусту трепать языком не будет.

Если так, то преимущество перворожденных может оказаться призрачным. Пара-тройка хороших молний, огненный шар…

Стой, Молчун! Ты что же это за сидов переживаешь больше, чем за своих собратьев, людей? Ты еще в драку ввяжись на стороне остроухих. Тебе таких навешают, о сегодняшнем сне вспоминать будешь с тоской, как о первой любви. Если вообще в живых оставят.

Удирать нужно, пока не поздно. Благо мешки уже готовы. Бегом в холмы, пока смертные и бессмертные друг другу глотки рвут.

— Гелка! Ты готова? — Я обернулся к девочке. — Уходить будем…

Я хотел попробовать объяснить ей, что для нас теперь все равно, кто победит. Люди ли, сиды… Хорошего не дождешься ни от одних, ни от других.

Не успел. Точнее, помешали мне.

Прямо из-за отвала Пегаша, который совсем недолго побыл собственностью Сотника, выбежал Коннад. На руках он нес безжизненно обмякшую фигурку Мак Кехты. Я сразу узнал ее по выбившимся из-под койфа волосам, отливавшим золотом. Позади них, отстав на пять-шесть шагов, прихрамывал Этлен.

Хромал старик, видно, из-за какой-то старой раны, поскольку никаких следов крови на нем не было. Телохранитель оглядывался назад, ожидая близкую погоню. И она не замедлила. Трое воинов с обнаженными мечами в никогда ранее не виденной мною одежде — коричневая накидка поверх кольчуги, на груди пламенел герб Трегетрена, на левом плече скрученная в узел простая конопляная веревка — и один наш с луком.

Мечники быстро настигали перворожденных. Молча, с выражением неотвратимости на суровых лицах. Лучник (вроде бы Жихарь, если я правильно разглядел, любимый ученик Хвоста) остановился и натянул тетиву.

Стрела свистнула и улетела в пожухлый бурьян, отклоненная клинком Этлена. Прежде чем Жихарь успел выстрелить во второй раз, телохранитель Мак Кехты сшибся с преследователями в рукопашной.

На мой взгляд, они были хорошими воинами. Умелыми и беспощадными. Не хуже, по крайней мере, людей капитана Эвана. И атаковали перворожденного одновременно с трех сторон, не давая свести дело к последовательным единоборствам.

Я не ошибся, сказав «были». Ни опыт, ни мастерство их не спасли. Два клинка в руках Этлена, казалось, обладали собственным разумом. Чтобы описать схватку в подробностях, нужно разбираться в воинском искусстве больше, чем я. Всего дважды звякнула сталь, отводя оружие нападавших в сторону. По моему слабому разумению, сиду понадобилось не более трех взмахов меча — по одному на каждого петельщика. Вспомнил наконец-то, что это за форма — гвардия Трегетрена. Вот только почему так далеко на севере? Ведь это же добрых три сотни лиг от их столицы.

Впрочем, в какой-то мере петельщики свое дело сделали. Отвлекли телохранителя и дали возможность Жихарю выпустить еще две стрелы. Одна из них со зловещим гудением пролетела поверх крыши моей хижины, а вторая догнала-таки убегающего Коннада. Догнала и, ударив в спину, бросила его на колени прямо на мой лоток. Тот самый, сидя на котором я совсем недавно беседовал с Белым.

Мак Кехта замерла на земле будто сломанная кукла. С ее губ на подбородок стекала тонкая струйка крови. Совсем как в том сне. Юноша попытался подняться. Оперенное древко торчало из его спины на ладонь ниже левой лопатки. Для человека рана в девяти случаях из десятка смертельная. А для перворожденного?

Какая сила, а вернее, дурь толкнула меня вперед? Не знаю. Упавшей Мак Кехты мы достигли одновременно с Этленом, который задержался ненадолго, расправляясь с Жихарем. Жалко, добрый парень был, на рожке играл — заслушаешься. Зря ввязался. Не для нас, простых старателей, эта война.

— Живая? — выдохнул телохранитель.

Еще говорит довольно ровно. Я бы после такой драки только рот разевал, глотая воздух.

— А что с ней? — вопрос на вопрос. Откуда ж мне знать, если я только что их увидел.

Этлен понял.

— Ушибло о стену…

Похоже на то — кожа бледная… Но теплая. И дышит. Я протянул руку и пальцем нащупал живчик на хрупкой шее. Бьется довольно ровно. Жить будет. Зрачки поглядеть бы…

Старик вдруг схватил меня за рукав:

— Вытащи ее, Эшт! Спаси ее! — Я опешил.

— Куда ж я вытащу? Да и не далеко уйду… — Совсем рядом, буквально за соседним участком, загомонили людские голоса.

— Сенлайх уводит их в другую сторону. — Цепкие пальцы не отпускали многострадальную рубаху. — Спаси ее. Если феанни погибнет, мне незачем больше жить.

Я хотел объяснить ему, что никуда мы не уйдем без лошадей. Выследят, найдут и все равно прикончат. За свою жизнь я как-то не сильно переживал — ни роду, ни племени, — а вот Гелка… Рисковать ею я не мог.

— Этлен…

Куда там! К нам снова бежали двое петельщиков. Один на ходу вкладывал бельт в желобок самострела. Второй размахивал чудным оружием — мне такого видеть не приводилось ни в Империи, ни, тем более, здесь. Стальная цепь, почти в сажень длиной, с гранеными наконечниками на двух концах. Держал он ее не посередине. Короткий конец свисал между пальцев левой руки, а длинный вился в воздухе подобно жалящей во все стороны гадюке (говорят, в Болотной стране такие водятся — кидаются на все, что шевелится, а ядовитые — ужас).

Не успел я еще окинуть новых врагов взглядом, а телохранитель уже покрыл половину расстояния, разделяющее нас с ними. И хромота не помешала! На ходу — когда только успел! — он выхватил узкий, как лепесток остролиста, нож. Меч в это время перекочевал, как-то совсем не по-боевому, под мышку. Резкое движение, и петельщик-стрелок кулем обрушился в пыль. Куда воткнулся нож, я разглядеть не успел.

Еще выкрики из-за отвала Карапуза. Много. Голоса злые, каркающие.

Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Я подхватил Мак Кехту на руки. Совсем легкая — только и весу всего, похоже, кольчуга да койф. Хоть спрятать на время боя. Может, потом удастся убраться в холмы незаметно, во время неизбежной кутерьмы, которую мы по обычаю называем празднованием победы. Пробежать расстояние до распахнутой двери оказалось совсем не тяжело, словно крылья на ногах отросли. А то и верно — отросли. Страх, он сил здорово прибавляет. Уже вваливаясь боком в хижину, заметил — Этлен хромает следом за мной. Значит, и такой мудреной цепочки для него маловато, чтобы спровадить на Небесную Гору. Или к Престолу Сущего, если и вправду есть у сидов душа?

Захлопнулась дверь за сидом. И тут же по ней забарабанил прямо град стрел.

Значит, увидели нас. Прощай, надежда на спасение. Сами себя в ловушку загнали. Уж теперь-то живым никому не выйти…

Стрелки, наученные горьким опытом товарищей, прятались за стенами домов и отвалами. Припав к узенькой щелке между досками, я мог явно видеть их перебежки. Пару раз мелькнули коричневые накидки. Потом что-то вроде меховой шапки — никак Хвост пожаловал.

— Худо дело, Эшт, — просипел Этлен. Похоже, последний петельщик дался ему таки тяжело. Тяжелее, чем обычно.

— Да куда уж хуже, — откликнулся я. — Мышеловка.

— Не понял. — В голосе старика слышалась озадаченность. — Кто мышеловка?

У них там, в замках, мышей не бывает, что ли? А то и верно, небось филиды чарами всех грызунов вывели. Да, не худо быть перворожденным.

— Западня. — Может быть, это слово ему больше знакомо.

Кивнул. Знакомо. Как же, охотиться все любят. И люди, и нелюди.

— А вот это — хуже некуда. — Старик тоже припал к щелочке, наблюдая за развитием событий.

К моему дому двигалась странная группа людей. Двое держали сорванные с навесов двери, прикрывая третьего, шагавшего без оружия, налегке. Импровизированные щиты давали возможность различить лишь темно-серую стеганую куртку — такие трегетренские бароны частенько надевают под доспехи.

Колдун?

Скорее всего. Теперь все зависит от того, насколько разнообразен окажется арсенал его боевых заклинаний. Если молнии — главное и единственное его оружие, еще немного проживем. Крыша моей хижины из дерна — молнией ее не враз разобьешь. Но если есть у него амулет, настроенный на огненное волшебство — струя пламени, которую я безуспешно пытался использовать против Эвана, или огненный шар, дело труба. Погребение по-трейговски нам гарантировано. Только вместо просмоленной лодочки будет дом, высушенный солнцем за погожее лето.

Удары стрел по двери стали реже, но тем не менее исключали даже попытку выбраться наружу. Похоже, к моему домишке стягивались все силы петельщиков. Да и наши, приисковые, не отставали. Большая честь!

— Жги, Квартул! — донесся повелительный голос, хотя разглядеть владельца его у меня возможности не было.

Все ясно. Значит, есть огненное заклинание. Возможно, приберегаемое на самый крайний случай. Пожарный, можно сказать. Хотя шутка, скажу прямо, жутковатая выходит.

Хорошо, что мгновенно амулет не активизируешь. Успеем помолиться Сущему.

Гелка вдруг дернула меня за рукав:

— Молчун!

— Не бойся, белочка, — по привычке откликнулся я и вдруг сообразил, что же она хочет показать.

Шурф!

Если спуститься и прикрыть ляду, не сгорим по крайней мере. А там можно будет попытаться выбраться и удрать, когда суета уляжется.

Впрочем, рассчитывать на глупость врага —двойная глупость. Конечно же, шурф проверят, когда догорят остатки хижины. Возьмут нас голыми руками. А то и брать не будут — выкурят, как барсука из норы. Мы же не стуканцы — сквозь землю ходить…

Стоп! Стуканец!

Вот оно — спасение.

Я рывком открыл ляду, швырнул вниз связку веток, которые использовал вместо факелов, сунул Гелке в руки ее мешок:

— Бегом вниз, белочка!

Девка послушалась беспрекословно. А может, и сама уже обо всем догадалась? Она у меня умница.

— Бери феанни!

Этлен тоже повиновался без всяких возражений, даром что перворожденный и что тысячу лет разменял. Просто подхватил Мак Кехту на руки и нырнул в пасть шурфа.

Я нацепил свой мешок на одно плечо, глянул в последний раз на привычную, ставшую почти родной обстановку. Ладно, Молчун! Нечего рассусоливать. Спасай шкуру, а дом новый построишь.

Спускаясь вниз, я плотно притворил ляду у себя над головой — так огню тяжелее достать нас будет, да и дыму поменьше наглотаемся.

Тьма. Тяжелая, сырая, как всегда в выработке.

Ступеньки лестницы ложились под ноги сами собой. За восемь лет я наловчился ходить по ним не глядя.

Ровно сорок штук.

Вот и дно шурфа. Теперь разжечь бы факел…

Треск и рев пламени даже через плотно пригнанные доски ляды заставил пригнуться и с перепугу прикрыть голову руками. Это не струя, это огненный шар. Причем очень мощный. Такое не всякому выпускнику Школы по плечу. Даже с соответствующим амулетом.

Силен чародей. Ох силен!

А и вправду, как его звали? Квартул? Четвертая ступень посвящения. Мастерство должно быть не малое.

Вот и нет больше моего дома.

Одно хорошо — багровые отблески бушующего наверху пламени осветили окружающую меня крепь и входы в рассечки.

— Эй, вы где там?

— Здесь мы, здесь. — Голос Гелки доносился из правого отверстия — значит, догадалась, что я затеваю.

Зажав запас факелов под мышкой, я подхватил прислоненное к стенке шурфа кайло — нужно же чем-то будет отдирать горбыль, забивающий лаз стуканца, — и нырнул в темноту.

Глава VII

Отроги Облачного кряжа, под холмами, жнивец, день шестнадцатый, утро

Вонища в норе стуканца со временем выветрилась, но оставалась еще достаточно сильной, чтобы мое издерганное страхами воображение неутомимо рисовало жуткие картины. Одну страшнее другой. Смелость никогда не являлась моей характерной чертой, и кусочек рассудка, сберегший ее остатки, спрятался глубоко-глубоко, на самое дно разума, робко напоминая оттуда, что бояться нечего — летом подземные обитатели залегают в спячку и по выработкам не шастают. Вот, правда, толку от советов разума было мало. Страх не отпускал. Липкими щупальцами сжал сердце, желудок и всю прочую требуху, превращая мое существо в издерганный, холодный комок. Оставалось только надеяться, что зубы не клацают слишком громко.

Двигались мы таким порядком. Я полз впереди. То на карачках, а то и вовсе на брюхе — прорытый в рыхлой породе ход отличался неустойчивостью и кое-где обрушился, оставив между кучами глинозема и сводом лишь небольшие просветы, позволявшие с трудом протискиваться взрослому человеку. Следом за мной Этлен волок так и не пришедшую в сознание сиду. Как он умудрялся не заклиниваться в сужениях подземного хода своими мечами, закрепленными за спиною? Не знаю. Гелка замыкала процессию. Несколько раз я пытался оглянуться — не отстала ли? С таким же успехом можно было попытаться сверить путь по Небесному Светилу или звездам. Тьма стояла хоть глаз выколи. И факела не зажечь — не очень-то удобно ползти на четвереньках с мешком, кайлом и вязанкой хвороста. Из всех хватательных органов свободными оставались одни лишь зубы. В самый раз для факела.

Сколько продолжалось наше путешествие? Один Сущий Вовне ведает.

Мне показалось, что минули, самое малое, сутки. Думаю, на самом деле времени прошло гораздо меньше.

Стуканец — вредное животное… Нет бы рыть ходы прямые да ровные. Как же, дождешься. Нора виляла, как старатель после затяжных посиделок в «Развеселом рудокопе». Сворачивала то вправо, то влево. Поначалу стала забирать круто вниз. Я даже забеспокоился, если в плотном коконе охватывающего меня ужаса оставалось место для такого мирного и уютного чувства, как беспокойство, что все, конец, не выберемся никогда. Избежали погребения по-трейговски, в огне, схлопочем по-веселински, с хорошим курганом над головой. Чем наши холмы не курган?

Потом, правда, пол выровнялся, и вскоре ход начал подниматься.

Вот тут-то, прибавив скорости на радостях, я пребольно стукнулся лбом о выступающий из кровли обломок породы. Аж искры из глаз посыпались. Никакого огнива не нужно.

Ну что же я такой невезучий?!

Скорее от обиды, чем от боли, я завернул парочку настолько отборных словесных пируэтов, что сопящий позади телохранитель удивленно крякнул. Он за свою тысячу лет вряд ли мог где услышать подобное. Я бы тоже не узнал, если бы не общался в детстве и отрочестве с отцовским псарем — Клеоном. Уж он-то любил соленые словечки, которые мы, мальчишки, с наслаждением ловили и запоминали. Позже они надежно забылись, как я думал. Сколько ни секли меня в Школе, где у отцов-наставников были весьма в почете телесные наказания, как ни пороли перворожденные за недоимки, никогда себе такого не позволял. А тут — на тебе — всплыли. Да еще в компании девочки-подростка и убеленного сединами сида. Мак Кехта, хоть и дама, не в счет, потому как без сознания.

— Ничего, Эшт, терпи. — Этлен произнес это без насмешки, скорее с пониманием. — Жить хочешь — терпи.

Терплю. Что остается? Спасибо на добром слове.

Я потрогал пальцами стремительно вспухающую шишку — кроме всего прочего еще и ссадина с вершок — и пополз дальше.

Два поворота направо. Что ж он кругами-то ползает? Один — налево… Мы вывалились, как поначалу показалось, на свободу. Я даже готов был поверить, что настала ночь, так как тьма продолжала нас окутывать непроницаемой завесой. Глупые надежды.

— Зажги факел. — Этлен, похоже, догадался обо всем раньше. Жизненный опыт есть жизненный опыт.

Ладно, зажгу. О чем речь?

Голубоватые искры, сорвавшиеся с кресала, упали на высушенный гриб-трутовик. Затеплился маленький, бледный язычок пламени, от которого я поджег одну из веток.

Как только неровный свет факела упал на наши перепачканные потом и грязью физиономии, Гелка кинулась ко мне:

— У тебя кровь на лбу, Молчун! Дай вытру. — Хорошо, что всего лишь кровь. Я-то думал, мозги вылезут.

Осторожно потрогал пальцем край шишки. Верно. Кровь. Присохшая корочка. Вот пусть так и остается.

— Спасибо, белочка. Не надо тереть. Все в порядке. Дай оглядеться сперва…

А что там «оглядеться»? Оглядывайся не оглядывайся, и так все ясно. Мы угодили в старую выработку. Об этом можно было догадаться по почерневшим от времени крепежным венцам, провалившимся под тяжестью породы горбылям затяжки, никем не убираемым кучам обломков у стенок. Скорее всего, заброшенная рассечка. Штольнями уже лет двести никто не пользовался. По мере истощения запасов самоцветов работы уходили все глубже и глубже под холмы. А штольня нужной глубины не даст. Поэтому на Красной Лошади били в основном шурфы, а уж из них — рассечки.

Воздух в подземелье стоял затхлый, а значит, проветриванием и не пахло. Это подтвердило первоначальные предположения о заброшенности выработки. Старатель до такого состояния собственную рассечку не доведет.

Пока я крутил головой, разглядывая окружающие нас почерневшие деревяшки и грубо обтесанные стены, Этлен осмотрел феанни. Не знаю, может, у сидов голова по-другому устроена, но если бы меня волокли за шиворот по камням, как мешок с репой, то для поддержания бессознательного состояния не помешала бы пара-тройка хороших ударов по темечку.

— Еще немного времени, и она будет в порядке. — Телохранитель поправил локон госпожи, выбившийся из-под кольчужного капюшона. — Совсем немного.

Я кивнул. Действительно, Мак Кехта сейчас производила впечатление скорее мирно спящей, чем оглушенной. Глядишь, и оклемается.

— Молния ее не коснулась? — Магическое поражение могло бы во многом объяснить такое долгое восстановление сил.

— Нет. Попала рядом. — Этлен помолчал.

— У них сильный чародей.

— Я видел.

— Очень сильный. — Сид продолжал рассуждать вслух, — Таких бы десяток на поле у Кровавой Лощины — и исход последней войны мог стать совсем иным.

— Ты был там?

— Был. Расскажу, если тебе интересно. Но позже. Сейчас нужно искать выход.

Возражать глупо. Мне уже до смерти надоели мрак, спертый воздух и постоянное ощущение тяжести над головой.

Этлен одним движением поднялся и, слегка пригибаясь — все же выработка была для него низковата, двинулся в правую сторону. Правильно. Слева — тупик. Забой, весь исчирканный ударами кайла. Кое-где на нем поблескивали кристаллики обманки и кварца. Выйдя из освещенного круга, сид перестал для нас существовать. Звука шагов тоже не услыхать.

— Дай голову перевяжу. — Опять Гелке неймется.

— Не надо. Заживет, как на собаке. Да и нечем перевязывать.

С нее станется — начать рвать собственную рубаху.

На удивление, девка согласилась. Не стала спорить, настаивать. Пристроилась рядком со мной, обхватив колени руками.

— Не бойся, белочка, — захотелось ободрить ее, но слов убеждения не нашлось. Только жалкое — «не бойся». Да и где их сыскать, когда сам почти утратил надежду на спасение?

— Я не боюсь.

Так я и поверил. У самого сердце в пятках.

Свет, отбрасываемый факелом, слабел. Этлена все не было.

От скуки я попытался сосредоточиться, как на занятиях преподобного Рутиллия. Ощутить Силу, наполнявшую Мировой Аэр, пронизывающую камни, воду, воздух. Силы вокруг нас очень много. Нужно только уметь ее ощутить, отыскать, собрать воедино, в узкий концентрированный пучок, и использовать по мере необходимости. Причем последнее умение — самое простое, как я уже когда-то говорил. Даже такому олуху, как я, под силу.

Ну давай, Молчун. Ощути себя песчинкой, крупицей породы, дождинкой, капелькой тумана… Растворись в окружающем тебя мире и слейся с ним. Отыщи разбросанные реже, чем самородки в россыпи, частицы Силы и собери их…

Погружение в транс прошло чудо как легко. Тем более что с десяток лет я не пытался совершить ничего подобного. Растворяясь в аэре, я ощутил текущую сквозь меня Силу. Манящую, дразнящую, но, как всегда, неуловимую. Подобно воде, беспрепятственно протекающей сквозь ячеи рыбачьей сети, подобно песку, утекающему через растопыренные пальцы, Сила скользила, не даваясь в руки.

Как и раньше в подобных случаях, возникло глухое раздражение. Так бывает, когда раз за разом пытаешься засунуть нитку в игольное ушко, а не выходит. Плохо это. Нельзя допускать, чтобы чувства нарушали внутреннее равновесие.

Спокойно, Молчун. Расслабься…

На мгновение мне показалось — где-то неподалеку мощный источник Силы. Сродни заряженному до отказа амулету.

Нет!

Не получилось!

В который раз?

Сила ускользнула, не даваясь в руки. Не оставила после себя никаких следов, кроме противного глухого Разочарования.

Никаких?

Да нет же! Малая толика задержалась, и теперь я ощущал ее пульсацию в дрожащих кончиках растопыренных пальцев. Мелочь. Ерунда. Не хватит даже, чтобы разжечь трубку или лучинку засветить, например.

Но раз уж Сила далась в руки, негоже так просто от нее избавляться, как от ненужной ветошки. Когда-то, давным-давно, мне особо хорошо давалось целительство. Это единственная причина, по которой я проторчал в Школе целых пять лет, вместо того чтоб удрать как можно дальше в первый же год. Впрочем, не единственная. Моя проклятая нерешительность тоже была тому виной.

Вот и псу под хвост ее, нерешительность эту!

Конечно, у сидов и у людей болезни должны проявляться по-разному. И лечить их нужно не одними и теми же методами. Да ладно тебе, Молчун. С той силой, что тебе досталась, о лечении лучше не заикаться. Так, тронуть оглушенную, прощупать степень поражения. Не было ли магического взаимодействия? Такие следы должны сохраняться долгое время. Не то чтобы я не доверял Этлену, утверждавшему — молния прошла рядом, но надо убедиться самому. Как говорится, веселин пока не пощупает — не поверит.

Мои пальцы почти не тряслись, когда я прикоснулся к вискам Мак Кехты и осторожно послал легкий, как перышко, импульс, призванный выяснить тяжесть ее состояния.

Результат превзошел все ожидания. Видно, действительно организмы перворожденных и смертных слишком отличаются, если мое сверхнерешительное вмешательство вызвало эффект исцеления.

Обведенные темными кругами — верное свидетельство ушиба головы — веки дрогнули и приоткрылись. Скользнули вначале безучастно влево-вправо, а потом вдруг расширились от ужаса.

Представляю, что ей почудилось. Потерять сознание в разгар боя, а потом очнуться в смоляной черноте, нарушаемой лишь багровыми отблесками догорающей ветки. От стен веет подземельным холодом и сыростью Преисподней. Если у перворожденных есть Преисподняя. Зная их высокомерие и ледяную гордость, вполне можно предположить веру в то, что все павшие в сей же момент возносятся в горние чертоги, где продолжают бесконечное бытие бок о бок с Престолом Сущего.

А прибавить к общей картине кромешной жути еще и мою рожу, перепачканную разводами глинозема и запекшейся кровью. Взъерошенную, с нечесаной бородой…

Нет, следует отдать ей должное, сида не завизжала, не попыталась бежать прочь. Расширившиеся глаза-смарагды потемнели, словно роговая обманка. Правая рука метнулась к поясу, где крепились опустевшие ножны.

Вот и хвала Небесному Отцу, что опустевшие, а то схлопотал бы непрошеный лекарь вершков шесть доброй стали в подреберье, и дело с концом.

— Тише, феанни! — Я отшатнулся, поднимая руки раскрытыми ладонями вперед. — Ты в безопасности!

Мак Кехта попыталась сесть, но безуспешно. Слабость после хорошего удара по голове так просто не отпустит. Поэтому она только приподнялась на локте, затравленно озираясь.

— Где я? Ты кто?

Вот оно что! Учителя нам рассказывали — можно потерять часть памяти, если по мозгам досталось. Насколько же серьезно это у воительницы?

— Я — Молчун. Эшт. Помнишь меня, феанни? — Покачала головой. Не помнит.

— Прииск Красная Лошадь.

Ага, промелькнуло нечто вроде понимания.

— Этлен. — Наконец-то уверенность.

— Этлен… Где он?

— Здесь, феанни. Пошел на разведку.

— Уже вернулся. — Телохранитель возник из мрака и присел на корточки подле госпожи. — Риэн орт Фэйн, феанни. Мид мюре ниа шюд'. Держи себя в руках, феанни. Мы еще не умерли.

— Та кьюн', Этлен. Я в порядке, Этлен, — отозвалась сида, но боль, пронизывающая еще слабый голос, заставляла усомниться в правдивости этого утверждения.

— Выхода нет. — Сид глянул мне в глаза. — Лестница наверх разрушена. Но это полбеды. Выход привален бревнами. Даже вдвоем не откинуть.

— Ясно. Не повезло.

— Это еще не все, Эшт…

Этлен сделал многозначительную паузу.

— Догадываюсь. — Я действительно знал, что услышу. Ну, почти наверняка.

— Правильно догадываешься. Выбраться нам не дадут. Весь прииск гудит, как растревоженное гнездо шершней. А мы в самой его середочке.

— Ясно.

Не скажу, что известие меня обрадовало, однако и особого горя я не ощутил. Должно быть, нельзя до бесконечности пугаться и шарахаться. На душе нарастают мозоли не хуже, чем на ладонях от лопаты и кирки.

— Ясно. — Это коротенькое слово так славно соскальзывало с языка, как санки со снеговой горки. — Отдохнем, перекусим,..

— Хорошо. —Этлен кивнул, усаживаясь поудобнее.

— Дьох, — вдруг попросила Мак Кехта. — Пить. — Мы повернулись к ней одновременно.

— Дайте воды. — Телохранитель оглянулся на меня…

Это же надо было оказаться таким лопухом! Все продумал, все предусмотрел, да? Нитки-иголки, соль-муку… А вот фляжку с водой, обычную фляжку, захватить не догадался. Правда, кто думал, что уходить под землей будем, подобно червям и крысам? Но это оправдание слабенькое. Даже вслух высказать совестно.

Всего и осталось — виновато развести руками.

— Потерпи, феанни, — мягко, почти ласково сказал Этлен. — Мы скоро найдем воду. Обязательно найдем.

Может быть. Очень даже может быть. Подземные воды иногда подступают к уровням, на которых добывают самоцветы. Кое-кто из парней не раз жаловался на противную капель с потолка рассечек, мешающую работе. Рогоз или Подметка. Или Жихарь? Не помню точно.

— Найдем, — кивнул я.

— Тем более, нет резону здесь рассиживаться. — Сид не собирался тратить время даром.

Взгляд, брошенный на зияющий неподалеку черный провал, вызвал у меня ледяной озноб. Захотелось выдумать любую причину, чтобы задержаться в старой рассечке подольше. Этлен, похоже, заметил мои колебания.

— Я пойду первым. — Ни тени насмешки, ни малейшего намека на презрение трусливого человечка, простое утверждение. — Конечно, если хочешь, можешь поесть. Ты и девочка.

И на том спасибо.

— А вы?

— Я могу долго без еды. Очень долго.

Хотел ляпнуть, что беречь харчи незачем, а потом вдруг сообразил, что суровый Этлен в глубине души боится. Не за себя, понятное дело, а за феанни. Боится не найти выхода на свет и погибнуть в ходах и отнорках голодной смертью. Поэтому начал экономить прямо сейчас.

— Ты воин, Этлен. Возможно, только от тебя зависит — выживем мы или нет.

— Я воин, Эшт. Это правда. Но здесь мне некого рубить своими мечами. А значит, выживем мы или нет, зависит только от тебя. Ты знаешь этот мир. Мой мир — там.

Перворожденный ткнул пальцем в близкий свод рассечки, грязный и неровный.

Если бы он знал, как я боюсь! Сажени породы над головой давили, казалось, прямо на сердце, которое сжималось и трепетало, будто зажатая в кулаке ласточка-красногрудка. Подземный мир таит в себе опасностей не меньше, чем надземный. И уверенности сида в своих знаниях и умениях я нисколечко не разделял, но говорить об этом вслух не стал. К чему пугать Гелку и Мак Кехту раньше времени.

— Ладно, Этлен. Когда проголодаешься, дай знать.

Даже поморянин способен привести лошадь к водопою, но сотни веселинов не хватит, чтобы заставить ее напиться.

Пошарив в мешке, я нащупал две булдыжки побольше и извлек их на свет… Хотя какой там свет! Ветка, служившая факелом, совсем догорела. Только багровым светились подернутые мутной вуалью затухающие угольки. Один кусок сунул Гелке в руки. Она покачала головой:

— Не хочу.

Да что они, сговорились все, что ли?

— Нужно, белочка. Береги силы.

Девка привыкла меня слушаться. Взяла ножку и неохотно принялась обгрызать темное, хорошо прокопченное мясо. Слава Сущему Вовне, по крайней мере одну уговорил.

Вот меня, к слову сказать, упрашивать поесть не пришлось. Странный я, верно, парень. Никогда не понимал всяких там «от волнения кусок в горло не лезет». Мне лезет всегда. Когда он есть, конечно же. Никакие душевные потрясения не в силах заглушить зова голодного брюха. Должно быть, последствия аскетического воспитания в Храмовой Школе, где ученикам не давали обрасти жирком, и голодной зимовки в Восточной марке, где попавшая в силок отощавшая пищуха расценивалась как повод к пиршеству.

Ножка показалась очень даже вкусной. Немного жестковатая. Наверное, вертишейка попалась почтенного возраста. Бабушка всех вертишеек. Как они умудряются доживать до преклонных лет при такой глупости?

Кто бы рассуждал о глупости?

После копченого мяса я уже совершенно искренне раскаивался в собственном легкомыслии. Вода нужна. Просто необходима. И чем скорее мы ее найдем, тем больше шансов выжить.

Гелка тоже худо-бедно справилась со своей долей. Бросила в сторону обглоданную косточку.

— Готовы? — тут же поинтересовался Этлен. Определенно, старик видел в темноте не хуже филина.

— Готовы, — откликнулся я. — Если феанни способна двигаться…

— Я могу идти! — сказала, как хлыстом ожгла, Мак Кехта. Если не сила тела, то сила духа к ней вернулась, это точно.

— Тогда пойдем.

Этлен первым нырнул в лаз. Едва различимая тень в окружающем нас мраке. За ним последовала сида. Потом Гелка, волочащая свой мешок. Я пошел последним. Вернее, пополз.

Опять повороты и петли, подъемы и спуски. Прихотливым путем блуждал стуканец. А что ему? Еду искал. Что они едят, любопытно знать? А может, просто гулял в свое удовольствие? Не рассчитывал на незваных гостей, удумавших воспользоваться его ходом.

Нора вилась вдоль скального основания холмов так, что под коленками постоянно оказывались обломки пегматита — кварц да обманка роговая, острые, как битая черепица, а потолок, напротив, грозил обрушиться и похоронить заживо.

Одно хорошо — именно здесь и должны встречаться подземные воды, просачивающиеся сверху через рыжий грунт до неподвластного им камня. Глядишь, наткнемся на ручеек или хотя бы тоненькую струйку, сбегающую по стене.

Стараясь отогнать нехорошие мысли, я полностью погрузился в ритм движения.

Правая рука — левое колено, левая рука — правое колено. Раз-два, три-четыре. Раз-два…

Выход в очередную выработку застал меня врасплох. Вот понарыли! Даже подземному зверю негде ползать. Только по рукотворным норам и шастает.

— Зажигай факел! — скомандовал перворожденный.

Я послушно полез за огнивом… И в этот миг острая вонь ворвалась в мои ноздри. Запах невыделанной шкуры, мочи и еще чего-то удушающего, противного.

Роняя кресало, я схватил за плечи Гелку, рванул в сторону:

— Стуканец, Этлен!!!

Легкий шорох покидающих ножны мечей.

Мак Кехта, отброшенная подальше назад рукой телохранителя, свалилась в нашу кучу-малу.

В темноте я различал тяжелое, загнанное дыхание зверя в нескольких локтях.

Что же он не бросается?

Отроги Облачного кряжа, прииск Красная Лошадь, жнивец, день шестнадцатый, полдень

Как только жар догорающей лачуги спал настолько, чтоб человек мог подойти без риска опалить ресницы, петельщики сноровисто принялись растаскивать обугленные доски и бревна.

— Давай, давай, рябяты! Веселее! — Лабон держался в стороне, потирая костяшками пальцев шрам на щеке. — Нам нужен череп проклятой ведьмы!

«Рябяты» старались. Да и кто бы не старался под тяжелым взглядом их бритоголового капитана?

Валлан, один раз настроившись на цель, по обыкновению шел до конца. Промчаться от Трегетройма до отрогов Облачного кряжа, разрушая все представления о марш-бросках и возможностях коней вкупе со всадниками, выследить ненавистных остроухих, с предельной тщательностью окружить и нанести удар… Нет, он водрузит череп Мак Кехты над воротами королевского замка, рядом с черепами ярлов Мак Дабхта и Мак Кью, Мак Дьелла и Мак Кормика!.. И ни пламя пожара, ни даже холод и пустота Преисподней не помешают ему. Остроухая нечисть! Пальцы Валлана сами собой потянулись к обезображенному левому уху. Именно рука безумной ведьмы нацелила самострельный бельт, начисто оторвавший мочку. В этом бою она ускользнула, вывернулась пестрой гадюкой из-под крестьянских вил. Здесь попыталась тоже. Ничего, ничего… На всякую норовистую лошадку свой наездник найдется.

— И белоголового черепушку найди! Слышь, Лабон? — Капитан говорил негромко, повышать голос не было необходимости — и петельщики, и старатели внимали каждому его слову. И были во всем согласны.

За исключением одного человека.

— Что за варварский обычай? — зябко повел плечами молодой чародей.

Несмотря на удушающий зной и пышущее жаром пожарище, его морозило. Сказывалось перенапряжение во время боя. Создать огненный шар такой мощи под силу не всякому жрецу четвертой ступени посвящения, но он справился. Валлан хотел ответить резко, поставив наглеца, осмелившегося перечить, на место, но вовремя спохватился. В схватке Квартул показал себя молодцом. Настоящим воином. Холодным и расчетливым. Если бы не его магические молнии, косоглазые, выстроившиеся клином с проклятым стариком на острие, прорвались бы к лошадям. А после великолепного огненного шара чародей вырос в глазах гвардейцев настолько, что с его мнением следовало считаться. В известных пределах.

— Это хороший обычай. — Голос Валлана звучал почти мягко. — Принятый в наших королевствах с древнейших времен. Да суди сам, как иначе? Я видел этого белоголового втоптанным в грязь, проколотым копьями, смывал его кровь со своей секиры. И вот он здесь. Сколько моих людей остались бы жить, привези я его голову с поля у Кровавой Лощины?

Квартул не ответил, продолжая ежиться и стягивать у горла узкий ворот гамбезона.

— А сколько людских жизней мог бы сохранить Кейлин? — Петельщик повернулся к собеседнику, глянул прямо в душу. — Мак Дабхт тоже, конечно, добыча знатная. Так он никуда не делся бы! Ведьму нужно было рубить! Ведьму! Слюнтяй! Мальчишка!..

— Наверное. — Уголки тонких губ жреца тронула усмешка. — Наверное, его высочество слишком сильно увлекался старыми легендами и возомнил себя сказочным героем.

