Book: Полуденная буря



Владислав РУСАНОВ

ПОЛУДЕННАЯ БУРЯ

Купить книгу "Полуденная буря" Русанов Владислав

Автор выражает благодарность тренеру конноспортивной базы ДСО «Локомотив» Анатолию Леонидовичу Гладкову


Не загадывай вина, что слаще меда.

Хмель пройдет, обсохнут капли на усах.

Загадай себе хорошую погоду,

А вино, коль станет сил, добудешь сам.

Не загадывай красотку-недотрогу,

Красота приестся, канет год, другой.

Нагадай сухую ровную дорогу,

Что свирелью отзовется под ногой.

Не загадывай каменьев самоцветных,

Сам поймешь — не все то злато, что блестит.

Загадай себе друзей, друзей заветных,

И дорога незаметно пролетит.

Пролог

Над далекой Северной пустошью — бескрайней и безжизненной равниной, дальше которой никто из живущих на материке существ не забирался, — зародился ветер. Он промчался над ледяными, разлапистыми языками глетчеров, взвихрился в теснинах ущелий и набрал силу над перевалами Облачного кряжа. Обогнул острые, заметенные снегом пики, на чьих склонах нашли место древние замки перворожденных сидов — старшей расы — заселивших материк прежде людского племени.

Миновав горный хребет, он достиг широкой поймы Отца Рек, или Ауд Мора, как называли величайшую реку мира перворожденные. Северные королевства — Повесье, Трегетрен и Ард'э'Клуэн — встретили его мрачными чащобами, укромными речными заводями да угрюмыми замками баронов-трейгов и арданских талунов, попытались приостановить стремительный полет горами Гривы, Железными, дремучим Лесогорьем. Да поди ж ты поймай ветер решетом!

Из лесных дебрей ветер вырвался на привольные равнины Приозерной империи, в край оливковых и инжирных рощ, золотых пшеничных нив и изобильных тяжелыми сизыми гроздьями виноградников. Погнал рябь по синей с чуть заметной прозеленью глади великого Озера, озера-моря, дающего исток Ауд Мору. Он мог бы живописать и славную учеными мудрецами Вальону — город-на-Озере, и крытые листовым золотом шпили над беломраморными портиками дворцов и храмов стольного Соль-Эльрина, роскошь загородных поместий нобилей и убожество многочисленных хижин рабов. Но где тот умник, способный разговорить тугие струи воздуха?

И везде, где пролетал ветер, ежились, затягивая вороты рубах, люди, прятались в гнездах птицы, укрывались в логовищах звери. Ветер полыхал зноем и не мог охладить разгоряченные головы и пылающие ненавистью сердца. Чего добивался Сущий Вовне, единственный хозяин и творец всего под живительными лучами Солнца и бесстрастным взглядом Ночного Ока, посылая его на землю?

Спроси Творца: для того ли он создал землю и воду, леса и поля, тварей разумных и неразумных, чтобы реки полнились пролитой кровью, чтобы воздух перестал быть прозрачным от дыма пожарищ, чтобы ненависть выплеснулась горячим бурлящим потоком? Вряд ли. В безграничной мудрости своей не стал бы Сущий Вовне творить для такой цели.

Но не задашь творцу вопроса и не получишь на него ответ.

Да и кто посмеет вопросить? Ведь всё уже решено поколениями ушедших в Верхний Мир предков. Убей или будешь убитым. Отними или останешься голодным. Нанеси удар на упреждение. Успей или опоздаешь навсегда.

Смотри, у него острые уши, и он бессмертен! Убей!

Смотри, он дик и одет в звериную шкуру! Убей!

У него борода иной масти, чем у твоих братьев! Убей!

Он молится не тем богам, он носит другую одежду, он предпочитает колесницу рьщарскому седлу! Убей, убей, убей!!!

И скакали по лесам и полям ватаги вооруженных всадников, тяжкой поступью двигались отряды щитоносцев и лучников, мчались боевые повозки. Летели жадные до свежей крови стрелы, дротики и арбалетные бельты.

Перворожденные вырезали человеческие поселения. Люди, не оставаясь в долгу, огнем и мечом ровняли с землей сидские твердыни. И, однажды начав убивать, не могли остановиться, вцепляясь в глотки друг другу.

Рыжие арданы били темнобородых трейгов. Те отвечали, а после шли войной на русоголовых веселинов. Пригоряне собирали кровавую жатву на южных рубежах Приозерной империи, а имперские легионы уходили далеко на восход, неся на кончиках пик цивилизацию свободолюбивым кочевникам…


В упругих восходящих струях, раскинув широкие крылья, скользил грифон. Крупный, темно-бурый, с легкой сединой в густой гриве. Такой с легкостью убивает архара или безоарового козла — достаточно одного удара когтистой лапы. Не дрогнет он и перед стаей стрыгаев и уступает дорогу только пещерному медведю.

Припадающее к западной кромке дневное светило окрасило киноварью плотную короткую шерсть на кожаных перепонках, султанчики жестких белых волос над ушами и легкую фигурку в меховом пелисе и кольчужном капюшоне — койфе — на хребте грифона.

У всадника — широкие скулы, раскосые глаза и высокая переносица, переходящая сразу в лоб. А если бы перворожденный сид, Ройг Лох Крунх, дозорный Крылатой гвардии из Шкиэхан Уэв', снял койф и подшлемник, взору предстали бы уши с заостренными кончиками. Именно за это сиды удостоились оскорбительного прозвища от людей, населяющих Север, — остроухие. Перворожденные же, памятуя о появлении первых человеческих триб, переваливших в одночасье через южный водораздел, одевавшихся в шкуры, не знавших огня и металлов, звали людей «салэх», что в переводе со старшей речи означало «грязный, мерзкий».

Любви и дружбы между этими расами не водилось…

Лох Крунх натянул левый повод, разворачивая грифона по кличке Клуэсэх — Ушастый. Вздыбившаяся гигантским медведем туча осталась справа. Наметанный глаз различил внизу, на горном склоне, развалины некогда могучей сидской твердыни. Копоть еще не сошла с разрушенных стен, но молодые побеги вереска уже втискивались между валунами, угрожая со временем полностью укрыть сожженный замок под зеленым покрывалом.

Дозорный помнил этот замок. Помнил и перворожденных, когда-то живших в нем.

Рассветные Башни ярла Мак Кехты. Один из старейших родов. Первый из ступивших на берег Дохьес Траа из Мак Кехт — Эхбел не уступал древностью рода и знатностью самому королю сидов — Эохо Бекху. По правую руку от владыки сидел бы он, если бы не болезненная гордость, заставлявшая ярла постоянно искать соперничества с остальными родами. Вначале — в охотничьих забавах, потом — в травлях. Это развлечение стало модным века четыре после высадки сидов, бежавших с уничтоженных огнем горных недр островов, на берегу Надежды — Дохьес Траа.

Какие только чудовища не ступали лапами на белый кварцевый песок ристалищных арен! А какие пари заключались на обшитых шкурами лавках трибун!

А еще через полтора-два века откуда-то с Юга поползли, словно весенние ручейки талой воды с горных склонов, стаи двуногих зверей. Кто-то углядел в них уродливую пародию на сидов. Вкупе с отвратной вонью от невыделанных шкур, которыми двуногие звери — звери? — укрывали свои тела, это и послужило возникновению названия — салэх… Грязный, мерзкий, отвратительный. Новых зверей попытались использовать в травлях. Без особого успеха. Силой-то обделены не были, а вот когтями и клыками уступали даже волкам и кикиморам, не говоря уже о космачах с клыканами.

Первым из сидов, кто понял, что салэх разумны и могут представлять нешуточную опасность, был Эхбел Мак Кехта. Он попытался поднять перворожденных на борьбу. Борьбу на уничтожение. К несчастью, к огромному несчастью для всей древней расы, мало кто прислушался к его пламенным призывам. Тогда ярл начал войну сам. С верной дружиной.

Много крови впитали в ту пору и красноземы, и желтые супеси отрогов Облачного кряжа, и черная жирная земля долины Ауд Мора. Одну, всего лишь одну цель преследовал Мак Кехта — уничтожить салэх, очистить от мерзких и опасных тварей просторы Аэм'Ши Ольен, как называли сиды давший им приют огромный западный материк.

На беду свою, сиды не учли ни огромного жизнелюбия, ни приспособляемости этого племени. Косматые полузвери в шкурах дали достойный отпор благородным воителям Севера. Они освоили стальное оружие, верховую езду и основы тактики. Потом двинулись дальше — придумали лук с большей скорострельностью, чем арбалеты перворожденных, и большей дальнобойностью, чем копьеметалки с дротиками. Со временем среди них нашелся военный вождь — кажется, Агрыхом его звали на каркающем языке дикарей, — сумевший объединить разрозненные племена и роды.

Несмотря на то что большинство ярлов признали правоту Эхбела Мак Кехты, стронутой лавины было уже не остановить…

Они, люди (назовем их — люди), освоили волшебство.

Первой магичкой стала некая Телла, воспитывавшаяся как комнатная зверюшка филидой Мадден Утренняя Роса. В чародействе, как и во всём остальном, человеческие колдуны пошли другим путем — своим, жестоким и кровавым. Если филидам перворожденных больше давались заклятия сфер Воздуха и Воды, то маги-люди пользовались Огнем и Землей. Каменный молот, Огненный шар, Стрела огня, Разрывной камень — вот лишь немногие из разработанных и вовсю используемых ими заклинаний.

В войне наступил коренной перелом. Погиб Эхбел Мак Кехта. Главой рода стал его сын, Уснех. Пали многие ярлы и феанны. Недаром сиды называли войну, окончившуюся более пяти веков тому назад, Войной Утраты. Люди звали ее Войной Обретения.

Все земли по левому берегу Ауд Мора и его крупнейшего притока Аен Махи остались за человеческими племенами. Впрочем, какие там племена! К тому времени вожди стали королями, графами, талунами — так прозвали знатных землевладельцев в Ард'э'Клуэне.

Сиды смирились, но не забыли ничего. Ледяной стеной презрения оградили себя и сохраненную землю, Облачный кряж. Признаться, гордость и надменность не мешали им контролировать золотые и серебряные копи на южных склонах, самоцветные прииски, грязную и неблагодарную работу на которых выполняли всё-таки люди — изгои, покинувшие по своей либо по чьей-либо чужой воле родные края на Юге.

Но человеческая память оказалась такой же долгой. И не менее злой. Смертные долго терпели рядом с собой бессмертных. Зависть и ненависть копились.

И вот в сечне текущего года трегетренский король Витгольд предложил соседям, повесскому вождю вождей Властомиру и ард'э'Клуэнскому монарху Экхарду, оставить внутренние свары и, объединившись, двинуть войска на перворожденных.

По зимнему льду перейдя широкий Ауд Мор, армии людей вторглись в пределы Облачного кряжа по долинам рек Аен Л'ем и Аен Г'ер (Поскакуха и Звонкая). В верховьях последней и стояли Рассветные Башни…


Лох Крунх посадил Ушастого там, где некогда находилась площадка перед подъемным мостом. Спешился, отстегивая ремни крепления от седла, на манер конского, но без стремян, накинул повод на крученую ветку искореженной горными ветрами сосенки. Опустился на одно колено, склонив чело к земле.

Он отлично помнил окованные золотом створки ворот замка. Помнил и его обитателей.

Последний владыка Рассветных Башен — Уснех Мак Кехта — стяжал славу полководца еще во времена Войны Утраты. А его дружина! Умный, в меру безрассудный, привычно расчетливый Лох Белах. Этлен, признанный мастер клинка, равного какому не рождалось на просторах материка в последнее тысячелетие. Ойсин Розовая Чайка — один из старейших и мудрейших филидов Облачного кряжа. Но замок не устоял. Воины короля Экхарда оставили от величественного сооружения груду мусора и обугленных валунов.

Где теперь вдова ярла Мак Кехты, отважного Уснеха? Ройг помнил ее еще девочкой — Фиал Мак Кехта, вторая дочь ярла Мак Куана с западных отрогов. Не красавица, но отважное сердце. В бойне на стенах Рассветных Башен выжили лишь Этлен да она. Неукротимая сида нынче полностью посвятила себя мести людям, лишившим ее всего, кроме ненависти. За ней пошли многие наследники ярлов не только из южных и восточных замков, испытавших ужасы войны с салэх, но и с северных и западных склонов кряжа.

Сам король Эохо Бекх, по слухам, рад был бы помочь Мак Кехте и воинами, и оружием, но из уважения к мнению филидов, в особенности Утехайра Семь Звезд и Мораны Пенный Клык, изображал подчеркнутый нейтралитет.

До недавнего времени.

На день С'аухн верховная тройка филидов после гадания на внутренностях детеныша пещерного медведя обнаружила связь между Мак Кехтой, охотящейся где-то в долине Аен Махи на салэх, и неведомым злом, пробудившимся в тех же краях. Но что это за связь, оставалось непостижимой загадкой, разгадать которую был послан отряд под предводительством последнего морского ярла Эйана Мак Тетбы.

Почти полный месяц прошел с той поры.

Утехайр Семь Звезд повторил гадание. Конечно, не привязанная к строгому расположению светил дня С'аухн ворожба не могла дать такой же безупречно точный результат, но одно стало ясным. И Мак Кех-та, и неизвестное, но оттого не менее устрашающее Средоточие Зла переместились далеко на Юг.

Король немедленно послал дозорного Крылатой гвардии Шкиэхан Уэв', чтобы сообщить Мак Тетбе о произошедших изменениях и передать ему обещанный амулет, способный указать направление к цели поисков. Ройг Лох Крунх, командир крыла дозорных, вынужден был провести эту ночь в развалинах Рассветных Башен. Увы, грифон не может лететь без роздыха и сна.

Перворожденный расседлал грифона, бросил ему несколько полос сушеной козлятины. Развел костер, зачерпнул маленьким — в полете каждый гран веса на счету — котелком воды из весело щебечущего Аен Г'ера.

Клуэсэх обиженно склевал скудную порцию. Он носил Лох Крунха не первый год и точно знал — добавки не предвидится. Поклекотав вполголоса для порядка, грифон улегся, вытянул передние лапы, прикрыл голову крылом и уснул.

Ройг дождался, пока вода закипит, и бросил в котел залитый воском шарик — смесь меда злых горных пчел и трав, снимающих усталость и просветляющих голову, — остролист и рагульник, стоцвет и кислец. Есть не хотелось. Перворожденный расположился поудобнее — вблизи Ушастого можно не опасаться охочих до двуногого мяса хищников — и уснул…


Столбы жирного дыма изгибались под порывами ветра, марая хлопьями сажи снеговые шапки на скальных карнизах. Запах гари еще отгонял четвероногих падальщиков, но сведенные судорогой ветви окрестных сосен уже кишели жадным вороньем.

Снег перед наполовину обрушенными стенами был взрыт, перемешан с кровью, обрывками одежды, обломками утвари и вновь утоптан. Правее разбитых в щепы ворот возвышалась тщательно уложенная куча голов. Все с заостренными ушами и высокими переносицами. Многие — обезображенные, с разорванными ртами, выколотыми глазами, оторванными мочками. Тела защищавших замок перворожденных догорали в огромном кострище посреди внутреннего двора. Мороз и жар. Чистота горного воздуха и смрад паленой плоти. Словно сошлись в единую круговерть огненный и ледяной круги Преисподней. Над напоенным запахом смерти пепелищем звенел ручей. Он не останавливал бег кристально ясных струй даже в самые лютые холода. Ручей, давший название здешним краям. Поющий перекат. Владения ярла Мак Дрейна. Бывшие владения… Два тонконогих коня, с хрустом топча намерзшую за ночь корочку наста, приблизились к пожарищу. Серый в яблоках и светло-соловый, почти белый. Сид, сидевший на соловом, держал шлем на колене. Из-под толстого вязаного подшлемника виднелась пепельная челка.

— Мы не успели, Этлен, — проговорил он, пощипывая длинный ус.

— Боюсь огорчить тебя, Байр, наш отряд мало чем смог бы помочь осажденным. Разве что красиво умереть вместе с ними.

Этлен не носил ни шлема, ни подшлемника, а длинные, ниже лопаток, седые волосы собирал в хвост. В отличие от спутника, он озирал картину недавней бойни с холодным бесстрастием. Усов Этлен не отпускал. Усы — привилегия благородных, имеющих право называться феаннами и нести приставку к родовому имени. Таких, как Байр Лох Белах — старший дружинник ярла Мак Кехты и вообще д'эш — правая рука, как говорили перворожденные.

— Я понимаю, Этлен, — кивнул Лох Белах, — но чувство вины не опускает меня.

— На Мак Дрейна ударили такой силой, — Этлен заставил коня подойти ближе к сложенным головам, — что просто расплющили в лепешку. Салэх, в большинстве своем, неважно владеют оружием, посредственны в тактике и стратегии, но их много.

Он наклонился, выглядывая что-то в жуткой груде.

— Если ты ищешь Карэга Мак Дрейна, то оставь надежду. Головы ярлов салэх увозят с собой. Для украшения своих варварских замком, надо полагать, — заметил Лох Белах.

— Нет, я ищу Кондлу Пестрое Крыло. Хороший был целитель. Ему я обязан тем, что сносно владею левой рукой.

Лох Белах усмехнулся. «Сносно владею!» Этлен скромничал. В мастерстве игры клинков ему не было равных ни на северных, ни на южных отрогах Облачного кряжа. Пожалуй, лишь Майл Лох Ньета, оруженосец короля, способен потягаться с седым телохранителем Мак Кехты. Но Этлен вызовов на поединки, даже на затупленном, учебном оружии, не принимал.



Ни одна из голов, лежащих на поверхности, не была головой Кондлы Пестрое Крыло. Копаться в куче Этлен не захотел.

— Как ты, думаешь, Байр, — произнес он, выпрямившись в седле, — куда салэх направились теперь?

— Я не думаю, — вздохнул тот едва заметно. — Я знаю. К Рассветным Башням.

— Да? Пожалуй.

— Ярла следует предупредить. — Несмотря на превосходство в высокородности и прожитые шестьсот с лишним лет, Байр продолжал советоваться с телохранителем. Оно и верно. Этлен-то видел вдвое больше весен.

— Верно.

— Орда салэх движется медленно. Они отягощены трофеями, обозами с ранеными. Они устали, в конце концов, после своих равнин…

— Согласен. Только салэх — давно не орда. Ордой они были при жизни нашего старого ярла, Эхбела Мак Кехты. Сейчас они — войско.

— Хорошо. — Лох Белах дернул щекой, но стерпел поучение.

— Они движутся вдоль Аен Г'ера. По главной тропе. Наша задача — отрезать подкрепление. Сбросить вниз, в долины. Обоз рассеять и, по возможности, уничтожить. Мы атакуем их у Полосатого пальца.

— Отлично, — одобрительно кивнул Этлен. — Лучше не придумает и сам Эохо Бекх.

Байр наклонился, чертя по снегу кончиком меча:

— Вот дорога. Вот скала. Это ущелье. Ударим отсюда и отсюда. Рассечем. Заставим подводы сгрудиться и сбросим с обрыва в Аен Г'ер.

— Согласен. Позволю себе дополнить твой план, Байр. Салэх, с которыми мы столкнулись, называют себя арданами. Так?

— Так.

— Арданские воины предпочитают сражение на колесницах. Есть у них и пехота, и конница, но ударная сила — колесные повозки.

— Колесницы? В горах? — с сомнением покачал головой Лох Белах.

— То-то и оно. Они, без сомнения, потянут свои колесницы в горы. Значит, повозки нужно остановить. Будем сбрасывать на тропу валуны. Пусть чинят колеса, оси, днища. Пусть бросят повозки и идут пешком. Чего-чего, а боевого пыла им это должно поубавить.

— Блестяще. — Лох Белах даже слегка поклонился. — Одна поправка. Ты сказал «будем», тогда как следовало сказать «будете». Ты отправляешься в Рассветные Башни.

Этлен приподнял бровь:

— Во-первых, у меня есть приказ ярла сопровождать тебя и твой отряд, феанн. Кому, как не тебе, знать, чем мы караем самих себя за вольное или невольное неисполнение приказа повелителя. Во-вторых, я хочу сопровождать тебя. Больше шестисот лет назад твой отец, Дамах Лох Белах, просил меня присмотреть за твоей спиной, коли придет пора. Именно этим я и занимаюсь.

Байр помолчал, скользя взглядом по разгорающейся алой полоске над горными пиками.

— Этлен, я ценю тебя как старинного друга моего отца, упавшего на меч шестьсот лет назад из-за потери лица перед ярлом. Я понимаю, что, отсылая тебя, теряю силу, равную десятку опытных мечников. Каждый из моих бойцов, да и я тоже, достойны лишь протирать для тебя клинки. Но… Мне очень нужно, чтобы ты был в Рассветных Башнях, если на замок обрушится беда. Я-то позабочусь о себе сам. Но если что-либо случится с ней…

Лох Белах глянул телохранителю в глаза. Редко в его холодном и самоуверенном взгляде читалась такая мольба.

— С ней… — Этлен вздохнул. — Молодость, молодость… Конечно, я уже давно наблюдаю, как ты медленно лишаешься разума от одной улыбки феанни Мак Кехты.

— Этлен!

— Я стар и вижу многое, что не заметно другим перворожденным. Уснех, я думаю, даже не догадывается. А и догадывался бы? Разве ты преступил черту, отделяющую почтительную любовь вассала к госпоже от пылкой страсти? А даже если бы и преступил? Кстати, феанни выделяет тебя…

— Как верного слугу! — воскликнул Лох Белах.

— Не думаю. Повторюсь, я стар и вижу много невидимого на первый взгляд. Так вот, наш ярл расчетлив, и ему важнее хороший воин и надежный д'эш, пусть и влюбленный в его супругу, чем сотня сплетен и пересудов. Вот его отличие от покойного Эхбела. Тот был горяч. Помнится… Но об этом в другой раз.

— Так ты вернешься в замок? — Пальцы Байра потянулись к рукаву подбитого мехом пелиса старика, но остановились на полпути. — Что до приказа ярла, то я, старший отряда, приказываю тебе доставить весть о врагах в Рассветные Башни. Кто, кроме тебя, Этлен, справится лучше?

— Хорошо. — Телохранитель без удовольствия, но согласился с доводами Байра. — Я возвращаюсь. Прямо сейчас.

— Правильно. К чему терять время?

Этлен поправил перекосившийся ремень конской узды:

— Береги себя, Байр. Не лезь на рожон.

— Постараюсь, — с непроницаемым лицом откликнулся Лох Белах. — Ты тоже постарайся остаться в живых. Знаешь… Ты не совсем прав, Этлен, когда говоришь о том, что салэх слабы во владении оружием. Среди них начали появляться истинные мастера.

— Всякое возможно…

— Погоди, я не закончил. Прошлой осенью в канун Преддверия Зимы — Тус'г'евр'э — на прииске Красная Лошадь… Есть там один… старатель. Он не выполнил полугодовой урок и должен был понести обычное наказание. Но, Этлен, я заглянул в его глаза и увидел там свою смерть.

— Так серьезно? — Телохранитель нахмурился.

— Да, Этлен, да. Я много сражался. Я охотился на самых опасных зверей. Но его я испугался.

— Разумная осторожность еще не трусость.

— Я говорю тебе как наставнику, заменившему отца, и называю белое белым. Я струсил. А ведь со мной была полудюжина перворожденных при оружии и мой меч тоже. А у него не было ничего. Даже кайла или заступа. Даже палки в руках. Только холодная уверенность и ожидание боя.

— Всякое возможно, — повторил Этлен. — Бывает, и дятел поет бурокрылкой. Я всегда следовал принципу — недооценивающий противника наполовину побежден. Но за предупреждение я тебе благодарен, мой феанн. — Он шутливо поклонился, отводя назад правую руку — жест почтения перед высокородным.

Лох Белах хмыкнул:

— Может, ты и прав. Даже наверняка прав. Вот рассказал, и стало легче. Что ж, до встречи, Этлен.

— До встречи, Байр Лох Белах. Да, передай Эохайду — пряжку, которую я выиграл у него в к'ор-а-к'ор, пусть оставит себе.

Старик с места поднял коня в легкий галоп и поскакал вдоль Аен Г'ера. Он не оглядывался. Не потому, что верил в приметы, а потому, что просто не привык оглядываться. Сиду, прожившему больше двенадцати веков, ворошить прошлое не с руки.


Поздний рассвет сменился морозным днем. Прозрачный воздух дрожал над заснеженными верхушками скал и искрился тончайшей пылью. Череда клочковатых хмурых облаков обещала к вечеру изрядный снегопад.

Отставшую от войскового обоза подводу телохранитель заметил едва ли не раньше, чем ездовые, копошащиеся вокруг отвалившегося колеса, увидели его.

Шестъ… Нет, пять лохматых мужиков схватились за копья. Один потянул из-под рогожи расснаряженный лук и задубевшими на морозе пальцами принялся натягивать тетиву.

Этлен оценивающе прищурился и ускорил коня, высвобождая ноги из стремян.

Копейщики, повинуясь командам человека с проседью в бороде, поспешно выстраивались перед телегой, упирали концы оскепищ в землю, рассчитывая применить привычный прием супротив конного. У лучника всё никак не выходило. Он начал тереть ладонь о ладонь, чтобы вернуть подвижность пальцам.

На скаку перворожденный встал в седле, пяткой правой ноги упираясь в заднюю луку, а носком левой касаясь передней. Острие меча глядело в сторону побледневших людей.

— И-и-ий-хоу!

От пронзительного визга крайний обозник — безбородый мальчишка с торчащими из-под шапки огненно-рыжими вихрами — испуганно порскнул в сторону. Отлично выезженный конь сида стал как вкопанный, присев на задние ноги. Этлен взвился в немыслимом прыжке, оттолкнувшись от седла.

Еще в полете конец клинка тронул висок наконец-то справившегося с луком стрелка. Человек кулем свалился с подводы, а сид, прокрутившись на носке, как танцор, рубанул дважды. И, опережая только теперь начавших разворачиваться людей, еще два раза. Спрыгнул на утоптанный снег и аккуратно перерезал горло пареньку, корчащемуся от ужаса под телегой. Над дорогой повисла тишина, прерываемая лишь всхрапываниями коротконогих мохнатых коней.

Обозники, что с них взять. Где же обещанные Байром мастера клинка?

Даже не проверив груз, телохранитель свистом подозвал скакуна. Вскочил в седло. Поехал рысью. Как бы то ни было, а дальше следовало вести себя осторожнее.

У покосившейся скалы с тремя переплетенными стволами сосен Этлен свернул с тропы. Слишком уж много на ней следов близкого пребывания человеческого войска. Теперь, пробираясь по снежной целине, он придерживал коня. Но знание тайных троп давало надежду опередить врага еще до сумерек.

Перворожденный оказался прав в расчетах. Проведя ночь в седле, доверившись чутью коня на узких тропках, вьющихся вдоль скальных карнизов, поутру он увидел приглушенные начавшейся метелью отблески солнечных лучей на окованных золотом воротах Рассветных Башен.

Приземистый, как и все укрепленные обиталища сидов, четырехугольный замок встретил телохранителя кипучей подготовкой к предстоящему сражению. Все, способные держать оружие, таскали связки дротиков к узким бойницам, складывали камни над воротами, наполняли снегом котлы, закрепленные на поворотных шарнирах.

Ярл выслушал донесение от Лох Белаха спокойно, даже слегка равнодушно. Разведчики, конечно, уже доложили о приближении армии арданов. Он кивнул в сторону ярлессы, стоявшей тут же в вороненой кольчуге с изящным самострелом в руках:

— Разве мы можем потерпеть поражение на глазах наших феанни? Только победа, Этлен…

Но горячей убежденности в словах Уснеха не было.


В полдень снегопад усилился. Поземка наметала сугробы под замшелыми стенами, вьюга выла между зубцами и башнями.

Первые разъезды салэх вынырнули из снеговой стены черными размытыми тенями. Самого прыткого всадника, подскакавшего к подъемному мосту, свалили дротиком. Остальные отступили. На время.

Когда основные силы людей, неспешно разворачиваясь полукольцом, стали охватывать замок, дрогнуло сердце даже самого отважного сида. На каждого защитника замка приходилось не менее дюжины врагов.

Снизу ударили стрелы. Многие из них находили бойницы. Салэх крутили над головой пращи — опасное оружие в умелых руках. В ответ летели дротики и бельты, пробивающие и кольчуги, и кованые нагрудники талунов, не говоря уже о Жаках из дубленой кожи. Но людей было слишком много, слишком сильны были их ярость и жажда поживы.

Каленые крючья вцепились в гребень стены. По привязанным к ним веревкам полезли лохматые, грязные салэх.

Веревки резали, но им на смену летели новые.

То здесь, то там отчаянные смельчаки, зажав пятисаженные жердины под мышкой, взбегали вверх при поддержке трех-четырех соратников. В ворота, корежа филигранную работу сидских златокузнецов, ударил невесть как втащенный по горной тропе таран.

Уснех Мак Кехта обходил стены, подбадривая защитников. Его супруга и телохранитель повсюду следовали за ним.

Кипящая вода на время отогнала нападающих от ворот, но в угловую башню уже врывались вскарабкавшиеся по стенам люди. Закипела рукопашная.

Этлен вился волчком, работая двумя мечами, и краем глаза наблюдал, как хладнокровно взводит раз за разом арбалет Фиал Мак Кехта, следил за отточенными движениями сражающегося рядом ярла. Да, телохранитель мог гордиться учеником.

Не успели они очистить левую угловую башню, как торжествующие вопли салэх донеслись из правой.

— Скорее! — Взмахом меча ярл бросил в бой последний резерв, дюжину ловчих Эогана Лох Гэлана, и придержал за рукав пелиса Этлена.

— Слушаю, мой феанн. — Дыхание телохранителя оставалось ровным, словно и не сражался только что.

— Я хочу, чтобы ты спас ее, увел. — Мак Кехта показал глазами на ярлессу.

— Как прикажет мой феанн.

— Вот и хорошо. А пока просто будь подле нее.

Треск разбиваемых в щепы дубовых досок возвестил, что защитники недооценили упорство врагов. Прикрываясь щитами, обтянутыми бычьей кожей, люди вновь подобрались к воротам и взялись за брошенный было таран.

Фиал стреляла, не успевая иной раз прицелиться. Всё равно граненый штырь бельта кого-то да находил в сплошной стене воняющих овчиной и потом салэх. Мечи Этлена, кровожадно шелестя, поддерживали вокруг нее очищенное от врагов пространство три на три шага.

В окошке донжона мелькнули косы и белоснежное одеяние Ойсина Розовая Чайка. Послушные пассам его рук, воздушные потоки уплотнились, сбрасывая людей со стен, швыряя в глаза лучникам пригоршни снега.

— За мной! — срывая голос, прокричал ярл, бросаясь к разбитым воротам.

Толпа захватчиков качнулась назад. Еще бы чуть-чуть!

Но…

Рой стрел влетел в окно, снося филида прочь. Взобравшиеся на стены лучники били прямой наводкой, в то время как оставшиеся за пределами стен беспрерывно посылали стрелу за стрелой по навесной.

Из лязгающего сталью, хрипящего клубка у ворот вывалился Эоган Лох Гэлан, зажимая ладонями вспоротый живот.

Подскочивший сбоку салэх размозжил ему голову ударом кистеня и сам упал с бельтом Мак Кехты в глазу.

— Отходим! — Перемазанный своей и чужой кровью ярл уже не кричал, а сипел.

В его взгляде Этлен прочитал: «Помни, что ты обещал мне!»

— Уходим, феанни, — обернулся телохранитель к ярлессе.

Она не ответила, шаря в пустом подсумке в поисках нового бельта. Этлен схватил сиду за рукав и поволок, опережая пятящихся перворожденных и наскакивающих на их строй, как свора псов на затравленного в плавнях космача, людей.

Конюшня встретила беглецов теплом, запахом сена и тревожным ржанием.

— Зачем ты меня приволок сюда, Этлен? — Возмущению Мак Кехты не было предела.

— У меня есть приказ, феанни, вытащить тебя во что бы то ни стало.

Она на мгновение утратила дар речи:

— Как?.. Кто? Ярл? Уснех? Все бьются, а я?..

— Я получил приказ, феанни, — твердо повторил телохранитель.

— Нет! Пусти меня! — Маленькая ладошка уперлась ему в грудь, смарагдовые глаза потемнели от гнева.

— Не могу, феанни, — мягко возразил сид и добавил: — Не только Уснех просил меня об этом.

— Кто еще?

— Байр Лох Белах.

— Байр? — Сида охнула.

— Байр. Он очень хочет снова увидеть тебя, феанни. Настолько сильно, что решил обойтись без моих клинков.

Этлен горько усмехнулся.

— Байр… — Фиал встрепенулась. — Но как же?..

— Хотим мы того или нет, они обречены. Уснех Мак Кехта это понимает. И понимал с самого начала. Сейчас им движет лишь желание утащить с собой как можно больше салэх. Умереть с честью.

— Но что скажут обо мне прочие ярлы? Бежала, бросив супруга, замок и челядь!

— Боюсь, что живущие по эту сторону гор не скажут уже ничего… А те, кто живет по ту сторону? Пусть скажут хоть что-нибудь. Тогда я спрошу их, не желают ли они поменяться с нами местами.

— Хорошо. — Плечи Фиал опустились. — Куда мы?

— Ты знаешь о тайном ходе, феанни?

— Да…

С треском распахнулась дверь. Ворвавшийся на конюшню за добычей человек застыл, выпучив глаза, забыв о тяжелой рогатине в руках. Он не ожидал встретить сидов, полагая их загнанными в донжон.

Лепесток метательного ножа спорхнул с ладони Этлена, втыкаясь человеку между ключиц.

— Теперь быстрее, феанни! — Телохранитель стремительно ворвался в последнее стойло, ткнул мечом в кипу сена.

Деревянная ляда, закрывающая вход в подземный лаз, отозвалась глухим стуком.

— Быстрее!

Выводившие упирающихся коней захватчики так и не догадались заглянуть под кучу разворошенного сена.


Проведя больше двух суток в тайном укрывище в горах, Этлен и ярлесса вернулись на пепелище. Для телохранителя зрелище разрушенного замка и отсеченных голов перворожденных было уже не в диковинку. Мак Кехта двигалась словно в полусне.

— Уснех! — бросилась она к высокому, замаранному кровью и копотью сугробу, под снежным покровом которого угадывались очертания обледеневших лиц.

— Не стоит искать его здесь, феанни, — отстранил ее телохранитель. — Салэх имеют обычай увозить головы ярлов с собой.

Отяжелевшее воронье вперевалку скакало по снегу, с трудом поднималось в воздух, гроздьями облепляя ветви сосен. Трупы сидов они не трогали, но люди увезли далеко не все тела своих.

Фиал побледнела. Вытащила меч.

Этлен напрягся, ожидая от ярлессы любого сумасбродного поступка. Но она стояла неподвижно, обводя взором разрушенные стены, обугленные трупы, сваленные в гору во дворе, изрубленных на куски псов, закрывавших телами хозяев. Расширившимися ноздрями втягивала гарь, еще курящуюся над кострищем.

— Проклятые салэх, смерть на вас! Сдохните все, по всей земле!.. — Сида сбросила капюшон, опушенный мехом горностая. Толстая коса, отливающая золотом, упала через плечо. — Небом, горами и кровью клянусь… — меч поднялся, устремляясь к низким тучам, — изводить вас по всему миру! Огнем и сталью… — скользящее движение клинка — и коса упала к ногам феанни, — пока дышу, пока в силах двигаться и бороться!

Мак Кехта замолчала. Меч с шорохом вернулся в ножны. Сида обернулась к Этлену:



— Ты со мной?

— Да, феанни. Мои мечи всегда с тобой. До последней черты.

— Тогда пойдем…


Лох Крунх проснулся будто от толчка. Нехорошее место! И приносит нехорошие сны. Как наяву, видел он последний бой ярла и клятву Фиал Мак Кехты, уже ставшую легендой для всего Облачного кряжа.

Ройг хотел напиться из Аен Г'ера, но ему вдруг почудилось, что скачущие по валунам струи окрасились пролитой здесь некогда кровью.

Дозорный пнул в бок мирно сопящего Клуэсэха:

— Вставай, засоня, пора в путь.

Уже паря на спине грифона, ощущая щекой холодный воздух, хоть чуть-чуть вытеснивший к концу м'анфоора изнуряющий землю и всё живое на ней суховей, перворожденный начал приходить в себя.

А к вечеру внизу пролегла широкая лента Ауд Мора, и Лох Крунх вздохнул совсем спокойно. Где-то тут, совсем недалеко, должен быть корабль Эйана Мак Тетбы, а это означает конец пути, с честью выполненное задание и заслуженный отдых.

Глава 1

Правый берег Аен Махи, фактория, яблочник, день двенадцатый, перед сумерками

Вот уже третий день с неба сыпал противный мелкий дождик. Давно, ох как давно не принимала иссушенная суховеями земля живительную влагу. Но нам, уныло бредущим по правому берегу одной из величайших рек Севера, радости это не приносило. Так часто бывает, умом понимаешь: нужное дело, полезное, а сердце шепчет: ну почему на мою голову, потерпеть чуток нельзя, что ли?

Говорят, в лесу дождь дважды идет — первый раз с неба, а второй с листьев капает. А уж если на несколько дней зарядит, то от мокряди деваться и вовсе некуда. Льет из низких, грязно-серых, как портянки старателя, туч. Срываются мелкие капельки-бисеринки с продолговатых буковых листьев и с темного елового лапника. Тянет сыростью от могучих стволов, от прелой листвы под ногами. Одежда не то чтобы промокает, а напитывается влагой, становится тяжелой и противной на ощупь…

Всё-таки мы — странные существа. В зимнюю стужу мечтаем о погожих летних деньках, в летнюю жару — о свежести морозного утра и скрипе снега под сапогом, весной — об изобильной плодами осени, осенью — о распускающихся цветах и зеленоватой дымке первой листвы. И всё нам не так, всё бурчим под нос: как эта жара надоела! Или холод, или сырость, или… Да мало ли что! А нужно жить и радоваться каждому мигу. Любой погоде, всякому времени года. Иначе за вечной досадой и вся жизнь пролетит, а ее не слишком много отмерено, чай, не перворожденные — им бессмертие на роду написано, а не нам. Я так для себя давно решил, а нет-нет и прорывается недовольство.

Хорошо, что спутники мне попались терпимые к любым чудачествам.

Что за спутники и кто такой я?

Ну, перво-наперво обо мне. Кличут меня все, кого ни встречу, Молчуном. А что? Кличка верная. Не люблю попусту болтать. Может, скрытный такой от природы, а может, не нашелся еще человек, способный меня разговорить по-настоящему. Родом я из Приозерной империи. Хорошая земля, солнечная, приветливая, не чета здешним буеракам. Лежит она далеко отсюда, на Юге. Если в лигах, то сотни четыре с гаком будет, пожалуй. Начни пешком идти, за полтора месяца не доберешься. Расположена моя родина на берегах огромного озера. Ни имени, ни названия не придумали ему люди. Так и зовут — Озеро.

Только из Приозерной империи я удрал шестнадцать лет назад. Прямехонько из Храмовой Школы, что в самом Соль-Эльрине столичном стоит. Есть у нас обычай в Империи… Все старшие сыновья нобилей — тех, кто побогаче, и совсем разорившихся родов — проходят десяти весен от роду проверку на талант к магическим упражнениям. Те, в ком искра обнаружена, отправляются в Школу, и это есть честь великая — как для избранника, так и для всей семьи. Жрецы-чародеи, выученики Школы, огромным почетом и уважением пользуются, во все дела вхожи, ко всякой государственной должности применить знания и умения способны.

Беда в том, что таланта каждому своей мерой отмерено. Одному с походом, через край, — бери, не хочу. Другому — малая толика, ни туда ни сюда. Вот и я вскоре после начала обучения понял, что обделил меня Сущий Вовне главными способностями. Не удавалось, хоть ты тресни, собирать и накапливать Силу в амулетах с тем, чтобы потом использовать по мере надобности. «Заряжать», как говорят жрецы. Да что там заряжать! У меня через пять раз на шестой получалось просто ощутить Силу, взять ее кроху из Мирового Аэра. Нет, пользоваться чужими амулетами, заряженными старшими учениками и наставниками, я мог. И даже неплохо. Но кому нужен чародей-нахлебник, своего создать не способный? Так и норовящий чужим на дармовщинку разжиться? То-то и оно, что никому. А потому дорога мне была одна — в писари или библиотекари. Горбиться за свитками или сметать пыль перьевой метелочкой с тяжелых фолиантов, кланяться и угождать прочим жрецам. Даже тем, кто годами помоложе, зато к волшебству способнее оказался.

Вот когда осознал я это, такое зло взяло. Подумалось: да гори оно всё синим пламенем. И ученичество, и жречество, и почет, и уважение, и сытный кусок хлеба, а сытным он даже у писаря был бы. Бросил всё, не попрощался с товарищами и уж тем более не испросил позволения у строгих наставников. Бедному собираться — только перепоясаться, говорят в Трегетрене. Чашка, ложка, щербатая плошка… Ушел ночью. Как через ограду перебрался — ловкостью я никогда не отличался, а ограда в Школе высоченная, чуть не с крепостную стену, — до сих пор недоумеваю. Видно, здорово досада разобрала. А с досады да с обиды и не такое человек сотворить может. Об одном жалею — несколько пергаментов, которые стишками исписал, под половицей забыл, в тайнике. А может, оно и к лучшему? Раз решил со старой жизнью порвать, рви под корень.

Недолго я странствовал по полям и рощам родной Империи. Наставники не лыком шиты, живо розыск объявили. Кто из арендаторов-вольноотпущенников или из полноправных граждан против Храма пойдет? Когда б замешкался, замели бы и с позором обратно вернули. Вот и постарался я удрать как можно дальше. Только с матерью попрощаться забежал, в наследное имение. Только с матерью. Отец такое надругательство над честью нобиля не стерпел бы. Заглянул тайно, ночью. Мать захлебывалась в беззвучном плаче. Младший братишка — Диний — жался к ее подолу, дичился. Меня-то он совсем не помнил — несмышленышем двухлетним был, когда я в Школу уезжал. Тогда я подарил ему никчемную игрушку — единственный амулет, удачно заряженный бесталанным школяром. Деревянный болванчик, всегда теплый, на прочном кожаном ремешке. Он мог по чуть-чуть отдавать Силу, снимая усталость, смягчая раздражение. Сколько Динию сейчас? Двадцать четыре. Уже давно не ребенок. Где он сейчас, что делает? Живы ли мать со стариком отцом, суровым легатом семнадцатого Серебряного легиона? Кто знает?

Из Империи я направился на Север. В трех королевствах — Трегетрене, Повесье и Ард'э'Клуэне — жизнь сурова, но в чем-то спокойнее. Да и у жрецов пока что руки коротки прибрать северные земли под свое крыло. Народ там молится своим богам. Веселины — Матери Коней, трейги — Огню Небесному, а арданы — Пастырю Оленей. Понятное дело, что все они не что иное, как ипостаси Сущего Вовне, но люди должны справлять религиозные обряды так, как сами того захотят. Во имя душевной свободы. Я обосновался в Восточной марке Трегетрена. Это узкий клин земли в правобережье Ауд Мора, тянущийся до подножия Восходного кряжа. Прибился к старому трапперу. Учился силки ставить, ловушки-плашки настораживать, выделывать шкурки куниц и горностаев, белок и кроликов. Так, может, и прожил бы всю жизнь. Прибился бы к фактории. Глядишь, и семьей обзавелся бы. Но после смерти старика тоска взяла. Просто невмоготу. И тут услышал я о самоцветных приисках, разбросанных по юго-восточным окраинам Облачного кряжа, исконным землям перворожденных.

Случай занес меня именно на Красную Лошадь. Так старатели назвали прииск по имени скалы, встречающей каждого гостя, вольного или не вольного, что выходит к участкам-делянкам.

С тех пор восемь лет моей жизни прочно связаны со старательским трудом.

Выкупил я участок и стал работать. Отрезок жилы мне достался не самый плохой. Кое-что попадалось. Шерлы и аметисты, голубые и розовые топазы, жаргоны и гиацинты. Несколько раз попадались даже смарагды — удача неслыханная по нашим временам. Ведь за несколько сот лет разработки прииск обеднел настолько, что кое-кто из парней предпочитал просеивать и промывать старые отвалы. Доход тот же, а под землю лазить не надо. Не привалит тебя кровля просевшая, не загрызет стуканец приблудный.

В урочные дни — осенью, когда морозец скует раскисшие от дождей дороги, и весной вместе с первой травкой, как спадут вспученные талой водой горные ручьи, — приезжали сборщики подати от ярла Мак Кехты, владельца земли, на которой стоял прииск. Драли в три шкуры. Поди объясни перворожденному, глядящему на тебя как на рабочий скот, что порода обеднела. Лет двести тому назад, может, их подать и была десятиной. А по нынешним временам кое-кто отдавал и половину нажитого.

Годы шли своим чередом. Мне везло. Не только расплачивался с сидами, но и отложил немного на черный день, на возвращение в теплые края — не до старости же кайлом махать в рассечке, когда-то и отдохнуть захочется. Всего один раз попробовал плетей за недоимки. Это в ту зиму, когда простудился изрядно — кашель нутро выворачивал, аж в груди болело. Видно, легкие морозом прихватило: стужа у подножия Облачного кряжа случается — не приведи Сущий. Мой приятель Карапуз отпаивал меня тогда горячим молоком с маслом и медом. Тем и выходил. Но не мог же я позволить, чтоб он на мою хворь свою выручку тратил. Вот и ухнул отложенный запасец в лечение, как в прорву. А весной Лох Белах с подручными приехал. Это сида так звали, который сборщиками подати всегда командовал. Суровый и безжалостный, хотя по-своему справедливый. Смерть он нехорошую принял, но о том позже.

Там же на прииске я и познакомился со всеми своими спутниками.

Гелка — девочка-арданка. Сирота. Ко мне прибилась. И я ее, как дочь родную, оберегаю. Хотелось бы и по закону удочерить, чтоб всё устроить как полагается. Но пока не случилось оказии. Гелкины родители и старшие сестры погибли в одну ночь. На исходе прошлой зимы. Мы-то и знать не знали, и ведать не ведали, что война началась. Люди на перворожденных пошли. Три короля северных держав наконец-то перестали друг другу глотки рвать, а сумели объединиться. Думаю, Лох Белах не остался в стороне от сражений. Всё-таки не последнее место в дружине Мак Кехты занимал. Но, по всей видимости, напоролся на противника посильнее себя. Потому что в одиночку, как зверь подраненный, от погони бежал и на Красную Лошадь вышел. На что надеялся только?

Так часто бывает. Кого боятся, того ненавидят. А если ослабевшим увидят, всяк пнуть норовит. Приняли парни Лох Белаха в кулаки. Почти насмерть прибили. Тут и погоня подоспела. Арданские наемники. У их капитана потом наши бляху нашли с оленем скачущим. Герб Ард'э'Клуэна. Ну, в наемники кто идет? Те, кто в родном краю не ко двору пришелся. То есть воины не самые благородные и достойные. Полуживого сида к стволу липы приколотили железными костылями — такими рамы крепежные сбивают в выработках. А потом пошла гулять вольница! Не всё я своими глазами видел, но о многом догадался, а кое-что парни потом рассказали. Сперва пришлые и та часть наших, которым бесчинства по вкусу, разгромили трактир. «Развеселый рудокоп» он назывался. Почему рудокоп — мы ж всё-таки старатели — надо было в свое время у Харда, хозяина его, спросить. Теперь уж и не узнаешь. Хард как раз отцом Гелке и приходился. Возмутился он, не иначе. Да кому понравится, когда твое добро по ветру пускают. Ну, и порешили его. А там и за семью взялись. Гелка тем спаслась, что в сене зарылась. Отыскали ее, но поздно. Покуражиться не успели. Нашелся в толпе человек, не спрятавшийся за трусливое: «Мой домишко с краю, ничего не знаю». Остановил мародеров. Голыми руками меч отобрал и главаря их срубил.

Этот человек — мой второй спутник. Он из пригорян, чья страна еще дальше к Югу, чем Приозерная империя, у самого подножия гор Крыша Мира, рядом с которыми и Облачный кряж не горы, а так, всхолмье. Его настоящее имя я услышал совсем недавно. Глан. Раньше я знал его под кличкой Сотник. У нас на прииске все были с кличками. Жихарь, Белый, Хвост, Желвак, Воробей… Это еще более-менее пристойные. Каково быть Карапузом или Пупком? Сотник явился на прииск осенью минувшего года. Выкупил участок сломавшего шею в шурфе Пегаша. Работал как все. Неумело, но старательно. Пригорянин оказался молчуном еще похлеще меня. Вот на этом мы и сошлись. Приятно сидеть, курить на склоне дня, когда тебя не донимают глупыми шутками-прибаутками или байками столетней давности.

О том, что Сотник окажется мастером, непобедимым в бою хоть с оружием, хоть без оружия, никто не думал. А зря. Надо было лучше припоминать всё, что о пригорянах рассказывают. Там мальчишка в десять лет уже воин, а старик и в восемьдесят еще опасен, как рогатая гадюка. Правда, до старости пригоряне редко доживают — уж очень воинственный народ. По их понятиям, настоящее ремесло для мужчины — это война. Совсем уж неспособные к боевым искусствам становятся оружейниками, бронниками, ковалями, шорниками. И всё. И никаких златокузнецов, ткачей, краснодеревщиков и прочих мирных занятий.

В ту страшную морозную ночь, озаряемую пламенем трех огромных кострищ, думаю, многие недовольны были творящимся безобразием, но из толпы не высунулись. А Сотник высунулся. Показал пример. Не звал за собой, не произносил речей. Просто поступил как должно. А прочие старатели за ним потянулись. Всё-таки людей честных и справедливых на Красной Лошади оказалось гораздо больше, чем охочих до разгула и грабежей.

Предводитель наемников — капитаном Эваном он назвался — хотел остановить его. Убить нацелился. Хочется верить, что мой крик «Сзади!» помог Сотнику извернуться и опередить врага…

Кто же мог подумать, что Эван — его единоутробный брат?

Братоубийство — страшный грех. По законам любой страны, любой веры. Но еще хуже, когда человек сам себя корить начинает. Совесть, она зверюга та еще, может поедом есть, живьем сгрызать. На себе проверено.

Сотник унес тело Эвана в лес. Хоронить по своему обычаю. Кстати, как в Пригорье мертвых упокаивают? Я до сих пор не знаю. Думал, всех краев обычаи ведомы, даже перворожденных. Ан нет. Надо будет расспросить Глана на досуге. Так вот, из лесу он не вернулся. Думали, сгинул, замерз. Морозы тогда стояли жуткие — деревья так пополам и раскалывались, по всему лесу треск стоял.

Но Глан выжил. Собственно, не без посторонней помощи. Тролль его спас. Вот уж, кажется, сказка — тролль. Оказывается, еще есть на белом свете и такие существа. Точнее, существо. Потому как один он остался. И не тролль вовсе. Последний из народа фирболг. Жили когда-то на нашем материке страшные одноглазые великаны. Ученые и жрецы. Жили в гармонии с природой, познавали ее законы. Пока не приплыли в залив Дохьес Траа, где базальтовый песок черен, а гребни волн несут желтоватую пену, бросая ее на пустынный берег, грифоноголовые корабли сидов — мы все больше зовем их перворожденными, старшей расой. А у сидов разговор короткий: «Что за фирболг? А ну, к ногтю их!» В общем, после резни, которую и войной назвать-то стыдно, в живых остался один-единственный фирболг, или болг, как зовут их перворожденные, или тролль, как зовем их мы, люди. Он-то и подобрал Сотника. Выходил-вылечил, дал приют в своем логове. А как мы встретились с Гланом во второй раз, рассказывать долго.

Третий мой спутник, вернее спутница — перворожденная сида, высокородная феанни, ярлесса Мак Кехта. Во как, а!

С ней я тоже познакомился на Красной Лошади и ничего приятного поначалу в том знакомстве не находил. Приехала она вроде как за данью. Всё-таки единственная наследница покойного ярла. Здорово всех на прииске перепугала. Кто же о Мак Кехте не слыхал? О людоедке Мак Кехте, кровопийце Мак Кехте, зверюге лютой, хуже стрыгая и кикиморы.

Оказалось, подать — только предлог благовидный, а на самом деле разыскивала ярлесса Лох Белаха. Любовь у них была тайная. Это мне потом Этлен объяснил, тоже перворожденный, телохранитель феанни. Тоже боец из непобедимых. Крамольная мысль, конечно, но любопытно, что б вышло, схлестнись они с Сотником? Без оружия или на затупленных мечах. Кто б верх взял? Но этого уже не проверишь никогда. Сгинул Этлен в пещерах под холмами. Стуканец его насмерть заел.

Что ж, Лох Белаха Мак Кехта нашла. В том самом месте, где я его вечные сны смотреть пристроил. Сиды своих мертвецов не закапывают и не сжигают, а укладывают в тихих местах, на утесах или, как я сделал, на помостах в ветвях деревьев.

А кроме любви безвозвратно потерянной, повстречала Мак Кехта старого недруга. Капитан петельщиков — у короля Витгольда так гвардия называется — Валлан от самого Трегетрена гнался за сидкой. Не сам-один, понятное дело. С полусотней бойцов. Да с чародеем. И чародей тот, похоже, у тех же учителей, что и я, науку проходил. Странно всё это. Раньше Священный Синклит старался не лезть в мирские дела сопредельных королевств, предпочитали не волшебством, а хитростью и дипломатией желаемых результатов добиваться. И вдруг — на тебе! Молнией да по перворожденным, Огненным Шаром да по моему домику, в котором Этлен с Мак Кехтой от преследования укрылись.

Но мы спаслись. Чудом, не скрою. Ушли стуканцовыми ходами, тем самым зверем прорытыми, что Карапуза по весне убил. Зловредная тварь!

Долго ли, коротко… Пробирались и по норам, и по старым выработкам, и по пещерам, в известняке подземными водами промытым. Там и телохранителя ярлессы потеряли. Жаль старика. Единственный сид, который у меня симпатию вызывал. Зато нашли мы в одной пещере, красивой восхитительно, непонятный корешок. Тролль его потом, когда с ним и с Гланом в лесу повстречались, обозвал М'акэн Н'арт, то бишь Пята Силы на старшей речи, сидском, стало быть, языке.

Тролль, а лучше сказать Болг, так он сам просил себя называть, рассказал много из истории материка и народов, его населяющих. И в прошлом Пята Силы была, оказывается, святыней его народа, а перворожденные отрядом в дюжину следопытов и филидов-волшебников ворвались в главное святилище фир-болжьего народа да и обобрали его, не оставив никого в живых. Еще сказал Болг, что если этот корень — артефактом старую деревяшку назвать у меня до сих пор язык не поворачивается — вернуть на алтарь, то все беды и несчастья в нашем мире прекратятся.

Красивая легенда. Такая красивая, что верить хочется. Вот разумом понимаешь: не может такого быть на самом деле, неужели тысячу лет всяк соседу горло перегрызть норовит только из-за того, что Пята Силы не там, где надо, валяется! А сердце шепчет: а вдруг правда? А может быть, и в самом деле можно вот так одним махом взять и прекратить кровопролитие, мучения, горе жен утешить, слезы матерей высушить? Если даже самый малый шанс есть, призрачный, как отблеск Ночного Ока на речной стремнине, почему не попытаться?

Мы и отправились Пяту Силы на место возвращать. По моему разумению, мы бы и с Сотником отлично управились. Вдвоем. Но… Женщину поди в чем убеди, коль сама не хочет. Хоть девочку-подростка, хоть сиду четырехсотлетнюю. Если уперлись, ничего не сделаешь. Не пинками же гнать от себя!

Спутник мой шагал по обыкновению молча. Да он никогда особой разговорчивостью не отличался. Не окажись меня на прииске, вот кто был бы самый достойный моей кличкой называться.

Гелка погрузилась в хозяйственные заботы. И без разницы ей, что хозяйства никакого у нас нет и не скоро будет. Собирала корешки и травы. Мол, лучшей приправы для ухи не найти нигде. Как-то раз набрела на куст, увешанный засохшими ягодками малины. Как только медведи пропустили? Насобирала в мешочек. Сказала, заваривать будем. Конечно, будем. И вкусно, и для здоровья полезно. А если бы даже и впустую хлопотала? Ничего страшного. Лишь бы отвлекалась от пережитых ужасов. А еще попросил я ее, чтоб, ежели где тютюнник встретит, мне непременно сказала.

Хуже всех пришлось Мак Кехте. Видно, в душе ее что-то творилось. Доброе или недоброе, не знаю. Хотелось бы, чтоб доброе. А там как придется. Шла сида, не глядя по сторонам. Даже под ноги особо не смотрела. На ходу морщила лоб, шевелила губами, словно спор вела сама с собой. Несколько раз взмахнула кулачком — так увлеклась. Мечи Этлена она пристроила за спиной, как носил телохранитель. Хотел я попросить ее один отдать Сотнику. Не навсегда, на время. Но не решился. Уж больно сердитой казалась феанни.

От мороси нас надежно защищали кожаные плащи — наследство покойного Желвака. Может, кто назовет это мародерством, но у меня от стыда глаза не повылазили внимательно обшарить его тюк, вынесенный из пещеры. Мертвецу всякое разное барахло ни к чему, а живым в самый раз пригодится. Нашлась там добротная одежда взамен истрепанного одеяния Сотника. Просто чудо, что шитая кое-как тонкими сухожилиями накидка из плохо выделанной шкуры косули не разваливалась от любого движения. В мешке бывшего головы обнаружилась отличная кожаная куртка, пришедшаяся Глану впору. Не знаю, как Желвак собирался надевать такую с его-то брюшком. Или на продажу нес? Там же нашлись и новые, даже царапинки на подметке нет, сапоги с мягким высоким голенищем и суконные штаны, тоже не на толстяка рассчитанные. Сотник поначалу попытался отказываться, а потом смирился. Не с мертвого же снято. Вещи новые. В конце концов, не мне объяснять прирожденному воину, что есть взятая с бою добыча. А больше ничего полезного я не нашел. Ерунда всякая. Несколько резных кубков. Ремни, усыпанные серебряными заклепками. Пара шпор. Откуда на прииске? Да и зачем? Какие-то платки, шарфики, пара брошек… Барахольщик, каких поискать. Не следует о покойных так говорить, но сдержаться невозможно. Я повесил тюк на ветку дерева. Кто найдет — того и будет. Правда, не верится, что кто-то заплутает в такой глуши и наткнется на брошенное добро.

Вот так мы и шли. Шагали и шагали. А переправы всё не находилось и не находилось. О броде и речи не шло. Не та река Аен Маха, не таковская. Бревно бы… Да чтоб не очень далеко от воды. Иначе не дотащим. Какие наши силы?

Капельки дождя скапливались на капюшоне и падали на бороду, а когда и на нос. Еще луну назад я мечтал о ливне. А теперь вот полтора дня — и всё, сыт под завязку. А впереди златолист, слякотный всегда и везде. А потом листопад, серые дни, мокрый снег. Страшно, как представишь, что эти месяцы придется провести в дороге.

Никогда я не был перекати-полем. Тяготел к оседлости, крыше над головой, пусть худой, но своей. А теперь понесло в путь-дорогу. Ничего. Не к такому привыкали. Привыкну и к странствиям.

Сотник тронул меня за рукав. По привычке всё время называю его дурацкой кличкой. Всякий раз заставляю себя вспомнить имя Глан, но никак не ввести его в обиход. А какой он Сотник? В Пригорье и понятия такого нет. Как нет и армии в привычном для нас, северян, понимании. Клановые дружины, собираемые опытнейшим в роду или самым бесшабашным воином. Но, с другой стороны, попади он на службу к любому королю или наместнику в Империи, ниже командира сотни уж точно не поставят. А скорее, несколько сотен под начало дадут. Вон егеря конные у Экхарда все, как один, наемники. И живут — в ус не дуют. Жалованье хорошее получают.

Ho это я отвлекся. Глан-Сотник легонько потянул меня за рукав, придерживая:

— Дым. — Я принюхался. Стрыгай его знает. Похоже, взаправду дымком потянуло. Костер чей-то или поселение? Сотник пожал плечами. Всё-таки здорово понимать друг друга без слов.

— Нужно идти осторожнее.

Правильно говорит. Пойдем осторожнее. Мало ли кого встретим в лесу.

— Феанни, — обернулся я к Мак Кехте. — Если там люди, капюшон пониже надвинь. Не ровен час, узнают… И мечи прибери, что ли. Нет нужды силой хвастать. — Она кивнула, скривившись, как от зубной боли. Приятного мало, о себе такое слышать. А кто виноват? Не я водил ее рукой, когда людей смерти обрекала, селения жгла, лютовала. Пускай терпит. Может, поймет что-то.

Я и не ожидал, но сида сняла мечи, скрутила ножны ремешком и сунула под мышку. Неужели думать начала, прежде чем головы рубить, железом махать?

Лес неожиданно закончился. Вначале я удивился, а потом сообразил — порубка. Нарочно расчищенное место, чтобы к домам незаметно никто не подобрался. И огонь, случись лесной пожар, не достал.

Мы остановились на краю вскопанного огорода. Что могут выращивать трапперы за Аен Махой? Репу, морковку, лук. Случалось, и капуста вызревала, но редко. Нежная она. В пятидесяти, а то и поболее шагах торчал плетень. Заботливо, по-хозяйски подновленный к зиме. Перед плетнем лежало бревно.

— Фактория, — негромко проговорил Сотник.

— Похоже, да.

— Лодка будет обязательно.

— Понятное дело. Рыбачат наверняка.

— Попробуем поговорить?