— Героем? Чистоплюй! Ах, мы слишком благородные! Воевать нужно честно! Рубить бабу он не захотел! — Валлан, сам того не замечая, сорвался на рык. — Воевать нужно так, чтобы победить! В задницу всякое благородство, коли оно тому помеха! И корону нужно завоевывать с бою, а не получать в наследство от папеньки, как лавочник из посада!

Огромный кулак просвистел в воздухе и оглушительно шлепнулся о ладонь. Толпящиеся неподалеку зеваки из приисковых порскнули по сторонам.

— Тише, — холодно, сквозь зубы процедил Квартул. — Не кипятись. Где сейчас Кейлин, а где ты? Промысел Сущего Вовне неисповедим, но неизменно справедлив. Смири гордыню и будешь вознагражден.

Валлан раздраженно отмахнулся, не подумав сдаваться:

— Я не привык ждать милостей ни от Небесного Огня, ни от твоего Сущего…

Маг картинно приложил ладони к вискам, спасаясь от такого богохульства.

— Да расслабься ты! Сам советовал. У меня есть руки, секира и голова на плечах. И я пробью себе дорогу к богатству, власти и славе! Ясно?

— Яснее некуда. Что ты шумишь? Разве не ты мне говорил: вернемся в Трегетрен, быть одному из нас королевским зятем. И уж не мне, само собой. А сколько Витгольд протянет? Полгода? Год? Что ты пытаешься мне доказать?

Петельщик не ожидал столь резкой и справедливой, надо заметить, отповеди. Он, забыв закрыть рот, уставился на Квартула. Ошалело заморгал глазами.

Выручил капитана подбежавший сбоку Лабон.

— Командир, головешки разгребли, как приказано…

— Ну? — Полусотенник замялся.

— Не слышу!

— Командир, черепов нигде нет. Ни сидовских, ни людских.

— Как!!! — Полумесяц секиры сверкнул над головой слегка согнувшего ноги Лабона и грянул в стену ближайшей хижины. Граненый шип застрял в досках по самый обух. Квартул, не привыкший до сих пор к взрывному характеру Валлана, шарахнулся прочь, прикрывая локтем голову.

Полусотенник провел ногтем большого пальца по щеточке усов, пережидая гнев капитана.

— Ты хорошо искал? — Голос Валлана клокотал от сдерживаемой ярости.

— Так точно, командир. Все перелопатили. Да нешто мои рябяты черепушки от горелой доски не отличат?

— Меньше трепись… Куда ж они делись?

— Не могу знать. Чудеса, да и только.

— Есть у нас и по чудесам мастак. Квартул!

— Да здесь я, не кричи. — Чародей задумчиво потеребил нижнюю губу — старая школярская привычка. — Знал я, что сиды ведают толк в магии, но вот своими глазами повидать подобное… Попробую настроиться на поиск остаточных следов магических эманации.

— Ты толком говори, по-человечески, что делать будешь? — Валлан одним движением вырвал секиру из стены и сунул ее в петлю на поясе.

— Видал, как собаки след берут?

— Ну…

— Магия тоже след оставляет. Только псу его не учуять.

— Понял. Что ж, нюхай, нюхай…

Чародей, сопровождаемый справа капитаном, а слева — полусотенником, направился к остывающим развалинам. Наперерез им быстрым шагом шел голова прииска — Белый. А рядом с ним еще два старателя — темноволосый, мосластый, не уступавший ростом ни Белому, ни Валлану, и второй — бородатый, в рубахе с огромной заплатой на животе. В отличие от безоружного головы оба были снаряжены, как для боя. Бородач — длинным луком, а мосластый — оброненным кем-то из перворожденных дротиком и обычным плотницким топором, заткнутым за пояс.

Белый кусал губы и старательно отводил глаза. Когда разделяющее их и петельщиков расстояние сократилось до трех шагов, мосластый ткнул его локтем под ребро.

— Господин капитан. — На первом же слове охрипшее горло подвело Белого, и он вынужденно закашлялся. — Господин капитан, я это, знаю… мы знаем, куда они делись.

— Да ну? — Валлан глянул на них с нескрываемым интересом, как на редкий товар от имперских торгашей.

— Любопытно, — вполголоса пробормотал Квартул. А Лабон только хекнул, вновь разглаживая усы.

— Они скрылись под землей…

— В шурфе, — добавил мосластый.

— Эге! Вон оно как! — Полусотенник кивнул понимающе, повернул голову к Валлану: — Позволишь, командир?

— Валяй. Только вперед не лезь. Ты мне еще пригодишься.

Лабон взмахом руки подозвал переминающихся неподалеку с ноги на ногу десятника и трех бойцов с перемазанными сажей лицами.

— Расчистить вход в яму! Живо!

Когда петельщики копьями столкнули в сторону обугленные бревна сруба, некогда возвышавшегося над устьем шурфа, Лабон опасливо заглянул туда:

— Лестница вроде целая…

— Что, боязно? — скривился Валлан, бешенство которого понемногу уступало место охотничьему азарту.

— А то? Первый раз такого зверя в норе брать буду, — откликнулся его помощник, вытаскивая из ножен узкий прямой меч.

— Осторожнее, — заметил вскользь Квартул. — Этот сид такое с мечами вытворяет…

— Ты еще Лабона плохо знаешь! — хохотнул капитан. — Давай, задай ему жару! А еще лучше, выгони ко мне.

Валлан многозначительно взвесил на руке секиру.

— Как удача попрет… Жук! Рохля! Самострелы! — скомандовал полусотенник.

— А можно мне? — вдруг встрял подошедший с Белым старатель, вооруженный дротиком.

Лабон придирчиво оглядел его с макушки до сапог.

— Разрешаешь, командир?

— Да хоть стрыгая, лишь бы Мак Кехту приволок. Ты лезешь под землю, тебе решать.

— Добро, — хмыкнул Лабон. — Первым пойдешь?

— Пойду. — Мосластый только крепче сжал древко.

— Уважаю. — Еще один оценивающий взгляд. — Как кличут?

— Рогоз.

— Давай, Рогоз. Вперед. Я за тобой.

Старатель, не раздумывая, нырнул в шурф. Полусотенник вытащил из-за голенища широкий нож, махнул рукой арбалетчикам — мол, прикрывайте — и, зажав клинок в зубах, отправился за ним.

Валлан, Квартул и старатели заняли выжидательную позицию в нескольких шагах от развалин. Почти все уцелевшие в бою петельщики, не занятые с ранеными или лошадьми, столпились здесь же.

— Кто этот человек? — обратился Квартул к Белому.

— Это который? — не сразу понял суть вопроса голова.

— Который ушел с остроухими.

— Да кто ж его знает?..

— Ты ж голова. Кому знать, как не тебе?

— Я, это, знаю. Кто спорит? Токмо, что я знаю?

— А ты все выкладывай про него. Как звать, откуда, каков характер?

— Звать Молчуном. Ну, это кличка такая. У нас тут именами не шибко балуют, все больше клички. По выговору вроде как с юга. Из озерников. Вона, у вашей милости такой точно…

— Жаль, не поболтал с земляком.

— А с ним, это, много не наболтаешь, вы уж простите неуча. Молчун — он Молчун и есть. Нелюдимый он… Был.

— Ты его труп видал? — вмешался с увлечением прислушивающийся к беседе Валлан.

— Не-а. — Перед капитаном петельщиков Белый робел до заикания.

— Вот и не хорони его допрежде сроку. — Голос Квартула был вкрадчив и нежен, аки елей. — Чем в толпе выделялся?

— Да ничем.

— Так таки и ничем?

— Молчал все время, — буркнул заплатанный.

— Ну, это и так ясно. Еще.

— По пьяни не буянил. Порот остроухими был пару раз за это… за недоимки.

— Что ж он с сидами подался? Или порка понравилась очень?

— Да кто его знает?

— Вот заладил! Я ж с тобой это и выяснить хочу.

— Лох Белаха в березозоле хоронил.

— Это которого конные егеря порешили?

— Да. По ихнему обычаю, говорят, все соорудил.

— Откуда ж он обычаи остроушьи ведает?

— Ну не знаю я, ваша милость, — взмолился Белый. Заплатанный пришел ему на выручку:

— Колдовал он! Во!

— Что значит «колдовал»? С травами ворожил? Порчу пускал?

— Да какой там «с травами»! Он таким пламенем плюнул в Эвана!

— Трепло! — осадил не в меру разошедшегося товарища Белый. — Он мне сам говорил, то не огонь был, а это… видимость одна.

— Да какой там «видимость»! Пламя что надо!

— А почему он не пустил в нас струю пламени, защищая своих остроухих приятелей? — вкрадчиво проговорил маг.

— Так я ж говорю — не мог он. — Белый развел руками. — Видимость создать мог, а настоящее, это… жгучее — нет…

Их разговор прервал перемазанный не только сажей, но и глиной Лабон, выскочивший из шурфа, как желтопузый суслик из норки. Рогоз и арбалетчики не намного от него отстали.

— Нетути их, командир, — убитым голосом обратился петельщик к Валлану. — Ушли. Вот живучие твари!

— Как так?!

— Куда ушли??

Маг и капитан воскликнули одновременно.

— Там дырка. В стене. От этого, как его…

— Стуканца, — подсказал Рогоз.

— Точно. Его самого. Вот туда они и улезли.

— Что ж ты…

— Без толку, командир. Поди догони их. Улезли на рассвете, а ноне солнце уже к полудню подбирается.

— Клянусь Небесным Огнем, я… — снова зашелся в приступе гнева Валлан.

— Это тот стуканец, что Карапуза заел, — задумчиво проговорил Белый.

— Угу, — откликнулся Рогоз. — Долго, подлюга, здесь шарился. Знамо дело, перед спячкой они все крученые.

— Так ход этот вьется под нами, как… — ухватился за последние слова Лабон.

Капитан схватил Белого за плечо так, что вынудил ардана стиснуть зубы.

— Ты сейчас же узнаешь, у кого есть такие точно дырки в подземельях. Или кто знает про них. Ясно?

— Ясно.

— Что нароешь, сразу к нему, — кивок в сторону жреца. — Лабон, коней!

— Будет сполнено, командир. — Худощавый трейг понимал Валлана с полуслова.

Отпустив вяло потрусившего выполнять приказ Белого, Валлан повернулся к чародею:

— Жди меня здесь. Жука и Рохлю оставляю тебе в охрану. Что неладное заметишь — жги!

— А ты куда?

— Прочешем холмы. Чует мое сердце, они где-то уже выбрались. Ничего. Как ни крутись, зараза, а от меня не уйдешь!

Петельщики уже садились на коней. Худой длинный воин по кличке Жердяй подвел капитану его скакуна.

Пустив вороного быстрой рысью, Валлан с удовольствием подставил взмокшее лицо под набегающий ветерок.

У скалы Красная Лошадь полтора десятка вышедших невредимыми из утренней стычки бойцов разделились. Половина, рассыпавшись по холмам редкой цепью, поскакали направо под командой полусотенника. Остальных, таким же порядком, повел налево капитан.

Нечастый лес позволял воинам видеть двух-трех ближайших соседей с каждой из сторон. Пятнадцать пар глаз зорко обшаривали пространство между стволами, склоны холмов, покрытые желтеющей перьевицей.

Нетерпение заставляло Валлана без нужды горячить шпорами коня, а когда тот набирал скорость, осаживать, чтобы не вырываться слишком далеко вперед. Еще утром он был уверен в успехе беспримерного похода, и вдруг такое разочарование. Мак Кехта, словно назло, опять ускользнула. Будто некие высшие силы помогают ей. Покровительствуют сидской ведьме. Остроухой твари. Ну уж нет! Не выйдет! Капитан петельщиков погрозил небу кулаком, процедив сквозь зубы слова черной брани.

— Командир, вроде медведь! — донесся справа удивленный голос.

Грязно-бурое пятно мелькало между деревьями в полусотне шагов.

— Подстрелить?

— Я тебе дам! За кем охотишься?

Послабив туго натянутый повод, Валлан вылетел вперед, опережая строй на добрых четыре корпуса. Линялая клочковатая шерсть нырнула за серый ствол бука, снова выглянула. Странный зверь… Да какой же это медведь?!

— Все ко мне! — выдергивая секиру, проорал капитан. — Это человек!

Щелкнула тетива одного из самострелов.

— Легче! По ногам!

Валлан стремительно настигал во весь дух улепетывающего оборванца, одетого, несмотря на середину иснивца, в грязный, прожженный в нескольких местах кожушок и меховой треух, столь же неприглядного вида.

Уже десять скачков коня разделяют их.

Пять!

Три!

Петельщик привстал на стременах, занося секиру для удара плашмя.

И тут преследуемый бухнулся с размаху на четвереньки и, подобно уходящему от своры собак барсуку, юркнул в неприметный лаз на заросшем орешником склоне холма. Только драные подметки мелькнули под носом у погони!

— Вот сволочь! — отворачивая в последний миг коня, выкрикнул Валлан.

Разрывая животному губы мундштуком, осадил. Спешился. Его бойцы останавливались, соскакивая по примеру капитана на землю.

Нора, в которую скрылся бродяга, оказалась вовсе не норой, а остатками входа в горную выработку, просевшую и обвалившуюся по причине заброшенности.

— Что за край! Куда ни ткни, дырка в земле! — возмутился коренастый десятник, становясь на одно колено и пытаясь заглянуть внутрь хода.

Одно из бревен, бывшее когда-то боковой стойкой крепи, заскрипело под прикосновением его руки и опасно зашаталось. По склону побежали ручейки пересохшей земли, мелкие камушки.

— Легче, легче! — остерег его капитан. Десятник послушно отступил и потыкал в нору копьем. Безрезультатно.

— Длинная, стерва…

— А ну, дай!

Валлан отобрал у усатого воина самострел, присел на корточки и пустил бельт во тьму. Прислушался — не ойкнет ли кто?

Тишина.

— Что делать будем, командир?

— Разбирай завал, — последовала короткая команда.

— Погоди, а как еще больше засыплет?

— Тогда давай охотников. Пусть лезут. — Петельщики замялись. В открытом бою, грудь на грудь, они не боялись никого, а вот лезть в подземелье, да еще с непрочным потолком, не хотелось никому.

— Что, нет охочих до драки? — насупился Валлан.

— Так то ж не драка, командир, — вступился за свое подразделение десятник. — Пущай туда суслики лазят.

Взгляд капитана предостерегающе потемнел.

— Брик, Сало и Пятак! — нашелся десятник. Поименованные подошли поближе.

— Ну, вот и добровольцы нашлись. — Валлан кивнул.

— Веревками обвяжитесь. Вытянем, если что. Мечи оставьте. Ножи, кастеты, если есть, самое то…

Пока трое петельщиков готовились к спуску, остальные привязали коней к деревьям и расположились рядом, готовые в любой момент прийти на помощь.

Первым в лаз нырнул Сало, юркий и узкоплечий, за ним Пятак, сжимая в левой руке самострел с укороченным ложем. Последним пополз Брик.

Какое-то время из норы доносилось шуршание, шелест осыпающихся кусочков породы. Потом вдруг в недрах холма что-то крякнуло, затрещало и ухнуло, выбросив клуб мелкой пыли в лицо нагнувшегося десятника.

— Эй, парни! — негромко позвал он, а потом во весь голос: — Брик! Сало! Пятак! Отзовитесь!!!

Слабый, приглушенный расстоянием стон был ему ответом.

— Тяни!

Десяток рук ухватились за торчащий наружу конец веревки. Дернули…

Она подавалась, но плохо.

— А ну, разом! — Валлан оттер плечом одного из воинов. — Дружно! Раз-два!!! Взяли!!!

Локоть за локтем спасательная веревка подавалась, волоча за собой что-то тяжелое, цепляющееся за все неровности.

Еще рывок, и на жухлую траву вывалился Брик, не подающий признаков жизни. Сплошная корка грязи, замешанной на крови, покрывала его голову и плечи. С пояса свисал размочаленный, оборванный второй конец веревки.

— По коням, — угрюмо бросил Валлан. — Кто б ни был, он останется там навсегда. Души Пятака и Сала об этом позаботятся.

Отроги Облачного кряжа, под холмами, ленивец, день шестнадцатый, полдень

Томительные мгновения, отмечаемые только частыми ударами трепещущего сердца, растянулись в вечность. Тело, парализованное страхом, словно оцепенело, тогда как голова продолжала работать, рисуя ужасающие картины. Темно было, как у стрыгая в брюхе. Лишь обострившиеся до предела слух и обоняние давали возможность воспринимать внешний мир, состоящий из тьмы, вони и тяжелого загнанного дыхания.

Что ж он медлит?

Или это неправильный стуканец?

А может быть, зверь в спячке и нас не слышит?

Мак Кехта заворочалась, недовольно бормоча что-то на старшей речи, и попыталась подняться.

— Эисте, феанни. Тише, госпожа, — шепнул я, придерживая ее за плечо. — Байол… Опасность…

Она, похоже, так и не сообразила, из-за чего началась заваруха. Услышав мои слова, вместо того чтобы затаиться, рванулась, чтобы вскочить на ноги:

— Этлен!

В это время источник вони и хриплых вздохов с топотом бросился по выработке… Но не на нас, а в противоположную сторону.

— Зажигай факел, Эшт. — В голосе телохранителя явственно слышалось облегчение.

Да с удовольствием. Тьма надоела мне хуже корешков одуванчика к обеду. Когда-то они были у меня едва ли не постоянной пищей.

Смолистая ветка разгорелась быстро и весело. Огонь с жадным треском бросился пожирать сухую древесину, осветив попутно наши перепуганные лица. Нет, это у меня и у Гелки — перепуганные. У Этлена — озадаченное. У Мак Кехты — раздраженное.

— По-моему, — проговорил старик, убирая один меч в ножны, — это был человек.

— Фаг дар бр'енн, салэх, — презрительно откликнулась сида. — Судя по вони, человек.

Я сделал вид, что не слышу ее.

— Не стуканец, это точно. Иначе нас уже не было б в живых.

— Такой страшный зверь? — Этлена малость озадачила моя уверенность.

— Страшнее я не видел.

— Вы, люди, мало живете и не успеваете повидать многого.

Согласен. По сравнению с долголетием перворожденных мы сгораем, как мошки-однодневки. Однако за время трапперства и скитаний я повидал предостаточно зверья. Стуканец самый злобный, тупоумный и непредсказуемый из них.

— Может, посмотрим, кто это?

— Пожалуй, ты прав. Пойдем.

— Я с вами, — вскинулась Мак Кехта.

— Ты еще слаба, феанни. — Телохранитель умел быть непреклонным. — Подождешь нас здесь. Я дам тебе один меч.

Сида сверкнула глазами, но согласилась, покорно принимая протянутое рукоятью вперед оружие.

Мы двинулись по выработке. Именно двинулись, пошли, а не поползли на карачках. Как приятно хоть иногда побыть с выпрямленной спиной!

Если предыдущее наше пристанище — старая рассечка — выглядело старым и заброшенным, то нынешнее казалось настолько древним, насколько вообще может быть древним созданное руками людей. По всей видимости, мы попали в одну из штолен, построенных во времена расцвета Красной Лошади и десятка прочих приисков на восточных отрогах Облачного кряжа. Коли это так, мы уже удалились от прииска достаточно далеко. Можно попытаться и выбраться на свет.

Хорошо раньше крепили. На совесть. Темные венцы выгибались внутрь под тяжестью скал, но держались. Не рушились. Нынешняя крепь, прекрати за ней ухаживать, не простоит и нескольких лет. Сгниет.

Этлен шагал впереди, весь напряженный, готовый к мгновенному броску. Я держался за его спиной, подсвечивая факелом.

Полсотни шагов, не меньше, и перед нами оказался тупик. Вернее, завал. Причем весьма свежий, насколько я могу доверять своему опыту работы с землей и камнем. К беспорядочному нагромождению валунов, обломанных бревен и расщепленных досок спиной прислонился чумазый, оборванный человек. Он затравленно озирался вокруг и прикрывал голову руками, тихонько поскуливая.

Сумасшедший?

Этлен близко не подошел. Остановился на расстоянии двух шагов.

— Не бойся, — очень тщательно выговаривая человеческие звуки, произнес сид. — Мы не причиним тебе вреда.

Оборванец молчал, но я заметил между неплотно сцепленными пальцами любопытный глаз. Значит, не безумец. Просто очень напуган. Может, кто из наших? Спрятался от перворожденных, да попал под завал.

Я поравнялся с Этленом:

— Ты кто? Узнаешь меня? Ты с прииска? — Ладони убрались прочь, открывая лицо.

— Молчун… — не то удивился, не то обрадовался найденный нами. А скорее, и то и другое одновременно.

— Кто ты? — повторил я вопрос.

— Я тебя узнал. А ты меня нет. — Говоривший улыбнулся.

Где-то я эту улыбку видел… Чуть-чуть ближе факел. Круглая физиономия, превращенная грязной коркой, исполосованной дорожками пота, в диковинную маску. Нос, похожий на гриб-боровик, весь в дырочках пор…

— Желвак! Каменная крыса! Вот ты где прятался!

— Узнал!..

— Я ж тебя с весны не видел!

— Да пошли они все…

Этлен слушал нас, не убирая, впрочем, меча. Ладно, хватит болтать попусту. Пора переходить к животрепещущей теме.

— Желвак, отсюда есть выход? — Он сокрушенно покачал головой:

— Уже нет.

— Вот это? — показал на завал.

— Угу.

— Как же так?

— Там люди в лесу. На конях…

— Петельщики?

— Чего?

— Коричневые накидки с пламенем на груди.

— Да не разобрал я… — и вдруг опасливо покосился на сида, будто только что его заметил: — А это кто?

— Перворожденный. Ты разве не понял?

Ох Желвак! Ох хитрец! Любит притворяться дурачком. Только меня не проведешь.

— Они пришли мстить за Лох Белаха?

— Можно и так сказать, — сказал, как отбрил, Этлен.

— Я не виноват.

— О чем это он? — удивился телохранитель.

Не в том мы сейчас положении, чтобы предаваться воспоминаниям.

— После как-нибудь… Он был головой прииска. Тогда… Весной.

Сид кивнул.

— Так что с выходом, Желвак? — напомнил я. Клещами из него слова тянуть, что ли?

— Люди на конях… Они гнались за мной. Думал — убьют. А я — сюда. А когда за мной полезли — крепь расшатал. Вроде бы кого-то придавил. — Бывший голова самодовольно потер ладони.

— Ясно…

Этлен убрал меч. Равнодушно (как он может сохранять такое непроницаемое выражение лица?) посмотрел на завал и на Желвака.

— Пойдем обратно?

— Эй, погодите, — забеспокоился наш найденыш. — А вы-то как сюда попали?

— Как и ты. — И это была правда. — Только через другой вход.

— Так мы можем выйти?! — Он аж подпрыгнул.

— Не можем. За петельщиками соскучился?

— Так вы тоже…

— А ты как думал?

— Пойдем, Эшт, — поторопил меня сид. — Нечего терять время.

Я замялся в нерешительности. Конечно, Желвак не самый лучший или благородный из людей, с какими мне довелось пообщаться в жизни, но не бросать же его вот так. А он словно догадался, подслушал мои мысли:

— Эй, не оставляйте меня, сиятельный феанн…

— Не зови меня феанном! — Похоже, это обращение — единственное, что способно хоть ненамного вывести Этлена из душевного равновесия.

— Прошу прощения… Я хотел сказать… Возьмите меня с собой — я вам пригожусь.

Вот хитрован. Прямо как в нянькиных сказках: не убивай меня, благородный витязь, я тебе пригожусь. Ага, сундучок с дуба достану… А вдруг правда не лишним окажется?

— Ты давно тут живешь?

— С травника.

— Воду сможешь найти? — Желвак самодовольно осклабился:

— Смогу. А как же. Я вас отведу.

Теперь дело за перворожденным. Его решение — окончательное.

— Возьмем, Этлен?

— Возьмем. Тряпье свое пусть здесь бросит. Там вшей поди…

— Э, как же так… — забеспокоился Желвак. — Что же я голым?..

— Хочешь с нами?

— Хочу. — Он поежился, исподтишка кинув взгляд на завал.

— Тогда бросай.

Умею я быть беспощадным, когда нужно. Сам себе удивляюсь.

Поскуливая, Желвак скинул достопамятный кожушок. Прореха от удара плети Лох Белаха была заделана грубыми стежками. Отбросил одежку на груду камней и бревен. Следом полетел наполовину облезший треух. Действительно, живности в таких заводится — немерено. Особенно если носить все лето не снимая, что Желвак с успехом и проделывал до нашей встречи.

— Вот так, — одобрил Этлен. — Пошли. По дороге расскажете, что да как.

Мы двинулись в обратный путь. Из меня говорун, как из поморянина наездник, но Желвак балаболил без умолку. О том, как он любит перворожденных, как не сумел защитить Лох Белаха, хоть и здоровья на то не пожалел. Спасибо, что не сильно завирался.

Из его рассказа выходило: после побоища, учиненного Сотником на площади, он испугался, что и ему, как голове не самому безупречному и бескорыстному, еще добавят по шее, сверх тумаков Воробья, и убежал с прииска. Вслух произнесено не было, но я догадался, что у начальника нашего имелся изрядный запасец и харчей, и шмоток в одной из заброшенных хижин. Вот там он и прятался, пока всем было не до того. Когда морозы утихли, перетаскал потихоньку, ночами, как вор, свои пожитки сюда, в старую штольню. Половину лета прожил припеваючи, а потом еда вышла. Воровать на прииске по ночам тоже было нечего — народ едва сводил концы с концами. Желвак пробовал охотиться. Не вышло. Собирал ягоды, грибы и тем жил.

Обычная история труса и изгоя. Но было в ней и нечто интересное.

Штольня, оказывается, тянулась очень далеко. Старались наши предшественники, все норовили больше самоцветов из холмов вытрясти. По ней можно идти почти полдня, пока не упрешься в забой. Точнее, это раньше в него упирались, а сейчас там образовалась трещина или промоина — по путаным объяснениям Желвака было не понять, — через которую можно попасть в целый каскад пещер. В них он слишком далеко не углублялся — боязно. Однако не так далеко нашел ручеек. Оно и понятно. Такие пещеры обычно возникают там, где вода пробивает себе путь сквозь слабые породы. А иногда и сквозь скалу.

Рассказ Желвака вселял надежду. Во-первых — вода. Без нее нам не выжить. Во-вторых, если подземная река проточила дорогу в камнях через холмы и их основания, то почему бы ей где-нибудь не вырваться на поверхность. Очень даже может быть. И наплевать, что это может быть в лигах от Красной Лошади. Даже лучше. Еды у нас хватит надолго. Вода тоже будет. Мы еще поборемся за жизнь со стихией. И, думаю, победим.

Глава VIII

Ард'э'Клуэн, Фан-Белл, королевский замок, ленивец, день двадцать второй, после полуночи

Экхарду не спалось.

Такое иногда случается со всеми. И с монархами в том числе. Голова тяжелая — не поднять; глаза зудят, словно их песком засыпали. Кажется, лег бы и провалился, а сна нет и нет…

Король метался по дорогой тонкотканой простыне, обливаясь липким потом. Четыре узких стрельчатых окна, глядящие друг на друга с противоположных стен опочивальни, не спасали. Если порыв ночного ветра и проникал в них, то желанной прохлады с собой не приносил. Жаркий, злой суховей, как и во все остальные ночи, врываясь в легкие с хриплым дыханием, только заставлял раз за разом зачерпывать ковшиком из стоящего у кровати жбана слабенькое просяное пиво. Кислое и теплое.

Что гнало прочь королевский сон? Что не давало отдохнуть от трудов праведных, от тяжкого дня, проведенного в заботах о благе государства? Может, кабанье бедро, запеченное в углях с целой кучей острых и пряных травок, контрабандой доставленных из Приозерной империи? А может быть, тревожные известия, доставленные гонцами из пределов тала Ихэрен, вотчины своевольного и самолюбивого Витека Железный Кулак?

Да, пожалуй, и то и другое.

Только если обильная жирная трапеза давала знать о себе изжогой, которая почти наверняка уляжется к утру, оставив лишь мерзкую горечь на языке и нёбе, то весть о грядущей междоусобице не денется никуда. Тут нужно или стремительным ударом смять бунт, задавить в пределах одного тала, не давая вырваться и расползтись по окрестным землям, или сразу снять корону и подарить ее кому-нибудь более решительному и достойному звания монарха.

Отдавать корону Экхарду не хотелось. Не для того больше тридцати лет назад он приложил столько сил, пробиваясь к трону, чтобы нынче расстаться с ней за здорово живешь.

Мысль о возможной утрате символа власти настолько взволновала короля, что он приподнялся на ложе глянуть — на месте ли она? Хвала Пастырю Оленей! Бледные лучи Ночного Ока, проникающие в опочивальню, скользили по золотому обручу с затейливой резьбой по внешней стороне, горделиво умостившемуся на набитой конским волосом темной подушке. Корона Ард'э'Клуэна не имела ни зубцов, ни самоцветных каменьев. Ничего безвкусного, аляповатого или вычурного. Простые строгие линии скачущих в вечной погоне друг за другом круторогих оленей.

Приметив движение короля, заворочался прикорнувший у подножия подставки для короны широкогрудый серый пес. Приподнял желтые брови, глянул на хозяина грустно и внимательно темно-карими выпуклыми глазами.

— Лежи, лежи, Броко… — Экхард сел, свесив ноги с кровати.

До шкуры барса, небрежно скомканной на полу, его голые пятки все равно не доставали. Король не отличался великанским ростом, но шириной плеч превосходил многих талунов, да и гвардейцев — конных егерей — тоже. Правда, к своим пятидесяти двум годам он успел изрядно поднакопить жирку и даже отрастить круглое брюшко, но по-прежнему легко управлялся с мечом, палицей и рогатым копьем.

— Проклятая жара. Трижды и семижды проклятая…

Зачерпнув в очередной раз ковшиком, Экхард жадно проглотил утратившее всякий вкус пиво, смахнул капли с длинных усов и колючего подбородка. Посидел, зачем-то болтая в воздухе босыми ногами, почесал грудь под полотняной ночной рубахой.

Мысли монарха волей-неволей возвращались к ихэренскому бунту. Лазутчики доносили: Витек и его верные вассалы из числа мелкопоместной знати в спешном порядке вооружаются, укрепляют замки. Если принять во внимание примыкающие на западе к границам тала Железные горы с многочисленными рудниками, поселками сталеваров и мастеровых-оружейников, это у них должно получаться успешно. Приток готового оружия и металла в чушках в столицу — Фан-Белл — из-за Ауд Мора в последний месяц резко снизился. И это не могло не удручать. Следовательно, паромы и лодочные перевозы находятся под контролем смутьянов, а мастеровым испокон веку все едино, кому свою работу сбывать. Они и к трейгам намылятся, коль выгоду почуют. Втихаря и остроухим могут сталь продавать или менять на их товары чародейские. А Витек под боком, серебра у него навалом…

Притом в народе Витека любили. В отличие от короля.

Экхард покряхтел, потер затылок. Он-то любви у черни не искал. Правил жестко, и даже жестоко. Что любовь подданных? Прах. Мимолетное увлечение. Завтра появится кто-то другой, способный швырнуть от своих щедрот в толпу простолюдинов кость с большим куском мяса, чем твой. И все. Любовь прошла, цветы в саду увяли, как спел когда-то известный при дворе его батюшки, да пирует он вечно с Пастырем Оленей, бард. Певец, кстати, тоже больше двух десятков лет пирует. Короче язык иметь надо было. Но про любовь он сказал верно. Ненадежное это чувство.

Страх — другое дело. Он так легко не забывается. Поселяется глубоко-глубоко в душе. Пускает корни, как омела, вцепившаяся в ствол столетнего дуба. И так же, как омела пьет соки из дерева, высасывает душу. Страх вечен и непоколебим. Накажи примерно ослушников, вольнодумцев и бунтарей. Утыкай виселицами, кольями и плахами всю округу. И даже когда дерево их почернеет под грузом лет, о решительном и сильном монархе будут вспоминать с почтением и тоской. Грустить, рассказывая внукам о минувших днях. Вот, дескать, было времечко. Не то что сейчас. Порядок, скажут, был. Благолепие. Правда, не без строгости. Дык, как с нами, скажут, без строгости? Золотое было время…

Боятся — значит, уважают.

Так он и правил. Беспощадно пресекая всякие попытки к сопротивлению. Время от времени кидал толпе послабление, как кость собачьей своре. То налоги малость меньше сделает, то талунам хвост прикрутит.

Значит, мало прикручивал. Или не тому, кому надо. Ишь, взбеленился Витек — не сгодилась его девка ни в королевы, ни в королевские невестки. Так куда он такое страховидло хотел пристроить? В самый раз ворон да желтоклювок гонять с ихэренских полей. Ни кожи, ни рожи. Хотя с оружием управляется неплохо. Это король видел сам. У них там в Ихэрене все чуть-чуть чокнутые — девок с мечом и с копьем учат да из самострелов бить. Что Витек думал, он с ней в постели на мечах упражняться будет?

Известное дело, что Витек думал. Самому к короне подобраться. Своего тала уже не хватает, решил все королевство к рукам прибрать.

Ладно, я тебе приберу — мало не покажется… Экхард снова почесался, хлебнул пива, машинально проверил взглядом — на месте ли корона.

Войско для подавления непокорного вассала уже начало собираться. Не так просто, конечно, взять и стянуть к столице армию, достаточную для подавления бунта такого размера. А ведь их еще потом за Ауд Мор перебрасывать. Железный Кулак — наглец, каких поискать, но воевать умеет. И на рожон не полезет. Будет сидеть на левом берегу, копить силы да козни всяческие строить.

Основная сила, на которую рассчитывал Экхард, были конные егеря. Гвардия. Отборные бойцы. Все, как один, пришлые. Из Империи, из соседних королевств, из Пригорья, что далеко-далеко на юге. Каждый по какой-либо причине, о которой, впрочем, в Фан-Белле никто не спрашивал, оказались изгоями родной страны. Такие ни перед чем не остановятся, выполняя королевский приказ. Ни у Витгольда, ни у Властомира наемной гвардии не было. Но трейги и веселины с удовольствием ездили верхом. Ардана, особенно из благородных, так просто в седло не затянешь. А держать гвардию на колесницах — курам на смех. Кроме гвардейцев, король мог рассчитывать на «речных ястребов» Брохана Крыло Чайки. Эти тоже не испытывали к талунам нежных чувств, поскольку Брохан, сам пробившийся из черни — пятый сын в семье нищего траппера из поймы Аен Махи, — набирал себе бойцов не по красоте герба и древности рода, а по лихости в бою и преданности Ард'э'Клуэну.

Подтянутся, само собой, и талуны из северных и восточных областей королевства. Война с Ихэреном сулила, кроме богатой добычи, еще и премного славы, ведь вассалы Витека — бойцы отменные. Об этом всем известно. А талунам только дай похвастать друг перед другом победами на полях сражений.

Вот кого поставить старшим над войском, Экхард пока не знал. Капитан конных егерей Брицелл зарекомендовал себя как толковый вояка. И при подавлении талунских волнений незадолго перед войной, и во время самой войны с остроухой нечистью, где он был вначале помощником, правой рукой Эвана, а после исчезновения последнего где-то в отрогах Облачного кряжа принял командование остатками гвардии. Во многом благодаря ему удалось ардэклуэнскому войску устоять под ударами Эохо Бекха и переправиться за Аен Маху, сохраняя видимость порядка. Но назначение Брицелла командующим могло иметь нежелательный политический отклик. О каком дерьме приходится задумываться!

Брохан Крыло Чайки — командующий речным флотом королевства. Тоже кандидат подходящий. Умен, в меру смел, решителен, пользуется уважением среди простых воинов. Но ставить талунов под руку сына траппера? Нельзя. Никак нельзя. Многие просто не придут в нужный момент. Откажутся, найдут сотню причин. А на счету каждая колесница, каждый боец.