— А куда деваться? — Я развел руками и опять обратился к сиде: — Еще раз прошу, феанни, ради твоей безопасности. Не открывай лица.

Она вскинула подбородок:

— Та амэд'эх фад, шае? Я совсем дура, да?

— Что ты, феанни… И не думал обидеть. Просто…

А что «просто», так и не смог сказать. Как объяснишь, что, зная ее гордость, вспыльчивый нрав, презрение к простолюдинам, граничащее с омерзением, приходится рассчитывать на любой безрассудный поступок?

До плетня оставалось не больше десяти шагов, когда нас обнаружили. Собаки, ясное дело. Пять меховых клубков разной масти и размеров выкатились, окружая незваных гостей. Одна рыжая так и норовила попробовать мою лодыжку на вкус. Сделал вид, что хочу запустить камнем. Собачонка отскочила.

— Эй, мужик! — послышался голос со двора. — Ты чё? Камнями швыряться удумал? А в ухо?

Хороший вопрос. Оставляет большой простор фантазии отвечающего.

— Извини, хозяин. Не со зла, — развел я руками. — Пуганул попросту.

— Уж больно собаки у тебя напористые, — добавил Сотник.

Хозяин подворья подошел поближе. Впрочем, за плетень не перебрался. Осторожность у здешних жителей в крови. А по-другому нельзя. Ротозею — смерть. В руках он держал длинный лук, обернутый берестой. Из такого сохатого валят в два счета. На тетиве стрела. Но тетива пока не натянута.

— Кто такие? С чем пожаловали?

Да, умеет траппер огорошить собеседника, ничего не скажешь. Больше всего в жизни не люблю два вопроса: кто там — через двери — и кто такой? Ума не приложу, что ждут те, кто спрашивает. Что ему, как жрецу Сущего перед смертью, всё выложат? Все намерения, думы, чаянья, что на сердце лежит… Имя назвать — и то мало будет. Если тебя знают, твое имя что-то говорит — одно дело. А как быть с незнакомцем?

Я исподволь разглядывал траппера. Типичный ардан. На первый взгляд, годков около сорока. Невысокий, плотный. Рыжеватые волосы здорово поредели надо лбом. Прямо скажу, лысый мужик. Но борода хороша. Окладистая, густая, восполняет нехватку волос на черепе.

— Ну, чё уставился? Кто такие будете? — Настырный. Как и его собачки, которые все не унимались, прыгая вокруг нас с оглушительным лаем.

— Беженцы. С Севера.

Давно я заметил — говорить лучше всего полуправду.

— Да?

— С приисков.

— Может, и правда. А к нам чего?

— Да мы не к вам. Так, мимо шли. Жилье увидели. Дай, думаю, заглянем. Может, каким харчем разживемся. А переночевать под крышей или в баньку пустите, век не забудем доброты.

— Ишь, какие шустрые! Баньку, переночевать… Много вас таких тут шастает.

— Неужто много?

Вот въедливый какой! Нет ли на этой фактории других хозяев, посговорчивее?

— Дык, проходил один ужо. С Красной Лошади, трепался. Мол, побили остроухих у них здорово.

— Это верно, побили. С Красной Лошади и наш путь. Ты, хозяин, не подскажешь, как звали того старателя?

— Брехал, будто Хвостом. Знаешь такого?

Вот уж о ком не ожидал услышать! Знал ли я Хвоста? Знал, конечно. Последнее время он правой рукой Белого был. Что ж понесло старого охотника в путь-дорогу?

— Знаю. Борода пегая, седая с черным. На шапке лисий хвост. С луком мог быть. Верно?

— Угадал.

— Не угадал. Знаю.

— Ну, может, и так. Мне-то что?

— Давно был Хвост-то?

— Дык я что, считал? Дней с десяток.

Ага, заболтал я хозяина. Вот тебе и Молчун! Подобрел ардан, разговор поддерживает. Не чурается чужаков. Надо дальше давить.

— Так пустишь, нет, хозяин? Мы ж не за просто так. Можем отработать, а можем и заплатить чем.

— Да? А чем заплатить? Самоцветами своими?

— А хоть бы и самоцветами…

Пока мы мило беседовали, во дворе появились зрители. Три мужика. Один постарше, с изрядной сединой. Двое моего возраста или чуть моложе. Две женщины делали вид, что срочно понадобилось по воду, а тут такое дело — гости припожаловали. Вот и мялись теперь несчастные с коромыслами, не зная, что ж делать: по воду пойдешь — что интересное пропустишь; здесь останешься — как бы потом с ведрами в темноте ноги не поломать. Ну, понятное дело, ребятня выглядывала из каждой щелки. Я насчитал не меньше десятка пар горящих любопытством глаз.

— Ты, хозяин, во двор-то пустишь нас? — подал голос Сотник. — Или через плетень и будем говорить?

— А я еще не решил, — ухмыльнулся ардан.

— Думаешь, ты нам сильно нужен? — Уверенность в голосе пригорянина насторожила траппера. Он стрельнул глазами по сторонам. Гордо подбоченился:

— Чо ж приперлись, коли не нужен?

— Так мы и с кем другим договориться можем. Вон у тебя за спиной тоже хозяева стоят.

Ардан оглянулся:

— Ха! Хозяева! Что скажу, то и будет.

Интересно, он правда такой? Или выдает желаемое за действительное? Да нет, похоже, и вправду лысый мужик здесь за главного. Остальные и не подумали рот ему закрыть. Глаза потупили, как невесты на выданье, и дружно промолчали.

Ладно, будем по-другому общаться. Сейчас тебя на жадность проверим.

— Сколько возьмешь?

— А тебе чего надоть? — сразу прищурился траппер, но быстро поправился: — Я с тобой еще ни о чем не договорился…

Я пожал плечами, кивнул Сотнику:

— Пошли, что ли? — И сработало!

Мы не успели даже повернуться, как ардан всполошенно вскинулся, опустил лук:

— Вы, это, мужики, погодьте!

— Чего там тебе? — через плечо бросил я.

— Погодьте, погодьте… Во двор зайдите, поговорить надо.

— А надо? — Так, Молчун, главное — не переиграй. А то и в самом деле обидится и не позовет.

— Заходите, заходите. Экие вы обидчивые… Время, понимаешь, такое — не всякому подорожному верь.

— Ладно, хозяин. Зайдем. Посидим рядком, поговорим ладком.

Ни ворот, ни калитки в плетне не оказалось. Зато был перелаз. Собакам хватило одного окрика лысоватого ардана, чтобы умчаться кто куда. Видно, крут он на расправу с теми, кто послабее. Но, имея в спутниках Сотника, четырех таких трапперов можно не бояться.

— В дом не пущу, — сразу оговорил хозяин. — Кто вас знает? Может, порчу наведете. Вон рожи какие.

Чем ему наши рожи не понравились? Ну, заросшие, как лесовики. Так, понятное дело, где ж бриться-стричься в дороге? Ну, у Сотника повязка через глаз…

— А эта вовсе глаз не кажет, — кивнул ардан в сторону Мак Кехты. — Никак хворая?

— Да нет, не хворая она, — вступился я за сиду, выдумывая байку на ходу. — Обет дала — год лица никому не показывать.

— Это что ж за обеты такие? Не по-нашему что-то.

— Да мужа у нее убили. Вот и горюет. А что до «нашести» обета, так не местная она. С Юга дальнего.

— Эге. С Юга. Всяких я перевидал. Таких еще нет. Все вы вроде как не нашенские. Одна девка только…

А наметанный у него глаз. Даром что в лесу живет, видит купцов раз в полгода да своих соседей-трапперов иногда.

— Верно. Прав ты, — сказал Сотник. —Из Пригорья я.

Лицо хозяина сразу вытянулось. Еще бы! Кто ж не слыхал о воинском искусстве пригорян? Верно, одни глухие, так им на пальцах объяснили.

— А я из Приозерной империи, — добавил я, чтобы сгладить впечатление. — Гелка из арданов будет. Правда, и родилась, и выросла на Красной Лошади. Потому и признал ты ее одну.

Хозяин почесал бороду:

— Ладно. В сенник пойдем. Там поговорим. — В сенник так в сенник. Лишь бы под крышу.

— Годится. Пошли.

Он зыркнул исподлобья на стоящих поодаль мужиков:

— Ну? Чего уставились? Я дело обтяпаю. Сам. — Возражений не последовало. Рта открыть никто не посмел. Трапперы быстро разошлись, скрывшись кто в доме, кто за домом, ровно и не было их. Бабы наконец-то отправились по воду. Зато, сообразив, что беды наверняка уже не будет, на волю вырвалась ребятня. Как горошины из стручка выкатились. Оно и понятно: где бы ни проходило детство — на вилле среди виноградников, в лесной глуши на фактории, в городском ремесленном квартале или королевском дворце — главной чертой малолетнего сорванца всегда было и останется любопытство. Возрасту — от трех годков до десятка. Чумазые, вихрастые, огненно-рыжие, как на подбор. Что ни говори, а маленькие арданы. Породу сразу видно.

На мордашках нескольких из них я заметил густо намазанные соком чистотела корочки. Вначале насторожился: что за зараза такая? А потом сообразил — ветрянка. Кто ж в детстве ею не переболел! Видно, каким-то манером умудрились дети трапперов заразиться от заезжих торговцев. Ну и хорошо. Малышней все разом переболеют, потом хлопот меньше будет.

Тем временем лысый ардан зарычал и на детей, как недавно на собак. Однако они не сильно прислушивались. Тогда он махнул мне рукой — пошли за мной, мол.

Пошли так пошли.

— Тебя, хозяин, как величать-то? — Он или забыл представиться, или просто мало радуется нам.

— Зови Метким, — буркнул ардан.

— Добро. А я — Молчун.

— Ну и молчал бы, Молчун.

Вот такой у нас хозяин. Приветливый. Без доброго слова мимо не пройдет. Да и стрыгай с ним. Не детей же нам вместе нарекать!

Сенник располагался сразу за срубом. А не скупятся трапперы арданские, когда дома себе строят. Бревна — вдвоем не обхватишь, не всякий таран разобьет. В стенах прорезаны узкие окошки, защищенные крепкими ставнями, и двери. Кроют дома арданы все больше дерном. За осень-зиму он влагой напитывается, весной зеленеет. Нелегко такую постройку сжечь или разбить. И это правильно — лихих людей и раньше в здешних краях хватало, а уж теперь, после войны… И раздумья вернулись к Мак Кехте. Ей-то удавалось пожечь не одну факторию. Наверняка навыки богатые в этом деле.

От размышлений меня отвлек негромкий голос Сотника. Кажется, он обратился к ардану:

— Ого, а кони у вас откуда?

— Да так… — Меткий замялся. — Тут одни проезжали — бросили хромых.

Неподалеку от сенника, за сложенной из жердин оградой, понуро стояли шесть лошадей. Мокрые, а потому все без исключения вороные.

— Богато живете, трапперы.

— А! Где там! Жрут как проклятые, а толку с них — аж никакого.

— Так отдай нам.

— Что значит «отдай»? Даром?!

— А то! Тебе ж они не нужны. Опять-таки жрут много.

— Хе! Даром! Даром за амбаром! Да я их лучше порежу — мяса навялю.

— Эх, Меткий! — усмехнулся я. — Веселии тебя не слышит. Они ж за коня горло перегрызут.

— А тебе что? Ты из Повесья, что ли? Нет! Вот и не лезь, когда не просят.

— Я не про то. Продай, коли за так отдать не хочешь.

Ардан задумался.

— Пошли. Сядем, поговорим. В ногах правды нет.

— Ну пошли. А что до правды, так ее для бедняка нигде нет.

— Ну, ты и трепло! А еще Молчун. Заходи. — Сенник дохнул из распахнутых дверей одуряющим ароматом лесных трав. Такие вырастают на скрытых от людского глаза полянах в дремучих чащобах, и луговые травы ни в какое сравнение с ними не идут. Одна ночь на кипе душистого, теплого сена добавляет годков пять жизни. Просто чародейство какое. Не зря молва людская приписывает знахарям-травникам занятия волшебством.

— Так. Тут и заночевать можете. — Меткий огляделся по сторонам. Уж не запоминает ли, сколько сена, страшась, что мы за ночь его запасы уполовиним?

— Спасибо, хозяин. Давай и о плате сразу поговорим.

— Давай-давай. — Ардан уселся, поджав под задницу ноги. Приготовился к долгому торгу.

— Ну что? Харчей ты нам дашь на дорогу? — Краем глаза я наблюдал за спутниками.

Гелка принялась ковыряться в нашем мешке. Она всегда себе работу сыщет — пришить там что или дырку залатать.

Сотник присел рядом со мной. Насчет лошадей — это он здорово придумал. Насколько путь сократить можно, если не на своих двоих чесать, а в седле. Вот не уверен я, что получится. Не выкупить у Меткого. Нет, он продаст, никуда не денется. Даром не отдаст, конечно, а за горстку самоцветов аж бегом поведет со двора. Переживал-то я, что у меня с ездой не заладится. Имел пару раз горький опыт, потом ушибы да ссадины лечил.

— Харчей? Подумать надо. Самим мало.

— Ну, ведь не за просто так.

— Оно понятно. Так я всё едино ваши камешки втридорога у торговцев менять буду. Они ж только и норовят честному труженику в глотку вцепиться, ровно клыканы какие.

— А ты не меняй, Меткий. Сразу не меняй. Пущай полежат. Они же жрать не просят. И мыши их не поедят, верно? А там, глядишь, цены сменятся.

— То ж я и гляжу, как вы жирно живете на своих приисках. На золоте едите, на серебре умываетесь.

— Чего нет, того нет. А всё ж не жаловались до сих пор.

— А что тогда вы толпами бежите с приисков? Ровно дерьмом после меда помазали. То один, то оравой цельной…

— А что, раньше с приисков не уходили? — развел я руками. — Всегда кто-то приходит, кто-то уходит.

— Ага. Завсегда. Только что-то я нынче летом не видал, чтоб туда ломились, как на свадьбу за халявным пивом и жратвой.

— Вот-вот. — Я попытался вернуть разговор в нужное нам русло. — Харчей ты нам дашь или нет? Заплатим, между прочим. Не как на свадьбе.

— Нет, ты погодь! — Ардана понесло. — Ты мне скажи, чего ты на своем прииске забыл? Чего вы претесь туда? Не можете, как честные люди, свой кусок хлеба заработать?

Тут и я почуял, что гнев начинает во мне закипать. Как тогда с Белым. Еще чуток — и схвачу траппера за грудки. Как тогда договариваться будем? Терпи, Молчун, терпи…

Я протянул ему руки, ладонями под нос — на, смотри!

— На, смотри, Меткий, зарабатываю я свой кусок хлеба или нашармачка проскочить норовлю?

Давно я за кайло не брался, но годами наработанные мозоли так просто за десяток дней не сойдут. Тут тоже годы нужны в холе да в неге.

— Чё ты мне грабли под нос тычешь-то! — попятился ардан.

— А то, — я старался говорить спокойно, но не очень-то удавалось, — что горблюсь я не меньше твоего. Да не на воздушке по лесу гуляю — там ягодку сорвал, там цветочек понюхал, — а под землей корячусь. Кровля на тебя не рушилась, а, Меткий? Да ты и не знаешь, что это. Как заживо хоронят… Крысы каменные не одолевали? А стуканец друзей жрал?

— Да я… — начал было траппер, но осекся. Видно, понял, что по сравнению с трудом рудокопа-старателя его хлеб почти что легкий.

Но сдаваться он и не подумал:

— Что, тяжко на прииске приходится? А я тебя туда гнал? Или кто-то гнал? Не можешь по-другому зарабатывать — шуруй под землю! — А вот тут он прав…

— А вот тут ты прав, Меткий, никто меня не гнал под землю. Сам, дурень, полез. Сам и расхлебывать должен. Думал, разбогатею в одночасье. Поперся за семь лиг киселя хлебать. Вот и нахлебался…

— Не разбогател?

— Как тут разбогатеешь? Порода обеднела. Это по городам сказки сказывают. Мол, копни только, и самоцветы сами посыплются. А на деле столько глинозема лопатой перекидаешь, чтоб хоть один словить. А два раза в год: нате вам, ешьте, не обляпайтесь, — сборщики податей от Мак Кехты…

— Так пришили ж Мак Кехту?

— То-то и оно. И мы все думали — сидов прогнали, работай да радуйся. Ан нет. Петельщики заявились.

— У-у, сволочи те еще. Мне Хвост сказывал.

— Вот видишь. Всего ничего свободными пожили. А теперь Витгольд с Экхардом зайдутся спорить, кому из нас кровь сосать. Они-то зайдутся, глядишь, и дракой сойдутся, а бока мятые у нас будут.

— Это точно. — Ардан уже и не спорил.

— Вот и бежим куда глаза глядят. Лучше раньше удрать, чем потом в землю-матушку навсегда залечь.

— Бежать вольно, коли есть куда…

— Точно. Потому парни раньше и не разбежались. Не за сказочные богатства ведь работаем, а за то, чтоб кусок хлеба, а к нему бы и солонины ломоть не худо, был не только на сегодня, но и на завтра. А уйди вот так ни с того ни с сего? Куда податься? В трапперы? Можно, ежели умение есть. А кто городской, след белки от следа куницы не отличит, а барсука от волка? В город возвращаться? Так в тридцать годков идти в подмастерья как-то не того… Согласен?

— Согласен.

— И в войско не всякого тоже возьмут.

— Оно понятно.

— Вот и выходит — мы вроде вольные, а на самом деле крепостные. Жизнь так кабалит, не всякому барону под силу.

— А ты, значит, вырвался? — Меткий хитро прищурился. — В трапперы решил податься али в город? А может, в войско?

— Могу и в трапперы. Приходилось и плашки ставить, и силки настораживать. А могу и в город. Читать-писать разумею. Счет знаю.

— Вона ка-а-ак… — протянул ардан. Про Сотника, пригорянина, и спрашивать не стал. Ясное дело, в любом войске нарасхват такие бойцы. — Ладно. Поговорили.

Он еще раз внимательно оглядел моих спутников.

Мак Кехта, не поднимая головы, забилась в самый дальний угол, почти в темноту. Правильно делает. Нет нужды местным жителям ее лицо видеть.

И все-таки Меткий прежде всего обратил внимание на феанни.

— Сидит, накрылась, глаз не видно, — пробурчал он. — Вроде дурное замыслила.

— Да не бери в голову, Меткий! Переживает баба. С горя малость умом тронулась. Чего тебе от нее надо?

— Ладно, пущай сидит, — согласился ардан. — По нашей жизни умом тронуться легче легкого. Кто мужика-то ейного пришиб? Остроухие или наши?

— Люди. — Если вспомнить покойных ярла Мак Кехту или Лох Белаха, так я не соврал нисколечко. — Время, видишь, неспокойное.

— Это так. Про Мак Кехту слыхал?

Ну вот, сейчас начнется. Только б у сиды хватило выдержки не вмешаться.

— Слыхал.

— У-у-у, зверюга. Народу положила, страсть.

— Да уж.

— Палила целыми хуторами, кишки на деревьях развешивала. До крови охочая, говорят. Прям пила бы ее. Слава Пастырю Оленей, шлепнули стерву.

— Да ну?

— Дык у вас же на прииске дело было! Нешто не знаешь? — В глазах Меткого мелькнуло подозрение.

— Трупа ее никто не видел… — И это тоже правда, лопни мои глаза. А если Хвост что и рассказывал, должен был упомянуть, что сида ушла в стуканцовы ходы.

— Да-а, жалко. Ее-то за все злодеяния помучить бы как следует. Мне б волю дали — жилы тянул бы да железом каленым…

Что ж он смакует-то? Нашел о чем поговорить. И ведь не возразишь особо — в сей момент в пособничестве остроухим обвинят. Как тогда договариваться с траппером? А без их харчей да коней нам, похоже, не обойтись.

— Что толку переливать из пустого в порожнее? — Я постарался придать голосу побольше убедительности. — Не нашего ума дело. Мы люди маленькие, свои шкуры сберечь — и ладно.

— Ты в ее шкуре был, дядька Меткий? — неожиданно вмешалась Гелка.

Вот еще напасть на мою голову! Сейчас ляпнет лишнее по простоте душевной.

— Нет, не был! — Рыжие брови ардана полезли на низенький лоб.

— Так и не суди! Всех родных-близких в одночасье потерять — тут любой с ума стронется, лютовать начнет.

— Хех, — выдохнул, как от кружки чистого ржаного вина, траппер. — У тебя что, Молчун, все бабье племя с прибабахом? Одна сидит, молчит — дундук дундуком. Другая на честных людей кидается, ровно волчонок. Ишь, чего удумала, чтоб я да в шкуру остроухой заразы! Ты, девка, поди да тем, чьих родных ведьма проклятая порезала-пожгла, расскажи про то, кого она там и где потеряла!

Видит Сущий, надоело мне всех успокаивать, споры утихомиривать, словно жрец какой-то!

— Не обращай внимания, Меткий. Девка больно жалостливая. Она всех жалеет. И людей, и нелюдей. И тех, кого режут, и тех, кто режет. Давай лучше о деле.

— Хе, о деле? А ежели я теперь обижусь?

Еще и выпендриваться будет! Да глаза уже от жадности кровью налились.

Я вытащил из-за пазухи заветный мешочек. Подкинул на ладони. Да, легковат он у меня. А кто ж думал, что траты так рано начнутся. Еще до обжитых земель не добрались, а уже развязывать приходится. А ведь каждый камешек потом и мозолями заработан. За каждый чего-то недоедал, недопивал…

Тьфу ты! Как такие мысли возникают? Стыдобище! Ни одного самоцвета покамест не потратил, а уже пожалел!

Я дернул за веревочку, вытряхнул содержимое мешочка на ладонь.

Траппер застыл с открытым ртом. Пожалуй, Хвост ему тоже камешки показывал. Может, и сменял пару на что-то полезное. А у самоцветов сила есть. Сила не хуже чародейской. Привязывает людей. Мы-то народ привычный. Ковыряемся в земле, драгоценности десятками через пальцы бегут. Относишься к ним как к обычным камням. Порой забываешь об их истинной стоимости в миру. А люди совсем по-другому их блеск видят. Вот так блеснет порой в глаза, и всё — навеки приковало. Человек готов на преступление пойти, жизнь у ближнего отнять, лишь бы завладеть вожделенным сокровищем. Даже не для обогащения, а просто для удовольствия обладать сверкающей красотой. Вот и Меткий…

— Ну, Меткий, вижу, разговор у нас будет. — Ардан сглотнул сухим горлом:

— Чего ж не поговорить!

— Тогда начнем с коней. Ты говорил, хромые они у тебя?

Он надул губы:.

— Говорил, были хромые. А щас гладкие, аж лоснятся. Отъелись, отдохнули.

— Так я погляжу? — приподнялся Сотник.

— Ты наглядишь там… Вместе сходим.

— Как скажешь. Ты хозяин.

Они вышли.

— Та бьех го, феанни. Спасибо, госпожа. — Я оберрулся к Мак Кехте, стараясь поймать ее взгляд во тьме капюшона. — Та аглэ орм, шив' ни риэн. Я думал, ты не выдержишь.

Она промолчала. Дернула плечом, отвернулась. Обиделась, должно быть.

За что? Кто виноват, что дурная слава вперед имени бежит? Проливая кровь без меры, убивая направо и налево, к такому нужно быть готовым. Да и Сущий с ней. Пусть молчит. Может, уже умнеет?

Гелка сидела, уткнувшись носом в шитье. Она всегда так. Скажет что-нибудь, а потом мучается — не то ляпнула.

— Не переживай, белочка. Он не может ее судить. Ты можешь, но не будешь, я знаю. В этом и заключена подлинная справедливость.

Она кивнула. Будем думать, согласилась.

Теперь прикинем, сколько придется отдать ардану. Хотелось бы поменьше. А вот как выйдет? Они тут цены самоцветам не знают. Могут такую заломить — мало не покажется.

Вернулись Сотник с Метким.

Траппер бережно притворил за собой дверь. По его сияющей под маской напускного равнодушия физиономии я понял — кони не порченые.

— Добрые кони, — подтвердил Сотник. — Совсем не годящий — один. А нам четверо нужно.

— А я что говорил? — вмешался Меткий.

— Где ж добыл таких? — Мой спутник глянул пристально, как мировой судья. — Не в лесу же поймал?

— Да нет, — замялся траппер. — Проезжали тут одни — за харчи оставили.

— Военный народ?

— Ты откудова распознал?

— Я строевого коня сразу отличаю. Не купеческие лошадки. Прав я?

— Прав. Прав, глазастый!

— Так кто оставил-то? — Меня азарт начал разбирать: что ж он прямо не скажет, откуда лошади!

— Тебе не всё едино?

— Как же нам всё равно быть может? — развел руками Сотник. — Ты нам коней передаешь навроде кота в мешке. Мы не сегодня-завтра их старых хозяев повстречаем. Как докажем, что не конокрады?

— А это ваша уж беда — доказывать.

— Так мы можем и тебе их на память оставить. Хочешь — режь, а хочешь — так ешь.

— Ладно. Уломали. Настырные вы… Отряд тута проезжал. Вроде гвардейцы трегетренские. Поверх кольчуг накидки цвету…

— Коричневые?

— Ага, как лещина спелая. А на плече, вот тут, веревка крученая.

Петельщики? Неужто отряд Валлана? Тесен мир. Сколько живу, столько убеждаюсь.

— И называются они как-то мудрено… Мне ваш говорил, который в шапке с хвостом.

— Петельщики?

— О! Точно! Петельщики.

— А командиром у них лысый? Детина здоровенный — что поставить, что положить.

— Угу. — Ардан моментально погрустнел.—Он самый. Про него тоже Хвост много чего напел мне.

Буквально спиной я почувствовал, как напряглась Мак Кехта. Час от часу не легче! Стерпела упреки и оскорбления в свой адрес, а услышит про врага непримиримого — и откроется. Опять выручать надо, тему разговора менять. Да и давно пора. Дело-то к ночи. Договориться о цене — и спать.

— Понял я, Меткий, про кого ты говоришь. Видал их. Были на Красной Лошади. Давай лучше ближе к делу. Сколько возьмешь за коней?

— Дык я и сам к тому веду. Твой же дружок одноглазый завелся: «чьи кони, чьи кони»!

— Ну, выяснили, и Сущий с ними. Сколько просишь?

— Три. За каждого.

— Чего три-то? Камни, они разную цену имеют.

— Давай покажу.

— Ну, изволь, Меткий. Покажи.

Толстый палец с черным от старого ушиба ногтем завис над кучкой самоцветов. Сейчас выберет… Знать бы заранее, что в его лысую голову придет. Только б не смарагд… За него табун таких коней взять можно. Да не таких, а веселинских, ценящихся на торгах сверх всякой меры.

— О! Вот таких.

Траппер указал на жаргон. Слава Сущему! Не самый ценный камень. А наберется у меня дюжина жаргонов?

Быстро пересчитав, я озабоченно покачал головой:

— Не выходит. Десяток их всего. Давай чего добавлю…

— Ну, — обиженно протянул ардан. — А что у тебя еще есть?

— Всё перед тобой. Гляди, выбирай. — Меткий прищурился.

— Погоди, — вмешался Сотник. — Мы еще не про всё договорились. Потом заодно посчитаем.

— А чего вам еще надо? — нехотя оторвался от созерцания самоцветов Меткий.

— Насчет харчей как?

— С бабой поговорить надо. Муки совсем мало. Не перезимуем.

— Мясо есть? Копченое или вяленое?

— Много не дам.

— Да хоть совсем малость. До Лесогорья добраться.

— Ладно. Поищем…

— А тютюнника, часом, не наскребешь? — вдруг осенило меня. — Хоть полкисета.

Траппер сразу надулся:

— Вы там на своей Красной Лошади безголовые или безрукие? Хвост тоже курева просил. У вас там что, насобирать травы в лесу некому?

— Не цвел в этом году у нас тютюнник. Уж мне можешь поверить — все холмы излазил.

— Два камня за кисет.

Ох и прижимист ардан! Чистый паук-кровопийца. Это ж сколько заломил!

Заметив мои колебания, Меткий твердо произнес:

— Или так, или никак. Я вам не нанимался на полприиска тютюнник собирать. А ну как у меня кончится до будущего липоцвета? Чего ради мучаться?

Я почесал затылок. Взглянул на Сотника. Тот сидел с невозмутимым лицом, и было ясно, что, не договорюсь я насчет курева, слова в упрек не скажет. Но я-то понимал, каково ему. О затяжке с самого березозола мечтает.

— Годится, Меткий. Два аквамарина. Только не самых больших. Вот эти сгодятся?

Ардан посопел. Потом кивнул:

— Сгодятся.

— А к тем красненьким, что ты за коней выбрал, я вот еще два желтых добавлю. Они гелиодорами зовутся. И за харчи. Если дашь, конечно.

Меткий совсем размяк:

— Дам. Щас женке скажу, чтоб собрала.

— Погодь. — Сотник глянул на него снизу вверх. — Сбрую конскую сейчас принесешь? Или после, утром?

— Какую сбрую? Не было такого уговору! За коней был, а за сбрую…

— Был у меня барышник знакомый, ныне покойный, так он коней за так отдавал, а за недоуздок десять империалов лупил.

— Ну и?..

— Я ж сказал — покойный.

— Не шла речь про сбрую!

— Так вертай камешки назад. И будем считать, что уговора не было.

И тут Меткий заюлил. Как гадюка, придушенная сапогом. Жадность боролась со здоровой деревенской сметкой. Понятно, что и кони, и сбруя в трапперской фактории без надобности. Вряд ли кто из них уздечку наденет по правилам, не говоря уже о седле. Да и лошади — это не коровы, что сами хозяев кормят зимой. Сена жрут не меньше, а пользы… ломаный медяк. Мог он их, конечно, и прирезать, как грозился, но тогда самоцветы, которые уже и в руках подержал, — тю-тю. И мясо придется съесть всей факторией. Но как же ему хотелось содрать с нас еще хоть чуть-чуть.

Я даже бороду ладонью прикрыл, чтоб не догадался хозяин наш, что смеюсь, на него глядя. Вот умора!

Наконец здравый смысл победил.

Ардан махнул рукой:

— А, стрыгай с вами! Забирайте!

— Так когда принесешь? Сейчас или завтра утром? — Меткий пожал плечами:

— А вам не один ляд? Завтра с утречка и заберете… А щас я пожрать принесу.

Он развернулся, изображая всем видом несправедливо обиженного. Ну, прям бедняк, которому на ярмарке лемех из гнилого железа подсунули.

— И тютюнник не забудь, — напомнил я.

Траппер кивнул напоследок и захлопнул сбитые из горбыля двери.

— Не обманет? — повернулся я к Сотнику.

— Не должен. Жадный. А вот…

Он вскочил на ноги, прислушался и толкнул дверь.

— Ты чего? — удивился я.

— Не припер, — коротко отвечал Глан.

— Кто не припер, кого?

— Створки не припер. С него станется нас вместе с сеном запалить.

Вот оно что! А я и не догадался бы, пока огонь не припечет. Это точно. Мог ардан клячем двери подпереть и ночью, когда мы уснем покрепче, поджечь. Камешки-то всяко в огне не попортятся. А что мы попортимся, так ему наплевать.

А может, и не правы мы, подозревая траппера? У простых людей запрет на убийство в крови. Жизнь, поданную Сущим, они ценят. Это в больших городах народ звереет и в глотки друг другу вцепиться готов. За кусок послаще, за место потеплее, за ласку господскую.

— Устраивайтесь, — проговорил Сотник. — Ночью по очереди спать будем.

А что нам устраиваться? Долго на ночевку тот умащивается, у кого добра навалом. А с нашим скарбом — раз-два, и готово. Как гусь из сказки. Одно крыло подстелил, другим укрылся.

— В сено зарывайтесь, — посоветовал я Гелке и Мак Кехте. — Теплее будет. Ночами-то холодает.

Они послушно полезли на кипу душистой подсушенной травы. Да Гелке и не нужно особо советовать — ее отец каждую осень запас для коровы накашивал, всю сараюшку набивал. А вот благородной феанни ночевка на сеновале, пожалуй, в диковинку. Ничего. Может, еще хвастаться своими приключениями будет, когда ко двору Эохо Бекха попадет… Если попадет. Потому что от ее задумки пройти через людские земли аж до Озера по-прежнему попахивало безумием.

Я бросил плащ у подножия сенной горы. Сотник устраивался рядом. Расстилал добротную кожаную накидку, но дротик всё время находился у него под рукой. Вот, учись, Молчун, у настоящего воина. Опытного и закаленного.

Только хотел я посетовать, что хозяина нашего лучше всего за смертью посылать — сто лет проживешь, как дверь скрипнула, провернулась на ременных петлях, и на пороге возник ардан. Поставил на утрамбованный земляной пол объемистую суму.

— Перекладывайте себе. Про мешок мы уж точно не договаривались.

Это, надо думать, он Сотника подколол. Не переживай, перегрузим. Мой мешок уже который день пустой.

— Тютюнник?

— Держи. — Он протянул мне мешочек с кулак величиной. Ага, помирал бы без курева, столько не принес бы. Значит, запас у ардана преизрядный имеется. А потрепаться — себе, мол, не хватает — это всякий способен, чтоб цену набить.

— Я пересыплю.

— Давай, чего уж там. Кисеты у меня на елках не растут. — Меткий явно обрадовался.

— Ты иди. — Сотник прилег на плащ, вытянул ноги, но разуваться не спешил. — Утром вернем сумку.

— Ладно. — Ардан кивнул. — Вы, это, в сеннике чтоб не удумали курить. Не для того я, это, сено косил.

— Не бойся, не будем, — заверил Сотник. Ясное дело, не будем. Что ж мы, совсем чурбаки с глазами — сами себя сжечь.

Не успела дверь за арданом захлопнуться, как я трясущимися пальцами вытащил заветную трубку и принялся набивать ее.

— Пополам? — Нужно ж поделиться, мой спутник тоже без курева мучается.

— Годится. По три затяжки.

Вот и славно. А еда, сумка, сон подождут.

Глава 2

Правый берег Лен Махи, фактория, яблочник, день тринадцатый, после рассвета

Никогда бы не подумал, что поражусь самому обычному пению петуха на рассвете. Казалось бы, ну что тут такого? Горластая, вредная птица. Хвост распустит и орет, сидя на плетне. А ведь как за душу взяло! Сколько лет я не слышал петушиного крика? Больше десяти лет. С той самой поры, как попал на Красную Лошадь. У нас домашнюю птицу не держали даже в «Развеселом рудокопе». Корову Гелкина мать доила, помню, а птицы не было. И я почти забыл, как оно бывает — вставать с петухами.

Зато здесь!

Петух с фактории Меткого превосходил голосиной всех слышанных мною ранее крикунов. Горлопан. Весь в хозяина. А может, и в хозяйку?

Я открыл глаза и потянулся с наслаждением. Ну и плевать, что полночи не спал — сторожил. Зато под крышей. Пещеры не в счет. А который день прошел с той поры, как мы с Гелкой оставили обжитой домишко? Подсчитаешь — закачаешься. Двадцать пять суток, если я не ошибся с определением времени под землей.

Сотник уже был на ногах. Свой черед сторожить он определил ближе к рассвету. Самое тяжелое время, когда сон одолевает.

— Утро хорошее, — кивнул он в сторону приоткрытых чуток дверей сенника. — Дождь перестал.

— Повезло.

Это правда, повезло нам. Вторая половина яблочника — время дождей. Если уж затянуло небо тучами, посыпали мелкие холодные капли, то надолго. Когда и до первых снегов с морозами. Впрочем, если учесть засушливое нынешнее лето, осень тоже стоит ждать не слишком дождливую. Что с урожаем будет?

Гелка и Мак Кехта просыпались, выбирались из завалов сена. Феанни недовольно кривилась, пальцами вычесывая из волос желтые травинки.

— Пошли к коням, — коротко бросил Сотник. Пошли так пошли.

Я подхватил на плечо изрядно потяжелевший мешок. Прижимистый мужик, конечно, Меткий, но запасец еды в дорогу немалый приволок. Половина оленьего окорока, рыбки сушеной вязку — хорошая рыба, мелкая, но жирная, янтарем отливает на солнце, четверть гарнца муки… Вот с мукой пожадничал. Точно. Но, с другой стороны посмотреть, у них тоже откуда ей взяться? У торговцев берут. Втридорога. С чего бы это раздавать направо и налево всяким бродягам? Ничего, протянем до Лесогорья.

От срубов тянуло легким дымком и свежеиспеченным хлебом. Сами еще говорят, с мукой плохо, а хлеб каждый день пекут. Трапперы, как и селяне: что ни спросишь — мало осталось, только для себя. А глубже копнешь — и там запасено, и тут припрятано. Что поделаешь, вековая привычка. Не перворожденные отберут, так бароны; не бароны, так лесные молодцы; не лесные молодцы, так от короля гвардия нагрянет. Вот народ и таится.

К огороже, за которой арданы держали выторгованных нами лошадей, первым подошел Глан. Следом Гелка со своим мешочком и вновь спрятавшая лицо Мак Кехта.

— Ой, боязно, — прикрыла ладошкой рот девка. — С какой стороны подходить-то?

Мне, признаться, те же мысли в голову полезли Ну не обучен я с лошадьми обращаться! Что тут по делаешь?

— Бона ваша сбруя. — Меткий высунулся из-за угла, разогнулся, переложил топор из руки в руку — видать, что-то обтесывал, почесал поясницу. — На жердину повешенная…

— Спасибо, хозяин. — Лишний раз вежливое обращение не помешает.

— А «спасибу» твою за пазуху не положишь, — не замедлил откликнуться он, — и в голодный год не сожрешь.

Чисто еж колючий. Не может без подначки, по-человечески.

— Ну, извини, Меткий. Ты уж достаточно, по-моему, в кошель нагреб. Тебе бы с фактории сматываться да в Фан-Белл. Всех купцов за пояс заткнешь.

— Кто на ком еще наварил…

Сотник, не обращая внимания на подковырки ардана, принялся рассматривать седла и уздечки. Мял в пальцах кожу, дергал, пробуя на разрыв, только что на зуб не брал.

— Годится. Не сильно порченное.

— Не! Ну надо же! — хлопнул ладонью по ляжке Меткий. — Он еще и перебирает! Вот народ! Всё на дармовщинку!

Явно хотел добавить еще пару-тройку крепких словечек, но вспомнил, что с пригорянским воином имеет дело, и захлопнул рот на полуслове.

— Покажешь хоть, как седлать? — тихонько обратился я к Сотнику.

— Покажу. — Он взял уздечку в руки и нырнул под жерди. — Давай за мной.

Следом увязалась и Гелка. Пускай учится. Пригодится в жизни.

— Смотри, — Сотник расправил в руках хитроумное переплетение кожаных ремешков, — запоминай.

А потом сыпанул вереницей названий, дотрагиваясь пальцем к каждому ремню по очереди:

— Подбородочный, налобный, суголовный, нащечный, капсюль…

Ага, пока понятно. Из одних названий ясно. Налобный — значит, на лбу, нащечный — тоже не на шее… Подбородочный — с махоньким замочком. Хорошая работа, тонкая. А капсюль похож на собачий застегнутый ошейник. Но вспомнил я, что видел его на лошадях, вокруг морды обкрученным. Для чего? Чтоб не ржали или чтоб не кусались?

— Вот эта железка — трензель. Удила по-простому.

Вижу. Из двух половинок, словно цеп крестьянский, которым хлеб молотят.

— Повод на шею накидываешь. — Слова Сотника сопровождались наглядным показом движений. — Заходишь слева, правым плечом к морде. Нащечные ремни — в правый кулак, трензель — на левой ладошке.

— Не укусит?

— Не собака. Правой рукой за храп придерживаешь, а трензель к зубам прижимай.

Конь ему попался хорошо выученный. Рот открыл моментально. А ну как сожмет челюсти? Чем разжимать? Ножом? Кайлом и то не разожмешь.

— Теперь правую руку вверх, чтоб его уши между налобным и суголовным вошли.

Любопытно, с чего его суголовным прозвали, а не затылочным? Было бы просто и понятно.

— Ремни расправь и подбородочный застегни. Смотри, чтоб пальца три до ганаша проходили, а то задушишь коня.

До ганаша? А! Это, наверное, кости широкие, как тарелки, на нижней челюсти. Не приведи Сущий! Что ж мне теперь, и названия учить, будто заправскому лошаднику?

Ну, это я пошутил. Выучу. С удовольствием. Всё едино заняться в дороге будет особо нечем.

— Да посмотри, чтоб трензель на беззубой части лежал. — Сотник оттянул коню нижнюю губу, демонстрируя правильное положение.

Я и не знал, что у лошадей во рту есть просвет между зубами. Точно для трензеля сделанный. Неужели Сущий, когда создавал тварей земных, заранее предполагал в безграничной мудрости, что на коней уздечку надевать будут?

— Пробуй сам.

Легко сказать — пробуй.

Я вознес краткую молитву Сущему Вовне и приступил.

Получилось!

Аж захотелось подпрыгнуть и закричать от радости.

С первого раза получилось! Может, не такой уж я бездарный ученик?

И рот моя коняшка сразу открыла, и ремни не перекрутились. Единственное, что поправил Сотник, так это длину нащечных ремней. Коротковаты оказались — начали губы коню растягивать.

— Теперь ты, — скомандовал пригорянин Гелке. Девка отважно схватила узду, накинула повод на темно-рыжую шею. Раз! И удила во рту.

Два! И налобный с суголовным там, где полагается. Три! Замочек подбородочного застегнут.

— Ну как?

— Молодец, белочка! — не удержался я. — Куда мне, старому…

— Хорошо, — одобрил Сотник. — Подбородочный проверить не забыла?

Девка ойкнула и сунула не три, а четыре пальца под лошадиную челюсть. Правильно. Где наших три, там ее четыре. А то и все пять.

— Проходит!

— Хорошо. Но проверять не забывай.

— Ага, дядька Сотник! А седло как класть?

— Погоди. Сейчас покажу.

Он поднял стоящее «вверх ногами» седло. Хлопнул по одному краю ладонью:

— Передняя лука. — По другому:

— Задняя.

Задняя лука чуток повыше передней мне показалась. Или почудилось?

— Вот это подпруга. Одна и вторая. Подпруга замком за пристругу цепляется. Ясно?

Да пока ясно. Чего уж тут сложного? У меня всегда так. Когда объясняют, кажется — легче легкого. А как самому повторить за учителем — пшик. Слабо Молчуну.

— Вот это стремя. А вот этот ремень — путлище. По своей ноге отладишь длину.

— А как его отлаживать?

— Да как удобнее, — неопределенно отозвался Сотник. — Пока не влез на коня, сделай на длину руки с кулаком сжатым. А как влезешь, сам почувствуешь — добавить или убавить.

Ладно. Годится. Запомнил.

— Глядите мне, чтоб седла только на чистую сухую спину громоздили. Побьете холки — пешедралом дальше выбираться будете. Конь со сбитой холкой — не конь.

Вот еще беда! Я-то думал: как коней купили, нам теперь ничего не страшно, ничто не помешает. Знай себе езжай помаленьку. А выходит — и забот, и хлопот… А их еще и кормить надо. Хватит ли скудной травы?

Пока я терзался сомнениями, Глан ловко скрутил из клока прихваченного с собой сена жгут. Прошелся по конской спине. Вначале против шерсти, снимая налипшие былинки, потом по шерсти, разглаживая.

— Видал? Пока ни щеток, ни скребниц нет, так будем чистить.

Им еще щетки нужны? И скребницы какие-то! Знал бы, век не согласился. Своими ногами хоть медленнее, зато надежнее и спокойнее.

— Седло опускай плавно. Передняя лука над холкой. Да чуток по шерсти протолкни, чтоб не заломились волоски. Видал? После потник расправь. Гриву из-под него выправь. Теперь передняя подпруга. С седла скидываешь на ту, дальнюю, сторону. Под брюхом забираешь. Расправил, подтянул, замок застегнул — всего делов. Теперь то же с задней. Коли конь дуться начнет — ладонью по пузу ляпни или коленом поддай. Всё. Готово!

Действительно, первый конь стоял под седлом, в узде, готовый к походу. Любо-дорого поглядеть.

— Давай ты теперь.

Признаться, со страхом принялся я укладывать седло. Всё сделал как Сотник учил. И спину смахнул, и потник разровнял, и подпругу затянул… Отступил на шаг, победно огляделся и охнул: у загородки столпилось почти всё население фактории — и взрослые, и дети. А почему бы и нет? Бесплатный балаган. Куда уж там жонглерам и канатоходцам…

Сразу захотелось зарыться под землю, в привычный и в какой-то мере ставший родным шурф. Или улететь далеко-далеко, за тридевять земель, в Великую Топь или Пригорье. Только чтобы не ощущать спиной жадно-любопытные взгляды, не ловить кривые снисходительные улыбочки — дескать, давай-давай, а мы поглядим, как оно получится, не сядет ли захожий старатель в лужу, не выйдет ли посмешище.

— Э, что такое? — заметил мое смущение Сотник. — А, эти… Не бери в голову. Какое нам дело до них, а им до нас?

Легко ему говорить. Небось привык перед строем красоваться да на виду у всех подвиги вершить. А тут… Но не скажешь же, что на людях всегда тушуюсь. Не для толпы я создан, а для спокойной, уединенной жизни где-нибудь в лесу или в маленьком уютном домике на окраине тихого городка. Сразу руки начинают трястись, голова не варит — того и гляди, какую-нибудь глупость упорю.

А как же Гелка будет седло на коня надевать при такой куче зрителей?

Вопреки ожиданиям, девчонка смело схватила пучок сена, скрутила жгут. Молодец! Не то что я.

С седловкой она справилась не хуже, чем со взнуздыванием. Единственно, подпругу затянуть не смогла — силенок не хватило. Или лошадь очень упрямая попалась — не желала воздух из живота выпускать.

— Ничего. На первый раз сойдет, — одобрил Сотник. — Потом покажу, как с седла подтянуть подпругу. Сверху легче.

Так. Три коня готовы к походу. А как же Мак Кехта? Я совсем упустил ее из виду. Сумеет ли? Я ж не знаю, седлала она сама или этим занимался Этлен. Как у сидов принято?

Перехватив мой взгляд, феанни дернула плечом. Мне даже послышалось фырканье разъяренной кошки. Быстрым шагом подошла к оставшемуся коню — черному со светло-коричневыми подпалинами на морде. Наклонилась, положив на вытоптанную землю загона сверток. Это ж мечи телохранителя! Вот почему она медлила до сих пор — просто не знала, куда их девать, как освободить руки. А теперь, видно, решила во что бы то ни стало показать тупоголовым салэх, что и она всё знает и всё умеет. Вот уж воистину говорят: гордость хуже глупости. Седлала Мак Кехта ловко и со знанием дела. Даже Сотник одобрительно покивал. А вот мечи явила на всеобщее обозрение зря. Хоть и в ножнах, и связаны перевязью, а крестовины эфесов ни с чем не спутаешь. За моей спиной пополз шепоток.

— Ну и баба…

— Ты глянь, как управляется!

— А что у ней там? Уж не мечи?

— Окстись, откудова?

— Не, точно мечи…

— Что ж то за баба такая?

— Ишь, рожу прячет. Уродина, что ль?

— А можеть, мужик?

— Да не, мелкий какой-то… Не мужик. Точно не мужик.

Плохо. Ой как плохо. Ни к чему нам излишнее внимание. Нужно серенькими быть. Как мышки.

Сотник, видно, о том же подумал. Резко махнул рукой:

— Выводи коней!

Я взял своего за ременный повод и повел к выходу, с которого уже сняли перегораживающую жердину. Мешок оттягивал плечо. Надо потом придумать, как его к седлу приторочить.

Толпа раздалась, пропуская меня. За мной шла Гелка. Потом Мак Кехта. Замыкал шествие Сотник, то есть Глан, конечно.

— Ну, прощай, Меткий, — поклонился я напоследок лысоватому ардану из вежливости.

Но траппер не удостоил меня ответом. Стоял, о чем-то задумавшись. Да и Сущий с ним. Виделись всего ничего, приязни друг к другу не испытали особой, а дальше пути-дорожки разойдутся, и не увидимся больше никогда. Ладно. Горя иного у меня не было бы.

Я шагал, стараясь незаметно, по возможности, оглядываться на спутников, и потому не прозевал. Видел всё случившееся в подробностях.

Не зря Меткий стоял задумавшись, словно сам с собой беседу в душе вел. Когда Мак Кехта поравнялась с арданом, рука его протянулась вперед, пальцы дернули за полу плаща, скрывающего фигуру сиды. Свалился с головы капюшон, открывая на всеобщее обозрение неровно обрезанные волосы цвета светлого золота — ни койфа, ни подшлемника она не носила еще с пещерного похода. Заостренные уши, раскосые смарагдовые глаза, высокая переносица…

И в тот же миг плащ, удерживаемый от падения крепкими завязками, взлетел крылом ночной птицы. Блеснула в лучах утреннего солнца сталь меча.

Хрипло каркнув, Меткий схватился за горло. Меж его толстых пальцев, черных от работы, возникли тоненькие алые струйки. Ардан тяжело рухнул на колени, а потом и на бок, неестественно подвернув левую ногу.

Толпа ахнула и подалась назад. В сгустившемся воздухе скопилось молчаливое напряжение. Люди замерли, не осознав пока в должной мере, что же случилось.

Мак Кехта стояла напряженная, словно натянутая струна. Меч в вытянутой руке острием в сторону трапперов. Скорчившийся труп у ее ног лучше всякого глашатая объявил, кто есть кто.

Мгновения тянулись…

А потом истошный бабий визг прорезал тишину:

— Уби-и-или-и-и-и!..

Срывая с головы белый плат, рванулась к Меткому его жена. Я узнал ее. Видел вчера мельком. Добежала, упала лицом в расплывающееся кровяное пятно и завыла:

— Убили! Сокол ты мой ясный! На кого ж ты меня с детками покинул! Юрас, открой глазоньки ясные! Поднимись на ножки белые!

Оно понятно. Хороший был человек, плохой, а всё ж свой, родной. Вот, значит, как его звали — Юрас. Редкое имя у арданов. Первый раз встречаю.

И тут толпа забурлила. Бабы кинулись ловить и утаскивать ребятишек. Мужики с мрачной решимостью посунулись к кольям и жердинам.

— Назад! — Голос Сотника ударил бичом. Так, должно быть, командовал он армиями в бою. Не орал, нет, просто громко сказал, но перекрыл и крик вдовы, и гомон трапперов.

Если кто и помышлял всерьез кинуться в драку, несмотря на меч в руке Мак Кехты, то после окрика храбрецов не осталось. Легко, очень легко люди допускают властвовать над собой и охотно подчиняются сильному. Трусость не трусость. Слабость не слабость. Наверное, самосохранение. Я не трону, авось и меня пощадят. А то, что оброком обложат непомерным, последние штаны снимут, а то и вовсе на барщину или в рабство уведут, так то чепуха. Главное — уцелеть.

А что это я рассуждаю? Сам такой. Соглашаюсь, кланяюсь, иду за большинством. Лишь бы уцелеть. Не герой.

И снова в памяти всплыли отблески костров на искрящемся снегу и негромкий голос Сотника:

— Тогда я остановлю их.

Я так не смогу никогда в жизни. Пойти один против многих, выступить против родной крови, но сохранить справедливость.

От размышлений отвлек меня Сотник:

— В седла, живо!

Слова его сопровождало неуловимое движение ногой. Взмах! Толчок другой. И он уже верхом. По-прежнему внимательно следит за арданами.

Мак Кехта опустила меч. Процедила сквозь зубы:

— Салэх. Болэхт. Бр'алэ.

В переводе со старшей речи:

— Мразь. Быдло. Трусы.

Да, высоко она ценит людей, оказавших ей гостеприимство. Пусть и не безвозмездно, а всё-таки какое ни есть. Я-то, пустая башка, надеялся, что она смягчилась сердцем, поняла хоть что-то в жизни, отличает добро и зло. А! Всё впустую. Или просто понятия добра и зла, чести и бесчестия у нас и перворожденных слишком разнятся?

Сида взмахнула мечом, стряхивая алые бусинки, спрятала клинок в ножны и легко вскочила в седло.

Вскарабкались и мы с Гелкой. Она — легче. Я — как мешок с навозом. Пока поймал стремя носком, пока забрался, судорожно цепляясь пальцами за обе луки. От неумения едва седло набок не стянул, но худо-бедно утвердился, выровнялся. Что дальше?

— Шагом, — скомандовал Сотник.

В этот миг жена Меткого подняла измаранное кровью лицо. Вперилась в сиду:

— Ты, кровопийца лютая! Что ж ты наделала!

— Я наказала дерзкую тварь. Червь, посмевший протянуть руку к дочери и супруге ярла, жизни не достоин.

— Ты?.. — Баба не назвала ее по имени, хоть и догадалась. Да и все догадались, чего уж там греха таить. Слухами земля полнится. Кто еще из жен ярлов кровавый урожай собирал по обоим берегам Ауд Мора, за Аен Махой и в Лесогорье? Мало кто, понятное дело, мог ее описать, да во внешности ли дело? Видно птицу по полету, а человека — да и сида тоже — по делам.

— Да. Я — Мак Кехта, — подтвердила феанни. — Я мщу, и нет ни в сердце, ни в разуме моем мира с салэх. Сдохните все, грязные твари.

Вот сказала так сказала. Ни прибавить, ни убавить.

— Ты мстишь? — медленно произнесла баба. — Ты не мстишь, ты лють свою тешишь. Крови никак не напьешься, навроде стрыгая злобного. Будь ты проклята на веки веков. Чтоб тебе дитя никогда не качать, чтоб ты захлебнулась кровушкой нашей, чтоб тебя гром с неба поразил. Не любить тебе и любимой не быть, гадюка ядовитая. Чтоб ты своим ядом траванулась, своей сталью закололась, своим языком подавилась… Хуже ты зверя лесного, хуже волка с медведем — они без нужды овцы не задерут. Хуже стрыгая с клыканом — они на прокорм себе убивают. Ты ж, ведьма беспощадная, радуешься, коли жизни лишаешь. Пускай кровь, тобой пролитая, на тебя ж и падет… Будь ты проклята!

Я видел, как напряглась спина перворожденной. Того и гляди, за клинки схватится. Не успеем тогда осмелевшую от горя бабу защитить. Порешит. Как есть порешит…

Видно, и Сотник подумал о том же.

— Уходим. Рысью!

Мак Кехта зашипела, плюнула в грязь и выслала своего черно-подпалого в рысь.

— На восход. К Аен Махе, — продолжал направлять Сотник.

К Аен Махе? Это правильно. Мне одно непонятно: как мы теперь на левый берег переправимся? С лошадьми. Даже если лодку найдем, их-то в нее не затащишь. А надо удирать. Как можно быстрее и как можно дальше. Разумеется, я ни единого мига не предполагал, что в арданах проснется тщательно забитая храбрость и они снарядят отряд в погоню. Это вряд ли. Вот расстрелять нас из луков они могли бы запросто, если бы захотели. Стрела из охотничьего лука, попав коню в бок, прошивает насквозь. Он ведь на лося да на оленя снаряжен. И две-три сотни шагов для прицельного выстрела не помеха. Но коли сразу не кинулись, догонять для мести уже не станут.

Я повторюсь: у мирного человека — ремесленника, охотника, крестьянина — в душе сидит запрет на убийство. Дело даже не в боязни согрешить и не пройти Поле Истины. Просто претит отнятие жизни. Это воины, разбойники, пираты давно через природу переступили, зачерствели сердцем. Кто всю жизнь мечтал о разудалой жизни, тот — раньше. Кто поневоле в войско попал — со временем. Сердце такой же орган, как и ладонь или пятка. Мозоль нарабатывается. Или всего-навсего устает сопереживать. Не у всех людей. Некоторые до смерти каждую пташку, каждую букашку, травинку-былинку жалеют. Так исключения из правил правила подтверждают. Кто ж из учителей это говорил? Кажется, Арисфон. Он нам основы землеустройства и измерения преподавал. Как сейчас помню: коли две стороны в треугольнике равны, так и линия, из угла к середине третьей стороны проведенная… Что она там делает? Вот те на! Забыл. То ли угол напополам делит, то ли еще чего-то… Ну, это не важно. Важно, что ошибался я в сиде. Никаких сдвигов в ее душе не произошло. Как была кровавой убийцей, так и осталась. Жизнь людская для нее дешевле разменного медяка. А жаль. Не в том смысле жаль, что дешево ценит, а в том, что ошибался. Не удалось добром смягчить заскорузлую душу. Уж не знаю, возможно ли это вообще и какие усилия для того нужны.

Тут меня тряхнуло так, что едва зубы не повыскакивали.

Что такое?

Оказалось, ничего. За ограду выбрались, пока я размышлял да воспоминаниям предавался. Сотник и Мак Кехта коней ускорили. И наши с Гелкой за ними поспешили.

С одной стороны, всё верно. Чем быстрее мы подальше от фактории окажемся, тем лучше. Но с другой — как же трясло меня с непривычки! Неужто за эти муки я кровью и потом заработанные самоцветы отдал?

Каждый шаг коня отдавался ударом мне, как бы это помягче выразиться, под седалище. Не успевал мой многострадальный зад вернуться, как его встречал следующий удар, кажется, вдвое сильнее предыдущего. И так раз за разом, шаг за шагом. От тряски все внутренности спутались в один клубок — не разберешь, где кишки, а где печенка. Зубы приходилось держать стиснутыми, чтоб не клацать, как с мороза. А земля рябила и смазывалась цветными пятнами перед трясущимися глазами.

Да я лучше пешком! Хоть на край света! С любыми мешками на горбу! С любыми попутчиками! Желвак так Желвак. За счастье покажется. Лишь бы не на проклятой скотине. За что их люди любят? В песнях поют о конях — спутниках и соратниках воинов — едва ли не чаще, чем о любви к женщине.

Я глянул на моих спутников.

Гелка тряслась наравне со мной. Вцепилась обеими руками в луку. Коса трепещет за плечами, как хвост спасающейся от своры лисички. Но держится Гелка, не отстает ни на шаг. Мне даже стыдно малость стало. Ребенок может, а я что?

Сотник и Мак Кехта ехали легко и непринужденно. Немного по-разному. Пригорянин на каждый шаг коня приподнимался чуть-чуть — кулака не просунуть — на стременах. И похоже, никаких усилий на это не затрачивал.

Сида же от седла не отрывалась. Сидела как влитая и тряски будто не чувствовала. Умудрялась поводья держать в одной руке, а другой пристраивала поудобнее мечи.

Что значит — прирожденные всадники! Мне таким никогда не стать, но, делать нечего, учиться нужно. И я, мысленно ругая на все корки свою неприспособленность к благородному искусству верховой езды, угрюмо трусил в хвосте спутников. Кажется, начинается новый этап в жизни. Век живи, век учись, Молчун.


Ард'э'Клуэн, две лиги севернее Фан-Белла, опушка леса, яблочник, день пятнадцатый, сразу после полудня

Черно-белая сука ткнулась острым носом человеку в колено. Дорога на Юг излечила ее от излишней недоверчивости, от постоянного ожидания пинка, удара, боли. Добрая кормежка и размеренный бег рядом с неспешно рысящими лошадьми превратили изможденное существо с отвисшими до земли сосцами в ладного и верткого зверя, налили шерсть здоровьем и блеском, а облезлую палку хвоста закрутили задорным бубликом.

— Чего тебе, Тучка? — Широкая ладонь Валлана накрыла всю голову собаки. Сука прищурилась и вытянулась в струнку от желанной ласки.

— Знамо чего, — усмехнулся гнилыми зубами курносый низкорослый петельщик. — За малыми соскучилась.

— Ты, Рохля, меньше треплись. Лучше корзину принеси. — Лабон оторвал внимательный взгляд от клинка, по которому, наверное, в сотый раз проводил точильным камнем.

— Будет сполнено, командир.

Воин трусцой отправился выполнять приказ.

Валлан потянулся, хрустнув суставами. Задрав голову, посмотрел на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листья дуба. Лагерь поредевшего отряда петельщиков если и не бурлил бивачной жизнью, то довольно живенько ею копошился. Бойцы чистили коней, чинили износившуюся за безостановочный переход сбрую — страдали почему-то всё больше путлища и приструги, — наводили блеск на брони и оружие.

— Все готовы, ежели что?

— А то? — усмехнулся полусотенник. — Рябяты не подведут. Пятеро в кустах с самострелами. Еще шестеро будут вроде как лошадей чистить. При полном оружии, само собой.

— Годится, — кивнул капитан. — Ты со мной будешь. Рядом. Жердяй пускай придет.

— Понял. Щас распоряжусь.

— И чародея разбуди. Не помешает. Хватит ему прохлаждаться.

— Понятное дело…

К ним быстрой походкой направлялся высокий петельщик, вроде бы и не худой, а какой-то мосластый, с темно-русой, неровно обрезанной бородкой. Его коричневый табард имел зашитую прореху на левом боку и тщательно застиран. Не доходя до начальства пяти положенных шагов, боец поднял сжатый кулак до уровня плеча — отсалютовал.

— Дозвольте доложить?

— Говори. — Валлан вперился взглядом в воина.

— На подходе. Конных егерей — одиннадцать. И баба.

— Тю! — удивился Лабон. — Что за баба?

— Не могу знать. По одеже — знатная.

— Не, баба — это хорошо, — хмыкнул полусотенник. — Я за бабами уже стосковался…

— Треплись меньше, — резко оборвал его Валлан.

— Понял. Молчу.

— Значит, так, воин… Как тебя? Тьфу, всё забываю…

— Рогоз, мой капитан.

— Значит, так, Рогоз. Гостей ко мне. Да сильно не торопитесь. Шагом, шагом… Всё понял?