Оставались два варианта — Тарлек Двухносый и наследник престола Хардвар. А не назначить ли их обоих? Вот будет штука! Экхард даже улыбнулся своим мыслям, но тут же опять скривился и полез за пивом. Хорошая мысль. Один опытен и осторожен, второй отважен до безрассудства. Одного ценят талуны за то, что много уж лет смягчает королевский гнев, а второй олицетворяет для многих из землевладельцев новые времена, которые настанут, когда корона перейдет к нему.

Ждите, ждите… Экхард к Пастырю Оленей в ближайшие двадцать лет не собирался. Но рано или поздно, а сына приобщать к делам в королевстве надо, а то вымахал телок крепкошеий да круторогий, а на уме одни развлечения. Охота, девки, драки. Вот там и надерется по самое не могу.

Решено.

Король вздохнул, поманил пса. Броко подошел, положил тяжелую лобастую голову на колени хозяина. С высунутого языка капала слюна, обильно орошая подол ночной рубахи.

— Что, и тебе жарко?

Пес молчал. Только глядел грустными и умными глазами. Эта порода считалась старшей на материке и брала свое начало от охотничьих собак перворожденных. Тех, что вдвоем смело выходят на пещерного медведя, а втроем не боятся и грифона. Когда-то далекие предки Броко помогали сидам ловить людей, являясь незаменимым подспорьем малочисленным дружинам ярлов в Войне Обретения, или, как называли ее сами остроухие, Войне Утраты. Да и в нынешней войне причинили немало хлопот соединенным войскам трех королевств. Они да чародеи филиды, которые напрямую в сражения не вмешивались — видите ли, запрещают им их поганские убеждения, — но могли запросто поднять ветер, сносящий стрелы лучников-людей в сторону, напугать коней, каковому случаю сам Экхард свидетелем был — еле спасся из свалки, напустить туману для прикрытия вылазок своих или же чтобы сбить с толку врагов.

В Ард'э'Клуэне псы, подобные королевскому телохранителю, были слишком ценны, чтобы брать их в бой. Даже Броко оставался в Фан-Белле до возвращения войска. Их использовали в основном для охраны. Знали — в схватке они стоят доброго десятка воинов-людей, а уж о преданности и говорить не приходилось.

— Охраняй, Броко, охраняй. — Король кивнул на постамент с короной, и умница пес вернулся на место.

Экхард встал на ноги, потянулся, яростно зевнул. Зевай не зевай, а сон не идет. Ну, хоть с командующим определился.

Теперь оставалось одно проверенное средство от бессонницы… Вернее, средства было два. Давних, надежных и многажды испытанных. Вино и женщины. А лучше все сразу. И много.

Но вина по такой жаре да после пива что-то не хотелось. А вот в покои Бейоны прогуляться стоит. И не просто прогуляться, а задержаться до утра.

При одной только мысли о Бейоне — черноволосой смуглой красавице у короля побежали мурашки по пояснице. Как он сразу не сообразил, минуя собственную опочивальню, отправиться к ней? Ах да! Она же сказалась больной сегодня вечером. Утомилась от шумного пира и дурацких, как она сама выразилась, бардовских песен. Ничего, сейчас полечим. Как говорил покойный король Экварр, живот на живот, и все заживет. «Да, проказник батюшка был», — покачал головой Экхард. Себя он проказником, разумеется, не считал.

Выйдя в коридор, монарх выдернул из связки просмоленный факел, разжег от торчащего в стене. Коридоры замка он знал как свои пять пальцев, но не пристало королю пробираться впотьмах, словно поваренку, решившему навестить кухарку.

Бейона вошла в его жизнь с начала травника, явившись получить невыплаченное жалованье погибшего капитана Эвана. Случайно повстречав ее во дворе замка, Экхард понял, что никакая другая королева ему не нужна. Всяческие слухи, носящиеся по городу и прилежно собираемые Тарлеком, его мало интересовали. Плевать, что она является хозяйкой заведения, где целый день те из горожан, кто мог себе это позволить, вычищали друг другу карманы в кости, а вечером любой мог подняться с приглянувшейся ему девкой из числа многочисленной прислуги — а прислуги ли? — наверх в маленькую комнату. Все удовольствие стоило четверть серебряного империала или два местных «оленька» — цена немалая. Да вина выпивали за сутки столько, что Экхард подумывал уже ввести монополию короны на такие дома. Кстати, свое прибыльное дело Бейона не оставила, даже перебравшись во дворец. Поручила управляющему почестнее да посообразительнее.

Сама она была с юга. Из Пригорья, как и Эван. В Фан-Белл они приехали вместе и не скрывали близких отношений. Как-то раз Экхард спросил ее, почему им обоим не сиделось на родине. С ее-то красотой да деловой ухваткой и его умением сражаться. Бейона отшутилась двусмысленно. Дескать, жарковато на юге. А и правда, пригоряне всегда воюют. Может, и такому бойцу, как Эван, хвост припалили невзначай?

В коридорах замка царила мертвая тишина. Так и должно быть ночью, во время, отведенное Пастырем Оленей для сна и отдыха. Охрану внутренних покоев обитатели королевской резиденции не признавали. От кого охранять, когда все свои? Караул конных егерей дежурил, правда, возле кухни и людской, но то был не караул, награда, по словам Брицелла, отличившимся бойцам. Еще бы, такое место: с одной стороны харч, а с другой — поварихи. Поэтому, случись что, на них рассчитывать не приходилось. Зато снаружи обиталище правителя Ард'э'Клуэна охранялось куда как тщательно. Дозоры с факелами, несколько сторожевых собак — лиса не проскочит.

Вот и покои Бейоны. Экхард толкнул незапертую дверь. Полный сладостного предвкушения, шагнул через порог и замер как громом пораженный.

Трепещущее пламя факела высветило небольшую, богато убранную комнату, роскошную кровать, а на ней… Два блестящих от пота, слившихся в порыве страсти тела. Мужское и женское. Рассыпавшиеся по покрывалу длинные волосы цвета воронова крыла места для сомнений не оставляли.

Мгновение-другое король стоял опешив, веря и не веря увиденному. Закушенная губа Бейоны, пальцы, вцепившиеся в изголовье, и смуглые ноги, обхватившие поясницу ритмично раскачивающегося мужского тела. Мускулистые руки и светлые усы, так похожие на его собственные. А потом кровь ударила в лысеющую голову монарха. Взревев, как раненый медведь, он запустил факелом прямо в сплетение тел. Двух самых близких, как он верил до сих пор, людей. Его сына и его любовницы.

— Убью!!!

Горящая смола врезалась Хардвару в бок, вызвав громкий крик боли. Отскочив, мазанула женщину вдоль бедра.

— Сука!!! И ты, мразь! Обоих убью!!! — Пальцы короля сжимались и разжимались, взгляд блуждал по комнате в поисках любого предмета, способного послужить оружием.

Бейона гибким движением отодвинулась подальше от занимающейся огнем простыни, без тени страха, скорее с любопытством, взглянула на готовых сцепиться из-за нее самцов.

Принц кубарем скатился на пол по ту сторону кровати. Вскочил, с шипением прижимая ладонью обожженные ребра. Как был нагишом, шагнул навстречу отцу. Каким-то уголком сознания, чудом сохранявшим спокойствие и рассудительность, Экхард позавидовал мужскому достоинству сына. При других обстоятельствах он бы даже гордился этим. Но не сейчас!

На глаза разъяренному монарху на свою беду попался инкрустированный столик. Глиняный кувшин полетел на пол, разлетаясь кучей мелких черепков. Двум посеребренным кубкам повезло больше — звеня и подпрыгивая, обгоняя друг друга, поскакали они в темный угол.

— Ваше величество… — Слабая попытка наследника урезонить короля только еще больше взъярила его.

— Кобель похотливый! Своими руками оскоплю!..

Несчастный предмет меблировки в щепы разлетелся о каминную полку. Ударилась об пол и раскололась шкатулка с драгоценностями. Но и граненая ножка в руках Экхарда продолжала оставаться оружием.

Хардвар, спасая свою жизнь, метался по комнате, уворачиваясь от ударов отеческой руки. И лишь когда оказался загнанным в угол, прыгнул вперед, норовя выбить деревяшку из пальцев короля. Острая щепка пребольно рванула за ухо, но он уже врезался в пропитанную потом, облитую пивом рубаху, боднул отца головой в подбородок и опрокинул навзничь.

— Неси чем вязать, — кинул он через плечо невозмутимой Бейоне, которая в это время сталкивала ногами факел и горящую простыню на каменный пол.

Экхард бросил ножку стола, попытался вцепиться сыну в горло, но неожиданно захрипел, выпучив глаза на стремительно наливающемся кровью лице.

Проходит ли перед глазами умирающего вся жизнь? Вот вопрос вопросов. Сказители и песенники утверждают — да, проходит. И некому рассказать правду, опровергнуть наглых лгунишек.

Экхард не увидел всю свою жизнь. Только лицо собственного отца, перекошенное гримасой ненависти, со всклокоченным венчиком седых волос, с которых он только что сорвал вожделенную корону. И слова Экхарда, казавшиеся прочно забытыми, а поди ты, всплыли: «Сдохнешь, как я…»

Король дернулся, судорожно выпрямил ноги и затих.

— Ваше величество?! — Принц опасливо — не ловушка ли — разжал объятия. — Ваше величество!!

— Тише, не ори. — Гораздо быстрее сообразившая, что к чему, женщина соскользнула с кровати, легким танцующим шагом приблизилась к телу. — Не дышит.

Приложила ухо к остро воняющей потом королевской груди:

— И сердце не бьется.

Сын медленно отполз от трупа отца и, стоя на четвереньках, завыл, захлебываясь в рыданиях без слез.

Бейона выпрямилась, нырнула в полотняную сорочку.

— Король умер, — задумчиво произнесла она, помолчала и добавила: — Да здравствует король! Оденьтесь, ваше величество. — Хардвар непонимающе уставился на нее:

— Что теперь делать?..

— Слушать меня, мальчишка, и все будет в порядке. — В голосе королевской любовницы зазвенел металл — сразу видно: урожденная пригорянка.

Пока наследник престола с отсутствующим взглядом влезал в штаны и широкую рубаху, Бейона продолжала:

— Его величество, король ардэклуэнский Экхард, был у меня с самого заката. Тебе понятно? Запоминай. Мы должны говорить одно и то же. Еще с ужина королю нездоровилось. Ты ведь помнишь, как он жаловался на головную боль и тяжесть в груди? Помнишь или нет?

Хардвар кивнул, застегивая пояс.

— Слушай дальше! Среди ночи его величество поднялся по нужде…

— По какой? — не понял принц.

— Какая тебе разница? По большой, по малой? Ночной горшок все равно пустой! Встал с кровати, зачем-то зажег факел. Запоминай. Меня разбудил звук падения и крик… Да, еще ж факел… Падая, король уронил огонь мне на ногу. Я побежала за помощью…

— За какой помощью? Разве мы можем кого позвать?..

— Помощь — это ты, — с трудом сдерживая раздражение, отчеканила Бейона. Что за мужчины на этих равнинах? И это еще наследник престола сурового северного королевства! — Ты примчался так быстро, как только мог. Но король уже не дышал… Все понял?

— Да. — Хардвар уже оправился в какой-то мере от пережитого потрясения. — Бейона, ты понимаешь, что я только что сделал?

— И что же?

— Я убил родного отца.

— Во-первых, не убил. Это удар. Жила лопнула в голове. Экхарду еще повезло, что он умер и сразу отправился к Сущему…

— К кому?

— Мы так зовем вашего Пастыря Оленей. Мог бы еще лет несколько жить паралитиком: дышать, есть да под себя ходить — вот и вся забава. Во-вторых, было бы лучше, если бы он размозжил тебе череп этой деревяшкой?

— Нет, но…

— Все, что делает Сущий, — к лучшему. Если мы будем как следует хранить нашу маленькую тайну, ничто не воспрепятствует тебе получить корону. Ну же, взбодритесь, ваше величество! Жизнь, настоящая жизнь, только начинается.

— Но… — Хардвар беспомощно развел руками. — Как же…

— Я буду нема, как рыба. — Бейона положила руки ему на плечи. — Не бойся, я всегда буду рядом. Ведь ты же не выгонишь меня прочь из замка перебиваться сухими корками и развлекать завсегдатаев трактиров веселыми сказками? Ну?

— Я буду королем. — Голос Хардвара обрел решительность. — А ты… Ты будешь моей королевой!

— Вот и славно, ваше величество. — Насмешка в голосе женщины если и была, то легкая, почти незаметная. — Я благодарю вас, ваше величество.

Она присела в глубоком поклоне на имперский манер.

— Я пошел за охраной…

— Конечно, ваше величество. Только…

— Что «только»?

— Позволю себе отвлечь ваше драгоценное внимание.

— Давай, да поскорее.

— Ничего, ему уже все равно. Первым делом мы должны убрать Тарлека Двухносого.

— Канцлера?

— Его родимого.

— Но почему?

— Он слишком умен. И слишком долго изучает людей. Ты думаешь, он поверит нашей сказочке?

— А почему бы и нет? Ты так все придумала…

— Эта сказка хороша для тупых егерей и черни. Двухносый даже не дослушает нас до конца — поймет, что все это выдумка. Думаешь, он стерпит?

— А что?

— Нет, ваше величество, без моих советов вы не просидите на троне и дня. Да что там, вас сожрут прежде, чем вы до него доберетесь. Тарлек потребует высшей справедливости, а высшая справедливость — это суд знатнейших талунов королевства. Каждый из них спит и видит в короне себя. Что останется от страны? Да еще с ихэренским бунтом в довесок!

— Понял. Сегодня же ночью Тарлек умрет.

— Вот и славно. Возьми десяток егерей.

— А Брицелл? — Хардвар направился было к выходу, но вдруг обернулся.

— Брицеллу полезна прочная королевская власть. От короля он получает свое жалованье. В разодранной талунской смутой стране он никому не будет нужен. Поэтому он поддержит вас, ваше величество.

Новоиспеченный король, кивнув, вышел. Бейона брезгливо присела на испорченную постель, оглядела, сморщив носик, царящий в комнате разгром.

— Вот и славно, мой мальчик. Кто же знал, что так все удачно выйдет?

И она рассмеялась низким грудным смехом, всем нутром ощущая ту цель, к которой стремилась всю жизнь, — богатство и власть.

Отроги Облачного кряжа, под холмами, жнивец, день двадцать третий, время суток неизвестно

Все-таки в том, что Желвак прибился к нашему отряду, при желании можно было усмотреть и преимущества, и недостатки.

Вначале о хорошем.

Начать хотя бы с того, что первые четыре дня он вел нас, выступая в непривычной для себя роли проводника. Штольня тянулась очень далеко. Кому пришло в голову в стародавние времена пробивать такую выработку, крепить ее, поддерживать в исправном состоянии, ума не приложу.

Сперва мы видели отходящие влево и вправо через равные промежутки — шагов пятьдесят — штреки. Это само по себе объяснимо и понятно. Выпади мне честь руководить горными работами, то, призвав на подмогу весь опыт и кое-какие знания, вбитые мне в голову, а то и в другое место при помощи розог, в Школе, я сделал бы то же самое. Длинная штольня, как артерия в теле человека, несущая основной поток крови от сердца, от нее — штреки, чтобы разбежаться в стороны, отойти подальше и захватить как можно большую площадь для добычи самоцветов. От штреков наверняка должны разбегаться частые, недлинные рассечки, где, собственно, и велись работы. Все по правилам — не придерешься. Но потом черные лазы штреков перестали попадаться. А штольня тянулась и тянулась. Для чего? С какой целью? Кто даст ответ? Только давно умершие старатели, проделавшие эту поистине каторжную работу, могли бы помочь. Но от них ждать подсказки не приходилось.

Ради интереса и чтобы занять себя хоть чем-то, я считал шаги. На четвертой тысяче споткнулся, ударился плечом о стойку и сбился. Больше не начинал. Да и Сущий с ней, со штольней этой. Самое интересное началось, когда она вывела нас в пещеру. Тут была вода. Думаю, и пещера была прогрызена подземной рекой. Так нам рассказывали, хотя вообще-то в Соль-Эльринской Храмовой Школе этому не учат. Вот Академия в Вальоне, городе на Озере, другое дело. Ну, да там и учат не жрецов, а лекарей, рудознатцев, законников, да мало ли кого еще… Всех не упомнишь. Наши отцы-наставники налегали все больше на историю материка и, главным образом, Империи, древние и нынешние языки и на умение пользоваться Силой. Но какие-то знания об окружающем бренном мире все же давали.

Почему-то именно лекции, не связанные с магическими закавыками, запомнились мне больше всего. И теперь я мог бы доходчиво объяснить любому, проявившему любопытство, что холмы, в которых мы рылись на Красной Лошади, сложены сверху совсем не той породой, что несет в себе драгоценные камушки. Холмы — это самый обычный известняк. Из него на моей родине рубят камни для строительства домов. Дробят его и получившийся щебень используют как подушку на прославившихся широко за пределами Приозерной империи дорогах. Известняк послабее будет, чем гранит либо базальт, но все-таки крепче, чем сланец, не говоря уже о глине. Но самое главное свойство известняка — он может размываться водой. Конечно, любой камень не выдержит, если изо дня в день на протяжении нескольких сот, а то и тысяч лет лить на него воду. Но известняк размоется раньше того же гранита. Так вот, известняк лежал тут много лет назад, ровный как скатерка, пока из глубины земных недр не рванулась к воздуху и солнечному сиянию другая порода. Та, которая приносит кому-то успех и богатство, а кому-то разочарование и гибель. Как нужно разогреть камень, чтобы он потек? Мой разум воспринимать такое отказывался, рисуя картины третьего круга Преисподней — огненного, где вечно жарятся грешники, не прошедшие Поле Истины. Севернее холмов расплавленный камень прорвался и вспучился Облачным кряжем, чьи вершины и пики поражают воображение всякого, увидевшего их впервые. А у нас не сдюжил. Только повздувал грибами известняковые пласты, взбугрив некогда ровную землю. А когда остывали жидкие камни — зародились в них смарагды и топазы, бериллы и турмалины, горный хрусталь и гранаты.

Но известняк хоть камень плохонький, а все же камень. Гнуться, как листовая медь под ударами молотка чеканщика, он не захотел или не смог и пошел трещинами. Где мелкие и неглубокие, где широкие и протяженные, они пронизали все тело холмов. В трещины пошла вода. От частых ливней осенью — близкие горы придерживают набегающие с юга тучи, и они изливаются на наши головы с середины яблочника почти до конца златолиста, до морозов. Весной — талая, от обильных снегов, которыми заметает нашу негостеприимную землю в зимние месяцы — листопад, порошник, сечень, лютый. Вода бежала, размывала и расширяла трещины в известняке. Они сливались, образуя желоба и каналы. Тоненькие водяные ручейки собирались в полноводные ручьи, а потом и в реки. Нам повезло, что лето выдалось сухое и жаркое. Безводное. Иначе брести нам по колено, а то и по пояс в ледяной воде. Кто бы подумал! Шагая под землей, я радовался тому, что за весь жнивец не сорвалось ни единой дождинки с неба. Мысли о засухе, о неурожае и грядущем голоде куда-то спрятались.

Первое, что мы сделали, наткнувшись на весело журчащий в темноте ручеек, — дружно упали на колени и пили взахлеб ломящую зубы воду. И гордые перворожденные, и грязные салэх.

Напились вволю и наполнили водой кожаный мех, оказавшийся среди припасов бережливого Желвака.

Вот тут пора добавить о второй выгоде от встречи нашего бывшего головы. Скопидом он оказался ужасный. Я так и не понял, накопил Желвак все это добро, будучи нашим начальником, или натаскал, уже лишившись прибыльной должности, подбирая все, что плохо лежит? Скорее всего, и то и другое. Рядом с добротными вещами хранилось в его тайнике и множество бросового хлама. Здесь соседствовали добротные кожаные плащи, какие носят осенью арданы, и обкусанные ложки, отличные сапоги — сам король надеть бы не погнушался — и треснутые горшки. И все это Желвак хотел утащить с собой. Пришлось убеждать его взять только самое новое и полезное, причем плащи, а их нашлось штук восемь, раздать всем — летняя жара под землю не проникала. Кроме плащей я настоял на емкости для воды, в остальном дав новому спутнику полную волю. Он и постарался. Набил огромный тюк, вызвав улыбку даже у невозмутимого Этлена. Теперь мы были одеты и для блужданий в подземном мире, и на случай выхода на поверхность. Как ни крути, а лето уступало свои права более холодному времени года.

На этом преимущества Желвакова общества закончились и начались недостатки. Попутчиком он оказался не из самых лучших. В начале пути всю дорогу нудил о том, как он любит перворожденных, в каких замечательных дружеских отношениях был с Лох Белахом и прочими сборщиками подати. Этими рассказами он, прежде всего, измучил самих сидов, чем добился эффекта прямо противоположного желаемому. На мой взгляд, он в живых остался только потому, что Мак Кехта во время боя потеряла где-то свой корд.

К концу третьего дня, счет которым вел, сверяясь с каким-то внутренним чутьем, Этлен, Желвак успокоился, решив, очевидно, что никто его в смерти Лох Белаха не винит, и начал ныть, какой, дескать, у него тяжелый мешок. Тут уж взбеленился я. Взял его за шкирку драной, латаной рубахи и объяснил доходчиво, куда этот мешок он может себе засунуть, как будто кто-то заставлял его это добро с собой волочить.

Вняв моим «уговорам», Желвак произвел решительную чистку мешка, оставив только самое дорогое и любимое.

Я радовался, тешась пустой надеждой, что нытья отныне не будет. Как бы не так! Теперь он решил играть роль постоянно обделяемого харчами. Это верно. Пищу мы берегли, поскольку не знали, на сколько суток придется растянуть припасы из моего мешка. Перворожденные вообще клевали, как зензиверы, — по малой крошке. Должно быть, не могли смириться с уязвляющей их гордость мыслью, что кормятся от щедрот жалкого человечишки.

А вот Желвак хотел есть всегда и помногу. Тут уж на него окороту найти мы не сумели. Ну, не морду же бить скудоумному? А слов он упорно не воспринимал. Тянул свое, как избалованный ребенок. В конце концов я начал даже находить в его постоянных жалобах какое-то пусть безрадостное, но развлечение. Мы с Гелкой даже затеяли нечто вроде игры — угадать, какое еще «неоспоримое» доказательство необходимости увеличить порцию он придумает.

Так мы и шли. Этлен командовал, когда приходила пора сделать привал. Каким образом он определял, где день, где ночь? Наверное, нужно прожить больше тысячи лет, чтоб развить в себе такое ощущение времени. И направления. Ведь после того, как Желвак признался, что дальше он не отваживался забираться, поиском дороги занимался тоже телохранитель Мак Кехты.

Пещера — есть полость в земле нерукотворная, учили нас в Школе. А следовательно, разобраться, куда идти, в ней очень и очень тяжело. Бесчисленные отнорки, повороты, перекрестки, когда ходы раздваивались, а через пару сотен шагов опять сходились. К стыду своему, вынужден сознаться — восемь лет работы под землей нисколечко не подготовили меня к подобному испытанию. А как перворожденный, представитель расы, не сильно жаловавшей подземелья, умудрялся не отклоняться от основного, «главного», тоннеля? Благодаря его чутью не единожды избегали мы обидного попадания в тупики лабиринтов и изматывающего блуждания по кругу в кольцевых промоинах.

Этлен шагал впереди, сжимая в левой руке факел. Правая всегда наготове. Уж я-то знал: случись что — клинок сам порхнет сиду в ладонь.

Мак Кехта, безучастная и какая-то неживая, шла за ним. Это было правильно — так спокойнее обоим. Следом за ней тащился без умолку бормочущий себе под нос Желвак. После него — Гелка, а потом и я.

Когда мы шестой раз остановились на ночевку — правда, я не испытывал уверенности в том, что наверху тоже ночь, — Этлен рассказал о преследующем его целый «день» ощущении ветра на щеке. Это могло означать только одно — где-то неподалеку есть выход. Осталась самая малость — найти его. Большого выбора у нас не было — в такие переделки до сих пор я не попадал, но здравый смысл подсказывает: иди или по ветру, или против ветра. Сам по себе воздух двигаться не начнет. Нужны хотя бы два отверстия, как в печи — труба и поддувало. А если одно из них будет на вершине холма, а второе — в низине, возникнет тяга.

Спорить и строить предположения никому не хотелось. Гелка вообще отмалчивалась, стараясь не произносить и самого слова «выход» — у арданов, а ведь по отцу с матерью она все же арданка, очень сильна боязнь спугнуть удачу, если много болтать о ней вслух. Наверное, у сидов тоже есть такое поверье, и капризную удачу они уважают, несмотря на потуги считать себя единственными законными властителями материка. Даже Этлен старался делать вид, будто всю жизнь собирается провести в пещере и что получает от скитаний с факелом в руке несказанное удовольствие. А Мак Кехта молчала, поджав губы. Понятное дело, высокородной ярлессе наша компания наверняка казалась грубой, не утонченной, а уж коли мне поблизости провонявшего грязью, потом и мочой Желвака находиться было не мед, то каково же ей? Ничего, выберемся, если Сущий не оставит своих рабов, и разойдемся каждый в свою сторону. Мы с Гелкой на юг прямиком двинем, чтоб до заморозков хотя бы в южные талы Ард'э'Клуэна выйти, а лучше всего — в Восточную марку Трегетрена. А до остальных мне дела нет. Не маленькие — няньки им не нужны.

На «утро» седьмого дня, подкрепившись наспех, все, не сговариваясь, уставились на старика-сида. Кому ж еще вести, как не ему?

Этлен покачал головой и, призвав всех сохранять неподвижность, высоко поднял факел, благо высота свода это позволяла. Закусай меня стрыгай! Пламя действительно легонько колебалось, наклоняясь все время в одном и том же направлении.

— Пойдем на ветер, — окончательно решил сид, и мы двинулись.

Потеряли таким образом полдня.

Место, где свежий воздух врывался в каменные норы, мы нашли, но находка принесла только разочарование.

Длинная трещина, шириной в полторы ладони, наискось расколола стену пещеры, начинаясь от пола и теряясь верхним концом где-то там, в непроглядной темноте, куда не доставал освещавший наш путь огонь.

О том, чтобы лезть туда, даже мысли ни у кого не возникло. Мы же не крысы каменные. Расширить? А как это сделаешь без инструмента? Топорик я захватил, но камень лучше рубить обушком. Да и кто знает, какова глубина скального разлома? Не десяток стоп, явно. За такую работу я все же взялся бы. А если сотня, две, три? Тут не один год копошиться…

Ну что же, подышали свежим воздухом, и на том спасибо провидению. Во всяком случае, на слова упрека никто не решился. Даже гордая феанни, считавшаяся госпожой Этлена. Впрочем, отношения у них были скорее, как у отца с дочерью, у учителя с ученицей, но не как у слуги и хозяйки. Может, это они такая необычная пара, а возможно, у перворожденных понятия «слуга-хозяин» трактуются несколько иначе, чем у людей.

После краткого отдыха пошли «за ветром», как сказал Этлен на этот раз.

Ответвление пещеры, выбранное сидом для пути, постоянно понемногу забирало вниз. Сразу закрадывались сомнения — как можно надеяться выбраться, уходя все глубже и глубже под землю…

И вдруг тоннель кончился. Огромный зал — свет факела не достигал ни до потолка, ни до трех остальных стен — встретил нас веселой капелью. Как в травнике, когда ласковые солнечные лучи мягкими пальцами скользят по намерзшим за зиму сосулькам, заставляя их лить непрерывные слезы. Бесчисленные капельки, срывающиеся с потолка, били веселыми серебряными молоточками по поверхности там и сям раскинувшихся луж.

Этлен поднял факел повыше и высветил окруживший нас каменный лес. Искрящиеся, отражающие свет гранями мелких кристалликов столбы тянулись вверх. А навстречу им с потолка свисали подобные им каменные сосульки. Чудо, которое мне до сей поры видеть не приходилось. Да и учителя храмовые тоже как-то обошли вниманием такое явление природы. Как образуются эти столбы? Из чего? Ведь не из воды же нарастают?

Не у одного меня захватило дух при виде застывшей красоты. Гелка охнула и прикрыла ладошкой рот. Этлен покачал головой. Кажется, с одобрением. Даже Мак Кехта, позабыв о своей печали, вертела головой направо и налево. Желвак кряхтел и чесал затылок пятерней, потом попытался отломать кусочек каменного дерева. Ну-ну, тебе же его и тащить…

— Где может быть выход, Эшт? — Этлен явно преувеличивал мои знания о земле и подземном мире.

— Трудно так сразу. — В действительности у меня вообще не было никаких мыслей по этому поводу. — Может, разлом? В стене или потолке?

— Быть может. — Телохранитель кивнул задумчиво и затушил факел сапогом.

Желвак забурчал что-то недовольным тоном, рассчитывая, что сиды его не расслышат. Нет, дружок, не надейся. Если даже я услышал.

Зачем перворожденный оставил нас во тьме, я догадался почти сразу. Он хотел увидеть проникающие снаружи отсветы. Если трещина небольшая или далеко, то свет факела мог заглушить слабые лучи солнца.

А вдруг сейчас ночь?

— Нет, — раздался в темноте голос Этлена. — Дело идет к закату, но еще день.

Сколько бы он ни убеждал меня, что не читает мысли, не поверю.

— Держитесь за мной, как тогда, в норе стуканца, — продолжал сид. — И пойдем понемногу.

Шаг за шагом, стараясь не разбить лоб о каменные столбы, мы пошли по направлению середины зала. Во всяком случае, мне показалось, что к середине.

Каковы же размеры этой пещеры? С первого взгляда представлялось, что в ней запросто разместятся самое малое четыре главных соль-эльринских храма Сущего, работы знаменитого мастера позапрошлого столетия Трезиния Кавра. Вместе со всеми портиками, шпилями и колоннадами. А я еще не видел большей части зала.

— Солэс, — тихо, словно опасаясь спугнуть, проговорил Этлен. — Солнце.

— Солнышко! — В голосе Гелки было столько надежды и веры в спасение.

— Аат' солэс, Этлен? — Как ни сдерживалась феанни, а волнение скрыть не смогла. — Где солнце, Этлен?

— Ан суэс. Ан гриан аг татнимх. Там вверху. Там видны лучи.

Телохранитель был прав. Из-под самого потолка пробивался слабый, бледный, но такой родной солнечный свет. Как же я истосковался по нему! Не должен человек жить, как чернохвостый суслик или каменная крыса, под землей.

Однако радость быстро сменилась разочарованием.

— Можешь обратно зажигать факел, Этлен, — вымолвил я, сам не узнавая своего севшего голоса.

Было от чего расстроиться. Мы же не нетопыри — взлететь к самому потолку и выбраться на волю. И здесь не повезло. Придется продолжать таскаться по проклятым переходам и лабиринтам и искать другой путь наружу, более подходящий бескрылым созданиям, какими, без сомнения, являлись и мы, люди, и перворожденные.

— Подожди. Не надо впадать в отчаяние, — отозвался сид. — Посмотрим еще.

Пусть смотрит. Не буду его разубеждать. Сам я каким-то внутренним чувством сразу ощутил — другой дыры здесь не будет. Вполне достаточно для проветривания — воздух и впрямь был чистый, приятно освежающий — не то что затхлый, неподвижный дух привычных мне рассечек. Может, и света немного даст, если полдня станем дожидаться. А вот выход… Спасение…

Безуспешный осмотр подтвердил правильность моего первоначального предположения. Больше отверстий ни в потолке, ни в стенах не оказалось.

Этлен высек искру, поджигая факел. Мы находились почти в центре зала — отдушина приходилась прямо над нашими головами. Наверное, днем здесь светло. По крайней мере есть освещенный круг.

Неохотно разгорающийся, отсыревший факел осветил наши убитые разочарованием лица, ближайшие столбы, которые перестали казаться мне воплощением красоты, и кучу земли, насыпавшуюся сверху, наверное, в то время, когда образовалась дыра. А из рыжеватого глинозема торчала рука со скрюченными, как когти ястреба, пальцами.

— Глянь, — указал я Этлену на страшную находку, но он все уже увидел и без моей подсказки.

— Ан бохт. Ка блиен'… Бедняга. Сколько лет…

— Что «сколько лет»? — не понял я.

— Он упал очень давно, — пояснил сид. — Видишь браслет? Такие делали только в Б'энехт Ольен. Тысячу лет тому…

— Это перворожденный? — осторожно спросил Желвак.

— Люди таких браслетов не носили, — отозвался телохранитель, а Мак Кехта сквозь зубы пробурчала что-то о грязных салэх и вонючих шкурах.

— Его следует похоронить согласно вашим обычаям? — вмешался я. — Или можно считать…

— Пожалуй, можно считать, — отрезал сид.

— Кад сэ эньшо, Этлен? Почему он здесь, Этлен? — феанни подошла ближе к погибшему соплеменнику.

— Кье юул? Кто знает? — Старик, а мы следом за ним, тоже приблизился к трупу, посветил факелом.

Кроме кисти руки с золотым — Желвак даже засопел от сдерживаемой алчности — браслетом, из-под глины виднелся край некогда белого одеяния. Таких я раньше не видел ни на людях, ни на перворожденных.

— Едэх филид… Ан спьеш… — словно прочитала мои мысли Мак Кехта. — Одежда филида… Любопытно…

— Смотрите, сумка, — переборов робость, подала голос Гелка.

Действительно, из слежавшейся земли торчал край холщовой сумки.

— Что делал филид в одиночку в пустых холмах? — Мой вопрос не предназначался никому — просто рассуждение вслух.

— Кье юул? Кто знает? — Этлен присел на корточки, прикоснулся к материи кончиками пальцев, отдернул руку, словно от огня…

— Кад ан? Что такое? — встрепенулась феанни.

— Н'арт… — покачал головой телохранитель. — Сила…

— Что ты имеешь в виду? — Я присел подле сида, не принимая во внимание очередную реплику Мак Кехты о салэх.

— Трудно сказать… — озадаченно отозвался Этлен. — Странное чувство… Не разобраться…

Что же такое кроется в самой обыкновенной сумке, не отличимой от сотен других, с какими бродят по Империи нищие странники, если уж неустрашимый Этлен шарахнулся, как от пестрой гадюки?

Сила, он говорил… Сила? Какой-то амулет?

Я протянул руку и, не дотрагиваясь, раскрыл ладонь. Приблизил пальцы к сумке, прислушиваясь к ощущениям. Магии не было. Заряженный амулет отзывается легким покалыванием в кончиках пальцев. Щиплет словно утренний морозец. Здесь же ничего подобного. Мешок мешком.

— Ничего не слышу. Что за сила?

— Древняя и очень злая. — Ответ телохранителя поразил меня еще больше.

— Это как-то связано с колдовством?

— Откуда мне знать? Я не филид, я воин. Но теперь я понимаю, он лежит здесь неспроста.

— Эта сила убила его? — Оказывается, Мак Кехта внимательно прислушивалась к нашему разговору.

— Не думаю. — Этлен старался придать голосу уверенность, но у него выходило с трудом.

— Может, посмотреть? — рискнул предложить я, раз на меня не действует скрытая аура таящегося в сумке предмета.

Перворожденные переглянулись. Нежелание тревожить прах тысячелетие назад погибшего соплеменника и страх перед неведомым заставляли их колебаться. Что ж, их право. Если откажутся, настаивать не буду.

— Посмотри, — выдохнул Этлен. — Посмотри. Иначе я перестану себя уважать. Это же надо, испугаться, как малолетка…

— Хорошо. Ты сказал. — Осторожно-осторожно я потянул край холстины на себя. Сумка не поддавалась. Скорее всего, присыпавшая ее земля за долгие годы ссохлась, приобретя твердость камня.

— Ножом, — подсказал сид.

Лезвие моего ножа без труда взрезало древнюю ткань. Что же кроется внутри?

Корень?

В первый момент я не поверил своим глазам. Быть того не может. Обычный корень. Каких в каждом лесу без счету. Или все же не обычный? Мои пальцы, прикоснувшиеся к нему, ощутили легкое тепло, исходящее от корявой деревяшки. Словно в глубине ее тлел огонек. Такого, конечно, не могло быть. Дерево не сталь, но все едино остынет в подземелье…

Вот и вся находка. Корень лежал у меня на ладони, освещаемый багровыми отблесками пламени. Не больше двух ладоней в длину, толщиной с мое запястье. Слегка изогнутый — по форме уродливой ноги. Таких ног нет ни у людей, ни у перворожденных. Ближе всего к лапе медведя и клыкана.

— М'акэн? — удивленно протянула сида. — Корень?

— И ты ничего не чувствуешь? — заинтересованно глянул Этлен.

— Ничего. — Я не кривил душой. — Только слабое тепло.

— Видно, очень мы разные, — покачал головой телохранитель.

— Думаю, он хотел его уничтожить, — проговорила Мак Кехта.

— Зачем для этого…. — Я хотел сказать, что полный идиот стал тащить бы обычную деревяшку через пустошь, ведь тысячу лет назад не было людей и на приисках никто не работал, вместо того чтобы швырнуть ее в костер прямо там, где нашел.

— Да, феанни. — Этлен кивнул. — Он нес его на Большой Совет. В Уэсэл-Клох-Балэ.

Красивое название — Стены Благородного Камня. Должно быть, какое-то сидское святилище.

— Мы должны… — начала было Мак Кехта, но телохранитель прервал ее:

— Каким образом? Я не возьму это в руки. И тебе, феанни, не позволю. Я с тобой, чтобы охранять, а не подвергать риску.

— Но мы не можем…

— Разговор исчерпан, феанни. Пролежал же он здесь до сих пор.

— А ты не думаешь, что войны, смерти и горе терзают нашу несчастную землю последние несколько сот лет из-за этого корешка? — Голос сиды зазвенел, взлетая к своду пещеры.

Ого, вот она как поворачивает. Оказывается, решить все проблемы проще простого. Уничтожь этот почерневший от времени и сырости кусок дерева, и на всем материке воцарятся мир и согласие. Люди и сиды начнут брататься и водить веселые хороводы вокруг беллен-тейдовского столба…

— Феанни, — устало проговорил Этлен. — Эохо Бекх был военным вождем еще в Б'энехт Ольен, я же тебе рассказывал… Войны и смерть принес в наш мир не этот корешок, пусть даже он и обладает скрытой мощью…

— Но если он сможет их унести?

Вот тут крыть нечем. Как ни верти, а Мак Кехта права. Правда, слишком много непонятного в этой истории. Где погибший филид — жрец по-нашему — добыл такой артефакт, от которого шарахается бесстрашный воин, видавший столько раз смерть, сколько я видел восход солнца? Куда его тащил? На Большой Совет ли, в этот, как его там, Уэсэл-Клох?.. Или думал воспользоваться сам заключенной в нем Силой? Почему был один? Можно ли его вообще уничтожить? И что для этого предстоит сделать?

Но если есть хотя бы малая надежда на то, что с помощью этого невзрачного корешка можно избыть из нашего мира ненависть, убийства, злобу и жестокость, я готов тащить его хоть в Северную Пустошь и дальше в мир белого безмолвия, хоть за горы Крыша Мира и в жаркий ад начинающихся за ними джунглей.

Перед моим взором чередой прошли обезображенное кровоподтеками лицо Лох Белаха и скорбно опущенные уголки губ Сотника, захлебывающийся кровью Жихарь и удивленное выражение глаз Коннада, ощутившего смертоносную стрелу под лопаткой.

— Я могу… — Голос сорвался, пришлось откашляться и продолжить: — Я могу нести его. Если нужно…

— Ты хочешь?! — поразился Этлен.

Куда девалась его обычная проницательность? Да, я сделал выбор.

— За последние полгода умерло слишком много людей… да и перворожденных тоже, которых я бы предпочитал видеть живыми. Я устал от смертей.

Мак Кехта вначале фыркнула — еще бы, по ее мнению, я смертей-то и не видел по-настоящему. Потом быстро надела на себя маску бесстрастности. Пусть. Это ее идея — унести корень. Конечно, высокородной сиде не очень-то понравится в очередной раз принимать услугу от «салэх», но придется потерпеть, если хочет изменить мир к лучшему.

Она стерпела. Ничего не сказала. Ничем не выказала неудовольствия. Только отвела глаза и пожала плечами. Мол, назвался груздем — полезай в короб.

А Этлен совершил поступок, которого я никак не ожидал от сида. Наверное, слишком долго вбивали в наши головы понятия, кто здесь господа, а кто — рабы. Старик молча вынул из ножен меч и отсалютовал мне, подняв крестовину до уровня глаз. И так же молча вернул клинок на место. Но в его взгляде я прочел: отныне мы равны, и мое слово будет иметь для него такое же значение, как и собственное.

Думал ли ты, Молчун, когда, что достигнешь такой чести?

Глава IX

Облачный кряж, Уэсэл-Клох-Балэ, жнивец, день двадцать восьмой, после рассвета

Минуя пост охраны на подходе к Шкиэхан Уэв', Ройг Лох Крунх поклонился охранникам, ответившим ему сдержанными улыбками. Одного из воинов, скучающих в караулке, Скела из Приюта Семи Ветров, он знал добрых пятьсот зим. Второй — незнакомый. Видно, из молодежи, хотя юноши-сиды не баловали своим присутствием этот оплот старины и порядка на севере материка. Скорее, из беженцев. С южных либо юго-восточных склонов.

Чудовищная несправедливость последней войны лишила защиты сюзеренов и, вместе с нею, пропитания многих перворожденных. Чтобы какие-то грязные, зачуханные твари с такой легкостью сумели в короткий срок захватить и разрушить столько замков! Это не укладывалось в голове Лох Крунха. Ведь каждый из горных приютов защищали проверенные в боях дружины истинных мастеров клинка.

Взять, к примеру, Рассветные Башни. Его владыка — Уснех Мак Кехта — стяжал славу полководца еще во времена Войны Утраты. А его дружина! Умный, в меру безрассудный, привычно расчетливый Лох Белах. Этлен, признанный мастер клинка, равного какому не рождалось на просторах материка в последнее тысячелетие. И они не устояли. От величественного замка, чьи камни помнили бессчетное количество смен зим и весен, осталась груда мусора и обугленных валунов. Где теперь вдова ярла Мак Кехты? Ройг помнил ее еще девочкой — Фиал Мак Кехта, вторая дочь ярла Мак Куана с западных отрогов. Не красавица, но отважное сердце. Неукротимая сида заставила пойти за собой многих наследников ярлов не только из южных и восточных замков, испытавших ужасы войны с салэх, но и с северных и западных склонов кряжа. Ходили слухи, что Большой Совет филидов, размещавшийся здесь, в Уэсэл-Клох-Балэ, не одобрял действий воительницы, в особенности изощренной жестокости, которую она обрушила на головы врагов. Что ж, филиды всегда чуток не от мира сего. Ходившие за Эохо Бекхом в долину Ауд Мора сиды не питали к салэх ни малейшего сострадания, ибо видели творимое ими зло. Да и сам король, по слухам, рад был бы оказать помощь Мак Кехте и воинами, и оружием, но из уважения к мнению филидов, в особенности Утехайра Семь Звезд и Мораны Пенный Клык, изображал подчеркнутый нейтралитет.

Ройг поежился и поплотнее запахнул полы стеганого пелиса мехом внутрь. В долинах в конце месяца льюнэс еще сохранялись крохи тепла, несмотря на ледяное дыхание Северной Пустоши. Здесь, высоко в горах, совсем иначе. Лето держится не больше трех десятков дней между праздником Дня-без-Ночи в середине месяца м'ехэв и Ойле Фейхе Эойн — праздником начала года. Конечно, ничего страшного в этом нет, гораздо хуже, по мнению Лох Крунха, приходилось южанам, вынужденным страдать от летнего зноя добрых три месяца. Но все-таки в мороз и метель лучше сидеть у камина, играя в к'ор-а-к'ор. А он, гвардеец — летучий всадник, зачастую этих невинных удовольствий оказывался лишен.

— О, сегодня ты в дозоре? — Увечный прибиральщик пещер Коннахт из Певучей Долины приятно удивился. — Хорошего ветра и чистого неба тебе, Ройг.

Лох Крунх кивнул в ответ. Коннахт — бессменный помощник дозорных — вызывал у него чувство, похожее на стыд. Бывший некогда ловчим, поставлявшим зверье для бойцовых ям, он сорвался однажды со скалы, сломал спину и погиб бы несомненно, если бы не верные товарищи, тащившие тело, больше похожее на труп, дюжину дней до самого Уэсэл-Клох-Балэ, и лекарское искусство Айлиля Черный Буревестник, третьего по рангу среди филидов после Утехайра и Мораны. Многие считали, что для всех, и для Коннахта в том числе, было бы лучше, если бы он умер. Горбатый перворожденный — позор всему народу. Кто знает?

Несомненно одно — для самого калеки даже такая жизнь лучше неведомого посмертия. А прочим сидам он старался на глаза не попадаться, проводя больше времени с питомцами и воспитанниками. Ройгу нравилось, как он работает, но дозорный ничего не мог поделать со своим чувством брезгливости и всякий раз отворачивался или по меньшей мере отводил глаза, беседуя с Коннахтом.

— Как Клуэсэх? — Вот и в этот раз Ройг усиленно царапал ногтем и без того блистающую пряжку перевязи с длинным стилетом.

— Волновался утром. Он, видно, чуял, что ты придешь.

— Как же, меня он ждет! — усмехнулся Лох Крунх. — Через три пещеры Фьин-Гоб, Белоклювка, в охоту входит. Вот он и волнуется.

— Зря ты так. Он тебя любит. — Калека ловко вышагивал рядом с дозорным, неверно сросшиеся кости спины нисколечко не повредили стремительности его походки.

— Я знаю, Коннахт, — мягко проговорил Ройг. — И ты знаешь. Но если я буду сильно хвалить Ушастого или выказывать привязанность, он обнаглеет и сбросит меня в пропасть.

— Все правильно, всадник, — покивал горбун. — Вам нужно быть строгим. Это мы, прибиральщики, имеем право побаловать зверей. Пришли. Вот он, твой красавец.

Коннахт выдернул железный шкворень и налег всем телом на решетку, сдвигая ее в сторону. Натужно заскрипев в направляющих, дверь отворилась на полтора локтя — в самый раз. Меньше — неудобно, больше — просто опасно.

Клуэсэх нетерпеливо заклекотал.

Ройг, подцепив из принесенного прислужником ведра кусок мяса побольше, шагнул внутрь. Все-таки своего верного спутника и помощника он любил. А досужая болтовня болтовней и останется.

— Тише, тише, малыш. — Дружеской ласки взрослого грифона вполне достаточно, чтобы свалить сида с ног, а всадников в Крылатую гвардию отбирают малорослых и тонких в кости.

Туго натянув прочную стальную цепь, зверь норовил потереться клювом о лицо хозяина.

— Держи, Ушастый. — Кусок свежей баранины исчез с протянутой ладони, словно и не лежал там никогда.

Клуэсэх запрокинул голову на чаячий манер и, вытянув вперед крепкие передние лапы, поклонился раз, другой. Поблагодарил. Длинные белые волосы над его глазами встопорщились, образовав остроконечные уши. Как у филина. За это грифон Ройга и получил кличку Клуэсэх, в переводе со старшей речи — Ушастый.

Лох Крунх оглянулся — ушел ли прибиральщик? Он знал, что Коннахт обидится, увидев, как всадник проверяет его работу, но по-другому поступить просто не мог. Столетия нелегкой службы в Крылатой гвардии приучили: доверять можно только себе. Своим глазам и своим рукам. Остальных — проверяй.

Ройг положил руку на холку зверя, ощущая сквозь тщательно вычищенную шерсть, как перекатываются тугие узлы мускулов. Повел ладонью вдоль спины. Пока что работа Коннахта была безупречна. Застоявшийся Клуэсэх попытался зацепить сида когтем за голенище сапога. Пришлось строгим окриком приструнить не в меру расшалившегося грифона. Еще бы — острейший черный крюк в ладонь длиной, оставляющий глубокие борозды на каменном полу пещеры, запросто мог разуть менее внимательного наездника.

— Ух, я тебя! — Сид погрозил зверю пальцем.

Клуэсэх довольно прижмурил янтарно-желтые глаза и снова запрокинул голову. Такой обмен «любезностями» стал для них вполне обычным. Проверка взаимной готовности. Сид проверял послушание зверя, а грифон, в свою очередь, — решительность всадника.

Ощупав лопатки и плечи Ушастого, Лох Крунх довольно хмыкнул. Жира нет несмотря на то, что прибиральщики трехлетнего грифона баловали. Всем пришелся по душе рослый, хотя еще не заматеревший красавец в роскошной темно-каштановой с проседью шубе.

Каждый норовил кинуть кусок мяса посочнее да побольше, но Коннахт не жалел пальцев, разминая мышцы своего подопечного в периоды его вынужденного бездействия.

Покончив с туловищем и лапами, Ройг перешел к осмотру крыльев. Растянул, насколько позволяло замкнутое пространство пещеры, широкую, кожистую перепонку, осторожно кончиками пальцев прощупал ее пядь за пядью. И тут он вынужденно признал отличную работу горбуна. Ровную кожу по всей площади покрывала здоровая шерсть. Блестящая и гладкая. Ни ранок и язв, свидетельниц плохой, неправильной чистки, ни уплотнений, что появляются в месте укуса клещей.

Сид высунулся за дверь и снял с крюка оголовье, очень напоминающее лошадиное, но все же отличающееся от него. Расстегнул шейный ремень, умница Клуэсэх сам открыл клюв, позволяя завести сдвоенный мундштук в особую прорезь, которую делали всем отловленным для объездки грифонам еще в том возрасте, когда роговица надклювья не вполне затвердела.

Ройг проверил подвижность мундштуков — один из них должен свободно качаться вверх-вниз, надавливая на мягкое нёбо. С его помощью управляли набором высоты. Второй закреплялся жестче и при натяжении поводьев увлекал голову зверя то вправо, то влево.

Удовлетворенно покивав, всадник застегнул шейный ремень, просунул палец попеременно под нащечные и подглазные ремни — не давят ли? Да нет. Они не давили и давить не могли. Коннахт поддерживал сбрую в идеальном состоянии. Вплоть до белого с золотой окантовочкой султанчика на темени грифона — знака командира первого крыла гвардии Шкиэхан Уэв'.

— Уже скоро. — Ройг потрепал грифона по холке. — Потерпи, Ушастый.

Клуэсэх слегка поскуливал, предвкушая близость бескрайнего горного неба, холодных струй ветра и морозной свежести. Вот что значит — вольный зверь! Хоть и прирученный со щенячьего возраста. Лиши такого неба — зачахнет и умрет.

Еще оставалось немало работы. Седловка крылатого помощника — дело кропотливое.

Сид аккуратно разложил на холке грифона вальтрап из медвежьей шкуры и толстый войлочный потник. Разгладил, не пропустив ни малейшей складочки. Потом умостил сверху само седло с высокими луками — задняя широкая, позволяющая опереться в полете спиной, передняя — узкая, снабженная перекладиной с ручкой под ладонь. В отличие от лошадиного грифонье седло не имело стремян, а для упора ног в нем служили две продольные полочки, обшитые подобно арчаку мягкой кожей с набивкой из конского волоса.

— Выдохни!

Ушастый скосил глаз, но подчиниться и не подумал. С затяжкой подпруг всегда возникали небольшие трудности, но Ройг давно научился разрешать их в свою пользу.

Удар коленкой зверю под вздох.

— Выдох, я сказал!

Грифон крякнул, выпуская запасенный в легких воздух. Воспользовавшись этим, наездник затянул переднюю подпругу. Закрепил и подогнал огибающее шею наперсье, а после того, как затянул заднюю подпругу, проделал то же самое с пахвой — ременной петлей, охватывающей репицу хвоста.

Наперсье и пахва не позволяли седлу ерзать по спине животного во время крутых подъемов ввысь и при резких пикирующих снижениях.

— Ну как? Готовы? — донесся снаружи, из-за прочной, обитой железными полосами двери, голос Коннахта.

— Готовы. Открывай!

Тяжелые створки распахнулись, впуская в полумрак пещеры бледные отсветы горного утра. Порыв студеного ветра — еще не морозного, но уже предвещающего близкую зиму — взъерошил коротко подстриженные волосы перворожденного, просунул назойливые пальцы за пазуху.

Лох Крунх поспешно застегнул верхнюю пуговицу пелиса, натянул на голову подшлемник. Подумал и оставил черненый койф на крючке — вылет не боевой. Простая разведка.

На широком скальном выступе за дверями Коннахт принял из рук дозорного поводья Клуэсэха и разговаривал с ним, почесывая клюв, пока Ройг устраивался в седле, умащивая поудобнее колени, пристегивал хитроумными замочками прочный пояс к передней и задней лукам, разбирал сложное переплетение тянущихся от мундштуков ремней.

— Отпускай!

Прибиральщик послушно шагнул в сторону.

— Да будет милостиво к тебе небо, Ройг Лох Крунх!

— Я его верный слуга!

Этот обмен ритуальными фразами давно и прочно вошел во взаимоотношения командира крыла и служителя пещер. Не одну сотню лет Коннахт провожал Ройга в полет. Грифоны матерели, старились и умирали, а слова оставались все теми же.

Осторожно, разминая застоявшиеся мышцы, Клуэсэх пошел вперед. Кончик вытянутого в струну хвоста нервно подрагивал. Небесный простор манил, звал…

— Давай, Ушастый!

Одним прыжком грифон достиг края карниза, сжался в тугой комок и мощным толчком задних лап бросил себя и всадника с обрыва.

Несмотря на пятисотлетний опыт, перворожденный невольно затаил дух, падая в бездонную пропасть. Четыре с половиной тысячи стоп до острых камней на дне ущелья и стремительно скачущих меж ними пенных струй горной речки…

Упругий воздух с шипением наполнил раскинутые крылья, затормозил полет.

Клуэсэх радостно заклекотал и, поймав восходящий поток, взмыл вверх мимо карниза со скрюченной фигуркой Коннахта.

Ройг расслабился, огляделся.

Величественные, вросшие в скалы, здания Уэсэл-Клох-Балэ, темные зевы пещер Шкиэхан Уэв' стремительно уносились вниз. Студеный ветер свистел в ушах, завывал тундровым волком…

И вдруг воздух полыхнул жаром кузнечной топки так, что сперло дыхание и марево поплыло пред глазами. От неожиданности Ройг сильно, даже излишне грубо, рванул на себя мундштучный повод. Послушный каждому движению седока грифон жалобно закричал, устремился вниз, сложив крылья… и вырвался из раскаленного потока.

«Что это? Что же это могло быть? — лихорадочно соображал сид, выравнивая полет Клуэсэха. — Какие неведомые силы умудрился я прогневить?! Чем?..»

По мере того как остывала опаленная кожа лица, уверенность возвращалась к дозорному. Грифон, широко раскинув крылья, плавно плыл чуть ниже белесых туч. Остроконечные горные пики вздымались и, пронзая облака, подпирали небесный свод. Темные следы летних проталин и сиренево-серые полосы схода лавин пятнали шкуру покрывающего склоны снега, словно на спине и боках перелинявшего на зиму барса. Уже в месяце м'анфоор, именуемом южанами яблочником, линия снегов сойдет ниже древней твердыни филидов, а в последующем за ним д'эрсфооре белизна покроет теснины ущелий и отлогие долины. Зимняя стужа льдом скует стремительный бег узких белопенных речек, заставит притаиться живность, населяющую горные луговины, каменистые языки осыпей. Так будет вплоть до яркого весеннего месяца аб'р'аан, травника по-южному.

От размышлений Лох Крунха оторвали движущиеся черные точки, примеченные им далеко внизу. Цепочка из восьми, нет семи, крохотных пятнышек отчетливо выделялась на белом теле склона.

Хвала жителям Небесной Горы!

Это они!

Ловчие, посланные Советом филидов с тем, чтобы добыть жертву для предстоящего гадания ко дню С'аухн, открывающему новый годичный цикл. Ройг знал — филиды чем-то встревожены. Если Утехайр и Морана еще скрывали свои чувства, то непревзойденный лекарь Айлиль Черный Буревестник давно не находил себе места.

По слухам, распространявшимся среди жителей Уэсэл-Клох-Балэ и построек, которые прилегали к ним — Крылатых Пещер и летней резиденции верховного короля Эохо Бекха, предварительное гадание по полетам птиц, облакам и небесным светилам знаменовало немалые неприятности. Такие же знаки проявлялись в прошлом году. К сожалению, тогда им не придали особого значения и заплатили после немалой кровью за притуплённую годами мирного сосуществования с салэх бдительность. Поэтому в нынешнем году решение Большого Совета было однозначным. Против необходимости предсказаний путем гадания по внутренностям животных не выступил никто. Подчеркивая значимость момента, Утехайр Семь Звезд предложил распластать на жертвенном камне годовалого детеныша пещерного медведя — зверя, не часто встречающегося на северных отрогах Облачного кряжа. Полдюжины снаряженных команд ловцов разошлись в разные стороны в поисках медвежонка, подходящего для ритуала. Встретившаяся Ройгу вереница оказалась первым отрядом, вернувшимся обратно.

Лох Крунх медленно снижался, приглядываясь к ловчим. Кто же ведет их?

Поначалу все устало шагающие по плотно слежавшемуся снегу сиды выглядели на одно лицо. Теплые длиннополые куртки, пуховые, из тончайшей шерсти высокогорных белых коз, башлыки, унты выше колен и рукавицы с меховыми отворотами. Роговые очки, защищающие глаза охотников от снежной болезни, сдвинуты на лбы. Оно и понятно — утро пасмурное. Если бы не это обстоятельство, Ройг сам не рискнул бы вылететь без очков.

Ловчие шли медленно, берегли силы. Тяжело переступали под тяжестью носилок.

Слетев ниже, дозорный рассмотрел, что за груз они несут — двоих раненых или, возможно даже, убитых соратников и мохнатую тушу, привязанную к длинной жерди. Значит, охота завершилась успешно.

Его заметили. Предводитель ловчих, размеренно вышагивающий впереди, приветственно взмахнул рукавицей.

Ройг узнал его. Но не обрадовался старому знакомому.

С Нейси Лох Лирром дружбы он не водил. Не было меж ними и вражды. Просто склока, застарелая, как не залеченная вовремя потертость под подпругой. Обычно они предпочитали делать вид, что не замечают друг друга, но на этот раз, похоже, отмолчаться никому не удастся. Служба королю и Большому Совету превыше личных недоразумений.

Клуэсэх, распластав огромные крылья, плавно приземлился на снег шагах в двадцати от вереницы охотников. Вперевалку — как и все грифоны, он не слишком-то любил ходить пешком — двинулся навстречу отделившейся от отряда фигуре.

По недовольной гримасе, перекосившей узкогубый рот Лох Лирра, Ройг понял, что тоже узнан.

— Доброй охоты и ровных троп тебе, Нейси! — согласно давнему обычаю поприветствовал ловчего Лох Крунх.

— Хорошего ветра и чистого неба и тебе, Ройг! — учтиво отозвался Лох Лирр, но брезгливо поджатые губы свидетельствовали о недостатке искренности в его словах.

Наметанным глазом охотник сразу определил расстояние, ближе которого приближаться к грифону не следует. Клуэсэх, подчинявшийся беспрекословно дозорным и служителям Шкиэхан Уэв', мог запросто приласкать чужака кривым клювом, не уступавшим прочностью стальному клинку.

— У тебя раненые. — Ройг не спрашивал, а утверждал очевидное. — Могу я чем-то помочь?

— Не раненые, а раненый, — поправил его Лох Лирр. — Эхбелу не поможешь уже ничем. Альмайн еще проживет долго, и даже сможет иметь детей, если Черный Буревестник не покинул Уэсэл-Клох-Балэ.

Дозорный кивнул. Все равно он не рассчитывал, что Нейси попросит его взять раненого на спину зверя. Вес двух седоков — слишком большая тяжесть для грифона. Даже для такого сильного, как Клуэсэх.

— Продолжай идти… — Лох Крунх махнул рукой в сторону жилья и нарвался на гневный взгляд ловчего.

Как же! Ему, посвятившему горам без малого семь сотен лет, посмели указать направление.

— Я знаю, дозорный…

— Тогда делай свое дело. — Ни оправдываться, ни извиняться Ройг не собирался. — Я сделаю свое.

Резким рывком повода всадник заставил грифона взмыть почти что с места. Комья слежавшегося снега, выброшенные при толчке задними лапами, полетели в разные стороны, а ветер от могучих крыльев заставил взметнуться вверх покрывавшую наст порошу. Да только Лох Лирр и не подумал оставаться на том месте, где стоял во время разговора. Едва Клуэсэх обозначил движение, предшествующее взлету, ловчий сделал три длинных скользящих шага назад, с легкостью определив место, куда взвихренный снег не достанет. И не удивительно. Не имей он безошибочного глазомера и тончайшего, обостренного годами опасного ремесла чутья на повадки любого зверья, населяющего Облачный кряж, то не дожил бы до своих лет.

Ройг заставил Ушастого описать в воздухе широкий круг над бредущими цепочкой ловчими, а затем направил его к Шкиэхан Уэв'. О возвращении охотников следовало немедленно доложить. Филидам Высшего Круга нужно успеть подготовиться к ритуалу, а кроме того, кто-то же должен позаботиться о раненом Альмайне.

Облачный кряж, Уэсэл-Клох-Балэ, жнивец, день двадцать восьмой, ближе к вечеру

Массивная, украшенная затейливой резьбой дверь отворилась без скрипа. Если бы не легкое дуновение потревоженного воздуха, сопровождавшее ее движение, глубоко задумавшийся у камина перворожденный так ничего и не заметил бы. Он сидел, устало ссутулив плечи, обтянутые тисненой кожей белого дублета. В глазах цвета зимнего неба плясали неутомимые язычки жаркого пламени.

В мирном согревающем огне камина Эохо Бекху виделись яростные потоки раскаленного камня, более одиннадцати веков тому назад рванувшиеся с верхушек черных гор далекой, безвозвратно потерянной родины. Багровые, подернутые мутной пленкой остывающего шлака струи в течение считанных дней стерли все живое с лица привычной и родной с малолетства земли. Земли скудной и убогой, злой мачехи, а вовсе не ласковой матери по отношению к своим сыновьям. После исхода уцелевших семей перворожденных на чудом сохранившихся боевых кораблях, не предназначенных для перевозок мирных поселян со всем их скарбом, покинутые острова казались единственным средоточием счастья под небом этого мира. Не зря в легендах и преданиях они получили название Б'энехт Ольен — Благословенная Земля.

По воле прихотливой судьбы Эохо Бекх оказался старшим, наиболее опытным из всех военачальников, спасшихся на кораблях. Его род по прямой линии восходил к коронованному правителю Фаагэйл Ольен — Покинутой Земли — так теперь именовали сиды свои острова. Кому, как не ему, было взять на плечи заботы о беженцах на берегах негостеприимного Восточного материка.

Высадившись на голый галечниковый пляж залива Дохьес Траа (Берег Надежды означало это название на старшей речи), измученные многодневным переходом по бурному осеннему океану беженцы увидели перед собой горы, вздымающиеся стеной к самым облакам. С тех пор на долгие столетия Облачному кряжу суждено было дать приют, стать родным домом для многих кланов перворожденных.

Медленно и тяжело шло освоение новых земель. Приходящие из Северной Пустоши снеговые тучи, вкупе с ледяными, вымораживающими все живое ветрами, оказались сущей безделицей по сравнению с ужасными чудовищами, населяющими южные равнины. Конечно, зверья с избытком водилось и в горах. Грифоны и барсы охотились на безоаровых козлов и круторогих архаров. Пещерные медведи с завидной неразборчивостью употребляли в пищу любое живое, существо, подвернувшееся им под когтистую лапу. Правда, в отсутствие живности не брезговали и растительной пищей. Отвратительные стрыгаи и неуловимые анку словно преследовали разумных пришельцев. Но они не шли ни в какое сравнение с населявшими пойму Ауд Мора хищниками.

Рыжий прыгучий клыкан ударом лапы запросто ломал хребет коню. В свалявшейся шерсти космача вязли дротики, лишь арбалетный бельт, да и то пущенный с близкого расстояния, мог нанести ему сколько-нибудь ощутимый вред. Кикиморы, ракушники и прочие водяные твари быстро отучили корабелов от беспечности на глади Ауд Мора и его младшей сестры Аен Махи. В водах раскинувшегося на дальнем юге огромного, соизмеримого с морем, озера водились рыбы, запросто схватывающие с борта неосторожных путешественников, а в прибрежных тростниках прятались гигантские раки, обожающие полакомиться мяском теплокровных.

И это не говоря о зверях мелких и вроде бы понятных. Волках северных — крупных светлошкурых и южных — темноподпалых, поджарых, не ведающих устали на бегу. Медведях всяких-разных — бурых, черных, узкомордых. Последние, самые опасные, не уступали в кровожадности стрыгаям. И прочие, прочие, прочие…

Да, сидам пришлось многому научиться. Из морского народа они стали народом горцев. Те немногие из ярлов, что решили обосноваться в кажущихся плодородными долинах, вынуждены были вскоре отказаться от мнимых благ в пользу суровых, но неприступных скальных утесов.

Сам Эохо Бекх обосновался на склонах Облачного кряжа — так по первому впечатлению назвали они раскинувшийся на севере горный массив. Там же уцелевшие в огне лавовых потоков филиды заложили первый камень Уэсэл-Клох-Балэ — святилища и средоточия мудрости сидского народа. Прохлада здешних мест летом и трескучие морозы две трети года так напоминали суровый климат Б'энехт Ольен. Знатнейшие и древнейшие роды Мак Кью и Мак Дабхта, Мак Карэга и Мак Снахты, Мак Кехты и Мак Тетба последовали их примеру. Но многие сиды выбрали местом жительства южные горы на левобережье Ауд Мора — Грива и Железные; обильно заросший ельником кряж на востоке, за Аен Махой, который так и прозвали Кьол'Шлиев — Лесогорье; невысокие Белые холмы между побережьем океана и внутренним озером. Мало-помалу пришельцы осваивались в новом для них мире. Уничтожали вредоносных хищников, одомашнивали животных, способных принести пользу.

Странными и непривычными для островитян показались дикие лошади и собаки, лесные быки — туры, горные козы — винторогие обладатели тончайшей шерсти. Но только поначалу. Нашлись среди сидского народа мудрецы, в основном, конечно, из числа филидов, которые приручили коней и псов, не уступавших ростом и свирепостью волчьему племени. Эти звери стали их вернейшими помощниками и соратниками. Затем пришла очередь и рогатых.

И вот тут-то, в самый разгар освоения материка, Большому Совету и самому Эохо Бекху стало известно, что они на земле не единственная разумная раса. И уж тем более не первая.

Племена фир-болг жили уединенно и обособленно в лесных поселениях за Ауд Мором, клали бескровные требы в тщательно скрываемых капищах среди дремучих чащоб. И вот что странно — хищники, столь досаждавшие сидам, не трогали ни в коей мере исконных поселенцев.

О попытке наладить взаимоотношения с болгами король предпочитал не вспоминать. Посольству сидов весьма недвусмысленно дали понять, что они лишние в этом мире, куда попытались привнести свои понятия о Добре и Зле. Назойливые гости, норовящие навязать хозяевам собственные правила игры в борьбе за выживание.

Нет, народ фир-болг не угрожал беженцам с островов, и уж тем более не гнал обратно в бескрайний закатный океан. Старейшины болговских деревень — они же и жрецы по установившейся традиции — радушно предложили сидам прийти к ним учиться, отбросив гордыню и самоуверенность, если хотят выжить.

Такую пощечину самолюбию не смогли перенести даже мудрейшие из сидов. Утехайр Семь Звезд самолично благословил дружины ярлов на борьбу с посмевшими непомерно высоко занестись одноглазыми уродами.

И болги были уничтожены. Выбиты острой сталью дротиков и мечей. Их капища сровняли с землей, поселения сожгли, пустив пепел по ветру.

Казалось, ничто теперь не препятствует безраздельному владычеству сидов на бескрайних равнинах и высокогорных кручах материка. Безоблачная, не омрачаемая никакими бедами, кроме борьбы со своенравной природой, жизнь позволила расслабиться, притупила всегдашнюю настороженность.

Умельцы совершенствовались в тонких искусствах и ремеслах, создавая поистине уникальные украшения, оружие, предметы быта. Лошадники продолжили выведение неутомимых, быстроногих и понятливых верховых коней. Собачники — огромных боевых псов. Кучка чудаков, поощряемая Большим Советом, сделала первую попытку приручения грифонов. Нелегко давалась власть над сильными и упрямыми хищниками, но в результате упорного труда возникли Шки-эхан Уэв' — Пещеры Крылатых — с отрядами дозорных, незаменимых в разведке либо передаче донесений от замка к замку.

Охотники оттачивали свое мастерство в непрестанных, благо бессмертие позволяло бесконечно накапливать опыт, охотах. В эту эпоху — века четыре после высадки в Дохьес Траа — среди ярлов стало модным стравливать самых разных зверей на особых ристалищах, построенных и оборудованных намеренно для подобных целей. Эохо Бекх не возражал, хотя сам участия в забавах не принимал. Ведь, обыграй кто-либо из ярлов своего короля, ни к чему хорошему это не привело бы.

Какие только чудовища не ступали лапами на светло-желтый песок ристалищных арен! А какие пари заключались на обшитых мягкими шкурами лавках трибун! В отсутствие войн и естественных врагов кровавые потехи сидской знати стали единственным способом поиграть с судьбой.

Охотники постепенно становились ловчими. На первый план выходило умение не просто добыть зверя, убив или заманив в капкан, а поймать его невредимым. Лучше всего для этого подходили, конечно, детеныши, которых потом выращивали и натаскивали в бойцовых ямах. Каждый ярл счел делом чести обустроить в подвалах замка зверинец с тренировочной площадкой.

И тут жизнь преподнесла сидам новое испытание.

Откуда-то с юга поползли, словно ручейки талой воды на горных склонах весной, стаи непонятных двуногих зверей. Кто-то углядел в их внешности уродливую пародию на черты сидов. Это, вкупе с отвратной вонью, распространяемой невыделанными шкурами, которыми новые звери — а звери ли? — укрывали свои тела, послужило возникновению названия — салэх, означающего: грязный, мерзкий, отвратительный.

Новых зверей попытались использовать в травлях. Без особого успеха. Силой-то они обделены не были, а вот когтями и клыками здорово уступали даже волкам и кикиморам, не говоря уже о космачах с клыканами.

Первым забил тревогу Эхбел Мак Кехта из Рассветных Башен, что высились в долине реки Аен Г'ер. Волею случая он столкнулся с салэх не в клетке или на арене, как вошло в обычай у ярлов, а в лесу, где имел возможность наблюдать их в естественной обстановке. Ярл собирался на охоту, последнюю в том году, но из-за нелепой случайности — по недосмотру старшего конюшего — ему пришлось сесть не на испытанного во многих походах коня, а на молодого, плохо объезженного.

События более чем восьмисотлетней давности обрушились на короля, вставая перед глазами внезапно ожившей картиной…

Благородный ярл Мак Кехта стоял посреди замощенного двора, с наслаждением втягивая полной грудью стылый воздух. К пьянящему аромату уходящей осени примешивалась морозная дымка грядущей зимы.

Чудное утро для охоты — и так нелепо испорчено. Правильные черты моложавого лица ярла — что сиду пять сотен лет? — кривила гримаса недовольства.