— Как есть всё!

— Выполняй!

Рогоз развернулся на каблуках. Принятый в отряд петельщиков недавний старатель с Красной Лошади по непонятной причине находил особый шик во внешней атрибутике воинской службы. Начищенные бляхи конской сбруи, строевой шаг, словечки команд и салют командирам. Может, с детства мечтал, да жизнь не заладилась?

— Погодь чуток, Рогоз, — вмешался Лабон. — Жердяя там пхни ногой в бок — пущай сюда идет. Токмо бегом. И чародея пусть с собою прихватит, а то все бока наш мудродей отлежит.

— Слушаюсь.

Глянув вслед Рогозу, Валлан поинтересовался у помощника:

— И как служится ему?

— Рогозу-то?

— Рогозу, Рогозу.

— Служит не тужит. Старательный. Прямо из-под себя службу рвет, ровно кобель лапами роет. Рябяты болтают — с прибабахом..

— Он с прибабахом, а они нет? Тоже ведь службу тащат.

— Старые бойцы давно службу поняли. Знают, где приналечь надобно, а где и спустя рукава можно.

— Да? Распустил бойцов, полусотенник. В десятники метишь?

— В десятники? — Лабон ногтем расправил усы. — Можно и в десятники. Я и рядовым служить могу. А что до бойцов, так рыба завсегда где глубже ищет, а человек — где легче. За что ж их винить, когда не во вред делу, само собой?

— Ладно, тебя затронь… Так что там новенький?

— Ну, так а я про что? Служит, ровно не за жалованье, не за страх, а по обету будто бы. Одно слово — старательный.

— С оружием как?

— С мечом — хреновато. Выучился пока себя по ногам не бить. А вот из самострела — белку в глаз свалит.

— Ладно. Ты приглядывай за ним. Не может такого быть, чтоб просто так с нами напросился.

— Сделаю, командир. Я сам не верю таким. Свой интерес у каждого быть должен. И есть.

— Вот-вот.

Валлан порывисто вскочил на ноги, одернул табард, поправил знак отряда на плече. Почти одновременно к дубу подошли Квартул, сопровождаемый тощим, длиннобудылым петельщиком Жердяем, и Рохля с большой корзиной и вьющейся в ногах пегой собакой.

— Прибыли? — деловито осведомился маг.

— Вон идут. — Капитан кивнул в сторону пятерки приближающихся мужчин, одетых в бело-зеленые накидки, и статной черноволосой женщины.

— Впереди — Брицелл, — прошептал Лабон, обращаясь к чародею. — Он теперь у конных егерей за старшего. Толковый мужик, но — себе на уме.

— А он тебе на уме должен быть, трепло? — Валлан внимательно наблюдал, как Рохля выкладывает из корзины на траву двух толстых, по-волчьи серых щенков. Вообще-то раньше их было шестеро, но дорогу пережили два кобелька — самые крепкие и здоровые. Или самые счастливые.

— А что за женщина? — также шепотом спросил у Лабона Квартул.

— Баба-то? — хмыкнул полусотенник. — Да кто ее знает? Одно могу сказать — хороша. Лопни моя печенка, хороша!

Гости приблизились.

Брицелл выглядел рядом с Валланом мелковато, хотя превосходил своих егерей почти на полголовы. Но даже на фоне Валлана безобидным он не казался. Жесткий взгляд голубых, но блеклых, словно вьщветших глаз. Резко очерченные губы и крылья носа. Светлая курчавая борода. Бронзовое от загара лицо… С Юга, из Озерной империи. Наемник. Впрочем, конные егеря у Экхарда все наемные. На первый взгляд возраст капитана егерей перевалил за сороковник. Самое время, чтобы становиться вождями и предводителями армий.

— Имею честь видеть Валлана, восьмого барона Берсана?

Валлан слегка поклонился:

— Ты не ошибся.

— Я — Брицелл Постум, капитан гвардии конных егерей его королевского величества Экхарда Второго, монарха Ард'э'Клуэна. Со мной миледи Бейона, канцлер его королевского величества…

Против воли брови трейгов поползли вверх.

— Довольно, Брицелл. — Властным жестом Бейона остановила гвардейца. — Очевидно, в Трегетрене как-то не принято, чтоб женщина занимала столь высокий пост в государстве. Господа петельщики полны недоумения.

— Отнюдь нет, миледи. — Валлан сопроводил слова вторым, чуть более глубоким, поклоном. — Я удивлен не этим. Я удивлен приставкой Второй к имени короля Ард'э'Клуэна. И уж не менее удивлен смещением Тарлека Двухносого. Но об этом позже. Мои помощники, — капитан петельщиков обратил внимание Бейоны и Брицелла на застывших за его спиной людей, — Лабон — полусотенник гвардейской роты его величества Витгольда, короля Трегетрена, сюзерена Восточной марки. Квартул — королевский лекарь.

В глазах Брицелла промелькнуло понимание, смешанное с озадаченностью. Уж он-то, типичный уроженец Империи, прекрасно понимал значение имени целителя и никак не ожидал встретить соотечественника-жреца. Бейона довольно равнодушно скользнула взором (не взглядом, а именно взором) по серому пропыленному гамбезону и щупловатой фигуре чародея и вернулась к петельщикам.

— Коль так получилось, что, будучи гостем в вашем королевстве, я принимаю вас в своем лагере как почетных гостей, — продолжал Валлан, — предлагаю присесть. Хотя ничего более удобного, чем седла, у нас не найдется.

— Мы благодарим тебя, Валлан, восьмой барон Берсан, — ответила за всех Бейона, — и принимаем приглашение.

Она величаво присела, расправила складки юбки-брюк из темно-синего камлота, перебросила через плечо косу, плотно обмотанную прошитой серебряной нитью тесьмой, улыбнулась. У всех без исключения от ее улыбки поползли мурашки между лопаток. Лабон даже незаметно щипнул себя за ногу через штанину, чтобы не пялиться, как деревенский паренек, впервые в жизни попавший на ярмарку.

Брицелл устроился по правую от Бейоны руку. Трегетренцы расположились напротив. По знаку Валлана Рохля подал ему щенка. Капитан гвардии почесал недавно прозревшего детеныша за ухом, перевернул на спину, пощекотал пальцем брюшко.

— Любишь собак, барон Берсан? — снова улыбнулась, ослепительно сверкнув зубами, Бейона. — В королевском замке в Фан-Белле еще выращивают боевых сидовских собак…

Капитан конных егерей хмыкнул:

— Кое-кто воочию столкнулся с их зубами.

— Не будем об этом. Барон Берсан, вы возвращаетесь с Севера… — полувопрос-полуутверждение.

Валлан кивнул:

— Да, миледи. Имею при себе письмо моего государя к Экхарду. Если желаешь…

— Не стоит. Меня уведомили о твоем отряде еще в конце липоцвета.

— По-моему, тогда канцлером был еще Тарлек Двухносый.

— Истинно так. Но и я не с помойки ко двору попала. — В голосе Бейоны прорезался металл. — Мне известно, целью вашего похода было — извести Мак Кехту.

— Это так.

— Удалось?

Валлан передал первого щенка Рохле. Взял второго.

— Барон Берсан!

— Прости, миледи. Задумался. Да, удалось.

— Значит, Мак Кехты больше нет?

— Значит, нет.

Брицелл закивал одобрительно.

— Это хорошо, — сдержанно произнесла леди-канцлер. — Ты очень немногословен, барон Берсан.

— Мое оружие секира, а не язык, миледи.

— Я это чувствую. — Бейона прищурила черный глаз. — Мне кажется, король Витгольд сделал правильный выбор. Да и принцессе Селине явно повезло.

Лабон зашевелился, словно порываясь сморозить шуточку посолонее, но сдержался, чтоб не нарваться на гнев командира.

— Благодарю от имени его величества короля Витгольда за одобренный выбор. Слухи так быстро ширятся по Ард'э'Клуэну?

— Нет, почему же? Просто его величество Экхард Второй отправлял гонцов с письмами к трегетренскому государю. Сведения, барон Берсан, из первых уст, а вовсе не от купцов-караванщиков.

— Почему Второй? — взял быка за рога петельщик.

— Потому, что его королевское величество, хранитель знамени Белого Оленя, опора Ард'э'Клуэна, Экхард скончался ночью, последовавшей за двадцать вторым днем жнивца.

— Король Экхард не был молод, но на здоровье не жаловался.

— Удар. Так бывает всегда — те, кто жалуется, живут дольше. В заботах о благе королевства его покойное величество не обращал внимания на собственные недуги.

Валлан не стал возражать, но по его лицу, как по свитку, можно было прочесть, что он прекрасно знает, как именно король Экхард заботился о государстве.

— Корону принял принц Хардвар. Вместе с королевской приставкой к имени — Эк. Так принято в Ард'э'Клуэне.

— Мои поздравления его величеству. — Капитан трегетренской гвардии, удовлетворившись осмотром, вернул и второго щенка Рохле. — И соболезнования о смерти отца.

— Я передам.

— Значит, новому королю Тарлек не угодил?

— Ты так часто возвращаешься к моей должности при дворе, барон Берсан, что я начинаю подозревать в тебе женоненавистника.

— Да нет. — Валлан позволил себе усмехнуться. — Не стоит, миледи. Просто Тарлек свыше двадцати лет служил короне Ард'э'Клуэна.

— Очевидно, долгая служба не пошла на пользу его честолюбию. Сразу после смерти Экхарда Первого он пытался устроить переворот…

— И теперь посажен на кол на потеху добрым горожанам Фан-Белла?

— Увы, нет. Ему повезло. Убит при подавлении мятежа.

— Хардвар сильно расстроился?

— Не слишком. Он лично выпустил Двухносому кишки.

— Мои поздравления его величеству, — с каменным лицом произнес Валлан. Ни одна живая душа не заподозрила бы его в сарказме.

— Я передам. Теперь, с твоего позволения, барон Берсан, о государственных делах.

— Как будет угодно миледи.

— Я подготовила несколько писем его величеству королю Витгольду. От имени нашего короля, разумеется. Вот они.

Брицелл вынул из висевшей через плечо сумки толстый сверток пергаментных листов. Протянул Валлану, но Лабон, наклонившись вперед, принял пакет из рук скривившегося егеря.

— Почту за честь передать их моему государю. — Валлан взял письма у полусотенника.

— Как видишь, барон Берсан, — продолжала леди-канцлер, — они не запечатаны. У правителя Ард'э'Клуэна нет секретов от тебя. И в ближайшем будущем мы рассчитываем на союз и выгодные торговые отношения с Трегетреном. И дружбу с королем Валланом Первым.

Петельщик сохранил маску невозмутимости:

— Король Витгольд еще не так плох, чтобы готовить ему смоляную лодочку.

— Пусть продлятся дни его величества короля Витгольда. Но рано или поздно это случится. А наследника у короля больше нет. Принц Кейлин исчез.

— Мне это известно, миледи. Ты знаешь, что мы с Кейлином дружили с отрочества?

— Не сомневалась.

— Я скорблю о его гибели…

— Конечно-конечно, барон Берсан. Но скорбь, сколь глубока бы она ни была, не должна помешать тебе взвалить на свои плечи тяжкое бремя забот о народе Трегетрена.

— Предпочитаю пока не размышлять об этом.

— Напрасно.

— А я так не думаю.

— А я думаю, — твердо произнесла Бейона. — Но не собираюсь тебя переубеждать или, упаси Сущий, поучать.

— Похвальная особенность. У тебя всё, миледи? — Бейона замолчала ненадолго, как бы в нерешительности.

— Ты приехал с Севера, барон Берсан…

— Да. Я уже это говорил.

— Скажи, ты не встречал ничего необычного?

— Я воин, миледи, а не придворный. Изволь выразиться яснее.

— Не видел ли ты что-то или не слышал ли… Что-либо необъяснимое, тревожное, нечто, что заставило бы испугаться или просто насторожиться?

— Нет, миледи. Ничего такого, с чем бы я не расправился при помощи своей секиры.

— А ты со всем можешь совладать сталью? Например, с суховеями? Уже скоро полгода северные ветры несут не холод, как полагается им от начала мира, а зной.

— Ветер не может помешать мне достать врага, где бы он ни скрывался. Спроси это у костей Мак Кехты.

— Верно. Ты истинный воин. Воин по духу. Неукротимый и опасный. Поверь мне, я же родом из Пригорья.

— Благодарю тебя, миледи. — Голос петельщика помягчел. — Я слышал о многих бойцах-пригорянах… А почему ты спрашиваешь меня о Севере и об опасных диковинах?

— Я чувствую зло. Древнее и жестокое. Оно идет к нам с Севера.

— Долгие годы зло в наши земли приходит с Севера. Только изведя на корню всех остроухих, мы сможем вздохнуть спокойно.

— Ты прав. Однажды начав благое дело, негоже бросать его на полпути. Думаю, Экхард Второй с радостью поддержит тебя в предстоящей войне с остроухой нечистью. Войне окончательной и победоносной. Что не удалось отцам, обязательно удастся сыновьям.

— Да будет так.

— Но я не об этом начинала разговор. То зло, какое я чувствую, не связано с простыми понятиями — «оружие», «сражение», «победа». Оно словно вышло из предначальных эпох. Я не знаю, что это. Колдовской амулет небывалой силы, живое ли существо, наделенное чародейскими возможностями сверх всякой меры…

— Простите, миледи Бейона, — вмешался Квартул. — Как вы это чувствуете?

Леди-канцлер досадливо поморщилась:

— Не всё ли равно?

— Еще раз прошу прощения, но я, скромный выученик Соль-Эльринской Храмовой Школы, не ощущаю ничего. А под завязку заряженный талисман я способен почуять с очень большого расстояния. Не сотню лиг, конечно, но всё-таки…

— Значит, это не амулет… Я же не лезу в твои методы, жрец. Какое же тебе дело до моих?

— Вы хотите сказать, что пользуетесь Силой? — ошарашенно выговорил молодой озерник.

— И не вижу в том ничего зазорного, — отрезала дригорянка. — Обычаи моего края не запрещают женщинам ворожить, если Сущий наделил их такой способностью.

— Но как можно пользоваться магией, не пройдя смиряющего дух и плоть обучения в Школе?

— Довольно, Квартул. — Валлана вся эта канитель уже основательно утомила. — У нас смерды говорят: в чужую деревню со своей музыкой не ходят. Если уж холопам это ясно…

— Дикая, варварская страна, — пробурчал под нос чародей.

— Могу заверить тебя, миледи, что ничего не скрыл и не утаил. Никто из нас не видел ничего необычного. Кроме как разве…

— Что?

— Так, безделица. Человек пытался помочь остроухим спастись. Начинаю вслед за тобой думать — что-то недоброе творится в наших землях.

— Ему удалось?

— Да нет. Червю и смерть под землей. Ни один не ушел.

— Хвала Сущему Вовне. Что ж, барон Берсан, благодарю тебя за беседу. — Бейона поднялась. — Нам пора.

Вслед за ней вскочили на ноги Брицелл и Лабон с Квартулом. Валлан помедлил, но тоже встал.

— Да, капитан Брицелл! — Петельщик словно невзначай вспомнил. — Нам удалось кое-что узнать о судьбе твоего предшественника. Помнишь еще Эвана?

Озерник скосил глаза в сторону спутницы. Она молчала, выжидающе глядя на Валлана.

— Помнится, его отряд пропал в конце березозола, не так ли, барон? — Брицелл сделал вид, что с трудом вспоминает события полугодовой давности.

— Да. Они устроили засаду остроухим из дружины ярла Мак Кехты.

— Того самого?

— Не знаю, того ли. Кто помнит ярла Мак Кехту? А вот его кровожадная шлюха многим запомнилась.

— Что там было дальше, барон? — поторопила Бейона. — Не тяни с рассказом, нам пора в обратный путь.

— Эвану удалось рассеять косоглазых тварей, но, преследуя трусливо разбегавшихся врагов, он попал на прииск Красная Лошадь.

— Дурацкое название.

— Да уж, глупее не придумаешь. Но на том прииске с дурацким названием отряд Эвана был вырезав подчистую. Не ушел никто.

— Ясно. — Леди-канцлер кивнула. — Я передам твои слова королю. Пойдем, Брицелл. До встречи, барон.

Она круто развернулась и пошла к лошадям. Капитан егерей задержался ненадолго. Лишь для того, чтобы спросить:

— Кто убил Эвана и его людей?

— Толпа взбунтовавшихся старателей.

— Не может быть! Эван — пригорянин. Они рождаются с мечами. Ты видел его в деле?

— Нет, но слыхал много любопытного. Говорят, нашла коса на камень. На каждого пригорянина есть другой пригорянин. Посноровистее. Был один такой и на Красной Лошади. Но ты на него не в обиде, я думаю?

Брицелл зыркнул исподлобья:

— Переправишься через Ауд Мор, старайся в тал Ихэрен не углубляться. Неспокойно там.

— Спасибо, капитан. Я запомню.

— Не за что. Прощай, капитан.

Небольшая кавалькада, подняв коней с места в галоп, умчалась на Юг, в сторону Фан-Белла.

От Восходного кряжа набежали грязные, как затертое исподнее белье, облака. Пошел мелкий, больше похожий на садящийся туман дождь. Первый раз в Ард'э'Клуэне за последние три луны.

Глава 3

Трегетройм, королевский замок, яблочник, день семнадцатый, после полудня


Солнечные лучи, пронзая украшавшие окна троновой залы витражи, цветными бликами ложились на пол.

Отзвуки только что прозвучавших слов короля еще гуляли гулким эхом по пустым, затянутым паутиной закоулкам. Немногочисленные допущенные к дневной аудиенции веселинского посла придворные молчали, обдумывая сказанное.

Витгольд, в предчувствии очередного приступа, потирал правый бок ладонью, стараясь скрывать движение широкой полой коричневой мантии, расшитой языками пламени. Взгляд его в сотый раз пробегал по гобеленам. Искусные мастера изобразили картины из жизни Трегетренского королевства от самой войны Обретения. Долгая история, великие предки, подвиги и свершения.

Вот сцена поклонения спустившемуся с небес Огню. Вышивальщик погрешил чуть-чуть против истины, изобразив баронов в доспехах и благообразных жрецов на фоне храма с алтарем. Кольчуги в то время были лишь у тех воинов, которые содрали их с поверженных остроухих. То же можно сказать о мечах и копьях. И никаких баронов и жрецов. Племенные вожди и шаманы — это более правдоподобно.

На другом гобелене служители Огня Небесного обрушивали потоки пламени на головы сидов, мчащихся к строю пехотинцев-копейщиков. Снова неправда. Перворожденные изображены клыкастыми чудовищами, а их кони отталкиваются от земли когтистыми лапами, наподобие петушиных. Плевать. Не так уж это и важно. Гораздо важнее белоснежная длань Сущего Вовне, или Отца Огня, простертая в отеческом благословении над трегетренским строем. А трегетренским ли? Ведь в те далекие годы не было еще королевств. Не было даже Приозерной империи.

Дальше несколько гобеленов, посвященных междоусобным войнам людей Севера. Тут и ард'э'клуэнские колесницы, опрокинутые баронским ополчением в отрогах Железных гор. Давняя битва. Кровопролитная и славная. Войском Трегетрена командовал дед нынешнего короля — Видрельт Третий Победитель. Именно тогда левобережная Восточная марка была присоединена к королевству. Имя Видрельта помнят в народе и поминают на молебнах в храмах Небесного Огня. Никто только не помнит, что следующую кампанию он самым бездарным образом проиграл, отдав арданам все земли между Железными горами и Ауд Мором. Сейчас это тал Ихэрен — вотчина Витека Железный Кулак. Слухи, доходившие до Витгольда, свидетельствовали о крупной размолвке между Витеком и покойным Экхардом. Свежекоронованный Хардвар… тьфу ты, привычка… конечно, Экхард Второй прислал грамоты, желая заручиться союзом с Трегетреном или, на худой конец, не допустить поддержки южным соседом мятежного талуна. Само собой, Витгольд не преминул заверить молодого короля в своей самой искренней дружбе, что не помешало ему тайно послать барона Гебера — белая медвежья лапа на золотом поле с червленым кантом — для переговоров с Витеком. Грешно не воспользоваться возможностью исправить дедовскую ошибку и вернуть богатые земли родному королевству. На случай если Железный Кулак согласится принести вассальную присягу трону в Трегетройме, к границам тала были отправлены пять сотен лучников и столько же копейщиков. Разумеется, под видом укрепления собственных фортов на время смуты на сопредельной территории.

Следующий гобелен. Осиянные дланью Отца Огня бароны преследуют маленьких бородатых всадников. Витгольд усмехнулся. Дань памяти затяжным войнам с Повесьем за право обладания Пустыми землями. Почивший батюшка — Ресвальд Первый — очень уж хотел расширить владения на закат, пока не сообразил, что с Ард'э'Клуэном выгоднее замириться и торговать, чем изнурять оба королевства постоянными пограничными стычками. Ничего у батюшки не вышло. Это только на гобеленах и в бардовских песнях бароны играючи рубили веселинов. На самом деле удары бородатых конников, способных на всем скаку рубить двумя мечами, перепрыгивать с коня на коня и поддевающих перстень пикой, гораздо чаще опрокидывали и рассеивали наспех собранные дружины. В память о тянувшихся больше двадцати лет боях Трегетрену отошли лиг пять в длину и полсотни в ширину лесов и перелесков в обмен на обескровленные, вплоть до вырождения, баронские роды на западных рубежах. Сомнительная выгода, которой Витгольд, едва заняв трон, предпочел мирный договор с Мечилюбом, отцом правящего ныне Властомира. Да, кстати, о Властомире…

Витгольд отвлекся от воспоминаний и вперил блеклые глаза в склонившегося посла. Тот почувствовал монарший взгляд. Выпрямился, расправил полы тяжелой бобровой шубы.

— Ваше величество, позвольте поблагодарить вас от имени моего повелителя, вождя вождей, мужа над мужами, первого копья и держателя узды Повесья, Властомира сына Мечелюба. Когда вашему величеству будет угодно передать грамоты для отправки в Весеград?

Витгольд помолчал, бесцеремонно разглядывая посла. Крепкий старик. Коренастый, как вековой дуб. Бури обломали его ветки, снега намели шапку в кроне, дожди избороздили морщинами бурую шершавую кору, а он всё стоит. И еще пять веков простоит, если к не придется по вкусу лесорубам или углежогам да не побоятся люди дело иметь с лесным великаном, тупить топоры о каменно-твердую древесину. Так и Зимогляд, водивший конную гвардию Повесья еще при Мечелюбе, поражал телесной и душевной крепостью, возбуждая в недужном Витгольде лютую зависть. Зимогляда не корчило от приступов острой боли в печени, не выворачивало наизнанку после самого обычного подкопченного окорока или кубка густого вина. Веселии ел, пил и спал в свое удовольствие, скакал на коне и на шестом с лишним десятке лет так и норовил прижать в темном углу какую-нибудь коморницу пообъемистей и посмазливее. То есть вовсю предавался удовольствиям, о которых трегетренский владыка и думать забыл.

— Скоро соизволю, — без приязни проговорил Витгольд. Да и откуда взяться приязни при такой зависти? — Денька два еще погодишь. Больше ждал.

Зимогляд вновь поклонился:

— Воля ваша. Я буду ждать столько, сколько прикажет ваше величество.

— Вот и ладно. Вот и хорошо. А теперь иди. Да осияет Небесный Огонь твои дела.

Посол приложил ладони к сердцу, смешные косички совершенно седых волос раскачивались в такт движениям скуластого, докрасна загорелого лица:

— Благодарю, ваше величество. Да хранит Мать Коней ваши пути и пути ваших достойных соратников. Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Веселии отступил на три шага и еще раз склонился, прижимая руки к груди.

Витгольд милостиво покивал, всё-таки выдавив улыбку. Разрастающаяся боль стремилась заполонить всё его естество.

Когда украшенные резьбой и бронзовыми бляхами двери захлопнулись за послом, король откинулся на спинку трона и прохрипел:

— Терека…

Худой, издерганный казначей, барон Нувель, стремительно прошагал наискось через тронную залу к малоприметной дверке в углу. Прокричал в темноту:

— Терек!

Коннетабль, граф Пален, и верховный жрец Огня, благообразный с расчесанной надвое белоснежной бородой, засуетились вокруг монарха.

Рыхлый, пузатый Пален — поперек себя выше — неловко подсовывал под спину Витгольда тугую, набитую сухими водорослями с Поморья подушку. При этом он постоянно за что-нибудь цеплялся — то рукавом, то рукоятью изукрашенного, церемониального, а вовсе не боевого меча. Уверенно граф чувствовал себя только на поле сражения, командуя пестрыми квадратами пехоты и лучников, бросая на прорыв вражьего строя закованные в железо баронские клинья. Пожалуй, лишь благодаря его хладнокровию, выдержке и чутью соединенные силы Повесья и Трегетрена не были разгромлены у Кровавой Лощины, когда Властомиру пришлось спасаться бегством от ударивших неожиданно во фланг отрядов Мак Дабхта и Мак Кехты, а Витгольда одолел очередной приступ, тогда еще довольно редкий. В мирной же обстановке, в пиршественной зале или придворных церемониях, Пален терялся, зачастую опрокидывал предметы мебели, бил посуду, топтал ноги соседям.

Жрец Невеот распустил шнуровку на вороте королевской рубахи и всё норовил приложить позолоченный знак Огня к губам Витгольда:

— Помолитесь, ваше величество, полегчает…

— Да пошел ты кобыле под хвост, — сквозь сцепленные от боли зубы рычал король, — со своим амулетом вместе! Железяку с головы сними… Давит.

— А? Конечно, ваше величество. Само собой… — Невеот осторожно приподнял над редкой монаршей шевелюрой стальной обруч с тремя позолоченными язычками пламени впереди — трегетренскую корону.

— Где Терек?

— Здесь я, здесь, ваше величество. — Едва не сшибив с ног костлявого Нувеля, в залу ворвался постельничий. — Эх, ваше величество… Говорил вам, снадобья испили бы. Лекарь, уезжая, впрок наготовил, а вы не желаете…

— На стену к воронам твоего лекаря! — привычно отозвался Витгольд.

Жрец Огня, как всегда, услышав о прибывшем из Империи служителе Храма, брезгливо поморщился и произнес, почтительно склонив голову:

— Ваше величество, достаточно одного слова — и лучшие лекари братства Огня будут в вашем распоряжении.

— В выгребную яму! И Квартул твой, Герек, впереди с походной песней и штандартом!

Слуга вздохнул, а Невеот обиженно засопел:

— А то испили бы…

В пальцах Терека на миг возникла махонькая бутылочка из глазурованной глины. И исчезла. Потому что Витгольд, приступ которого, судя по всему, постепенно проходил сам собой, прицельно взмахнул кулаком:

— Как прикажете, ваше величество.

Постельничий сорвал с плеча длинное льняное полотнище и принялся промокать пот на лбу и висках короля.

Пален отошел в сторону и переминался с ноги на ногу, ожидая монаршего разрешения покинуть залу. Барон Нувель, засунув по давней привычке большие пальцы за украшенный бляхами пояс, уставился сквозь витраж и, казалось, перестал замечать окружающий мир. Скорее всего, он уже подсчитывал в уме предстоящие расходы и прибыль, пытаясь определить выгоду от сделки соседствующих королевств. Невеот бесцельно вертел в пальцах корону и хмурился, как обычно, заслышав что-либо об имперских жрецах-чародеях.

— Фу-у-х! — выдохнул король. — Полегчало.

— Мы, это… мы… — промямлил Пален, намереваясь выразить радость по поводу облегчения государя, но не подобрал слов.

— Не будет ли лучше для вашего величества, — сказал жрец Огня, — прилечь и отдохнуть?

— Без тебя знаю, — отмахнулся Вигольд. — Все поняли, что делать надобно?

— Разумеется, ваше величество, — склонил голову Нувель.

— Так точно, — прищелкнул шпорами граф.

— Да, ваше величество, — голосом мягким, как стальной прут, завернутый в ветошь, проговорил Невеот.

— Ступайте, — соизволил отпустить придворных король. — Герек, веди меня в опочивальню.

Недалекий путь до королевской опочивальни Витгольд проделал, опираясь на плечо слуги. Всякий раз боль приходила и уходила, оставляя премерзкое ощущение слабости. Вот и устланное шкурами ложе, где он мог не играть роль сурового монарха, а расслабиться и просто побыть измученным немощным стариком. Однако, едва король опустился на край кровати, дверь распахнулась, и в опочивальню ворвалась принцесса Селина. Ее миловидное, как и у всякой девушки, встретившей всего лишь семнадцатую весну, личико раскраснелось, прядь каштановых волос выбилась из-под серебряной сеточки, а кулачки судорожно сжимали подол белого платья, расшитого по лифу речным жемчугом.

— Батюшка! — Принцесса бросилась в ноги монарха. — Ваше величество!

Герек деликатно отступил на шаг и застыл подобно торчащему в углу чучелу черного медведя.

— Чего тебе, девочка моя? — Ладонь короля ласково легла на плечо дочери.

— Правда ли это, батюшка?

— Что, девочка? — деланно удивился Витгольд, а про себя подумал: «Вот сволочи, уже успели. Кто ж так расстарался? Пален и Нувель вряд ли. Больше похоже на Невеота. Вот святоша проклятый!»

— Правда ли, ваше величество, что вы дали свое соизволение на мой брак с королем Властомиром? Ответьте мне, ваше величество!

— Ах вот оно в чем дело! — Король улыбнулся, погладил дочь по волосам. — Правда. А ты и не рада вроде бы?

— Да как я могу быть рада?!

— А ты попробуй, доченька. Глядишь, получится. — Девушка поднялась с колен. Кивнула на Терека:

— Пусть он уйдет, ваше величество.

— Ну, если ты так хочешь…

Витгольд знаком отпустил слугу. Постельничий вышел, плотно притворив дверь.

— Ваше величество! — Селина еще не повысила голос на отца, но звучащий в ее речи накал это предвещал. — Ужель королевское слово ничего больше не стоит в Трегетрене?

— Помилуй, дочь моя, о чем ты?

— Не далее как в липоцвете, ваше величество, вы обещали мою руку капитану гвардии Трегетрена Валлану барону Берсану!

Король пожевал губами воздух:

— Что ты заладила, девочка: ваше величество да ваше величество… Уж лучше бы батюшкой, как прежде, называла.

— Ответьте мне, батюшка, прошу вас.

— Валлан, говоришь? — Витгольд опять сделал паузу, потом повторил, катая имя на языке. — Валлан… И где он, твой Валлан? Верно, девочка. Обещал я ему, что, как вернется с Севера, в жнивце можем свадьбу сыграть. Ну, и где ж он? Скоро яблочник на вторую половину пойдет.

— Батюшка! Неужели какой-то десяток дней может так сломать мое счастье? — На глаза принцессы навернулись самые настоящие слезы. — Неужели этот десяток дней должен разрушить судьбу рыцаря, всем сердцем служащего вам и Трегетрену?

— Так, может, его и в живых-то уже нету?

— Не может! — притопнула каблучком Селина. — Жив Валлан! Я чувствую!

— Жив так жив. А всё едино мог бы и побыстрее обернуться. Ишь ты, Мак Кехту он ловить вздумал! Вот кто ему нужен — ведьма остроухая, а не ты!

— Неправда, ваше величество!

— Как так «неправда»? Самая правдивая истина. Гоняет там по Северу. Коням холки бьет да секирой своей машет. А о благе государства кто позаботится? На кой имперский фрукт мне такой зять? Рубака-то он справный, слов нет. Но голова — сплошная кость. Со лба до затылка. Зачем тебе такой?

— Я люблю его, ваше величество… батюшка!

— Э-э… «Люблю»! — передразнил король. — Дело молодое. Как полюбила, так и разлюбишь. А Властомир тоже воин хоть куда. Да что я рассказываю. Ты ж его видела. В сечне они с Экхардом у нас гостили. Видно, тогда и запала ему в душу, что посла прислал. Самого Зимогляда. Он его не со всяким делом гоняет. Зимогляд ему что дядька родной, а то и отца ближе. По малолетству на коне держаться учил.

— Не нужен мне Властомир! Мне Валлан нужен!

— А мне, девочка, мир и добрососедские отношения с Повесьем сейчас позарез нужны! — загремел Витгольд, даром что больным и слабым казался. — Да и на будущее пригодятся. Если хотим остроухую нечисть, по недогляду Отца Небесного Огня живущую, искоренить, должны объединяться. А что, кроме вашего брака, может наши королевства связать? Или ты за Экхардова сынка захотела? Он телок, каких поискать. Да только руки твоей не просит. Шалаву пригорянскую от себя не отпускает. Ишь ты! Леди-канцлер! Аж плюнуть хочется!

— Ваше величество…

— Слушай да не перебивай, твое высочество! Ты кто? Ты королевская дочь! Тебе про любовь всякую забыть и вспоминать не сметь! Пойдешь за Властомира! И дурь всякую чтоб из головы выкинула к псам собачьим!

— Ваше величество! — Селина вновь упала на колени. — Ваше величество!

— Я все сказал, и будет по моему королевскому слову.

— Батюшка, коли про меня не думаете, о Трегетрене подумайте! Не к отеческой любви, а к монаршей любви к родному королевству взываю!

— Что такое? — опешил Витгольд.

— Простите меня, батюшка, но ведь вы не вечны. Вон недуг какой терзает… Проживите вы хоть два века человеческих, но когда-то и срок придет с Огнем к небу вознестись. Что с Трегетреном будет? Под Повесье пойдет наше королевство? Матери Коней кланяться?

— Вот оно что… О королевстве заботу имеешь, значит?

— Имею, батюшка. Как ваша верная дочь и наследница. Когда б Кейлин живой был, о том и речи не шло бы. Кто корону вашу примет?

— Кейлин. — Имя пропавшего сына вырвалось из уст короля с мучительным стоном. — Кейлин… Когда бы Кейлин сыскался…

— Я скорблю вместе с вами, батюшка. Как-никак брат мой родной, одна кровь.

— А ты, значит, Валлана короновать вздумала?

— Нет и еще раз нет, батюшка. Мы о том с ним уже говорили перед отъездом его на Север.

— Это ж надо. Они и поговорить уже успели!

— Валлан согласен корону мне отдать. Ему титула принца меча достаточно. Такое уж случалось. При королеве Мериган Солнцеликой барон Терстан принцем меча состоял, пока наследника престола не дождались. Видрельта Первого Охотника.

— Нет, ну надо же! Они уже всё решили! А теперь слушай меня, твое высочество. Если Трегетрен и пойдет под Повесье, всяко Властомир лучше властью распорядится, чем ты с бычком-трехлетком своим. А соединенными силами мы и Ард'э'Клуэн под нашу руку приневолим. Захочет Экхард Второй, сам, доброй волей пойдет. Нет — сталью уговорим. А как с остроухими расправимся, нам и озерники не страшны — на равных говорить будем.

— Ну почему Властомир, а не Валлан, батюшка? — взмолилась принцесса.

— Да потому, что в таком случае Повесье без кровопролития в союз войдет. И дальше… Ума у него всяко поболее, чем у Валлана твоего. Да что я перед тобой распинаюсь? Волос долгий — ум короткий. Твое дело родительскую волю выполнять.

— Ах так? — Селина притопнула ножкой. — Так знайте, батюшка, — не пойду я за Властомира!

— Пойдешь!

— Не пойду!

— А я сказал…

— Не пойду, не пойду, не пойду…

— Селинка! — Витгольд вскочил и со всего маху хрястнул кулаком по столику, стоящему возле ложа. Жалобно звякнули, слетая на пол, посеребренный кувшин и кубок, затрещала и прогнулась одна ножка.

— Не пойду… — упрямо повторила принцесса, сжимая кулачки.

— Я здесь еще король! Вот спровадите меня в Нижний Мир — будешь командовать! — Охнул и схватился за бок. — Скоро уже, скоро… Потерпи еще чуток…

Селина бросилась к отцу:

— Батюшка, лекаря?

— К воронам твоего лекаря! Герека мне…

Слуга вошел в тот же миг. Не впервой ему было подслушивать под дверью, ожидая очередного приступа мучительной болезни у повелителя Трегетрена.

— Прошу простить, ваше высочество. — Герек решительно оттеснил плечом принцессу, пытающуюся уложить отца поудобнее на подушки. — Не поможете вы ничем. Кабы лекарство…

— Герек! Ужо я тебя…

— Молчу-молчу, ваше величество.

Постельничий наклонился и, приподняв тощие щиколотки монарха, утвердил его на ложе. Подсунул под плечи подушку.

— Селинка! — Голос Витгольда уже прерывался. — Поди сюда.

Принцесса склонилась к отцу, смешав во взгляде настороженность с надеждой.

— Слышь, твое высочество… К себе в покои! И носу не казать наружу. Живо! А твоему Валлану я ужо прием устрою. Не обрадуется… Тоже мне, жених!

Селина круто развернулась на каблучках и выбежала из опочивальни.

Глотая слезы, она быстро шагала по коридорам и лестницам замка. Понятное дело, шла в свои покои. Ослушаться отца? Об этом не могло идти и речи. Несмотря на тяжелую болезнь, Витгольд уверенной рукой держал в узде и страну, и собственную семью. И принцесса понимала: коль отец приказал выходить за Властомира, так оно и будет. Если не придумать что-либо… Но что? Что же придумать?

Вот и ее комната. Не отличающаяся особой роскошью и изыском, как, впрочем, и любая в королевском замке. Кровать, комод, столик, стул, камин. И всё. На стене — медвежья шкура. Мех густой, блестящий, темно-бурый, почти черный, с серебристой проседью. Валлан подарил. Он этого медведя сам, один на один, на рогатину взял. Эх, жаль, король Повесья — не медведь, Валлана с рогатиной в руках он близко не подпустит.

Селина упала на кровать, зарылась лицом в пушистый лисий мех покрывала.

Как же быть?

— Что, деточка, огорчил тебя батюшка-король? — послышался мягкий старушечий голос.

— Нянюшка?

— Я, деточка, я.

Кормилица, как всегда, вошла бесшумно. Теплая ладонь легла Селине на лоб, вытягивая горе и заботы, как гной из застарелой раны.

— Что, деточка, не любо? Не греют душу заботы родительские?

— Ах, нянюшка. — Принцесса ткнулась в уютные объятия, спрятала лицо на мягкой груди кормилицы. От шерстяного, крашенного листьями толокнянки платья пахло пылью, застарелым потом и сушеным донником. — Ах, нянюшка, за что меня отец так?

— Что, за Властомира не любо идти?

— А ты уже проведала?

— Так от слухов замок бурлит. Как же я — и вдруг не узнаю? — Старушка улыбнулась. — В Повесье тебя батюшка-король снаряжает…

— Не хочу, не хочу в Повесье! Не хочу за Властомира! Ненавижу его!

— А ты не торопись, не торопись, деточка. Подумай хорошенько, поразмысли. Властомир-то мужчина хоть куда. И лицом хорош, и плечами крепок, и разумом не отстал…

— И ты туда же, нянюшка. — Принцесса попыталась вырваться, но кормилица мягко удержала ее. — Не хочу за Властомира. Одного Валлана люблю.

— Оно, конечно, и Валлан тоже хорош. Я-то тебя понимаю. Но вот волю родительскую нарушить осмелишься ли?

— Я — не дворовая девка. Я — принцесса. Кейлина с нами нет. Теперь я — наследница. И корона будет моей. Не в Повесье, конским потом провонявшем, при муже-разумнике вышивать на пяльцах хочу, а королевством править. Своим собственным. Трегетреном.

— Так батюшка твой еще на костер не собрался.

— Хворает батюшка. Сколько еще протянет?

— Одному Отцу Огня Небесного то ведомо, деточка.

— Значит, нужно…

— Тише, деточка, тише. — Пухлые пальцы легли поперек губ Селины. — Не спеши. Семь раз отмерь, один — отрежь. Подумай, поразмысли. Вспомни сказки да предания, какие я тебе сказывала. Вспомни, чему учила я тебя, чему вразумляла. А уж потом…


Северная граница Трегетрена, опушка леса, яблочник, день девятнадцатый, полдень

До форта Турий Рог оставалось всего полдня пути. Хочешь не хочешь, а к вечеру по-всякому доберешься. Поэтому Хродгар не гнал людей, не заставлял тянуть жилы, выкладываясь на марше. К чему? Возможно, парням еще предстоит вволю повоевать. Времена-то нынче неспокойные. То с остроухими войну затеяли короли наши пресветлые, то соседи-арданы внутреннюю свару учинили.

Хродгар вступил в поход за Ауд Мор в войске Витгольда уже полусотенником копейщиков. Как-никак двадцать четыре года без малого отдано армии. Другие за втрое меньший срок до капитанов, пятисотников, дорастали. Так то ж благородные господа — по десятку имен предков на память перечислят. А отец Хродгара начинал оруженосцем. Его молодость в самый раз пришлась на войны с Повесьем. Ох и оттаскали друг дружку тогда за вихры трегетренцы с веселинами. Веселое времечко было, но многим баронам кровушкой отхаркнулось. Непростое это дело — бородачей бить. Они сами кого хочешь поучат уму разуму.

Взять, к примеру, последнюю войну. Остроушью. Арданам дружины Эохо Бекха так наклали, что те только за Ауд Мором опомнились. И обозы побросали, и раненых оставляли нелюдям на растерзание. А спервоначала-то как резво взялись. Больше Экхардова войска никто замков сидовских не попалил. А вот веселины нет, не побежали. Вместе с недавними противниками трейгами слитно стояли на поле близ Кровавой Лощины. Хоть и диковато многим уроженцам западной части Трегетрена было видеть рядом с собой, на одной и той же стороне, мужиков с заплетенными на висках косичками, вместе строй держали. Насмерть. Потому и устояли.

Так вот. Отец Хродгара умудрился отличиться то ли в бою, то ли в мелкой стычке. Барона, коему он служил, кто-то с коня ссадил — шлемом о кочку. Благородный и впал в беспамятство. А оруженосец не удрал сломя голову, а остался над ним стоять. Свой меч сломал, принялся баронской железякой отмахиваться. Четверых веселинов положил. А что? Крепок был старик в молодости. Он и на шестом десятке оленя-трехлетка запросто на плечи кидал. Да и Хродгар в него пошел. Храбрый оруженосец получил копьем в бок, шестопером вскользь, хвала Отцу Огня Небесного, по затылку, а мелких порезов да ушибов и не считал никто, но барона отстоял. За что и шпоры рыцарские вскорости получил.

Шпоры эти дали ему возможность спокойно доживать век в том самом замке, в котором службу начинал, но уже не на подхвате — принеси, подай, почухай, — а обучая хозяйских отпрысков верховой езде и умению со всяким-разным оружием обращаться. А сыну его, когда тот родился, подрос да малость пообтерся, помогли в войско Витгольда поступить. К копейщикам. Вначале десятником. Для простолюдина это был бы предел мечтаний, но сыновья рыцарей с таких должностей только начинают. Потом полусотенником. Война с остроухими, короткая, кровавая и жестокая, сделала Хродгара сотником. Слишком много командиров погибали под метким выстрелами сидовских арбалетов; находили смерть, напоровшись на засаду мстителей наподобие отряда бешеной Мак Кехты.

Теперь его поставили во главе одного из отрядов, отправленных королем на границу с Ард'э'Клуэном. Полсотни копейщиков, полсотни лучников. Новобранцы, выученные по мишеням стрелять да соломенные чучела тыкать копьями. Но среди них чудом затесалось и десятка два ветеранов, прошедших не одну пограничную стычку и всю последнюю войну. А кто в последней войне выжил, нынче дорогого стоит. На них Хродгар рассчитывал в первую очередь, если дело дойдет до войны с северным соседом. А дойти может запросто.

Вот ведь как короли рассуждают. Витек Железный Кулак с Экхардом рассорился. С ныне покойным Экхардом, Первым. Да и с сыночком его не стал мириться. Горд Витек, ой как горд. Ни за что не простит королевской семье, что дочкой его побрезговали, пренебрегли наследницей тала Ихэрен. А тал, надо сказать, у Витека могучий. Никак не слабее Восточной марки Трегетрена. А то и посильнее. Леса, изобильные дичью, распаханные луга, дающие добрый урожай ржи и проса, богатые рудой отроги Железных гор на западе края — всё это несло талу богатство и процветание, а его талуну — уверенность в завтрашнем дне. Выдав дочь хоть за вдового Экхарда, хоть за его по молодости лет еще не женатого сынка, Хардвара, ныне ставшего королем, Витек стал бы вторым человеком в Ард'э'Клуэне, а со временем и первым, может быть.

Видно, о том и Экхард подумал, коль отослал девку назад к батюшке. Добро, если девку. Впрочем, на такое оскорбление ихэренского талуна даже король не пошел бы. Наверняка пальцем не притронулся.

Так или иначе, а грызня в соседнем королевстве здорово сыграла на руку Витгольду. Трегетренский монарх живо смекнул, что к чему. Витек заявил об отсоединении тала от Ард'э'Клуэна? Замечательно! Чем слабее арданы, тем легче им навязать свое мнение, склонить к выгодному союзу, а то и продиктовать волю, если приспеет нужда. Объявил Экхард войну супротив мятежного владетеля? Просто великолепно! Как ни крути, ард'э'клуэнское войско посильнее будет, чем ихэренское. Покочевряжится Витек Железный Кулак и поползет на брюхе просить подмоги. К кому? Да к Витгольду. К кому же еще? И Трегетрен поможет. За милую душу. Но в обмен на вассальную присягу. А Ихэрен — это почти восемьдесят лиг с севера на юг и около пятидесяти с запада на восток. Рожь, просо, конопля, кожи туров, мясо, железо, медь, древесный уголь. Мастеровые, крестьяне, воины, торговцы. Не говоря уже о том, что с левого, ихэренского, берега Аен Махи видно Фан-Белл, как на ладошке.

Вот и усилил Витгольд пограничные форты. А барон Гебер пока с Витеком поговорит по душам. Он на такие дела мастак. Заладится у него с ихэренским талуном, отряды, приданные фортовым гарнизонам, пойдут на подмогу Витеку. Не заладится — оседлают все тракты, ведущие через границу. Окажется тогда Железный Кулак между молотом и наковальней, а в королевских кузнях еще и не такие кулаки плющили.

От размышлений Хродгара отвлек запыхавшийся паренек-лучник. Бегом бежал, чтоб успеть донесение командиру передать. Льняные вихры, простоватое совсем детское лицо, — в расшибалочку ему играть, а не со смертью тягаться. Сотник его вспомнил. Рябчик. Прозвище прилепил молодому воину Берк Прищуренный. Но тем не менее паренек службу знал отменно. Шутка сказать, единственный десятник в отряде Хродгара не из стариков.

За десяток шагов до командира Рябчик перешел на шаг, за три — остановился, отсалютовал.

— Дозволь доложить, господин сотник?

Щеки парня полыхали маками. Не поймешь, то ли взопрел от бега, то ли от гордости и усердия.

— Давай, — махнул рукой Хродгар. — Чего там?

— Конный отряд. Десятка четыре.

— К нам идут?

— Теперь к нам.

— Как так?

— Они вроде как мимо направлялись, а после к нам завернули.

Сотник вскочил, отряхнул штаны:

— Что за одежа?

— Не видать пока.

— Ладно. Десятники, ко мне!

Десятники собрались бегом. Хродгар и команду закончить не успел, а младшие командиры уже застыли перед с ним, вытянувшись как положено. Худощавый Дыг. Седой, словно болотный лунь, Ногар. Низенький, кривоногий Прыщ. И другие…

— Так. Копейщики, щитоносцы — первая линия. Лучники — вторая. Без команды не стрелять. Десяток Прыща подводы охраняет.

Десятники отсалютовали, развернулись выполнять. Все, кроме Рябчика.

— Господин сотник, — молодой лучник переступил с ноги на ногу, — дозвольте обратиться.

— Что там еще? — грозно встопорщил усы Хродгар.

— Мой бежит.

— Какой такой — «твой»?

— Я Ферга поставил следить за конными. Если чего — бежать докладывать.

— Это он, что ли?

— Так точно. Он. Бежит.

— Чо-то рожа сильно довольная… — Ферг, с трудом переводя дух, выпалил:

— Наши!

Опомнился, исправил оплошность:

— Виноват. Дозвольте доложить, господин сотник?

— Докладывай.

— Наши.

— Конники?

— Так точно. Конники.

— Как узнал?

— Накидки петельщиков. Со знаком Огня. И командир ихний…

— Что, лысый? — Хродгар ощутил удивительное волнение. Будто к заветной тайне прикоснулся.

— Так точно. Лысый. Здоровый…

— Валлан! — воскликнул командир, но отменять распоряжение о встрече незваных гостей не спешил.

Хитро прищурившись, он наблюдал, как копейщики составили плотный строй — первый ряд с продолговатыми прямоугольными щитами, копья выставлены на уровне живота; второй — без щитов, копья просунуты над плечами первого, против всадников. Так лесной еж, вступая в схватку с гадюкой, надвигает на лоб игольчатую челку — попробуй подступись. Лучники выстроились на расстоянии десятка шагов за спинами второго ряда копейщиков. Этим плотный строй не нужен. Стоя плечом к плечу, быстро не постреляешь. Каждый воткнул перед собой в упругий дерн по десятку стрел. Замерли, наложив стрелы на тетиву, но не натягивая оружие прежде времени. Самый опытный из десятников, Ногар, скоблил ноготь большого пыльца лезвием кинжала. Белесую стружку, легкую, почти невесомую, подхватывал ветер, унося вправо-назад.

— Поправка — лево два пальца! — выкрикнул Ногар.

Остальные десятники подхватили его слова и понесли вдоль строя.

Хродгар наблюдал, как неторопливо рысящие всадники придержали коней, перевели на шаг за полет стрелы до ощетинившегося строя. Некоторые перебросили из-за спин легкие арбалеты.

Вперед вырвался немолодой петельщик на караковом — красивом на загляденье — жеребце. Две нашивки на рукаве пониже веревочного аксельбанта — полусотенник. Если бы Хродгар имел дело с полусотенником лучников или копейщиков, он бы без сомнения дождался приближающегося воина на месте. Гвардейцы — другое дело. Их полусотенник равен армейскому сотнику. А особая грация посадки и шрам на щеке, ставший заметным с двух десятков шагов, не дали возможности ошибиться — к трегетренцам ехал Лабон. Правая рука Валлана. Человек весьма опасный и влиятельный, несмотря на невысокий чин. Да чины Лабон попросту презирал. Служил не за страх, а за совесть.

Сотник вышел из строя вперед, раздвинув широкими плечами изготовившихся к отражению атаки бойцов.

— Никак Хродгар? — вопрос, больше похожий на утверждение.

Им приходилось сталкиваться. И во время войны, и в мирное время. Дружбы меж собой сын выбившегося в рьщари оруженосца и сын углежога с южных склонов Железных гор не заводили, но и неприязни друг к другу не испытывали.

— Я, Лабон, я.

— Так что ж вы нас, ровно остроухих, сталью встречаете. Али не признал?

Хродгар ухмыльнулся:

— Признал. А и моим олухам поупражняться не помешает. Кто угодно мог быть.

Лабон потер костяшками пальцев шрам.

— Ну, всё? Поупражнялись?

— Поупражнялись.

Полусотенник обернулся к своим и пронзительно свистнул. Аж конь присел. Хотя уж Лабонов конь к таким звукам должен привыкнуть давно.

— Отбой! — крикнул и Хродгар. — По делам.

Достаточно слаженно для молодых бойцов строй распался на десятки, и воины вернулись к прерванной работе по обустройству лагеря.

Петельщики приблизились, спешились и ловко, как могут только опытные путешественники, взялись за свой бивак.

Хродгар, сопровождаемый Лабоном, подошел к соскочившему с коня Валлану. Отсалютовал. Доложил:

— Господин капитан, сотник Хродгар. Имею в отряде полста копейщиков, полста лучников, пять подвод провианта. Следую в форт Турий Рог на усиление гарнизона.

Командир петельщиков по давней привычке играл пальцами на рукояти секиры, но слова сотника воспринял благожелательно и даже похвалил за слаженность действий и ровный строй. Потом спросил:

— Что в Трегетройме слышно, сотник? — Хродгар пожал плечами:

— Я человек маленький. Что мог слышать? Дозволь к моему костру пригласить, господин барон. Когда твои еще сготовят чего? А у меня каша с салом.

— С салом, говоришь? Ну, пошли.

Они пошли через лагерь к костру, где ординарец Хродгара уже разложил небольшой походный столик. Ветераны, узнавшие Валлана, кивали одобрительно. Молодняк глядел раскрыв рты, словно на пришельца из дедовских преданий. Еще бы! За самой Мак Кехтой гонялся. И, коли возвращается, догнал, стало быть. У сотника и у самого язык чесался спросить, что да как. Но негоже седому ветерану, прошедшему не одно сражение, вести себя как мальчишка. Да и не ровня он Валлану, барону Берсану, чтоб с расспросами лезть.

Проходя мимо привязанного к колышкам пленника, Валлан обронил невзначай:

— Кто таков?

— Ардан, — пожал плечами Хродгар. — Из лесных молодцев. Вчерась словили.

— Что ардан, и так видать. Да и рожа разбойничья. Чего до сих пор на сук не вздернули?

— А говорливый потому как. Он мне много чего порассказал. — Сотник словно бы оправдывался за излишнюю мягкость. — Да и это… Он вроде как сам к нам пришел.

— Да ну? — удивился Лабон, а Валлан даже оглянулся на огненно рыжего невысокого ардана, чьи запястья и щиколотки охватывали ременные петли, привязанные к забитым в землю кольям. — Чего ж растянул, коли он сам припожаловал?

— А стрыгай его ведает, брешет или правду говорит? Может, заманить нас хочет?

— Куда заманить-то?

— А он треплет языком, будто большая шайка по соседству обретается. Будто деревню неподалеку ограбить удумали.

— А что ж барон местный? — буркнул капитан петельщиков. — Жиром зарос? Или с какого конца за меч браться забыл?

— А вроде как нет тута барона. Вроде как погиб в последнюю войну. И наследников не нашлось. А по указу его величества, короля Витгольда, такие деревни в государственную казну отходят. Сюда вроде как и управляющего уже прислали — подать собирать, за порядком следить. С ним человек пять-шесть стражников, да только они не сила, чтоб лесных молодцев отпугнуть.

Они пришли.

Сотник усадил Валлана на свой стул, а сам, как и Лабон, умостился на чурбаке. Ординарец заметушился, наполняя деревянные миски густой, горячей, пахнущей дымком, шкварками и жареным луком кашей.

— Так что в столице-то делается? — повторил вопрос петельщик.

— Да стоит поманеньку. — Хродгар знаком приказал притащить заветный бочонок с пивом. — Что ей сделается?

— Как здоровье короля?

— Да всё мучается. Малость полегчало, а потом опять скрутило, чуть на костер не отправился.

— Слышал, послы из Ард'э'Клуэна были.

— Про то не ведаю. А от Властомира посольство и ныне торчит. Сам Зимогляд, дядька королевский.

— Это правильно, — кивнул Валлан, зачерпывая полную ложку. — Нам посол солидный нужен. А о чем договаривается?

Хродгар замялся.

— Что молчишь? Неужели слухов никаких?

— Да есть слухи, господин барон. Только…

— Что «только»?

— Говорят, Зимогляд принцессу Селину, ее высочество, за Властомира сватает.

Валлан дернул щекой и отложил ложку. Словно обжегся кашей.

Лабон глянул на небо и ляпнул:

— Денек-то сегодня погожий какой…

И тут только Хродгар понял, какую сморозил глупость. Об отношениях наследницы трегетренского престола и капитана гвардии не ведал только слепой или глухой. Или, лучше сказать, слепой и глухой. Правда, трепанувшийся о них вслух рисковал остаться немым до конца дней. Это в лучшем случае.

«Эх, коготь кикиморы в глаз всем этим веселинам! — подумал сотник. — Всю жизнь от них спасу нет. Так хорошо начиналось…»

А в голос сказал:

— Так его величество еще не сказали последнего слова…

— Ага, ага, — покивал Лабон. Валлан молчал.

Ароматная, тающая во рту каша сразу показалась Хродгару преснее ржаной мякины — только козам впрок, да и то с голодухи весенней. Он еще раз попытался загладить оплошность:

— Так мы уже того… Дней восемь как из столицы ушли. Может, и прогнал его величество бородача…

— А что ты юлишь тут? — Тяжелый взгляд Валлана вперился Хродгару в переносье. — Ровно остроухий на горячей решетке. Мне какое дело до Зимогляда?

— Да я что, я ничего… Так, к слову пришлось.

— Вот и не лезь не в свое дело. За своей сотней следи лучше.

— Понял, господин барон. — Хродгар проглотил обиду. — Виноват. Покорнейше прошу простить.

Он замер, опустив глаза, с ложкой в правой руке и краюхой хлеба в другой. Ординарец стоял неподалеку — ни жив ни мертв. Думал, должно быть: «Попал сотник под раздачу, глядишь и мне ни за что достанется».

Перестал жевать Валлан. Один только Лабон как ни чем не бывало уписывал за обе щеки, загребая уже по дну миски.

— Ух, хороша каша! — подмигнул он Хродгару.

— Так, довольно! — Капитан петельщиков поставил свою миску на землю, у сапога. — Тащи, сотник, своего пленника. Сейчас разберемся, врет или правду говорит. А ты, Лабон, мигом дуй за чародеем. Одна нога здесь, а другая там. Живо!

— Слушаюсь, господин барон.

— Как прикажешь, командир.

Сотник копейщиков оказался порасторопнее, чем Лабон. А может, просто до лагеря петельщиков добираться было дальше, чем до растянутого разбойника?

Так или иначе, Квартул еще не подошел, а Валлан уже угрюмо рассматривал ярко-рыжего, как червонное золото, ардана.

— Как кличут?

Разбойник преступил с ноги на ногу:

— Вырвиглазом.

— Что за собачья кличка! — возмутился Хродгар. Валлан бросил на него тяжелый взгляд, в момент отбив всякую охоту вмешиваться.

— Хорошее прозвище. Ну, и сколько глаз ты вырвал?

Лесной молодец молчал.

— Я спрашиваю, сколько глаз вырвал? Или ты сильно большая шишка, чтоб со мной говорить?

— Да уж вырвал…

— То-то. Знаешь, кто я?

— Догадался ужо.

— Тогда знаешь, что меня не злить лучше.

— Знаю… Ужо…

— Что за шайка? Сколько мечей, луков? На конях?

— Сказывал же…

— Эх, сотник Хродгар, — сокрушенно покачал головой петельщик. — А не дать ему плетей? Больно нагло держится.

— Прикажете десятника покликать? — подтянулся Хродгар.

— Веселинские дезертиры, — вдруг бойко затараторил Вырвиглаз. — Десятка три. Кто их считает? Лук при каждом. Мечей десятка полтора. Да справно с мечом только один может…

— Кто таков?

— А, трегетренец. Прибился в конце жнивца. Видать, из благородных.

— Из благородных? А что ж в шайку полез?

— А его не больно спрашивали. Небось рад по уши, что мешок с головы сняли. У таких, как ты, отбили.

— Чего-чего? — Капитан петельщиков нахмурился. — У кого отбили?

— А везли его шестеро с такими вот веревками. — Вырвиглаз хотел ткнуть в аксельбант Валлана, но руки связаны, и он просто мотнул головой. — Мы их стрелами потыкали. А он Бессону глянулся.

— Где дело было? — вполголоса проговорил подошедший Квартул, расслышав лишь две последние фразы разбойника.

— А в Восточной марке… — Вырвиглаз начал говорить и замолк, сообразив, что его не слушают.

Чародей и Валлан смотрели друг на друга.

— Не может быть, — прошептал петельщик.

— А почему не может? — сквозь зубы отвечал жрец. — Сразу надо было…

— Тихо, — капитан предостерегающе приложил палец к губам и погромче добавил: — Сотник Хродгар, можешь идти. Мы его сами допросим. Лабон, готовь железо.

— Что ты надумал? — удивленно спросил Квартул, когда копейщик ушел, оставив их вчетвером.

— А чего тут думать? Сейчас пятки припалим — он ровно бурокрылка запоет. Не остановишь, — ответил вместо капитана Лабон.

— Что за чушь?! — возмутился жрец. — Он наврет вам с три короба!

— И не такие правду говорили.

— А как ты проверишь? Тут просчетов допускать нельзя. И так уже… — Квартул махнул рукой. И вдруг взял петельщика за рукав: — Я его проверю.

— Чего? Каким таким манером? — хмыкнул Лабон.

— Я могу войти в его сознание. Взять его память и сделать ее своей.

— Вы, чародеи, и вправду так можете? — уставился на него Валлан.

— Можем. Отцы-Примулы не очень разрешают об этом говорить. Но сейчас не до того. Мы теперь одной веревкою связаны.

— Ну, брат-чародей, я тебя всё больше и больше уважаю, — вполне серьезно проговорил Валлан. — Скоро бояться начну.

Лабон расхохотался над шуткой командира, запрокинув голову и обнажая пожелтевшие от курева, но крепкие зубы.

Вырвиглаз сделал отчаянную попытку удрать — толкнул полусотенника плечом, прыгнул в сторону, но покатился, сбитый ловкой подножкой. Лабон хоть и смеялся, а не зевал. Никогда.

— Я тебе! — прижал он беглеца коленом к земле.

— Может, ему ноги сперва обрубить? — задумчиво произнес Валлан и потянулся за секирой.

— Нет! Нет, нет, не надо! — зачастил ардан.

— Перестань, — поморщился Квартул в адрес Валлана. — Тебе надо, чтоб он с ума сошел прежде времени?

— А что, тогда не получится?

— Да откуда ж я знаю? Чтоб наверняка ответить, нужно опыт поставить. И лучше не один… — Жрец вытащил из маленькой сумочки-кошеля, висящего на поясе, хрустальный шарик, затем второй.

— Ладно, — осклабился капитан. — Помощь нужна?

— Подержите его. Просто подержите. — Ладони чародея потянулись к моментально схваченному за плечи разбойнику.

— Что, и без амулетов обойдешься?

— Обойдусь. Тут силы заемной не надо. Много не надо. Мне шариков хватит.

Квартул вздохнул и плотно прижал хрустальные шарики к вискам Вырвиглаза. Тот дернулся, забился в руках петельщиков, а потом закатил глаза и замер.

Серебряные блики призрачным одеянием разукрасили резные листья дубов-исполинов. Превратили в седую шкуру матерого волка-одинца шелковистую мураву у перекрученных тугими узлами корней…

На освещенном участке тропы появился всадник.

Простоватое, нахмуренное лицо… Неспешно рысящий конь… Темный плащ, рукав кольчужной рубахи…

Второй… Коричневые табарды с пламенем Трегетрена. Веревочные аксельбанты…

Третий всадник. С мешком на голове.

А потом ударили стрелы. Заржали кони. Упали с седел утыканные оперенными древками люди.

Кроме одного!

Меч полутораручник взлетел над замотанной мешковиной головой пленника, но не достал. Потому что человек без лица выслал коня вперед в отчаянном прыжке.

Прыгнул с ветки могучий веселин — косая сажень в плечах, борода до глаз. Петельщик отмахнулся раз, другой. Разбойник упал, но в спину смельчаку-гвардейцу уже вонзилась стрела.

— Что там? — нетерпеливо спросил Валлан.

— Не мешай, собьешь. — Квартул дернул плечом.

Освобожденный сидел под деревом, втягивая полной грудью ночной воздух и угрюмо глядя перед собой в одну точку. Мешок с его головы, понятное дело, сняли.

— Как звать-то тебя, паря? — Ни словечка в ответ.

— Слышишь меня, что ли? — Молчание.

— Дать бы ему по ребрам,это Вырвиглаз, не запуганный, не обмякший, а наглый, с длинным ножом в руке. — Гонору-то поубавится!

Короткая схватка. И вот уже рыжий ардан скулит в палой листве, баюкая сломанное предплечье…

— Ай верно! Будешь Живоломом!Новонареченный пожал плечами. Живоломом так Живоломом…

Чародей оттолкнул от себя голову лесного молодца. Сунул шарики в мешочек. Брезгливо вытер ладони об одежду.

— Ну?

— Он. Я его узнал. Живой, значит.

— Проклятие! — Валлан бросил пленного, выпрямился во весь рост. — Вот оно как вышло! Живой!

— И что делать теперь будем? — Чародей потеребил губу.

— Что делать? — Петельщик сжал кулаки. — Исправлять ошибки. Хродгар! Сотник Хродгар!

Командир отряда подбежал рысцой, придерживая колотящийся о ногу меч:

— Слушаю, господин барон!

— Давай два десятка лучников, десяток копейщиков. И бить шайку.

— Не мало? Я бы всей силой ударил.

— Ты бы ударил? Ты как шел в Турий Рог, так и пойдешь… — отмахнулся Валлан. — Лабон!

— Здесь, командир!

— Берешь десяток наших. Кого хочешь. Хоть всех самых лучших. Понял?

— Понял, командир!

— Берешь людей сотника — три десятка. И чтоб ни один лесной молодец не ушел. Понял?

— Так точно, понял.

— А голову одного ты мне в мешке привезешь.

— Энто которого? Я ж не чародей. В башке у ардана не копался.

— Вот этот червяк покажет. — Квартул несильно пнул по ребрам еще не пришедшего в себя ардана. — У него счет к нему есть.

— А ты проследи, чтоб наверняка. Понял меня? — веско прибавил капитан

— Понял, понял. Когда выходим?

— А если рябяты поели, прямо сейчас. Он покажет.

— Не сбрешет? Не подосланный?

— Не подосланный, — улыбнулся жрец. — У него все резоны тебе помогать имеются.

— А мы в Трегетройм. — Валлан снова посуровел. — Пора веселинам показать, кто с честной сталью знается, а кто только бороду горазд по ветру полоскать.

Глава 4

Северная граница Трегетрена, деревня Щучий Плес, яблочник, день двадцатый, утро

Бессон почесал затылок:

— Что за название дурацкое? Щучий Плес.

— А волк его знает, — пожал плечами Крыжак. — Может, рыбка клюет знатно?

— А по мне, так не Щучий, а Сучий Плес. Не глянется деревня. Ну никак не глянется. Так бы петуха красного и подпустил.

— Окстись, Бессон. Ты ж не остроух какой — лють над безвинными тешить. — Крыжак потрепал коня по шее, поправил прядку гривы, выбивающуюся из-под потника.

Третий всадник, застывший на пологом пригорке, молчал. Думал о чем-то своем. Каштановая борода отросла на зависть даже веселинам. Нестриженые и давно не чесанные кудри удерживались от падения на глаза широкой вышитой лентой, сложенной вдвое, — на манер арданских воинов. Жители Повесья предпочитали заплетать на висках косички. Трейги стриглись коротко. Самая распространенная прическа как у благородных воителей, так и у поселян-землепашцев — под горшок.

Парень, прозванный Живоломом, сочетал во внешности приметы всех трех народов, населявших Север материка. Масть трейговская — темная, борода веселинская — пониже ключиц, повязка на голове — арданская. С виду — наемник наемником, перекати-поле бесприютное, привыкший силу рук и клинок за звонкую монету продавать тому, кто дороже предложит. Вот только башка варила у него вовсе не как у простого наемника. И местность вдоль трейговской стороны Ауд Мора он знал прекрасно. Так что уже к яблочнику Бессон понял — обходиться без Живолома ватага не сможет никак. Ну ни под каким видом.

— Что молчишь-то? — буркнул главарь лесных молодцев задумавшемуся парню.

— А что болтать попусту? Деревня как деревня. Не бедная. Можно сказать, богатая. Гляди. Вон трактир. Не иначе как для купцов, в Ард'э'Клуэн путь держащих, построен. Значит, выгоду поселяне имеют с него, и немалую. Фураж, людской харч… А вон глянь, чуток правее — кузня. Тоже не в каждой деревеньке ее построят. Телеги чинить, коней ковать. Нет, деревня богатая.

— Сказать хочешь, разживемся? — осклабился светлобородый, коренастый Крыжак.

— Тебе на жизнь мало? — вскинул бровь Живолом.

— Не, ну… — замялся веселин.

— Фураж возьмем, харч людям возьмем, — сказал, как отрезал, парень, — а больше не вздумай. Мало селян утесняют?

— Ты что-то сильно о землепашцах печешься, — хохотнул Бессон. — Мы ж всё-таки разбойники, лесные молодцы. Нам убивать и грабить полагается.

— А оно тебе надо? Убивать и грабить? Корову зарезать можно и сожрать, а можно доить. Так ведь? — Живолом улыбался во весь рот. — Да что я тебе рассказываю? Ты ж, Бессон, сам хвастался — по понятиям живешь, лишнего зла не творишь.

— Верно, — кивнул главарь. — Ни к чему зло плодить. Пускай его богатеи плодят — им не привыкать. Но деревня эта мне не нравится.

И три пары глаз всадников вновь принялись обшаривать расстелившуюся перед ними деревеньку. Щучий Плес имел форму широкой подковы — левое крыло следовало вдоль бегущего рядом с опушкой тракта, а правое спускалось к самому краю заливного луга у реки. Внутри подковы укрывались огороды, обнесенные невысокими плетнями, и выгон. Однако ни коров, ни овец что-то не наблюдалось. Не бегала меж домами и птица, не сновали ребятишки. Тихой и безлюдной выглядела деревенька Щучий Плес — полтора десятка домишек, трактир и кузня. Только над крышей небольшого, чисто беленного трактира вился слабенький столбик дыма.

— Поразбежались, что ли? — рассуждал вслух Бессон. — Может, их кто предупредил?

— Об нас, что ли? — протянул Крыжак.

— Об нас, об нас.

— А кто? Вырвиглаз, что ли? Этот мог, сука арданская.

— Думаешь, ему делать нечего больше, как вперед нас по тракту бежать и селян будоражить?

— А то?

— Да нет, он уже к Фан-Беллу подгребает грязными пятками.

— Зря ты так людям веришь, Бессон, — заметил светлобородый Крыжак. — Люди, они хуже волков встречаются.

— Верно. Бывают хуже волков, — процедил сквозь зубы Живолом. — Только, если Вырвиглаз надумает на нас кого навести, он не к поселянам побежит, а в баронский замок или форт какой.

— Точно, — согласился Бессон. — Ближайший форт далеко ли?

— Турий Рог. Полдня езды верхом, — откликнулся трейг.

— Мог поспеть?

— Мог.

— Значится, мог навести ищеек на наш след?

— Не мог.

— Это еще почему?

— Конницы у них нету, в Турьем Роге. Лучники да копейщики. Пехом не поспеют так быстро. Разве что к вечеру. А где мы к вечеру будем?

— Во-во! Ищи ветра в поле! — усмехнулся Крыжак. Бессон снова почесал затылок, глянул прямо в глаза Живолому:

— И откуда ты на мою голову такой умник выискался? Ну всё знаешь! И про форты, и про замки баронские… Да, скажи, друг разлюбезный мой, местного барона замок далече отсель? Али нет?

— Пару дней как мимо ехали.

— К нему Вырвиглаз заскочить мог?

— Мог. Только не попрет барон в одиночку против твоей силы, Бессон. В заднице у него не кругло. Вот если б двое-трое объединились, тогда — да, тогда наши дела плохи.

— Не, ну откудова ты все знаешь? — Главарь ватаги пристукнул кулаком по коленке. — Слушай! А, часом, ты не того… Не твоего папаши замок проезжали?

— Я ж тебе говорил, не баронский я сын.

— Ясно дело, — подначил тут же Крыжак, — самое малое, графский. Оттого и знает всё. Кто у нас местный граф?

— Тебе не всё едино? — отмахнулся трейг.

— Как так — всё едино? Любопытство меня прет. Можешь ты мое сердце болящее успокоить ответом?

— Гляди, за лишнее любопытство без носа можно остаться, как та баба из сказки.

— Ну вот. Он уже и обиделся. Ровно королевна. Из такой же сказки. — Бессон поудобнее перехватил ременный повод уздечки. — Скажи, кто граф. Без подначки спрашиваю.

— Ага, без подначки. А после поллуны зубы скалить будете.

— Не буду. Конем клянусь.

— Что ж мы, нелюди? — поддержал главаря Крыжак. — Али арданы какие?

— А ну вас. Ведь не отвязнете всё едино. — Живолом махнул рукой. — Грейн Седьмой, на черненом щите шестнадцать серебряных копейных наконечников.

— Не, ну откудова ты все знаешь? — Бессон не смеялся, не до смеху в самом-то деле. — Вроде как за ручку с ними со всеми.

— Я ж говорил тебе. Наемник я. То у одного послужу, то у другого. Вот и запомнил всех.

— Молодой ты для наемника. Не, мечом ты машешь — мама не горюй. Тут и спорить не о чем. Каждый барон, да что там барон, каждый граф тебя в своей дружине с дорогой душой примет. Да я не о том. Не успел бы ты у многих послужить. Молодой еще.

— Так и про то я тебе говорил. Война-то сидская всех перемешала. И графов, и баронов. И наемников. Думаешь, откуда я того барона из Восходной марки знаю? Красная рыба на щите. Всё оттудова. С войны. Я при графе Палене в дружине состоял. Слышал про такого? Коннетабль. Над всем войском старший.

— Чудные вы, трейги, — удивился в который раз Бессон. — У нас король над всеми войсками старший. Как же иначе быть может? Раз король, значит, первый боец.

Живолом хмыкнул:

— Видал я вашего Властомира. Как он пятками от Мак Дабхты с Мак Кехтой нарезал.

— И как же ты мог это видеть, наемник? — насупился Бессон.

Крыжак тоже обиделся за родного повесского владыку и пробурчал под нос что-то в адрес всех трейгов вместе взятых, а в адрес болтающего бескостным языком соседа — отдельно.

— Вот, уже обиделись, — покачал головой Живолом. — Просто вас, веселинов, до расстройства довести. Сами первые начали. Или нет? А видел Властомира потому, как в том отряде был, что его отбивал. Не подоспели б петельщики трегетренские, здоровущий курган насыпать в Весеграде пришлось бы.

— Ну, уел, уел, — примирительно пробормотал вожак. — Когда б не трейги, победили бы остроухие у Кровавой Лощины? К этому ведешь?

— Да нет. С чего бы. Вместе бились. Я к тому веду, что наш король вперед в бою не лезет, грудь под бельты да под дротики не подставляет. Коннетабль на то поставлен, чтоб войска в бой вести. А король на войне тоже не последний человек. И обоз, и тыл на нем… А случись так, что коннетабля порешат, — король может сам командовать, пока нового не назначит. Вот и выгода.

— Ото ж ваш король накомандовал, — съехидничал Крыжак. — В телеге на сене.

— Пускай и на сене, да петельщикам его у остроухих отбивать не пришлось.

— Во! И петельщиков вспомнил, не к ночи будь помянуты. Ты их сильно любишь?

— Не за что мне их любить, — нахмурился трейг, — только я честно вам говорил — сам в петельщиках состоял. Недолго.

— Да помню-помню. — Бессон еще раз пристально вгляделся в притулившиеся в низинке под холмом домики. — При случае замолвишь словечко за меня перед Валланом.

— Вот этим клинком, — Живолом прикоснулся к торчащей над правым плечом рукоятке полутораручного меча, — я с ним говорить буду. Так что на словечко не рассчитывай.

Крыжак захохотал. Улыбнулся и Бессон.

— Что ты там еще углядел? — умерил его веселье Живолом.

— А что мне глядеть? Я так думаю: в деревне засады нет.

— Согласен. Негде там отряд спрятать.

— Не, ну десяток по овинам рассовать можно, — снова затеребил бороду Крыжак.

— Десятка я не боюсь. — Бессон снова стал серьезен. — Пущай сунутся — так перья и полетят. Большого отряда не спрячешь.

— Верно, — поддержал трейг. — Если кто и удумает на нас ударить, то на броде.

Он показал пальцем туда, где тракт, обогнув поселение, сбегал по пологому берегу и нырял в реку. Мостов в этих краях не наводили — накладно поддерживать в исправном состоянии. Всё больше бродами пользовались.

На противоположном берегу дорога уходила под полог леса. Между опушкой и водой — не больше половины выстрела из доброго лука.

— Толковый командир, — продолжил Живолом, — сделает засаду в лесу. Сразу за бродом. Когда мы растянемся — кто в воде еще, кто уже на берегу — ударит. Сперва из луков, а потом конницей. Сбросит назад в реку и разделает, как цыплят.

— Из луков, потом конницей, — повторил веселин. — Ты никак армии целой ждешь по свою душу?

— А кто его знает? Только я, если бы хотел шайку изничтожить, так бы поступил.

Бессон тряхнул слегка поседелым чубом:

— А ведь прав ты, закусай тебя стрыгай! Вот за то ты и дорог мне. Дороже казны остроушьего короля.

— Эохо Бекх его зовут.

— Да хоть Козел, Козлов сын — мне всё едино! В лесу ждать будут? А вот хрена им лысого!

— Да погоди ты. Я ж так, разговор поддержать, сказал. Может, и нет там никого, и не предупреждал деревню никто.

— Ага, не предупреждал! А что затихарились-то так?

— А может, у них понос кровавый разгулялся? — встрял Крыжак. — И сидят по кустам, выглянуть некогда.

— Тьфу на тебя! «Понос»! Молчал бы уж да за конями следил.

— А у меня что, Бессон, кони неухоженные?

— Да ладно, — отмахнулся вожак. — Ухоженные.

— Нет, ты уж погляди! Бока лоснятся, гривы-хвосты по волоску разобраны! И это в походе, не на зимнике!

— Добрые у тебя кони, — успокоил веселина Живолом. — Не кипятись. Кто ж спорит? Сам следишь и другим спуску не даешь.

— А то!

— Только у моего подкова на левой передней разболталась.

— Ну, я ж тебе не коваль! Какой ублюдок, козлом целованный, придумал в лесу коней ковать! Кому оно надо!

— Так из-под петельщика конь, — напомнил Бессон.

— Во, петельщики! Волки б их маму нюхали! У них разве ж понятия про коней?

— Да ладно тебе, — попытался утихомирить Крыжака Живолом. — Я так, к слову сказал.

— А вот не надо мне про коней к слову говорить! Видишь кузню?

— Ну, вижу.

— Войдем в деревню, перво-наперво дуй туда. Кузнец твоему горю поможет.

— Вот и я, братки, думаю, — прервал Бессон, — не пора нам, часом, в деревню-то? А то простоим тут на эгиле, как три дуба на распутье, до вечера.

— И правда, пора, — легко согласился трейг. — только ты Гуляйку пошли сперва на разведку. А то вы одно тут напридумывали, а они сотню дружинников в сене зароют. Будет как в песенке: а мы не ждали вас, а вы приперлися.

Крыжак даже крякнул. Как-то так получилось, что последних дней жнивца жизненно важные вопросы тактики и стратегии решал в ватаге не Бессон, а молодой, отбитый у петельщиков, трейг. И никто, включая вожака, не возражал. Даже наоборот. Удача, девка ветренная и вся себе на уме, теперь так и липла к лесным злодцам. Гуляйка, широкоплечий лупоглазый парень с мягкой, чуть тронутой рыжинкой бородой, выслушал распоряжения вожака и лихо поднял буланого в галоп. Стремительно пронесшись по тракту, он ворвался на тесную площадь — не площадь, пустырь перед харчевней. Осадил коня, да так, что тот аж заржал, приседая на задние ноги.

— От выпендрежник! — улыбнулся Бессон. — А как в седле сидит. А, трейг? Вашим такое не снилось, верно?

Живолом пожал плечами, наблюдая за притихшими домишками:

— Мало ты наших видел.

Буланый с Гуляйкой на хребте приплясывающим шагом, бочком подвинулся к трактиру. Лесной молодец грянул кулаком в ставень.

— Если засада есть, то сейчас обнаружат себя, — пробормотал трейг. — Или не обнаружат совсем.

— То есть как? — не понял Бессон.

— Пока нас резать не начнут, — пояснил Живолом.

— А! Оно верно. Оно так.

Гуляйка тем временем что-то прокричал. Ветер сносил слова…

— Грозится петуха подпустить, — почесал шею Крыжак.

Угроза сразу возымела действие. На пороге трактира возникла коренастая фигура в расшитом переднике. Надо думать, хозяин. Торопливо поклонившись, трактирщик попытался вновь юркнуть в темную утробу постройки, но лупоглазый веселин ловко оттеснил его пританцовывающим скакуном, склонился с седла, о чем-то спрашивая.

Поселянин энергично закивал. Потом замахал руками, показывая то направо в сторону холма, где стояли разбойники, то на брод и высящуюся за ним зеленую громаду леса.

— Толкует что-то, — продолжал пояснять Крыжак. Будто в его словах кто-то нуждался.

Бессон с Живоломом даже не обратили на него внимания, пристально наблюдая за разведчиком.

А Гуляйка, отпустив трактирщика, привстал в стременах и вовсю замахал сдернутой с головы шапкой.

— Чисто. Поехали, — облегченно вздохнул Бессон.

— Поехали! — Крыжак развернулся к толпящимся у подножия холма вокруг четырех груженых подвод всадникам.

Уже въехав в деревню, Живолом понял, что обманулся первоначальной тишиной. Поселение не покинуто. Просто жители здорово кем-то напуганы и так попрятались, что впору с собаками искать. К слову сказать, собаки у поселян тоже оказались ученые. И не добром и ласкою, а горьким опытом. Издали на всадников не брехали, не рисовались на видном месте. Только рычали настороженно из-за плетней. Еще бы! Край пограничный. Войны всего с десяток лет как утихли. А мелких стычек и по сей день в избытке. Ни солдаты-наемники, ни бродяги-разбойники псов не жаловали. На клацающие у стремени или конских бабок зубы реагировали схоже — стрелой или арбалетным бельтом в бок. Потому и выучились собаки без нужды нa глаза всяким-разным находникам не лезть. Хоть и тварь лохматая и о четырех ногах, а понятия не меньшe, чем у иного двуногого. А может, и больше. Но жизнь в деревушке со странным названием Щучий Плес была. Опытный слух лесного молодца различал то здесь, то там квохтанье запертых кур. Глухо и сдавленно промычала корова. Добро еще, что мешок буренке на морду не натянули трусоватые землеробы. Кое-где в щели неплотно притворенного ставня мелькал любопытный детский глаз или настороженный женский.

Жизнь была. Но тщательно скрывала свое присутствие.

Разбойники спешились у трактирной вывески — три длинные полосатые рыбины приоткрыли зубастые пасти. Телеги составили тут же. Рядком, не распрягая коней.

— Где этот байбак жирный? — Бессон кивком указал на дверь харчевни. — Тащи его сюда. Разговор есть.

Гуляйка нырнул во чрево трактира и вернулся почти в сей же момент. Видать, затравленно озирающийся хозяин уже не прятался, а подслушивал под дверью. «Жирный байбак» оказался на деле мосластым мужичком средних лет со сломанным носом и глубокими залысинами на вспотевшем черепе. Он подобострастно кланялся, но глядел исподлобья без малейшего намека на смирение. Бывший солдат? Или выслужившийся баронский дружинник…

— Собирай народ, — скомандовал Бессон поселянину. — Говорить буду.

Веселины тем временем потянулись к колодезному «журавлю» — поить лошадей.

— Тебя как кличут? — Живолом придержал трактирщика за рукав.

— Сденом. Сденом Кривоносом.

Сломанный в двух местах угреватый нос красноречиво подтверждал правильность прозвища.

— Копейщик? Лучник?

— Копейщик. Три нашивки за ранения.

— Здесь служил?

— Здеся, а где же еще?

— Ладно, Сден. Передай людям — сундуки потрошить и насильничать не будем. За фураж и харчи расплатимся. Понял?

Трактирщик глянул ошалело, мотнул головой:

— Понял. Передам.

Живолом хмыкнул ему вслед, отвернулся, распуская подпругу под брюхом темно-гнедого коня.

— Экий ты добрый, — ухмыльнулся вожак. — Селян не забижаешь. А мы ж всё-таки разбойники.

— Ну, так и что?

— Не, ну если мы разбойники, мы грабить должны? Нет, ты ответь мне. Должны али нет?

— Наверное, должны.

— Так что ж ты ведешь себя ровно граф какой на прогулке?

— А тебе над слабыми покуражиться восхотелось, а? — Парень склонил щеку к плечу. — Найдем сборщика подати королевского, я ему первый кровь пущу и мошну вытрясу.

— Ага, найдешь ты его! — подвинулся к ним Крыжак. — Коли и был, так теперь ищи-свищи. С казной вместе.

— Я не про то, — отмахнулся Бессон. — Мне обидно, что я, лесной молодец, землепашцам платить должен. Вот объясни мне…

— Успокойся. — Трейг посуровел. — Обеднеешь, если пару локтей сукна за мешок муки отдашь?

— Что мне тряпки! Я ж не барахольщик!

— Так что ж ерепенишься? Серебром платить не понуждаю. Селянам сунешь мелочевку, они и рады будут. Еще девки следом увяжутся. Мол, герои из легенды. А сядет на хвост дружина баронская, в другой бок укажут. Или гонца пошлют упредить. Тебе это важнее или охапка вышитых юбок на возу?

Бессон рассмеялся, поднимая похожие на лопаты ладони вверх:

— Всё. Уел. Молчу.

— Ну дык, — многозначительно помотал корявым пальцем Крыжак. — Коннетабль.

— Чего?!

— Коннетабль, — скалясь, повторил веселин. — Главнокомандующий, значит. По-трейговски.

Через мгновение ржали уже втроем. Веселье передалось и молодцам вокруг колодца. Кого-то уже не обрызгали, а от души окатили водицей. От крика шарахнулись кони.

— Слушай, парень, — Бессон дружески хлопнул трейга меж лопаток, — может, тебе и ватагой командовать?

— Ты чо? — уставился на него Крыжак.

— А чё? Парень башковитый. Еще рожь не заколосится, а он уже себе королевство сварганит. Чуток у арданов, клаптик у Витгольда… А я при нем коморником могу. Слушай, Живолом, у Витека, талуна ихэренского, дочка на выданье. Давай мотанем к Железному Кулаку. Так, мол, и так. У вас товар, у нас купец. А с таким тестюшкой и жнивца ждать не надо — к травнику королевство справим. Как думаешь, а?

Трейг пожал плечами:

— На что мне арданская невеста? — Легко коснулся рукояти меча: — Вот моя невеста.

— Ладно, не обижайся. — Главарь повторно похлопал помощника по спине. — Я ж шуткую.

— понял. Ты лучше води ватагу сам, хорошо? Чем смогу, помогу. А женить на Витековой дочке и тебя можно.

Крыжак хохотал от души, едва не задохнувшись:

— Ну, дает паря! Бессона да на талунской дочке!

— А чем я не жених? — приосанился главарь. — Не старый еще. И даже не лысый.

Тут он заметил, что на площади потихоньку скопился народ — мужики да бабы средних лет, а то и вовсе старухи. Девок всё же попрятали. Вооруженным людям по давно укоренившейся привычке доверяли мало. Коротким окриком Бессон успокоил разгулявшихся ватажников и пошел в трактир, коротко кивнув: давайте меняйтесь, мол.

Веселины полезли в подводы, извлекая на солнечный свет мотки ниток, скрученную в тугие узлы ткань — всё больше лен и сукно, несколько пар сапог и всякую разную мелочевку.

Живолом присел на ступицу тележного колеса — сам торг его интересовал мало. Главное, чтобы разбойники шалить не вздумали.

— Железа лишнего не найдется? — Низкий голос прозвучал над головой.

Здоровущий мужик! Пожалуй, на полголовы выше Бессона, отличавшегося богатырским телосложением. Кожа на огромных ладонях — каждая в полставца, с какого кормится обычная деревенская семья, — припалена и задубела подошвой. Черную, тронутую сединою бороду тоже не раз лизнуло пламя. И без слов ясно — кузнец.

— Это смотря какого, — ответил Живолом. — Кандальное возьмешь в переделку?

В одной из телег еще валялись цепи и оковы работорговцев, перебитых в Восходной марке. Памятное дело. Главным образом, встречей со старым знакомцем — Доргом, красная рыба на лазоревом щите.

— Мне любое сгодится. Чем кандальное хуже? — ответил кузнец и встрепенулся. — Это где вы такого набрали?

— Далеко. Отсюда не увидишь. Тебе не всё едино?

— Наверное, всё. А и то правда — кто я такой, чтоб вопросы спрашивать?

— Вот видишь. Вот и договорились. — Кузнец порылся пятерней в бороде:

— Еще не совсем. Что возьмешь?

— За железо-то?

— Ага.

— Погоди, дай подумать. Как бы с тебя барыша поболее срубить… О! Придумал!

— Придумал, так не томи. — Кузнец свел кустистые брови. — Давай выкладывай, чего надо.

— Подковы у коней проверь. Где надо, расчистишь. Где потребуется, перекуешь. Годится?

Мужик снова поскреб бороду:

— Сколько голов?

— Два десятка наберется.

— На передок кованы?

— Ну, так! Спрашиваешь!

— До темноты не управлюсь.

— Наши помогут.

— Очень надо! Бородачи напортачат, а скажут, Тарк-кузнец плохо работает.

— А ты, Тарк, привык хорошо работать?

— А то?

— Тогда давай так. Проверишь всех, а перекуешь тех, кого сам решишь. Годится?

— Это больше мне по нутру. — Кузнец покивал лобастой башкой. Договорились, почитай.

— Так чего ждем?

Сквозь густую бородищу кузнеца блеснули крепкие, ровные зубы — хоть гвозди перекусывай.

— С моря погоды, как поморяне говорят. Пошли поманеньку.

У кузни пахло разогретым железом и древесным углем. Живолом сноровисто расседлал коня, завел в станок. Тарк, напяливший к тому времени кожаный фартук, огромной лапищей захватил скакуна за бабку, зажал ногу меж колен.

— Болтается.

— Это я и без тебя знал. Работай давай. — Кузнец горько вздохнул:

— Ох, если у остальных так же, то, выходит, нажухал ты меня, лесовичок.

— Я чего-то не понял. Тебе железо надо?

— Надо.

— Так работай.

— Да я работаю, не боись за меня, лесовичок.

Ковочный молоток легкими ударами прошелся по кромке подковы. Со стороны могло показаться, что кузнец не снять подкову норовит, а, наоборот, покрепче прибить к копыту. На самом деле он старался малость расшатать крепящие подкову к копыту гвозди-ухнали.

— А где же управляющий ваш? Или сбежал? — продолжал беседу разбойник.

— Ага.

— Что «ага»? Сбежал?

— Сбежал.

— Экий ты стал разговорчивый. С чего бы?

В левой руке кузнеца возникла похожая на широкое зубило с прикрепленной сбоку ручкой обсечка.

— Ты думаешь, — хмыкнул Тарк, — из-за управляющего?

— А то нет?

— Нет. Просто не люблю, когда под руку тявкают. — Живолом посуровел:

— А я, выходит, тявкаю?

— Ну, не тявкаешь. А всё едино под руку болтаешь.

Приставляя острый край обсечки к загнутым головкам гвоздей — «барашкам» — кузнец ловко разгибал их.

— Ну, я не буду.

Лесовик нарочито отвернулся и, прислонившись плечом к стенке кузни, принялся наблюдать, как грызутся Жила и горластая старуха-поселянка. Бабка норовила выторговать за полмешка муки — гарнцев восемь на первый взгляд — четыре мотка ярко-желтой, крашенной восковником, пряжи. Этот широколистый невысокий кустарник, покрывающийся к концу лета мелкими терпкими ягодами, на левом берегу Ауд Мора не рос — слишком тепло, видно. Арданы собирали молодые побеги далеко на севере — почти в Лесогорье. Потому краска из восковника и вещи, ею обработанные, ценились не меньше, чем из дикой гречихи, добываемой на южном побережье Озера — аж под Вальоной. Так вот, поселянка хотела четыре мотка, Жила соглашался отдавать только два. Торговались от души. Крик — хоть уши затыкай. Сошлись на трех мотках.

— Слышь, паря, — пробасил кузнец. — Ты это… Не обижайся. Ты чего там спросить хотел?

— Что ж там спрашивать, опять под руку попаду.

— Да не боись, я уже за клещи взялся. Что спросить хотел?

В самом деле, Тарк, отложив молоток и обсечку, расшатывал подкову здоровущими клещами. Разболтанная подкова поддавалась.

— Управляющий от казны королевской где ваш? Сбежал?

— Ага, сбежал.

— А как про нас узнал?

— Да уж нашлись доброхоты, рассказали.

— А они как узнали?

— Ну, брат лесовичок, о том не спрашивай — не знаю.

— А кто такие?

— Да проезжали тут вчера.

— Торгаши?

— Не сказал бы. — Кузнец вновь взялся за молоток. Теперь он простукивал подкову так, что плоские шляпки ухналей, прячущиеся до того в пазах, вылезли наружу.

— Опять мешаю?

— Да нет.

— А что ж из тебя всякое слово тянуть приходится, ровно цирюльнику гнилые зубы?

— Прости. Я, когда работаю, больше о деле думаю.

— Так мне молчать?

— Да нет. Ты спрашивай, спрашивай.

— Если не торговцы, то кто?

— А не поймешь. С оружием люди. Вроде армия. — Живолом присвистнул:

— Большая?

— Десятка три-четыре.

— Так три или четыре?

— Я ж не считал. Может, так, а может, и эдак.

— Так ваши девки со вчера в лесу прячутся? — ухмыльнулся разбойник.

— Ага, — в тон ему отвечал кузнец, при этом выдергивая освобожденные гвозди. — Видишь, удачно как вышло. Два раза не бегать.

Последнее движение клещей — и копыто оказалось свободным. Тарк пощупал край рога, покачал головой неодобрительно и взялся за копытный нож.

— А управляющий с ними, значит, отправился?

— Ага. Сбежал, попросту говоря.

— Ясно. А если знали, что мы идем, что ж армейские засаду не устроили? Хоть трегетренская армия была, а?

— Трегетренская, трегетренская… Какая еще? Арданы пока сюда носу не кажут.

Кузнец неожиданно отпустил копыто. Выпрямился, потер кулаком поясницу:

— А кто тебе говорил, что засаду не сделали?

— Никто. Это я так…

Тарк хмыкнул презрительно. Мол, совсем безголовые у нас разбойнички по лесам расплодились.

— Ждут вас, лесовичок, ждут.

Живолом не показал удивления. Спросил нарочито беспечно:

— В лесу за бродом?

— Почем знаешь?

— Коли я таких, как сам, ждал бы, сам бы за бродом засел.

— Ох, не простой ты лесовичок, не простой, — погрозил ему почернелым пальцем кузнец. — И что делать думаешь?

— Не я вожак. Не мне решать.

— Знаю. Видел. — Тарк опять принялся за копыто, выравнивая и зачищая край. — Однако видел, как он тебя слушается.

— Наблюдательный ты, коваль.

— А то!

— Ну, ежели такой наблюдательный, скажи точнее — что за отряд вчерась проезжал? Конные или пешие, с луками или без…

— Как не помочь хорошему человеку, — почти ласково произнес кузнец. — С луками десятка два, не больше. Десяток щитоносцев с копьями. И еще десяток конных — на кольчугах накидки с огнем вышитым и веревки вот тут. — Толстый палец Тарка прикоснулся к левому плечу.

— Гвардия? Откуда?

— Мне не ведомо. Передо мной не отчитывались. Может, гвардия, а может, и не гвардия, а так, погулять вышли.

— Да нет, гвардия. — Живолом не на шутку встревожился. — Откуда здесь? До Трегетройма суток пять пути… Командира не запомнил? Не лысый?

— Чего? Кто лысый?

— Командовал отрядом кто? Здоровый лоб такой с башкой бритой?

— Да нет. Обычный мужичонка. Мелкий, седенький. Моих годков, пожалуй.

— Мелкий, седенький?

— Ага. Усишки невеликие. А, еще! В седле — что на шкворень посаженный сидит, не шелохнется.

— Шрам есть?

— У кого?

— Слушай, Тарк-кузнец, хорош дурня из себя корчить. Не похож ты на дурня. У мужичонки седенького с усишками невеликими шрам есть?

Кузнец немного подумал.

— Был. На щеке. Вроде как от ожога. Старый.

— Лабон! — звучно ляснул кулаком о ладонь разбойник.

— Чего?

— Нет, ничего…

— Знакомца старого встретил?

— Еще не встретил. Но встречу, будь уверен. Соскучился я за ним.

— Так тебе коня ковать или уже не надо? К знакомцу на некованом помчишь?

— А? Нет, ты заканчивай работу-то, — бросил через плечо Живолом и быстрым шагом направился к трактиру, где давно скопилась вся шайка.

Северная граница Трегетрена, брод через реку, яблочник, день двадцатый, ближе к полудню


От реки тянуло сыростью и тиной.

Лабон спрыгнул с нижней ветки на усыпанный прошлогодней листвой дерн.

— Что ж они не торопятся к нам-то?

Поправил перевязь и уставился на Бургаса, удравшего из Щучьего Плеса, едва прослышал о приближении разбойников, управляющего.

— А я почем знаю? — Тот засопел пупырчатым носом, гриб-строчок. — Грабят, должно быть.

— Хе! Грабят! Да они там скоро хоровод водить начнут, даром столб беллен-тейдовский не разукрашенный стоит. Ты бы слазил и поглядел…

Управляющий открыл было рот, чтобы привычно возразить, но Лабон уже махнул рукой:

— А, куда тебе, сухорукому. Всё равно не влезешь. Меня слушай. Они там с утра вроде как торг затеяли. Не грабят, понимаешь. Первый раз таких лесных молодцев вижу. Им людишки сами харч тащат. Коней перековывают.

— Да ну?

— Баранки гну! Соображаешь, к чему веду?

— Соображаю! Сухорукий-то сухорукий, а всё ж не баран!

— И к чему же?

— А что предупредили их давно. О засаде нашей. И отряд твой расписали, как на картинке, — что да как. Не дождемся мы тут никого. Не на ту добычу ты, полусотенник, капкан снарядил.

Лабон глянул на уставших торчать наготове с самого утра пехотинцев, на невозмутимых, готовых в огонь и в воду за своего командира петельщиков, на растрепанных и как-то не по-военному выглядевших помощников управляющего. Проговорил неуверенно:

— Другой дорогой уходить будут — в спину ударим. Догоним.

— Если догонишь. У них все оконь, а у тебя? С десятком воевать кинешься?

— А хоть и с десятком! Тебе-то что? Мне или приказ выполнить, или голову сложить. Понял, как оно?

— Тьфу на тебя! А на дурня не похож. С первого взгляда.

Лабон неприязненно глянул на кривобокого растрепанного трейга, отчаянно пытающегося держать фасон в крайне неприятной для него ситуации.

— Не боись, сухорукий, я перво-наперво постараюсь приказ исполнить. Голову сложить — мне не к спеху.

— Командир, командир! — сдавленным голосом прокричал с дерева наблюдатель. — Заметушились что-то!

— А ну, Жердяй, подсади! — Лабон повернулся к высокому петельщику, переминающемуся с ноги на ногу в двух шагах от них. Оперся на подставленные ладони коленом, толкнулся. Подброшенный рывком, полусотенник взлетел на нижний сук, умостился поудобнее и глянул за реку.

Со стороны деревеньки с дурацким названием Щучий Плес к броду двигались четыре груженные всякой всячиной телеги.

— Ну что? Пошли? — нетерпеливо проскулил снизу Бургас. Его-то на дерево никто не подсаживал. Что толку? Всё равно сверзится.

— А, не лезь пока! — Петельщик пристально всматривался в приближающиеся повозки.

Казалось, радоваться надо! Вот она, долгожданная схватка! Да только повода для радости никакого.

Не походной колонной шли повозки лесных молодцев. Веером разворачивались, как клинья рыцарской конницы на поле битвы. И двигались вроде сами по себе. По крайней мере, запряженных коней видно нигде не было. Матерый волк Лабон сразу догадался — веселины решили не рисковать жизнями скакунов и толкают телеги руками.

Позади груженых возов, низко пригибаясь, тут и там перебегали человеческие фигурки. Не десяток и не два.

Вот повозки коснулись колесами раскисшей земли на левом берегу безымянной реки и тут же развернулись к лесу боком. Лабон сумел рассмотреть заполнявший их груз — вязанки хвороста, старые, топорщащиеся сухой лозой корзины, драные мешки, набитые не иначе соломой.

«Что ж там за трейг такой к ним попал? Видно, что не новичок на войне. Да и Валлан со жрецом кого ни попадя не испугаются, а они боялись. Лопни мои глаза, боялись. Потому и голову его затребовали».

Между повозками замелькали прикрывающиеся круглыми щитами люди, а над кучами барахла появились верхушки луков. Мощных, веселинских. Такие ни в чем не уступают трейговским, которыми вооружены два десятка приданных гвардейцам лучников.

— Смотри, Рогоз, во все глаза, — скомандовал полусотенник. — Что увидишь — кричи!

А сам ужом соскользнул по стволу и побежал к своим.

Чего греха таить, положение создалось аховое. Из лесу не выйдешь — опушка под прицелом бородачей, которые надежно укрылись за возами, но готовы всадить стрелу в любую движущуюся мишень. Из подлеска стрелять глупо. Тонкие ветки, листва и прицел собьют, и стрелу отклонят. Можно попытаться дать залп из самострелов, их у петельщиков с полдюжины. Самострельным бельтам ветки нипочем… Дать-то залп можно. А что потом?

— Копейщики, вперед! — Голос Лабона подстегнул солдат, словно хлыст — ленивого коня. — Держать линию, из-за щитов не высовываться!

Десяток щитоносцев, ведомый усатым низеньким ветераном по кличке Одеяло, осторожно пошел вперед. Лабон в сердцах плюнул на прелую листву:

— Мало, мало бойцов! — Но тут же поторопил лучников: — Дыг, Рябчик — за ними! Помаленьку, полегоньку…

Едва размалеванные в коричневую и оранжевую клетку щиты стали различимы сквозь густую зелень, с деревенского берега ударили стрелы. Залпами. Как на учениях. Будто не разбойники луки держали, а регулярная, обученная армия.

С глухим стуком каленые наконечники втыкались в раскрашенную древесину. С такого расстояния — словно кувалдой в середку щита. Копейщики сразу сбились с шага. Строй разорвался. Охнул, опускаясь на землю, раненый. Потом еще один. И еще…

— Стоять! — Лабон понял, что еще два-три залпа, и пехоты у него весьма поубавится. — Назад! Строй держать!

Линия копейщиков медленно поползла назад. Лучники остановились, не дожидаясь команды.

— Как же так, как же так? — суетливо тараторил подоспевший Бургас. — Прозевали, упустили! Как теперь быть?

— Да пошел ты… — зло отмахнулся Лабон. — Без тебя тошно! Заткнись, сказал! И не мешайся! — Управляющий попятился, скрылся за широкими плечами растерянных помощников.

— Там и сиди! — буркнул полусотенник и в полный голос позвал: — Жердяй!

— Тута, командир!

— Самострелы раздать лучникам.

— Понял!

— Тогда бегом!.. Малой!

— Тута я!

— Наших всех — на конь! Зайдешь подальше вправо, за излучину. Реку — вплавь. И в тыл. Ясно?

— Так точно, сделаем. Не сумлевайся, командир. — Гвардеец отсалютовал сжатым кулаком.

— Брик!

— Здесь я!

— Охраняешь ардана.

— Командир… — обиженно протянул бровастый, тонкогубый Брик. Уже оправился от ушибов, полученных во внезапно завалившейся штольне, и рвался в бой. — Может, они? — кивнул в сторону Бургаса со товарищи.

— Я им невинность твоей прапрабабушки охранять не доверю! Вояки! — рыкнул Лабон. — Исполнять приказ!

— Слушаюсь, командир! Будет сполнено!

Ведомый Малым десяток гвардейцев прохрустел копытами по сушняку и растворился в зеленом мареве чащобы.

Лабон подбежал к цепи лучников:

— Жердяй!

— Здесь!

— Самострелы готовы?

— Так точно.

— А ну, пощекочите их, рябяты! Бельту ветки не помеха. Поглядим еще, кто кого.

На арбалетный залп, не давший заметного результата, веселины ответили тремя ответными. Сразу видно, что стрел разбойники жалеть не привыкли.

Лабон поднял руку:

— Самострелы! Цельсь!

Внезапно из-за телег выскочил человек. Нет, не выскочил, вышел спокойной, уверенной походкой, будто хозяин на тысячу раз исхоженное подворье. Высокий, стройный. Темно-каштановая борода и патлы до плеч. На голове — цветная тряпка, а в правой ладони — меч-полутораручник.

Пренебрегая нацеленными на него луками и самострелами, разбойник приблизился к кромке воды. Остановился, замочив носки дорогих, мягкой кожи кавалерийских сапог.

— Гей, Лабон! Разговор есть! — Полусотенник хотел было кликнуть Брика, чтоб тот приволок связанного ардана. Как его там? Вырвиглаз вроде бы. Но передумал. На кой ляд ему сдался этот Вырвиглаз? Он узнал бородача с замотанной лентой-вышиванкой головой. И понял, чего забоялись Валлан и Квартул.

— Погодьте, не стреляйте. — Лабон плавно опустил руку, прошел между лучниками, раздвинул плечом сомкнувших щиты копейщиков.

Над бродом воцарилась тишина.

Полусотенник неслышной тенью выскользнул из густой поросли ясеневых побегов. Если хотел, он мог двигаться бесшумно, как кот или скрадывающий добычу клыкан. Прошагал настороженным шагом, ожидая каждый миг разбойничьей стрелы в упор, к реке. Замер, прищуренным взглядом скептически оценивая противника.

— Узнал, Лабон? — Живолом ничем не выдал охватившего его бешенства. Лишь щеки над бородой побелели больше обычного. — Молчи, не отвечай. Я вижу, что узнал.

— Так вот ты куда делся. — Полусотенник искривил губы в полуулыбке-полуоскале. — Твои друзья скучают по тебе.

— Ты думаешь?

— Я знаю.

— Тебя не было среди гвардейцев в ту ночь, Лабон. — Они разговаривали через неширокую гладь, не повышая голоса, — не было нужды. Даже птицы, казалось, не смели прервать столь задушевную беседу.

— Это так.

— Значит ли это, что ты не скурвился, как остальные?

— Это значит, что у меня были другие дела.

— Хочешь теперь наверстать?

— Исполняю приказ.

— Чей?

— Твоего будущего сродственника. Жаль, на свадьбе ты не погуляешь.

— Много говоришь, полусотенник. — Лабон только пожал плечами.

«Где ж Малой с десятком гвардейцев?» Словно в ответ на немой вопрос за излучиной защелкали тетивы. Жалобно, срываясь на визг, заржал конь. Закричал человек, захлебываясь.

— Возомнил себя полководцем, Лабон? — Живолом покрепче перехватил рукоять полутораручника. — Вспомни, кто ты, а кто я. Твоих «рябят» сейчас добивают. Тех, кто не утонул.

Петельщик зарычал в бессильной ярости:

— Ответишь за каждого…

— Не перед тобой ли?

— Перед моим клинком. — Меч Лабона выскочил из ножен, нацелясь разбойнику в грудь. — Поединка!

Живолом на миг показал белые зубы:

— Вспомни, кто ты, а кто я.

— Поединка!

— Экий ты горячий, сын углежога, ровно поморянин.

— Поединка! Трус…

— Зря ты так сказал.

— Поединка!

— Ладно. Ты сам хотел.

— Условия?

— Какие условия? Ты сдохнешь.

— Если я погибну, ты отпустишь моих людей?

— Кто захочет, уйдет.

— Если победа будет за мной?

— Ты думаешь?

— Ответь мне.

— Мои уйдут без боя.

— Они сложат оружие.

— Они просто не станут мстить, Лабон, — твердо проговорил Живолом. — И отбивать мое тело. Уяснил?

— Уяснил. — Петельщик повел плечами, разминаясь. Кивнул на реку: — Ты ко мне или я к тебе?

— На середке, Лабон. Или там глубоко?

— Сойдет. В самый раз.

— Годится, — согласился разбойник. Бросил через плечо: — Все слышал, Крыжак? Просто уйдете… — и пошел навстречу врагу.

Поединщики медленно сближались. Живолом держал меч перед собой — правая ладонь и три пальца левой на рукояти, клинок чуть наклонен. Лабон играл своим более легким оружием — рисовал острием в воздухе круги и восьмерки, менял хваты. В правой руке поблескивало широкое лезвие вытащенного из-за голенища ножа.

Брод через безымянную речку не отличался особой глубиной, но невысокий петельщик всё же поморщился, когда холодная вода хлынула через край сапог. Разбойник, заметив это, быстрым движением согнул колени, впуская влагу к себе за голенище. Ни к чему потом отвлекаться — Лабона так вот запросто не одолеешь.

На самой стремнине они сошлись. Замерли, сцепившись взглядами. Кто рискнет атаковать?

Лабон не выдержал первым. Его клинок рогатой гадюкой прянул вперед. Наискось, слева вправо-вверх.

Живолом принял удар серединой меча, шагнул влево, уходя от жаждущего крови острия ножа. Завел свой клинок сверху и толкнул оружие петельщика к земле. Вернее, к воде.

Лабон присел, окунаясь до пояса, выдернул меч и над самой поверхностью воды попытался поразить противника в колено.

Разбойник отступил, широким взмахом полутораручника отогнал гвардейца. Прыгнул вперед, сокращая дистанцию, рубанул сверху и промахнулся.

Лабон, успев поменять хват на обратный, ударил снизу, в пах.

Живолом спасся, заступив правой ногой далеко назад, и саданул локтем петельщика в лицо.

Лабон скрылся под водой, а его противник дважды ширнул острием меча в бурлящую поверхность реки, но тщетно. Полусотенник был слишком опытным бойцом, чтоб дать себя приткнуть, как поросенка. Он вынырнул на пару шагов левее и рубанул дважды. Первый раз целя в шею, а возвратным горизонтальным движением — в бедро.

От первого удара Живолом уклонился, второй, выворачивая кисти, остановил. Пнул петельщика в колено, вынудив отступить, и сам ударил косо, срывая острием клинка брызги с воды.

Из-за неудобного положения удар вышел не слишком быстрым, и петельщик, скрестив меч и нож, поймал лезвие полутораручника, толкнул, прибавляя скорости развороту лесного молодца, а сам, крутанувшись противосолонь, пырнул ножом мимо себя, за спину.

Лезвие заскрежетало по звеньям кольчуги. Живолом охнул. Несмотря на броню, ребро заныло — похоже, треснуло.

Завершая разворот, противники оказались лицом к лицу. Лабон боднул разбойника в подбородок, но пропустил смачный пинок в пах. Согнулся. Отскочил, закрываясь мечом… Слишком медленно.

Клинок Живолома врезался петельщику в плечо на ладонь выше локтя; почти не задержавшись, ударил в бок. Лабон выронил оружие и упал на колени, окрашивая взмученную воду алым. Волком глянул исподлобья на победителя.

Лесной молодец сплюнул кровь из рассеченной губы и замахнулся:

— Молись!

— Хрена с два! — каркнул Лабон, пытаясь зажать пальцами рану. — Бей!

Меч медленно опустился, уперся острием в глинистое дно.

— Вставай. Пошли… Рану перевязать надо.

— Мне твоя забота — что мертвому припарка.

— Сдохнуть в сырости захотел? — Живолом, не оглядываясь, зашагал к своему берегу. Выбрался. Уселся на кочку, стянул левый сапог и потряс, выливая воду. — Ну, дело твое.

Побелевший лицом Лабон подошел к нему неверным шагом. Видно было, из последних сил держится.

— Гей, Некрас! — возвысил голос Живолом. — Давай сюда! Перевязать надо. — И добавил для гвардейца: — Скажи своим, пускай выходят.

Лабон кивнул обреченно:

— Одеяло, Дыг! Выводите людей!

Подлесок зашевелился. Послышался короткий шум борьбы, вскрик. Из скопления листвы появился Жердяй, согнувшийся почти вдвое, чтобы пройти под низкой веткой. Он демонстративно вытер нож о штанину. Пояснил:

— Бургаса прирезал. Не пущал, скандалить вздумал…

Следом за гвардейцем из лесу потянулись копейщики и лучники.

— Ты обещал их отпустить, — прохрипел, стискивая зубы, Лабон — Некрас без всякой жалости стянул ему культю тонким ремешком, останавливая кровь.

— Только тех, кто захочет.

— Что ты задумал?

— Какое твое дело? — Живолом рывком вскочил на ноги, расправил плечи. — Трейги! Кто из вас узнал меня?

Жердяй попытался перехватить взгляд полусотенника, но безуспешно.

— Кто служит короне больше полугода? — повторил вопрос лесной молодец.

— Так, это… — шагнул вперед Дыг. — Узнали мы… — Выбравшиеся из-за телег веселины нестройно загомонили.

— Скажи ты! — Живолом властно указал мечом на длинного петельщика. — Кто я?

— Принц Кейлин, твое высочество…

В толпе разбойников кто-то охнул, кто-то смачно выругался.

— Чё, правда, что ли? — шепнул Некрас на ухо белому, как покойник, полусотеннику.

— Уж куда правдивее. Собственной персоной.

— Да! Я — принц Кейлин. Законный наследник трегетренской короны, — выкрикнул Живолом и обвел всех взглядом, ожидая возражений. Не дождался.

— Ты не серчай, твое высочество. Чего уж там, — пожал плечами Жердяй. — Откудова ж мы знали…

— Никто вас не винит. Каждый может заслужить прощение, сражаясь рядом со мною против моих врагов.

Трейги переминались в нерешительности. Бессон, протолкавшись вперед, пробасил:

— Что гляделки вылупили? Айда на нашу сторону! — Замахнулся хлопнуть Живолома по плечу, но вовремя отдернул руку. — Ты… это… звиняй, ежели что не так, твое высочество. Нас бросишь теперь?

— С чего бы это? — вскинул бровь Кейлин.

— Ну дык… У тебя ж свое теперь войско будет.

— Что ж. — Принц вздохнул. — Я многим обязан тебе, Бессон, и вам всем. Спасибо! Вы вправе уйти, но я предлагаю остаться. Хочешь стать коннетаблем, Бессон? — Кейлин хитро прищурился.

Первым, тыкая пальцем в отвисшую челюсть вожака разбойников, заржал Крыжак. Через мгновение смех подхватили почти все веселины, за исключением тугодумного Гуляйки и озабоченного перевязкой Некраса.

Жердяй, стоявший впереди трейговского строя, крепился, но его губы сами собой расползлись в широкой ухмылке, и, махнув рукой, долговязый петельщик ступил в брод. На половине дороги он сорвал с плеча аксельбант и швырнул в стремнину.

— Они как хотят, а я с тобой, твое высочество! — Дыг и Одеяло медлили, но Рябчик громко, срывающимся от волнения голосом скомандовал:

— Десяток! Справа по два за мной! — И, не боясь замочить сапоги, последовал за Жердяем.

— Мы с тобой, Живолом! — смахивая с уголка глаза слезу и с трудом переводя дыхание, проговорил Крыжак. Ткнул Бессона кулаком в бок: — Ну? Орясина лесная, скажи!

— Да с тобой, с тобой, — подтвердил главарь. — Я ж еще утречком предлагал тебе водить ватагу.

Хохот снова вихрем промчал над водной гладью, отразился от зеленой ширмы леса и вернулся к телегам.

— Поздравляю, принц, — себе под нос пробурчал Лабон.

Но Кейлин, несмотря на шум, услышал его.

— Ты, — острие меча уперлось в заляпанный кровью, мокрый табард полусотенника, — ты отправишься к Валлану… и к моей дорогой сестренке, возжелавшей короны сверх всякой меры. И скажешь им… Просто опиши им сегодняшний день. Пусть порадуются. Ведь они всегда говорили, что мои успехи — их успехи. Понял меня?

Лабон нахмурился:

— Лучше б ты сразу зарубил меня. Мне теперь к Валлану — верная смерть.

— А это уж не моя беда, — отрезал принц. — Неужто он своего самого верного пса не помилует?

— Пса-то помилует, а человека… — Гвардеец тряхнул головой и с усилием поднялся, опираясь на плечо Некраса. — Моего коня отдашь?

— Отдам, — кивнул Кейлин и погрозил пальцем скривившемуся Крыжаку: — Смотри мне, какого скажет…

— Каракового.

— Слыхал?

— Дык я чё? — развел руками веселии. — Я ничё…

— Знаю я тебя! Слышишь, Лабон, ты не спеши. Отдохни денька три. Слаб ты еще верхом мотаться.

— Спасибо, твое высочество. И за коня, и за заботу. Я запомню. Спасибо.

— Не за что. Другой раз не попадайся — порешу.

— И за предупреждение спасибо. Что ж, твое высочество, услуга за услугу.

— Ну?

— Сказать, откель Валлан знает, что ты живой?

— Ну?

— Перебежчик был. От ваших.

— Рыжий такой? — вмешался Крыжак.

— Рыжий. Ровно лисовин.

— Вырвиглаз, сука! — сжал кулаки Бессон.

— Может, и так его звали, — дернул плечом Лабон. — Он вас заложил. Да не за серебро — я понял бы, а за удовольствие.

— Так он же с нами был, — негромко проговорил Жердяй. — Твою голову опознать должен был, твое высочество. — Веселины гневно зарычали, над головами взметнулись сжатые кулаки и ножи.

— Рожа арданская, — выразил общее мнение Крыжак. — Вот сволочной народ!

— Сюда тащи его. Зараз камень на шею и в омут, — набычился Бессон и вдруг опомнился: — Позволяешь, твое высочество?

— А то! — осклабился принц. — И хорош «высочеством» меня кликать.

— Добрец, Щербак, приведите знакомца, — распорядился Бессон глянул на Жердяя: — Покажешь?

— Об чем разговор! — Бывший петельщик стремительно вошел в реку.

Провожая взглядом спины товарищей, Бессон спросил принца:

— Как же тебя теперь звать? «Высочеством» — не хочешь, Живоломом — не с руки.

— Зови просто Кейлином. Как матушка-покойница нарекла.

— А как же?..

— Титулы на потом оставим. — Кейлин улыбнулся. — Может, ты бароном к березозолу станешь?

— Я? Бароном? — Бессон заржал.

Охочие как до драки, так и до веселья лесные молодцы с удовольствием поддержали его. Трейги, вначале несмело, а потом всё более и более раскованно последовали их примеру.

— Погодь-ка, — дернул вдруг Крыжака за рукав полусотенник. Он единственный не смеялся, а следил за опушкой. — Глянь, что делается.

Хохочущие смолкали. Добрец и Щербак волочили за руки, за ноги безжизненное тело человека. Жердяй, лихо отмахивая рукой, шагал рядом.

— Его Брик сторожил, — процедил Лабон. Убитого — а зияющая вместо левого глаза кровавая дыра не оставляла в этом сомнений — уложили на примятую сапогами травку. Смуглое лицо, черные с проседью усы.

— Брик, — склонив голову, подтвердил Жердяй. Лабон зарычал, словно к его обрубку приложили раскаленную кочергу.

— Дык Вырвиглазу пальца в рот не клади, — буркнул Крыжак. — Даром что подлюга и морда арданская. ушел, видать.

— Ушел, — хрустнул пальцами Кейлин. — Ничего. Еще свидимся, Вырвиглаз. Обязательно свидимся.

— Что делать будем, командир? — подтянулся Бессон, показывая пример прочим.

— День-ночь отдыхаем. Завтра с утра уходим на север. В Ихэрен.

— В Ихэрен?

— Туда. К Витеку Железный Кулак. Мы с ним теперь вроде как товарищи по несчастью. Помогать должны друг другу. Сговоримся, а там видно будет. Начну баронов поднимать…


Северный ветер гнал по бескрайней сини неба череду комковатых облаков. Горбатые, с искрящими спинами и серо-сиреневыми подбрюшьями, они несясь, едва не цепляя ветви ясеней и буков, меняя на ходу очертания, вытягиваясь, теряя клочья, исчезали, растворяясь в пространстве, словно жизни людей, втянутых в кровавую круговерть войн и междоусобиц, на смену им, ежась под бесстрастными и безжалостными пальцами ветра, приходили другие, такие же гордые и непримиримые, чтобы вновь мчаться, таять уходить в небытие.

Глава 5

Приозерная империя, Соль-Эльрин, императорский дворец, блочник, день двадцать пятый, послеобеденный отдых


Примул Соль-Эльрина всегда удивлялся аскетизму утреннего убранства личных покоев императора, да живет он вечно! Длинные, кажущиеся бесконечными ряды книжных полок. Ложе с кипой набитых конским волосом подушек. Огромный стол, заваленный листами пергамента и чертежными инструментами. И никакой золотой, серебряной утвари, тончайшего фарфора, который привозят торговцы с Отпорных гор, прикрывающих южные провинции Озерной империи от морового поветрия Великой топи, да и от набегов кровожадных дикарей, населяющих плавучие деревни, тоже. Никаких драгоценных мехов — черных шкурок соболей, седых лис, белых горностаев и черно-бурых пещерных медведей. Никаких кубков и ларцов, сверкающих самоцветами, кои доставлялись с далекого-предалекого Облачного кряжа, из владений перворожденных сидов. Впрочем, самоцветы были. Но не для украшения кабинета, а в виде коллекции. Самая большая коллекция в Империи. Предмет постоянной зависти ученых из Вальонской Академии. В последнее свое посещение города-на-озере государь император снизошел до постоянных просьб профессуры и пообещал не забыть Академию в завещании.

Сам Примул, невысокий, круглолицый, как кусочек вареного теста со шкваркой внутри — любимое блюдо веселинов, понимал необходимость аскезы членов Священного Синклита и подчиненных им жрецов-чародеев. Умерщвление плоти способствует укреплению духа, без чего нельзя начинать работу с Силой. Но император?! Глава светской власти в стране мог позволить себе хотя бы незначительные вольности. Какое-нибудь увлечение из простых и понятных любому обывателю. Соколиную или гепардовую охоту, коллекционирование оружия и доспехов, одну-две наложницы помимо законной супруги. Скаковые лошади или охотничьи собаки… Хоть бы что-нибудь! Ведь тогда сам император Луций стал бы простым и обычным, доступным для понимания. Но до сих пор, несмотря на более чем десятилетнее знакомство, повелитель Озерной империи представлял для Примула Соль-Эльрина загадку.

Командир телохранителей Динарх провел священнослужителя через два кольца бдительной охраны и, поклонившись, оставил одного в кабинете. На прощание Примул окинул цепким взглядом высоченную широкоплечую фигуру бойца. Поговаривали, южанин Динарх был наполовину пригорянином. По отцу. Кто знает? Может, и так. Во всяком случае, в бою на холодном оружии ему не находилось пока достойного соперника ни в армии, ни среди дворцовой стражи. Командир телохранителей не любил никого и ничего, кроме своей службы. Все попытки Примула завести с ним более близкое знакомство встречал ледяным презрением. Так что глава Соль-Эльринского капитула вынужден был отступиться. Еще немного, и его приглашения Динарху на обед или в амфитеатр на новую трагедию начали бы испускать не совсем приличный запашок. А такой славы его преосвященство не желал.