Соловый жеребец, почувствовав настроение хозяина, жалобно заржал и приподнялся на дыбы, вынуждая повиснуть на недоуздке двух подконюших.

— Растирка настоем остролиста и покой, Эхбел, — проговорил подошедший неслышно филид, и золоченые колокольчики, вплетенные в дюжину его косиц, нежно звякнули в такт словам. — Хромоту как рукой снимет. Да что я вмешиваюсь? Лох Белах и без меня знает, что нужно делать.

— Истинно так, Ойсин. — Мак Кехта яростно сверкнул синими глазами в сторону почтительно замершего старшего конюха.

— Лох Белах сделает все, что обязан… После того как вылечит коня.

— Да, мой феанн. — Провинившийся сид приложил ладони к сердцу. — Угодно ли отправиться на охоту на буланом? Или отложим забаву до новолуния?

— Я бы посоветовал потерпеть, — осторожно вмешался Ойсин. — Полеты птиц знаменуют…

— Чтобы Руад не успел подготовить бойцов? И кикимора Сенлайха из Ласточкина Гнезда одолела моих бойцов? Этого ты хочешь?

Филид, скрыв улыбку наклоном головы, шагнул назад, разводя руки в стороны жестом повиновения.

Едва заметный знак Лох Белаха, и из ворот конюшни вывели оседланного буланого.

Тронув стремя острым носком сапога, Мак Кехта взлетел в седло. Этлен-телохранитель и ловчие только того и ждали. Застоявшиеся кони заплясали в нетерпении, натянули поводки сероподпалые брыластые псы, без труда валящие вдвоем медведя, а втроем — грифона.

Окованные золотом створки ворот Рассветных Башен распахнулись, выпуская кавалькаду на охотничье приволье. Звонкий цокот серебряных подков нарушил первозданную тишину ущелья, быстроногим эхом отразился от кремовых скал, поднимая стаи сизо-желтых соек со скрученных горными ветрами сосен.

— Эоган, — придерживая горячащегося, отжевывающего удила буланого, вполголоса позвал ярл.

— Здесь, мой феанн. — Старший ловчий сделал неуловимое движение шенкелем и поравнял своего серого в гречке с конем Мак Кехты.

— Хорошо ли разведаны тропы передвижения салэх?

— Вполне. Я отвечаю за своих следопытов.

— Лох Белах тоже отвечал, — высокомерно бросил Эхбел. — О чем теперь сожалеет, я уверен.

Эоган промолчал. Трудно спорить с ярлом, когда он так не в духе. Проще выйти один на один с голодным космачом. Или с пещерной медведицей, потерявшей своих детенышей. Вместо бесполезных оправданий он лишний раз окинул цепким взглядом нахмуренных ловчих. Мелкоячеистые сети, мягкие, прочнейшие веревки, узкие кожаные мешки — все это призвано отловить и сохранить в целости и сохранности до бойцовых ям Руада новых зверей, с помощью которых Мак Кехта рассчитывает победить на ближайших травлях. На свою беду рысящий последним юноша небрежно начистил бляхи налобного ремня, и Эоган получил великолепную возможность отстать от разгневанного хозяина, устроив разнос нерадивому.

Горная ненаезженная дорога — скорее тропа — вилась между скальными выходами полосатого серпентинита, плавно спускаясь к выходу в долину. Ютящиеся на откосах узловатые сосны и можжевельник уступили место сумрачному ельнику. В ноздри охотников ворвался смолистый бодрящий дух хвойного леса. Где-то неподалеку пронзительно застрекотала ореховка.

— Слишком горяч, — бросил телохранителю ярл, кивая на потемневшую дочерна шею буланого. — Надолго не хватит.

— Повзрослеет — оботрется, — отозвался Этлен, взмахом головы перебрасывая длинный хвост снежно-белых волос через плечо — шлема он не носил никогда. — Он хороших кровей. Глубокая грудь, длинные бабки…

Волна невыносимого смрада накрыла всадников неожиданно, как летняя гроза. Взвыли жалобно, словно кутята, бесстрашные псы. Шарахнулись, наполняя воздух испуганным ржанием, кони. Один из ловчих, силясь спасти уши от пронзительного визга, схватился за голову, но потерял повод и свалился навзничь. Затылком на узловатый корень лиственницы.

— Стрыга!! — выдергивая из приседельного тула остро заточенный дротик, закричал Этлен.

Ярл, борясь изо всех сил с бешено пляшущим буланым, краем глаза успел заметить растрепанное бурое оперение, зловещий оскал на старушечьем лице и серповидные когти сложенных вместе задних пальцев, нацеленные в грудь оруженосца.

Этлен откинулся на круп коня, нанося сильный, но не очень точный удар, вырвавший клок перьев из крыла грозы горных перевалов, ужаса одиноких путников. Стрыга тоже промахнулась и оглушительно захлопала полуторасаженными крыльями, разворачиваясь для новой атаки.

Буланый скосил побагровевший глаз и понес Мак Кехту, не разбирая дороги. Завалившись назад, ярл судорожно «пилил» поводом рот обезумевшего скакуна, но остановить его не смогли бы и все жители Заоблачной Горы вместе взятые. Вослед ему летел оглушительный вибрирующий вой. Клич атакующей стрыги.

Все дальше и дальше уносясь на спине испуганного коня, ярл потерял счет поворотам и вскоре уже не мог сказать, где очутился. Хлопья пены, срываясь с напряженной, выпрямленной, как палка, шеи скакуна, летели ему в лицо, от напряжения взмокли ладони, и крученый повод так и норовил выскользнуть из пальцев. Темный, наполненный пугливыми тенями ельник уступил место смешанному лесу. Теперь нешуточную опасность представляли растопыренные вкривь и вкось, узловатые ветви грабов и буков. Этлен был прав насчет статей буланого — несмотря на бешеный аллюр, усталости он не выказывал.

Приглушенный хлопок. Небо, розовато-серые валуны, покрытые бурым мхом, широкие, тронутые желтизной листья закружились перед глазами Мак Кехты. Затем удар о землю. Воздух, со свистом вылетевший из сплющенных легких, и резкая боль в ноге…

Сколько ярл пролежал без сознания? Несколько ударов сердца или половину дня? Открыв глаза, он не мог определить — где закатная сторона, а где восходная. Не успело еще светило подняться в зенит или, давно миновав его, клонилось к окоему?

Попытка сесть отозвалась резкой болью, вызвавшей вспышку черных огней перед зажмурившимися против воли глазами.

Самое малое сломано несколько ребер и правая голень. Мак Кехта осторожно приподнялся на локтях и оглядел себя. От вида неестественно вывернутой ноги с торчащими сквозь голенище сапога осколками кости бывалому воину стало нехорошо. Без немедленного вмешательства филидов он рискует остаться калекой. А ярл-калека…

Мак Кехта тряхнул платиновой челкой, отгоняя мрачные мысли. Эоган и Этлен прирожденные следопыты. Остается лишь терпеливо ждать и верить в спасение. Река времени медленно гнала тяжелые волны сквозь сумеречный грабняк. Все-таки вечерело. Тени удлинились, сливаясь в корнях деревьев. Алые отблески светила, предвещая завтрашнюю ветреную погоду, подкрашивали жемчужные клочья тумана, выползающие из ближнего распадка.

Где-то далеко заревел выходящий на охоту клыкан. Ярл сжал в ладони рукоять короткого корда.

Прикосновение шершавой кожи внушало хоть какую-то уверенность.

Темные бесформенные силуэты возникли неожиданно и бесшумно, словно были порождением самого тумана. Ни шороха травы, ни хруста сучка.

Салэх.

Большая стая, по всей видимости.

Крупный самец, шагавший первым, остановился и с шумом втянул воздух широкими ноздрями. Лохматая бурая голова с уродливыми круглыми ушами и проваленным переносьем безошибочно повернулась в сторону перворожденного.

Почуяли.

Вожак стаи гугукнул невнятно и направился прямиком к распростертому ярлу. Остальные ковыляли за ним, держась немного в отдалении.

Не доходя полудюжины шагов, звери остановились.

Обостренное опасностью обоняние Мак Кехты различило едкий запах пота и грязи, исходящий от покрытых редкой шерстью и обрывками шкур тел. Салэх молчаливо разглядывали диковинное зрелище. Матерые самцы опирались на суковатые, тяжелые даже на вид дубинки, самки опасливо держались за их спинами. На полускрытых спутанными сальными космами мордах читалось откровенное любопытство. Несколько детенышей постарше жались к ногам взрослых.

Сид попытался успокоить колотящееся в прихотливом скаче сердце. Как же трудно смириться со смертью, когда знаешь, что рожден жить вечно! Когда ждут тебя в замке красавица жена и малыш-наследник, не успевший разменять восемнадцатую весну.

Салэх, шедший первым, пророкотал что-то низким, напоминающим рык голосом. Ткнул пальцем с обломанным плоским когтем в сторону ярла. В ответ ему из сгущавшейся тьмы пронзительными голосами заверещали сразу несколько самок.

Вожак кивнул и, переваливаясь на кривых лапах, приблизился к раненому.

Принюхался.

Склонив набок тяжелую голову, оглядел сломанную ногу и пропитанное кровью голенище.

Самец помельче ростом с грубым шрамом на боку, следовавший за вожаком, взмахнул острым обломком скалы, зажатым в передней лапе. Мак Кехта потянул клинок, бесполезный в сущности против многочисленных сильных врагов, из ножен…

Ударом поросшей шерстью лапы бурый отбросил сородича в сторону. Развернулся и, не оглядываясь, побрел прочь, волоча по земле не дубину, а целый молодой дубок. Стая последовала его примеру.

Беззвучно ступая, салэх скрывались во мраке. Только непослушный детеныш украдкой прикоснулся к краю короткого, шитого серебряной нитью плаща ярла, взвизгнул, испугавшись собственной смелости, и помчался вдогонку за остальными.

Силы оставили Мак Кехту, и мелькающая спина маленького салэх, покрытая струпьями застарелых расчесов, было последнее, что он помнил.

Следующая вспышка воспоминания застала ярла в качающейся люльке меж спин двух коней. Склонившийся к нему высокий силуэт знакомым движением поправил сверкающие под сиянием луны белые волосы…

Прохладный влажный лоскут на лбу.

Боль отступила глубоко-глубоко, но все же еще не сдалась.

Голос Ойсина:

— Передайте госпоже, жизнь феанна вне опасности.

Ярл широко распахнул глаза.

Приглушенные отсветы смолистых поленьев, пылающих в камине, скользили по знакомым до боли очертаниям его собственной спальни в Рассветных Башнях.

— Лежи спокойно, Эхбел, — немедленно отреагировал филид. — Ни слова…

— Ойсин. — Мак Кехта поразился слабости своего голоса. — Салэх…

— Не гневайся, мы снарядили новую охоту. Кикимора Сенлайха не победит.

— Ойсин, позови Этлена. — Колокольчики зазвенели в отрицании.

— Отправь Лох Белаха в Орлиный Приют, а…

— Лох Белах пал на меч. — Слова филида прозвучали жестче, чем ему самому того хотелось. — Он винил в случившемся только себя.

— Тогда Этлена, Эогана, Райлеха… Зови же!..

— Да что стряслось, Эхбел? К чему такая спешка?

— Ойсин, — ярл приподнялся, пальцы его вцепились в складки белоснежной хламиды собеседника, — салэх нельзя ловить для травли. Они не просто звери. Я видел… Я знаю…

Филид удивленно вскинул бровь.

— Созывай воинов. Салэх нужно уничтожить, иначе они уничтожат нас…

Мак Кехта попытался вскочить, но вспышка боли в растревоженной ноге милостиво погасила сознание…

Вот так вот…

Но ярлы, да и сам Эохо Бекх, чего греха таить, не восприняли серьезно предостережения Мак Кехты. Более того, посчитали привидевшуюся ему угрозу горячечным бредом. Многие из ближайших друзей пытались остановить Эхбела, когда он, во главе своей дружины, принялся мотаться по близлежащим долинам, беспощадно вырезая любую стаю салэх, не успевшую убраться с его пути.

А когда ярлы спохватились и последовали примеру Мак Кехты, стало уже поздно. Началась война, названная в сидских хрониках Войной Утраты. Люди — салэх — звали ее гордо — Войной Обретения.

Без малого двести лет бушевали кровавые вихри на огромной территории от Облачного кряжа на севере до Поднебесных гор на юге. Воинскому искусству, опыту, мастерству сидов салэх противопоставили неистребимую плодовитость, упорство, умение и, главное, желание учиться.

За это время у людей успело смениться более шести поколений. Правнуки, не в пример лохматым, прикрывающимся шкурами прадедам, почерпнули от врагов верховую езду, железное оружие, строительство из камня и, наконец, овладели магией.

Как же ее звали, первую чародейку-салэх? Эохо Бекх наморщил лоб.

Комнатная зверюшка филиды Мадден Утренняя Роса. Тулла?.. Телла?..

Кто мог подумать, что преданный и ласковый домашний любимец в один несчастный день способен обрушить молнии на голову своей хозяйки. Королю доложили: Утренняя Роса, умирая, плакала и просила простить вышедшее из-под контроля животное.

Мадден всегда была слишком слаба. И не телом, а духом. Вот если бы все сиды походили на неистовую Фиал Мак Кехту! Кто знает, чем бы завершилась Война Утраты. Но Фиал к тому времени еще не родилась. А ее супруг Уснех, сын павшего в конце концов в одной из бесчисленных стычек Эхбела, едва вошел в пору зрелости к концу войны. Хотя и прославился немало и как воин, и как полководец…

А потом, лет через десять после смерти Мадден, из неровного строя вооруженных как попало и чем придется салэх навстречу атакующей конной лаве перворожденных вдруг полетели огненные шары.

Пожалуй, это и определило решительный перелом в военных действиях. Филиды не нашли, что противопоставить стремительно развивающейся боевой магии людей. Разве что щиты из уплотненного воздуха, встречные ветры да мороки, призванные отвлечь внимание атакующих.

Сиды утратили все земли южнее Ауд Мора и его сестры Аен Махи. Горы Грива, Лесогорье, Железные горы и Белые холмы еще хранили кое-где остатки разрушенных замков, но вотчиной перворожденных остался лишь Облачный кряж…

— Мой король… — Нерешительный голос Майла Лох Ньеты — оруженосца короля — оторвал Эохо Бекха от неутешительных размышлений.

Правитель отвел взгляд от камина.

— Что, пора?

— Да, мой король. — Лох Ньета весь подрагивал в нетерпении. От крыльев породистого носа, начинающегося гораздо выше линии бровей — признак несомненного благородства крови, — до самопроизвольно переминающихся, словно в танце, ног. — Утехайр Семь Звезд и Морана Пенный Клык просили передать… Нет, они решили сами сказать все…

Эохо Бекх не улыбнулся, хоть растерянный и любопытный вид его ближайшего сподвижника к тому призывал. «Слишком непосредствен», — в который раз подумал король. Но, несмотря на молодость, а Майл встретил лишь каких-то три с половиной сотен весен, Лох Ньета во владении оружием уступал одному лишь беловолосому Этлену, который посвятил свою жизнь служению роду Мак Кехты.

— Очень плохие новости? — вместо усмешки устало проговорил правитель.

— Думаю, да, мой король…

— Что ж… — Повелитель встал, расправил плечи. — В этот раз Войны Утраты мы не допустим.

Два входивших в этот самый момент в двери филида склонились, прижимая ладони к груди.

Глубокие старики в одеждах, сверкающих белизной, как снег на вершинах самых неприступных пиков.

Утехайр Семь Звезд и Морана Пенный Клык. Они были рядом с королем, тогда еще военным вождем, в мрачное время исхода из Благословенной Земли. Обычно рядом с ними всегда находился Айлиль Черный Буревестник. Сейчас великий целитель был занят — боролся за жизнь ловчего, доставившего в Уэсэл-Клох-Балэ детеныша пещерного медведя.

Прическу главы Большого Совета — Утехайра — венчали две дюжины кос, каждая из которых несла маленький серебряный колокольчик, покрытый тонким слоем золота. У Мораны — на четыре косицы меньше. Зато седые волосы не в пример гуще и длиннее.

— Мой король… — Филид, покончив с формальными приветствиями, стремительно шагнул к камину. Сида отстала всего на долю мгновения.

— Приветствую тебя, канесэх, — вежливо отозвался Эохо Бекх, назвав Утехайра мудрейшим по принятой среди сидских чародеев традиции. — И тебя, вторая среди мудрых.

— Полно, король. — Голос Мораны Пенный Клык слегка дрожал от долго сдерживаемого волнения. — Не время рассыпаться во взаимных любезностях…

— Страшную беду знаменует наше гадание, — покачал головой Утехайр, вперив льдисто-синие глаза в лицо собеседнику. Сколько зим он проводил? Эохо Бекх того не знал, но подозревал — не меньше двух тысяч. И это по самым скромным подсчетам. Возраст никак не отразился на лице филида. Сиды не стареют столь же стремительно, как смертные существа — салэх, к примеру. Седина не в счет. Ведь многие головы белеют не под тяжестью лет, а вследствие перенесенных невзгод и испытаний. Просто зрачки главы Большого Совета стали темнее и глубже. Загляни, дна не увидишь. А окружающая их синева казалась высокогорным льдом по краям черной трещины-провала.

— Тогда не медли, канесэх. — Если возникала такая нужда, король тоже мог наплевать на церемонии и обмен ничего не значащими вежливыми фразами. — Чего нам ждать?

— Древнее зло выпущено на свободу…

— Зло, против которого боролись мы еще в эпоху войн с фир-болг, — вступила Морана.

Эти двое за долгие годы совместных трудов стали едва ли не единым целым. С едиными мыслями и чаяниями, заботами и бедами.

— Что-то я не слыхал ни про какое такое зло, — прищурил правый глаз Эохо Бекх. — Или Совет не счел необходимым поставить короля в известность?

— Ты ошибаешься, мой король. — Семь Звезд покачал сокрушенно головой. — Ведь именно победа над ним позволила нам стереть с груди земли ужасных болгов…

— Позволю себе напомнить моему королю, — а это опять Пенный Клык, — напомнить события тысячелетней давности…

— Если позволишь, Морана, я сам. — Утехайр мягко, но решительно прервал помощницу и заговорил.

Слова вились в нагретом воздухе каминной залы, складываясь в замысловатую вязь. Какой же филид не в силах покорить красноречием любого собеседника? Но канесэх не пытался никого покорять. Он рисовал картину горя, ужаса и смерти. Пророчествовал исчезновение сидов и самой памяти о них…

От каждой фразы мудреца все больше и больше мрачнел король. Пальцы его, вцепившиеся в резную спинку, судорожно напряглись, словно на рукояти боевого дротика. Застывший у дверей Лох Ньета побелел лицом — куда там шерсти пуховых коз! — и порой забывал вдохнуть, чтобы не пропустить ни единого звука.

А слова Утехайра Семь Звезд плыли, дрожали в мареве горячего воздуха над огнем, зависали под сводом залы. И с ними вместе плыл черный, жирный дым над пепелищами последних, схоронившихся в наиболее неприступных скалах замков, выходили из берегов стремительные горные реки, запруженные телами перворожденных, тянулись за копытами людских коней нанизанные на прочные веревки головы феаннов и феанни…

— Полно… — Взмах руки короля остановил речь филида на полуслове.

Утехайр послушно замолчал, но нарисованная им страшная картина продолжала довлеть над умами присутствующих.

— Я все понял, канесэх. — Несмотря на проскользнувшую в голосе Эохо Бекха обреченность, он готов был сражаться до конца и умереть, если будет на то необходимость. — Я все понял… Кроме одного.

— Что же непонятно моему королю? — вкрадчиво поинтересовалась Морана.

— Каким боком во всем этом замешана моя внучатая племянница?

— Мак Кехта?

— Да. Фиал Мак Кехта. Уж ее-то я в самой меньшей мере могу заподозрить в злом умысле против своего народа…

— Мы знаем, мой король…

— Не прерывай меня! Я слушал вас внимательно. — Эохо Бекх прибавил в голос металла. — Горе Фиал столь велико, а огонь мести, сжигающий ее, столь горяч, что…

— Мой король! — Утехайр умоляющим жестом воздел руки. — Прошу простить меня, мой король!

Пламенная тирада прервалась. Эохо Бекх шумно вздохнул, но тут же принял тот каменно-невозмутимый вид, с коим начинал беседу.

Фил ид удовлетворенно кивнул.

— Мой король, мы ни в коей мере не пытались опорочить честь рода Мак Кехты, славного своим героическим прошлым и после трагической гибели навеки поселившегося в сердцах всех сидов, или рода Мак Куана, из которого происходит истинная героиня Фиал, ставшая в супружестве Мак Кехтой, чей пример должен вдохновлять молодежь на бескорыстный подвиг служения народу сидов…

— Но расшифрованные нами знаки, — снова вступила в разговор Морана, — полеты птиц, рисунки полночных сполохов, внутренности отданного на заклание жертвенного зверя неизменно показывают ее присутствие около Средоточия Зла. Какая судьба ей уготована? Быть может, именно ей предначертано судьбой уничтожить угрозу и тем самым вписать свое имя золотыми буквами в скрижали вечности…

— Но нельзя закрывать глаза и на прямо противоположный поворот событий. — Опять Семь Звезд. — Вольно или невольно она может оказаться орудием тех безвестных сил — хоть я и догадываюсь, с чем придется нам столкнуться, — которые уничтожат нас.

Воцарилось тревожное молчание, непрочное, как молодой ледок на луже, как сухой снег на склоне.

— Хорошо. — Эохо Бекх кивнул. — Я принял ваше сообщение. Сегодня же крылатые дозоры разнесут по самым отдаленным замкам приказ готовиться к войне. Самой страшной в нашей истории. Что предпримет Большой Совет в свою очередь? Как поможет своему народу и своему королю?

Вот так прямо. Без обиняков. Слишком уж часто в последние годы самоустраняются филиды от служения долгу крови и чести. Пытаются ограничиться лишь советами и поддержкой тыла.

Утехайр сглотнул подступивший к горлу комок. Только это и выдало его волнение. Сторонний наблюдатель ничего не смог бы прочесть по каменному лицу с болезненно обтянутыми кожей высокими скулами.

— Мой король… Ты все рассудил как должно, но…

— Этих мер мало, — снова вмешалась Морана.

— Да?

— Истинно так. Нужно попытаться опередить события.

— Мы еще не готовы ударить по салэх, — помрачнел Эохо Бекх. — И будем ли готовы, не ведаю. Только оборона. Конечно, если ваше чародейство перестанет наконец-то служить одному лишь предсказанию погоды…

— Пусть простит меня мой король. — Канесэх слегка виновато улыбнулся краешками губ. — Я не говорю о предупредительной войне… При том соотношении численности армий, какое выявилось в последней, это и впрямь невозможно.

— Что же тогда?

— Пошли малый отряд на подмогу Мак Кехте, коль уж она так связана с надвигающейся бурей…

— Мы сможем дать командиру такого отряда талисман, указывающий направление, — добавила Пенный Клык.

— Разумно, — согласился король. — Куда должны направиться наши воины?

— К юго-востоку. В бывшие владения ярла Мак Кехты на правом берегу Аен Махи. В самоцветные копи.

Эохо Бекх задумался на мгновение, и вдруг лицо его осветилось от внезапно пришедшей догадки.

— Мак Тетба!

— Мой король?.. — осторожно переспросил глава Большого Совета.

— Последний морской ярл. Его замок на берегу Дохьес Траа, у самого устья Ауд Мора…

— Но мы думали, конная дружина минует перевалы…

— Когда вы, мудрецы, отучитесь перебивать короля? — Гнев его был все равно притворным. Разозлиться на старших филидов король не смог бы, даже заставляя себя.

— Просим прощения. — Утехайр и Морана разом сделали полшага назад, разводя руки в стороны. — Мы лишь хотели…

— Перевалы вскоре закроются снегом. Или вам под силу остановить приближение зимы? Мак Тетба держит в готовности корабли из числа тех еще, чьи носовые фигуры помнят Б'энехт Ольен. На веслах и под парусом он поднимется вверх по Ауд Мору настолько быстро, что успеет к Лесогорью еще до ледостава.

Король с торжеством глянул на мудрецов. Пусть мудрят себе в высших сферах. Определяют стратегию, если им так нравится. А в вопросах тактики пока еще он сильнее всех. Король и военный вождь с полуторатысячелетним опытом.

Филиды молчали. Да и что они могли сказать? Хвалить короля за правильное решение — бессмысленно, возражать — глупо.

Эохо Бекх перевел взгляд на телохранителя.

Простоявший в течение всей беседы резным изваянием Лох Ньета кивнул и вышел. Он-то все понял без слов. И передаст крылатым дозорным приказ так, словно исходит он от самого короля.

Глава X

Правобережье Аен Махи, холмы, яблочник, день первый, пополудни

Если запрокинуть голову и долго-долго смотреть в небо, рано или поздно появляется ощущение полета. Кажется, что твердая опора выскальзывает из-под ног и бескрайняя синь ласково принимает тебя в объятия. И спешащие куда-то по своим делам, со своими заботами-хлопотами облака становятся ближе. Так близко, что видно каждый бугорок, каждую впадинку, скрывающую лиловую тень, игру солнечных бликов. А самый легкий ветерок, едва шевеливший перед тем волосы на макушке и едва тронутую желтизной листву, вскипает могучей силой урагана и несет, несет тебя, будто паутинку над подернутой рябью стремниной Отца Рек.

Не дано человеку лететь, как птице, но, почувствовав стремительную легкость, я невольно раскинул руки, уподобляясь крылатым. Еще теплый, но пронизанный ароматом незаметно подкравшейся осени воздух ворвался в легкие, опьяняя куда сильнее ржаного повесского вина.

Все это вкупе — небо с чередой розоватых облаков, подкрашенных склоненным к горизонту светилом; воздух, напоенный запахом провяленных летним пеклом трав и ночной сырости начавшегося яблочника; трепещущие кроны деревьев, где зубчатые края листьев несмело подернулись золотом и багрянцем, но ближе к жилкам густая зелень еще не торопится уступать свои права, — щемящей истомой ворвалось в душу, исторгая из глаз предательскую влагу умиления, а из груди буйный крик восторга.

Конечно, я и не подумал заорать, чтобы не быть принятым своими спутниками за умалишенного. Но, должен признать, долгожданное освобождение из подземной тьмы того стоило…

Когда мы, уже отчаявшись, блуждали по пещерным промоинам и ходам скорее для того, чтобы иметь хоть какую-то цель, а не сдаться, опустив руки, главной моей мечтой стало — увидеть небо. Синее безоблачное или затянутое снеговыми тучами — все равно. Лишь бы не грязный сырой свод. Вот ради этого стоило выжить. Не только ради этого, конечно… Просто небо казалось воплощением мечты о спасении.

И когда, почти отчаявшись, голодные — последние припасы пришлось растягивать, ведь никто не знал, сколько еще продлится заточение, — мы вдруг ощутили легкое дуновение свежего ветерка, а через три сотни шагов в узком провале мелькнула зажатая скалами синева, мне захотелось упасть на колени и молиться. Просить у Сущего Вовне прощения за вольные и невольные прегрешения. Но вместо этого пришлось прикрикнуть на Желвака, норовившего первым выбраться на свет. Кто мог сказать, что ожидает нас снаружи? Нет ли какой нежданной беды?

Сперва стоило выглянуть осторожно, осмотреться.

Никогда не претендовал на роль отважного воина, грудью встречающего опасности. Храбрости в моей душе всегда было ровно столько же, сколько у чернохвостого суслика. Но в данной ситуации трусость, как и разумная осторожность, были только на пользу.

Тем более что кто-то же должен быть первым. Желвак для этого дела явно не подходил. Не годились также Гелка — ребенок, что с нее взять — и Мак Кехта, раздавленная горем. А Этлен остался глубоко под землей. Навсегда.

Вот уж не думал, не гадал, что всерьез буду скорбеть о смерти сида. Остроухого. Да еще из свиты ярла Мак Кехты. И тем не менее я скорбел.

До Этлена мне не доводилось встречать перворожденного, начисто лишенного присущих им высокомерия и надменности. И это несмотря на его возраст, который вообще никак не укладывался в моей смертной голове. Общение с телохранителем феанни давалось мне легко и просто, как со сверстником, товарищем по детским забавам. Не долго длилось наше знакомство, но я успел привязаться к седовласому сиду.

Дня три тому назад, если я правильно оцениваю прошедшее время, мы напоролись на гнездо стуканца. Общеизвестно, что звери эти на лето залегают в спячку. Но каким образом устраивают берлоги, где прячутся, не знает никто. Вернее, не знал. Теперь я знаю. Если выживу, отправлюсь в Вальону — меня ученые из Академии на руках носить будут и драться станут меж собой за право слушать воспоминания недоученного старателя.

Летуют, если можно так сказать, подземные убийцы в округлых логовищах, выгрызенных в камне. А может, и не выгрызенных, а промытых водой. Ведь крошить зубами известняк даже самый безмозглый зверь поостережется.

Я так думаю.

Поздно я почувствовал вонищу. Ох поздно… И то сказать — из-за постоянной сырости гундосили все немилосердно. Круглые сутки быть окруженным холодным камнем — какое здоровье успешно справится с таким испытанием? Впрочем, может, перворожденных насморк и не трогал. Я не проверял. Но откуда ж им было знать, что за запах издает стуканец?

Зверь рванулся в наш ход из бокового отнорка. В свете коптящего факела мне удалось различить круглую башку, без малейшего намека на уши, веретенообразное тело в полторы сажени длиной и багряный огонек, отразившийся от влажно блестящих резцов… Знакомое до боли обличье. В общем, уроженец Империи меня поймет. Слепыш — зверек вполне обыкновенный в наших землях. Чумазые дети арендаторов частенько развлекаются тем, что заливают их норки водой, а когда мокрый, весь в слипшейся шерсти, ополоумевший грызун выскакивает на солнечный свет, бьют камнями. Жестокая забава. Взрослые оправдывают их, говоря, что слепыш вредит посевам. Не знаю. Может, и вредит. Сейчас речь не об этом.

Увеличьте слепыша раз эдак в двадцать-двадцать пять, и вы поймете, что такое стуканец.

Если мелкий вредитель, враг земледельцев, запросто способен прокусить желтыми зубами ладонь, то его крупный северный собрат перекусывает человека пополам. Или сида. Не думаю, чтобы он способен был различить на вкус расовую принадлежность.

Движения стуканца были стремительны и молниеносны. Даже поражающий меня быстротой реакции Этлен оказался застигнут врасплох. Ладонь старика едва успела лечь на рукоять правого меча, а зверь уже схватил его поперек туловища. Подбросил вверх, ударяя о низкий свод пещеры.

До ушей моих долетел отвратительный хруст ломающихся костей, скрежет крепких зубов по звеньям кольчуги.

Этлен умер без звука. Не знаю, успел ли он в полной мере осознать, что случилось, но покинул наш мир настоящим воином. Таким, каким прожил всю бесконечно долгую жизнь.

Нам повезло, что тупой зверь, вместо того чтобы продолжать убивать, с упорством, достойным лучшего применения, трепал уже безжизненное тело перворожденного.

Сзади затопали грубые сапоги Желвака. Испуг заставил его броситься прочь. Плевать, пускай спасает свою шкуру.

Мне в грудь с визгом уткнулась Гелка.

Лихорадочно соображая, как же спастись, я попытался передвинуть себе за спину окаменевшую Мак Кехту. Она не поддавалась, застыв столбом. Стояла, не отрывая глаз от безжизненного тела Этлена, который, как я знал, был сиде в последнее время ближе родного отца.

Что же делать с ней?

Взяв за локоть, я попробовал потянуть сильнее.

— Феанни. — Несмотря на трясущиеся поджилки, слова старшей речи сами сорвались с языка, почти без усилия со стороны головы. — Феанни, гав' амах. Госпожа, уходим отсюда.

Мак Кехта лишь тряхнула головой, словно лошадь, отгоняющая слепней. И осталась стоять.

Стуканец наконец оставил в покое изломанную фигуру, уже и не напоминавшую отважного перворожденного — так, куча окровавленного тряпья. Поднял голову. Со свистом втянул ноздрями воздух…

Конечно же! Зверь идет на тепло. А у меня в руках горящий факел. Но, с другой стороны, погаси огонь — и в кромешной тьме мы окажемся еще более беззащитными. Хотя куда уж более?

Единственный из нас боец лежал мертвым. Я сильно сомневался в своей способности защитить кого бы то ни было, несмотря на всю решимость отчаяния.

Именно отчаяние заставило меня вызвать в памяти формулу, позволяющую исторгнуть струю пламени и потянуться к Силе.

Ощутив мощь магической энергии, я охнул и задержал дыхание. Получилось! И без всякой предварительной концентрации, сосредоточения, самоуглубления, всего того, что упорно вколачивали в голову на занятиях в Школе.

Клокочущая лента ярко-желтого огня сорвалась с моей ладони, устремляясь навстречу атаковавшему нас в этот миг хищнику. Мгновение — и пламя обняло его плотным коконом.

Да, с вонью живого стуканца могла поспорить только вонь стуканца сгорающего. От невыносимого смрада запершило в горле, слезы навернулись на глаза. А тут еще издыхающая тварь тоненько завыла. Нечто напоминающее комариный писк, во много раз усиленный и помноженный на боль и смертную муку.

Звук безжалостным обручем сдавил виски. Оглушенная Мак Кехта приземлилась на пятую точку. Гелка, зажимая уши ладонями, дернулась вправо, потом влево, упала на колени.

Я отпустил Силу, давая угаснуть ослепительному свечению. Стуканец больше не подавал признаков жизни. Черный жирный дым клубился над его бесформенной тушей.

Напряжение покидало меня, оставляя взамен противную дрожь и предательскую слабость.

Выжили.

Вот главное…

И запоздалая мысль — а как же Этлен? Что мы теперь стоим без его опыта и закалки?

Теперь, вдыхая осенний прохладный воздух, я вспоминал, как страшный сон, все произошедшее под землей.

Помощи ждать ни от кого не приходилось. И девочка, и сида были в шоке от смерти телохранителя. Желвак куда-то удрал. Впрочем, когда я укладывал перворожденного на вечный сон в бывшем логове стуканца, он явился, поскуливая, словно побитый пес. Ну что с такого возьмешь? Даже желание обругать по-черному растворилось само собой.

Мечи Этлена взяла Мак Кехта. Кто бы возражал? Во-первых, это ее право как ближайшего к погибшему существа. А во-вторых, воительница достаточно умело владела оружием. Хотя, конечно, ни в какое сравнение с мастерством старика ее навыки идти не могли.

Вот так и вышло, что в обнаруженный разлом первым выбрался я — не маг и не воин, а простой работяга, волею случая взявший на себя ответственность за более слабых.

Вылез. Огляделся. Лес как лес. Буки, рябины, заросли орешника. За время нашего полудобровольного заточения осень вступила в свои права. Оно и понятно. Север есть север. Это у меня на родине в яблочник еще ходят в туниках и широкополых шляпах от солнца, чтоб, не ровен час, голову не напекло.

Осень чувствовалась не только по жухлой траве и тронутым желтизной листьям, но проникала в ноздри едва ощутимым запахом легкого ветерка. Слабенькой, но все же заметной сыростью. Должно быть, отмахали мы по подземным путям не мало. Где-то неподалеку Аен Маха — река не столь широкая, как Ауд Мор, но все же полноводная и могучая. Она вливается в неспешный поток Отца Рек неподалеку от самой северной оконечности выгнувшихся дугою Железных гор.

Если так, нужно идти на восход солнца — мимо реки не промахнемся. Переправимся, а там до Лесогорья рукой подать. А это уже Ард'э'Клуэн. Фактории, поселки рудокопов.