За телохранителем захлопнулась дверь, а Примул подошел к столу. Задумчиво поворошил пальцем гору пергаментов. Чертеж сорокавесельного дромона с уменьшением в пятьдесят раз. Подробный план сидского замка — прошлой весной дезертир-трейг провел долгое время за беседами с повелителем Южной империи, излагая ему подробности вооружения и быта перворожденных. Набросок расправившего крылья грифона с подробным указанием отдельных частей амуниции — седла и уздечки. Нельзя не признать, рисовал Луций весьма неплохо. И чертил, и вырезал из дерева, и лепил из глины. Потеряет трон — не пропадет.

Только зачем, скажите на милость, императору величайшего государства на материке все эти умения? Для дела? Для завоевания новых земель, усмирения недовольных, расширения сферы влияния Империи на Север и на Юг, на закат и на восход?

Как бы не так!

Луций создавал игрушечные армии. Моделировал величайшие сражения прошлого и настоящего, посвящая увлечению всё свободное время. Благо, свободного времени у него хватало. Значительную часть императорского дворца, тысяч пять квадратных локтей площади, занимали рукотворные ландшафты, крепости, поля сражений. Четыре вольноотпущенника постоянно помогали повелителю изготавливать крошечных — в полпальца взрослого мужчины длиной — человечков. Лучшая глина, самые дорогие краски доставлялись почти с края света — с другого берега Озера, от поселений у подножия Восходного кряжа.

Мнения в Священном Синклите, касательно увлечения императора, разделились. Одни примулы считали, что Луций проявляет преступную беспечность в управлении государством в отличие от проводивших образовательные, политические и военные реформы предков. Взять, к примеру, Марциала Просветителя, стремившегося выучить грамоте не только свободных граждан Империи, но и вольноотпущенников. Или, скажем, Катулла Сурового, всю жизнь положившего на борьбу с пиратскими гнездами на островах в северной части Озера, неподалеку от места истока Отца Рек. Ну и кому какое дело, что инициативу Марциала замяли на местах те же храмовые писари и чиновники, а после смерти Катулла прошло всего полгода, и нападения на купеческие суда не просто возобновились, а стали такими яростными, что потребовалось законодательным образом обязать трибунов выделять дромоны в охранение купеческих караванов? Зато эти императоры радели за державу. Другие жрецы первой ступени склонны были закрывать глаза на чудачества Луция, руководствуясь принципом: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы пальцы в огонь не совало. Строит император игрушечные крепости, лепит из глины солдатиков, водит раскрашенные армии в бой? И ладно, и пускай. Зато в дела Храма не вмешивается. При таком владыке жречество может жить, не тужить, укрепиться, приобретая еще большее влияние. Хотя куда уж больше…

Хлопнула дверь.

Император Луций стремительно ворвался в кабинет. Пальцы в глине и краске, даже кончик носа умудрился испачкать, за ухом — перо.

— А! Твое преосвященство! С чем пожаловал? — резким движением руки отверг почтительный поклон, промчался наискось через комнату и замер перед столом, опершись ладонями.

— Прежде всего, позвольте пожелать долгих лет жизни и поистине неисчерпаемых запасов здоровья вашему императорскому величеству…

— Что? Здоровья? Ну-ну…

— Я рад видеть вас все таким же неунывающим…

— А не хочешь лучше мой чертеж дромона поглядеть, а? Интереснее, поверь мне на слово.

— Почту за честь…

— Гляди. — Луций выхватил из-за уха перо, ткнул им в пергамент. — Флагман Гонорий самого опытного корабела приводил. Вот сделаем игрушку — залюбуешься.

— Не сомневаюсь, ваше императорское величество.

— У меня уже есть девять дромонов. Это будет десятый. А потом я посажу мастеров резать пиратские суденышки. Хочу повторить кампанию императора Катулла. Заранее приглашаю полюбоваться.

— Благодарю, ваше императорское величество. — Примул внутренне поежился, не показывая, впрочем, явного недовольства. Как же можно тратить отведенные Сущим Вовне краткие годы жизни на такую ерунду?

— Но это потом. А пока у меня главная задумка — война северных варваров с перворожденными.

Император вздохнул, плеснул в кубок воды из серебряного кувшина. Вина он не употреблял никогда в жизни. Еще одно чудачество владыки огромной и могучей державы. Также не ел он жирного мяса, избегал острых приправ и пересоленных блюд. Кое-кто считал, что Луций стремится таким образом обезопасить себя от возможного покушения — в прошлом немало богатых, знатных и сильных людей распрощались с жизнью из-за маленькой гранулы яда. Примул Соль-Эльрина эти убеждения не разделял. Почему-то ему казалось, что император просто такими несложными методами пытается продлить годы жизни. Ведь если сравнить количество его предков, отравленных и преставившихся от ожирения, водянки или печеночной хвори, то число умерших насильственной смертью окажется ничтожно малым. А возможно, дело в привычном аскетизме Луция, обходившегося всегда и во всём самой малой малостью.

— Ладно, твое преосвященство. Вижу, недоволен ты моими играми. Правильно. Делу время — потехе час. А тут, гляди, император, а всё не наиграется. Нет бы страной управлять… Так думаешь?

— Ваше императорское величество…

— Ладно-ладно. Ведь знаю, что так. Не спорь.

— Я, конечно, считаю занятия вашего императорского величество весьма поучительными и… — Примул откашлялся, — увлекательными. В фигурках, изготовленных вами, нашла отражение вся история Приозерной империи. А когда-нибудь наследников соль-эльринского престола будут учить всемирной истории по вашим моделям.

Луций одобрительно кивнул. Мол, складно врешь, приятно послушать. Уселся в жесткое кресло, указав жрецу присесть напротив:

— Ну, давай, твое преосвященство, рассказывай, с чем пожаловал.

Примул чинно присел. Выдержал торжественную паузу.

— Ваше императорское величество, Священный Синклит поручил мне довести до вашего сведения последние решения, принятые нами в отношении северных королевств.

— Слушаю, слушаю.

— Наша политика торговой блокады северян не принесла пока ничего, кроме убытков. Вот уже больше полугода торговля приостановлена, страна оказалась лишена трегетренского железа и леса, ард'э'клуэнских мехов, меда и воска, веселинских пеньки и коней. Это не считая мелких и не главных, но весьма ценных товаров — самоцветов, горного воска, безоара, козьего пуха, резной кости, медвежьей желчи…

— Довольно! Обо всём этом мне уже докладывали. И не раз.

— Как будет угодно вашему императорскому величеству. Позволю себе всего лишь напомнить, что вышеупомянутые товары продолжают поступать в северные провинции через контрабандистов. Однако прибыли с их трудов государство, как известно, не получает. Сейчас же назрела настоятельная необходимость ремонта главного Храма Соль-Эльрина с расширением библиотеки, восстановления дорог в провинции Нума… Потом — постройка четырех новых фортов на восточных границах, в связи с увеличившейся опасностью нападения кочевников. Набор тридцать третьего легиона. Помощь ветеранам пригорянских кампаний… Я имею в виду не только увеличение пенсионного пособия, но и…

— Довольно, довольно… — нетерпеливо взмахнул рукой император. — Я прекрасно знаю, что государство постоянно нуждается в деньгах. Всегда есть необходимость покупать новые штаны и латать прорехи на старых. И заметь, я даже не требую, чтоб вы своим Священным Синклитом наколдовали десяток телег золота.

Примул улыбнулся, давая понять, что оценил шутку властителя.

— Ситуация с северными соседями, — продолжал Луций, — действительно сложилась не совсем хорошая. Но не Синклит ли убеждал меня отправить Витгольду, Экхарду и Властомиру ноты протеста? Выразить возмущение агрессией против перворожденных, а главное, варварскими методами ведения войны и чрезмерной жестокостью, превзошедшей все меры понимания.

— Синклит не менял своего мнения, ваше императорское величество.

— Каким же образом вы надеетесь изменить финансовое положение страны к лучшему? С таким же упорством и азартом будете убеждать меня взять свои слова назад?

— Нет. Ни в коей мере. Улучшить взаимоотношения нашей, благословенной Сущим Вовне, Империи и северных королевств помог бы договор вассальной зависимости…

— Мысль интересная, — усмехнулся Луций. — А главное, свежая и незатасканная. Лет двести тому назад, помнится, император Домециан попытался покорить тогда еще слабый Трегетрен. К чему это привело?

— Я помню, ваше императорское величество. Замерзших в снегах, погибших в чащобах легионеров… Четыре легиона целиком и полностью, до последнего бойца.

— Вот именно. Таких потерь мы не терпели даже во время пригорянского нашествия, даже когда кочевники подступили к Вальоне! Кстати, напомни мне после, твое преосвященство, я покажу, как я изобразил истребление четвертого Северного легиона в лесах Черного нагорья.

— Благодарю, ваше императорское величество. Боюсь, сегодня у меня недостанет свободного времени. Возможно, в другой раз.

— Как пожелаешь. Но вернемся к нашей теме. Что предлагает Священный Синклит для захвата северных королевств?

— Ваше императорское величество! — всплеснул руками Примул. — Кто говорит о захвате? Синклит решительно возражал и возражает против использования грубой военной мощи в решении дипломатических вопросов. К чему нам непокорные, вечно бунтующие данники? Как наместникам управлять такими провинциями? Нет! Решительно, нет. Глав северных королевств нужно склонить к добровольному принятию договора вассальной зависимости.

— Здравая мысль. Я тоже противник насилия. Хороши же мы были бы! Выступая против жестокости людей в войне с перворожденными, проявить не меньшую жестокость по отношению к тем же самым людям! Таким же, как и мы!.. Итак, что предлагает Священный Синклит?

— Священный Синклит уже давно начал засылать миссионеров, стремящихся проронить в пустынные души северян зерна веры в Сущего Вовне. Мы понимаем, конечно, что их языческие божества не что иное, как ипостаси единого Бога, которому поклоняются истинно верующие в нашей Империи, да и большинство наших соседей — пригоряне, например.

— И как идет приближение варваров к свету истинной веры?

— Признаться, не очень успешно, — вздохнул Примул. — Язычники ни за что не желают расставаться со своими темными культами. Но мы не торопимся. Наше оружие — Божье слово и кротость. Миссионерам вменяется в обязанность не спорить и убеждать, а рассказывать и подавать благостный пример.

— Что ж, верно рассуждаете.

— Я счастлив, что ваше императорское величество одобряет наш скромный труд на благо страны и веры.

— Но явился ты сюда явно не за моим одобрением, не так ли? — усмехнулся Луций.

— Ваше императорское величество превосходит проницательностью всех…

— Прекращай, твое преосвященство. Ведь знаешь, не люблю я словоблудия.

— Как будет угодно вашему императорскому величеству…

Луций вздохнул, вознося взор к потолку, раскрашенному под звездное небо. Да, Примул Соль-Эльрина не льстец и не дурак. Только почему-то невысокому плотному человечку с круглыми щеками и глубокими залысинами нравилось играть роль придворного болвана-лизоблюда. Может, потому, что повелителя это бесило? Хоть как-то досадить…

Император встретил нынешним летом — семнадцатого дня месяца липоцвета — тридцать восьмую годину рождения. Из этих лет чуть больше двенадцати — на престоле. Последние лет пять он часто задавал себе вопрос: а почему Священный Синклит терпит двоевластие в стране? Огромные деньги расходовались на содержание императорского дворца, соизмеримого с парой легионов штата прислуги, охрану, богатые приемы, финансовую поддержку многочисленных родственников и младших ветвей правящего дома. Не говоря уже о бесчисленных прихотях и причудах восседающих на троне императоров.

Сам Луций считал свои маленькие увлечения едва ли не самыми безобидными — по сравнению с упоминаниями о развлечениях коронованных предков, пришедшими из глубины веков. Чего только стоит организованный лет сто пятьдесят назад зверинец? Пол-лиги в ширину и лига в длину, рукотворные озера, реки и ручьи, насыпные горы и насаженные леса и рощи. Не из маленьких да тонких деревцев, нет. Не из саженцев. Для создания ландшафтов, привычных северным зверям, возили обхватные буки, грабы, падубы, в телегах доставляли готовый подлесок — лещина, терн, дикий вишняк. Сколько серебряных империалов ухнуло в бездну монаршей тяги к диковинному зверью? Одному Сущему Вовне ведома истинная сумма. Вначале парки заселили обычной дичью — оленями и косулями, турами и зубрами, барсуками и лисами. Потом начали закупать всякие диковины. С южного кряжа Крыша Мира доставили грифона — на том спасибо, что не крупного, не такого, как северные, способные везти на хребте взрослого сида. Из Лесогорья привезли клыкана, покалечившего по дороге двух служителей, считавших себя опытными укротителями. Откуда-то с веселинских берегов Ауд Мора прикатили огромную клетку на колесах, в которой ворочался и фыркал космач. Этот похожий на вепря-переростка зверь в первые же дни пребывания в зверинце подкопал широким рылом ограду и удрал, вызвав небывалый переполох по окрестным селениям. Космачи — животные всеядные. Удалось нарыть морковки с репой — хорошо. Не удалось — сгодится и припозднившийся с поля арендатор. До сих пор в Соль-Эльрине няньки пугают детей «косматой свиньей», рыщущей по ночам в поисках непослушных. Пришлось бросить на поимку чудовища две манипулы элитного Золотого легиона. Потеряв полтора десятка человек убитыми и ранеными, легионеры прикончили космача, забросав его копьями. Но и это происшествие не охладило пыл дальнего предка Луция. Была еще попытка доставить с Облачного кряжа стрыгая. Как его собирались удержать в вольере? Разве что крылья подрезать… В болотистых плавнях среднего течения Ауд Мора, неподалеку от Железных гор, поймали кикимору. Тут уж, видно, чаша терпения Сущего Вовне переполнилась. При водворении хищника в назначенную ему для жилья искусственную старицу он вырвался, а император, на свою беду, оказался преградой на пути к бегству. С клыками и когтями кикиморы не шутят.

Преемник — кстати, им был тот самый Марциал Просветитель — едва взошел на престол, тут же распорядился: зверинец ликвидировать. Лет двадцать леса и лужайки пропадали впустую, пока очередной владыка не отдал их под загородные охотничьи угодья. Он оказался заядлым любителем псовой охоты и тратил огромные средства из казны на собак и лошадей.

У следующего императора увлечение было более благородным — дорогое и экзотическое оружие со всего мира. Пройдохи-купцы делали огромные состояния, обеспечивали свои семьи до седьмого колена, доставив ко двору его императорского величества всего одну саблю именитого вождя кочевников из восточных степей или настоящий кхукри — кривой тесак горцев-кхампа из заснеженных высокогорий Крыши Мира.

И хоть бы один из достойных предков собирал книги и свитки! Пополнял бы дворцовую библиотеку!

Нет. Крупнейшим книгохранилищем Озерной империи продолжала оставаться Храмовая библиотека. Вторым по величине — библиотека Вальонской Академии. И теперь Луцию всякий раз, возжелав уточнить имеющуюся информацию об оружии, доспехах или боевых машинах, требовалось обращаться с просьбой в Священный Синклит. Конечно, Примулы с радостью оказывали императору эту небольшую услугу. Любой фолиант или пергамент доставлялся в течение суток, и отказа не было ни единого раза. Но Луцию хотелось иметь свою библиотеку, достойную конкурировать с храмовой и академической.

А может быть, мелькнула вдруг мысль, жрецам просто удобно иметь рядом с собой недалекую, расточительную и малопопулярную в народе светскую власть? Эдакого мальчика для битья? Ведь нобили рвут друг другу горла, чтобы отправить сыновей в Храмовую Школу, а не в легионы императорской панцирной пехоты. В легионеры идут те, кто не сгодился быть жрецом. Плевел. А зерна оседают за длинными скамьями в одинаковых светло-серых балахонах послушников. А потом надевают мантии Квинтулов, Квартулов, Терциелов, Секундулов и, наконец, белые облачения Примулов, высшей ступени посвящения Соль-Эльринского Храма. Вот так-то. Сразу видно, что в духовной сфере приложения интересов и умений престиж побольше, чем в военной, или, скажем, у ученых, или в области изящных искусств, или в другом каком светском роде занятий.

Ведь всё равно, как ни крути, а присутствуют ставленники Храма везде, куда ни глянь. При наместниках провинций — советниками, у нобилей — духовниками. В каждом легионе, на всяком дромоне… Во всех городских школах для детей свободных граждан, в купеческих гильдиях, даже в городе ученых, Вальоне, присутствует входящий в совет деканов Секундул. Признаться, не очень его там любят, но против Храма не попрешь. Да и, положа руку на сердце, во внутренние дела подопечных жрецы не сильно и лезли. Не было случая, чтобы приданный войскам чародей противоречил легату или ставил под сомнение приказ капитана корабля. Не навязывали своего мнения ученым, что изучать, когда и для чего использовать полученные знания. Главное, чтобы интерес Храма не был ущемлен, а кто же станет копать под жрецов, находясь в здравом уме и трезвой памяти?

Но, на взгляд императора, было в такой отстраненности что-то не вполне хорошее. Нечестное, что ли? Будто умудренные опытом взрослые наблюдают за играми малышей на куче песка или в саду. Не лезут с советами, не навязывают своих правил игры, а если ребенок норовит себе палец оттяпать или огонь ладошкой поймать — остановят, мягко пожурят и опять играть отпустят. Что с несмышленыша возьмешь?

Иногда Луцию казалось, что Приозерная империя живет сама по себе, а Храм сам по себе. Государство, конечно, нужно жрецам. Но скорее как питательный субстрат, чем как полноценный партнер. Живут чародеи, решают свои проблемы, самосовершенствуются в магии, а на все потуги светской власти провести хоть сколь-нибудь полезную реформу взирают свысока. Получится — и хорошо. Не получится — еще лучше. Всегда можно сказать: что ж без нас полезли, совета мудрого не спросили?

За это нынешний император Храм не любил. А он и не обязан всех подданных любить. Защищать, опекать, обеспечивать справедливым судом — да, обязан. А любить — нет.

Но Примул Соль-Эльрина, похоже, догадывался, что повелитель Империи не питает к нему теплых чувств, и, не превышая границ почтительности, мстил. Раздражал навязчивой лестью и скрупулезным соблюдением этикета. Изредка подпускал тщательно, очень тщательно завуалированные шпильки. В таких случаях Луций ощущал себя полным идиотом. Но не будешь же из-за таких мелочей портить отношения с Храмом! Он утешал себя мыслью, что тоже использует чародеев, да только утешение выходило слабое.

— Итак? — Император поднял глаза от выделанного чередующимися светлыми и темными деревянными шестиугольниками пола и внимательно посмотрел в круглощекое, лоснящееся лицо Примула. — Излагай, твое преосвященство.

— Благодарю ваше императорское величество за любезное соизволение…

Луций с трудом не поморщился. Всё-таки сегодня Соль-Эльринскому прелату удалось поколебать его терпение.

— Итак, ваше императорское величество, я пришел сюда, оторвав ваше величество от несомненно полезных для блага государства дел, с тем чтобы доложить некоторые результаты миссионерской деятельности наших братьев.

Император кивнул. Давай, мол, скорее уже.

— Посланный в Ард'э'Клуэн Терциел сообщает, что вошел в доверие к принцу Хардвару, сменившему безвременно ушедшего короля Экхарда. После смерти Экхарда принц так стремился завладеть батюшкиной короной, что не принял во внимание охраняющего отеческую опочивальню пса. Следует заметить, что боевые собаки арданов ведут родословную от сидских ловчих псов…

— Я знаю, твое преосвященство. И уже второй год прошу, чтобы мне доставили парочку щенков арданской боевой породы. Желательно, с опытным проводником. И всё безрезультатно, заметь.

— Я думаю, ваше императорское величество, по окончании миссии Терциела ваше желание легко осуществится.

— Хочется верить.

— Будем верить и молиться Сущему Вовне. Так вот, с вашего позволения, я продолжаю, ваше императорское величество. Арданские боевые собаки на всю жизнь сохраняют преданность одному хозяину. И если король Экхард перед смертью приказал псу сторожить корону, он ее сторожил. Честно сторожил. Даже от наследника. Откуда несчастному псу знать, кто наследник, а кто нет? В итоге кобель был убит, а Хардвар, вступая на престол, вынужденно пользовался только левой рукой. Правую основательно покалечили собачьи клыки. Местные лекари сходились во мнении, что Экхарду Второму, а именно под таким именем начал править принц, больше не придется пользоваться правой рукой. Тут-то и предложил свои скромные услуги, вместе с молитвами Сущему, Терциел, что терпеливо дожидался удобного случая в пригороде Фан-Белла. Теперь Экхард Второй владеет обеими руками почти одинаково и очень уважительно относится к советам своего лекаря. Также Терциелу удалось распространить влияние на капитана конных егерей — гвардии Ард'э'Клуэна. Это оказалось не очень сложно. Капитан Брицелл — уроженец нашей благословенной Сущим Вовне Империи…

— Хорошо, — одобрил император, — я вполне удовлетворен действиями жрецов в Ард'э'Клуэне. Что можешь сообщить об остальных королевствах?

— Благодарю, ваше императорское величество, за столь высокую оценку скромных трудов нашего брата в Ард'э'Клуэне. Позволю себе продолжить. В Трегетрене миссионерская деятельность представителя Храма Квартула натолкнулась на резкое неприятие со стороны короля Витгольда. Общеизвестно, что престарелый монарх серьезно болен. По всей видимости, печеночная хворь. Так или иначе, а дни его сочтены. Но от любой помощи со стороны нашего брата он отказывался. Причем в весьма резкой форме. Принц Кейлин, наследник трегетренского престола, также не питал добрых чувств к посланцу Храма. Но принц исчез в середине липоцвета. Исчез неожиданно и бесследно. Квартулу пришлось искать дружбы и благоволения у принцессы Селины, которая, по законам Трегетрена, должна унаследовать корону. А ее жених — капитан петельщиков гвардии Трегетрена Валлан, барон Берсан. С середины жнивца, к глубочайшему волнению Священного Синклита, голубиная почта с Квартулом прервалась. Мы не знали, что и думать, но вот вчера получено сообщение. Короткая записка, в которой говорится, что король Витгольд умер и принцесса Селина готовится принять корону. Валлан в таком случае будет принцем-консортом, а значит, принимая во внимание его хорошее отношение непосредственно к Квартулу, а тем самым и ко всему Храму, есть надежда на укрепление наших позиций и в Трегетрене.

— Не слишком ли часто последнее время мрут короли северян? — Луций побарабанил пальцами по столешнице.

— Неисповедимы пути Сущего Вовне, — развел пухлые ладошки Примул. — Я отнес бы это, во-первых, к совпадениям, а во-вторых, к проклятиям обиженных покойными королями перворожденных. Ведь столь жестокими методами боевые действия велись лишь во время Войны Обретения.

— Хорошо, — едва заметно улыбнулся повелитель. — Будем относить венценосных покойников за счет совпадений и колдовства филидов. А как обстоят дела у Властомира? Не собирается ли и он в один прекрасный день осиротить свой народ?

— Не знаю, ваше императорское величество. Ничего не могу сказать. В Повесье мы послали также Терциела, опытного миссионера, проверенного тяжкими испытаниями в Восходной степи. Но, к сожалению, — ни одного голубя с начала нынешнего лета. В настоящее время к Весеграду собрано еще одно посольство. Как только появятся хоть какие-нибудь, хоть самые ничтожные результаты, ваше императорское величество немедленно будет поставлено в известность. — Примул поднялся, поклонился, прижав пальцы к сердцу.

Луций небрежно махнул рукой, давая понять, что аудиенция закончена. Столько новых сведений… Их нужно как-то применить для подготовки задуманной грандиозной панорамы — кампании северных королевств на южных отрогах Облачного Кряжа. Может, кто-либо из вернувшихся жрецов-миссионеров станет надежным консультантом по одежде и вооружению Последней войны? Эта мысль заставила императора улыбнуться. Всё-таки в миссионерской деятельности Священного Синклита есть определенная польза.


Ард'э'Клуэн, Фан-Белл, «Каменная курочка», яблочник, день двадцать пятый, между закатом и полуночью


Муйрхейтах своего имени не любил. Да и как можно любить подобное страшилище! Вот удружила мамаша-покойница! Не могла сыну простое и легко произносимое имя подобрать. Нужно обязательно выпендриться. Назвать в честь героя бардовских сказаний. Его подвиги воспевали во многих балладах. Муйрхейтах Водитель Тысяч. Один из прославленных воителей позднего периода Войны Обретения. Нанес остроухим немало поражений, заложил государство на берегах Ауд Мора — примерно от тала Ихэрен до Восточной марки Трегетрена. А еще он запомнился дурацкой безответной любовью к магичке-южанке из озерников.

Смешно! Сейчас в Империи бабам строго-настрого запрещено баловаться чародейством. В Школу при главном Храме Соль-Эльрина набирают только мальчишек. И лишь барды вспоминают, и то несмело, что первыми магией овладели женщины. А уж потом научили волшебству и мужчин.

Но Муйрхейтаху от этого легче не становилось. Имечко воителя древности, изнывавшего из-за неразделенной страсти в замке где-то вблизи нынешнего трейговского форта Турий Рог, висело над ним тяжким грузом от самого сопливого детства. Каких унижений не натерпелся младший сын мелкопоместного талуна из юго-восточного тала Дром-Кнок от сверстников и более старших ребят, товарищей по играм! Позднее батюшка, тоже покойный, совершенно бессовестно обошел подростка с наследством в пользу троих старших братьев. Мол, и так дробить крохотный лен дальше некуда, а тебе славное имя от предков достанется. Гордись, сынок, и не подведи старика-родителя. Как будто не всё едино, на три части делить наследство или на четыре! Той земли — кот наплакал. Муйрхейтах не подвел. Ушел, пристал к отряду наемников, бродивших по югам Ард'э'Клуэна. Учился истово. Учился владеть мечом — легким, каким принято управляться в легионах Приозерной империи; полутораручником, излюбленным оружием трегетренских баронов. До двуручного дело не дошло. Не сыскал достойного учителя, да и щупловат наследник славы древнего героя вырос. Весом не больше десяти стонов. И то с сапогами и перевязью. А ростом — без двух пальцев шесть стоп. Эдакий богатырь двуручником не помашет. Потому и с рогатым копьем у Муйрхейтаха не заладилось. Хотя при случае, коли любое другое оружие недоступно, мог и им ворочать. Но ничего выдающегося, на уровне средненького бойца. А вот с мечом равных в отряде вскорости у него не осталось. Превзошел и товарищей-ровесников, и учителей. Двумя мечами тоже выучился махать, веерную защиту строить, разными хватами работать. Освоил паренек, лишенный наследства, кистень — короткий и с длинной цепью, бой малым клинком — будь то охотничий нож или корд, метание дротиков, ножей, стрельбу из самострела и из лука. Правда, с луком та же история вышла, что и с копьем или двуручным мечом: веселинский и трейговский оказались туговаты. А вот южный, используемый в Пригорье, в самый раз.

Так или иначе, к двадцати семи годкам стал Муйрхейтах в отряде за главного. Товарищи не сильно протестовали — другого такого бойца пойди поищи. Не раз в самых безнадежных ситуациях мастерство и воинская удача малорослого щуплого талунского сынка выручали остальных.

Уважение собратьев по оружию и неплохой доход должны бы утешить самолюбие молодого мастера клинка, но, видно, так уж с юных лет повелось, не радовало его ничего. Ни сладкая, жирная еда, ни терпкие, крепкие вина, ни хороводами кружащие вокруг него красотки, ни число поверженных в единоборстве врагов, ни тугая мошна. Нос и верхняя губа Муйрхейтаха, казалось, навеки остались сморщенными в презрительной гримасе. И то не так, и се не эдак.

Вот за извечное неудовольствие окружающим миром и схлопотал он второе имя, а точнее, кличку-прозвище — Кисель. И не в честь того вкусного и полезного напитка, который с легкой руки веселинов начал распространяться по всему Северу, завоевав любовь и арданов, и трейгов. А в память об известной поговорке: поглядел, и молоко скисло.

Вначале в отряде прозвище использовали несмело. А ну как не по нраву главарю придется? Даром что морда смурная — на расправу быстрый. Кишки выпустит да в лесочке прикопать прикажет. Но кличка пришлась Муйрхейтаху по нраву больше, чем данное при наречении имечко. А чем плоха кличка? Не хуже и не лучше, чем у других. Прибился на время к наемникам один трейг, так его и вовсе Засранцем звали — за непробиваемую нечистоплотность и смрадный дух, что изо рта, что от порток. Кисель даже неплохо звучит. Во всяком случае, любой выговорить может и не запнуться перед вторым слогом. Так прозвище и прижилось.

Муйрхейтах-Кисель водил свой отряд далеко на Юг, нанимался к дюжине градоправителей Йоля, бродил в поисках добычи по границам Великой Топи, пытался сделать рейд-другой в Пригорье, но получил крепко по носу — еле выбрался, потеряв половину людей. Тогда отправился в северные королевства и долгое время промышлял контрабандой на рубежах Приозерной империи. Доходы с беспошлинной торговли оказались на диво высоки. К чему рисковать жизнью, охраняя караваны и богачей или, наоборот, стараясь убрать неугодных и непокорных сильным мира сего, если непыльная работка, где когда-никогда столкнешься с особо ретивым пограничным дозором или невесть что возомнившими о себе конкурентами, дает возможность жить не бедствуя?

Кисель уже прикидывал выкупить у любого разорившегося талуна замок с парой-тройкой деревенек побогаче, придумать свой герб и жить безбедной жизнью уважаемого человека. Тем более что близился к завершению четвертый десяток из отпущенных Пастырем Оленей лет, а семьи мастер меча так и не завел. Прижитые на стороне дети, само собой, не в счет.

Но тут вмешался случай. Сдуру, иначе не скажешь, Кисель согласился переправить вместительную плоскодонку, груженную лучшими железными чушками с Железных гор, влиятельному и богатому нобилю из Курталии, взявшему весьма выгодный подряд на обеспечение имперских легионов оружием. Разумеется, ни ихэренский талун Витек, ни тегетренский монарх Витгольд даже не подозревали о поставляемой партии железа, не говоря о том, чтобы иметь с нее прибыль. То же самое, не ошибаясь ни на йоту, можно было сказать об императоре озерников и его многочисленных наместниках провинций.

Дело шло хорошо, сулило немалую выгоду, как вдруг на широком плесе Ауд Мора плоскодонку Киселя повстречали две лодьи «речных ястребов» — речной стражи Ард'э'Клуэна. Сражаться глупо — больше восьмидесяти злых и охочих до драки бойцов против неполных двух десятков людей Киселя. Удирать бесполезно — что скорость плоскодонки в сравнении с многовесельным боевым судном? Решить дело миром и мздой? Эх, хорошо бы, и даже получилось бы. Только в одной из лодей оказался сам Брохан Крыло Чайки, командир и любимец ард'э'клуэнских речников. Брохан Крыло Чайки мзды не брал. И за одно предложение таковой обижался жестоко. Единственное, что смог Кисель сделать для своих людей, — это приказал направить плоскодонку носом в прибрежные заросли очерета. А дальше — спасайся кто может. И как может. Контрабандисты, за исключением подневольных гребцов, которым всяко наказание не светило, бросились врассыпную. И вот тут главарю не повезло. Шальная стрела клюнула в бедро. Кость не затронула, но кровь хлестала так, что даже тугой жгут, скрученный из оторванного рукава подкольчужной куртки, не помогал. Ослабевший от кровопотери Кисель провалялся в реке весь день до вечера, дыша через тростинку, когда неподалеку пробегали неутомимые в поисках сбежавших нарушителей речники. В сумерках пополз прочь, подальше от воды, опасаясь уже не людей, а голодных кикимор и водяного деда.

Подобравшим и выходившим его поселянам Муйрхейтах посулил золотые горы и сдержал бы слово, но оказалось, что тайник, где он держал скапливаемые на черный день богатства, начисто ограблен. Видать, кто-то из его помощников решил, что главарь сгинул и земные блага ему уж не понадобятся больше. А что до горних, так это заботы Пастыря Оленей.

Поиски обокравшего его мерзавца результата не дали. Скорее всего, его следы нужно искать где-нибудь в южных провинциях Империи.

Киселю пришлось наживать богатство заново. Но, на свою беду, однажды он забрел в новомодный игорный дом, который открыла в Фан-Белле спутница капитана конных егерей Эвана. И понеслось! Кисель играл в кости, в грубо намалеванные карты, бил о стену и об стол круглые фишки-битки… Иногда ему везло, и карман отягощался полновесными империалами, экхардовскими «оленьками», гнутыми коронами Трегетрена и всяческими медяками. Но чаще Кисель оставлял в игорном зале всё, кроме одежды и клинков, и отправлялся на заработки, чтобы погасить долги по распискам. Порой он с тоской вспоминал прежнюю вольную жизнь, ругал себя последними словами, но потом отправлялся всё в ту же «Каменную курочку». Ишь, название-то какое придумала, стерва! Кто ж видел каменных кур? Куры, они живые и в перьях. А еще картинку намалевали, спаси Пастырь Оленей, коли ночью приснится…

Задержавшись на крыльце, Кисель бросил взгляд вверх на большую — два на три локтя — вывеску. На ней, наклонив голову, присматривалась к прохожим странная птица. Рябчик не рябчик, куропатка не куропатка. Кургузое толстое тело сверху голубовато-серое, снизу солнечное, как желток, на горле — белое пятно. Арданы таких птиц сроду не видели, и невдомек им было, что за тысячи лиг к югу от их лесов и лугов каменистые ущелья и плато высочайших гор Крыша Мира кишмя кишат такими курочками. На них охотятся все кому не лень — и краснохвостый коршун, и орел-бородач, и барсы, и оголодавшие грифоны, и люди, само собой. Охотятся, охотятся, а перебить всё равно не могут.

Подруга капитана Эвана весьма уважала каменных курочек. Считала их символом жизнелюбия, а потому и выбрала своим талисманом на счастье и вывеской игорного дома, принесшего ей успех и богатство. Теперь леди-канцлер Вейона появлялась здесь редко, уступив руководство делами толковому управляющему, старому Вересу.

Муйрхейтах привычно толкнул дверь и очутился в знакомой обстановке. Тщательно выскобленные столы ярко освещены масляными лампами. Сгорбившиеся за ними люди не орут, не буянят — ровный сдержанный говор лишь изредка прерывается восклицанием. Значит, кто-то сорвал куш. Или крупно проигрался. Между столами снуют молодые пригожие девки-разносчицы. Подают пиво, реже дорогое вино, легкие закуски — сухарики, соленые орешки, сушеные рыбьи спинки. В «Каменной курочке» обжираться не принято — не за тем люди сюда приходят.

Братья-вышибалы, Клыч и Клыч Меньшой, поприветствовали Киселя как старого знакомого. Братья заслуживали отдельного слова: здоровяки, способные вдвоем поднять коня, и вместе с тем быстрые и подвижные, расположились — один у входа, а другой в глубине зала, у стойки. С мастером клинка они разговаривали подчеркнуто вежливо. Конечно, без висящего у пояса легкого меча Кисель не годился ни одному из братьев даже в подметки. Справились бы одной левой. Но вот с мечом он расставаться не собирался ни днем, ни ночью. А потому внушал почтение и уважение.

Впрочем, Кисель не наглел и повода возмущаться своим поведением не давал. Он церемонно раскланялся вначале со старшим Клычом, чья рожа с дважды переломанным носом расплылась в довольной улыбке, а потом и с младшим, игравшим короткой дубинкой. Отполированная деревяшка так и летала в ловких, сильных пальцах.

— Доброй ночи, господин Кисель, — проворковала пробегающая мимо девка-разносчица, игриво улыбнулась, за что была удостоена легкого шлепка пониже спины.

— Беги-беги, Пчелка, у нас еще будет время поговорить по душам.

Девка подмигнула подведенным угольком глазом и помчалась наискось через зал, высоко подняв поднос, заполненный пустыми кружками.

Муйрхейтах направился к одному из столиков, где шла оживленная игра в «три карты». Каждый из игроков получал от банкомета три здоровенные — в две ладони величиной — карты, щедро размалеванные золотой, алой, серебряной и черной краской. А потом они оценивали «силу и стоимость» полученных рисунков и, если присутствовал шанс на победу, торговались между собой до одури. Оставшиеся сравнивали имеющиеся на руках картинки. Кто-то один побеждал. Кисель всегда начинал ночь с «трех карт» — для разминки и чтоб определить грядущее везение.

За столом его узнали. Косой наемник в меховой безрукавке, которого так все и звали Косым, приветливо помахал рукой, приглашая занять место на лавке рядом.

Но до лавки Муйрхейтах не добрался.

На его пути возник пожилой, сутулый ардан. Темно-рыжие, почти бурые волосы побила густая седина. Веснушки на костистом лице потемнели от старости и сомкнулись между собой краями, превращая физиономию Вереса — а это был не кто иной, как управляющий «Каменной курочки», — в диковинную маску.

— Прошу прощения, господин Кисель. — Управляющий с достоинством поклонился. — Есть разговор.

— Да ну? — поразился Муйрхейтах. Верес никогда не баловал его беседами.

— Пойдем со мной.

— Вот прямо так?

— Прошу, пожалуйста, пойдем со мной.

— Ну пошли.

Они прошагали мимо столов, окруженных картежниками, игроками в кости и фишки, и ступили на лестницу. На втором этаже «Каменной курочки» располагались комнаты, в которых соскучившиеся и уставшие просаживать деньги гости могли запросто уединиться с разносчицами пива или прибиральщицами. Десяток украшенных резьбой дверей, в кованых подставках — плошки с горящим маслом, на стенах — пучки полыни и чабреца от сглаза. Обгоняя Муйрхейтаха и Вереса, пробежала еще одна знакомая мастеру клинка девка, маленькая, черноволосая, явно не арданских кровей. С трейгом мамаша подгуляла, не иначе.

— Доброго здоровья, господин Кисель.

— И тебе поздорову, Галчонок, — отозвался Муйрхейтах.

А управляющий нахмурился и пробурчал:

— Меньше бегай, больше о работе думай. — Девка хихикнула и убежала.

«Куда это мы? — гадал Кисель. — Что за дело у Вереса ко мне? Долг есть, правда. Небольшой. Можно сказать, маленький. Дюжина „оленьков“ — это не деньги».

У последней справа двери управляющий остановился:

— Прошу входить, господин Кисель. — Тот скривился и шагнул через порог.

Обычная комната. В таких Кисель бывал не раз и даже не десяток раз. Четыре шага на пять, скошенный потолок мансарды, в дальней стене крохотное окошко, закрытое ставнями с прорезанным сердечком. Ничего примечательного. Вот только ожидаемой в подобных местах кровати, которая, как правило, занимала главенствующее положение, не оказалось. Вместо нее — простенький столик и два табурета. В бронзовом канделябре горели три свечи. Редкие, белого воска. А за столом — черноволосая женщина в дорогом платье. Темно-синем, бархатном, отделанном серебряной тесьмой у горла и на манжетах.

Кисель узнал ее. Бейона, бывшая подружка капитана гвардейцев, а ныне леди-канцлер. Глаза цвета спелой вишни впились в него, и мастер клинка впервые за сегодняшний вечер почувствовал себя неловко. Он переступил с ноги на ногу, оглянулся через плечо в поисках поддержки, но Верес уже исчез, бесшумно притворив дверь.

— Муйрхейтах, если я не ошибаюсь? — грудным голосом проговорила Бейона.

Кисель скрестил руки на груди:

— Да, так звала меня матушка. Чем обязан?

Хозяйка «Каменной курочки» помолчала, разглядывая застывшего перед ней бойца оценивающе, словно коня на рынке.

— Что-то в тебе есть, Муйрхейтах.

Во дает!.. У мастера клинка промелькнула совершенно бредовая мысль: ей что, Экхард надоел? А было бы даже забавно — прыгнуть в постель к королевской любовнице…

— У вас, кобелей, все помыслы об одном, — приподняла бровь Бейона. По глазам прочла, что ли?

Кисель шагнул вперед, нависая над столом:

— А что, вы, бабы, не о том думаете? Зачем меня вызвала?

Чем стрыгай не шутит? В любом случае, попытка — не пытка. Меч при нем. А при таком раскладе бояться некого. Не Клычей же с их дубинками! Не Вереса, урода конопатого!

— Не для того ли? — Сильные пальцы мечника кольцом сжались вокруг запястья женщины, потянули над столом к себе.

— Только рыпнись, ублюдок шелудивого пса. — Тонко очерченная верхняя губа Бейоны приподнялась, обнажив влажно блеснувшие зубы.

Тут Муйрхейтах почувствовал, как в пах ему упирается что-то острое. Опустил взгляд и увидел тонкое лезвие корда, уверенно зажатое в ладони женщины.

— Только рыпнись, — повторила Бейона. — Жизнь я тебе оставлю, но не думаю, что такая жизнь тебе понравится.

Кисть Киселя разжалась сама собой. Он судорожно сглотнул.

— Правильно. Толковый ты мужик, — проворковала Бейона, но клинок не убрала.

— Я — не мужик, я — талун, — прорычал Муйрхейтах, продолжая сохранять неподвижность.

— Знаю. Безземельный талун. А точнее, младший сын полунищего, но многодетного талуна из Дром-Кнок. А еще бандит, контрабандист, убийца и насильник.

— Что тебе нужно, женщина?

— При королевском дворе меня называют леди Бейона.

— Что тебе нужно, леди Бейона? — с усилием выговорил Кисель. «Ну ее к Пастырю Оленей… Или кому там эта ведьма молится? В любом случае лучше ее не злить».

— Вообще-то я хотела поговорить с тобой и предложить малость заработать.

— А для этого обязательно выхолостить меня, будто кабанчика, откармливаемого к Халлан-Тейду?

— Ты сам напросился.

— Так уж и напросился…

— Ладно, садись. — Бейона, подавая пример, опустилась на табурет. Острие убралось.

Муйрхейтах прикинул, не лучше ли сразу уйти от греха подальше. Сумасшедшей бабы ему только и не хватало. Но предложение заработать удержало его. Мастер клинка сел на свободный табурет, закинул ногу за ногу, поглаживая рукоятку меча.

— Ты поступил опрометчиво, Муйрхейтах… Или лучше говорить — Кисель? — Леди-канцлер сцепила пальцы и опустила на них подбородок.

Она что, полная дура? Не понимает, как мужчин заводит? Да нет, на дуру не похожа. Верно, нарочно это делает. Из всего норовит выгоду извлечь. Знает Кисель таких!

— Зови меня Киселем. — Он оперся локтем на стол, против воли подкрутил правый ус.

— Так вот, Кисель, ты сделал ошибку, протянув ко мне руки. Или тебе мало девок внизу? Или на них тебе не хватает «оленьков»?

Муйрхейтах гордо промолчал. Денег действительно всё время не хватало, но какое ей до этого дело?

— Так вот, запомни, Кисель, заруби себе на носу — у нас, в Пригорье, женщина сама выбирает, с кем ей спать. А ты не в моем вкусе. Щупловат.

Кисель скривился, словно цвелый орех раскусил:

— Ты звала меня, чтоб всё это рассказать?

— Нет, не для этого. Но теперь считаю необходимым определить наши взаимоотношения. Запомни, Кисель. Я даю распоряжения и плачу, а ты выполняешь мои распоряжения. Слово в слово.

— А если я откажусь?

— Твое право. Найду другого. Хотя, признаться, я расспросила кое-кого и считаю — ты подходишь мне больше других.

Муйрхейтах промолчал. Негоже самого себя хвалить. Но в душе порадовался. Коли слава добрая идет, значит, можно еще из болота к солнцу вырваться, человеком стать. Тут же перед глазами возник вожделенный замок, герб, смерды, ломающие шапки при виде талуна.

— Это хорошо, что ты молчишь. Не люблю хвастунов-пустобрехов.

— Знаешь что, леди Бейона, давай ближе к делу. — Кисель положил ладонь на стол, словно прихлопнул листок с договором.

— Давай, — легко согласилась леди-канцлер. — Сможешь быстро собрать отряд опытных бойцов?

— Сколько человек?

— Тебе решать. Десять-двенадцать бойцов. Больше, думаю, не надо. Да ты и сам не захочешь делить прибыль на многих.

— Десять-двенадцать? — Кисель потер подбородок. — За день. Самое долгое — за два.

— Это хорошо. Вам предстоит отправиться на Север. К Лесогорью и границам ничьих земель.

— Еще два дня на закупку снаряжения.

— Дельно. Оружие и припасы полностью на твое усмотрение.

— Понятное дело. А что мы делаем в Лесогорье? Грабим караван? Убираем недовольного талуна? Хотя… Какие талуны в Лесогорье! Неужто трапперы на северных рубежах бунтуют? Злоумышляют против короны?

— Закрой рот, — одернула Бейона. — Молчащим ты мне нравишься больше… Слушай внимательно и только попробуй заржать или скорчить рожу, будто с дурочкой блаженной разговариваешь. — Ее рука нырнула под стол, где, Кисель не сомневался, вцепилась в рукоять корда. — Что-то приближается к нам с Севера. Злое или доброе, не знаю. Пожалуй, злое. А может, и нет… Я просто чувствую.

Ведьма! Как есть ведьма!.. К собственному удивлению, мастер клинка подумал об этом без ужаса, а скорее как о грядущих в златолисте заморозках.

— Молчишь? И рожу не воротишь? Уже хорошо, — продолжала Бейона. — Я не знаю, что это. Человек, наделенный великой силой волшбы, или могущественный талисман. Вполне возможно, и то и другое разом. А вдруг малый отряд остроухих? Не добились победы силой оружия и решили попытаться колдовством поганым. Да, по правде говоря, может быть что угодно. Но я хочу точно знать, что именно. И ты, Муйрхейтах, должен выяснить это для меня.

— Только выяснить?

— Можешь ограничиться разведкой. Донесешь мне, чего или кого ждать. Но если привезешь источник моей тревоги в мешке, оплата удвоится.

— Хорошо, что напомнила, леди Бейона. — Кисель ощутил собранность и сосредоточенность, как всегда в преддверии долгой торговли за оплату выгодного заказа. — Сколько положишь?

— Полтораста «оленьков» за доклад. Три сотни за доставку.

Муйрхейтаху удалось сохранить хладнокровие. На сотню серебряных монет, имевших хождение не только в Ард'э'Клуэне, а и по всем северным королевствам, можно снарядить хороший отряд взамен разогнанного «речными ястребами» Брохана. На три сотни — прикупить не слишком богатый замок и деревню душ на двадцать. И пускай тогда хоть одна сволочь назовет его безземельным талуном!

— По рукам. — Только бы сдержать предательскую дрожь в голосе, признак алчности. — Годится.

— По рукам. — Бейона владела эмоциями не хуже. Ни радости, ни разочарования не выказала. — Задаток?

Муйрхейтах подумал и кивнул. На что-то же нужно снаряжать отряд. А в голове уже крутились имена бойцов, на которых можно положиться. Кегрек из Кобыльей Ляжки, Тусан Рябой, Эверек Твердорук… Хотя, нет. Эверека, кажется, пришили. То ли в пограничной заварушке, то ли в дурацкой драке в трактире — слухи разнились. Ничего. Десяток надежных людей всяко наберем.

— Здесь полста монет. — Бейона выложила на столешницу пузатый мешочек. — Хватит?

— Должно. Да, еще, леди Бейона… Оставалась самая главная проблема.

— Что?

— Как я узнаю, кого или чего мне хватать? — Она вздохнула:

— Если бы всё было так просто, я послала бы десяток конных егерей. Не убудет от Брицеллового войска, пусть Ихэрен хоть весь избунтуется. А я посылаю тебя. За очень неплохую плату.

— И всё-таки. Как мне узнать? Я — воин, не колдун и не книгочей.

— Ищи подозрительные компании, Муйрхейтах. Я не о пьяных лесорубах, готовых обломать бока любому просто ради разминки, и не о лесных молодцах. Ищи необычных людей. Понятно, на охотника за головами из Великой Топи тебе не наткнуться. А вот купец, раздающий товар забесплатно, — это повод задуматься. Траппер, хвалящий остроухих, — тоже. Особое внимание тем, кто прибыл или прибывает с Севера, с приисков, с отрогов Облачного кряжа, с правобережья Аен Махи. Толкайся по трактирам, проверяй караваны, делай засады на перекрестках торговых дорог. Не мне тебя учить.

— А если возьмем не того или не то?

— А ты уж постарайся, — усмехнулась уголками губ Бейона. — Две ошибки я, так и быть, прощу. А после обойдешься задатком.

— А я думал, тебе это дело важнее, чем мне.

— А ты меньше думай, безземельный талун Муйрхейтах. У лошади голова большая — пускай она думает. Или те, кому это занятие не в диковинку. Всё понял?

— Понял. — Кисель сгреб мешочек с «оленьками». — Я пойду?

— Иди. Только, гляди мне, не просади задаток в карты. Второго не будет.

Мастер клинка едва не зарычал от ярости. За кого эта сука его принимает!.. Но сдержался. В который уже раз за вечер.

— Я теперь на службе, леди Бейона. Не просажу.

— Тогда удачи тебе, Муйрхейтах.

— Твои бы слова да Пастырю Оленей в уши. Я постараюсь. Очень постараюсь. До встречи.

Поклонился и вышел.

В коридоре крутилась Пчелка — губки бантиком, томный взгляд из-под ресниц:

— А я заждалась тебя, господин Кисель.

«В карты играть и впрямь не стоит, — подумал Муйрхейтах. — А про девок она мне ничего не говорила. Даже любопытно выходит. Вроде как за счет заведения. Первый раз в жизни».

Глава 6

Правобережье Аен Махи, яблочник, день двадцать седьмой, за полночь


Я сидел у почти прогоревшего костра и поглядывал на возникающие время от времени в просветах между тучами звезды. Когда голубоватый глаз Скачущего Коня прикоснется к вытянувшейся в сторону ветке вяза, пора будить Сотника.

Пригорянин лежал на левом боку, натянув полу куртки на лицо. От комаров, понятное дело. К концу яблочника холодало, но еще не настолько, чтобы загнать на зимовку навязчивых кровососов. Да и вообще в прошлые годы осень вступала в свои права гораздо раньше. Должно быть, сказываются постоянно дующие с Севера сухие жаркие ветры. Но даже они не смогли разогнать дождевые тучи, проливающиеся на землю мелким дождиком. Пока еще ночевка под навесом древесных ветвей спасала нас, одиноких, усталых путников, от сырости, но это пока. Вскоре будет хуже.

Вот такой погодкой встретила нас северная окраина Ард'э'Клуэна, именуемая среди народа Лесогорьем. Невысокие — не чета Облачному кряжу — заросшие бучинами и ельником горы. Обиталище охотников и трапперов. А удивляться нечему — яблочник на исходе, первый осенний месяц. Наоборот, нужно радоваться хоть каким-то крохам тепла. Придет златолист, и того не будет.

После наполненной кошмарами ночи я, признаюсь честно, опасался засыпать. Но, Сущий защитил, больше подобных сновидений не приходило. Были обрывочные, плохо запоминающиеся картинки из далекого прошлого. По крайней мере, я так считал, что из прошлого. Какие-то малопонятные обряды и ритуалы филидов, высадка грифоноголовых кораблей в заливе Надежды, перворожденный в богатой одежде, мчащийся сквозь лес на буланом коне, битвы, штурмы… Учитель Кофон многое отдал бы, чтоб оказаться на моем месте. Но меня увиденное не радовало. Мир, окружавший меня с детства, суровый, но привычный и родной, начинал казаться злым, кровавым кошмаром. И это всё больше и больше тяготило сердце, хотя и укрепляло решимость попытаться выправить его, вернув артефакт на причитающееся место.

Спутники мои на кошмары не жаловались. Может, на меня одного так влияет Пята Силы? Или вовсе не в ней дело? Тогда в чем? Эх, Молчун, Молчун, когда же ты научишься не задавать глупых вопросов? Видно, никогда. Таким уж дурнем уродился. Таким и помру, когда срок выйдет.

Неподалеку от пригорянина — руку протяни — спали Гелка и Мак Кехта. Больших трудов нам с Гланом стоило уговорить девчушку согласиться с тем, что охранять лагерь должны мужчины. Уж очень она старается быть всем полезной. В отместку Гелка напрочь отстранила нас от готовки еды. Вскакивала с рассветом и хлопотала у огня. Тут у меня возражений не нашлось — похлебку она варила вкуснейшую и вроде как из ничего.

Сида своей помощи никому не предлагала. Всю дорогу хранила гордое молчание, обмениваясь со мной двумя-тремя словами на старшей речи только в самом крайнем случае. Напрасно думалось мне, что в душе Мак Кехты произошли какие-то сдвиги к лучшему. После убийства траппера и нашего поспешного отступления с фактории я понял — показалось. Наверное, свойственно мне выдавать желаемое за действительное. Так, придумываешь себе дружбу, доброе отношение соседей по прииску, а жизнь тебе — на, получи! Мордой в грязь. И хорошо, если только в грязь. Казалось бы, чего уж строить иллюзии в отношении высокомерной феанни? Нет, начал придумывать, искать и находить сочувствие, рассудительность, благодарность в душе перворожденной. А жизнь расставила точки. Как над руной «нор». Показала мне, дурню, что Мак Кехта какой была по ходившей в народе молве «кровопийцей, бешеной сидкой, сумасшедшей ведьмой», такой и осталась. А нас она просто терпит, выискивая какую-то свою, нами не постижимую выгоду. И как, скажите на милость, с нею пробираться по обжитым землям? Там, где нужна скрытность и осторожность, получим кровавый след, по которому нас найдут и уничтожат, словно взбесившихся псов. А как же тогда обещание, данное Волгу?

Ладно… Что рассуждать без толку? Вначале до обжитых мест нужно добраться, а там поглядим.

Ехали мы после переправы через Аен Маху уже десять… нет, пока еще девять дней. Скоро и яблочнику конец, вступит в свои права златолист, а там и до заморозков недолго. Все надежды на то, что лошади существенно ускорят передвижение, пошли прахом, у меня, по крайней мере. В первые дни путешествия по левобережью Аен Махи я вообще разочаровался в верховой езде.

О самой переправе и вспоминать не хочется. Ну, были бы пешком, разыскали ардана-рыбачка подобрее — или пожаднее, это уж как получится, — ненадолго воспользовались бы его лодкой. Туда-сюда, две ходки — и мы уже в левобережье. А кони? Где найти такую лодку, чтобы такого зверя здоровущего запихать? Вот между Восточной маркой и Трегетреном есть один паром. Ходит он через Ауд Мор, и мне доводилось как-то им воспользоваться. Туда, конечно, хоть табун загони. Так он на то и рассчитан: на караваны купеческие, поезда баронские да графские, армейские части на марше. В безлюдных землях к западу от Лесогорья никто такой паром строить и поддерживать не собирался. Да и соберется ли в ближайшую сотню лет? Какая выгода? Кто платить за перевозы будет? Отряды сидов? Наши, человеческие, разбойники? Они заплатят — кошель шустрей развязывай. Стрелой в глаз и копьем в живот.

Но задача переправы, которая казалась мне неразрешимой, Сотником была решена в один момент. По-моему, он даже не задумался, предлагая свой способ. В общем, перебирались мы на левый берег, держась за конские хвосты. Удовольствие на любителя. После безумной тряски в седле — с непривычки я еще и ногу растер о перекрутившееся путлище, а уж сколько раз терял стремя, хватаясь за спасительную переднюю луку, и говорить не хочется, — окунувшись в холодную воду, я пожалел, что Мак Кехта не приколола меня на площади перед «Рудокопом», как грозилась, что стуканец выбрал Этлена, что нож Желвака слишком уж быстро попал мне под руку… Аен Маха никогда не слыла теплой рекой. Она начинала свой путь далеко. Как принято считать, севернее северной оконечности Облачного кряжа, в пустошах, покрытых не тающим даже летом снегом, льдом и круглыми, безупречно окатанными валунами. Впрочем, до ее истоков не добирался никто. Незачем, да и не выживет ни одно живое существо на том лютом холоде. Так что даже в самую жаркую погоду воды Аен Махи несли освежающую прохладу. А тут волей-неволей пришлось искупаться прямо в одежде.

Я терпел, хоть и был готов послать всех и всё подальше. Гелка терпела, но, думаю, восторга от омовения не испытывала. Мак Кехта шипела сквозь стиснутые зубы и тоже терпела. Один Сотник-Глан посмеивался в кудлатую бородищу. А если задуматься, где бы ему набрать привычки через такие водные преграды вплавь переправляться? У них в Пригорье речки узкие и неглубокие, несмотря на то, что холодные и быстрые. Хороший конь с разбегу перепрыгивает. Вот и о конях вспомнил… И до них в моем рассказе черед дойдет.

После переправы мы целый день сушились. Не будешь же в мокрой одежде по лесу ездить. Обогрелись у костров и поехали дальше. Видимо, из жалости к Гелке и мне, совсем никудышному наезднику, Сотник вел отряд шагом.

И слава Сущему Вовне! Полдня рыси — свои первые полдня верховой езды — я буду вспоминать долго. Болели спина и ноги, ломило шею, саднили коленки и почти до крови растертая голень. Кстати, голень мою Сотник назвал мудреным словом — шенкель, а потом долго цокал языком, дескать, как же ты теперь ездить будешь? Ничего. Ногу я себе полечил. Благо наткнулся на редкую в этих местах сосенку и набрал пару пригоршней иголок. На привале заварил их в котелке и после первой же примочки почувствовал облегчение. Боль из прочих частей тела со временем ушла сама. Я понимаю, так бывает после любой непривычной работы, и езда на лошади в этом отношении ничуть не хуже и не лучше рытья ям, например, или рубки леса.

Так или иначе, постепенно мы начали втягиваться в непривычный способ передвижения. Гелка училась с удовольствием, а я всё-таки предпочел бы ноги. Это потому, что забот и хлопот с лошадьми оказалось — как снега в суровую зиму — выше крыши. Достаточно упомянуть постоянные остановки, чтобы они могли пощипать скудную, высушенную летним зноем траву. Вечером лагерь разбивали задолго до сумерек и по той же причине. Коней нужно было охранять от зверей. Не раз и не два неподалеку выли волки, и Сотник приказывал приготовить по несколько факелов — отбиваться. Пронесло. И счастье еще, что клыкан в этих краях — зверь редкий. С его-то силой и прыгучестью плевать он хотел и на наши факелы, и на дротик Глана. Кроме кормежки, лошадей нужно было расседлывать и обратно седлать, спутывать на ночь ноги, чтоб не ушли куда ни попадя, или привязывать длинными веревками (чембурами, как сказал Сотник). А чистка перед седловкой? А ежедневная проверка спин и холок в поисках потертостей и ссадин? Все эти ухищрения делали из меня с каждым днем всё более и более убежденного пехотинца. Пусть говорят, что конница — благородный род войск. Баронская — да. Охотно верю. Там к каждому конному бойцу пара-тройка слуг приставлена. Есть кому о скакунах заботиться. Но это я ворчу скорее по привычке. Через пять деньков втянулся я и в езду, и в уход за лошадьми. Без всякого удовольствия, но вполне исправно выполнял распоряжения Глана. А этих всех: «Спину ровнее», «Стремя на носок», «Пятку вниз» — хватало с избытком. Как же тогда гоняют новобранцев в армии — у петельщиков или, скажем, у конных егерей ард'э'клуэнских? Хотя, пожалуй, нехватки желающих записаться в гвардию нет. Можно выбрать изначально умелых наездников.

Так или иначе, в седле держаться я более-менее сносно наловчился, можно бы и побыстрее поехать. Но тут оказалось, что харчей, купленных у Меткого, надолго не хватит. А если растягивать, придется жить впроголодь. Вот мы и решили каждый третий день делать полную дневку и посвящать его охоте. Или рыбалке, это как получится.

Вот и скорость, с которой мы продвигались к обжитым землям, не намного превышала скорость пешехода. Но поскольку моих спутников такой ход событий устраивал, я не роптал. Надо — значит, надо. Вообще не люблю навязывать кому бы то ни было свое мнение.

Задумался я и сам не заметил, как сон сморил незадачливого сторожа. Будто пелена упала на глаза и отсекла темный сырой лес. А взамен его…

Низкие облака медленно плыли, едва не цепляясь бугристыми брюхами за верхушки длинноиглых сосен. В воздухе пахло сыростью, хвоей и близкой грозой. Светало.

Перед моими глазами возвышались тщательно отшлифованные гранитные монолиты, установленные стоймя, по кругу. Один, два, три… Дюжина играющих блестками слюды, серовато-розовых камней.

Что я тут делаю? Чьими глазами вижу мир и укрытое в лесу капище?

Справа легкое движение. Скашиваю взгляд.

Изящный силуэт в коричневой куртке, украшенной на рукавах бахромой. Серебристые волосы собраны на затылке в длинный хвост. Острый кончик уха виднеется из-под небрежно выпущенной пряди. А в руке зажат хищно поблескивающий наконечником дротик.

Перворожденный?

Истину говорят — только во сне можно оказаться в такой компании…

Слева тоже прижался к земле, вглядываясь в сумрак, настороженный, готовый к схватке сид.

Быть этого не может!

И тут я заметил белый балахон на моих собственных плечах. При попытке получше рассмотреть диковинную одежду на глаза упал золотой локон. Вот уж никогда у меня волос такой масти не было!

Аж зашипел от удивления…

Сид справа укоризненно покачал головой и прижал палец к губам. Дескать, тихо, дурень.

Дурень и есть, коль с перворожденными заодно напасть на кого-то замыслил. Пусть даже и во сне. Дурень ты, Молчун, полнейший. Да еще и старый дурень.

Э, погодите-ка…

Я точно знаю, кто я. Вовсе не Молчун, ничтожный старатель. Нет.

Я — Руган Утренний Туман, ученик филидов из Уэсэл-Клох-Балэ, и Айлиль Черный Буревестник недавно хвалил меня за успехи в исцелении рваных ран. Справа от меня Эйте Лох Дуг — непревзойденная разведчица и следопыт, гордость клана Мак Тетба. Слева — Кухан Мак Тьорл, младший сын ярла Риена, главы одного из старейших родов, явившегося в Дохьес Траа с Эохо Бекхом.

Дальше, и в этом нет ни малейшего сомнения, скрываются в подлеске еще девять — разведчики-следопыты, искусные во владении любым оружием, и способнейшие из молодых филидов.

Вот тут я и ощутил Силу. Странное чувство. Много раз я собирал и использовал магическую энергию, но ощущал ее по-другому. Будучи человеком, собирал Силу, словно холодную ключевую воду в пригоршню. И удерживал, напряженно сжимая невидимые пальцы, стремясь не дать ей просочиться в мельчайшую щелку. С тем, чтобы потом выплеснуть в нужное время в нужном месте. Здесь Сила больше походила на сгусток живого упругого ветра, скрученного в замысловатый узел. Она не стремилась убежать, напротив, льнула ко мне, ластилась, словно щенок. Невольно примериваясь, что бы такого с Силой удумать, я с удивлением уяснил — ничего такого, чему в Школе учили. А вот уроки Уэсэл-Клох-Балэ всплыли в памяти сами собой. «Разворот ветра», «призрачная вуаль», «обводящий щит», «туман сна»… И много чего еще.

Как интересно!

Впору бросить жалеть о пропавшем отдыхе и начинать учиться. Учиться и запоминать. В жизни пригодится. А если и не пригодится, то просто интересно. Новое знание, оно всегда интересно. Это лодыри выдумки выдумывают: зачем мне то, зачем мне это, мне моего до погребального костра хватит — и весь сказ. Кто в силах жизнь свою не то что на десяток лет, всего бы на пару месяцев вперед увидеть? Никто. Человек предполагает, а Сущий Вовне располагает. Какие он тебе испытания тела и духа завтра преподнесет?

Но разобраться с магией перворожденных я не успел.

Откуда-то издалека — мне показалось, чуть ли не из-под земли, — донеслось протяжное низкое гудение. Слуха у меня музыкального никакого, а поди ты, разобрал, что всего в две-три ноты мелодия. Да и можно ли такой заунывный вой мелодией назвать?

Вначале подумал — рог корабельный. Таким мореходы и озерники в тумане перекликаются, чтобы судно на судно не налетело. Потом почудилось — гайда. Это у веселинов инструмент навроде дудки с козьим мехом есть такой. Сперва игрок мех надувает, а потом дырочки в трубке открывает-закрывает. А она ревет — спасу нет. Будто жилы из тебя тянет через уши. Не один случай знаю, когда веселинам, удумавшим где-нибудь на ярмарке трегетренской свои танцы завести, по загривкам народ настучал. За удивительное благозвучие.

Звук близился, и я понял — не гайда и не рог. Голос. Чья же глотка такое выдать способна?!

Лох Дуг напряглась, приподнимаясь над кустами. Покрепче сжала в кулаке дротик.

Проследив за ее взглядом, я увидел процессию, неторопливо вступающую в очерченный каменными монолитами круг. Болги. Точнее, фир-болг. Уничтоженный сидами народ. Болгов было трое. Внешне мало чем отличные от нашего недавнего знакомца, они шли по неприметной тропке меж сосен. Плотная, короткая шерсть, покрывавшая тучные тела, отливала серебром. Они были стары, очень стары. Даже проживший больше тысячи лет наш Болг не был седым. Ниже объемистых, колыхавшихся на каждом шагу животов свисали махонькие переднички из неизвестной мне ткани. Не кожа и не мех. Больше похоже на грубое посконное полотно.

Фир-болг точно рассчитали время появления в капище. Когда первый вступил в круг, розовые лучи появившегося солнечного диска отразились от гранита, заиграв радугой в иголочках обманки и пластинках слюды.

Так. Заявились, певуны…

В глубине души я сочувствовал неповоротливым великанам из народа мудрецов и ученых, но, оказавшись в теле сида, слившись воедино с разумом перворожденного, невольно проникаешься его взглядами на мир.

И в том мире место для фир-болг не оставалось.

Процессия неспешно приблизилась к центральному, тринадцатому, камню. Плоскому и низкому. Больше похожему на алтарь.

Тьфу ты! Алтарь и есть. Причем тот самый, про который Болг толковал.

Вот куда меня занесло!

По мере приближения болговских жрецов-старейшин к алтарю их пение становилось всё громче и громче. При этом рта никто из них не открывал. А когда трое болгов, взявшись за руки, окружили плоский камень, звук взвился к прояснившемуся небу, набирая необоримую силу.

Отполированная поверхность алтаря дрогнула и — я не поверил своим глазам — пошла легкой рябью. Словно лужа, в которую упала капля дождя.

А потом камень открылся подобно распускающемуся поутру цветку. Нет, без волшебства тут уж точно не обошлось.

Посреди каменного цветка, там, где живому полагается иметь пестики и тычинки, лежала Пята Силы. М'акэн Н'арт. Невзрачная коричневато-белая деревяшка. На первый взгляд полная ерунда и безделка.

— Бюэль!! Бей!!

Мак Тьорл взвился в прыжке, какому позавидовала бы и кабарга, спасающаяся от волков на скальном карнизе.

— Баас, ан'хеа!!! Сдохните, звери!!! — тонким голосом выкрикнула Эйте Лох Дуг, и ее дротик воткнулся ближайшему фир-болг между лопаток.

Помимо воли я оказался на ногах. Пальцы сложились в причудливый знак. И тут же Сила из играющего щенка превратилась в грозного цепного кобеля. Незримая сеть опустилась на плечи серых великанов, сковывая движения до дрожи скрученными струями воздуха.

Что же я делаю?! Как можно?!

Но Руган Утренний Туман жил своей жизнью, нисколечко не озабоченный думами и чувствами не родившегося еще да и попросту неизвестного в те далекие времена салэх.

Прочие сиды тоже не теряли времени даром. По седой шерсти болгов побежали голубоватые сполохи искр. Один из жрецов вскинул лапы к горлу — невидимая удавка перекрыла ему дыхание, выдавливая остатки жизни. Остатки потому, что в туловище каждого фир-болг торчало уже не менее десятка легких копий — любимого оружия перворожденных.

— Бюэль! Баас! — От боевых кличей сидов звенело в ушах.

И я понял, что ору наравне со всеми:

— Бюэль! Баас!

И наравне со всеми швыряю заклинание за заклинанием в агонизирующих старейшин.

— Эмах! Вперед! — скомандовал Кухан Мак Тьорл. Видно, он был здесь за старшего.

Следопыты и воины бросились в капище, выхватывая на ходу короткие мечи. Усилием воли я попытался отвести взгляд Ругана — свой взгляд — от кровавой сцены. Но не смог, не справился.

Называвшие фир-болг зверями сиды сами уподобились перемазанным горячей алой влагой стрыгаям. Клинки взлетали и опускались, с чавканьем втыкаясь в дергающиеся тела. Иногда удар сопровождал сухой стук — надо думать, сталь встречалась с костью. А когда мечи вновь вздымались вверх, с них срывались клочья слипшейся, почерневшей, некогда седовато-серой шерсти…

Всё это я отмечал видением Молчуна. Потому что Руган Утренний Туман, вместе с прочими филидами и учениками филидов, не терял времени даром, накидывая на капище и всё, что в нем творилось, скрывающую завесу. Народу фир-болг не полагалось раньше времени узнать о свершившемся разорении святыни.

— Гол'ор! Довольно!

Повинуясь команде Мак Тьорла, сиды остановились.

Перепрыгнув через бесформенный обезображенный труп жреца, Кухан снял с алтаря Пяту Силы. Снял двумя руками. Опасливо и осторожно. Так я сам брал бы в руки рогатую гадюку, возникни крайняя необходимость.

— М'акэн Н'арт, — с дрожью в голосе проговорил перворожденный. — Д'ер'э! Лаан бюэ… Кончено! Великая победа…

Знал бы ты, глупый, чем обернется твоя «великая» победа.

Но Мак Тьорл этого не знал. Да и знать не захотел бы. Как и все прочие, согласно подхватившие восклицание предводителя сиды. Мой голос, вернее, голос Ругана звучал в этом хоре наравне с остальными.

Кухан уложил Пяту Силы в сумку из тонко выделанной замши, почтительно склонившись, передал сумку надменно глядящей по сторонам сиде. На руке перворожденной слабо блеснул мельком виденный мною браслет — остроносые морские рыбины с высокими спинными плавниками сплелись то ли в схватке, то ли в брачном танце Я знал ее имя — Грайне Соленый Ветер. Шесть позолоченных колокольчиков в волосах — немалый ранг в иерархии филидов.

— Оф'эг д'ээн! Дело сделано! — произнесла она, перебрасывая лямку через плечо. — С'алэ эр бьохаа. Пора в дорогу.

— Шеа, филидэ. Да, мудрая. — Мак Тьорл взмахнул окровавленным клинком. — Эмах, ши! Гота! Вперед, сиды! За мной!

И мы побежали. Гуськом, след в след. Глаза в затылок впереди идущего. Пока еще так нужно. Мы еще разведчики в тылу врага. Непонятного, сильного, самоуверенного. Но вскоре пробьет час, когда величие расы сидов восторжествует одновременно по всей земле. От залива Дохьес Траа до скалистых гор, из-за которых восходит солнце. От Облачного кряжа до неприступных пиков Юга.

Тропинка ныряла с уступа на уступ, из-под валуна на валун. Ноги не замечали препятствий. Дело сделано! Теперь Большой Совет и Эохо Бекх могут начинать войну, могут поставить зарвавшихся одноглазых уродов на место. А лучше стереть мерзкое племя с лица земли, чтобы солнце не осквернялось, раз за разом прикасаясь лучами к отвратительным животным.

Вот и берег. Темно-синяя гладь Озера, чуть слышный плеск волн под нагромождением камней и отдаленные крики черноголовых серебристокрылых чаек.

Вот и узкие длинные лодки, вытащенные острыми носами на берег.

Мы расселись по трое. Грайне Соленый Ветер и Кухан Мак Тьорл вместе. Остальные — как придется. Со мной оказались Матах Мак Кли с Белых холмов и Эй-те Лох Дуг. Теперь я вспомнил — разведчица постоянно оказывала мне знаки внимания. Жаль, филиды дают обет безбрачия. Или подыскать себе другое занятие в жизни? Да нет, что может быть почетнее дела филидов? Кто из перворожденных не слыхал имен Утехайра Семь Звезд, Мораны Пенный Клык, Айлиля Черный Буревестник? Стать хотя бы на одну ступень ближе к ним, величайшим из великих…

Пока я слушал размышления Ругана — теряясь уже, где мои слова, где его, где грань между нашими сознаниями? — короткие весла с широкими лопатками лопастей вспенили воду. Челны стремительно понеслись между скоплениями островов по направлению на северо-запад — взошедшее солнце грело мне затылок и правое ухо.

Лица гребущих перворожденных стали сосредоточенными, каменно-непробиваемыми. Ни улыбок, ни веселых подначек. Не так, ох не так вели бы себя люди, одержи они столь важную победу. Ну, так то ж люди — дикие, грязные салэх.

А вот и открытая вода. Руган Утренний Туман успел утомиться, украдкой смахнул капельку пота плечом, обряженным в белую хламиду. А вот Эйте выглядела свежей и отдохнувшей. Понятно, с ее-то выучкой. Грести в удобной, обдуваемой прохладным ветерком лодке — совсем не то, что выслеживать берлоги космачей да клыканов в чащобах Лесогорья или карабкаться за детенышами грифонов по кручам Облачного кряжа.

Ощутив на себе взгляд, Эйте обернулась и послала Ругану ободряющую улыбку. Держись, мол, слабачок.

Стремительным клином лодки неслись к истоку Ауд Мора, как вдруг…

Первой опасность почувствовала Грайне Соленый Ветер. Еще бы! Опыт работы со стихиями что-то да значит. Она встрепенулась и словно посмотрела сквозь толщу воды. И то, что она там увидела, ей явно не понравилось.

— Д'рас! Д'рас гьер! Сворачивай! Сворачивай быстро!

Лодки развернулись почти на месте и рванули на закат, прочь от наливающегося теплом светила.

Недостаточно быстро, к сожалению.

Вначале я почувствовал приближение сгустка живой мощи, не очень-то дружелюбной. Нечто огромное, голодное и злое неумолимо мчалось под водой к лодкам.

Выглянув за борт, я увидел сквозь насыщенно-синюю, подернутую легкой рябью воду белесое пятно размером не больше ладони, которое стремительно увеличивалось. Так быстро, что даже помыслить о спасении невозможно.

Поверхность Озера вскипела белой пеной.

На считанные мгновения появилась широченная — не меньше стуканцового лаза — толстогубая пасть, украшенная по углам четырьмя попарно росшими усищами. Сверкнули, отразив солнечный лучик, черные с золотым ободком глазищи — каждый с два моих кулака.

Хватун-рыба! Ужас неосторожных мореплавателей. Сейчас-то их почти не осталось, а в те далекие времена…

Челюсти с глухим стуком сомкнулись поперек нашей лодки. Эйте Лох Дуг отчаянно закричала, забилась в мгновенно окрасившейся кровью воде.

Руган замахнулся веслом и, потеряв равновесие, шлепнулся навзничь, больно ударившись о неожиданно твердую гладь.

Холод.

Промокшая одежда прилипает к телу, сапоги тянут вниз, как железные кандалы.

Беспокойное мельтешение солнечных зайчиков над головой сменяется радужными кругами.

Вода давит на грудь.

Тьма сгущается…

Воздуха!

ВОЗДУХА!!!

Тьма…

От ужаса я проснулся, сел и долго еще не мог успокоить вздымающуюся, словно кузнечные мехи, грудь. Сердце загнанным зверем колотилось о ребра.

Не приведи Сущий пережить вот так воочию собственную погибель. Пусть даже это и не моя смерть, а какого-то Ругана Утренний Туман, перворожденного, ученика филидов из Уэсэл-Клох-Балэ. Всё равно оторопь берет.

Что же получается?

Во сне привиделся мне отряд сидов, который выкрал Пяту Силы из островного капища, положив тем самым начало истребления народа фир-болг. Болг говорил, что все перворожденные, участвовавшие в том дерзком походе, погибли, так и не достигнув Облачного кряжа и главной святыни сидов. Похоже на правду. Ох как похоже. Одна такая хватун-рыба могла запросто изничтожить их всех. Но, видно, не справилась. Не захотела или не дали. Были в отряде филиды поопытнее Ругана и бойцы посильнее Лох Дуг. Надо думать, отогнали хищницу. А что же с ними потом приключилось?

Так никогда и не узнать, кроме того последнего завершающего события, связанного с падением сида, вернее, сиды — Грайне Соленый Ветер — в пещеру.

Водицы бы испить после такого потрясения. Отвар сушеной земляники и мяты в котелке, не снятом с рогульки, уже остыл. Как ни крути, а всё же осень начинается. Того и гляди, задождит, повеет холодным ветром с недалеких гор. Успеть бы до Лесогорья добраться. Там кажущиеся непроходимыми чащобы да буреломы самую малость, но защищают от стужи, не дают ледяным ветрам прорваться.

Когда я пил, отхлебывая прямо из котелка, зубы стучали по металлу. Надо же! До сих пор в себя прийти не могу…

А что же мои спутники? Как я раньше о них не вспомнил? Хорош, нечего сказать, одни свои кошмары и беспокоят.

Я огляделся.

Они еще спали, но, судя по всему, тоже находились во власти неприятных сновидений.

Гелка, свернувшись клубочком, тихонько поскуливала и дергала плечами. Бедный ребенок! Сотник, задрав вверх бороду, что-то несвязно бормотал. Отрывистые слова, похожие на команды. Похоже, руководит какой-то схваткой, но смысла не понять. Что там происходит с Мак Кехтой, по другую сторону костра, не видно, но приглушенные полой плаща хриплые вздохи говорили всё о том же.

Я хлопнул в ладоши:

— Эй, подъем! — И еще раз, погромче: — Хватит спать!

Пригорянин и сида отреагировали моментально. Еще бы! Походная выучка! Да я и сам был бы рад, когда бы кто вырвал меня из недавнего сновидения.

— Ас'кэн'э! Проклятие! — Мак Кехта вытащила до половины один из мечей. — Баас эр шив'… Смерть на вас…

Сотник тряхнул головой, как застоявшийся конь.

— Мор и глад! Что это было?

Толкая упрямо не желавшую просыпаться Гелку в плечо, я ответил:

— Сон, всего лишь сон. — И добавил: — Ни ас'пе клив, феанни. Нет нужды в оружии, госпожа.

— Ну и ну! Вот тебе и сон! — Глан схватил котелок, приложился, проливая отвар на бороду. — Мор и глад!

Куда девалась его обычная сдержанность? Впрочем, что мне известно о человеке, прожившем зиму по соседству? Ничего почти. Даже настоящее имя узнал два дня назад.

Мак Кехта сжала виски ладонями, шепча что-то одними губами, без голоса. И ее проняло. Интересно, мы один кошмар все видели или каждый свой?

И тут проснулась Гелка. Увидела нас, всполошенных, с перекошенными лицами, и беззвучно расплакалась. Слезы ручьем.

Утешальщик из меня, как из липы рукоять для кайла.

— Тише, белочка, тише. Всё хорошо. Мы здесь… — Она кивала и всхлипывала.

— Да что ж ты плачешь? Это был сон. Всего-то… Она опять кивнула. Пришлось прибегнуть к старому доброму средству — дать отпить из котелка.

Девка зацокотала зубами о край. Больше расплескала, чем выпила. Но помогло. Вот уже и всхлипывания тише стали. Потом Гелка перевела дух, выговорила с трудом:

— Я не от страху плачу. Вот те и нате!

— А от чего же, белочка?

— От радости. Думала, не увижу вас больше.

— Ну, разве можно так? Куда ж мы денемся?

— Так-то оно так, а боязно… — И добавила совсем робко, а потому еле слышно: — Молчун… А я сидом была…

— Да ну?!

— Угу. Во сне. Это плохо? Меня Пастырь Оленей накажет теперь?

Вот дуреха. Против воли собственные страхи исчезают, когда слышишь такие наивные суждения.

— Не бойся. За что тебя наказывать? Если б Сущий за сны карал, спасенных бы не было.

Гелка вытерла нос рукавом.

— Что ты видела? — спросил я и осекся. А ну как, вспоминая, вновь разрыдается?

— Я сидом была. Мы в лесу этих, как их… болгов поубивали. Корень забрали. Тот самый. Пяту…

— Пяту Силы?

— Угу.

— Ты, белочка, если не хочешь, не рассказывай.

— Нет, чего ж. Я уже не боюсь. Жалко болгов. Они не трогали никого. Песню пели. А их…

Я бросил косой взгляд в сторону Мак Кехты. Пусть попробует ляпнуть что-нибудь навроде: мохнатые твари, высшая раса, благородные цели… Не погляжу, что ярлесса, по шее накостыляю. И за мечи взяться не успеет. Перед глазами воочию предстали окровавленные бесформенные туши… Нет, не туши. Туши у зверей. Тела болгов. И злобная радость в глазах сидов, кромсающих их плоть острой сталью. Странная раса. Всех иных за зверей держит, слова доброго не скажет, а сами что творят? Ни один зверь такого не удумает. Сидов зверями назвать — всем хищникам лесным оскорбление.

Мак Кехта молчала. Продолжала держаться за голову, будто страшась, что лопнет черепушка. Вот и молчи. Всё одно, сказать тебе нечего. Не оправдаешься никак.

— Потом мы на лодочках плыли, — вела Гелка дальше. — Чудные такие лодочки. Маленькие, ровно игрушки. А потом рыбина выскочила. Из-под воды. Страшенная. Ротище-то… Во! — раскинула руки, стремясь показать величину поразившей ее воображение пасти.

— Верно, белочка, верно. Это хватун-рыба. У нас ими детей пугают. Не ходи на пруд — хватун-рыба утащит.

— И утаскивала?

— Случалось, — не стал я кривить душой. — Только давно это было. Еще моему отцу его дед сказывал. Теперь их мало осталось, а может, и нет вовсе. И в прудах они не водились.

— Это хорошо. А то я в реку не пойду — боюсь.

— Да она и в реке не водится. Только в Озере. Далеко-далеко, на Юге.

— Постой, Молчун, ты ровно знал всё про рыбу и про лодочки?

— Знал, белочка, знал.

— Как так?

— Я тоже сон видел. И сидом был. В той лодке, что рыба разбила, я сидел.

— Бедненький…

— Ну, уж и бедненький. Это ж во сне.

— Всё равно. Жалко. А Мак Тьорл сказал, что надо быстрее плыть. И никого спасать из воды не стал. А Грайне ту рыбу пуганула мороком…

Что ж такого нужно показать хватун-рыбе, чтоб ее напугать?

— А потом мы к лошадям выбрались. Поскакали. На Север. В это, как его… Уэсэл-Клох-Балэ. У Ройга конь ногу сломал. Его бросили. Эле Утренняя Заря зверюга страшный из седла выбил. Зубы такие длинные. Полруки. Сам рыжий, как дядька Ловор…

— Клыкан. Их, сказывают, тоже сейчас не осталось. Почти…

Убедительно говоришь, Молчун, а веришь сам тому, что сказал? Наверняка клыканы с космачами еще не перевелись. Особенно здесь, в диких землях правобережья.

— Это хорошо. Страсть какой злой. Его пока убили, он еще одного успел покалечить — Ойсина из… не помню.

— Ничего. Не помнишь, и не надо.

— А потом на нас стая стрыгаев слетела. Я раньше про стрыг да стрыгаев в сказках слышала. Ох страшные…

И про стрыгаев не уверен я, что пропали, сгинули. Слишком много раз слыхал про беды, ими чинимые.

— Мак Тьорл обещал их увести… — Гелка запнулась, видно было, что и сочувствует она перворожденному, пожертвовавшему жизнью ради своих сородичей, и ненавидит его же за кровь болгов и за то, что других погибающих братьев выручить не пожелал.

— Мак Тьорлом был я, — глухо проговорил Сотник. — Не скажу, что это красивая смерть. Лучше бы… — не закончил, махнул рукой.

— Выходит, мы все один сон видели, — высказал догадку я.

— Выходит, что так, — согласился пригорянин. Любопытно, а Мак Кехта тоже была в сновидении в этом походе? Уж ей-то не привыкать кровь невинных лить. Сама как…

Полно тебе, Молчун. Не нужно. Ее и так уже жизнь наказала сполна. Лишила всех, кого она любила. Полностью сломала жизненный уклад. Да что там говорить!

— Феанни… — позвал я.

Сида не отвечала, сохраняя прежнюю позу.

— Феанни!

Зеленые глаза, отразив блики костра, сверкнули яростно и неукротимо. Я и раньше замечал, что Мак Кехта великолепно говорит на человеческой речи. Чисто, правильно и без акцента.

— Не трожь меня, салэх. Ничего вам не скажу.

Значит, слышала всё, о чем мы говорили. Догадалась, зачем с расспросами пристаю. И, надо думать, стыдно за своих стало. Хорошо, не буду ее трогать. К чему в душу лезть, теребить раны? Пусть ее…

Другое меня волнует. Как могли мы, четверо таких разных существ, разных по возрасту, по жизненному опыту, расовой принадлежности — девочка-подросток, четырехсотлетняя сида, воин-пригорянин и старатель бесталанный… как могли увидеть одно и то же сновидение? Даже, пожалуй, не сновидение, а воочию прошлое узрели. Причем не со стороны, а глазами очевидцев, участников событий. Видеть их глазами, чувствовать их боль, умирать вместе с ними.

Что за способности в нас пробуждаются? И уж не Пята Силы ли тому виной?

— Укладывайся спать, — проворчал Сотник. — Мой черед.

— Ну, уж нет. Если б я сторожил, тогда да, а так…

— Что «так»?

— До утра поохраняю.

— Потом в седле уснешь и сверзишься.

— Ничего. Уж как-нибудь…

Мне действительно было очень стыдно за то, что позволил сну одолеть себя. Не поддался бы — глядишь, и к спутникам моим кошмар не пришел бы. Почему-то меня не оставляла уверенность, что первопричиной этих снов являюсь всё же я.

— Как хочешь. — Глан пожал плечами. — Рядом посижу.

— Вот и славно! — Я обернулся к Гелке: — Спи, белочка. Завтра дорога трудная.

— Да мне не хочется, — жалобно отозвалась она.

— Нужно. Не отдохнешь — в пути вдвое тяжелее покажется. Не хочешь спать, так полежи.

Она вздохнула. Прилегла на бок, укрылась полой плаща.

Мак Кехта давно уже утихла. Дышала ровно и почти неслышно. Спала. А может, и нет, но виду не подавала. Как в ее душе отразилось сновидение? Заставило задуматься о жестокости и вероломстве собственной расы или только утвердило в осознании превосходства перворожденных над прочими живыми существами. Странное дело, впечатления тупой и кровожадной бестии феанни не производила, хотя иногда совершала поступки, понуждавшие ужаснуться. Имею ли я право ее судить? Переносил ли я те испытания, что выпали на ее долю? Нет и еще раз нет. Значит, не суди, и сам не будешь осужден…

Вот таким раздумьям я и предавался, сидя напротив Сотника у погасшего костра. В тени раскидистого вяза шумно вздыхали и переступали с ноги на ногу кони. Что ни говори, а лошадь — животное умное, красивое, благородное. Ну и пускай мне ходить ногами больше нравится. Это не повод не восхищаться грацией и сообразительностью коней.

Лес жил своей жизнью. Сполохи прогорающих углей в костре не давали видеть что-либо за пределами освещенного круга, но вовсе не мешали слышать.

Ухали совы, перекликаясь перед охотой. Их протяжное «пугу-ух, пугу-ух» гулко проносилось меж ветвей, распугивая мелких зверьков и птиц. Неопытный человек тоже может испугаться, заслышав подобный клич. Не зря среди трапперов Восточной марки бытует название сов и филинов — пугач. По мне, так очень метко.

Прочих птиц слышно не было. Где уж там — осень на дворе. Уважающие себя певуны, вроде бурокрылок, услаждавших слух путников всё лето, отправились восвояси, в теплые края. Зимуют они у нас, в Приозерной империи. И то не везде, а южнее Вальоны, почти у рубежей Пригорья.

А вот звери приходили проверить, что за существа жгут огонь посреди их вотчины. Правда, какие именно звери, я так и не понял. Просто зашуршало в кустарнике, хрустнул сучок, фыркнул чей-то любопытный нос. Барсук? Зверь любопытный, хотя и в меру осторожный. А кому еще могло понадобиться пошарить в кустах у нашего лагеря? Лиса? Она прошмыгнула бы незаметно. Я, во всяком случае, не услышал бы. Волк? Лошади почуяли бы. Но нет. Лошади продолжали стоять спокойно.

За размышлениями я и не заметил, как Ночное Око, блеклым пятном просвечивающее сквозь облака, склонилось к верхушкам вязов и буков. Ветер слабел. Хотелось бы от всего сердца, чтобы совсем пропал. Подумать только — северный суховей! Если буду на старости лет внукам рассказывать, ведь не поверят, на смех дедушку беззубого поднимут… Что-то принесет нам смена погоды? Дожди после летней засухи? Туман с моросью? Или сразу морозы? Я уже ничему не удивлюсь, любой каприз природы приму как должное.

Протяжный, жалобный стон заставил меня вскочить прежде, чем разум осознал необычность звука.

Что еще за напасть?!

И Глан вскинулся, словно дворовой пес, ужаленный шершнем в ухо.

Кому неймется в чащобе стонать?

Стон повторился, переходя во всхлипывание.

Уж не изюбр ли меня на испуг взять вздумал? А заодно и соперников рогатых постращать? Время сейчас такое — самый гон у оленей. Одна неувязка — они на зорьке ревут, а солнце еще и не думает вставать. И еще… Оленей я слышал. Их рев больше на вздохи похож, а не на стоны и заканчивается утробным низким мычанием, а не рыданиями, какие услыхал я в третий раз.

Пальцы сомкнулись на рукоятке топорика. Тоже мне, вояка! Из тебя, Молчун, боец, как из березового сока — творог.

А невидимый плакальщик заголосил уже из-за ближайших деревьев. Захрапели, затоптались на месте, прижимая уши, кони. На сей раз в крике слышалось нечто довольно близко напоминающее ночные рулады котов в трущобах Соль-Эльрина в разгар березозола.

Рывком села Мак Кехта, заозиралась по сторонам.

Я сделал единственное, что посчитал возможным. Подкинул хвороста в огонь. Языки пламени присели, а потом взвились, пожирая отсыревшее, а потому недовольно шипящее топливо.

Плакальщик взвыл вновь, странным образом смешивая в едином крике и стон, и рыдание, и кошачий ор.

— Мор и глад! — Сотник вцепился в дротик. Странно видеть его если не испуганным, то по крайней мере растерянным.

— Мор и глад! — повторил Сотник. — Держи коней!

Можно и подержать. Правда, особой необходимости я в этом не видел. Спутанные с вечера передние ноги всё равно ускакать с перепугу им не дадут. А существо, пугающее нас из кустов, похоже, нападать не собирается.

— Что это? — обратился я сразу ко всем. Глядишь, кто-то сообразит и ответит.

Пригорянин только плечами пожал. Мол, кто его знает.

А вот Мак Кехта поднялась на ноги с выражением ужаса на лице. Такой я ее не видел ни во время схватки с петельщиками на прииске, ни в момент нападения стуканца.

Побелевшие губы сиды выговорили в голос, но за общей сумятицей я едва расслышал:

— Шкиил э'мар'… Легенда ожила… — О чем-то догадалась?

— Кад ан, феанни? Что такое, госпожа?

Мак Кехта, будто очарованная звуками, прошла мимо меня, шагнула к лесу.

— Киин'э, тарэнг'эр'эхт баас. Плакальщик, предвещающий смерть.

Да неужели? Плакальщик, предвещающий смерть — это же…

Запугивающее меня существо показалось призрачной тенью из тьмы между стволами, тьмы, казавшейся еще более густой и плотной за пределами освещенного костром круга.

Тонкая фигурка — по виду женщина или подросток лет пятнадцати от роду, спутанные серебристые космы до колен, на плечах рваная-драная накидка — не поймешь даже, какой частью платья она была раньше. А из-под грязной, утыканной сосновыми иглами и сухими травинками челки — пронзительно-ясный взгляд. Взгляд, пронзающий до спинного мозга. Безжалостный и злорадный. Руки (или лапы?) с длинными когтями существо держало перед грудью — пальцы скрючены, словно у неведомой хищной птицы.

Кажется, я понял, с кем нас столкнула моя извечная привычка притягивать неудачи. А когда плакальщик, вернее сказать, плакальщица открыла рот, обнажая острые, неестественно длинные клыки, всякие сомнения развеялись окончательно. Бэньши!

Летописи и сборники исторических сказаний утверждают: услышал крик бэньши — кто-то из близких вскорости помрет, увидел бэньши воочию — к своей скорой смерти. И, глядя на когти-крючья и клыки-иглы, я, кажется, догадался почему.

Вот как нелепо заканчивается наше путешествие. А ведь вознамерился мир спасти, положить конец тысячелетней межрасовой вражде. Человек предполагает, а Сущий Вовне располагает… Гелку жалко. Ей бы жить да жить.

Плакальщица заголосила вновь, запрокидывая голову к выглянувшей из-за тучи луне. Откуда они такие берутся, интересно знать? С хищниками и так всё понятно, загадку тролля мы совсем недавно разгадали. А бэньши?

Тьфу ты! Спасаться надо, что-то делать надо, а я рассуждаю, как книгочей ученый в музее. Будто по гравюрам нежить изучаю, а не нос к носу в ночном лесу столкнулся!

Сотник сгорбился и пошел вперед. Уж он-то свою жизнь задешево не отдаст. Дротик в правой, опущенной ниже колена руке, наконечник в землю. Походка чудная. Такая вихляющая, что и не знаешь, в какую сторону следующий раз шагнет.

Попытаться Силу собрать? Жаль, артефакт далеко лежит — в сумке в головах моего одеяла. Без него надежда на успех у меня ой какая слабая. А сбегать бэньши не даст.

Мак Кехта опередила нас всех. Три стремительных шага — и она стоит перед незваной гостьей. Лица мне не видно. Только напряженно выпрямленная спина. Безоружные ладони простерты вперед и развернуты в сторону нежити. Бешеная сидка — и вдруг пытается дело миром уладить?

— Фан! Фан, бохт д'эр'эфююр м'э! — звонко выкрикнула Мак Кехта. И я не поверил своим ушам. — Стой! Стой, несчастная сестра моя!

Или я перестал понимать старшую речь? Да нет, слова все понятные, тем более что сида продолжала:

— С'киил' шо салэх, д'эр'эфююр м'э! Отпусти этих людей, сестра моя! Сэа ни науд. Они не враги.

Ну, спасибо и на том, что я не враг. И Сотник, и Гелка.

Бэньши разжала тонкие бескровные губы, заклокотала луженой глоткой. Опять кричать вознамерилась?

— Гэ д'охар тьеп нил эр ме, — скороговоркой выговорила Мак Кехта. — Пусть беда падет лишь на меня. Мах ме, д'эр'эфююр м'э! Прости меня, сестра моя! — И гордая сида поклонилась лесному чудовищу. Не в пояс, конечно, не как крестьянин барону, но всё равно вполне смиренным поклоном.

Затаив дыхание, я — да и не я один — ждал ответа плакальщицы.

И он последовал. Горло твари забулькало, зашипело и исторгло несколько звуков.

Загрызи меня стрыгай, если это не слова на старшей речи! Вот только смысл их ускользнул от меня. Уж очень непривычно слышать осмысленные фразы от существа, которое привык считать ночным кошмаром. Так же необычно, как и принимать спасение от того, кого привык считать бессердечной убийцей. Но каков бы ни был смысл произнесенного, бэньши ответила кивком головы на поклон Мак Кехты и скрылась во тьме, просто шагнув назад.

Я смахнул со лба обильные капельки пота — жарко стало, несмотря на прохладную довольно-таки ночь. И не успел заметить начала движения Сотника, подхватившего на руки обмякшую сиду.

— Что с ней?

— Я ж откуда знаю? — Глан осторожно уложил феанни возле костра.

Гелка, пришедшая в себя после пережитого ужаса, на четвереньках подползла к нам. Взяла Мак Кехту за руку:

— Горячая какая! Ровно печь-каменка.

Я прикоснулся ко лбу феанни. В самом деле, она просто пылала. Как в горячке.

— Ты ж колдуешь малость. — Сотник тронул меня за рукав. — Что за беда случилась?

— Да когда б знал… Бэньши не могла?

— Кто?

— Бэньши. Мы так называем ночную плакальщицу. Говорят, она предвещает смерть.

Судя по бесчувственному телу Мак Кехты, рассказчики, пугавшие честной народ встречей с бэньши, не врали.

— Что она ей говорила? — вмешалась Гелка и тут же прибавила: — Может, ей тряпку мокрую на лоб?

— А вода есть еще?

— Да было в котелке на донышке.

— Тогда давай.

Девчонка кинулась к мешкам в поисках лоскутка почище. А Сотник вперил в меня единственный глаз:

— Так что она ей говорила?

— Просила не трогать нас. Просила, чтоб беда пала только на нее…

— Бона как. Так, может?..

Не высказанный им вопрос и у меня в голове крутился. Не ударила ли бэньши на прощание по нашей спутнице каким черным колдовством?

— Эх, если бы я знал.

— А поглядеть можешь? Как там у вас, чародеев, заведено.

Горе мне, горе. И этот туда же!

— Пшик из меня, а не колдун, Глан. Недоучка я. Если б мог, поглядел бы.

— Ясно…

— И еще, — скорее для собственного оправдания добавил я. — Перворожденные — не люди. Их лечить по-другому надо. Я не уверен, что справился бы, даже если бы Сила далась.

Вернулась Гелка, наложила феанни на лоб смоченный водой и отжатый лоскут. Котелок поставила рядом.

— Значит, от нас беду отвела, — пробормотал себе под нос Сотник.

Больше ни он, ни я не проронили ни слова. Да уж, говорливыми мы и на Красной Лошади не были. А тут что попусту языком молоть?

Так в молчании просидели до рассвета. Гелка то и дело меняла компресс на голове сиды.

Жар у феанни не уменьшился, но и не рос, хвала Сущему, как бывает при простуженных легких или сильном отравлении. Да и обморочное состояние пошло вроде как на убыль. Она даже пошевелилась, когда я нащупал жилку на ее горле — проверить сердцебиение. Живчик бился часто. Но кто знает, может, для сидов это обычно?

— Малины бы собрать. На простуду похоже…

— Была малина. В мешочке, — немедленно отозвалась Гелка. — Я заварю?

— Завари… Или нет, погоди, белочка! — Неужто я нашел причину недомогания?!

— Гляди, — показал я на округлое бледно-розовое пятнышко на щеке сиды. Рядом было еще одно, и еще… Казалось, пятна появляются буквально на глазах.

— Что это? — испуганно прошептала Гелка. Я позволил себе улыбнуться:

— Помнишь детишек на фактории, чистотелом мазанных?

— Помню…

— Думаешь, зачем они мазались?

— Так это… Ветрянка?

— Мор и глад! — воскликнул Сотник. — Ветрянка!

— Она. Ветряная хворь. Мы-то все наверняка в детстве переболели. А сиды в замках живут. У них наших, звериных, болезней нет. А на фактории заразилась. Тут многого не надо — ветром надуло, и всего делов.

— Что ж она так мучается, — недоверчиво протянула девочка. — Мы с сестрами, когда болели, даже по харчевне убираться не бросали.

— Вы в детстве болели, — строго сказал Глан. — Взрослых ветряная хворь не в пример злее крутит.

— Так что, она и помереть может? — опять дрожащим голосом проговорила Гелка.

— Может. Может… Но мы еще поборемся.

Стоит ли говорить, что задерживаться на месте из-за внезапной болезни Мак Кехты мы не стали? Не хватало еще какое-нибудь чудище приманить запахом костра, голосами… А то и того хуже — людей лихих.

Сотник научил меня делать конные носилки. Подобно тем, на каких, по его словам, частенько перевозят раненых воинов. Две тонкие березки связали ремнями, потом закрепили на седлах двух лошадей — Гелкиной и той, на которой ехала прежде сида. Meжду жердинками плащ натянули. Мак Кехту уложили поверх плаща и для верности ремнем через пояс прихватили. Так и в путь тронулись, двигаясь скоро и споро.

Глава 7

Ард'э'Клуэн, Фан-Белл, яблочник, день тридцатый, перед обедом

Высокий худой мужчина с заметной сединой на висках, одетый в светло-коричневый жреческий балахон, энергично потряс пальцами, потер ладонь о ладонь и вздохнул:

— Что ж, во имя милости Сущего Вовне, приступим.

Сидевший по другую сторону низкого ложа воин нахмурился и лишь покрепче стиснул зубы. На гладко выбритых щеках заиграли тугие узлы желваков. Его вороненую, двойного плетения кольчугу прикрывал сверху бело-зеленый табард: грудь и спина могли поспорить цветом со свежей весенней листвой, рукава — белые. С жилистой шеи свешивалась витая посеребренная цепочка с бляхой, рисунок на которой изображал распластавшегося в прыжке изюбра. Герб Ард'э'Клуэна. Вкупе с протянувшимся через грудь воина тройным позолоченным шнуром он означал немалое звание владельца, а именно — капитан конных егерей короля Экхарда.

Жрец аккуратно развернул мягкую тряпицу, извлекая амулет, выполненный в виде человеческой фигурки. Не маленький амулет — ладони три в длину. На розовато-коричневой поверхности камня — весьма дорогого орлеца, добываемого на южных отрогах Восходного кряжа, — с великим тщанием изображался рисунок внутренних органов человека — сердце, печень, желудок, легкие, главные кровеносные сосуды. Однако жрецы изрядно преуспели в деле изучения анатомии человека. Не меньше, чем вальонские мудрецы. И почему только Священный Синклит терпит этот вертеп вольнодумства в пределах Озерной империи?

— Во имя Сущего… — едва слышно прошептал воин.

— Молись, молись, Брицелл, — мягко проговорил жрец. — Молись Сущему Вовне в сердце своем. Ибо только молитва от чистого сердца достигнет горнего престола и склонит божественный слух к нашей скорбной суете.

Капитан конных егерей молитвенно сложил руки перед грудью и опустил глаза долу.

Священнослужитель простер руки с амулетом над вытянувшимся на меховом покрывале ребенком. Потом нахмурил кустистые брови, сосредоточась на тяжелой задаче, и застыл.

Брицелл, конечно же, не видел тугие петли и узлы чистой Силы, исходящие из пальцев Терциела (а никакого иного жреца имперского Храма в Ард'э'Клуэне не было, да и быть не могло). Но он ощущал их присутствие тем чувством, которое предупреждает бывалого воина о занесенном сзади над головой вражьем клинке. Сила преломлялась в амулете и вливалась в худенькое тело мальчика восьми-девяти весен от роду.

Чародей повел руками над грудиной ребенка, описал круг в месте, где срастались ребра, опустил амулет чуть ниже, прочертил второй — в области пупка, а оттуда начал осторожное движение вдоль ног, тонких и безжизненных.

Капитан егерей, не уставая взывать с мольбой к Сущему Вовне, всё же бросал тяжелые взгляды исподлобья на служителя Храма. И если бы этому суровому и безжалостному бойцу показалось, что жизни и здоровью его единственного сына угрожает хотя бы призрачная опасность, мгновения земного существования Терциела были бы сочтены. И для расправы не понадобился бы даже аккуратно прислоненный к изголовью кровати поясной меч в ножнах с начищенными бронзовыми бляхами. Голыми руками Брицелл управился бы с Терциелом едва ли не быстрее, чем сталью. Потому что малыш Эльвий был единственной связью между внешним миром и той толикой добра и света, что еще теплилась в душе Брицелла.

Девять лет назад трибун Брицелл, нобиль из захудалого рода с юга Империи, командующий манипулой принципов в двенадцатом Волчьем легионе, потерял горячо любимую жену. Затяжные роды. Неправильное положение плода. Малоопытная повивальная бабка. Этим, в общем-то, сказано всё. Люцилла не выдержала родовых мук — что-то оборвалось в сердце. Повитуха извлекла Эльвия — едва дышащего, с головой, покрытой огромными гематомами. На первый взгляд, не жилец. Но род Постумов, из которого происходил Брицелл, не зря гордился силой духа и крепостью тела своих мужчин. Недаром считанные единицы из Постумов посвящали жизнь жреческой карьере. Львиная доля нобилей уходила на военную службу. В разные годы они прославились в рядах семнадцатого Серебряного легиона, долгое время сдерживавшего натиск кочевых племен восточной степи, четвертого Северного, нашедшего гибель в заснеженных лесах Трегетрена, третьего Лазурного, увенчавшего свои штандарты немеркнущей славой в пригорянских войнах. Выходили из Постумов и неплохие моряки, капитаны дромонов. Только воинская слава мало ценилась среди нобилей Приозерной империи. Не имеющий достаточного влияния в среде жречества род неминуемо обречен на прозябание в провинции и бедность. Даже если его мужчины сильны, отважны и честолюбивы.

Эльвий, родившийся истерзанный телом, вскоре оправился и ничем не отличался от ровесников. Рано начал ходить и говорить. Его отец, еще грустивший о смерти жены, не мог нарадоваться наследником. До четырех лет. А потом Эльвий начал проявлять осторожность в ходьбе. Особенно если предстояло подниматься или спускаться по ступенькам. Избегал сидеть на корточках, а когда, расшалившись, забывал об опасениях, падал и долго не мог подняться. Дипломированный выпускник лекарского факультета Вальонской Академии осмотрел малыша и долго молчал, не решаясь сказать правду трибуну Брицеллу. Правду, которая скоро стала видна всем окружающим. Малыш обречен обезножеть. Сказалась родовая травма. Паралич нижних конечностей, мудрено выразился лекарь. А за свою излишнюю ученость вместо платы получил по зубам.

На первый раз суд трибуна оправдал. Пожалели обезумевшего от горя отца. Брицелл отделался штрафом в пять серебряных империалов. Лекарь от души простил его и даже не настаивал на возмещении убытков от вынужденного безделья во время лечения вывихнутой челюсти.

Но с тех пор жизнь показалась Брицеллу горше полыни и хинной настойки. Едва ли не всё жалованье уходило на оплату услуг как знахарей и шарлатанов, так и истинных врачей. Эльвий, оставаясь смышленым мальчонкой, наделенным живым и острым умом, стал прикованным к постели калекой. Его вид вызывал у отца вначале щемящую жалость, потом тупую злобу. Всех лекарей прогнали взашей. Трибун начал пить.

Много неразбавленного вина никому еще не шло на пользу. Однажды, возвращаясь из погребка, хозяин которого пока еще верил ему в долг, Брицелл встретил повивальную бабку, некогда принимавшую роды у Люциллы. А может, и не ее. Пьяному легионеру все старухи на одно лицо. Так или иначе, но труп повитухи собирали по всей улице, чтобы предать погребальному костру по обычаю жителей Империи.

Такого проступка ни светский, ни жреческий суды простить уже не могли. Брицелла с позором изгнали из легиона, лишили привилегий нобилитета.

К тому времени Эльвию исполнилось шесть лет.

Оставленный без средств к существованию, Брицелл Постум отправился на дальний Север. В Фан-Белл, ко двору короля Экхарда. Правители Ард'э'Клуэна всегда нуждались в пришлых бойцах. Землевладельцы-талуны самого северного из варварских королевств были еще достаточно сильны, чтобы поодиночке или объединившись представлять угрозу трону.

Это в Трегетрене баронские роды обеднели настолько, что отпрыски знатных родов искали королевской службы. В армии, в гвардии или при дворе. Это в Повесье король считался первым среди равных и мог быть без всяких обид и междоусобиц смещен советом вождей. Причем такое положение устраивало как отстраненного от власти, так и претендентов на правление. Именно так взошел на трон Мечелюб, отец ныне правящего веселинами Властомира.

В Ард'э'Клуэн дело обстояло иначе. Каждый талун побогаче и посильнее спал и видел себя в «оленьей» короне. Королям приходилось прикладывать все силы, чтобы не дать грезам соперников воплотиться в явь. Вот и тратилась весьма значительная часть доходов в казну на содержание наемной гвардии. Конных егерей. Ни народ, ни знать егерей не любили. Ставшие по той или иной причине изгоями в родной стране, они не приживались и здесь, на чужбине. Да королям это только играло на руку. Случись переворот, каждый гвардеец будет сражаться за своего хозяина насмерть, как преданный пес, зная, что в случае проигрыша и смены власти обречен.

Благодаря немалому военному опыту Брицелл быстро продвинулся от командира десятка до полусотенника и, минуя должность сотника, выскочил сразу в помощники капитана гвардии. До березозола нынешнего года им был пригорянин Эван — несравненный мечник, пугавший холодной, расчетливой жестокостью даже товарищей по оружию. После смерти Эвана, пропавшего без вести во время последней войны, капитаном стал Брицелл. Других претендентов не было. А если б нашлись столь неразумные, то у них появились бы серьезные причины опасаться за собственное здоровье. И это в лучшем случае. Безжалостностью бывший трибун-озерник ни в чем не уступал своему предшественнику пригорянину.

Появление в Ард'э'Клуэне миссионера-жреца, да еще пребывавшего в немалом ранге, вдруг пробудило в капитане конных егерей желание излечить немощного сына. Мальчика привезли в Фан-Белл полтора года назад, и с тех пор он находился под бдительным присмотром няньки в небольшом домике неподалеку от королевского дворца. Чародей, в свою очередь, обрадовался, повстречав земляка, и двумя руками ухватился за возможность оказать услугу не последнему в королевстве человеку. Вот уже в течение трех месяцев еженедельное лечение Эльвия посредством магии вошло в привычку.

Терциел сосредоточился, напрягая волю, настолько, что на висках его выступили мелкие бисеринки пота. Сила проникала сквозь кожу ребенку и вливалась в помертвелые мышцы и сухожилия, стремясь вернуть им прежние тепло и гибкость. Тонкие, не больше конского волоса, струйки огня разогревали неподвижную кровь, ленточки воздуха кололи, раздражали, заставляли мускулы сокращаться. Как всегда, через какое-то время после начала сеанса ноги Эльвия начали подергиваться, пятки засучили по меховому покрывалу.

— Держи его! — воскликнул Терциел, не отпуская Силу.

Спина мальчика выгнулась. Из горла вырвался хрип.

Брицелл, в мгновение ока забыв о молитвах и смирении, вцепился сыну в плечи, прижимая к одру. Эльвий бился в судорогах, как при падучей, закатывая невидящие глаза.

— Милостью Сущего, действует! — прошипел сквозь сжатые зубы Терциел. — Держи крепче!

Капитан лишь бросил на него взгляд, способный свалить коня, и продолжал бороться с вырывающимся из крепких пальцев детским телом.

Еще чуть-чуть — и сил опытного воина недостанет…

— Всё! — резко выдохнул чародей, опуская талисман. На него было страшно смотреть. Мантия взмокла на груди и под мышками. Со лба на слипшиеся брови стекали струйки пота, под глазами набрякли тяжелые мешки. Жрец применял жестокий способ лечения, но и себя не щадил. — Воды…

Брицелл разжал пальцы, позволив телу Эльвия безжизненно растянуться на ложе. Выпрямился, расправляя затекшую спину. Позвал:

— Игния!

Вышитая занавесь на дверном проходе тотчас распахнулась, впуская невысокую пухлую женщину, одетую на арданский манер. Клетчатая шерстяная юбка, льняная блуза и вязаная цветастая безрукавка. Но с непокрытой головой. Истинная арданка повязала бы обязательный беленый платок, а тут светло-русые волосы были скручены в узел на затылке, как принято скорее в северных областях Озерной империи. Вот уже третий год Игния неотлучно находилась при Эльвии, ухаживая за ним. А заодно стирала, штопала, готовила и для капитана конных егерей. Мужчина без женской руки довольно быстро приобретает вид заброшенного огорода. Злые языки поговаривали и про услуги более сокровенного плана, которые домохозяйка — так по моде имперских нобильских домов называли тихую и работящую прислугу — оказывала Брицеллу. Но кто вправе судить двух совершеннолетних людей? Да и вряд ли капитан егерей, до сих пор не оставивший воспоминаний о покойной супруге, польстился бы на уютную и домашнюю, но не блещущую особой красотой Игнию.

Домохозяйка плеснула воды из запотевшего кувшина в кубок — знала, вина служитель Сущего Вовне пить не станет ни за что — и подбежала к Эльвию.

— Живой, живой. Даст Сущий, поправится вскорости, — ответил на немой вопрос в ее взгляде Брицелл. Сделал шаг к Терциелу: — Дай-ка и мне глоточек, твое святейшество.

Жрец молча протянул кувшин капитану. Сам жадно глотал холодную воду — так, что струйки сбегали с подбородка, пятная разводами тонкую шерстяную материю мантии.

Брицелл тоже хлебнул. Сейчас он предпочел бы густого, темно-красного, почти до черноты, вина десятилетней выдержки, но охладить пылающее нутро сгодится и вода, а вино никуда не убежит. Хотя какое у арданов вино?! Сивушное пойло, с ног сшибающее похлеще оглобли. Но этим его достоинства и исчерпываются.

— Похоже, сегодня удалось, — сказал жрец.

— Я заметил, — хмыкнул гвардеец.

— Жизнь в конечностях есть, — проигнорировал горькую иронию Брицелла чародей. — Если двигаются, то рано или поздно мне удастся их расшевелить. Будем продолжать. И молиться Сущему Вовне, чтобы он ниспослал исцеление рабу своему Эльвию.

— Будем.

— А сейчас мне пора, сын мой.

— А как же вознаграждение, твое святейшество?

— Я тружусь не корысти ради, а чтобы вернуть Империи полноценного гражданина.

— Я лишен прав нобилитета. — Желваки вновь заиграли на щеках егеря. — Мой сын может унаследовать лишь мой меч.

— Не стоит делать поспешных выводов, сын мой. — Чародей отечески улыбнулся. — Кто знает, быть может, твои заслуги пред императорским престолом и Священным Синклитом здесь, на краю миpa, в Ард'э'Клуэне, окажутся столь высоки, что перевесят на весах правосудия твои старые грехи?

Брицелл отвернулся, сделав вид, что наблюдает, как Игния укутывает пушистым одеялом обессилевшего за сеанс лечения мальчика.

— Нужно лишь выполнять заветы Сущего Вовне и руководствоваться доводами в пользу родной державы, — вкрадчиво проговорил жрец.

— Я подумаю над твоими словами, твое святейшество, — бросил Брицелл, не поворачивая головы.

— Хорошо. Я не настаиваю на скором ответе. А сейчас я, пожалуй, удалюсь. Устал. Да пребудет Сущий в сердцах ваших, дети мои.

Сопровождаемый безмолвной Игнией, Терциел скрылся за колышущейся занавесью.

Брицелл присел на край кровати, рядом с уснувшим сыном, и задумался.


Лесогорье, лагерь рудознатцев, златолист, день второй, сумерки

Хорошо сидеть у костра. Оранжевые язычки пламени весело пляшут по черным огаркам сучьев, изредка вспыхивают слезы смолы, выбрасывая фонтанчики искр, легонько тянет дымком — уютный, домашний запах. Красноватые, неяркие отблески ложатся на лица сидящих рядом людей. И пусть погода испортилась давно, всерьез и надолго, мелкий дождь противно моросит, напитывая влагой одежду, оседая на усах и бороде, пусть свихнувшийся у себя в Северной пустоши ветер прорывается изредка сквозь стылую промозглость воздуха жарким вихрем — к этому всему можно приноровиться и не обращать внимания. Пусть его…

Главное — не ветер и не дождь. Главное — это общение с хорошими, доброжелательными людьми, не таящими камня за пазухой, не ищущими в тебе выгоды, делящими твои заботы и хлопоты.

После неожиданной болезни Мак Кехты мы гнали лошадей рысью. Ничего, что носилки с хворой тряслись и раскачивались. Не с переломами, чай, лежит. А ветряную хворь тряска не усилит.

Кому сказать, ветряную хворь, как ребенок маленький, подхватила высокородная феанни. Это она на фактории, не иначе. Бегали там детишки, чистотелом перемазанные. Да, заболела феанни. Жар, сыпь. Всё как у людей. Не подумаешь, что сида перворожденная. Вся разница в том, что дети легко ветряную болезнь переносят — два-три дня, и порядок, а многие так и не догадываются, что переболели. Почесались, и ладно. Феанни хвороба свалила. Чуть не наповал. Был момент, я думал — всё, конец ярлессе, придется и ей помост на буке громоздить.

Гнали, не задумываясь о том, что же скажем людям, если выберемся к поселению. Успеть бы. Просто успеть обеспечить феанни надлежащим уходом до того, как огневица приберет ее к Престолу Сущего. Или куда там уходят перворожденные?

Успели.

Солнце перевалило за полдень, когда ехавший впереди Сотник поднял руку в предостерегающем жесте. Что-то или, скорее, кого-то увидел. Мы замерли, стараясь не выдать себя неосторожным звуком или движением, а он отправился на разведку. Довольно быстро вернулся и поманил нас за собой. Ну ладно. Коли Сотник решил, что опасности нет, значит, ее нет.

Выехав из лесу на расчищенное пространство, я обмер. Да это ж картинка из моего сна!

Вырубка в чащобе. Посреди нее — странная конструкция. Три бревна, составленные «шалашом» — сверху концы связаны, нижние пошире расставлены, видно для упора. Сверху «шалаша» колесо, через него перекинут канат. Рядом сидели на качелях два мужика — самые настоящие арданы и по одежде, и по рыжим бородам. Мужики весело раскачивались на деревянной раме.

Во сне я это всё видел и решил, что сумасшедшие от лекарей по чащобам прячутся. Но теперь, наяву, я сумел разглядеть, что канат, переброшенный через колесо, к той качельке прикреплен и ходит вверх-вниз, подчиняясь дружным движениям работников. Что это работники, затеявшие хитромудрое дело, я уже не сомневался. Потому что увидел рядом с конструкцией человека, держащего в руке восковую табличку. Такие часто использовали для заметок ученые и мастера на моей родине, Приозерной империи. Человек, внешностью явный озерник — светло-русые волосы, бритый подбородок, тесемка через лоб, чтоб волосы на глаза не падали, — внимательно наблюдал за круглой дыркой в земле, в которой скрывался второй конец каната. Поднял голову, увидел нас и улыбнулся. Впервые нас встретил не настороженный, испуганный или озлобленный взгляд, а доброжелательная усмешка на открытом лице. О чем-то да говорит.

Вот тут я вздохнул с облегчением. Добрались до людей. Первая половина странствия позади. Что ждет нас дальше? Только Сущий Вовне ведает. Но передышка и ученая беседа нам обеспечены. А там и Мак Кехту на ноги поставим. И дальше двинемся.

К лагерю рудознатцев мы выбрались.

Это Экхард, король ард'э'клуэнский, отряд снарядил — самоцветы да злато-серебро искать. Чтоб казну королевскую подпитать, значит. А что, молодец! Суровый монарх, говорят, спуску никому не дает, но в государственных делах поступает правильно. Не пошлину на товары поднял, не подать новую на поселян ввел, а недра решил разведать.

Положим, про Экхарда и про дела в Ард'э'Клуэне мне потом рассказали. Старший рудознатец оказался моим земляком — тоже из Приозерной империи. Выученик Вальонской Академии. Знаменитое на весь мир учебное заведение. Да и город Вальона сам по себе знаменит не меньше. Почитай, половина жителей в нем ученые да преподаватели Академии. Стоит в полулиге от берега Озера, на сваях. Ни один враг еще Вальону приступом не взял, поскольку мост, соединяющий ее с берегом, разрушить — раз плюнуть, на лодках — несподручно, а тяжелые корабли близко не подойдут — осадка не позволит. Мне там побывать не пришлось. Видел издали, с берега. А иной раз подумаешь, может, лучше отдали бы меня в Академию вместо Храмовой Школы. Тягу к врачеванию всегда имел. Был бы теперь не Молчуном, бродягой без рода, без племени, а уважаемым человеком. Но что толку рассуждать впустую? Повстречал земляка, обрадовался, и ладно.

Мастер Ойхон вел поиски рудных и самоцветных жил с помощью собственного изобретения. Так он сказал, и у меня нет оснований не доверять его словам. Чтобы не проходить большие шурфы, он придумал пробивать в земле узкие, но глубокие шурфики. Назвал их скважинами.

Долбили породу нарочно придуманным долотом — словно два зубила крест-накрест соединены, да еще края скруглены. Это для того, чтобы стенки скважины ровными выходили, и в них можно было трубы опускать вместо крепи. Долото поднимают на канате и сбрасывают, поднимают и сбрасывают. Сам канат через колесо перекинут, которое на верхушке трех бревен, составленных «шалашом», закреплено. Конструкция издали приметная. Когда мы на их порубку выглянули, первой в глаза бросилась. А вторым мне увиделось, рассмешило почему-то, а потому запомнилось, как два мужика на качельках качаются. Вверх-вниз, вверх-вниз. У нас нобили детям такую забаву иногда в саду устраивают. Оказалось, вовсе не забава, а вещь серьезная. Мужики на раме катаются, а к одному ее концу канат привязан, а к канату долото. Я, когда сообразил, прямо в восторг пришел — до чего умен рудознатец! Жерди вверх-вниз и долото вверх-вниз. Породу и разбивает.

Конечно, гранит или пегматитовую жилу они таким манером не пробьют. Притупится долото и будет на месте прыгать по забою. А в наносах да россыпях милое дело. И скорость хорошая. До двенадцати стоп за день — от рассвета до темна — проходили. Попробуй кайлом и лопатой в шурфе, да успевай крепить стены венцами. Здесь трубы опускали понемногу, вслед за продвижением забоя вниз. Побурили — опустили трубу, еще побурили — к первой на заклепках вторую приделали и еще опустили.

Вынимали разрушенную породу тоже хитрым способом. Ойхон утверждает, что тоже сам придумал. Труба с обоих концов крышками запаянная. Только в нижней крышке — отверстие, а в нем клапан навроде грибка. Шляпка внутри трубы, а длинная ножка торчит наружу. В скважину подливают воду, ведрами из ближайшего ручья. Разбитая долотом порода с этой водой перемешивается, получается грязь, кашица породная. Если в скважину трубу с клапаном сбросить, грибок откроется, грязь внутрь трубы впустит. А когда назад потянут, вниз просядет и закроется. Просто, как всё гениальное.

Наверху трубу отводили в сторону и на подготовленный щит из струганых досок опускали. Ножка грибка в деревяшку упиралась, клапан открывался, и грязь горкой выливалась.

После этого мастеровые-арданы продолжали долбить, а Ойхон принимался выбуренную грязь просеивать, промывать, меж ладонями протирать. Тут как раз самоцвет и попасться может. Что ему долото сделает? Он маленький, кругленький, не разобьешь.

Правда, пока что похвастаться Ойхону нечем было. Ничего особенного. Пятая скважина с начала яблочника, уже скоро зима с морозом, и придется возвращаться, а результата никакого. Так, наметки на оловянный камень и больше ничего.

Оловянный камень тоже минерал полезный. При изготовлении бронзы без олова никуда. Да только не за тем Ойхона посылали. Побаивался он и не стеснялся в том признаться, что король скажет? И не того боялся, что не заплатят и выгонят с позором, а того, что другой возможности испытать свое изобретение может не случиться. А тут еще думать и думать, совершенствовать и совершенствовать.