Я так размечтался, что чуть не забыл о своих обязанностях по отношению к спутникам. Сперва стоило развести костер, согреться — ведь холодина в пещерах стояла непереносимая. Нет, конечно, переносимая, мы же ее выдержали, но постоянное чувство холода угнетало. У меня разболелись плечевые и коленные суставы. Вроде бы и не старый еще, а сырость и сон на студеной земле дают себя знать. Плюс работа каторжная, на которой надрывал себя ради призрачной выгоды, желания скопить малую толику на спокойную сытую жизнь.

От болей в костях помог бы отвар листьев березы с крапивой и цветками фиалки. Еще не худо примочки поделать из собранных весной соцветий бузины и ромашки. Да о каких примочках сейчас может идти речь? На отвар худо-бедно частей набрать можно, если только без фиалок. Они здесь не растут — слишком уж нежные и теплолюбивые.

Мечтать об отваре целебном можно, но для всех будет лучше просто вскипятить водички да заварить ягодного чая, который протаскал в вещмешке полтора десятка дней. Ведь под землей попить горячего не удавалось по той простой причине, что никак не находилось топлива. Конечно, будь я настоящим магом, прошедшим как положено посвящение и доступ к амулетам, добыть огонь не составило бы труда. А так… С горем пополам растянули запас факелов.

Да много ли пользы — рассуждать без толку. Бурокрылку рифмами не прокормишь, как любил повторять учитель изящной словесности Ратон из Килака. Он любил, чтоб его называли полностью. Словно великого поэта прошлых лет. Читал нам свои стихи. Как сейчас помню:

Судьбой наказан я разлукой с вами,

Живу одной надеждою отныне.

Не знаю я, какими же словами

Открыть свою любовь моей Богине?

Ничего особенного, но меня за душу трогало. Хотелось самому попробовать срифмовать строчку-другую. И рифмовал ведь. Листки папируса, исчерканные моими поэтическим изысками, остались ждать своего часа в тайнике под половицей спальни учеников. Удирая, я забыл о них совершенно.

Пришлось отправить Желвака в лес за хворостом. Бывший голова побурчал под нос для порядка — он не он будет, коли не повозмущается чуток — и пошел. Я вывернул содержимое изрядно похудевшего мешка на траву и принялся его изучать. Мясо закончилось дней пять назад. С тех пор я выдавал на привалах по горсти муки и маленькому кусочку сала. Не знал, на сколько растягивать придется. Мак Кехта от муки гордо отказалась. Я не настаивал. Не хочет — не надо. Ишь, какие мы благородные. Предпочтем ноги протянуть, а дрянь всякую есть не станем.

Остатками воды из меха залил котелок. Искать ручей не было ни сил, ни особого желания: завтра будет день — найдем. Приготовил две рогульки, снял дерн в том месте, где надумал костер развести.

Мак Кехта сидела, привалившись спиной к дереву, и угрюмо наблюдала за мной. А может, и не за мной, а сквозь меня, куда-то в одной ей ведомую даль. Да, не позавидуешь ее судьбе. Терять близкого за близким. Тут уж поневоле озвереешь, начнешь резать направо и налево тех, кого считаешь виновниками несчастий. Дурацкая у меня привычка: всякий раз спрашивать себя: а как ты поступил бы на месте того или иного, Молчун?

Не знаю, не знаю. В шкуру Мак Кехты мне не попасть, видно, никогда. Родные, по всей видимости, постарались как можно скорее забыть меня, а быть может, и отреклись прилюдно пред лицом суровых жрецов. Уж отец точно. Брат был совсем ребенком, вряд ли меня помнит. Только мать может хранить воспоминания о непутевом сыне.

А способен ли я на безумный отчаянный поступок, если узнаю о гибели родных? Положа руку на сердце, признаюсь: скорее всего нет. Не помню я их. И память стерлась, оставив лишь неясные образы — легкую дымку, которую легко заслоняет плотная пелена жизни нынешней…

Гелка подползла поближе. Бедняжка с трудом ходила после пережитого ужаса со стуканцом. Почему-то ее гибель Этлена поразила еще больше, чем сиду. Мне доводилось слышать о горячке после сильного испуга или расстройства, вызванного смертью близких. До такого, хвала Сущему Вовне, дело не дошло, но часть дороги Гелка провела в полубессознательном состоянии, стуча зубами в ознобе. Теперь ей полегчало, но работать все же не следовало. Ага, попробуй это объяснить тому, кто тебя слушать не хочет.

— Молчун, дай я помогу. — Девка легонько дернула меня за рукав.

— Чем же ты мне поможешь? — Я искренне удивился.

— Ну, не знаю, — замялась она.

— Так, белочка. — Я пытался говорить мягко, но убедительно. — Давай договоримся: нынче и завтра ты отдыхаешь. И никаких «дай помогу». Хорошо?

— Дак как же…

— А вот так. Лучше будет, если совсем заболеешь? Сляжешь, не ровен час. Считай, что ты мне так помогаешь.

Кивнула. Согласилась или нет, не знаю, но спорить не стала.

Вернулся Желвак с такой надутой физиономией, будто не охапку хвороста принес, а полные пригоршни пиявок. Вот еще горе на мою шею.

Вскоре веселые язычки пламени заплясали, перепрыгивая с ветки на ветку, лаская дно котелка. Учитель Кофон говорил, что, только научившись добывать и поддерживать огонь, люди окончательно отделились от зверья. В нашем, людском понимании, конечно. Для перворожденных мы так зверьми, дичью или тягловой скотиной, остались.

Пока вода закипала, я заглянул в мешок — по полгорсти муки еще найдется. Нужно раздать. Завтра попробую поохотиться. Или, глядишь, на ручей выйдем — порыбачу. Снасть у меня нетронутая лежит. Даже загибаясь от усталости, ее не брошу.

Желвак и Гелка с удовольствием взяли свою долю. Бывший голова сразу отправил в рот. Девка ела по чуть-чуть.

Мак Кехта предложенную пищу вновь отвергла, гордо покачав головой.

Уморить до смерти она себя хочет, что ли? Да будь ты хоть трижды перворожденным и высшей расой, но нельзя же столько времени голодать!

— Мисте их, феанни, — попытался образумить я сиду. — Эн вас а мюре? Нужно есть, госпожа. Или ты хочешь умереть?

Эх, как она вскинулась в ответ на мягкое и невинное замечание!

— Шив' кл'иптха, салэх? Ты издеваешься, человек?

— Ни хеа… Нет, — ошеломленный напором, сумел только выдавить из себя. — Я хотел…

— Ши ни их люс! Сиды не едят траву!

Так вот оно что! А я, дурак старый, злился, бурчал про себя, сетуя на высокомерие ярлессы. Не желает, дескать, мукой питаться, разносолы ей всякие подавай! А оказалось, что перворожденные не употребляют растительной пищи. Этого нам даже дотошный Кофон не рассказывал. А знал ли он сам такие подробности? Где-то в глубине души снова шевельнулась мысль — вот бы вернуться в Школу… Или в Вальонскую Академию, на худой конец. Или лучше вот что! Когда устроимся с Гелкой где-нибудь в Восточной марке, начну писать книгу. О севере и народах, его населяющих. О животных и растениях. О погоде, недрах земных, реках…

Пока я предавался приятным фантазиям, Мак Кехта, резко тряхнув головой, отвернулась, потянулась сперва за мечами, словно хотела сгрести их под мышку и убраться прочь, куда глаза глядят. Руки ее замерли на полпути, плечи предательски задрожали. А я думал, перворожденные плакать не умеют! По крайней мере, бешеная сидка, неугомонившаяся ведьма… Или как там ее еще называли по селам и факториям?

Я потянулся, легонько тронул сиду за плечо:

— Мах ме, феанни… Прости меня, госпожа…

Она стряхнула мою руку тем же резким движением, каким когда-то на площади перед «Рудокопом» отмахивалась от Этлена.

— Та ни юул'э, феанни. Мид', салэх, амэд'эх агэс дал. Я не знал, госпожа. Мы, люди, глупы и невежественны.

Мак Кехта медленно повернулась. Слез в глазах — ни следа. Только боль и отчаяние.

— Та эхэн'э, Эшт. Я помню, Молчун.

Вот так да! Что она помнит? Что война с людьми сделала из нее то, что не сделали бы и сотни лет усиленного воспитания ненависти и жестокости? Или что люди по сути своей животные, на которых не стоит обращать внимания? Но животным не мстят. А если не это, то что?

Нельзя не заметить, что сида изменилась. Исчезла сквозящая в каждом жесте, каждой фразе непримиримость. Даже голос стал мягче. Надолго ли?

В это время вскипела вода, отвлекая меня от размышлений к обыденным заботам. Пора чай заваривать.

Да, чуть не забыл. В первый раз Мак Кехта назвала меня просто Молчуном. По имени. Без обязательного «салэх».

Правый берег Аен Махи, фактория, яблочник, день первый, к вечеру

Юрас любил посидеть вечером, покуривая трубочку с тютюнником, на очищенном от веток стволе по ту сторону плетня, ближе к опушке леса.

С Аен Махи набегал ветерок. Далеко-далеко на западе солнце потихоньку клонилось к зубцам Облачного кряжа, окрашивая их в алый цвет. Впереди, на расстоянии полета стрелы, тянулись к небу буки и грабы, чьи листья начали уже блекнуть в преддверии близкой осени.

За спиной Юраса немногочисленные обитатели фактории завершали хлопотливый, трудовой день. Шумела ребятня, сновали туда-сюда бабы. Над двускатными крышами курились легкие дымки, а значит, на любовно сложенных очагах кипела в котлах похлебка. Душистая, со стрелками дикого лука.

Три приземистых, крытых дерном бревенчатых дома давали приют шести семьям. Народу хватало. Но другие трапперы старались Юраса не беспокоить в то время, когда он отдыхал по вечерам. Виной тому был вспыльчивый нрав плечистого ардана, часто раздающего тумаки под горячую руку более слабым соседям. А последние три дня к нему стало просто опасно подходить.

Траппер глубоко затянулся душистым зельем и потер заскорузлым пальцем желтеющий синяк под левым глазом — причину отвратительного настроения. Заработать фонарь на глазах у всего поселка!

Юрас скрипнул зубами на роговом мундштуке…

Вдруг его внимание привлекло легкое движение на границе тени, у самого подножия древесных стволов. Что бы это могло быть?

На опушку, настороженно оглядываясь, вышел невысокий человек, вооруженный луком. Постоял, подумал, а потом, заметив Юраса, направился прямиком к нему.

По мере приближения незнакомца траппер имел возможность внимательно рассмотреть пузатую сумку через плечо, седую, нестриженую бороду и лисью шапку с роскошным, спадающим на плечо хвостом.

Путник остановился на расстоянии трех шагов. Поклонился, прижав ладонь к груди. По этому жесту Юрас безошибочно определил трейга. Недовольно скривился, но все же кивнул в ответ. Трейгов он не любил с недавних пор.

— Хороший вечер, — первым заговорил пришелец.

— Дык, — неопределенно пожал плечами траппер. — Вестимо…

— Меня Хвостом кличут.

— Угу…

— Я присяду?

Ардан снова пожал плечами. Этот жест мог быть истолкован и как «Да, пожалуйста», и как «Только тебя тут и не хватало».

Хвост не смутился проявлением негостеприимства и отсутствием радости по поводу его прихода. Прислонил кибить лука к плетню и присел на бревно.

Помолчали.

— Жарковато этим летом. — Трейг стянул шапку и взъерошил редкие волосы на темени.

— Дык… Припекает.

— И куда печет?

— Вестимо куда, — буркнул ардан. — В землю.

— Тютюнничку не отсыплешь?

Юрас смерил собеседника пристальным взглядом. Заметил хищную жадность записного курильщика, лишенного тютюнника.

— У самого мало.

— Мне много не надо. Щепотку.

— Щепоть одному, щепоть другому. Зима на носу. Я что, сеном трубку набивать в лютом буду?

— Прижимистый ты мужик. Как звать-то хоть?

— Ребята Метким кличут, а как мамка звала, тебе без надобности.

— И правда, без надобности, — легко согласился Хвост.

— Ото ж.

— А ежели продать попрошу? А, Меткий? — Ардан почесал ляжку.

— А что у тебя? Серебро? Мех?

— Самоцветы.

— На что они мне? — Юрас опять почесался.

— Торговцам отдашь. Я дешево сменяю. — Траппер подумал маленько. Потер затылок.

— Покажи.

Трейг вытащил из-за пазухи кожаный мешочек, зубами распустил узел на тесемке, высыпал на ладонь несколько блестящих камешков.

— Тихо, — остановил он протянутые арданом пальцы. — Глазками, браток, глазками.

Юрас удумал было возмутиться и, воспользовавшись случаем, дать пришельцу в ухо, а потом и отобрать за просто так принесенные самоцветы. Но под взглядом темных глаз Хвоста его задор быстро улетучился.

Ардан любил подраться и никогда не гнушался обидеть слабейшего, вволю покуражиться. Считал себя смелым и безрассудным. Пожилой трейг имел вид усталый и вроде как безобидный. Однако едва уловимое выражение глаз Хвоста показало — убивать ему случалось. И не раз.

— Дык, я это… Не трогаю… — промямлил он, пряча зачем-то руку за спину.

— Вот и славно. — Хвост ногтем указательного пальца вытолкнул из кучки блестящий золотисто-желтый камешек. — Вот его за кисет тютюнника.

— За кисет? — удивился Юрас.

— А ты чего думал, паря?

— За трубочку…

— Хе! Смешной ты, а говорил, что Меткий. — Юрас, начиная багроветь, задышал носом.

— Не сопи, паря, — ухмыльнулся Хвост. — Я тебя дурить не собираюсь. За такой камушек ты в Фан-Белле справного коня возьмешь.

— Правда? — От недовольства траппера не осталось и следа, взгляд загорелся жадным огнем.

— Правда, правда…

— Годится! — Ардан потащил из-за пазухи кисет.

— Что-то тощий он у тебя. — Трейг оценивающе прищурился.

— Какой есть…

— Ладно, стрыгай с тобой! — Горящий в закатных лучах солнца самоцвет перекочевал на ладонь траппера.

Пока Хвост набивал выкупленным тютюнником черную, лоснящуюся от многолетней службы трубку, Юрас рассматривал играющие бликами, переливающиеся грани кристалла. Камень был почти идеальной формы. Заостренная шестигранная призма в пол ногтя длиной.

— Красивый? — Трейг глубоко затянулся и задержал дыхание, наслаждаясь давно забытым ощущением.

— Угу.

— Такие гелиодорами называются.

Ардан кивнул, даже не пытаясь запомнить новое сложное слово.

— Так ты из приисковых?

— Точно. Угадал.

— Еще б мне не угадать! — Юрас потер самоцвет о рукав. — Кто ж еще таким добром расплачивается?

Настала очередь Хвоста кивать.

— С Южных Склонов?

— Нет. С Красной Лошади.

— С Красной Лошади?!

— С нее родимой. Что рот открыл-то?

— Дык, у вас же там…

— Верно. Заваруха немалая случилась. А ты откуда знаешь?

— Да проезжали тут одни. — Ардан снова потер синяк под глазом.

Хвост посуровел:

— Петельщики, что ли?

— Петельщики. И лысый у них за главного.

— Ясно. От нас это они возвертались.

— Трепали, мол, Мак Кехту, сидку-кровопийцу, завалили.

Трейг покачал головой:

— Трепать они что хошь могли. Я ее трупа не видел.

— Как же так! А говорили…

— В шурф она ушла. С телохранителем и одним… из наших.

— Да ну!

— Вот тебе и «ну».

— А что ж они трепались?

Хвост не ответил, посапывая трубкой.

— Я говорю, что ж брехали-то они? — продолжал возмущаться Юрас. — Нет, ну что наши егеря экхардовские все сволочи поголовно, я давно знал, но петельщики!

— А ты думал, они у нас медом помазанные для сладости, а?

— Ну все-таки это свои… Наши-то наемники все, поголовно.

— А тебе не один хрен, наемник тебя грабит или свой брат, земляк?

— Должно быть, один… Да нет, приятель, нет. Ежели свой обирает, это еще хужее выходит.

— Вот и я, дружище Меткий, про то толкую.

Солнце давно уже село за горы. На него никто не обратил внимания. Красными огоньками подсвечивали лица собеседников горящие трубки. Рыжую бороду ардана и темно-русую, примороженную сединой трейга.

— Когда остроухая ушла, а ушла она в стуканцовые норы, каких под прииском немерено-несчитано, — глухо заговорил Хвост, — Валлан сперва гонял своих по холмам. Вроде бы как искать… Валлан — это лысый. Такой лоб здоровенный с секирой, что петельщиками командует…

— Да знаю я, — отмахнулся траппер. — Сам метку под глазом от него ношу.

— Вона как?! — не то удивился, не то обрадовался старатель. — Сам, своей рукой?

— Угу.

— Это большая честь, дружище. Благородным кулаком да по мужицкой харе. Считай, он тебя в рыцари посвятил.

— Да пошел ты со своими подначками!

— Не серчай. Правду говорю. Валлан, он из благородных будет, нам не чета. В Трегетройме по праву руку Витгольда ходит и в зятья королевские метит.

— Да ну?!

— Вот тебе и «ну». Я батюшку его покойного знавал… Сволочь преизряднейшая. — Хвост поежился помимо воли, словно ощущая вновь рубцы от плети между лопатками. — А сыночек еще злее уродился. Крапивное семя. Сопляком зеленым был, а как лютовал! Куда там остроухим.

— Ты это брось. Сиды, они звери лютые. Столько кровушки, сколько они льют, ни одному Валлану не пролить!

— Зря так думаешь, друг Меткий…

— С чего ты взял? Я, может… Да что ты знаешь! Что вы видели у себя там на прииске? Твоих родичей в срубе палили?!

— Не палили. Врать не буду. И зря думаешь, что не слышим мы ничего на приисках. Люди и у нас бывают, слухи и к нам добираются. Что лютовала Мак Кехта, знаю. Что остроухие нас, людей, ниже зверья ставят, тоже известно мне. Так то сиды. Они чужие нам и враги исконные. От начала веков. Добра от них и не ждет никто. А тут свои. Человек на человека. Барон Берсан, как сейчас помню, пять серебряных наконечников копейных на черном щите, кровь лил, как водицу. Холопы при нем и пикнуть боялись. В особенности после того, как он два хутора за недоимки на колья посадил. С бабами, детишками и стариками. Всех разом.

— Да уж… Богатеи, они завсегда норовят позлее урвать. Наши вон тоже…

— Э-э, погоди, друг Меткий, не перебивай, раз уж завели такой разговор. Коса на камень все ж нашла. Я стрелу ему прямо в глотку кровавую забил. И не боюсь, что в Верхний Мир не пустят. Пустят. За такую подлюку мне Отец Огня еще десяток грехов списать должен…

— Смелый ты мужик. — Юрас покрутил головой по сторонам. Его беседа начинала уже утомлять. Рядом с Хвостом, внешне ничем не примечательным, а на деле оказавшимся жестким и небезопасным человеком, он слишком явственно ощущал собственную ничтожность. И это не могло ему нравиться.

— Не перебивай, не перебивай, я сказал. — В голосе старателя слышалось плохо скрываемое возбуждение, словно он заново переживал события многолетней давности. — Сдох барон, туда и дорога. Собаке собачья смерть… А сынок его…

— Это Валлан который?

— Он самый. «Опора трона», тварь… Яблочко от яблони…

— Ну, не томи. Рассказывай. Меня баба скоро ужинать покличет.

— А че рассказывать? Была у меня семья. Жена, трое детишек, старики — отец да мамка. А теперь нету… Уж двенадцать годков как нету. Ты мне что там про остроухих трепал? Что в срубах жгут поселян и трапперов?

Хвост схватил ардана за рукав, придвинулся поближе, дыша в лицо запахом больных от бескормицы десен.

— Валлан второй десяток только-только разменял. А уж знал, как над простым людом куражиться. Люди потом сказывали — мои долго помирали. На стене замка за ребро подвешенный еще дня три живет, мучается. А вокруг ратники ходили. Все ждали, что из лесу заявлюсь. Не дождались.

Юрас попытался потихоньку высвободить рукав из цепких пальцев трейга. Не вышло.

— Я тогда так подумал, — продолжал Хвост. — Объявлюсь — сдохну зазря. И отомстить некому будет. Перетерпел, хоть и хотелось выскочить и зубами рвать вражье семя. Потом долго по чащобам скрывался. Все хотел подловить его, Валлана проклятого. А он пацан пацаном, а мозгов побольше, чем у иного мужика здорового. Без охраны носу из замка не казал. Раз я вроде как подкараулил, да в телохранителя попал. Сам потом еле ноги унес, двое суток не спал, от погони пятками нарезая… А потом боязно стало. Жить очень захотелось. И ушел я. Далеко ушел. На север. Аж на Красную Лошадь.

Старатель замолчал. Выбил о подошву потухшую трубку. Юрас сидел притихший, не зная куда деваться.

— Думал, забыл. Забыл-запамятовал. — Теперь голос Хвоста звучал спокойно и бесстрастно. — А как увидел рожу его отвратную, так все и всколыхнулось. Понял, не покончу с кровососом — не жить самому. Сразу хотел стрелу всадить. Белый не дал, голова наш приисковый. Побоялся, петельщики весь люд вырежут. Им это раз плюнуть. Трусоват наш голова. Эх, трусоват. — Трейг тряхнул бородой. — Пока нужда была лишь в своих бедах и заботах разбираться, он ничего, путящим казался. А как наехали: сперва Мак Кехта с остроухим воинством, за ними Валлан со своими головорезами — скис голова. Сломался. В тряпку превратился. Ты меня слушаешь, друг Меткий?

— Слушаю, слушаю, — отозвался Юрас, а про себя проклял дурацкую привычку курить на бревне по вечерам.

— Слушай, слушай. Ты, может, первый, кому я все это выложил. Как служителю Огня Небесного какому. Сам сдохну, а его угомоню. Хотел сразу прикончить, пока от Красной Лошади далеко не отъехал, да пешему с конным не тягаться. Ничего. Я знаю, куда он направился. Дойду.

Хвост блаженно вздохнул и потянулся, хрустнув спиной.

Ардан осторожно поинтересовался:

— Ты никак уморился? Может, заночуешь? На сеннике в самый раз…

— Нет, друг Меткий. — Трейг хлопнул его ладонью по коленке. — Я уж лучше в лесу.

— А что так?

Старатель оскалил гнилые зубы, видно, думал, что улыбается.

— Я привычный. Не впервой. И тебя в соблазн не хочу вводить.

— Ты что это? Я ж от всей души!

— Вечером от души, а к утру покажется — на кой ляд этому Хвосту его самоцветы? Как назло, вилы или топор под руку подвернутся.

Обиженно засопев, Юрас отвернулся. А про себя подумал: «А ведь прав чужак, так оно и было бы…» Вид ссыпанных обратно в кисет самоцветов не давал трапперу покоя. Хотелось вновь посмотреть через них на солнце, наслаждаясь игрой цветов и бликов, потрогать пальцами, ощущая холодную правильность граней.

— Ну, не хошь, как хошь. Я не навязываюсь. А то подумал бы. В лесу к ночи холодает…

— Прости, друг Меткий. В другой раз. Мне очень, понимаешь, очень-очень нужно живым остаться.

— Опять ты… Ну, дело хозяйское. Мерзни, голодай на здоровье.

Их разговор прервал громкий крик, доносящийся с подворья:

— Гей, Юрас, живой там, нет? Юшка стынет! — Траппер поднялся с бревна:

— Ну, я пойду. Жрать охота — сил нет. Прощавай, Хвост.

— Погоди, друг Меткий… Или как тебя по-настоящему — Юрас?

— Чего еще? — Было от чего недовольно скривиться. Это ж надо пред чужаком так за здорово живешь имя открыть. Ну, получит баба сегодня в ухо. После ужина, само собой.

— Я еще один гелиодор добавлю. — Старатель насмешливо глядел на него снизу вверх. — Пускай твоя женка харч какой-никакой соберет. А то у меня котомка совсем порожняя.

Крякнув, ардан попытался почесать себе спину между лопатками. Вначале снизу, потом сверху, через плечо. Не вышло.

— Одного мало, — заявил нагло, решив: а будь что будет.

— Жадный ты мужик, — покачал головой Хвост. Подумал немного и добавил:

— Два дам, коли расскажешь, за что в глаз схлопотал.

Юрас скрипнул зубами. Улыбки трейга он не видел, но ощущал непререкаемую уверенность, что тот скалится до ушей.

— А, стрыгай с тобой, — махнул рукой траппер. — Слушай!

— Ну?

— А все как есть расскажу!

— Без брехни?

— Как перед смертью…

В этот миг круглолицая молодка в закрученном вокруг головы длинном платке — жена траппера — поравнялась с ними.

— Так ты идешь? — уперев руки в бока, сварливым голосом произнесла она.

Хвост почему-то сразу подумал: «Ну, нашла коса на камень. И мужик не промах в ухо засветить, да и баба, по всему видать, со сковородником легко управляется. Чуть что — по темени. Какие ж у них детки пойдут? Или уже пошли, на радость честному народу?..»

— Скоро я, — буркнул ардан. — Не видишь — разговор с прохожим.

— Что за прохожие среди ночи да в лесу? — возмутилась баба, явно предвкушая славную ругню.

— Твое дело какое? — зарычал Юрас. — Живо в дом — собери человеку поесть в дорогу. Да не таращи беньки — я выгодную плату беру.

Баба плюнула в траву и, развернувшись на пятках, направилась домой, твердо печатая шаг на манер приозерской тяжелой пехоты. Вся ее выпрямленная как палка спина кричала о возмущении горькой женской долей и тупостью мужиков.

— Ну, давай… — напомнил об уговоре старатель. — Рассказывай. А то мне вроде как идти скоро.

— По дурости оно вышло… — замялся Юрас, но потом, решившись, продолжал: — Мы, ясно дело, пикнуть боялись, как на подворье четыре десятка бойцов заехали. Тише воды, ниже травы ходили. Баб, что помоложе, по-быстрому в лес снарядили… Но петельщики не лютовали. Да и с чего? Все, что хотели, и так взяли… Лабазы выгребли. Хорошо хоть до зимы еще срок не малый. Да коней оставили охромелых. Валлан сказал — плата за харч. Какого хрена нам с ними делать? Нам кони без надобности. Вот кабы коза али корова…

— Не бери в голову, друг Меткий. Зарежешь и съешь. Ты ж не веселиy какой. — Хвост дернул его за штанину. — Да ты садись, садись. В ногах правды нет.

Тут только Юрас с удивлением обнаружил, что продолжает стоять, слегка опираясь локтем на тын. Выругавшись сквозь зубы, он снова уселся на бревно.

— Ну, так что там дальше было-то?..

— Да ничего… Они уже уезжать собрались. А у меня тут… ну, это… короче, сука недавно ощенилась. От волка, похоже, привела…

— Так это ж лучше не бывает! — воскликнул Хвост. — Первое дело — на цепь, сторожить там чего.

— Хрена ли мне тут сторожить? — ответил Юрас. — Мне на охоте помощник нужон. Белку выслеживать, куницу, оленя-подранка по следу найти. А тут от волчьих ублюдков толку, как с козла молока.

Трейг пожал плечами. Что ж, у каждого народа свои обычаи, у каждого дела — свои ухватки особые.

— Вот я их в мешок и сгрузил. Что мне кормить нахлебников, коли Аен Маха вон — рукой подать? Понес… Думал, раскручу да зашпульну подале. А зараза эта, рябая, под ногами так и крутится. Ну, я ее сапогом под ребра и поддел. Охнуть не успел, как в бурьяне оказался — пятки выше головы. Валлан, вишь ты, собак сильно любит. Это мне потом вертлявый такой растолковал, с ожогом на щеке.

Хвост кивнул:

— Был такой в отряде петельщиков. После предводителя самый опасный. Полусотенник.

— Кутят он с собой увез. И сука следом увязалась. Вот и все, приятель. Эй, ты что, Хвост или как там тебя?..

Юрас удивленно уставился на собеседника. А трейг беззвучно хохотал, тряся бородой и пристукивая кулаком по правой коленке.

— Верю, правда, — выдавил он с трудом сквозь очередной спазм неудержимого веселья. — Собачек Валлан любит…

И, моментально посуровев, добавил:

— А вот людей — нет. Счастливый ты мужик, Меткий. Живой остался. Мог и секирой в лоб получить от щедрот баронских.

Ардан покивал сокрушенно. Дескать, и сам догадался. Знал бы раньше, ни в жизнь собаку не пнул бы.

— Женка твоя идет, — прислушавшись, сказал Хвост. — Я задерживаться не буду. Спасибо тебе, друг Меткий, за хлеб, за тютюнник. Да за то, что выговорился я, тоже спасибо. Живи — не тужи.

Трейг принял из рук недовольно кривящейся бабы увесистый сверток, подкинул его на ладони, примеряясь — не обжулили гостя лесные поселяне? — и исчез в темноте.

Юрас уныло потоптался на месте, прислушиваясь зачем-то к удаляющимся шагам, а потом пошел в дом, резко осадив окриком пытающуюся расспросить что да как жену.

Глава XI

Трегетрен, Восточная марка, развилка дорог, яблочник, день третий, утро

Барон Дорг — лазоревый щит с черненым шевроном и красной рыбой — устало смотрел с высоты седла на переминающегося с ноги на ногу поселянина. Смерд ужасно волновался и потому бесцельно мял в ладонях плешивую шапку.

— Долго он будет молчать? — Щелчком пальца барон сбил с гривы Ловкого крошечный сухой листик. До настоящего листопада было еще далеко. Начало яблочника в Восточной марке обычно теплое. Деревья теряли кроны от засухи.

— Почем мне знать, ваша милость? — Лемак-Курощуп, веснушчатый крепыш, с хитроватым прищуром блеклых глаз, пожал плечами. — Щас подтороплю…

Он занес было ладонь для ободрительной оплеухи, но крестьянин опередил его:

— Там… это… ну… ваша милость…

— Ты глянь, заговорил, — искренне поразился десятник. — Болтун!

— Не мешай! — резко оборвал его Дорг.

Хоть барон и любил порой пошутить, позубоскалить над простоватыми шутками дружинников, что-то подсказывало ему — скоро будет не до смеха.

Лемак привык понимать своего хозяина и благодетеля с полуслова. Раскрытая ладонь вместо лохматого затылка опустилась на плечо простолюдина. Жестом почти дружеским. Так мог бы поддержать в трудную минуту равный равного.

— Давай, парень, не томи. Видишь, господин барон не гневается.

— Там… это… — продолжал заикаться поселянин. — Это… значит… люди в лесу. Вот.

— Разбойники? — деланно равнодушно поинтересовался барон. — Лесные молодцы?

Не единожды уже до него доносились слухи о разгулявшихся шайках. Если удастся прижать и хорошенько потрепать, а лучше совсем изничтожить одну из таких банд, остальные хоть на время должны присмиреть. А то уж очень вольготно чувствуют в лесах Восточной марки и дезертиры, так и не вернувшиеся к мирной жизни после войны с перворожденными, и просто возжелавшие легкого хлеба местные жители или соседние арданы. Маркграф сложившейся ситуацией был очень недоволен. А думать о том, что случится, если слухи о беспорядках дойдут до самого Витгольда, короля больного, но сурового, не хотелось вовсе.

Сейчас с Доргом были два десятка дружинников. Все на справных конях, хорошо вооруженные. Сила достаточная, чтобы стереть средних размеров шайку в порошок.

— Не-а, ваша милость. — Поселянин чуток осмелел — ведь никто его не бил, не порол, не резал каленым железом. — Не разбойники…

— Точно? Не путаешь? — Лемак нахмурился.

— Дык, я… это… что ж… того… лесных молодцев не видал… того… этого…

— Вона как! И часто ты их видишь? — Голос десятника стал въедливым, как ржа вблизи морской воды.

— Перестань. — Барона сейчас не интересовало, поддерживают ли селяне разбойников харчами или нет. Ему хотелось знать, кого же он встретит в лесу около неприметной деревеньки и во что это может стать небольшому отряду бойцов. — Говори внятно, кого видел?

— Ну, дык… это… похоже, южане…

— Какие южане?

— Дык, знамо какие… такие… это… — Словарного запаса земледельцу явно не хватало.

— Какие «такие»? — нахмурился Лемак. — Буровишь невесть что… Имперцы?

— А? Чего?

— Караванщики из Империи? Торгаши?

— Не-а… Купцов я видал… — протянул селянин. — Эти такие… чернявые, во!

Теперь настал черед хмуриться Доргу. Неужели пригоряне-наемники?

Беспощадные и умелые воины с далекого юга. Они населяли бесплодные земли там, где изобильные долины Приозерной империи начинают подниматься вначале холмами, а потом вновь спускаются скалистым нагорьем в преддверии высочайших гор Крыша Мира. Суровая земля вскармливала суровых сынов. Вся жизнь пригорян была сплошной бесконечной войной. И не просто войной, каких немало и в жизни прочих племен, а Войной. Мальчик получал к пятилетию первый меч в подарок от отца и с тех пор свершал воинское служение. Мало кто из них доживал до тридцати лет, возраста создания семьи. Еще меньше в Пригорье видели убеленных сединами стариков.

Воины-пригоряне шутя управлялись с любым видом оружия, умели сражаться в конном и пешем строю, были непревзойденными разведчиками. То, что северные народы называли высшей воинской доблестью, считалось у них нормой жизни. К счастью для окружающего мира, эти великие бойцы последний раз объединялись почти пятьсот лет назад, доставив немало хлопот имперским легионам. С бесшабашной удалью, сами того, казалось, не замечая, немногочисленные дружины докатились до самой Вальоны, осадив город-на-Озере, захватить который им помешала самоотверженность части местных жителей, уничтоживших проложенный на сваях мост. Жрецы-чародеи, не любившие применять волшебство в мирских и, в особенности, военных целях, уже приготовили отряд, оснащенный амулетами, заряженными огненной и воздушной магией. Но, Хвала Сущему, вмешательства Храма не потребовалось. Так же быстро, сохраняя идеальный порядок марша, пригоряне отошли назад, оставив в недоумении приготовившихся к наихудшему исходу легатов. Просто среди старейшин кланов снова возник спор о том, чей военный вождь должен вести дружины в бой. Этот спор завершился кровавой резней, перешедшей в вялотекущую с той поры междоусобицу.

С годами пригоряне устали рвать друг другу глотки. А может, сообразили, что уничтожают свой народ на корню? Конечно, споры и стычки не исчезли сами по себе, продолжая изредка вспыхивать, радуя сердца и души привычных к такому образу жизни стариков. Но большинство пригорян сумели найти другие занятия. Они нанимались в армии королей и вождей, благо стычки не прекращались по всему широкому миру. Одно присутствие отряда наемников на поле боя зачастую решало исход сражения. Вступали в охрану караванов, движущихся сухим или водным путем; сколачивали вольные отряды, которые, заключив договор с правителем той или иной территории, запросто могли очистить леса от разбойников, а воды от пиратов; могли взять на себя усмирение крестьянской войны, восстания рабов или баронского бунта. За единственную службу они не брались никогда. Никто не слыхал, чтобы пригорские воины нанимались в телохранители.

Кстати, в отличие от своего ближайшего северного соседа — Приозерной империи — пригоряне не признавали рабства. Свободный народ не считал достойным пользоваться подобным достижением цивилизации. Но это не мешало извлекать из него немалые выгоды, снабжая дешевыми рабами виллы и мануфактуры озерников. Промысел работорговли оказался даже выгоднее военного ремесла потому, что пользовался постоянным спросом.

Вот и забирались отряды пригорян в прилегающие к Империи земли. В хляби Великого болота и засушливые степи к востоку от Озера, в края, подчиняющиеся вольному городу Йолю, и в Белые холмы. Добирались они до укрепленных городищ поморян, в Повесье и Трегетрен, и даже в дальний Ард'э'Клуэн. Восточной марке Трегетрена от работорговцев доставалось поболее, чем другим краям. Причиной тому было: во-первых, удаленность ее от столицы королевства и, следовательно, от гвардии и регулярной армии Витгольда, во-вторых, непосредственная близость Приозерной империи и ее главной транспортной артерии — Ауд Мора.