Мужики, с ним на порубке работающие, сожалений рудознатца не разделяли. А что с них взять! Люди наемные. Плату за труды хоть так, хоть так получат. Да и по домам в тепло поскорее хочется. Не пришлось бы из-за чрезмерного усердия озерника по снеговым заносам из Лесогорья в Фан-Белл выбираться, а это путь не близкий. На подводах, с грузом — полмесяца, не меньше.

Мужикам мы, понятное дело, имя Мак Кехты не называли. Слишком хорошо мне известно, какой отклик оно в людях вызывает. Сказали, беженка, случайно прибилась, больная. Жалко, дескать… Ни к чему лишние хлопоты. Сама она лежала в жару почти неживая, лопотала бессвязно на старшей речи. Хвала Сущему, кроме меня, ее слов никто не понимал, потому что командовала она боем против ас'кэн'э салэх, то бишь проклятых людей. Все не угомонится никак.

Но даже несмотря на бедственное положение феанни, бурчал кое-кто из арданов, вот тюкнуть бы топором в висок остроухую сволочь, крапивное семя, и — в скважину ее, да грязью забросать. Пришлось обронить невзначай, что Сотник родом из пригорян и очень не любит, когда его спутников, вольных или невольных, обижают. Мужики побурчали, косясь на мечи Мак Кехты — все решили, что это Глана, — и замолкли.

Он ничего не сказал, но оружие себе взять даже на время наотрез отказался. Упражнялся по вечерам с дротиком, который неизвестно как в лесу добыл.

Гелка сразу потребовала к котлу ее приставить. Сказала, эти мужчины, дай им волю, уморят друг друга бурдой всякой. Кто бы возражал! Вот и куховарила она. Да так всем понравилось, что у некоторых арданов аж щеки круглеть начали. А кроме поварских дел, ухаживала она за беспомощной Мак Кехтой, как за грудным младенцем. Я кое-каких травок насобирал — дягиля и девясила. Вместе с сушеной малиной, запас которой у нас еще не вышел, они жар феанни утихомирили. Чистотела не оказалось, но я еще с Аен Махи пучок листьев будры прихватил. Сердечком листики, а с краю будто мышь обгрызла, волнистые. Я их нарезал мелко и закипятил. Очень неплохое средство оказалось против волдырей — зуд унимает, а где кожа лопнула, там ранка быстрее заживает.

А свободное от лечения Мак Кехты время я с Ойхоном проводил. Он рудознатец ничего, толковый, но только под землей никогда не был, тонкостей горного дела не знал. А потому вопросов у него ко мне, восемь лет в рассечке кайлом отмахавшему, уйма накопилась.

Так и провели почти седмицу.

Феанни уже выздоравливать начала. Сидела на постели из елового лапника, что мы в шалаше ей соорудили, пробовала ходить.

И вот вечером у костра, после ужина, арданы начали вспоминать житье-бытье до похода в Лесогорье. Один из мужиков, Рагд вроде бы, похвалился, что ходил с Экхардом в долину Звонкой против остроушьих замков воевать:

— Ух, и жаркое дело было! Еще Мак Дрейна мы с налету взяли, а вот Мак Кехтин замок… Ох, и дрались остроухие!

Я опасливо покосился в сторону шалаша, где феанни. Не слышит ли? С нее станется вскочить и за оружие схватиться.

— Что ты головой вертишь, — оскалил прокуренные зубы второй ардан, Брул. Ойхон часто хвалил его за то, как ловко управляется этот кряжистый мужик с качелькой, не абы как раскачивался, а ритм строгий держал. — Думаешь, твоя ведьма порченая услышит? Так мы ее не боимся. Так и знай.

— Не таких, как она, заставляли кровушкой умыться, — поддержал приятеля Рагд.

— Соображаешь, что городишь? — осадил его первый помощник Ойхона, Дирек по кличке Жучок, румяный, улыбчивый, с оберегом от бэньши на шее. Эх, брат-ардан, повстречал бы ты бэньши, как мы, помог бы амулетик твой? — Это ж баба. Остроухая, а всё ж баба. С кем воевать собрался?

— Да ладно тебе, — отмахнулся от Жучка Рагд. — Тоже мне, защитник выискался.

Третий работяга, чьего имени я так и не запомнил, мрачно кивнул, буркнув что-то под нос. Дирек горько вздохнул и отвернулся.

— Знаешь, что у нас в войске с такими защитничками делали? — не унялся Рагд. — Капитан Эван так говорил…

— Кто?!

— Капитан Эван. Он в последнюю войну капитаном конных егерей был. Ох и рубака!

Знаю.

Я не увидел в темноте, а скорее почувствовал, как напрягся Сотник.

— Никому спуску не давал. Говорил, остроуший подпевала — хуже остроухого. Потому как второго по ушам да по глазам косым отличить от доброго человека можно, а первого поди распознай. Он, как находил такого, кто шибко нелюдей жалеет, тотчас плетей, да с оттягом… Любил размяться.

Верно. Видел я.

— Это я тебе, Жучок, нарочно толкую. Чтоб ты понял, не все жалельщиков любят… Да. Жалко Эвана. Сгинул где-то на северах. И где его могилка, никто не узнает никогда.

Я смолчал потому, что Глан молчал тоже. Видно, неприятно ему вспоминать о братоубийстве. А может, и вообще о таком брате вспоминать не слишком приятно?

— Эх, а как-то раз… — Рагд даже рукой взмахнул от воодушевления.

— Всё. Спать, — оборвал Ойхон. — Завтра с утра инструмент собирать. На новое место переезжаем. Или забыли?

— Какое такое новое место?! — возмутился Брул. — А домой? Я женку второй месяц не мял! Где ж тут в лесу бабу сыщешь? А если и приходят, так остроухие полуживые и девки-малолетки…

Что б он еще наговорил, неизвестно, но Рагд властно взял его за рукав и увел за пределы освещенного костром круга.

— А ведь и я Эвана знал, — вдруг проговорил Ойхон, ковыряя палочкой угли. — Дружили, можно сказать…

Отблески прогорающего костра подсветили его светло-русые кудри, схваченные на лбу, по всегдашней моде мастеровых и рудознатцев, цветастой тесемкой. Вздернутый нос придавал лицу что-то мальчишеское — озорное и вместе с тем уязвимое, душевно ранимое. А сколько ему на самом деле? Лет двадцать пять — двадцать шесть? В младшие братья мне годится.

— Я ведь в Фан-Белл прошлой осенью приехал… Приплыл, вернее. С купеческим стругом веселинским. В начале листопада. Помню, ледок на Отце Рек схватывался по утрам. Ко двору пристраиваться пришел. Никого не знаю. Кому на лапу дать, кто за державу радеет, и так поможет. А тут Эван. Уж он-то место капитана в считанные дни получил. Отчего-то не жалуют пригоряне Ард'э'клуэнское королевство. Во всей гвардии он один из Пригорья и был.

Я скосил глаза на Сотника. Молчит. Как рыба молчит.

Ойхон проследил за моим взглядом.

— А как же мне в голову раньше не пришло! Ты ведь тоже из пригорян будешь, мастер Глан? Может, знал его?

Сотник неопределенно пожал плечами. Как хочешь, так и истолковывай. Или — да откуда же мне знать, или — кто ж его у нас не знает.

Ойхон продолжил:

— Повстречались мы с ним случайно. Разговорились. Я-то сам почти из-под Йоля, а он-то, оказалось, там когда-то нанимался охотников за головами из болотников от поселений отваживать. Выходит, почти земляки. Знаете, как на чужбине бывает? Где и не знаешь, земляка найдешь. Он мне и помог со временем аудиенцию у Тарлека Двухносого получить. Экхарду, оказывается, не до такой ерунды, как золотые россыпи или там руду железную искать. Кто бы другой нашел, а он завоюет. Тарлек больше за державу радеет, чем сам король. Он канцлер в Ард'э'Клуэне. — Рудознатец обвел глазами наш узкий кружок — я, Сотник, Гелка да Дирек-Жучок — слушаем ли?

— Да знаю я, мастер Ойхон, — покивал я. — Он уже двадцать лет канцлером. А слухом земля полнится. Толковый и честный, на удивление.

— Да. Честный. И вперед глядит не на полгода, а на все десять. Он-то мне и денег приказал выдать на работы, да на инструмент, да на провиант… Впрочем, не о том я. До самого лютого, пока война не началась, я к Эвану в гости ходил — винца выпить, в дамки сыграть. Он-то когда у себя в казармах ночевал, а когда у женщины своей, у Бейоны.

— У кого? — глухо проговорил Сотник.

— У Бейоны. А ты никак знал ее, мастер Глан? Верно говорят, все пригоряне друг друга знают.

— Это оттого, что мало нас…

— Красивая женщина. И ум у нее хваткий. Кто ж до нее догадался игорный дом в Фан-Белле открыть?

Народу в диковинку, так и валит. Карманы друг дружке вычищают, а ей только прибыль. Кто б ни выиграл, а заведению доход!

— Да. Она может. Как, говоришь, мастер Ойхон, заведение у нее называется?

— «Каменная курочка». Только… Кем она тебе приходится, мастер Глан?

— Почти что сестрой. — Мне послышалась горечь в голосе Сотника.

— Тогда уж и не знаю, радоваться тебе или горевать. Она к Экхарду во дворец перебралась.

— Во как…

— Говорят, Экхард с ней себя ведет ровно она уже королева. Вон, талун Ихэренский, Витек Железный Кулак, дочку свою в Фан-Белл прислал. Погостить вроде как. Но народ-то, от Тарлека до самого нищего распоследнего, понимает, что породниться с королем хочет. Хоть мытьем, хоть катаньем. Экхард — вдовый, сынок его, принц наследный, Хардвар — вообще неженатый. Вот и думал Витек тестем королевским заделаться. А кому из них, отцу или сыну, талунская дочка приглянется, так ему вроде и без разницы.

Да уж, веселые у них в Ард'э'Клуэне обычаи. Взять вот так запросто родную дочку и отправить стрыгай знает куда. А вдруг понравится!

— А как не приглянется никому, а, мастер Ойхон? — спросил я.

— Так и не приглянулась.

— И что же?

— Да ничего. Отправил ее Экхард назад. Говорят, даже десяток егерей выделил на дорогу. Для охраны. Он на расправу крутой, но справедливость блюсти старается.

Ага, знаю. Слышал, как Экхард эту свою справедливость устанавливал в тале Гилэх, когда селяне взбунтовались. Большой тал, не уступит Ихэрену. Самый южный из ард'э'клуэнских краев — с Восточной маркой на юге граничит. Установил. Потом виселицы и колья вдоль всех трактов стояли. Да не порожние.

— Витек сильно обиделся, — чуть помрачнев, сказал Ойхон. — Он по знатности рода себя равным королю считает. А тут дочку ославили. Над историей этой только мертвые в Фан-Белле не смеются.

— Ну и?

— Отойти от королевства Витек надумал. Вместе со всем своим талом и меньшими талунами. А королю это как нож острый по горлу. Во-первых, Железные горы. Объяснять, думаю, не надо. Железо, сталь, мечи, броня… Во-вторых, тал у Железного Кулака немалый. Случись война, до полусотни колесниц выставит, не говоря уже о пеших ратниках. Резонно ли такое подспорье терять? Вот Экхард и решил непокорных усмирять.

— Так что, война теперь в Ард'э'Клуэне намечается? — подал голос Сотник.

— Да, мастер Глан, — еще помрачнел рудознатец, — стало быть, намечается. А всё из-за чего…

— Да из-за баб всё! — донесся голос из темноты. Рагд? Что ему не спится?

Сотник опасно напрягся.

— Сиди-сиди, пригорянин. — Ардан шагнул к костру, кинул вязанку хвороста на прогоревшие угли. Пламя взметнулось вверх, ослепляя привыкшие к полумраку глаза. — Тебе два самострела в спину целят.

— Ты как посмел?! — привстал Ойхон. — Вы что ж это?..

— И ты сиди, рудознатец. — Рагд поигрывал топором. Обычным, плотницким. — И ты, борода, тоже.

Это уже в мой огород камешек. Тут я почувствовал, как шеи коснулось сзади что-то холодное. Да, были у арданов но только топоры и самострелы, но и рогатины — от хищного зверя, от лихих людей.

Гелка пискнула, вцепилась в мой рукав.

— Не бойся, белочка, — шепнул я безо всякой уверенности в словах.

— И правда, чего нас бояться, — осклабился Рагд. К огню подошел еще один ардан. Тот, чьего имени я так и не смог выучить. Тоже с топором. Их вроде бы всего шестеро было? Жучок с нами сидит. Он, похоже, ни сном ни духом о возникшем бунте. Двое с самострелами Сотника стерегут. Один — сзади меня с рогатиной. Все. Как есть все.

— Я тебе что, мастер, скажу. — Рагд у них вроде за главного. Оно и понятно. Всё-таки повоевал мужик, умеет повести за собой. — По горло мы сыты твоими дырками. Тут и оплаты не захочешь. Всё. Будя. Уйдем домой сами, раз не хочешь по-человечески. Или не домой. — Он хохотнул. — Мы теперь при оружии будем. Остроушьи мечи заберем.

— А кто вам даст? — с нажимом проговорил Сотник. Вот так же он произнес в ту памятную ночь Эвану: «Тогда я остановлю их». Что потом случилось, я хорошо помню. Но ведь не смотрели ему в спину охочие до крови бельты, да еще в руках привычных к охотничьему делу арданов.

— А кого мы спрашивать будем? — в тон ему ответил Рагд. — Будя, сказал. Накланялись вдосталь. Спины гнуть теперь ни перед кем не желаем. Что надо, сами возьмем. Сиди-сиди, пригорянин, не рыпайся. Не будете дергаться, подольше проживете. Мы ж не звери и не остроухие какие там. Кровь на душу брать нам не с руки…

— Что вы задумали? — перебил его Ойхон.

— А ты еще не понял, мастер? Чудно! Дураком вроде не кажешься.

— Я на вас управу найду!

Это он зря. Не нужно злить людей, когда у них железки в руках. И на испуг брать не стоит. Обещаются живыми оставить, а то и передумать могут.

— Отпусти их, мастер Ойхон. Пускай идут, — вмешался я, не узнавая своего охрипшего голоса. — Мы сами. Потихоньку-полегоньку.

— Дело борода говорит, — согласился Рагд. — А сам дураком выглядит.

Вот так, значит? Не думал, что моя дурь так снаружи заметна. Прав он. Сто крат прав. Еще бы не дурак! Сидеть бы на месте — хоть в библиотеке любой храмовой, хоть на Красной Лошади. Нет, тянет на приключения…

— Только мы вас не так просто отпустим. — Ардан оскалился. — К дереву привяжем. Отвяжетесь — живите. Нет — значит, не судьба. Коней, понятно дело, заберем. Всех. На кой ляд нам погоня?

— И девку заберем, — пробасил из-за моей спины Брул. Вот кто, оказывается, с рогатиной стоит.

— И девку, — легко согласился Рагд. — Нечего ей с такими дурнями в лесу делать. Годков четырнадцать, поди? У нас таких уже замуж отдают.

А вот это он зря сказал. Я почувствовал, как начинает закипать во мне глухая злоба. Зубами в глотку вцеплюсь!

Гелка задрожала, крепче ухватилась за мой рукав. Я нашел ее ладошку, пожал. Мол, не бойся, не из таких передряг выходили.

— Остроухую приткнем. Кто ж вязать такую будет, руки марать!

Эх, дать бы тебе, чтоб ноги выше головы запрокинулись. Да как дашь, когда лезвие под нижней челюстью — даже говорить несподручно? Сотник сидел расслабленно, но я видел эту позу у Этлена. Дай только слабину, отвлекись ненадолго самострельщики — взовьется таким вихрем ударов, что падай и голову прикрывай. Беда в том, что отвлекаться они и не подумают. Слишком хорошо понимают, чем беспечность грозить может.

Чем же их угомонить?

Эх, отозвалась бы Сила, как тогда, в пещере со стуканцом…

И Сила отозвалась. Будто около меня мощнейший амулет — не иначе как весь Синклит, из одних Примулов состоящий, заряжал. Не Пята Силы ли? Да нет, она далеко, в мешке. Я-то и не вынимал деревяшку, не показывал никому. К чему им чужое горе?

Сила гораздо ближе. Вроде бы рядом с Гелкой совсем. Только откуда у нее?

Первый принцип использования магии, лежащий в основе Храма Приозерной империи, — концентрация Силы человеком, желающим ее направить. Что-то сродни глубокому вдоху. Набираешь, набираешь Силу, а потом — резкий выдох, то бишь само волшебство. Любой может испытать, набрав воздуха побольше и дунув на свечу. Но, как ты ни дуешь, огнем всяко не полыхнешь. Тут нужен второй принцип. Принцип превращения Силы-самой-по-себе в Силу одной из Стихий. Их, как известно, четыре. Огонь, Вода, Воздух, Земля. Обычно справляться с этим помогает особым образом заряженный амулет. То есть волшебник, готовящий вспомогательное приспособление, заранее прикидывает, для каких целей оно будет использовано. Для управления ли погодой, для целительства, для боевого применения. И заряжает соответственно. Погода — Воздух и Вода. Для поражения противника — Воздух-Огонь или, иногда еще делают, — Огонь-Земля. Для врачевания идут Вода, Воздух и Земля. Это вообще самое тонкое и непростое дело — готовить амулеты для лечения.

В моем случае Силы было так много, таким потоком она вливалась в меня, что накапливать, концентрировать нужда отпадала. Вот преобразовать в стихийную Силу — это да, это нужно. Чем же их оглушить? Несмотря на злость, убивать арданов я не хотел. Хватит с меня Желвака. Раскидать в разные стороны. Оглушить. Спеленать бы, но это трудно.

Трудно потому, что вмешивается третий принцип использования магии — цель нужно видеть. Сам процесс чародейства неразрывно связан с магическими пассами — движениями рук, ладоней, пальцев. Иной жрец всем туловищем двигает, когда сложное волшебство сотворяет. Чтобы спеленать скрученными жгутами воздуха, нужно и руками махать, словно петлю набрасываешь. Некоторые жрецы это «рукомашеством» называют. Точно, хотя и едко. Но ничего не попишешь. Пока без этого не обходятся, да и вряд ли когда научатся.

Как же мне начать пассы? А если догадаются, что удумал? В сей момент яремную жилу и перережут.

Я решил просто раскидать арданов. Кулаком правой руки — за левую Гелка по-прежнему держалась — стал совершать круговые движения. И сразу почувствовал, как в вышине, над нашими головами, закрутился тугой смерч. Закрутился, заворочался, набирая мощь. Вот сейчас, погодите чуток…

Всё бы и вышло в лучшем виде, не вмешайся Ойхон.

Молодой рудознатец, знать, от стыда сгорал за своих подчиненных. Не убоялся и топора.

Он вскочил, толкнул в плечо Рагда:

— А ну пошли спать! Завтра поговорим!

Бородатый ардан, так и оставшийся для меня безымянным, легко тюкнул его по затылку топором. Даже не лезвием. Обухом.

Ойхон вскрикнул и упал ничком, цепляясь рукой за штаны Рагда.

Жучок не подумал вступиться за жизнь если не хозяина — я так и не разобрался, слуга он ему или нет, то уж всяко товарища. Просто повалился рядом, закрывая голову руками. Не бейте, мол, я тут ни при чем.

Зато прыгнул вперед Сотник.

«Рыбкой» через пламя костра, тенью размазавшись и для меня, и для арданов тоже.

Щелкнули тетивы самострелов…

И тут я лупанул Бичом Воздуха!

Сперва себе за спину. Рогатина Брула рванула кожу на шее и отлетела в темноту. Я вскочил на ноги. Развернулся и тем же волшебством прошел вскользь по вырубке. На уровне колен. Где эти самострельщики прячутся?

Не верил, когда рассказывали, что в мгновения опасности время тянется, как добрый мед за ложкой.

Сотник врезался локтем в грудь Рагду, перелетел через упавшего, извернулся по-кошачьи и впечатал каблуки в живот ардана, ударившего рудознатца.

Я всё это видел. И в то же время, может быть, то и не я был. Потому что сам в тот момент хлестал Бичом Воздуха направо и налево. Уж очень разозлили меня арданы беспутные. Трещали ветки буков, разлетелся еловый лапник со стенок шалашей, хрустнуло, подламываясь, одно из бревен треноги над скважиной.

— Молчун, ты что! Прекрати!!! — Гелка тряхнула меня за руку. — Ты всё порушишь!!! Перестань!

А ведь правда, могу всё порушить. Вот стрыгай вселился! А всё с перепугу.

Я отпустил Силу, выдохнул. Здорово всё-таки быть всесильным чародеем. Приятнее, чем трубочку тютюнника выкурить или кружечку вина красного, настоящего виноградного выпить.

Сотник придавливал коленом спину стонущего ардана. Того самого, безымянного. Рагд лежал, не шевелился. Видно, кроме локтя в грудь еще досталось. Оба топора валялись почти около меня. Когда он их отбросить успел?

— Зажигай факелы, — отрывисто бросил Глан. — Остальные где?

Пока Гелка поджигала от пламени костра сухие ветки, я помог Сотнику скрутить двоих пленных их же поясками, по пути пнув дрожащего от страха Жучка:

— Вставай, Ойхону помоги.

— Ну? — отряхивая колени от прилипшей хвои, мотнул головой в сторону рудознатца Сотник.

— Живой, — почему-то шепотом ответил Дирек.

— Перевяжи! — Пригорянин перехватил факел у Гелки, чуть не бегом помчал в темноту.

Мы обежали вырубку.

Да, наделал я делов со своим волшебством. Будто орда диких кочевников из восточных степей прошла по поляне. Шалаши разметало. Хорошо, наш в стороне оказался, и Мак Кехта, по-прежнему слабая, больше напугалась, чем ущерба потерпела. Хотя, конечно, виду не подала. Будет высокородная феанни перед вонючими салэх в испуге признаваться, ага! Подставляй торбу.

Треногу я тоже обрушил. Да и водяной дед с ней! Всё равно скважины долбить теперь некому. Качельку перевернул…

От арданов мы нашли лишь брошенные разряженные самострелы, рогатину Брула и чей-то тяжелый, бычьей кожи, башмак. В Ард'э'Клуэне такие часто обувают мастеровые, лесорубы, охотники. Сам-то я предпочитал более легкие сапоги. На веселинский манер. А в молодости вообще к сандалиям привычный был.

Удрали, значит, бунтари. Еще бы! Не рассчитывали на такой отпор. Хотели покуражиться по-легкому. Они только Сотника боялись. Но на самострелы полагались. Понятное дело, для обычного человека удар бельта — верная смерть. Не видели они, как Этлен от стрел уворачивался да клинком отводил. Я бы тоже, если бы своими глазами не увидел, ни за что не поверил бы. А тут такое буйство стихий.

Как же они в лесу без оружия, босиком, без харчей? Уж лучше пришли бы и сдались.

А с другого боку, что мы с ними делать будем? Была одна Мак Кехта больная, теперь еще раненый Ойхон на руках. Да вдобавок двое пленных.

Когда мы уже вернулись к костру и я осмотрел рудознатца, оглушенного, но живого, Сотник молча сбросил куртку. Гелка подхватила ее и охнула, зажимая ладошкой рот, заметив длинный порез с рваными краями вдоль левого бока.

— Покажись, — потребовал я, удивляясь прорезавшейся в голосе властности.

Он усмехнулся в бороду и поднял руку. На рубахе ни кровинки, ни ниточки вытрепанной.

— Вскользь чиркнула. Повезло.

Еще б не повезло. Два пальца левее — и под сердце бельт вошел бы.

Нет, повременю-ка я пока с жалостью к арданам. Пусть по лесу как хотят бегают, хоть без порток и голодные. И корки черствой у меня не дождутся, если повстречаю.

Глава 8

Тал Ихэрен, пойма Ауд Мора, златолист, день третий, утро

Серый осенний рассвет, поднимаясь над гладью Отца Рек, не прибавил ярких красок на осмотренных еще в сумерках позициях. Легкий туман, не плотный, а клочковатый и полупрозрачный, словно дымок над бивачным костром, полз над заболоченным левым берегом, собирался над заросшей камышом и очеретом старицей в полутора сотнях шагов восточнее заливного луга, намеченного для предстоящей битвы.

Речная стража Ард'э'Клуэна с руганью выбиралась на сушу, которая казалась им еще менее пригодной для нормального сражения, чем палубы их узконосых длинных лодей представлялись полем боя двум десяткам талунов из числа верных королю, привезенным по речной дороге для подкрепления отряда. Воины проваливались по колено в раскисшую землю, кое-где скрепленную непрочными корешками пожелтевшего белоуса. Липкая грязь цеплялась за сапоги огромными комьями, сковывала движения.

Многим гордым до беспамятства арданам такой выбор места боя не нравился, но проронить хоть словечко недовольства не решился ни один. Флот Брохана Крыло Чайки подчинялся своему командиру беспрекословно. Хоть в грязь, хоть в огонь. Только кинь клич горбоносый сухопарый предводитель, разменявший уже пятый десяток.

И всё равно десятники и капитаны поругивались, глядя на кислые рожи своих подчиненных. А те выгружались молча, без обычных шуточек-прибауточек. Вытаскивали загодя заготовленные широкие тяжелые щиты, длинные пики — еще один повод для досады. Брохан решил встретить колесницы мятежных ихэренцев сомкнутым строем и частоколом копий. А среди его бойцов драка в плотным строю не приветствовалась. Да и какой единый строй может быть у отчаянных корабельщиков? Схватка один на один. Вот где удаль показать можно и добычей разжиться, не поступившись воинской Правдой! А здесь? Теснота, толкотня, давка. Сзади в затылок дышат. Да еще капитаны строго-настрого наказали — из строя не выскакивать, на оскорбления и подначки не отвечать.

Угрюмо выпрыгивали воины на берег. Угрюмо скапливались кучей. Лодьи бросили без охраны. Только чуток вытащили украшенными резьбой носами на мелководье. А и то верно. Проиграем — всех порежут, не дадут убраться восвояси. Победим — так зачем охрана?

— Веселее, речные ястребы! — Брохан Крыло Чайки вскарабкался на колесницу, нарочно для командира выговоренную у талунов. — Веселее, молодцы мои! Не ровен час, гости припожалуют!

Вообще-то называть ихэренцев гостями было несколько неправильно. Левый берег Ауд Мора принадлежал уже Витеку. Но… Кто первый встал, того и валенки. Раз речники раньше противника заявились, то и быть им на поле хозяевами. А всем, кто позже подкатит, — гостями незваными. Незваными, но жданными.

«Речные ястребы» зашевелились поживее. Выстроили прямоугольник — восемь шеренг в глубину, в шеренге по полсотни человек будет. Все команды десяти веслокрылых кораблей нашли место в том строю. Первая шеренга с кряхтением взялась за щиты. Сюда отобрали самых рослых и крепкоплечих. Задние просунули в свободные пространства между обитыми бронзой дубовыми досками и над плечами передних товарищей длинные пики с узкими гранеными жалами. Каждый наконечник по две стопы в длину, и оскепище следом за ним железом оковано — не враз перерубишь, коли и дотянешься мечом.

Левое крыло построения надежно прикрывалось старицей. Здесь нападающие не пройдут. Не зря Брохан облазил вчера в сгущающихся сумерках весь берег. Вынюхал всё, как пес.

Колесницы талунов занимали позицию на правом крыле. Там местность была повыше, и грязь, облеплявшая в низинке колеса по самые ступицы, давала хоть какую-то свободу передвижения. Заносчивым драчунам, умостившимся в легких ясеневых кузовах, тоже отдали недвусмысленный приказ: в бой без команды не лезть, не зарываться. Главная их задача в том, чтобы не дать врагу обойти неповоротливое построение пехотинцев сбоку и сбросить его слитным ударом в реку.

Благородные воины морщились и переругивались вполголоса. Подчиняться Крылу Чайки, выходцу из простолюдинов, им ой как не хотелось. Но возражать опять-таки никто не посмел. Со смертью Тарлека Двухносого главными воинскими людьми в Ард'э'клуэнском королевстве, после самого молодого монарха Экхарда Второго, оказались капитан Брицелл Постум — наемник из числа имперцев, командир конных егерей, и Брохан, командующий речной стражей. Можно было даже найти повод для радости. Ведь молодому королю, не уступавшему покойному батюшке в напористости и жесткости, могло прийти в голову поставить старшим над соединенными силами Ард'э'Клуэна и перекати-поле Брицелла. Иноземца. Южанина. А Брохан, стрыгай с ним, хоть и от сохи да от покоса, а всё ж таки свой, ардан.

Талуны выстраивались в боевой порядок по одним им ведомым иерархическим условностям. Кто познатнее да родовитее — в первый ряд, победнее — позади. Два десятка пароконных запряжек заняли много места. Ведь для колесниц в бою важно пройтись закрепленными на осях косами по вражьим рядам, а не по скакательным суставам коней справа и слева. Каждый возок отличался от других только ему присущей яркой раскраской — цветами хозяина. Белые, охристые, зеленые полосы, фигурки зверей, настоящих и выдуманных.

В каждой повозке стояло три человека. Один — возница, призванный управлять во время боя широкогрудыми, одетыми, как и сами воины, в доспех — только легкий, дубленой кожи — лошадьми. Второй — щитоносец, защищающий и возницу, и воина-талуна от вражьих метательных снарядов. Последний же, хозяин колесницы, благородный талун отличался от своих слуг и соратников дорогой кольчужной рубахой и шлемом, украшенным кованой фигуркой, указывающей, как и раскраска бортов, на личность владельца.

Арсенал вооружения у каждого бойца был свой, привычный с юношеских лет. На дальнем расстоянии кто-то забрасывал вражеские колесницы дротиками на манер перворожденных. Кто-то предпочитал камни или железные шары, а кто и боевые топорики. В ближнем бою использовались секиры и чеканы, мечи и палицы.

Но наилюбимейшее оружие арданской знати вот уже не одну сотню лет — большое копье. Длинный и широкий наконечник, заостренный или расширяющийся наподобие лопаты, прямой или волнистый, раздваивающийся или растраивающийся, с многочисленными крючками, пробойниками, зацепами, дополнительными укороченными лезвиями по бокам. Все это насаживалось на древко, опять-таки — какое кому с руки. Могло быть и покороче, и подлиннее. Зачастую копья украшались кисточками и лентами цветов владельца. Большое, или рогатое, как еще называли его в Ард'э'Клуэне, копье передавалось от отца к сыну, от деда внуку. Многие имели собственные, прославленные в поколениях воинов, имена. А отбитые у врагов с боя хранились в каминных залах многочисленных замков.

Оттого и не слишком радовались знатные арданы предстоящему бою. Тому, что вздумал Брохан Крыло Чайки лишить их извечной привилегии поединка равного с равным, проверки, кто сильнее, ловчее и опытнее в схватке.

Но командующему армией на недовольство и своих людей — речников, и колесничных бойцов было наплевать. Главное — победить. Оправдать высокое доверие короля в пику раздосадованному своим подчиненным положением Брицелла, что засел с конными егерями в недалеком лесочке. Южанин-наемник рвался командовать, но Экхард Младший предпочел соотечественника.

Оглядев еще раз выстроившееся на берегу войско, Брохан остался доволен. Ощетинившаяся копьями пехота будет отличным сюрпризом для Витека, мятежного талуна, который наверняка приведет колесниц гораздо больше, чем можно доставить по реке. Да еще и биться будет на своей земле, за свою свободу, свою честь и гордость.

— Ну давай, Железный Кулак, иди. Я тебя жду, — пробормотал Брохан себе под нос в густые усы цвета червонной меди.

Долго ждать не пришлось.

Воздух разорвало пение боевых рогов. Низкое и хриплое.

А потом с юго-запада появилась колонна мятежников. Видно, заночевало воинство Витека неподалеку, а с рассветом вышло на марш. Не спешат, однако. А ведь если бы поторопились, скинули бы противника в воду, к стрыгаевой бабушке!

Ихэренские колесницы надвигались медленно. Шагом. Не меньше полусотни повозок. А то и шесть десятков. Очень большая сила. На призыв Витека откликнулось больше талунов, чем на королевский указ. Это навевало нехорошие мысли. О грядущей смуте и кровавой междоусобице.

Не доезжая сотни шагов до королевского войска, ихэренцы развернулись в линию. И остановились. Стояли молча, с достоинством. Выхвалялись ухоженными скакунами да добрым вооружением.

Витека Брохан приметил сразу. Да тот и не таился, уверенный в своей силе, своем умении командовать. Бело-желтая колесница, запряженная парой вороных. Возничий — щупловатый мальчишка, но раз уж такой попал в колесницу к прославленному воину, наверняка с лошадьми дружен не хуже веселина. Шлема Железный Кулак до поры до времени не надевал. Светло-русые с обильной проседью волосы рассыпались по оплечьям доспеха, усы лежали на нагрудных пластинах. Серые, холодные и беспощадные, как самая лучшая сталь, глаза зорко обшаривали ряды противника.

— Вперед, — бросил Брохан возничему.

Его колесница выехала вперед и остановилась перед строем.

Освященные веками правила войны нужно соблюдать. Иначе сам себя уважать перестанешь.

Предводитель бунтовщиков выехал навстречу.

Медленно, очень медленно, страшась дать противной стороне заподозрить себя в суетливости и неуверенности, повозки сблизились. На расстояние броска дротика.

— Не скажу, что рад видеть тебя, Витек Железный Кулак. — Брохан только чуть возвысил голос — его привыкшая командовать разрозненными лодьями глотка способна была и на большее.

— Да и я не в восторге от того, что вижу тебя, Брохан Крыло Чайки.

— Ну, так мы не на пир прибыли.

— Что есть война, как не пир бранный? — усмехнулся Витек.

— Ты прав. Только многим, пришедшим сюда, не пировать больше.

— Почему же? Пастырь Оленей никогда не откажет павшим в честной битве в почетном месте на своем пиру.

— Это так, но мало встречал я людей, что предпочли бы вечное застолье у Пастыря Оленей самому плохонькому обеду здесь, в Серединном Мире.

Железный Кулак мотнул головой. Непонятно, согласен или нет.

— Во имя нашей прежней дружбы, Витек, — слова давались Брохану нелегко, но он обязан был это сказать, — сдайся на милость короля. Сколько жизней своих верных ленников этим сохранишь? Подумай.

— Во имя нашей бывшей дружбы, Крыло Чайки, — налег особо на слово «бывшей» ихэренец, — во имя нашей бывшей дружбы я еще веду с тобой какие-то речи, вместо того чтоб забить тебе глотку добрым железом. Будь на твоем месте этот выскочка с Юга, или к счастью своему сдохший шелудивый потасканный пес, или его паршивый бешеный щенок, я бы уже давно так поступил.

— Гнев застилает тебе взор. Берегись. Поддавшийся гневу обычно проигрывает битву.

— Ха! Гнев! Ни один из этих смердящих мешков с козьими кругляшами не способен разжечь во мне гнев. А ты, их верный цепной пес, жалок.

— Еще раз говорю тебе — берегись. Легко оскорблять тех, кого здесь нет. Но я не снесу обиды.

— Ха! Брохан, уж не грозишь ли ты мне? Что может речной ястреб сделать пещерному медведю?

Крыло Чайки сжал пальцами края бортика, но сдержал готовое прорваться раздражение:

— Ты не прав, Витек. Последний раз предлагаю тебе сложить оружие.

— Брохан, — голос Витека сделался почти усталым, — ну подумай сам. Ты приперся на мою землю, в мои владения, с вооруженным отрядом. Выхваляешься своей силой. И мне же предлагаешь сдаться без боя. Подумай, Брохан, на кого ты похож? На грабителя, на лесного молодца? Но я — не селянин. И не купец, чью лавку ты можешь ограбить безнаказанно. Хочешь подержать в руках мой Триланн?

Витек подбросил и снова поймал свое устрашающего вида копье с тройным лезвием — среднее прямое, а боковые плавно изогнуты наружу от него — и четырьмя крюками у места крепления наконечника к древку.

— Хочешь? Так приди и возьми его!!!

Глаза Брохана сузились. Он подался вперед всем телом:

— Ты сам сказал. Я вызываю тебя на поединок, Витек Железный Кулак. Победишь — мое войско уйдет. Погибнешь — твои сложат оружие.

Ихэренец даже не раздумывал:

— Хой-хо! Вот слова настоящего мужчины! Ты не разочаровал меня, Брохан Крыло Чайки. Я принимаю твой вызов!!!

— Пусть Пастырь Оленей будет судьей нашего поединка!

— А оба наших войска свидетелями, что всё было по Правде и не против обычая!

Отряды, вслушивающиеся в беседу предводителей, перешедшую в перепалку, согласно взревели. Не часто доводится взглянуть на битву двоих столь прославленных воинов.

Возницы прищелкнули языками, понукая коней. Колесницы тронулись с места, забирая вправо. Неспешно разъехались. Священный поединок суеты не приемлет.

Поединщики медленно, всем зрителям напоказ, надели шлемы с коваными личинами. Искусная чеканка превращала лица выше рта в устрашающие морды чудовищ. Шлем Брохана в соответствии с прозвищем украшала пара широко раскинувшихся крыльев, покрытых белой эмалью и черненых на концах. На темени у Витека торчала выкованная с великим тщанием рука, сжавшая пальцы в кулак.

Когда между ними оказалось почти две сотни шагов, колесницы всё так же плавно развернулись.

И началось…

Засвистели переливчатыми трелями оба возницы. Сильные скакуны рванули с места, переходя в размашистый галоп. Взлетели комья грязи из-под копыт. Задрожали струной натянутые постромки. Заскрипели отсыревшие во влажном воздухе оси.

Вороные Витека и светло-гнедые Брохана, раздувая ноздри, мчали навстречу друг другу, без заметных усилий волоча вгрызающие в раскисшую землю повозки.

Предводитель речной стражи вытащил из кожаного, украшенного начищенными бляхами футляра дротик. Ихэренец взвесил на ладони двухфунтовый отлитый из серого железа шар.

Колесницы почти поравнялись. Десяток шагов. Или дюжина.

Свистнул в воздухе дротик Брохана. Глухо стукнулся и задрожал в досках щита, почти пробив его насквозь.

Витеку повезло больше. Брошенный им шар скользнул по щиту, ударил в плечо возницу. Хрустнула кость. Немолодой уже ардан охнул и отпустил левую вожжу. Ключица. Вот не повезло! Повозка стала сильно забирать вправо. Но возница уже перехватывал вожжи здоровой рукой, кривясь от боли.

Ихэренцы приветствовали успех своего предводителя невнятным гулом и топаньем ног о днища.

Колесницы развернулись для второй сшибки.

На этот раз дротик Брохана ударил в личину Витека чуть пониже глаза. Уклоняясь, Железный Кулак не смог нацелить точного броска, и шар плюхнулся в грязь в локте от продавленной колеи.

Теперь «речные ястребы» взвыли радостно:

— Крыло! Крыло!!

Третья встреча колесниц была уже не столь стремительной. Даже самые выносливые животные устают носиться, как сумасшедшие, по топям.

Горделивый Витек стоял, не замечая стекающей на ус из лопнувшей щеки тоненькой алой струйки. Шар вылетел с такой силой, что попади в лоб коню — уложил бы на месте. Щитоносец речника не сплоховал. Прикрыл возницу, но не смог остановить или хотя бы ослабить удара. Толчок повалил его навзничь. Кромка щита ударила возницу по раненому плечу. Повозка качнулась….

Это помешало Брохану метнуть дротик между нагрудными пластинами противника. Сталь вонзилась в бедро левого в запряжке коня. Кровь брызнула фонтаном. Животное заржало пронзительно, рванулось в сторону, опрокидывая колесницу.

Витек и щитоносец кубарем выкатились прямо в неглубокую лужу. Железный Кулак вскочил, подтягивая привязанное к запястью тонким ремешком копье. Его воин остался лежать неподвижно.

— Подлый трус! Мясник без чести и совести!!! — взревел Витек, потрясая копьем.

Брохан не отвечал, пока его колесница замедляла ход и разворачивалась. В двух десятках шагов от беснующегося ихэренца он соскочил на землю и пошел к нему валкой походкой привыкшего к доскам палубы корабельщика.

В правой руке Крыло Чайки сжимал короткий чекан, на левую бросил круглый щит размером от кисти до локтя с заостренным умбоном в центре.

— Не тебе говорить о чести! — Он остановился на расстоянии прыжка. — Кто трижды метил в моего возницу?

Укол достиг цели.

Витек с рычанием прыгнул вперед, нанося лезвием Триланна широкий сметающий удар по ногам.

Брохан легко взвился в воздух, в прыжке целясь краем щита противнику в лицо. Остро заточенная бронзовая оковка просвистела в полупальце от усов Витека.

Приземлившись, речник рванулся в ближний бой, нанося удар чеканом снизу вверх, но ихэренец, ускорившись, разорвал дистанцию и новым широким взмахом копья заставил его отпрянуть.

Первая разведка боем завершилась вничью. Теперь оба поединщика понимали — быстрой победы не достичь. Начался сложный танец. Обмен выпадами и финтами. Брохан так и норовил подойти к врагу вплотную. Его короткий чекан, оружие хоть и любимое, оказался недостаточным в бою против вооруженного клинком на длинном древке Витека. А Железный Кулак, напротив, старался держать противника на расстоянии. Триланн в его руках плясал, рассекая промозглый ветерок, вил петли. Казалось, ихэренец орудует тяжелым копьем без малейшей натуги, как камышинкой.

Наконец Брохан устал ждать ошибки соперника. Шагнул под удар, парируя взмах трехзубого клинка навершием чекана. Сталь со звоном ударила о сталь, заскрежетала. Это Витек, мгновенно отступив назад, зацепил оружие речника одним из крюков, опоясывающих острие его копья. Брохан не стал сопротивляться, а, напротив, двинулся еще быстрее вперед, ткнул противника умбоном… И пропустил укол в плечо!

Витек и не подумал защищаться от тычка щитом. Просто подставил под него надежную нагрудную пластину. Копье его со стремительностью атакующей гадюки прянуло вперед, и кольчуга Брохана окрасилась кровью.

Речник отступил, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Похоже, просто глубокая царапина.

— Ну как?! Не мало?! — прорычал Витек. — Попрыгай!!!

Он шел на Брохана, размахивая копьем, как косарь косою. Вжик — вправо, вжик — влево.

Крыло Чайки не отвечал, сохраняя дыхание. Уворачиваться становилось всё труднее. А Витек и впрямь двужильный, как и ходят о нем легенды по ард'э'клуэнским землям…

Почувствовав под каблуком сапога очередную лужу, Брохан язвительно усмехнулся, стукнул ногой, словно олень, копытящий на зимней опушке из-под снега корм, и запустил изрядный комок грязи в лицо противнику.

Витек невольно отшатнулся, сберегая в чистоте свои усы, на мгновение утратил контроль над оружием.

И командир «речных ястребов», наискось подставив край щита, направил острие копья в землю. Не давая противнику опомниться, лесной рысью вскочил на воткнувшийся по самое древко в грязь Триланн — держать равновесие на тонкой жердине ему было не впервой, с младых ногтей корабелов учат бегать по растопыренным с обоих лодейных бортов веслам. Скользящий шаг — и, прежде чем Витек успел выдернуть оружие и стряхнуть по-звериному ловкого речника, чекан, разрывая звенья кольчуги, воткнулся рядом с оплечьем брони и завяз, сцепляя противников насмерть.

Соскакивая с копья, Брохан оскользнулся на примятых стеблях луговой травы. Вынужден был припасть на одно колено, но клевца не бросил и потянул Витека книзу. Полукруговым возвратным движением ихэренец распорол не защищенное доспехами бедро врага, но тот рванул древко чекана на себя, вынуждая его ткнуться правым боком прямо об острый шип своего щита.

Единственное, что Витек мог противопоставить отчаянному рывку Брохана, он сделал. Ускорился, добавляя свое движение к движению тянущего за собой чекана, и пропустил шип вскользь через бок за спину. Острие умбона заскрежетало, куроча стальную вязь кольчужной рубахи, а Брохан, лягнув противника по голени, опять рванулся вперед, налегая на щит всем весом.

Чувствуя, что правая рука начала неметь, Железный Кулак отмахнул древком Триланна за спину. Судя по резкому выдоху Брохана, удар пришелся под локоть, по незащищенным ребрам. Но речник продолжал висеть на противнике, как оголодавший волчара на ослабевшем в зимнюю бескормицу сохатом.

Стараясь стряхнуть его, Витек сделал длинный шаг вперед. Высокий рост — это преимущество! Он припал на одно колено, разворотом корпуса добавляя Брохану скорости.

Крыло Чайки перелетел через голову противника и шлепнулся плашмя в грязь. Удар окованного сапога по локтю заставил пальцы разжаться. Вскакивая, он уже понял, что подняться не успеет.

Витек выпрямился над ним во весь свой огромный рост. Нижняя половина лица залеплена грязью, в правом плече, залитом кровью, торчит чекан, всаженный по самую рукоять. Он занес копье для отвесного удара, способного располовинить тушу дикого кабана.

С корточек, не тратя драгоценных мгновений на размах, речник метнул щит в голову ихэренца. Это была не раз отработанная ухватка, конек Брохана. Недаром и ремни, за которые он засовывал руку, загодя подбирались послабленными. На самый крайний случай приберегаемый ход. Ведь, лишившись щита, окажешься по сути дела голым и безоружным перед лицом врага. Ну, так чем этот случай не крайний?!

Витек не был бы прославленным Витеком, если бы попался на такой мякине, но цели бросок достиг. Триланн отклонился, чтобы отбросить в сторону летящий щит, а Брохан успел вскочить на ноги и броситься вперед — головой в живот противнику.

Сцепившись уже не как благородные бойцы, а как обычные трактирные драчуны, они покатились по чавкающей земле. Несколькими ударами защищенного толстой кожаной перчаткой кулака Брохан сбил с Витека шлем. Ихэренец не остался в долгу, звонко саданув речника в ухо открытой ладонью.

В глазах Брохана потемнело, но тут его рука нащупала рукоять чекана. Развернув оружие, но не вынимая из раны, Крыло Чайки надавил деревяшкой на кадык Витеку. Ворот кольчужной рубахи малость мешал, но горячка схватки удесятерила силы бойца.

— Сдавайся, сохраню жизнь, — прошипел Брохан в лицо Витеку. И тут же почувствовал, как древко рогатого копья легло ему поперек хребта и с силой вжалось.

— Хрена с два. — Кровь, смешанная с грязью, покрывала лицо бунтовщика, но глаза смотрели безжалостно и неумолимо.

Если бы не рана Витека, с одного рывка валялся бы Брохан со сломанной спиной, а так пришлось выдавливать из него жизнь потихоньку, полегоньку. Чувствуя, как начали трещать ребра, речник только усилил нажим на горло. Глаза Витека полезли из орбит, на висках вздулись вены, но и его хватка не ослабевала.

— Сдохнем оба! — хрипел Брохан.

И вдруг до их слуха донесся топот многих копыт, глухо ударяющих о сырой грунт, щелчки самострелов, крики боли и ярости.

Глянуть бы, что там такое, но поди ж ты отвлекись хоть на миг!

— Нас предали! — Голос тоненький, мальчишечий. Ах да, это возница Витека! Значит, они всё время стояли тут неподалеку.

Брохан скосил глаза и увидел, как паренек, выхватив короткий меч, прыгает ему на спину.

— Предатель! Лжец!!

Не допрыгнул. Щитоносец Брохановой колесницы прянул сбоку, толкнул юнца корпусом и отбросил в жидкую грязь лицом:

— Охолонь! Сам не пойму…

Крыло Чайки хотел сказать громко сопящему под ним Витеку: «Хватит, давай встанем и разберемся!» — но не успел ослабить давление чекана, как ихэренец напрягся из последних сил, дернул Триланна на себя…

Резкая боль в позвоночнике заставила командира королевского войска выгнуться. Перед его глазами на краткий миг промелькнула разномастная лава конных егерей в бело-зеленых накидках и плывущий над ними штандарт Экхарда.

«Брицелл, сучий потрох! Сам додумался или меня так же подставили, как и…»

Черная пелена занавесом упала на глаза, и сознание померкло. Брохан рухнул щекой на грудь Витеку, словно были они наилучшими друзьями под этим небом. И не увидел многого.

Не увидел, как конные егеря врезались в левый фланг ихэренского войска, безжалостно разряжая самострелы в возниц и коней, перерубая мечами постромки, топча копытами выпавших из возков колесничных бойцов.

Ошеломленные бунтовщики принялись разворачиваться, чтобы встретить неожиданно напавшего врага лицом к лицу. Но узкие колеса вязли, не желая вращаться. Кони, поддавшись всеобщей суете, ржали и метались, ломая дышла. А бело-зеленые, не принимая честного боя, скакали вдоль строя, забирая всё дальше в тыл, и били, били из быстро перезаряжаемых арбалетов.

Не увидел Брохан, как верные королю талуны помчались вперед и в точке поединка двух предводителей армий столкнулись с той частью ихэренцев, что, не попав под обстрел егерей, шла в отчаянную атаку на строй «речных ястребов».

Бессмысленная и кровавая схватка. Бессмысленная потому, что исход боя был уже предрешен. Добрых две трети войска бунтовщиков перестали существовать, как способная сопротивляться сила, после вероломной атаки Брицелла. А кровавой она стала после того, как часть егерей пришла на помощь «своим» талунам.

Не увидел Брохан, как чья-то колесница косой подрубила ноги спасшему ему жизнь возничему, а упавшего переехало колесо.

Не увидел, как щитоносец и возница Витека, сбросив неподвижное тело вражеского предводителя, пытались вытащить своего, основательно придушенного, из мешанины людских, конских тел и скрипящих повозок.

Двух шагов не успели они сделать, как щитоносец зашатался, попытался вытащить вонзившийся пониже левой ключицы бельт, а вздыбившийся, словно из ниоткуда, всадник ударом меча раскроил ему голову.

— Нашли! — радостно заорал конный егерь и взмахнул в воздухе окровавленным клинком. — Туточки он, командир!

На его зов подъехали еще пятеро в бело-зеленых накидках. В отличие от арданов, предпочитавших колесничный бой, эти сидели в седлах как влитые. Полуоткрытые круглые шлемы, прежде начищенные до блеска, а сейчас матовые от осевших капелек тумана, не скрывали светлых коротко подстриженных бород. Главный отличался от остальных бойцов только украшавшим шлем комбом в виде разинувшей рот острозубой ящерицы. Рядом с ним несли штандарт Экхарда — украшенное сверху посеребренными оленьими рогами древко и узкое полотнище, где белые полосы чередовались с зелеными. Белый олень Ард'э'Клуэна.

Командир конных егерей пристально глянул на поддерживаемого возницей Витека:

— Он! Добить!

— Не сметь!!! — срывая голос на фальцет, взвизгнул паренек.

Стремительным горностаем вывернулся из-под руки Витека и прыгнул на егерей со своим коротким клинком. Один против всех.

— Пшел вон, щенок!

Гнушаясь марать сталь кровью ребенка, Брицелл ударил храброго защитника кулаком в лицо, а один из его телохранителей добавил тяжелым противовесом сделанного по южному образцу меча по темени. Мальчишка осел кулем, не подавая признаков жизни.

Витек шагнул вперед на подгибающихся ногах, с рычанием поднимая могучие руки. Точнее, левую руку. Правая, с развороченным Броханом плечом, висела плетью.

— Ты глянь на него! — искренне изумился егерь с нашивками десятника на рукаве. — Живучий! Еще дрыгается!

Второй десятник, повыше и поплечистее, ударил копьем. Прицельно. За ворот кольчужной рубахи. В ямку за левой ключицей.

Витек Железный Кулак медленно, неохотно отпуская душу в Верхний Мир, на поля вечной и богатой охоты с Пастырем Оленей, упал на колени, а когда десятник вырвал копье, завалился на бок.

Рядовой егерь, которому первому было поручено добить вождя противника, незамедлительно спешился. Сноровисто и умело обезглавил тело. Отер клинок об одежду лежащего рядом ардана. Кинул голову в мешок.

— Дело сделано! — усмехнулся Брицелл. — За мной!

Вдруг что-то привлекло его внимание.

— Эге! А это кто у нас?

Белая эмаль на выкованном крыле… Сомнений быть не могло.

— Вот ты где, речной ястреб. Проверь, живой ли? — Высокий десятник потыкал в распростертое тело концом оскепища.

— Никак нет. Помер.

— Слава Сущему! — Командир егерей возвел очи к небесам.

Покосился по сторонам. Бой ушел уже далеко вправо. Ихэренцев прижали к топи, где колесницы оказались совершенно беспомощны, и методично добивали одного талуна за другим. Речники, сохраняя строй, охватывали завязшие в топях колесницы полукругом. Егеря частыми атаками терзали их с другой стороны.

— Убрать эту падаль, — отрывисто бросил Брицелл.

Брохану Крыло Чайки накинули на ноги веревки с петлями. Гикнув, двое егерей потащили тело прочь с поля боя, за рощу, где сидел раньше в засаде их отряд.

Вот и расчищен путь к заветной должности коннетабля, командующего всеми войсками Ард'э'Клуэна. Мальчишка-король просто не сможет обойтись без его, Брицелла, помощи. Сведущий в тактике и стратегии военачальник. Последний из числа сохраняющих верность престолу. Оставшийся в живых.

Брицелл снова улыбнулся. Только ртом. Глаза оставались настороженными и хмурыми. По-иному он не умел.


Тал Ихэрен, пойма Ауд Мора, златолист, день третий, сумерки

Вейте с трудом приходила в себя. Виски ломило, затылок, как свинцом налитый. Глаза и вовсе открываться не хотели. Всё-таки удар достался нешуточный. Если бы не толстый подшлемник, обгладывали бы ее уже вороны.

Девушка села, сжала ладонями виски, стремясь прогнать замелькавшие черные точки. Медленно огляделась.

День склонился к закату. Скрытое низкими облаками солнце большей частью заползло за линию окоема. Оттого тени стали длинными, тянулись по взбитой копытами и колесами земле, как чудовищные змеи из легенд. Шел дождь. Даже не дождь, а так, мелкая морось. Похолодало.

Бой давно закончился. Не приходилось сомневаться, кто же одержал победу. Вероломный, предательский удар конницы Брицелла спутал все планы ихэренцев и положил конец их надеждам на свободу и независимость.

На поле брани валялись окоченевшие тела коней и людей. Смотрели колесами в небо опрокинутые повозки. Неподалеку скалился в предсмертной муке возничий Брохана.

Брицелл — подлец, не гнушающийся ради победы ничем, но командир толковый и наверняка по горячим следам повел свое войско в глубь тала — захватывать оставшиеся без надлежащей защиты замки, утверждать королевскую власть.

Вейте поискала глазами и нашла труп отца. Обезглавленный, в окровавленной изодранной броне. Наверное, нужно заплакать, забиться в рыданиях. Но дочь ихэренского талуна не может позволить себе такой слабости. Что толку в печали? Она отомстит. И Брицеллу, и Экхарду, и этой пригорянской шалаве, примеривающей под толстый зад подушку трона…

В отдалении завыл волк. Ему отозвался другой, потом еще один.

Ночные падальщики собирались на обильную трапезу.

Нужно уходить.

Вейте пошарила вокруг и нашла оброненный, втоптанный в грязь меч. Отец учил ее обращаться с любым видом оружия, кроме рогатого копья, конечно, — силенок маловато. Сейчас бы она предпочла арбалет. Или рогатину. Зверя лучше не подпускать вплотную. Но оплетенная кожаными ремнями рукоять меча, умостившись привычно в ладони, придала уверенности.

Так, что там слева? Роща? Значит, нужно добраться туда. Спрятаться. Выжить. Мертвый не может отомстить.

Спотыкаясь, девушка побрела к деревьям, едва различимым в скрадывающей очертания предметов темноте. Смятый ударом егеря шлем давил на и так больную голову. Она сняла его и отбросила, оставшись в подшлемнике.

У одной из колесниц, заваленной набок, Вейте остановилась отдохнуть. Из-за грязи, обильно облепившей борта, цвета повозки почти не различались. Да и тьма мало помогала в этом деле.

Как же Витек не хотел брать ее в этот бой! Да еще возницей на собственной колеснице. Будто чувствовал, что не вернется! Вот тут-то слезы и навернулись на глаза, едва не хлынули. Вейте сцепила зубы и выдержала. Дочь талуна должна быть сильной. Слезы — посадским девкам, стряпухам и прибиральщицам, которых конные егеря уже, наверное, валяют по сенникам.

А она не имеет права плакать!

В роще дождь докучал не так сильно. Широколистые ясени принимали влагу на себя — пока она еще до земли докатится капелька за капелькой! Пахло прелью и гниющей ряской. Значит, Ауд Мор совсем рядом. Не приведи Пастырь Оленей на водяного деда нарваться.

Впрочем, лучшего укрытия от дождя и от хищников всё равно нет. До ближайшего селения полночи топать, и еще неизвестно, как ее там примут.

Только теперь Вейте почувствовала жажду. Еще бы! После боя пролежать с раннего утра до заката без сознания!

Сходить бы к реке, но боязно. Когда всякая зубастая, когтистая зараза собирается на запах крови и смерти, к воде лучше не соваться без двух-трех оруженосцев.

Ничего, дочь Витека потерпит до утра. Отец бы потерпел. Хотя он не побоялся бы и в одиночку, с Триланном, по плавням пошастать. Ему случалось и кикимору брать на рогатину, и вепря…

Слабый стон из-за ближайшего створа заставил ее вздрогнуть и обернуться.

Слишком резво. Быстрое движение вызвало предательскую слабость и рой точек перед глазами. На этот раз не черных, а слепяще-белых.

С трудом устояв на ногах, Вейте выставила перед собой меч:

— Кто здесь?!

Стонавший не ответил. Затаился. Хороший знак. Он ее боится. Более сильный, уверенный в своем преимуществе вел бы себя иначе.

— Кто здесь, спрашиваю?

Тишина. И тяжелое, с присвистом, дыхание в пяти шагах правее. Раненый?

Скорее всего.

Осторожно ступая, чтобы не перецепиться через корень, а заодно и опасаясь засады, девушка пошла вперед.

Шаг, второй… Четвертый…

— Опусти меч, кто бы ты ни был…

Мужской голос. Низкий, хриплый. Чувствуется, что человеку не в диковинку перекричать толпу, превзойти шум и лязг сражения. Только голос надтреснут болью.

— Это с какой радости?

— Опусти. Я уже никому не причиню вреда.

Тьма стояла почти кромешная. Ни лица, ни рук не разглядишь. Вейте, на всякий случай, меча не опустила. Так и держала клинок перед собой, когда подошла к мужчине.

— Ты кто? — спросил он.

Хороший вопрос. Главное, отвечай, что хочешь. Кто тебя проверит?

— А ты кто? — в тон ответила девушка. Человек помолчал. Наконец проговорил:

— Назовись ты первый. Ты хотя бы можешь убежать.

— От кого я должна бегать на своей земле?!

— Значит, ты из ихэренцев?

— Да. Я — Вейте, дочь Витека Железный Кулак. — Она с вызовом задрала подбородок, не подумав, что в темноте ее горделивая поза останется незамеченной.

— Вона как… — протянул человек. — Тогда у тебя нет причин помогать мне. Я — Брохан Крыло Чайки.

Девушка опешила:

— Как Брохан?! Почему ты здесь?.. — Ненависть и желание мести всколыхнулись в ней с прежней силой. — Готовься к смерти, подлец!

— К смерти я давно готов. Я даже зову ее к себе, — ровно проговорил Брохан. — Полежи денек в грязи со сломанной хребтиной, без надежды на спасение, и смерть от доброго железа покажется тебе счастьем. Бей!

Вейте замахнулась, но в последний миг промедлила.

— Почему ты здесь? — повторила она.

— Почему здесь? Не того спрашиваешь, девочка…

— Не зови меня девочкой!

— Но ведь не мальчик же? Постой, это ведь ты была возничим у Витека?

— Я.

— Молодец. С лошадьми отлично управляешься.

— Не нуждаюсь в твоих похвалах!

— А вот в спину мне зря метилась ударить.

— Не нуждаюсь в твоих поучениях!

— А в чем ты нуждаешься? В том, чтоб пырнуть меня мечом? Ну давай. Не бойся. Я теперь безногий калека.

Вейте припомнила, как хрустела спина Брохана под древком Триланна. Еще бы! Витек, случалось, коня приподнимал, на потеху прочим талунам.

— Не зови смерть раньше срока. — Она опустила меч и присела на корточки. Но не ближе вытянутой руки. Мало ли! Калека не калека. Впрочем, пнуть Брохана, как раньше, ей уже не хотелось.

— С такими ранами не выживают. Да будь вокруг меня толпа лекарей, и то… — Речник попытался пошевелить ногой, но скривился от острой боли и замолчал.

— Эй, Брохан, ты живой? — Вейте подалась вперед.

— Пока еще. Ты спрашивала, как я здесь очутился?

— Да. Как?

— Не знаю, — просто ответил Крыло Чайки.

— Как так — не знаешь?

— А вот так. Бился с Витеком. Помню, как бело-зеленые выскочили из засады раньше срока. Да. Наплевал Брицелл на приказ командира. Видать, решил — победителей не судят. А теперь и некому с него спросить… Так что, хочешь знать, как я здесь очутился?

— Хочу!

— Спроси у Брицелла.

— Спрошу, — упрямо сжала губы Вейте.

— Э, девочка, ты что? Я же пошутил… Брицелл тебя и на стрелище не подпустит.

— А я его предупреждать не буду.

— Сгинешь без толку.

— Там поглядим.

Брохан опять замолчал. Вейте уж было подумала, в беспамятство впал.

Нет. Не впал.

— Ближе подсядь. Да не бойся, не кусаюсь я. Уже. Зубы выбили, как кобелю бешеному.

Девушка подумала и, решив и вправду, чего бояться, пододвинулась поближе.