Вот потому-то и несли пограничную стражу немногочисленные баронские дружины. В строгой очередности, установленной приказом маркграфа Торкена Третьего Залесского. И никто не думал увиливать. Крестьяне, хоть и всего-навсего рабочий скот, но бароны понимали, что без них быстренько околеют с голоду. Потому и о бунтах в Восточной марке не помышляли. Постоянных стычек вдоль южной границы хватало, чтоб охладить самые горячие головы и вволю намахаться железом.

Для отряда Дорга, насчитывающего каких-то два десятка дружинников, включая самого барона, сцепиться с караваном пригорян означало верную смерть. Каждый южанин в драке стоил трех, а то и четырех его воинов. Пожалуй, из всех лишь Лемак да Дорг могли на равных поспорить с работорговцами.

— Чернявые, говоришь? — задумчиво протянул барон. — Скрытно идут?

— А? Чего? — стушевался селянин.

— Прячутся или по дороге едут? — растолковал вопрос командира Курощуп.

— Дык… это… знамо дело — по лесу… Кабы по дороге, рази ж я…

— Ясно, — отрубил Дорг. — Вооружены хорошо?

— Дык… это… темный я…

— Мечи видел?

— Угу… Это… видал.

— Арбалеты?

— Чего?

— Самострелы, по-вашему…

— Это… были… вроде…

— Так были или вроде?

— Это… темный я…

— Да уж вижу, что темней не бывает. Копья?

— Видал… Вроде…

— «Вроде» да «вроде»! — вздохнул барон. — А караван большой?

— Большой… Вроде…

— Тьфу ты, пропасть! — выругался, сплюнув, Лемак. — На кой ляд ты нам сдался, такой помощничек?

— Дык… это…

— Довольно. — Дорг расправил плечи и оглядел свое воинство. — Я все понял.

Он принял решение. Умирать в неполных двадцать три года нелегко, но смерть в бою лучше вечного позора. Никто не скажет, что семнадцатый барон, несущий на щите знак красной рыбы, струсил и опорочил память славных предков.

— Выступаем немедленно. Колонна по два. Лемак в дозор. Тревога — крик сойки.

Дружинники деловито засуетились, подтягивая ремни амуниции. Те, у кого были мечи, проверили, насколько легко клинки покидают ножны. Арбалетчики взвели и зарядили оружие.

— Дык… это… ваша милость… — напомнил о себе поселянин.

— Ты еще здесь? — деланно изумился Лемак, приподнимая бровь.

— Ну… дык… того…

— Держи. — Барон швырнул мужику мелкий медный грошик, затертый до такой степени, что оставалось лишь догадываться, чьей чеканки монета.

— Благодарствую, ваша милость. — Селянин склонился, коснувшись шапкой земли, и, особо не выпрямляясь, попятился к кустам.

— Вперед, — скомандовал Дорг отряду и тронул шенкелями коня.

Ловкий тряхнул головой и уверенно зашагал по неприметной тропке под сенью все еще зеленых листьев.

Впереди барона маячили спины двух бойцов, Глота и Козюли, самых умелых и опытных в отряде после десятника, который, подняв гнедого в легкую рысь, скрылся за сплетением веток.

Лес настороженно молчал, словно сопереживая невеселым мыслям людей. Едва слышно поскрипывали ветви под гуляющим в вершинах ветерком.

Шли недолго. Дорг успел всего пять раз вознести молитву Небесному Огню, рассчитывая вымолить помощь свыше в предстоящей схватке. Надежды уладить дело добром не было. Физиономия Лемака, вынырнувшего из колышущейся зелени, несла печать сосредоточения.

— Там. На поляне. Шагов тридцать. Вроде как жратву варят, — произнес он вполголоса. — Дневка у них вроде… Тьфу, холоп проклятый, прицепилось же!..

— Много их?

— С десяток будет. Близко подобраться забоялся — заметят.

— Оружие?

— Все, как холоп обсказывал, — мечи, арбалеты есть… вроде… тьфу! — Курощуп шлепнул себя по губам. — Виноват, ваша милость. Арбалетов два видел. У охраны. Они ж хитрющие — без часовых жрать не сядут. Может, в подводах еще есть.

— Да. Это тебе не лесные молодцы… — Барон подумал немного и приказал:

— Я, Глот и Козюля выедем на поляну. Попробую решить дело миром. — Кислое выражение лица Дорга показывало, насколько мало он сам верит в мирный исход встречи. — Ты с парнями из кустов ни шагу. Лошадей тут оставишь, чтоб не выдали. Арбалеты приготовьте. Да, целить с умом, а не все в одного, как давеча…

— Понял, понял… Не подведем…

— Гляди у меня!

— Ваша милость…

— Все. Во имя Огня Небесного. Пошли.

Барон, а за ним и посерьезневшие Глот с Козюлей двинулись через подлесок, нарочито беспечно топча хрустевшие под ногами ветки. И пригоряне услышали их приближение. А кроме того, догадались по звуку, скорее всего, сколько непрошеных гостей выбирается к их котлу. Потому и особой тревоги не проявили.

Работорговцев оказалось и впрямь не больше десятка. Двое охранников небрежно оперлись о телеги, лениво поводя арбалетами вслед двигающимся к костру всадникам. Четверо играли в какую-то игру по одним стрыгаям ведомым правилам — лупили о землю белыми кругляшами и вяло переругивались, замеряя расстояние между отскочившими битками «шажками» пальцев. Один чинил конскую сбрую, еще один, похоже, дремал, привалившись к колесу. Кашевар, вытянув губы трубочкой, пробовал с длинной поварешки обжигающее даже на вид варево.

Навстречу Доргу шагнул пожилой пригорянин: по всему видно — старший каравана. Барона не сбила с толку густая проседь в волосах и кругленькое пузцо, туго обтянутое кольчугой. Вкрадчивая мягкость движений и цепкий взгляд из-под полуприкрытых глаз выдавали смертельно опасного противника.

Не доезжая пяти шагов до костра, барон остановился. Приосанился. Новичком в ратном деле он себя не считал, но было бы легче, если бы противник оказался ближе по возрасту.

— Я барон Дорг Красная Рыба. Волею, данной мне маркграфом Торкеном Третьим, несу покой и заступу этим землям. Кто вы и что здесь делаете?

— Каин из клана Каменный ручей, — неспешно отозвался пригорянин. — Волей Сущего Вовне мирный торговец.

Белесые глазки впились в лицо барона похлеще пиявок: и захочешь — не оторвешь.

— Каким товаром торгуешь, купец Каин? — Барон сделал вид, будто поверил собеседнику с первого слова.

— А волей проверять честных купцов тебя тоже твой маркграф наделил? — холодно осведомился Каин.

— Ты забываешься, купец! Здесь ты в моей власти. — Дорг открыто шел на провокацию.

— Наверное, у тебя за спиной отряд умелых лучников, барон? Или эти два бойца способны заменить сотню?

— Чтобы справиться с твоими караванщиками, потребуется сотня бойцов? — Дорг усмехнулся в усы.

Пригоряне откровенно зубоскалили. Шорник отложил в сторону шило с дратвой и полировал рукавом лезвие клинка. Игроки потягивались, разминая плечи, но за оружие не хватались.

— Почему бы нам не решить дело миром, барон? — Каин потер щеку.

— Если ты убедишь меня, что вы просто купцы.

— А кем же мы можем быть?

— Последнее время маркграфа тяготит мысль, что слишком много его подданных появляется на рынках Приозерной империи. В кандалах и с клеймами рабов.

— В чем тут моя вина?

— Покажи, что у тебя в подводах.

— Я могу дать слово чести, что рабов там нет.

— Я должен убедиться сам.

Дорг понимал, что никаких пленников в телегах он не обнаружит. Просто их там еще нет. Еще. Он рассчитывал увидеть цепи, оковы, колодки и прочие атрибуты ремесла работорговца. И уж тогда Каин не отвертится. Нежелание караванщика знакомить его с содержимым повозок прибавляло уверенности, что селянин поднял тревогу не зря.

Легонько толкнув шпорами Ловкого, барон заставил его переступить вперед на два шага. Ближе к телегам. Неспешно, но решительно Каин заступил ему дорогу. Прочие караванщики поднялись с земли.

— Ты противишься воле маркграфа, купец? — Каин молчал.

— Прикажи своим людям положить оружие на землю и отойти в сторону. Мне нужно убедиться — охотитесь вы за холопами или нет.

Пригорянин нахмурился, пожал плечами:

— Видит Сущий, я не хотел такого исхода…

Его рука небрежно скользнула за плечо к оплетенной ременным шнуром рукояти. И в тот же миг Дорг, давно ожидавший такого исхода, слитным движением повода и шпор поднял коня на дыбы, прикрываясь щитом от арбалетчиков.

Каин, выхватывая меч, стремительно ушел из-под нависших над головой копыт. Солнечный луч неярким бликом соскользнул с отточенного лезвия. Ловкий заржал жалобно и прыгнул высоким курбетом.

«Угробил коня — зубами загрызу!» — пронеслось в голове Дорга.

Щелкнули арбалеты работорговцев. Глот перекатился через круп своего коня, безжизненно дрыгнув руками.

«А что с Козюлей?»

Но тут барону стало не до Козюли. Ловкий завалился на бок, безжалостно расплющив защищенную легким наголенником ногу седока.

«Где же Лемак?» — пробилось сквозь багряную пелену боли.

Курощуп не заставил себя долго ждать. Слишком уж охоч до драки, чтоб промедлить.

Вначале из кустов ударили самострелы. Шорника пригорян унесло под телегу, еще один скорчился, хватаясь за плечо. Вот и весь результат… Верткие работорговцы просто так под бельты не подставлялись.

А потом на поляну сыпанули орущие и размахивающие оружием дружинники.

Дорг приподнялся на локте, силясь вытащить ногу из-под бьющегося в конвульсиях коня. Прямо над его головой промелькнули потрескавшиеся подошвы. Дружинник (кто же это? ах да — Брех) налетел на Каина. Слева и справа барона огибали остальные воины. Пригоряне встретили их без суеты и спешки, не отходя от прикрывающих фланги телег.

Первая же сшибка лишила дружинников барона численного превосходства. Эх, поторопились с атакой! Нужно было еще раз стрелами ударить, а уж потом… В этот раз напористость Лемака, так выручающая иной раз в драках с контрабандистами либо бунтовщиками, подвела. Добыча попалась не по зубам.

Каин вился волчком: правый меч прямым хватом, левый — обратным. На Бреха он не потратил больше одного движения, как, впрочем, и на следующих троих. Мастерство вождя пригорян превосходило любые, самые смелые предположения. Дорг, впервые взявший в руки меч лет эдак в девять, не мог не признать — по сравнению с ним он выглядел неуклюжим неумехой. А уж дружинники, которые не были воинами в десятом поколении, проигрывали и подавно.

Правда, Лемаку удалось огреть одного из работорговцев кистенем по затылку. Южанин чересчур увлекся, выпуская кишки молоденькому белобрысому воину, чьего имени барон не смог вспомнить.

В считанные мгновения из двадцатки атакующих на ногах остались восемь. Да Дорг, придавленный конем. Плюс Козюля, пускающий розовые пузыри в тонких побегах лещины.

Дружинники, сгруппировавшись вокруг десятника, медленно пятились к лесу. Пригоряне не спешили, подкрадывались к ощетинившемуся копьями строю осторожно. Двое перезаряжали арбалеты.

Каин пружинистым шагом подошел к барону. Покачал головой осуждающе, как умудренный опытом старший брат.

— Зря ты понадеялся на силу. — Голос пригорянина звучал осуждающе, но в нем не слышалось гнева или торжества. Если и были эти чувства, то заглушались холодным трезвым расчетом.

— Будь ты проклят! — выплюнул сквозь стиснутые зубы Дорг. — Ты дорого за это заплатишь!

— Да? И кому же? Уж не маркграфу ли твоему неповоротливому?

— Если бы я был на ногах…

— Что бы изменилось, мальчишка?

— Дай мне встать и увидишь.

— Нет. Не дам.

Взмах меча… Доргу поневоле захотелось зажмуриться. Несмотря на напускную браваду, смерти барон боялся. Но он сдержался, призвав на помощь всю силу воли.

«Что ж он не бьет?»

И вдруг караванщик дернулся всем телом и медленно начал заваливаться вперед. Пониже его левой ключицы возник окровавленный стальной остряк. «Стрела? Чья??»

Одновременное «Ax!» из полудюжины глоток прошелестело над поляной.

А из кустов продолжала лететь оперенная смерть. Безошибочно находя отнюдь не беззащитные жертвы. Пригоряне и не подумали сдаться или искать спасения в бегстве. Несколько стрел шоркнуло по сухой траве, отклоненные мечами, но гораздо больше попало в теплую плоть. Лук — не самострел. Хороший стрелок спускает с тетивы третью стрелу, когда первая находит цель. Про трегетренских лучников частенько говорили: «Он носит две дюжины смертей в колчане».

Осознание спасения еще не успело укорениться в голове Дорга, когда все было кончено. Работорговцы валялись безжизненными куклами, утыканные длинными — два локтя в длину — древками.

— Добивай паскуд! — проорал Лемак, первым бросаясь кромсать мечом тела.

Дважды приказывать дружинникам, только что потерявшим больше десятка товарищей, не пришлось.

— Курощуп, ко мне! — Барон через силу поднялся, упираясь рукой в землю. — Вытащи…

И тут на поляне показались нежданные спасители. Суровые бородатые мужики, одетые кто во что. У многих длинные светло-русые патлы заплетены в косички, свисающие с висков. С первого взгляда ясно — веселины. В руках мощные даже на вид луки. На поясах у кого меч, у кого топор или палица.

Лесные молодцы? Вот так встреча! Попали из огня да в полымя.

Дружинники тоже быстро сообразили, что к чему. Оставили караванщиков, подтянулись к стонущему командиру. Освободив с помощью Лемака ногу, Дорг подняться не смог — сидел, тщетно пытаясь разогнать плясавшие перед глазами разноцветные точки, возникающие от нестерпимой боли при малейшем движении.

Разбойники с нескрываемым превосходством оглядывали затравленных баронских людей.

— Что рожи-то воротите? — высунулся вперед один из лесовиков — рыжий как огонь — не иначе, ардан. — Железяки на землю, помрете без муки.

— А хрена лысого не нюхал? — набычился десятник, поудобнее перехватывая кистень.

— Да я тебя! — Ардан сгорбился, намереваясь прыгнуть на врага.

В его левой руке, правую разбойник почему-то берег, сверкнул длинный нож, но властный окрик предводителя остановил прыткого:

— Охолонь, Вырвиглаз!

— Да я, Бессон, этого козла…

— Заткни пасть, я сказал! И пшел с глаз моих! — Бессон оказался могучим мужиком — косая сажень в плечах — с окладистой бородой и зверским выражением лица. Чистый медведь. Рука — толщиной с ляжку обычного человека. Рядом с ним стоял темноволосый, такой же, как и все, заросший разбойник, единственным отличием которого в толпе была рукоять полутораручника, торчавшая над плечом, а не на поясе. Именно его пристальный взгляд заставил Вырвиглаза съежиться и незаметной мышкой юркнуть за широкие спины товарищей.

— Ты, что ли, за старшего? — Бессон приблизился к Доргу.

Дружинники неохотно расступились, не выпуская оружия из рук.

— Я барон Дорг! — воскликнул молодой человек. — Как ты…

Он хотел сказать «как ты смеешь», но вовремя осекся, сообразив, на чьей стороне сила и что со спасшим тебя так говорить негоже. Но и заставить себя поблагодарить разбойника барон тоже не смог. Пришлось промолчать.

— Молчи-молчи. — Вожак лесовиков скорее всего понял, какие чувства борются в душе Дорга. — Чего говорить-то? И так все видно.

Бессон оценивающе оглядел заостренный к низу щит с изображением красной рыбы.

— Рыбак! — с деланной простоватостью хохотнул. Дорг побелел лицом и до хруста стиснул зубы.

— Ладно, не кипятись, барон. Я ж понимаю, ты не очень нашего брата жалуешь. А и мы вас тоже.

— Что ж ты… — чуть было не вспылил снова Дорг, но сдержался. — Зачем помогли тогда?

— Вона, его благодари. — Главарь шайки кивнул в сторону спутника. — Уломал. Я-то дожидался, пока вас всех порежут.

Барон с интересом глянул на темноволосого. Разбойник как разбойник. Правда, если большинство шайки было веселинами, то этот — явно трейг. Сальные космы до плеч, нечесаная борода. Одежда, хоть грязная и мятая, но новая и не из дешевых. Чего-чего, а эти лесные молодцы не бедствовали. Вот разве что выправка, посадка головы, разворот плеч не мужицкие. Наверняка бывший воин. Значит, дезертир. Точно, дезертир. Вон как удобно меч пристроил. Это новичкам да поселянам-лапотникам кажется, что сбоку выхватывать клинок удобнее.

— Он тебя пожалел, барон. Как увидел, что зараз к Матери Коней сподобят, так и дал стрелкам отмашку.

Темноволосый, встретив взгляд барона, не отвел глаза, а чуток улыбнулся. Едва-едва заметно за густыми зарослями бороды.

— Ты знаешь меня? — поборов гордость, поинтересовался Дорг.

— Его Живоломом кличут, — пробасил Бессон. — Ну, вы того, говорите, а я пойду поманеньку.

— Отпусти своих людей, барон Дорг Семнадцатый. — Голос темноволосого разбойника тронул какие-то струны в памяти — увы, слишком слабым было это касание. — Пусть отдохнут и перевяжут раны. А мы поговорим.

Спокойная уверенность человека, привыкшего повелевать, звучала в голосе Живолома. Куда там простому дезертиру! Эта птица полетом повыше будет.

— Ступай, Лемак. Займитесь ранеными, — не стал возражать барон, и дружинники с радостью последовали его приказу.

Лесные молодцы в это время сноровисто запрягали пригорянских лошадей в подводы, грузили туда же снятые с убитых оружие и доспехи. Откуда-то из лесу появились кони разбойников. С первого взгляда видать — не у селян отобраны.

Живолом присел около Дорга, вначале на корточки, а потом просто на землю.

— Хороший конь был, — глянул на Ловкого.

— Чудо, не конь, — кивнул, скрипнув зубами, барон. — Жаль, не я этого гада убил.

— С пригорянами нам один на один не тягаться, Дорг, — вот так запросто, по имени, без всяких там «ваших милостей» или «господинов баронов». — Или тебя батюшка не учил?

«Какое тебе дело до моего батюшки, до меня, до пригорянских работорговцев?» — захотелось воскликнуть барону, а потом послать кобыле под хвост навязчивого разбойника, но тут…

Так бывает, когда смотришь на витраж вблизи. Каждый кусочек стекла по отдельности виден и понятен, а что пытался изобразить мастер — не скажешь. И становится ясна общая картина, когда отойдешь подальше, чтобы охватить все детали одним взглядом. Словно отъехала сама по себе запутанная мозаика, мельтешившая перед глазами Дорга. Сложились вместе и выправка, и внешность, и манера повелевать у странного собеседника. Все стало ясно. Возражать расхотелось. Задавать дурацкие вопросы тем более.

Этому человеку, разбойнику Живолому, было дело и до хищно рыскающих по землям Трегетрена караванщиков, и до любого баронского рода, как в Восточной марке, так и в любом другом уголке страны, и до батюшки Дорга, и даже до предков самого маркграфа Торкена Третьего.

Барон попытался встать на одно колено, но не смог и, с трудом подавив стон, просто склонил голову.

— Узнал, — ухмыльнулся Живолом. — А я все думал, когда же…

— Твое вы… — начал было Дорг, но разбойник остановил его, прижав палец к своим губам.

— Тихо!

— Как же так? Мы думали…

— Вот и думайте дальше.

— Но почему? Кто? За что?

— Когда я найду ответы на эти вопросы, Дорг, я постараюсь сделать так, чтоб этот «кто» умылся кровью по самое не могу. — Темно-карие глаза глянули сурово и беспощадно. — А пока я — Живолом. И мне даже нравится быть им.

— Нам говорили: несчастный случай.

— Поверь, Дорг, счастливым я этот случай назвать тоже не могу.

— Твой батюшка так скорбел.

— Охотно верю. И траур, поди, объявляли?

— Конечно! Как же иначе?

— Сестре должно пойти черное. Я не берусь загадывать, — задумчиво произнес Живолом. — Или кого-то обвинять до поры до времени. Пока я просто живу. Ем, пью, дышу лесным духом. Как это здорово! А придет срок… Когда тебя увидел, подумал — вот она, судьба. Свой человек в Восточной марке. Тем более, сын лучшего друга маркграфа. Потому я уговорил Бессона вмешаться.

— А я-то думал… — по-детски обиженно протянул барон.

— Наше приятельство я вспомнил тоже. Но, я с тобой честен, старые знакомства старыми знакомствами, а млеть от счастья, вспоминая их, я перестал уже давно. Где вы были, когда я ехал связанный, с мешком на голове?

Дорг молчал, понимая, что нападки Живолома в сущности беспочвенны.

— Куда подевались все друзья? Почему освободила меня банда веселинских дезертиров, а не войско маркграфа Торкена?

Не поднимая взгляда, барон угрюмо проговорил:

— Ты не прав…

— Ах, я не прав? В чем же?

— Если бы мы… если бы я получил хоть какую-то весточку о том, что с тобой стряслось, я поднял бы всю Восточную марку…

— Да?

— Ну, по меньшей мере, моя дружина была бы с тобой.

Живолом пристально зыркнул на собеседника:

— Надеюсь, своим словам ты хозяин? — В лицо Доргу бросилась кровь.

— Я всегда отвечал за обещания, чего бы мне это не стоило!

— Что ж… Я запомню твои слова. И ты их запомни. Когда возникнет нужда, я пришлю гонца.

— Хорошо, Ке…

— Вот имен не надо, — сразу посуровел Живолом. — Пока не надо.

Дорг энергично закивал.

Разбойник вскочил с земли, махнул рукой своим:

— Одну телегу придется отдать!

На вопросительное бурчание одноглазого веселина добавил:

— И лошадь тоже, Некрас! У барона нога сломана. Ну что тебе проку в этих мохноножках? Наш путь в Ихэрен — там на всех коней хватит. Самых резвых и красивых…

Порывисто наклонился и пожал Доргу руку:

— До встречи. Я рад, что ты живой.

И, не оглядываясь, направился к своим.

Уже подъезжая к воротам собственного замка на тряской, неудобной телеге, барон понял, что мир больше не кажется ему простым и понятным, разделенным на злобных врагов с одной стороны и честных открытых друзей — с другой. И еще он понял, что Трегетрен находится на пороге больших потрясений, которые обойдутся в конечном итоге немалой кровью.

Правобережье Аен Махи, яблочник, день четвертый, за полночь

Странный мне снился сон.

Странный, если не сказать — страшный.

Прямо перед глазами лежала дорога, стесненная двумя холмами с крутыми, обрывистыми склонами. Она сбегала вниз, упираясь в… речку не речку, ручей не ручей. Что находится за спиной, я не видел, но знал — там за поворотом деревенька с дурацким названием. А вот с каким? Тут память подводила. А еще дальше одевалось в молодую листву раменье, вскоре переходящее в труднопроходимый буковый лес.

Склоны холмов подернула нежно-зеленая, несмелая травка, стремящаяся к теплу и свету после лютого, обильного снегами и слякотного березозола.

Весна вступала в свои права, но это не казалось важным. Больше того, не казалось даже стоящим толики внимания. Потому, что по дороге к броду катилась ощетинившаяся сталью конная лава. Забрызганные грязью вальтрапы, пенные полосы на шеях, перекошенные в яростном крике лица людей. Поверх кольчуг — знакомые мне уже табарды с пламенеющим рисунком на груди.

Их ждали. Разношерстная ватага, в которой мелькали и темноволосые макушки трейгов, и рыжие усы арданов, и даже две-три соломенные бороды, без сомнения, принадлежащие веселинам. Такую толпу уместно встретить на торжище, на рудных копях, на худой конец, у нас, на Красной Лошади, а вовсе не в строю. Однако, повинуясь командам невысокого одноглазого командира (кого-то он мне напоминал — эх, если бы не черная повязка!), они плотно сдвинули щиты и, исполненные решимости умереть на месте, но не отступить, выставили поверх них длинные копья.

Что я здесь делаю? Позади отряда, на возвышении, где пристало находиться командиру войска, а вовсе не бывшему старателю и недоучившемуся школяру. А тут еще и Гелка рядом со мной. В нарядной курточке из темно-синего сукна с куньей опушкой и в сапожках со шпорами. Вот уж детям в битве точно не место. Как она не боится, если мне страшно до дрожи в коленках, до холодного, лишающего воли кома под ложечкой? Ее ладошка, стиснутая моей рукой, — это ладонь спокойного, уверенного в себе человека.

Рядом с нами молодой воин вспрыгнул в седло и помчался вниз. Туда, где мутные воды речушки вскипели пеной и кровью, ибо первые конники достигли плотного ряда щитов. Вот он — настоящий вождь. Это заметно и по гордой посадке в седле — настоящий храбрец, стрелам не кланяется, — и по тому, как в его присутствии приободрились пешие воины.

— Плотней щиты! Строй держать! За короля!!!

За какого короля? Витгольда? Экхарда? Может, Властомира? Да нет, не королевское войско на нашей стороне.

Где я? Где все мы? В какую сказочную страну оказались заброшены во сне?

Стрелы летели и с той и с другой стороны, то и дело унося бойцов к Престолу Сущего Вовне. А кого и в Преисподнюю. Это как повезет.

Звенела сталь, ржали кони и хрипели люди — на крик сил и дыхалки не оставалось.

Первая волна атакующих откатилась, оставляя неподвижные тела. Кони беспорядочно скакали под опустевшими седлами.

Воспользовавшись временной передышкой, потянулись к нашему холму раненые. Нескольких тяжелых вынесли на руках товарищи. Сложили рядком и поспешили назад, в строй.

— Ровней, ровней, щучьи дети! — это одноглазый. — Строй держать!

И они держались.

Петельщики ударили из самострелов и снова поперли вперед.

Несколько толстых стрел летели прямо в меня, но свернули в сторону, отклонившись от невидимой преграды. Как по волшебству! А ведь это и есть волшебство…

Я удерживал Силу без труда, легко и непринужденно, как никогда раньше. Сплетенный мною воздушный щит накрывал и холм с неизвестным мне знаменем, в двух шагах от которого стояли мы с Гелкой, и ютящихся у подножия раненых.

Бой продолжался. Строй щитов гнулся, потихонечку пятясь назад, но не ломался…

А что это там за заваруха?

Воины подались в стороны, освобождая место посреди брода. Похоже, кто-то решил затеять единоборство. Мелькнуло лицо с черной повязкой и почти на голову возвышающийся над ним бритый череп.

Наверняка от исхода этого поединка зависит многое, если не все. Гелка поднялась на цыпочки, стараясь не пропустить ни единого движения. Необъяснимое чувство тревоги зародилось в моей груди.

И в этот миг с ярко-синего неба, безоблачного, если не считать призрачной хмари у самого окоема, ударила молния. Многозубая, горящая столь ослепительным пламенем, что, даже исчезнув, осталась стоять перед глазами черным росчерком. Она прошла вскользь по задним рядам щитоносной пехоты, разбросав добрый десяток людей. Многие больше не поднялись.

За первой молнией ударила вторая, метящая в строй лучников. Вздыбилась и разлетелась бурыми комьями топкая земля. Изломанными игрушками покатились по грязи стрелки.

Колдовство? Магия?

Без сомнения.

А вот и вражеский чародей. Застыл на верхушке холма, близнеца нашему, но на том берегу. Расстояние приличное — лучник стрелу не добросит. Но на фоне чистейшего, умытого утренней росой неба хорошо видна фигура, хищно нацелившаяся простертой дланью в нашу сторону. Во второй руке наверняка амулет, а то и не один.

Я потянулся в поисках Силы — не худо прикрыть щитом воздуха войско, — и она хлынула в меня полноводным потоком через теплую, чуть подрагивающую, но не от страха, а от азарта, ладошку Гелки.

Как все же здорово ощущать себя всесильным магом!

Пусть лишь во сне.

Следующая молния скользнула по воздвигнутому мной щиту и рассыпалась голубоватыми искрами.

Чужой колдун замешкался. Он явно не ожидал магического противодействия, был уверен в своем превосходстве. А потом ударил трижды. Почти без промежутка, прямо в меня.

Защита прогнулась, и мне даже почудился стон свитых вместе струй воздуха, разрываемых безжалостным белым светом, но устояла, как выдержали совсем недавно удар конницы щитоносцы. Почти на пределе возможностей я уплотнил щит, вынужденный при этом уменьшить его размеры. Но противнику теперь не было дела до простых ратников. Он долбил молниями как заведенный — где столько силы брал!

Как красиво должны были смотреться со стороны искрящиеся змейки, стекающие одна за другой по пологому куполу. Эх, ударить бы сейчас на опережение… Хотя бы Кулаком Ветра. Не убивать, нет. Вся моя натура восставала при одной мысли об отнятии чужой жизни. Просто оглушить, сбить с ритма, пленить.

Продолжая крепить защиту, я зачерпнул струящуюся через Гелку Силу и… …проснулся.

Ранней осенью ночью не замерзнешь даже на севере, за Аен Махой. А уж после такого жаркого лета и подавно. Нагретая за день земля не спешит отдавать крохи тепла ветру и небу. Вот поэтому костер мы развели больше для отпугивания диких зверей, нередких в этих местах. Две сухие валежины, найденные в подлеске, а между ними огонь. Тоже опыт жизни среди трапперов Восточной марки. Даже если потухнет такой костер — обугленные бока корявых бревен еще долго светятся багровым в темноте. Свет углей и запах дыма отпугнет нежелательных гостей, если они не на двух ногах, от места ночевки.

И тем не менее я спал очень чутко. Сказывалась всегдашняя настороженность. Что ж это за жизнь такая, когда каждый миг ожидаешь подвоха и неприятности? Казалось бы, прииск остался далеко позади, доберись до человеческих поселений, продай один или несколько сбереженных камней и живи сыто, в достатке. То-то и оно. Попробуй вначале доберись. За три дня, проведенные в пути после выхода из пещеры, мы едва-едва достигли правого берега реки.

Завтра с утра пораньше я намеревался искать переправу. Вот ума не приложу, что же делать с Мак Кехтой? С нами к людям выбираться для нее — верная смерть. В одиночку пытаться выйти к Облачному кряжу — тоже погибель, но более медленная. От голода, от диких зверей…

Э-э, а проснулся я от чего?

Приглушенный вскрик, возня, сдавленный хрип. Все эти звуки по ту сторону костра и вырвали меня из волшебного сна, где можно вообразить себя великим колдуном, шутя прикрывающим от вражьих стрел половину войска.

Я приподнялся на локте, вглядываясь в темноту…

Громкий визг ударил по ушам, аж звон пошел под черепушкой. Разве может человек так верещать? Может. Если это девчонка и ее что-то смертельно перепугало. В этом я убеждался не раз.

Гелка?

Прикипел я к ней душой — даже для спасения собственной жизни так скоро не вскочил бы. Одним прыжком на ногах оказался. Вторым — перемахнул через бревна костра.

Гелка визжала стоя на коленях, а в тени, куда не доставал красноватый отсвет углей, ворочались два тела. Сида судорожно дергалась, нанося кулачками удары по плечам и голове вцепившегося в ее горло человека. Желвак, решивший по своему разумению разрешить проблему пребывания перворожденной в числе наших спутников, кряхтел, прикрывал голову то одним плечом, то другим, но пальцев не разжимал.

— Дурень, ты что? — крикнул я, бросаясь в кучу-малу.

Никто не ответил. Да Мак Кехта и не могла отвечать. А Желвак, видно, не счел нужным.

Я схватил его за плечо, дернул, стараясь оторвать от сиды.

— Брось! Ты что делаешь!

Где там! Легче оторвать голодную пиявку. Или лесного клеща.

Хрип Мак Кехты становился все слабее и слабее. Пришлось пнуть Желвака в бок, вразумляя.

Не умел я никогда драться, видно, уже и не выучусь. Удар пришелся вскользь, совсем слабо. Заметил ли он мои старания? Не знаю, не уверен. Зато я потерял равновесие и чуть не полетел вверх тормашками.

Больше размахивать ногами я не рискнул — себе дороже. Схватил бывшего голову одной рукой за плечо, другой — за реденькие волосы, рванул. Он забурчал что-то невразумительное, но жертвы не отпускал.

— Желвак, что ты делаешь? Опомнись!!

Жидкая шевелюра выскользнула из моих пальцев. Норовя перехватиться поудобнее, я ощутил под ладонью его здорово отросшую за время странствий бороду.

Вцепился.

Дернул.

Ага, больно!

А еще не хотел?

Второй рукой тоже за бороду. Да посильнее, без жалости. Пальцы совершенно случайно попали Желваку в рот. И тогда я подцепил ими толстую щеку и рванул уже изо всех сил.

На этот раз удалось.

Грузное тело головы откатилось в сторону, словно мешок с ботвой.

Мак Кехта с сипением втянула воздух и зашлась в приступе жестокого, выворачивающего наизнанку кашля. Жива, слава Сущему!

Повернув голову к сиде, я отвлекся и совсем упустил из виду Желвака, который, не вставая на ноги, зарычал по-звериному и бросился на меня. Его круглая голова с силой врезалась мне в живот. Будто конь лягнул! Меня, правда, кони задом не били, но не думаю, что ощущения сильно отличались бы. Воздух в легких вдруг стал горячим и вязким — ни туда ни сюда. Ни вдохнуть ни выдохнуть. Устоять на ногах, может, кто и смог бы, но не я. Острый корень или случайно завалявшийся камень воткнулся под правую лопатку так, что на глаза навернулись слезы.

Где ж он так выучился кулаками махать? Или яростное безумие и жажда убийства может сделать мастером каждого? Ой, вряд ли…

О попытке подняться даже речи быть не могло. Желвак взгромоздился на меня сверху, как на коня — скорее, как на осла, — и тузил, тузил, тузил тяжелыми и твердыми, как обломки породы, кулаками. При этом бормотание его не имело ничего общего со связной человеческой речью.

С грехом пополам прикрывая лицо локтем левой руки, я отмахнулся правой. Безуспешно. Удар пришелся куда-то в плечо.

Попробовал врезать коленкой — какое там! Размаха никакого. Вышел слабенький толчок.

— Убью гада! — У Желвака через бессвязные выкрики-выдохи прорвались первые членораздельные слова.

А ведь взаправду убьет. Словно белены объелся. С такого станется.

Кровь из рассеченной брови залила глаз. Нос и губы распухли и, похоже, тоже начали сочиться солоноватой влагой, а я ничего не мог поделать. Силился вырваться, судорожно корчась, самому себе напоминая травяную лягушку, распятую когтистой лапой сорокопута.

Боль, стыд от ощущения собственного бессилия, вызванная им ярость затуманили глаза багровой пеленой. И вот тогда мне под ладонь попалась рукоять ножа. Безыскусного, широкого ножа в деревянных ножнах, который таскал с собой и под землей, и на земле, но не как оружие, а как инструмент, помощь в работе и в быту. Клинок легко вышел из ножен и столь же легко воткнулся в бок оседлавшего меня человека. Легче, чем в ковригу хлеба.

Желвак жалобно ойкнул — куда девалась вся его ярость и злость? — и обмяк. Левой рукой схватился за ребра и бездыханный повалился на меня.

В горячке не разобрав, что к чему, я брезгливо столкнул потяжелевшее, а голова Красной Лошади и при жизни не был пушинкой, тело. Да еще кулаком в сердцах припечатал. К чему?

Но когда мокрый от крови нож выскользнул из пальцев, я понял, что же натворил. Нарушил первейшую заповедь Сущего Вовне. Убил человека.

— Эй, Желвак, — осторожно потряс я его за плечо, — слышишь меня?

В глубине души еще теплилась надежда: может, не убил, а ранил?

Желвак не отвечал. Да и не мог ответить. Самообман ни к чему. Уж чего-чего, а трупы я видел и знал прекрасно, чем отличается раненый от мертвого.

— Что? Что с ним, Молчун? — Гелка схватила меня за плечо. — Я и понять не успела…

Сколько же времени заняла наша драка? Уж по-всякому не больше, чем приходится об этом рассказывать.

— Отойди, белочка. Не смотри…

— Ты его?..

— Да, — медленно проговорил я, вытирая ладонь о штаны. — Убил. Зарезал…

И вот тут меня скрутило по-настоящему. Желудок сжался, спазмом толкнул остатки скудного ужина вверх, заставляя скорчиться в приступе жестокой рвоты. Совсем некстати вспомнилась фраза, которую узнал еще в детстве: блевать хочется, а нечем. Кто же так говорил? Кажется, Клеон.

Пришел в себя не сразу.

Гелка сидела рядом, слегка касаясь рукава моей рубахи. Во дела! Я-то думал, что она и видеть меня теперь не захочет. Кому приятно общаться с убийцей? Но девка не ушла. В сторону мертвого Желвака она даже не глядела. Словно пустое место было на поляне.

Я ощупал бороду — умыться бы. Неспешные воды Аен Махи проплывали мимо песчаного берега совсем недалеко — шагов пятьдесят. Вот пробираться к реке ночью весьма рисково. Места дикие. Медведь или волк запросто из чащи выскочить может. А то и клыкан. Я хоть их не видел, но наслушался о рыжем, невероятно прыгучем хищнике всякого. И в основном страшного. Ну, хочешь не хочешь, а идти к воде придется.

— Белочка, факел запали, пожалуйста, — противным каркающим отчего-то голосом — словно не сиду, а меня душили — попросил я.

— Угу, сейчас. Я мигом. — Девка вскочила и убежала.

Я тоже поднялся и побрел на заплетающихся ногах в сторону костра.

На одном из бревен сидела Мак Кехта. По-прежнему растирая горло.

— Га кьюн, феанни? Ты в порядке, госпожа? — Она кивнула. Попыталась заговорить, но закашлялась.

— Эм'ах пиэн? Очень болит?

— Та кьюн', Эшт. Я в порядке, Молчун, — нашла в себе силы ответить перворожденная.

И, когда я, уже собираясь отправляться к Аен Махе, принял горящую ветку из Гелкиных рук, добавила:

— Та бьех го, Эшт. Спасибо, Молчун.

Вот это да! Всю дорогу к реке и обратно я думал об одном. Знатная сида, ярлесса снизошла до благодарности. И кому? Животному, грязному салэх, чьих собратьев изводила лютой смертью повсюду, где могла дотянуться клинком, выцелить самострелом. Рабу, которого совсем недавно готова была запороть своей собственной ручкой.

Если бы у реки на меня напал какой-нибудь зверь, я бы, наверное, даже не заметил.

Глава XII

Правобережье Аен Махи, яблочник, день пятый, утро

Вольные всадники и коневоды — веселины — насыпают курганы над умершими сородичами. Чем выше курган, тем большим уважением покойный пользовался при жизни. Арданы тоже предают тела мертвых земле, но, в отличие от западных бородачей, высоких холмов над могилами не делают. Обычно они укладывают мертвецов на дно ямы, на бок — ноги согнуты в коленях и подтянуты к животу. Какое-то разумное зерно в этом есть. В подобной позе человек дожидается рождения в материнском чреве, и что худого в том, если так ляжет он в последний сон во чрево матери всего живого — земли. Для большего сходства погребения с появлением на свет арданы освобождают мертвых от одежды. Именно так — в чем мать родила — уроженцы Ард'э'Клуэна покидают Серединный Мир.

Зачем я это вспоминаю? А вот зачем…

Убитый мною Желвак был арданом. Бросить его на поживу лесным зверям и хищным птицам я не мог, несмотря ни на что. Достойное погребение — самая малая попытка успокоить свою совесть. Ночью я так тер руки розоватым прибрежным песком, что думал: сдеру шкуру к стрыгаевой бабушке. Потом полоскал ладони в студеной проточной воде, но так и не избавился от ощущения запятнавшей меня крови.

В детских фантазиях все мы видим себя героями, витязями и полководцами. В играх со сверстниками корявая палка обращается сверкающим мечом, который косит несчетные полчища врагов. И тем более дает простор мечтаниям пример отца, отсутствующего по полгода на границах со своим легионом, возвращающегося запыленным, усталым, с докрасна обветренным лицом. С чем сравнить запомнившуюся с детства картину? Огромный боевой конь задрал к небу черную морду с белой проточиной, сверкает начищенная сталь нагрудника и круглого шлема, увенчанного жестким гребнем плюмажа, почтительно согнутая спина оруженосца, придерживающего стремя… И вечерние рассказы о маршах, стычках с шайками пригорян, контрабандистами и охотниками за головами из бескрайних топей Великого болота.

Как же здорово было на другой день выскочить на задворки усадьбы с наспех обструганной веткой, назначить Дила и Роко, сыновей кухарки, одного военным трибуном, другого аквилифером и нанести сокрушительное поражение ордам голоштанных варваров в дебрях дальнего виноградника! Не деревяшка стучит о деревяшку, а, сталкиваясь, высекают искры закаленные клинки. Выпад, защита, снова выпад! «Падай, ты убит!»

Быть может, привыкнув с детства к «понарошечным» смертям и «понарошечному» убийству, мы застываем душой, черствеем сердцем? И потому так легко поднять клинок и нанести удар, обрывающий тонкую нить чужой жизни? Уничтожить величайшее чудо, дарованное нам Сущим Вовне.

Но если в детских играх можно протянуть руку поверженному врагу и вместе умчаться ловить в прогретом за день пруду головастиков, то взрослая жизнь — сложнее. Отнять жизнь может любой. Сильный — походя, с легкостью, по праву превосходства; слабый — хитростью; глупый — по незнанию; умник — по тщательно продуманному плану. А вернуть? Кто может вернуть покинувшую тело жизнь? Силач? Мудрец? По силам это воину — мастеру клинка или жрецу высшей ступени посвящения? Или, может, государственный муж, разменивающий без колебаний сотни и тысячи жизней ради высших интересов страны способен вырвать хотя бы одну душу с Поля Истины?

Нет, не способен.

По силам эта задача только Сущему Вовне. Но он не вмешивается в дела смертных и бессмертных. Бесстрастно и отстраненно наблюдает за суетой подвластных ему существ и ждет. Ждет просветления в умах и умиротворения в сердцах, мерилом которых и служит пресловутое Поле Истины, способное оценить соотношение добра и зла в душе каждого живого существа, его греховных и благих поступков. И убийство ближнего, вдалбливали мне в голову вначале мать с кормилицей, а затем и учителя Храмовой Школы, всегда считалось наитягчайшим грехом.

Со времен детства и отрочества прошли годы, которые отнюдь нельзя назвать тихими и учащими смирению — насмотрелся я в жизни всякого, — а вот, поди ты, неприятие убийства не стерлось, не выветрилось. Никакие обиды и несправедливости, творимые со мной либо на моих глазах, не ожесточили душу, не пробудили зверя.

А вот теперь, в горячке, в драке, взял да и сунул нож противнику меж ребер, как пьянь трактирная.

Может ли послужить оправданием убийства защита собственной жизни?

Законы моей родины — Приозерной империи — могут оправдать убийцу, действовавшего в запале или помутнении рассудка, как иногда говорят. Судейские крючкотворы даже понятие такое придумали— «предел допустимой самообороны». А под расплывчатый предел можно много чего подогнать. Было бы желание. Но это земной суд, людской, можно разжалобить, подкупить, припугнуть, в конце концов. А высший? Беспощадный в защите справедливости. Уж он-то вряд ли оправдает. Так же, как и суд совести. Не менее справедливый, а еще и, пожалуй, более жестокий.

Жестокий потому, что не дожидается посмертия и Поля Истины, а грызет денно и нощно, лишая сна и покоя.

Какая-то часть души Молчуна, моей души, словно превратилась в грозного обвинителя, а вторая, изнывающая от осознания собственной греховности, вяло оправдывалась. Покамест единственной отговоркой, кое-как обеляющей меня в споре с самим собой, было осознание того, что не одну жизнь спас удар ножа, отправивший Желвака в мир иной. Прибей он меня, и Гелке с Мак Кехтой тоже не жить. Осмелел, ох осмелел бывший голова после гибели Этлена. Решил, что сам-один теперь выберется к людям, а все мы — бесполезный и обременительный груз на его горбу. Еще бы, своя рубашка, как говорится, ближе к телу. К глубокому прискорбию, вынужден признать — большинство моих знакомых поступило бы точно так же. Отличие возможно разве что в мелочах. Кто-то сразу двинул бы обухом по голове меня, чтоб без помех потом разобраться со слабейшими. Кто-то попросту ушел бы среди ночи, не забыв прихватить убогое барахлишко, без которого к поселениям добраться тяжело, — кремень с кресалом, котелок, топор, нож… Видно, такова природа человеческая.

Любопытно, как обстоят дела со взаимовыручкой у перворожденных? Почему-то нутряное чутье подсказывало мне, что не лучше. Надо будет как-нибудь на привале расспросить Мак Кехту о легендах и преданиях ее народа. Если гордая сида согласится поведать сокровенные истории одному из грязных салэх.

Вот такие невеселые мысли ворочались в моей голове, пока руки делали дело. А именно — рыли яму. Лопаты я с собой не прихватил — ну, не подумал старый дурень, что кого-то из спутников хоронить придется. Поэтому копать пришлось топориком, хоть сердце кровью обливалось — славное лезвие, тупить о щебень непорядок. Да что поделаешь? Топору я помогал кривым, плоским корнем, найденным неподалеку, и голыми ладонями. Понятное дело, глубоко яму таким манером не отроешь, но я справился. Почти по пояс. Этого достаточно, чтобы уберечь тело от лесных хищников. Ну, положим, от них у меня еще уловка имеется. Накидаю поверх могильного холма углей потухших из костра и чего-нибудь из Желваковой одежонки. Запах дыма и человеческого тела мелкое зверье отпугнет, а крупных хищников по лесам не так уж много водится. Пришла пора укладывать тело. Дно погребальной ямы арданы обычно устилают цветами или душистыми травами. Где добыть и то и другое посреди дикого леса осенью? Я решил, что срезанные листья папоротника с успехом заменят цветочное ложе. В конце концов, не должен Желвак обидеться. Для меня он такого не сделал бы.

Умостив мертвеца, как положено, я быстро закидал яму рыхлой землей, утрамбовал маленько, рассыпал принесенные загодя древесные угли. Вот и все.

Не худо бы какую-нибудь молитву Сущему Вовне вознести, да позабыл я их все. К тому же арданы восславляют Пастыря Оленей и молитвы возносят именно ему. И хотя разумом я понимал, что это всего лишь ипостась Сущего Вовне, другое имя, душа противилась, словно понуждаемая совершать богохульство.

Лучше постоять, закрыв глаза, и помолчать. Поразмышлять о скоротечности земной жизни, отягченной бременем грехов.

Громко хрустнула сухая веточка под чьей-то ногой, отвлекая меня от раздумий. Гелка? С нее станется ослушаться моего запрета и прийти просто проверить — все ли в порядке. Видно, показалось, что я слишком долго копаюсь.

Я открыл глаза… и остолбенел. Вот так и начинаешь серьезнее относиться к таким выражениям, как «челюсть отвисла». Раньше я не верил, что это возможно. Не верил, пока не ощутил безвольно открывающийся рот. Прямо на меня из лесной чащи пер тролль.

Высоченный — стоп десять, не меньше, росту. Впереди противно колышется жирное пузо, покрытое грязно-серой короткой шерстью. Покатые плечи увенчаны неожиданно маленькой головкой с лягушачьим ртом и единственным глазом посреди лба. Короткие руки (или лапы?), вряд ли способные обхватить брюхо, забавно покачивались в такт шагам кривых, болыпестопых ног.

Забавно?

Это, наверное, не я подумал, а какой-то другой Молчун, храбрый и хладнокровный. Я-то ничего веселого или любопытного в приближающемся чудовище не находил.

В охотничьих байках, коих наслушался я за свою жизнь великое множество, ничего про кровожадность троллей не упоминалось, но не говорили они также о добродушии или любви к людскому племени. Да откуда там любовь? Глянешь и сразу ясно: если какая и есть, так только к мясу человеческому.

Я серьезно подумывал о том, чтоб задать стрекача через кусты. И рванул бы куда глаза глядят, когда бы не предательская слабость в коленках — шагу не шагнуть. Об обороне не могло быть и речи. Что мой топорик против эдакой туши?

Тролль остановился, сложил лапы на груди. Только теперь я заметил его спутника.

Это еще что за чудо?

С виду человекообразное. Ростом чуть пониже меня будет. Колтун серых — не разбери-поймешь какой масти были раньше — волос, борода до половины груди, все тело обмотано обрывками бурых и черных шкур.

Лесовик?

В них я не верил, как не верил в бэньши, анку, водяного деда и, до сегодняшнего дня, в троллей.

Лесовик не лесовик, а существо, знакомое с оружием. В левой руке лохматое чудо держало дротик наконечником вниз, к земле. Такие же точно я видел у перворожденных из отряда Мак Кехты.

Незваные пришельцы молча рассматривали меня. Ну-ну, что интересного нашли? За одно то спасибо, что сразу сожрать не норовят.

Эх, попытаться бы собрать Силу… Но первая, несмелая, попытка ясно дала понять — сегодня не мой день. Нечего и думать о сосредоточении и концентрации, когда снеговой ком тает под ложечкой, а сердце готово выпрыгнуть, проломив ребра.

Тогда, со стуканцом, все было по-другому. Испуг испугу рознь. Один дает силы горы своротить голыми ладонями, а другой — лишает воли, парализует.

Тролль издал протяжный стон, перешедший в неприятное бульканье, а затем неожиданно чистым голосом — так мог бы говорить проповедник или, на худой конец, странствующий сказитель — пропел:

— Не бойся, человек!

От неожиданности я тряхнул головой и, кажется, «экнул», как баран.

— Не бойся, — повторил тролль. — Тебе ничего не угрожает.

Я вновь не нашел достойного ответа и лишь пожал плечами.

— И твоим спутницам тоже, — добавила серая махина, а лохматый сделал полшага вперед, пристально шаря взглядом по моему лицу.

— Что… что вам нужно? — жалко проблеял я. Голос совершенно не слушался. Если тролль знает, что я не один, да еще не со спутниками, а со спутницами, сколько же они следили за нами, оставаясь незамеченными? Стало быть, хрустнувший сучок — не случайность, а знак нарочно для меня, чтобы не напугать? Это обнадеживает.

— Я хотел бы… — начал тролль, но его спутник снова шагнул вперед:

— Молчун?

Загрызи меня стрыгай, я узнал этот голос! Как же давно это было!

Ночь. Мороз. Треск прогоревших поленьев в остатках костров. В воздухеострый запах гари и свежепролитой крови. И пропитанный горечью хриплый голос:

— Врачуешь ли ты раны души, Молчун? Сегодня я убил родного брата.

Быть того не может!!!

Человек не способен выжить в лесу в разгар морозов, какие обрушились на холмы в предбеллентейдовские дни. Не морочат ли мне голову неким наваждением?

Черты лица замершего предо мной лесовика-лохмача казались смутно знакомыми. Вот если бы не спутанная, наполовину седая борода, скрывающая губы и подбородок… А еще пару лун нечесанные патлы легли на лоб и брови.

А вот глаза те же. Серые, упрямые и решительные, перед которыми заробел Лох Белах, со всем своим воинством. Вернее, глаз. Один. Правый. Потому что левое веко набрякло синюшной, нездоровой припухлостью и тяжело свисало вниз, давая разглядеть между сблизившимися ресницами лишь узкую полоску белка.

— Сотник?

Лесовик кивнул. К уголку здорового глаза потянулись тоненькие морщинки. Если улыбка и появилась, то все равно потонула в зарослях бороды.

— Да. Так меня звали на прииске.

— Ты… Ты живой?

О выдал! Глупее вопроса придумать трудно. Но Сотник понял мое замешательство. Протянул руку:

— Можешь потрогать.

Его рукопожатие оставалось таким же крепким, как и полгода назад.

Вот что интересно. Знал-то я человека всего ничего: осень и зиму да весеннего месяца березозола маленькую толику, потом долгое время считал его погибшим и вот радуюсь встрече, словно родного брата повстречал. Аж слезы на глаза навернулись. Да и то сказать: а обрадуюсь я так встрече с Динием, которого и в лицо успел позабыть? Что у нас с ним общего, кроме родителей?

— Здесь Гелка, — по-дурацки улыбнувшись, ляпнул я. Вряд ли он помнит девчонку, которую избавил от надругания и смерти…

Но Сотник кивнул:

— Я знаю.

Странное чувство охватило меня. Навроде того, когда хочется почесаться, а руки связаны. Рассказ о выпавших на нашу с Гелкой долю злоключениях так и рвался с языка. А облечь его в слова и связные фразы оказалось непосильной задачей. Эх, Молчун, Молчун… Как же ты собрался ученых в Вальоне поражать своими историями? Одно дело в уме, сам с собою, разговаривать, а совсем другое — вслух. Как говорят поморяне — две большие разницы.

Сотник тоже молчал. Улыбался или нет — не поймешь. Борода надежно укрывала любые эмоции. Еще один говорун, каких поискать. Каждое слово из него тяни, как ржавые гвозди из старого горбыля. А ведь, думаю, ему есть что порассказать. Как выжил? Где с троллем повстречался? Каким образом они наткнулись на нас? Ничего, будет время — все выпытаю. С пристрастием.

— Это хорошо, что вы рады встрече, — вновь пропел тролль. Видно, устал ждать, пока мы наговоримся, вернее, намолчимся всласть.

— Кто это? — спросил я Сотника, не придумав ничего лучше от растерянности.

— Так, верно, принято у людей говорить о присутствующих, будто их нет? — не замедлило отреагировать чудовище.

Как он своей пастью такие звуки выпевает? Ну чистый менестрель!

— Прости моего друга. — В голосе Сотника звучала нескрываемая ирония. — Моя вина. Я вас не познакомил.

— Прости меня, — повернулся я к серой громадине.

— Я не обижен, — отвечал он. — Я понимаю твои чувства. Вы, люди, во всех встречных существах ищете опасность и ждете подвоха. В чем-то вы правы.

— Да нет же. — Я попытался возразить, объяснить, что страха не испытываю с того самого мгновения, как узнал в бородатом лесовике друга, которого считал давно погибшим.

— Я последний из народа фир-болг, — проговорил тролль. — Можешь называть меня просто Болгом.

Фир-болг? Никогда не слышал о таком племени… И, боюсь, никто из людей не слышал. Иначе Кофон обязательно упомянул бы о них на своих лекциях. Ну хотя бы разок. Уж такой дотошный любитель старины не пройдет мимо народа одноглазых, говорящих великанов.

— Не трудись вспоминать, Молчун. — На маленьком уродливом лице моего собеседника никаких чувств не отражалось, но изменения в голосе говорили обо многом. И сейчас, готов отдать правую руку, ему было весело. — Нас истребили еще до вашего прихода на север.

Истребили? И он так легко об этом говорит?

Впрочем, время лечит. А если учесть, что первые орды моих диких, вооруженных дубинами и каменными топорами предков перевалили через Крышу Мира больше восьмисот лет тому назад, за такой срок скорбь о погибших сородичах может надоесть.

Погоди-ка! Больше восьмисот лет? Значит, они бессмертны, как и сиды?

— Конечно, я бессмертный.

Я вздрогнул от неожиданности. Точное попадание слов Болга в канву моих размышлений заставило вспомнить об Этлене, его пугающей проницательности, и насторожиться. Читать мысли не так уж сложно. Все дело в мастерстве владения Силой и навыках, нарабатываемых тренировками. Сложно замаскировать твое вмешательство в чужой разум так, чтобы другой человек ничего не почувствовал. Это дается самым умелым.

— Он не читает мысли, Молчун, — усмехнулся Сотник (нет, эти двое словно сговорились подтрунивать надо мной). — Даже я догадался, о чем ты задумался.

— Я не читаю мысли, — подтвердил Болг. — Мне это не нужно.

— А мог бы? — Что я все топчусь на месте? Смелее надо, решительнее.

— Не знаю, — ответил он не задумываясь. — Когда-то, давно, скоро тысячу весен тому, мы могли обмениваться мыслями. Как бы это понятно сказать? Говорить на расстоянии. Но только по обоюдному согласию собеседников.

Ясно. Что бы еще такого спросить? Кто их уничтожил? Да чего уж там спрашивать? Я, кажется, обо всем догадался и так. Если людей еще не было…

— Я охотно отвечу на любой твой вопрос, человек Молчун. Объясню, что к чему. Но, боюсь, многие из ответов будут неприятны для ушей феанни Мак Кехты. Поэтому спрашивай здесь.

Тролль уселся, где стоял. Просто подогнул короткие ножки и плюхнулся на траву. Сотник с невозмутимым видом последовал его примеру, наверное, привык к чудачествам спутника.

Делать нечего, я тоже присел. Присел и задумался. С чего же начинать расспросы?

— Не трудись. — Болг опять от души веселился. — Я понимаю, как трудно подобрать правильный вопрос. Меткий и всеобъемлющий. Верно?

Я кивнул. Эка, он рассуждает. Словно две академии закончил.

— Тогда просто послушай. Когда мы встретились с Гланом, он задал мне достаточное число вопросов. Думаю, вас интересует одно и то же.

Кого-кого он встретил? Глана? Это он Сотника так назвал?

— Болг подобрал меня обмороженного, потерявшего много крови… Почти мертвеца, — встрял в разговор

Сотник или, как там, Глан? Ну да, все сходится. Имя вполне пригорянское. Один брат — Эван, другой — Глан. — Выхаживал до лета в своей пещере.

— Как видишь, не все в искусстве целительства мне удалось. Не мудрено, ведь я не лекарь. Когда-то, давным-давно, я изучал движение небесных светил.

— Зато теперь у нас на двоих два глаза. Поровну. — Палец Сотника приблизился к опухшему веку, но, несмотря на напускную браваду, не прикоснулся. Это подсказало мне, что болячка причиняет немалое страдание.

— Что с глазом-то? — Я никогда не переоценивал своих знаний и умений, но попытка — не пытка. — Может, чем помогу.

— А, пустое, — отмахнулся больной.

— Боюсь, зрения уже не спасти. — В голосе тролля пробилась нотка грусти. — Если захочешь, мы можем побороться за него вместе. Позже.

Захочу ли я? Конечно, захочу. Слишком многим я обязан Сотнику (и прежде всего, разбуженным чувством собственного достоинства), чтобы запросто отступиться.

— Вот и хорошо, — снова прочитал мое согласие то ли по глазам, то ли в голове Болг. — Тогда я продолжу мой рассказ. Мы, народ фир-болг, обитали на этой земле с начала времен. Усердное изучение окружающего мира дало нам возможность жить в полной гармонии с живой и неживой природой. Я не употребляю непонятных тебе слов, Молчун?

— Я учился в Храмовой Школе. — Достаточно ли я замаскировал обиду в голосе, чтобы умник одноглазый ничего не почуял?

— Не обижайся. — Ага, как же, спрячешь от него что-нибудь. — Согласись, в этих краях образованный люд — редкость.

— Ничего. Продолжай.

— Продолжаю. Большинство нашего народа составляли ученые. Чуть меньше — жрецы. Мы жили уединенными общинами и, увлеченные изучением природы, редко вступали в контакт даже друг с другом. Так было долго. Очень долго. Пока на закатном побережье не высадилась горстка беженцев, спасшихся с далеких северных островов. Их родину уничтожило пламя земных недр. Это был народ, известный вам под именем сидов.

Не может быть. Перворожденные? Сиды? И вдруг жалкие беженцы!

— Но ведь… — невольно вырвалось у меня.

— Я понимаю твои чувства. Ныне все считают сидов перворожденными. Первыми и единственно законными хозяевами мира. Не так ли?

— Ну, уж не все…

Действительно, сколько людей готовы грызть глотки перворожденных зубами, рвать их голыми руками, только не допустить главенства высокомерных остроухих. Может быть, лет пятьсот назад они и были властителями всего сущего. Но с тех пор многое изменилось. Люди кое-чему выучились. У тех же сидов, к слову сказать. Но пошло ли это учителям на пользу?

— Верно, я сильно отстал от новостей нашего мира. — Тролль вздохнул. — Мне плохо знакомы события последней войны. Ведь долгие годы между сидами и людьми царил мир. Не так ли?

— Да. Люди грызли глотки исключительно друг другу, — мрачно заметил Сотник.

— Что поделать! — Снова глубокий, трагический вздох. — Молодая раса. Смертная раса. Каждый хочет всех земных благ сразу и помногу. Но не об этом сейчас речь. Сиды высадились на побережье обширного залива на закате. Позднее его назвали Берегом Надежды. Дохьес Траа — по-сидски.

— Мы называем их язык старшей речью, — совсем невпопад брякнул я.

— Старшей? Быть может. Уж всяко их речь старше людской.

— Но не вашей?

— Моей речи больше нет. — Сожаления в голосе Болга было куда больше, чем когда он говорил о погибших сородичах. — Я остался один — с кем говорить? Без употребления речь умирает.

— А книги? Свитки, списки?..

— Похоже, ты и вправду учился в школе при одном из храмов, — грустно пропел великан. — У нас не было письменности. Зачем заносить сведения на… На что вы там заносите? Пергамент, таблички… Зачем записывать знания, если смерть не властна над тобой, потомкам можно все передать и устно? А с собратьями, даже самыми дальними, связаться при помощи мысленной речи?

— Пожалуй, ты прав. Но просто я привык судить о развитости расы по наличию книг — преданий, летописей, учебников. Письменность и культура неразделимы…

Тролль кивнул:

— Можно и так судить о расе. Но есть еще черты, которыми пренебречь никак нельзя.

— Болг имеет в виду войны, убийства ближних, бессмысленную жестокость, — снова встрял Сотник. — Не удивляйся, Молчун, в свое время мы много спорили с ним по этому поводу.

— Я не спорю. И не удивляюсь.

Что спорить без толку, когда и так ясно — и люди, и перворожденные по количеству привнесенного в мир страдания переплюнули всех хищников и прочих чудовищ вместе взятых.

— Очень хорошо, — продолжал Болг. — Вернемся же к событиям тысячелетней давности… Мы не лезли в жизнь начавших обустраиваться в северных горах и кое-где на юге, за Ауд Мором, пришельцев. Просто наблюдали, восприняв их по всегдашнему обыкновению как некую часть живой природы. Кто знал, к каким последствиям приведет наша беспечность? Сиды обнаружили нас сами. И, по своему обыкновению, вывод сделали однозначный. До меня доходили какие-то отголоски слухов о попытке Эохо Бекха и Утехайра Семь Звезд навязать нашим старейшинам нечто вроде договора вассальной зависимости. С выплатой дани и прочими унижениями. Это показалось просто смешным. Ну как, скажи на милость, должны были мы, постигшие величайшие тайны бытия, воспринимать предложение подчиниться от маленького, пусть гордого, но лишенного корней и привычной почвы под ногами народца? Приведу простой пример. Как бы твой император, правящий в Соль-Эльрине, ответил бы на подобное заявление от совета волчьих стай пойм Ауд Мора и Аен Махи?

Как бы ответил? Представляю… Уже через месяц волки стали бы не менее редки, чем стрыгаи. Через полгода цена на волчью шкуру подскочила бы до баснословных величин. А через десяток-другой лет серые неутомимые хищники остались бы лишь в легендах и сказках. Да и то не всяк поверил бы в подобную выдумку. Волк, говоришь? Что-нибудь интереснее придумай — тоже мне, фантазер…

— Ты правильно догадался, — вел дальше свой рассказ тролль. — От людей и от сидов другого ожидать трудно. Мы показались бы тебе совсем глупыми и странными… Мы предложили сидам жить в мире. И даже готовы были учить их филидов всему, что сами постигли.

Болг замолчал. Под легким ветерком легонько шелестела листва соседнего граба с покрученным непогодой стволом. Вдалеке кричали ореховки. Видно, ссорились за еду. А что, набрать лещины было бы не худо… Эх, что ж я все о земном, когда такие истории рассказывают?

— Они отказались, чем немало озадачили наших старейшин. Стали делать вид, что народа фир-болг не существует вовсе. А потом нанесли удар… — Голос одноглазого вознесся до трагической ноты. — Мы никогда не были бойцами, как не были и охотниками. Нас оказалось легко уничтожить. Нападения на отдельные общины ученых и жреческие капища произошли почти одновременно.

Снова над поляной повисло молчание.

— Может, лучше, чтобы Мак Кехта тоже это услыхала? — несмело поинтересовался я.

— А поверит ли она? — отозвался Болг.

Тут он прав опять-таки. Вряд ли феанни, ярлесса, непримиримая воительница народа перворожденных — теперь-то я знал, что никакие они не перворожденные, но многолетнюю привычку не вытравишь просто так, — запросто согласится признать за своей расой полный букет недостатков и грехов.

— Я спасся лишь потому, что наблюдал в ту кровавую ночь за звездами с высокогорной площадки на северных отрогах Восходного кряжа. Предвосхищаю твой вопрос, Молчун, — больше не выжил никто. Иначе мы бы давно нашли друг друга. Не так это и сложно.

— Ты поведал страшную историю, Болг. Даже не знаю, что и говорить…

Что тут скажешь? Жили-были безобидные мудрецы, которые погибли от рук злобного и жестокого племени. Все ли тут правда? Стоило, конечно, задуматься. Так ли добры и простодушны фир-болг? Кто его знает? Вот всему, услышанному о сидах, захотелось поверить сразу и безоговорочно. А, собственно, что нового я услыхал? А ничего. Наши легенды и предания повествовали о подобной попытке раз и навсегда покончить с человеческим племенем. Ярл Эхбел Мак Кехта изрядно преуспел в деле истребления салэх по обоим берегам Отца Рек. Вот только духу не хватило. Кишка тонка оказалась. Мы — люди — способные ученики. Ненависти мы противопоставляем ненависть. Жестокости — жестокость. Хитрости — хитрость, а подлости — подлость. Только ярость помогала первым, диким и грязным ордам людей выстоять в схватках с острой сталью сидских дружин. А потом пришла пора ученичества. Перворожденные метали в нас дротики. Люди выдумали лук. Сиды управляли при помощи Силы погодой, мы научились обращать молнии и огонь в оружие…

— Не говори ничего, — пропел великан. — Нет нужды в словах. Мне достаточно ощущать твои эмоции. Хочу перейти к главному…

— Тише! — вскинул руку Сотник-Глан.

Болг повиновался, обиженно шевеля ноздрями мясистого носа.

— Мы не одни, — объявил мой друг. — Похоже, твои спутницы устали ждать тебя.

Я обернулся к кустам. Неужели Гелка с Мак Кехтой нашли уже общий язык и теперь вдвоем творят что хотят, не задумываясь о последствиях? Верится с трудом. Чересчур они разные и вовсе не одинаковую жизненную школу прошли. Или проходят? А впрочем, все женщины похожи одна на другую: и четырнадцатилетняя, и четырехсотлетняя. И из сидского народа, и из людского племени. Главная их задача — вмешиваться в мужские дела и перекраивать все по своему усмотрению.

— Гелка! Выходи, не бойся! Тишина. Никто не отвечает.

— Феанни, тейх эньшин! Них байол! Госпожа, выйди сюда! Опасности нет!

Хоть бы веточка на кустах шелохнулась. Уж не померещилось ли Сотнику? А может, зверь какой? Или того хуже — лихой человек?

— Уэсэл феанни! Эрлесс Мак Кехта! Благородная госпожа! Ярлесса Мак Кехта! — протяжно воззвал Болг. — И'эр дюит, тейх! Та т'ааст' им'эр ра! Прошу тебя, выйди! Я должен многое сказать!

Вновь томительная пауза.

— Боюсь, предрассудки слишком сильны в ее сердце, — понизив голос насколько возможно, произнес одноглазый великан.

— Ш'ас, аат' ш'асен! Стой, где стоишь! — долетел из кустов охрипший от волнения голос сиды.

— Только бы глупостей с перепугу не наделала, — прошептал Сотник.

С перепугу? Да нет, пожалуй. Чего-чего, а храбрости Мак Кехте не занимать. Ведь никто ее в угол не загонял, к стенке не припирал, а ведь шагнула навстречу двум страшным незнакомцам. Не спряталась и не убежала сломя голову.

Ступали ее красные сапожки — когда-то новые и красивые, а теперь потертые и обитые о камни — твердо и уверенно. Без излишней торопливости, но и без показной осторожности. Меч Этлена в опущенной руке, острием к земле. Не хочет заранее бравировать оружием — уверена, что воспользоваться клинком успеет всегда. Эх, феанни, не видала ты Сотника в бою…

— Ш'юл троо, Эшт! В сторону, Молчун! — приказным тоном распорядилась ярлесса.

— Это друзья, феанни, — пришлось мне вступиться за своих собеседников.

— Мы пришли с миром, — подтвердил на старшей (или как ее теперь называть?) речи Болг.

— Суэв'нес ид'эр ши агэс фир-болг? Мир между сидами и фир-болг? — насмешливо приподняла бровь Мак Кехта.

— Пусть это будет перемирие, госпожа, — не стал возражать одноглазый.

— Ни хеа, баас, ан'хе! Нет, сдохни, зверь! — Отражающий синь небес клинок взметнулся, указывая острием прямо в необъятное брюхо тролля. — Ш'юл троо, Эшт!

От нехорошего предчувствия холодок пополз между лопатками. Ну, почему обязательно все вопросы нужно разрешать каленой сталью? А взять присесть и поговорить никак нельзя?

Краем глаза я разглядел, как напряглись плечи Сотника под драными меховыми лохмотьями, и, наплевав на все, шагнул навстречу сиде.

— Полно, госпожа. Нет нужды в оружии.

Ее глаза расширились и потемнели от гнева. Еще бы! Она же меня, дурака, защищала, а я супротив попер.

— Амэд'эх салэх!

Правильно. Глупый салэх я и есть. Но ничего с собой поделать не могу и кровь сегодня пускать никому не дам. Хватит. Сколько можно убивать, калечить друг друга, не удосужившись даже попытаться найти согласие? Люди жгут замки перворожденных, сиды вырезают человеческие поселения вместе с детьми, женщинами и стариками. Конечно, Мак Кехте пришлось несладко, но тем более не нужно бросаться на первого встречного с оружием.

— Я знаю, что мой вид внушает тебе отвращение, благородная госпожа, — пропел тролль. — Поверь, и я не пылаю любовью к представителям твоей расы. Но давай просто поговорим. Попробуем оставить вековые распри…

— О чем мне говорить с тобой, зверь? — сквозь зубы процедила сида.

Хороший знак. Если не начала размахивать железяками, есть надежда, что послушается.

— Не хочешь говорить — просто выслушай. — Болг умел убеждать, как умел в интересах своего дела не обращать внимания на оскорбления. А какое, собственно, у него дело? Я так и не удосужился расспросить, увлеченный радостной встречей с пропавшим другом.

Мак Кехта, растратив частично боевой напор, зыркнула в мою сторону.

— Поверь, феанни, никому из нас не желают зла, — не преминул я вмешаться. — Если бы они только хотели…

Как ей объяснить, что Сотник способен голыми руками расправиться с ней, со мной и еще с десятком таких умельцев? Хотя не нужно всех мерить по себе. Воит