— Костер бы развести, занемел весь…

— Чем же его разожжешь? Да и сыро — хворост мокрый.

— Кремень, огниво у меня с собой. И трут найдется. Вот с хворостом ты права… А, может, попробуем?

— А! — Вейте, тоже порядком иззябшая в мокрой одежке, махнула рукой. — Сейчас насобираю.

На ощупь валяющийся под деревьями сушняк казался не таким мокрым, как пропитанные водой штаны и чавкающие сапоги.

— У меня из-под спины вытащи. — Кривясь от боли, Брохан чуть приподнял правое плечо. — Листья да мох. Они посуше должны быть. А огниво — вот оно. Держи.

Трут затлел сразу. Добрый трут, хорошо высушенный. А вот сложенные «шалашиком» веточки загораться не хотели. Ясеневые листья воняли, забивая дымом крошечные язычки пламени. Вейте накрыла огонек ладонями, легонько подула, давая труту разгореться чуть больше.

— Ничего. Теперь пойдет. — Брохан тоже протянул одну руку к огню. — Хорошо-то как… Мужчина должен умирать с оружием в руках, а коль не выйдет, хотя бы у очага. А тут сгниваешь заживо, как топляк. Садись с той стороны. Так мы его и от ветра закроем, и самим теплее будет.

Вейте послушно уселась. Ненависть ненавистью, месть местью, а всё же Брохан хороший вояка. Так и отец говорил. И похоже, немного ему осталось. Готовый мертвец уже. И нос, как клюв у ястреба.

— Слушай меня, девочка…

— Не называй!..

— Хорошо-хорошо. Прости.

— Ладно. Чего там.

— Слушай меня, Вейте. Я с твоим талом войны не начинал. Витек за гордость непомерную поплатился…

Девушка фыркнула.

— Не фыркай. А то ты отца своего хуже, чем я, знаешь. Ведь горд Витек… был?

— Горд.

— Обид не спускал?

— Не спускал.

— Даже королям?

— Так.

— Вот за то и поплатился. Понятно. Талун. Да не из последних. И королевскому роду знатностью не уступит. И честен до одури. Нет бы сперва с Витгольдом договориться.

— Под трейгов идти?!

— Да не идти. И не под трейгов. А заручиться поддержкой Витгольда. Пускай даже видимостью поддержки. Потянуть время. А там, глядишь, листопад, порошник — не сильно-то войну затевать захочешь. Нет, попер Витек на рожон, как медведь остромордый. Вот и затравили. А какой славный воин был!

— Не ты ль его затравил, а?

— И я тоже. Я человек подневольный. Служу не за страх, не за жалованье. Служил, — поправился Брохан. — Со мной четыре сотни «речных ястребов». А ты хотела, чтоб я Хардвара послал к стрыгаевой бабушке, сам в подземелье сел, на хлеб и воду, а моих парней какой-нибудь сучий выкормыш, навроде Брицелла, на убой бросил? Егеря с талунами что? Тьфу, и растереть. Не люблю я их. Вот сопляком был, от горшка два вершка, а уже не любил. Но своих «ястребов» не дам в обиду.

— Складно говоришь. Весь такой из себя невиноватый, честный и справедливый, как герои бардовские. Песни писать не пробовал?

— Смейся, смейся. Мне уже всё едино. Я одной ногой в Верхнем Мире, мне сейчас, может, место за столом Пастыря Оленей расчищают. Всё стерплю. А хотел и взаправду малой кровью отделаться. Потому и поединок отцу твоему предложил. Кто ж знал, что Брицелл по-своему дело выкрутит, как ему удобно?

Вейте молчала. Что ответить? Крыло Чайки и впрямь не так плох был. И отец его хвалил частенько. За то, что из простолюдинов в военачальники выбился. За то, что мзды от контрабандистов и пиратов не брал. За то, что в глаза королю мог возразить, когда из того самодурство перло.

— Слушай меня, де… Прости, Вейте. Мне всё едино помирать. Сама ты за отца и за тал разоренный не отомстишь, не надейся. Протяни руку. Да не так. Ладошкой вверх.

Девушка повиновалась. Брохан с усилием сдернул с пальца шипастый перстень и вложил ей в руку.

— Это что еще за?..

— Когда совсем туго станет, иди в Фан-Белл, к причалу, где мои «ястребы» швартуются. Найдешь Гурана Щербатого или Гуню… Как же имя-то его? А, запамятовал! Покажешь кольцо…

— Ага! А они мне камень на шею — и в воду.

— Не перебивай! Вот бабье племя! Чтоб не подумали, будто с трупа моего сняла, спросишь Щербатого, не этот ли перстенек его щербатым сделал? И прибавишь: дело в корчме было. «Два окорока» называется. А Гуне скажешь, что больше всех на свете боится он матери своей, как она клюкой его промеж лопаток охаживает. Поверят и помогут. Обскажешь им, как я помер, все речники поднимутся…

— Да погоди помирать-то. Рассветет, я тебя к селянам вытащу. Глядишь, и поживешь еще. — Вейте уже забыла, как совсем недавно собиралась пырнуть сухопарого усатого воина мечом.

— Не вытащишь. Лезь на дерево бегом.

— Зачем это?

— Вот дурочка! Не слышишь ничего? Кикимора по зарослям очерета шастает. Нас почуяла…

Девушка прислушалась. От реки и вправду доносилось негромкое горловое бульканье. Словно огромная лягушка квакнуть норовит, но боится или стесняется и пасть закрытой держит.

С кикиморой ей не совладать. Хищник быстрый, сильный. Когти — в ладонь длиной. Зубы — что шило сапожное. Ее на рогатину взять еще можно попытаться, а с мечом — гиблое дело.

— Лезь на дерево, кому говорю!

— А ты?

— А что я? Я уже мертвец. Меч мне оставишь. Утром заберешь.

— Я тебя не брошу!

— Вот дура баба! Бегом на дерево! — Не то бульканье, не то кваканье доносилось уже из-за ближних стволов. — Отец из-за меня погиб, так хоть дочку сберечь…

— Брохан, я…

— Ты отомстить хочешь, Вейте, дочь Витека Железный Кулак?

— Хочу!

— Тогда лезь! Давай ногу!

Крыло Чайки подставил сложенные «лодочкой» ладони.

— Ну? Ждать долго?

Вейте решилась. Положила меч на мокрые листья. Так, чтоб сразу калека рукоятку нашарил. Поклонилась Брохану, да не как равный равному и даже не как талун королю, а как самый бедный поселянин повелителю кланяется. Потом осторожно поставила сапожок на ладони воина.

— Давай. — Сильные руки толкнули ее вверх. Усилие вызвало такой приступ боли, что Брохан завыл, зарычал голодным клыканом.

Кикимора забулькала в ответ уже в полный голос, но Вейте успела вцепиться непослушными пальцами в нижнюю ветку — локтей семь до земли, сама в жизни не допрыгнула бы. Подтянулась, забросила одну ногу, вторую. Уселась. Глянула вниз.

Кикимора вышла на поляну и теперь кралась к костерку. Короткое, толстое тело, паучьи лапы с перепонками между пальцами. Когти. Зубы.

— И-и-и-эх! — воскликнул Брохан, и в его голосе звучала почти что радость. — Меч в руках! Ну, Пастырь Оленей, готовь пир горой!

Хищник присел на задние лапы и зашипел, раздувая горловой мешок. Гребень жестких, бурых с прозеленью волос от загривка до темени то поднимался, то опускался.

— Ну давай, тварь! Я жду! — Брохан выставил перед собой меч.

Кикимора прыгнула.

Скрежет когтей по кольчуге.

Визг подраненного зверя.

Глухой вскрик речника.

Бульканье.

Хруст.

Удовлетворенное урчание.

Слез Вейте больше не сдерживала. Они текли горячим ручейками по щеками и капали вниз, туда, где погиб человек, которого еще утром она считала злейшим врагом.

Глава 9

Тал Ихэрен, пойма Ауд Мора, златолист, день четвертый, позднее утро

Несмелое осеннее солнце проглядывало сквозь прорехи в серых низких облаках, словно красотка-скромница из посада. После вчерашнего дождя раскисшая земля чавкала под копытами коней. Промозглой сыростью тянуло с близкого Ауд Мора.

Разношерстная ватага осторожно продвигалась, примериваясь оставить по правую руку наглухо заросшую очеретом старицу.

Едущий впереди светлобородый веселин то и дело поглядывал на небо — не отверзнется ли, как и намедни, дно у облаков, не посыплется ли на головы холодная осенняя морось.

Бок о бок с ним вышагивал темно-гнедой скакун трейга. Трейг смотрел больше под ноги и вперед. Не напороться бы на засаду. Что дождь? Водичка небесная. А вот если стрелы из-за рощи, что примерно в четверти лиги раскинулась, полетят да конная лава в бок походной колонне, пока еще перестроиться не успели для схватки, то мало не покажется.

— Промокнуть боишься, а, Бессон? — усмехнулся трейг, повернувшись к спутнику.

— А то? — густым басом отозвался веселии. — Мне лучше мороз. Да такой, чтоб у берез стволы лопались. Или жару, когда собаки бесятся и дохнут. Только б не мокреть эту. Не люблю.

— Да ладно тебе. Поди, не глиняный — не размокнешь.

— А у коней копыта слоиться начнут, что делать будем? Нет копыта — нет коня.

— Ну, ты прямо напугал. Не весь век же коням нашим по грязи шастать? Выберемся и на сухое. Там легче будет.

— Всё обещаешь, твое высо… Тьфу ты, прицепилось! Всё обещаешь, Кейлин. А который день уже вдоль Отца Рек чешем? А с неба всё льет и льет.

Кейлин нахмурился, оглянулся на растянувшихся в длинную череду всадников. Без малого пять десятков, сила. Это только конницы. Пешцов уже давно за сотню перевалило. Но их оставили в укромном лагере на границе ихэренского талунства и Трегетрена, назначив командиром опытного десятника из лучников — Одеяло. Не годилась пехота для задуманного принцем похода через земли Ард'э'Клуэна.

— Да какое там льет, — узкая ладонь смахнула скопившуюся капельками влагу с гривы гнедого, — всего-навсего морось. Как там Щербак говорил? Мжичка.

— Ага, тая мжичка овцу понесла… — пробормотал Бессон.

— Не понял.

— Да прибаутка у нас в Повесье ходит. Не слыхал?

— Не слыхал.

— Оно понятно. Властомир небось, когда на остроухих идти зимой сговаривались, шутками вас не баловал, — подмигнул бывший главарь лесных молодцев. — Вы ж по-благородному там развлекались.

— Ладно, трепло. Рассказывай, что за овца такая, а то бароном не сделаю.

— Добро, что не бараном, — ухмыльнулся Бессон. — Ладно, слушай. Сидят чабан с сыном на дальнем пастбище в шалаше. А с неба мелочь мокрая так и сыплет. Овцы, понятно дело, сгрудились и греются. Постреленок голову наружу высунул, а потом спрашивает: «Тятя, что оно идет такое?» Чабан в ответ: «Мжичка, сынку». А малой снова: «Тятя, тятя, а тая мжичка овцу понесла!»

И веселин захохотал, откидываясь на заднюю луку. Принц покачал головой, но усмешку не сдержал. В голос заржали, словно молодые жеребцы на летнем выгоне, ехавшие позади вожаков Некрас и Жила. За ними смех подхватили и остальные конники. Волна веселья прокатилась по колонне. Задние не знали, с чего это радуются передние, но уж больно заразительный стоял хохот.

— Тише! — поднял руку Кейлин. Приподнялся в стременах, прислушиваясь.

— Что такое? — огляделся по сторонам Бессон.

— Что ж вы разорались, как дети малые? Самый раз на засаду напороться! Слышишь, шум…

Веселин навострил уши:

— Никак воронье? Добрались.

— Думаешь?

— Пусть конь думает, у него голова большая. Ясное дело, добрались. Токмо опоздали, сдается.

— Гуляйка! — отрывисто бросил принц через плечо.

— Здесь! — Лупоглазый веселин, совсем еще мальчишка, осадил коня рядом с Кейлином.

— Дуй вперед. Поглядишь, что да как. — Гуляйка, сжав шенкелями бока буланого, вылетел, будто камень из пращи. Только комья грязи от копыт.

— Не, ну как в седле сидит! — прищелкнул языком Бессон.

Кейлин не ответил. Что толку зря нахваливать записного отрядного разведчика. Парень и правда с конем ровно сросся. Никому, случись скачка какая, не уступит. За то и уважали Гуляйку и обязанностью почетной наградили — впереди колонны разведку нести. Смотреть и докладывать. Даже если на засаду напорется, в восьми случаях из десяти уйдет. Он не только умел коня быстро гнать, но и вокруг седла скакал — не враз и из самострела выделишь. И буланый под стать хозяину подобрался. Мало того, что резвый, так и умный жеребец — на ходу петляя, мог запросто от стрел уворачиваться. Другой раз подумаешь, а не человеческий ли разум под густой челкой схоронился.

Парень обогнул старицу. Видно было, что, выйдя на заболоченный луг, он придержал коня, а потом и вовсе остановил.

— Что ж там, а? — вытянул шею Бессон.

— Что, что… — проворчал Кейлин. — Поплатился Витек за гордость неумеренную. Думал, сам-один со всем Ард'э'Клуэном справится. А вот нет. Не вышло.

— Думаешь?

— Что там думать. Я точно знаю. Поехали — поглядим.

Будто в ответ на его слова, Гуляйка призывно замахал шапкой. Знак, что опасности нет. Можно без оглядки всем отрядом выезжать на луг.

— Рысью! — скомандовал Бессон. Кавалькада прошлепала по глубокой луже, поднялась на пологий взгорок — так, холм не холм, а вроде опухоль на теле земли, словно оса ужалила.

— Так и есть, — проговорил Кейлин, натягивая поводья.

Некрас протяжно присвистнул и полез пятерней чесать затылок, сдвигая шапку на глаза. Луг покрывали неоспоримые доказательства не так давно прокатившегося сражения. Изломанные повозки. Трупы коней и людей. Обрывки одежды, обломки оружия. И сытые, неповоротливые вороны, вперевалку разгуливающие среди мертвых тел.

— Вот так вот, Витек, — прошептал принц. — Куда ты моего гонца послал? К чьей такой матушке? Говорил, не нужна помощь от трейга? Ихэрен себя и сам защитить может… Смог? Где теперь твой Ихэрен? Что с ним будет?

— Да-а-а… — протянул Бессон. — Был ихэренский бунт, да весь вышел. Что Экхард, что его сынок — суровые мужики. С ними не шутят.

— Это точно, — подтвердил трейг. — Повоевать им за счастье. Медом не корми. Щербак!

— Тут я. — Всадники расступились, пропуская вперед пожилого сутулого веселина. Лицом Щербак — что старая, изъеденная молью шуба. Там морщина, там пролысина, а там клок седины наружу торчит.

— Погляди по следам, как оно тут было.

— Сделаем. — Следопыт спешился, бросил повод на луку, прошел вперед.

Остальные веселины уже вовсю озирались, выискивая, не найдется ли чем поживиться. Меч, копье, нож или что из доспеха всегда кстати, если армия снабжается не из казны. Хотя там, где побывали ард'э'клуэнские талуны вкупе с «речными ястребами», искать добычи — что после голодного пса миску вылизывать. Даже постромки с конской упряжи на перевернутых колесницах посрезали. Трупы валялись всё больше без сапог, шлемов и кольчуг. Разве что нательные обереги поискать? Так это уже мародерством попахивает.

— Хоть подковы обрывай! — воскликнул Некрас.

— С поганой овцы хоть шерсти клок, — отозвался Жила.

— Ладно, ищите, только быстро. И Щербаку не мешайте, — распорядился Кейлин. — Кому лень по трупам шарить, вон в ту рощицу. Там посуше будет. Передохнем. Костры распалим, обогреемся.

Конники радостно загалдели. Вызвались искать немногие, числом до десятка. Остальные, не мешкая, направились к роще.

Проезжая через поле, принц внимательно оглядывал поломанные повозки. В грязи оставались лишь те колесницы, где непоправимо сломались оси или дышло вылетело «с мясом» — проще новое днище заказывать, чем это починить. Без сомнения, в бою поучаствовали талуны из правобережья Ауд Мора. Они-то и забрали мало-мальски годные для дела колесницы. Если бы на ихэренцев ударили только конные егеря, повозок бы осталось значительно больше. Кавалеристам они ни к чему. Да и тащить как, даже если продать договоришься?

— Знакомцев выглядываешь? — попытался пошутить Бессон, но наткнулся на тяжелый взгляд карих глаз и замялся, полез чесать бороду, а потом и вовсе нагнулся, трогая ногтем потертость на кожаной покрышке седла.

— Не любишь ты арданов, атаман…

— А за что их любить? Они от Повесья далеко — какая мне с них выгода?

— Так ведь и вреда никакого, если далеко?

— Да уж. Никакого.

— Так что ж ты их так не любишь?

— Да стрыгай его знает, Кейлин. Не лежит душа, и всё. Не такие они какие-то. Рыжие, ровно лисы. И хитрые такие же. Взять того же Вырвиглаза. У-у-у, козляра душной, попадется мне в руки…

— Как же, дурак он — в твои руки лезть.

— Он, конечно, не дурак. — Бессон почесал затылок. — Он нахальный и нас, веселинов, за людей не держит. Бестолковые, мол, неумехи. Вот это ему и аукнется. Ты ж не зря Крыжака с Добрецом в Фан-Белл отправил.

— Уж всяко не Вырвиглаза ловить.

— А что худого в том, коли они об нем поспрошают маленько? — бесхитростно развел руками веселии. — Разве ж помеха делу будет?

— А ты, значит, в обход меня им за Вырвиглазом гоняться наказал, да? — нахмурился принц.

— Кто? Я? Да не в жисть! Просто я Крыжака знаю. Не утерпит. Злой он на эту вертлячку арданскую. Не утерпит, век мне милости Матери Коней не видать!

— Ладно! — Кейлин махнул рукой. Что с них взять? Разбойники, они разбойники и есть. Пускай и пообещали пройти с ним путь до победного конца. Вольницы просто так не вытравишь. У веселинов она и так в крови. Королей, понимаешь ты, выбирают. А уж у разбойничков так и подавно. — Ладно! Возьмут Вырвиглаза живым — молодцы. Не возьмут — наплевать. Но если из-за их рвения беда какая приключится, несдобровать Крыжаку. Накажу.

— Ага, — покивал Бессон, — накажешь. Это как одна мать сыну наказывала, когда он с ребятней на речку купаться бежал: «Утонешь, домой лучше не вертайся!»

— Что-то из тебя прибаутки сегодня так и лезут.

— Да я и сам не знаю. Несет, как дерьмо по стрежню, — оскалил зубы веселин и вдруг вскинулся: — О! Глянь-ка, Пестряк руками машет.

И вправду, на опушке рощи размахивал руками, стараясь привлечь внимание атаманов, невысокий кругломордый разбойник из веселинов. Прозвище Пестряк получил он за багровое родимое пятно в полщеки. А какое было его настоящее имя, никто не знал. А может, с малолетства так Пестряком и кликали? Чай, родился уже красавцем. Отец с матерью тоже пятно видели, могли и имечко подобрать.

— Что такое? Что за беда? — повысил голос Кейлин.

— Езжай сюда, сам поглядишь! Некрас позвать наказал!

— Видать, чтой-то интересное раскопал Некрас. — Бессон пустил своего серого вслед за темно-гнедым Кейлина.

Шрамолицый Некрас и впрямь откопал кое-что интересное. И со словом «откопал» Бессон почти угадал. Пяток веселинов топтались у края свежеотрытой ямы. Только никто из них не рыл. Было кому и без веселинов. Затравленно озираясь на скалящихся разбойников, посреди их кружка стоял молоденький парнишка, почти мальчик. Он едва доставал головой до уха самому низкорослому из веселинов, Пестряку. На измазанной глиноземом рожице зло посверкивали серые глаза. В руках мальчишка держал меч. Им-то он и копал, по всей видимости. А разве мечом много накопаешь? Пускай земля в долине Ауд Мора мягкая, зато корней видимо-невидимо. Он, пожалуй, больше рубил тугие, жесткие, не уступающие крепостью проволоке, из коей кольчуги плетут, корневища, чем рыл. Клад нашел какой? Или, напротив, спрятать удумал? Странно всё это и непонятно… А коли странно и непонятно, значит, подозрительно.

Спешиваясь, Кейлин строго окрикнул толпящихся мужиков:

— Вам что, заняться нечем? Хорош парня смущать. — А про себя подумал, что если мальчишка из оруженосцев, то должен уметь терпеть насмешки старших ратников. Иначе никогда в воины не выйдет.

Веселины нехотя разошлись. Остался лишь первым обнаруживший яму Некрас.

— Не бойся.

Принц почти поравнялся с пареньком. Так и есть, наверняка из тех арданов, что вчера на поле брани сошлись. Из-под измаранной так, что и герба не разберешь, покрышки край кольчуги виднеется. Хорошей, надо сказать, кольчуги. Десяток коров такая в Трегетройме на осенней ярмарке потянет. В Ихэрене, само собой, изделия кузнецов и бронников подешевле — вон Железные горы с рудными шахтами, да плавильнями, да кузнями под самым боком, — но всё-таки. Не из простых бойцов. Наверняка талуна какого-то сын.

— Кто таков? Что делаешь тут?

— Кто таков? — переспросил мальчик. — А тебе не всё едино, а?

— Наглец, постреленок, — покачал головой Бессон. Подошел и встал рядом, возвышаясь над арданом, как Облачный кряж над долинами.

— Не выпендривайся, отвечай, — миролюбиво произнес Кейлин.

— Сперва сам скажи, кто будешь такой?

— Это еще почему?

— А вас больше. Назовись, а я еще подумаю, правду ответить или соврать позанятнее.

— Наглец. Но храбрец, — ухмыльнулся Бессон, поправляя перевязь с мечом. Шагнул ближе к яме. И посерьезнел сразу: — Кого хоронишь, паря?

— Тебе-то… — начал было мальчишка, но осекся. Вздохнул, шмыгнул носом, устало опустил плечи.

Кейлин тоже подошел поглядеть. Под наброшенным грязным и мокрым, но когда-то дорогим и роскошным плащом угадывались очертания человеческого тела. Только какие-то несуразные, что ли. Вроде как покойник имел руки и ноги короче, чем у обычного человека. Карлик? Да откуда в войске хоть Витека, хоть Экхарда Второго карлики? Какой дурень малорослого да слабосильного бойца в армию запишет?

— Во-во, какой-то мертвяк не такой, — пробормотал Бессон. — Поглядеть-то дозволишь, паря?

— Хочешь — гляди.

Веселин нагнулся, откидывая край плаща, и, не сдержавшись, отпрянул. Хоть и много трупов повидал атаман разбойничий и самому случалось в лучший мир людей спроваживать, а такое редко видеть доводилось. А если честно признаться, так и вовсе впервые.

Мертвец не был карликом. Скорее даже наоборот, видным воином был. Товарищам на зависть, девкам с бабами на загляденье. Только крупный хищник обглодал у покойного руки и ноги, обгрыз лицо так, что обнажились желтоватые от выкуренных трубок тютюнника, но еще крепкие зубы.

— Это кто ж его так? — Бессон хлопнул себя ладонью по ляжке.

— Кикимора. Слыхал, дядя, про такое?

— Слыхать слыхал. А вот повидать не довелось.

— Так ночью приходил бы, дядя, — перевидались бы.

— Ты это, того… Не дерзи, постреленок, а то порты сниму и ремешком, — погрозился Бессон.

— Как так вышло? — Кейлин кивнул на труп.

— Раненый он был. Спина сломана. Меня на дерево подкинул…

— Ты гляди, спина сломана, а он кикимору подранил, — заметил Некрас, осматривающий округу. — Бона кровь… На земле и на траве, а вон капли на побегах ясеневых.

— Славный воин, — кивнул Бессон. — Как звали-то его?

— Броханом.

— Броханом? — удивился Кейлин. И тут же одернул себя — а чему тут удивляться? Тому, что Брохан участвовал в сражении против мятежного талуна, или тому, что раненый сумел опасного зверя железом достать?

— Ну да, Броханом. Брохан Крыло Чайки.

— Оп-паньки! — всплеснул ладонями Бессон. — Тот самый?

— Тот самый. Что мне врать?! — окрысился малолетний ардан.

— Верно. Тот самый, — кивнул Кейлин, показывая на лежащий у трупа боевой шлем с раскинувшимися крыльями, покрытыми белой эмалью. — Крыло Чайки, вот где довелось в последний раз тебя повстречать.

Паренек взглянул заинтересованно:

— Ты знал Брохана Крыло Чайки?

— Он подвозил нам свежие войска перед битвой у Кровавой Лощины.

Кейлин хотел еще что-то сказать, но отвлек Щербак. Старый веселин закончил осмотр поля боя и теперь желал поделиться увиденным:

— Дозволишь рассказать, Кейлин?

— Чего ж нет? Говори.

Щербак соскочил с коня, отпустил подпругу.

— Спиной к берегу стояла пехота. Со щитами и длинными копьями. Рядов десять да в ширину человек по полста. Левый край им старица прикрывала, а справа колесницы стояли. До двух десятков.

— Это Экхардово войско, — определил Бессон. — Спиной к реке только они могли стать.

— Да уж точно, — согласился Кейлин. — Наверняка «речные ястребы», раз уж Брохан здесь оказался.

— Может, и так, — пожал плечами Щербак. — Их супротивники с юга подошли. Как и мы. Токмо мы вдоль реки, а они во-он от того разлога. Много колесниц. Сосчитать не берусь. Сильно уж следы затоптаны…

— А это ихэренцы, зуб даю, — загорячился Бессон.

— Понятно дело. А кто ж еще!.. А когда обе рати сошлись тут, — Щербак махнул рукой себе за спину, на болотистую луговину, — тем, что с полудня припожаловали, ихэренцам стало быть, в бок конные ударили. Они до той поры в этой самой рощице тихарились.

— Егеря! — словно черное ругательство, выплюнул сквозь сжатые губы мальчишка.

— Егеря? — переспросил Кейлин. — Егеря могут. Брицелл небось командовал?

— Он, проклятое семя. Ненавижу! Зубами бы…

— Тише, тише. Охолонь. — Широкая ладонь Бессона легла пареньку на плечо. Тот аж присел. — Tы-то, понятное дело, из ихэренских арданов будешь?

— Да! — с вызовом ответил мальчик. — А вы кто такие? До сих пор ведь не обсказали!

— А мы люди беспокойные, — усмехнулся Кейлин. — Всё-то нам на одном месте не сидится, всё тянет земли чужедальние посмотреть. Вот решили в Ард'э'Клуэн наведаться, на житье-бытье здешнее поглядеть, а тут, незадача какая, война, оказывается.

— Нечего зубоскалить! Над чужой бедой потешаться не много чести. Лесные молодцы вы, выходит? Или как?

— Можно и так сказать.

— Помародерствовать, значит, заявились. На чужое горе вороньем слетаетесь?

— Тьфу ты ну ты… — сплюнул Бессон, снимая руку с плеча парня, и даже отступил на шаг. Как еще пальцы о порты не вытер?

— Зря ты так, — нахмурился Кейлин.

— А как? Как мне еще понимать? Явились, шныряют…

— Помародерствуешь тут, — неожиданно вмешался Некрас. — Ага, опосля ваших арданов шиш с маслом найдешь, а не железку ломаную на поле. Всё подмели. Свои за своими же. А ты нас мародерами величаешь. По совести ли?

— А как мне вас понимать? — повторил ардан. — Для чего сюда заявились?

— Я к Витеку, талуну ихэренскому, — проговорил Кейлин, — честь по чести посольство засылал. Помощь свою предлагал. Может, если бы была с ним вчера сотня моих всадников, не налетели б и егеря неожиданно.

— Ты засылал посольство?! А ты кто таков есть? На Властомира бородой не вышел, даром что веселинов в ватагу набрал. Да и Витгольду по возрасту в сынки годишься…

— Какой шустрый постреленок! — изумился Бессон. — Сам назовешься, Кейлин, или мне тебя представить благородному ардану?

— Не надо представлять. Сам справлюсь. Я — Кейлин. Принц и законный наследник трегетренского престола.

— Ага, а я — каган из Восходной степи. Вот только с улусом своим разминулся малость.

— Ты это, того… Бросай шутки шутить, — окоротил Некрас. — Молод еще — старших подначивать.

— А что ж, ему можно невесть что городить, а мне нет?

— Как это «невесть что»? Принц он и есть!

— Ага. Принц с бородой нечесаной! Чем докажешь, что наследник Трегетрена?

— А зачем доказывать? Мои люди мне и так верят. Для тебя, что ли, стараться? Ты сам кто? Экхард Второй? Или, может, Витек Железный Кулак?

Мальчишка вдруг хлюпнул носом и нахохлился:

— Нету больше Витека…

— Да ну?! — охнул Бессон.

— Так я и знал! — сжал кулаки Кейлин. — Точно знаешь? Видел?

— Видел. Я на его колеснице возничим был.

— Бона как! — понимающе протянул веселин и вдруг сообразил запоздало: — А как же ты с Броханом тогда? Он же наверняка…

— Верно. Он королевским войском командовал. Да Брицелл и его подставил тоже. Думаешь, чего он тут, в роще, оказался после боя?

— Верно. Ох и Брицелл, сука озерная! — воскликнул Бессон.

— Да уж. Брицелл о чести и совести мало слышал, — подтвердил принц. — Зато он точно знает, в какое место кого ударить надобно. Чтоб победу раз и навсегда вырвать.

— Доберусь я до вашего Брицелла, — сжал кулаки паренек.

— Что значит «вашего»? Он нам такой же, как и тебе. А то и дальше. Всё-таки он арданской короне служит, а мы — нет.

— Всё равно Брицеллу не жить, — скрипнул зубами паренек и спохватился: — А вы кому служите?

— А вот ему, — кивнул Бессон на Кейлина. — Он же, как ни крути, принц.

— Что, правда?

— Да какая нам корысть брехать тебе? Вот воистину ардан неверующий! Сказано же тебе: принц Кейлин он.

— Сами вы, веселины, пока не пощупаете — не поверите! — вскинулся паренек. — Не похож он на принца Кейлина.

— А ты видел Кейлина?

— Видел. Годков десять назад. Витек тогда…

— Так десять лет назад я еще совсем сопляком был, — перебил Кейлин. — Четырнадцать едва исполнилось. Ай, ладно… Некрас, помоги Брохана похоронить. Он достоин славной тризны, и мы справим ее потом. Когда отомстим всем врагам.

— Кургана большого не выйдет, — предупредил Некрас, — земля болотистая. Не курган выйдет, а кучка навоза коровьего.

— Не надо кургана. По-ардански схорони.

— Это как?

— Я покажу. — Во взгляде паренька-ардана в первый раз промелькнула благодарность.

— Звать-то тебя как, постреленок?

— Да как назовешь.

— Где-то я уже это слышал, — ухмыльнулся веселин. — Ах да! Живолом…

— Так назови его Чумазым, — обернулся Кейлин.

— Не хочу Чумазым! Зови меня… Зови… А можно мне с вами?

— А что ты умеешь?

— Всё. Мечом, копьем, из самострела, за лошадьми ходить…

— Верхом умеешь? А то знаю я вас, арданов, на всех телег не хватит.

— Умею.

— Ну что, возьмем, Кейлин, безымянного?

— Да бери. Сам с ним возиться будешь.

— Ладно. С одним уже возился таким — глянь, какого вожака воспитал… Так как же назвать тебя, постреленок?

— Зови Вейтаром. Годится?

— Имя как имя. Не хуже и не лучше других. Добро, Вейтар, закапывай Брохана, а мы пошли.

Широченная спина Бессона и гибкий силуэт Кейлина скрылись за древесными стволами. Вейте повернулась к Некрасу:

— Ну что, давай хоронить?

Веселин вытащил из вьюка лопату с укороченным черенком:

— Давай….

Со вчерашнего вечера томившие Вейте одиночество и безысходность неожиданно отступили. Банда лохматых веселинов во главе с невесть каким образом восставшим из мертвых трегетренским принцем показалась самой душевной компанией на свете. Так ли это? Время рассудит. Лишь бы новые знакомцы помогли отомстить Хардвару и его цепному псу Брицеллу. Отомстить так, чтобы долгие сотни лет странствующие певцы слагали о том легенды.


Ард'э'Клуэн, Фан-Белл, посад, златолист, день восьмой, ближе к вечеру

Харчевня «Пляшущий барсук» стояла на самом краю посада — дальше от Ауд Мора и пристани, зато ближе к торжищу. Поэтому частенько в ней останавливались купцы, прибывшие в Фан-Белл на ярмарку. Ежегодную осеннюю ярмарку, гордость и славу столицы арданского королевства. Каждый год с началом златолиста съезжались сюда тороватые люди не только из Ард'э'Клуэна, но и из Восточной марки Трегетренского королевства, и из северных провинций далекой Приозерной империи. Случалось, навещали торг поморяне и коневоды-веселины.

Много, ох много всяческого товара продавалось, покупалось, обменивалось на широком лугу в полутора стрелищах от крепостной стены Фан-Белла. Из южных талов привозили бортники-арданы мед и воск.

Из северных, лежащих у подножия мрачного Лесогорья, — мягкую рухлядь: соболя, куницы, белки, рыси, лисы, волки, медведи — щедры леса к трапперам и охотникам. Тал Ихэрен баловал покупателей как железной крицей — брусками необработанного металла, — так и готовыми изделиями кузнецов: секирами да мечами, ножами да топорами, кольчугами да шлемами.

Правда, в этом году ихэренцев можно не дожидаться — взбунтовался тамошний талун против короны и в угоду гордыне своей бросил земли на разграбление королевским войскам. Весть о смерти Витека Железный Кулак уже достигла Фан-Белла вместе с первыми обозами добычи, вместе с ранеными конными егерями и «речными ястребами». Последние, впрочем, особой радости от победы не испытывали. Все, как один, грустили о гибели своего бессменного командира — Брохана Крыло Чайки. Точнее, о пропаже Брохана. Тела-то его на поле боя не нашли, и это дало повод Гурану Щербатому и Лыгору-Гуне — лучшим капитанам — распустить слух, что их предводитель жив.

Потому часть «речных ястребов» с радостью присоединилась к довершающей захват Ихэрена королевской армии. Команды восьми кораблей — узконосых лодей. С ними был порывистый задира — Гуран, чья улыбка, недосчитывающая двух передних зубов, и послужила причиной прозвища. Меньшая часть ватаги речников пила пиво в посаде Фан-Белла и потихоньку бузила. То конного егеря подловят и по лбу настучат — несильно, для острастки, чтоб уважали чужаки-наемники исконных арданов. То городского стражника с причала в воду скинут — опять-таки не по злобе, не ради смертоубийства, а чтоб охолонул и меньше рвения проявлял, чтоб не лез в трактир, когда «речные ястребы» под десяток кружек густого темного пива сговариваются, как им сыскать разлюбезного своего Брохана Крыло Чайки.

Вот потому-то Ергес и предпочитал удаленного от пристани «Пляшущего барсука», хотя и в «Полосатом парусе», и в «Зеленой кикиморе» пиво варили не в пример лучше. Вкуснее и забористее.

Бортник Ергес любил приезжать в Фан-Белл на торг. Вот уж третий год он привозил пахучий мед диких пчел и желтый воск — талунам на свечи. С той поры, как занемог отец. Старику всяк раз перед началом дождей спину скручивало — ни согнуться, ни разогнуться. А кому, спрашивается, в дальний путь из семьи ходить? У старших братьев семьи — жены, ребятня. Как бросить? А Ергес — парень неженатый. В самый раз по месяцу на дорогу тратить. Опять же, посмотрит парень мир, людей разных, товары заморские на прилавках, а не у соседа, их прикупившего, в жадных руках. Глядишь, наездится и остепенится, начнет ценить домашний уют и покой.

Да только ошибся седобородый отец, ошиблись степенные братья-домоседы. Ергес путешествовать любил. Любил с самого начала и никак не мог разлюбить. Нравилась ему неспешно уползающая за плечо обочина, когда запряженная в телегу лошадь идет неспешным, ровным шагом. Нравился запах костра на биваках. Нравилось слушать незнакомый говор купцов, прибывших из чужедальних краев. Смотреть на творение рук человеческих из других государств. Ведь, кроме арданских товаров, привозились на торжище изделия трейговских ткачей, шорников и кузнецов — зря, что ли, Железные горы пополам меж Трегетреном и Ард'э'Клуэном поделены? Повесские горшки из желтой, звенящей под ногтем не хуже бронзового колокольца глины. Чудесный рыбий зуб, доставляемый не часто, а лишь когда придет охота разбитным поморянам посетить далекий Фан-Белл. Глядя на витые длинные клыки, удивлялся Ергес, что ж за пасть такая должна быть, чтоб там такой зуб поместился, да не один! Ведь, ежели про однорогов сказывали легенды, про однозубов никто в Ард'э'Клуэне слыхом не слыхивал. Правда, прошлым летом пытался растолковать ему один крепко поддавший веселин, что зуб такой у чудо-зверя вовсе не в пасти помещается, а торчит вперед, как кабаний клык. Ергес спорить не стал, но сомнения не утихли. Даже если и водится в океане такой вепрь, какая же у него башка должна быть?! Помилуй и спаси, Пастырь Оленей! Способен ли человек справиться с подобным зверем?

А помимо рыбьего зуба торговали поморяне удивительно стойким мехом — даром что коротким, ровно стриженным, — морских выдр, вкуснейшей, засоленной в бочонки рыбой, копченым, резанным на полоски мясом неведомых чудищ глубинных — пока не попробуешь, кажется, что и есть грешно, а как распробовал — за уши не оттянешь… А если с пивом!

Изредка, от странствующих перекупщиков, попадали на осенний торг самоцветы — с Южных и Западных Склонов, Красной Лошади, Кривой Штольни. Хозяйственным селянам-арданам, ясное дело, дорогие побрякушки без надобности, но как удержишься и не поглазеешь на великое творение глубин земных. Красные и зеленые, золотисто-желтые и нежно-фиолетовые, как рассветная дымка над Отцом Рек, камешки притягивали взор, подчиняли, брали в полон сердце и помыслы.

В последние годы, лет двадцать-тридцать, не более того, как утверждали старики, стали появляться, трудами всё тех же купцов, путешествующих каждое лето аж к самому Облачному кряжу, вещицы, руками перворожденных сидов сделанные. Гребешки и брошки, кольца и пряжки, пряжа тончайшая, горный воск — лекарство от тысячи недугов. Да мало ли что еще!

Глядел Ергес на из-за тридевяти земель привезенные богатства, глядел. И укрепился в самом заветном еще с босоного детства желании — бросить отеческое поселение, до боли знакомый лес, родных и друзей… и податься куда-нибудь в дальнее путешествие. На самоцветные копи или в Повесье. А то и в теплые края — в Приозерную империю. Было бы только к кому пристать, на хвост упасть, как говаривали в народе. Потому как одному в подобное странствие пускаться равносильно самоубийству. Лихих людей по всем королевствам хватает с избытком.

Последние два дня он всё больше склонялся к тому, чтобы отправиться в Повесье. А виной тому оказались два веселина, поселившиеся в «Пляшущем барсуке» и взявшие за обыкновение пить пиво за одним столом с молодым арданом. С чем веселины пожаловали в Фан-Белл, Ергес не знал, а спросить стеснялся. На его попытки намеками выяснить истину Крыжак и Добрец — так звали бородатых мужиков — только посмеивались и отшучивались, рассказывая байки о купеческом караване, для которого они сговаривались с торговцами-арданами. Рожи у обоих веселинов самые разбойные. Встреть таких на большой дороге — сам всё отдашь, не дожидаясь строгого напоминания. Высокие, широкоплечие. На головах мохнатые шапки из овчины, с висков опускаются заплетенные в косички пряди.

Вот уже третий день бортник-ардан и веселины встречались утром внизу, в обеденной зале. Приветливо здоровались — и что с того, что бородачи испрашивают благосклонности не у Пастыря Оленей, а у Матери Коней? — а потом усаживались за один стол, чинно ели поданный завтрак — по обыкновению, яичницу с салом. После трапезы их пути расходились. Ергес чистил кобылу, гулял по торжищу, приценяясь к товарам — свой-то он давно уже уступил по сходной цене, оставалось выполнить задания родичей. А Крыжак с Добрецом уходили куда-то на целый день. Куда? Да кто ж их, веселинов, разберет, пока сами не признаются!

Повторно встречались уже за ужином, в сумерках. Тут можно было и пивка хлебнуть, и поболтать всласть. Из разговоров сотрапезников Ергес давно понял, что оба они воевали в Последней войне, под знаменами короля Властомира против остроухих шли. Но вот до конца войны по разным причинам армию покинули. Может, в дружину чью-нибудь нанялись? Кони, которых поставили в конюшню при харчевне, выглядели на удивление справными, сбруя новая и дорогая. Да и с деньгами они не жались, в отличие от самого Ергеса, дрожавшего над каждым медным грошиком. Или охранниками купцов? Это больше всего на правду похоже. Сидят в «Пляшущем барсуке» и ждут, когда наниматели заявятся, чтобы дальше уже под охраной следовать.

— А много нынче купцы… того… охранникам платят? — попробовал ардан подойти к мучавшей его загадке окольным путем. Авось проговорятся?

— Купцы-то? — Крыжак пригубил пиво из пузатой кружки, смахнул желтоватую пену с усов. — А стрыгай их знает! Ты бы купцов и спрашивал.

Добрец поддержал кивком.

— Так я себе думаю… Может, в охранники податься? Надоело медом торговать. Не мужское занятие.

— Прямо-таки и не мужское! — хохотнул веселин. — А башку под железо чужое подставлять — мужское?

— Ну, это… того… воинов уважают-то. Опять же с деньгами можно не жмотиться.

— Это еще как поглядеть. Смотря каких воинов. Сильно ты, скажем так, паря, конных егерей уважаешь?

Напрасно он так громко. Ергес аж заозирался по сторонам — нет ли подслуха? Пастырь Оленей миловал.

— Ага! Эк ты налякался! — Крыжак сделал еще глоток. — Уважаешь или нет, говори!

— Да не шибко-то, честно признаться, — понизил голос ардан.

— Вот и я вижу. Токмо боишься. А боязнь и уважение — это, паря, две большие разницы, как поморяне говорят.

— Так они ж… того… наемники, тьфу!

— А ты не наниматься ли, паря, собрался?

— Я ж… того… людей от лесных молодцев защищать хочу, а не того… поселян на колья сажать. — Ергес даже съежился, когда сообразил, насколько смелые и крамольные слова выговорил. А потом гордо расправил плечи. Вот, мол, я какой, гвардейцев не боюсь.

— А лесные молодцы уж и не люди… — начал было Крыжак. Но Добрец внезапно перебил его:

— Тебе, значит, годков-то скока сравнялось, браток?

— Того… девятнадцать. А чё?

— С оружием каким знаком?

— Ну, это… того… на медведя ходил… того… с рогатиной. Во! Из лука могу.

— Значит, на медведя. То добре. Он, поди, тоже с рогатиной был?

— Не понял я? Чего энто ты, дядька Добрец? Того… Смеяться удумал?

— Да где там. Супротив такого ж, как ты, выстоишь? Хоть бы и с рогатиной?

— Выстою! — Ергес сам себе таким храбрым казался, значительным. Пиво тому виной?

— И кишки, значит, человеку выпустишь?

— Кишки? — Ардан сглотнул. Об этой стороне воинской службы он пока не задумывался. — Ну, того… это…

— Не выпустишь! — удовлетворенно грюкнул пустой кружкой об столешницу Крыжак. — А туда же — в охранники!.. Селянин ты, лапотник. А воином родиться надобно.

— А вы, того… воины? — обиделся бортник.

— Да не про нас разговор, а про тебя, паря.

— Выходит, я… того… неспособный ни на что? Вот завтрась пойду да к «речным ястребам» попрошусь!

— Эк тебя понесло! Чего ж сразу к речникам?

— А чё? Там все арданы. И благородных не сильно жалуют — всякий может прийти и обсказать… того… так, мол, и так…

— Значит, к речникам… — пробормотал Добрец. — Дельная задумка. Пожалуй, у них…

Входная дверь распахнулась. В обеденный зал «Пляшущего барсука» ворвалось сразу не меньше десятка городских стражников Фан-Белла. Да не с дубинками. С мечами. Четверо выставили перед собой глевии, напоминающие мечи, насаженные на длинную рукоятку. За спинами стражников вертелся, привставая на цыпочки, щуплый мужичок с ярко-рыжими волосами и вышитой повязкой на лбу — самый настоящий ардан.

— Оп-паньки, — едва слышно протянул Крыжак. Добрец, не говоря ни слова, полез из-за стола.

— Вот они! Вот они, разбойники! — выкрикнул прячущийся за стражу щуплый мужичок. — Душегубы отпетые! Вяжите их!

— Ты, паря, — быстро зашептал светлобородый веселин, перегнувшись через стол к Ергесу, — заваруха начнется — тикай! Мы их попридержим. Беги на тот берег. Ищи ватагу Живолома…

— Как же?..

— Не перебивай! — рыкнул Крыжак. Стражники начали сжимать кольцо.

Добрец прикинул на вес кружку, с недовольной гримасой поставил. Примерился к длинной — как раз на четверых — лавке.

— Всё бросай и беги, — заспешил речью Крыжак. — Он, Живолом, тебя по-королевски наградит. Обскажешь, что с нами приключилось…

— Крыжак, — позвал вполголоса Добрец.

Обшитые стальными пластинками на груди дублеты приблизились почти вплотную.

— Понял, паря? Беги. Запомни — Живолом! — Громко хекнув, Крыжак опрокинул стол. Стражники шарахнулись к дверям.

Добрец широко размахнулся скамьей. Пустое пространство вокруг веселинов увеличилось.

— Сдавайтесь по-доброму! — выкрикнул десятник стражи — усатый ардан, уже нагулявший к своим сорока годам от сытой жизни изрядное брюшко.

— Щас! — обнадежил его Крыжак, хватая левой рукой Ергеса за шкирку, как котенка, и отшвыривая его к черному ходу.

Бортник хотел юркнуть в низкую дверку, ведущую на кухню, но столкнулся с замешкавшимся в проходе харчевенником.

— Куда прешь? С разбойниками заодно? — зашипел хозяин, еще совсем недавно улыбавшийся при встрече.

— Пусти, дядька Горхан, пусти…

— Еще чего! Стража разберется!

— Сдавайтесь! — повторил стражник, опасаясь, впрочем, приближаться к веселинам.

— Да пошел ты на… — оскалился Крыжак, а Добрец повторно махнул скамьей.

— Держите воров! — надрывался ярко-рыжий ардан из-за спин.

— А ты, сука! Прикрыл пасть бы! — В пальцах Крыжака появился широкий нож. Откуда вытащил? Из-за голенища, не иначе. — А то сталью заткну.

Трое посетителей харчевни, невольные свидетели поимки разбойников, опасливо жались по углам, загодя прикрывая головы руками. Понимали — сейчас начнется свистопляска.

— Хватайте их, парни! — скомандовал десятник. — Можно ранеными, лишь бы живыми!

Жала глевий прянули вперед, целя в руки, ноги…

Добрец лихо отмахнул лавкой. Крыжак запустил в голову десятника пивной кружкой.

Стражники отскочили, но, понукаемые командиром, вновь бросились вперед. Древко одной из глевий сухо треснуло под ударом тяжелой доски. Сунувшийся сбоку ардан ойкнул — лезвие Крыжакова ножа прочертило кровавую полоску по его щеке.

Ергес повторил попытку прорваться прочь из зала. Ему даже удалось чуть потеснить Горхана, но тот руками и ногами расперся в дверном проеме, шипя сквозь зубы угрозы.

— Где ты, Вырвиглаз? — воскликнул Крыжак. Он, казалось, и не напугался ни капельки. Играя ножом, вовсю крутил головой, выглядывая, должно быть, того ардана, что навел стражников.

Добрец молчал по обыкновению. Только сипло выдыхал на каждый взмах скамьей. Стражники, коих охватил уже настоящий охотничий азарт, вились вокруг него, так и норовя коснуться железом.

— Ты, ты и ты, — крикнул опомнившийся десятник, пихая в плечи ближайших к себе воинов, — живо в обход, через кухню!

С утробным вскриком отлетел наиболее ретивый стражник, застыл на полу смятой тряпичной куклой.

Ловким тычком каблука Добрец обломал у самого лезвия еще одну глевию.

Трое, названные командиром, рванулись во двор.

Ергес понял, что сейчас последний путь к спасению будет отрезан, и со всего маху ударил харчевенника головой в живот.

Дух из Горхана вылетел со свистом, и они вдвоем кубарем выкатились из зала.

Последней запомнившейся бортнику картинкой был рыжий Вырвиглаз, крадущийся по придвинутому к стене столу. Из-под рыжих усов поблескивали оскаленные клыки, острие ножа мелькало в пальцах, устремляясь то к потолку, то к полу.

— Куда! Воровское семя! — заорал хозяин харчевни. — Держи!

Он попытался уцепиться за одежду Ергеса, но парень вскочил на ноги, для верности припечатав кулаком в распяленный криком рот. Слова Горхана захлебнулись бульканьем. Ергес перепрыгнул через него и, пробежав чадную, жаркую кухню, вырвался в промозглую сырость осеннего вечера.

Совсем рядом, в двух шагах, подбадривали друг друга окриками стражники. Ергес затаился за углом лабаза, а когда они скрылись в доме, одним прыжком махнул через плетень. И помчался к Ауд Мору, полной грудью втягивая стылый воздух.

Он не видел, как стражники киданули под ноги Добрецу вторую скамью. Веселин попытался ее перепрыгнуть, но зацепился носком сапога и упал. Тут же сверху навалились арданы, замелькали кулаки. Сбитого с ног лесного молодца били с усердием, вымещая обиду за первоначальный испуг.

Крыжак метнулся в кучу-малу, замахиваясь ножом. И тут ему на плечи котом-переростком, чудищем из северных дебрей — клыканом, слетел Вырвиглаз. Его клинок ударил дважды, почти без промежутка.

Веселин зарычал от боли, выгнулся, выплюнул на бороду кровяной пузырь:

— А-а, сука арданская!

Вырвиглаз пырнул еще раз. Оскалился страшно — стрыгай бы увидел, напугался. Опять замахнулся:

— Сдохни, мать твою через плетень…

Бросив нож, Крыжак с силой откинулся, падая навзничь, ударил ардана спиной о стену. Закинул руки назад, попробовал поймать Вырвиглаза за голову, чувствуя, как с каждой вытекающей капелькой крови уходит собственная жизнь.

Подскочивший пузатый десятник с размаху пнул веселина поддых. И второй раз, разбивая губы, по лицу.

Вырвиглаз вскочил — сгорбленный, нож острием вперед в опущенной почти до колена руке. Опасливо отшагнул от Крыжака.

Но тот уже не шевелился.

Избитого, но еще сопротивляющегося Добреца скрутили вчетвером, стягивая локти ремешком за спиной.

— Что ж ты, братка, — с трудом переводя дыхание, возмутился десятник, — сам говорил — живыми брать, живыми?

— Да хрена ли нам с двумя делать? И один сгодится, — махнул рукой Вырвиглаз, выпрямляясь. — Сопляка отпустили?

— А то!

— Вот это здорово. Теперь он нам главную добычу приведет. Самого Живолома.

— Чой-то я не пойму, братка, что он так тебе взнадобился?

— А не простая птица. Видал бы ты, как трейговский капитан его словить хотел. Да не сдюжил. А мы, братка, и сами с усами…

Вырвиглаз запрокинул голову и хрипло рассмеялся.

Глава 10

Восточное Повесье, зимник коневодов, златолист, день десятый, за полдень

К нижнему течению Ауд Мора тенистые дубравы трегетренского левобережья сменяются степным привольем Повесья. Простор! Скачи где хочешь. Лишь не забывай объезжать широкие извилистые балки, заросшие непролазным терном и шиповником — гледом и шипшиной по-веселински. Да не влети со всего маху конем в скрывающиеся под сплошной желтовато-зеленой скатертью ряски старицы — дно вязкое, илистое. Да не нарвись на сурчиное поле. К слову сказать, сурков в Повесье тоже по-своему кличут — байбаками.

В том месте, где стая байбаков решила поселиться, скакуна лучше всего на шаг перевести. Не ровен час, провалится копыто на скаку, полетят кубарем через голову конь и всадник — добро, если шеи и один, и другой не сломят. А так — вольному воля. Отпускай поводья.

Но и ровной веселинскую степь никто не назовет. Просто язык не повернется. Холмы да буераки, пригорки и логи, обрывистые берега узких речек, притоков Отца Рек. И так — пока не встанут вблизи окоема горы Грива. Приземистые, пологие, заросшие грабняком, а ближе к вершинам и ельником. У их подножия и славный город Весеград приютился.

Обилие вольной земли — захотел, бери да распахивай — давало королевству Повесье силу и надежную уверенность в завтрашнем дне. Выпасаемый на изобильных травами лугах скот составлял гордость и основу воинской мощи. Ибо любимейшим животным был у веселинов конь. Даже молились здесь не Огню Небесному, как в Трегетрене, и не Пастырю Оленей, как в лесистом Ард'э'Клуэне, а Матери Коней.

Славные скакуны вырастали на сладких травах Повесья. Карие и серые в яблоках, вороные и гнедые, рыжие и буланые. Тонконогие, с крепкими маленькими копытами и длинными шеями. Сильные и неутомимые в походе. Понятливые и злые в бою. Старики утверждали, что ведут начало табуны от сидских скакунов, захваченных в бою еще в незапамятные времена Войны Обретения.

Веселины не прятали свое богатство от соседей. Торговали конями и с Трегетреном, и с Ард'э'Клуэном, в Приозерную империю табуны гоняли. По меньшей мере раньше, до Последней войны и запрета императора Луция на торговлю с северными королевствами. Но как ни пытались лошадники этих земель развести веселинскую породу у себя, им не удавалось. Не получалось, и всё тут. Нет, жеребцы исправно крыли маток. Те в урочный час приводили хорошеньких, здоровых жеребят. Молодняк подрастал, набирал силы и резвости. Но… Той силы, резвости, понятливости и преданности хозяину, что были в избытке у выросших в Повесье лошадей, их потомки, увидевшие свет в чужедальних краях, не получали. А веселины только посмеивались в бороды. Или секрет какой знали? Знали и никому не говорили. Или вовсе не было никакого секрета, а просто — трава, вода и воздух Повесья.

Правда, приедь кто пожить в ватаге лошадников на повесских землях, очень скоро разобрался бы, что выводились у них в табунах и не очень резвые, и не шибко разумные животные. Настоящих скакунов, сесть на какого любой король или воинский начальник почтет за величайшую милость, находилось один на десяток. Счастье, коли больше. Счастье и огромная прибыль табунщикам и всему роду. Таких коней называли милостными. И тому названию давали несколько объяснений. Во-первых, величайшая милость Матери Коней, защитнице и покровительнице лошадей и тех людей, кто жизнь с ними связал. Во-вторых, красивый, разумный помощник каждому мил — и вождю рода, и простому воину, и табунщику, и купцу. А в-третьих, частенько вожди веселинских родов, награждая верных соратников славным конем, тем самым являли свою милость людям.

Не всякий скакун рождался и вырастал милостным. Коней, к которым не столь добра Богиня, веселины звали сумными — от сумы или вьюка. Вроде и не способны ни на что большее, кроме как вьюки возить. Но, вопреки обидному названию, ездили на сумных лошадях и верхом — простые воины, дружинники вождей небогатых родов, сами же табунщики, простой люд.

А кроме милостных и сумных, различали в Повесье еще товарных, или поводных, лошадей. Этих уже и конями никто не звал, только лошадью. Их рождалось немного — одна-две на десяток жеребят. Выделялись поводные лошади крепкой костью, большой силой да малым разумом. Учить их под седло заездчики считали себе дороже и приучали только к повозкам. В конце концов, кто-то же должен и телеги тягать. Не всем же королей возить.

Но запримеченный Прискором жеребчик-двухлеток, похоже, годился под седло самого вождя вождей Властомира. Или любого из приближенных к нему бояр, навроде Зимогляда, королевского дядьки. Либо Беримира, ведавшего в Весеграде казной и расходами.

Светло-рыжий, почти золотой, а в лучах солнца так и совсем литая игрушка, подобная фибулам, какими скрепляют отвороты плащей на груди родовитые мужи. Высокая холка, сильная, самую малость седловатая спина, сухие ноги с длинными бабками. Шея тонкая и гибкая, увенчанная широколобой горбоносой головой. На вольном выпасе, в табуне жеребят-ровесников, Золоток, как прозвали его табунщики, выделялся непринужденной легкостью движений, поразительной резвостью и недюжинным разумом. Даже для коней, почитавшихся в Повесье едва ли не как священное животное.

Всё лето Прискор приглядывался к шустрому Золотку. Старался подсмотреть и на водопое, и в пробежке, и в играх и шуточных по малолетству драках с прочими жеребчиками. А с началом яблочника пристал к старшему ватажнику, дядьке Сохачу: давай, мол, сами попробуем заездить красавца, а старейшинам и вождю рода, седобородому Родиславу, покажем уже под седлом. В том табунщики видели великую славу и честь. Выявить, определить и подготовить для воинской службы молодого милостного коня не всякому удается. К ним и подход другой. И спрос, ежели попортили по нерасторопности или излишнему усердию, больший. По голове старейшины не погладят.

Вот потому-то Сохач мялся-ломался, как ржаной медовый пряник, находил десяток причин, чтоб не ответить настырному коневоду.

Коней пригнали на зимник, разбили на гурты, разделили по просторным левадам. В каждой — с десяток кобыл и один жеребец-производитель. Жеребых кобыл разместили отдельно, поближе к низкому, крытому дерном дому, где собирались зимовать табунщики. Молодых жеребчиков позагоняли в более тесные загородки — годовичков, двухлеток и трехлеток, не объезженных в прошлом году по какой-то причине. Их предстояло приучать потихоньку к недоуздкам, к человеческим рукам, голосу, запаху двуногих хозяев.

Вот тут Прискор и взялся за своего любимца. Хотелось, ну очень хотелось парню-веселину взрастить и заездить первого в своей жизни милостного. Пусть даже уйдет он потом к вождю рода, быть может, и к самому Властомиру. Не беда! Главное — неизъяснимое наслаждение общения с умным, сильным и красивым зверем.

Пожилой, много повидавший на своем веку Сохач в конце концов сдался. Разрешил парню заниматься конем по собственному разумению.

Сказать, что Прискор обрадовался, — ничего не сказать. Просто до щенячьего поскуливания в восторг пришел. Загнал Золотка в отдельную леваду. Каждый день прикармливал с рук душистым сеном, свежевыкопанной на маленьком огородике, разбитом неподалеку от зимника, морковкой, тяжелыми глыбами темно-серой, матово поблескивающей соли-лизунца. Подолгу разговаривал с ним, оглаживал, разбирал пальцами спутанные пряди длинной гривы.

Когда конь перестал дичиться, Прискор надел ему на морду кожаный недоуздок. Прочный, но легкий. Поначалу Золоток тряс головой, силясь сбросить ни с того ни с сего облепившие голову ремешки. Два дня не подходил к вероломному и коварному человеку. Потом привык. И к запаху, и к прикосновению полосок кожи к шерсти. А утром третьего дня потянулся губами к соляному камешку в руках Прискора.

Теперь парень мог, разговаривая с конем, лаская ладонью играющую червонным золотом шею, придерживать любимца за недоуздок. Осторожно, чтобы не обидеть, двумя пальцами. Даже пытался провести скакуна рядом с собой четыре-пять шагов. Золоток баловался, подтанцовывал на шагу и прихватывал зубами рукав домотканой рубахи.

Тогда начал Прискор приучать коня к чистке. Тер плотно скрученным соломенным жгутом шею и холку, спину и бока, круп и ноги. Жеребчик не сопротивлялся. Да и как тут сопротивляться, когда лето только что миновало, а с ним всякие-разные жужжащие кусаки — и кровососущие, навроде слепня, и тростицы, откладывающие под кожу яички. Вся шкура еще зудит. Вот Золоток разве что только не мурлыкал от удовольствия. А так и глаза закрывал, и уши прижимал не хуже кота.

Снимая пыль и засохший пот с лоснящейся шерсти, веселин старался посильнее надавливать на спину и холку, заранее приучая к давлению седла. Несколько раз клал чистую холстинку на загривок коня. Золоток быстро избавлялся от помехи. Одним подергиванием кожи, словно отгоняя назойливого овода. Но с каждым днем всё больше и больше привыкал к человеческим рукам, доверял, полагался на двуногого товарища.

Ободренный успехом юноша попробовал надеть Золотку узду. Сперва только повод на шею, потом и оголовье. После недоуздка ощущение уздечки не казалось коню сильно уж диковинным. Он даже разжал зубы, принимая трензельное железо вместе с изрядным куском морковки. Грызла веселины делали малость другими, нежели прочие народы. Потолще — такое железо не разрывает коню губы при резкой и сильной работе поводом — и слегка изогнутые.

И вот наконец счастливый для Прискора день. Накануне неразговорчивый Сохач и заросший бородой по самые глаза — чистый медведь — Поштан долго советовались и вынесли приговор: будем заезжать.

Молодой веселин с вечера постился и всю ночь не спал от волнения. Опыт заездки сумных коней у него, ясное дело, был. Обычное для табунщика дело. А вот милостного…

С утра вычистил Золотка до блеска: солнечный луч упадет — глазам больно. Благодарение Матери Коней, в златолисте пасмурных дней выпадало куда как больше, нежели ясных. И нынешний исключением не явился. Надел уздечку, через трензельные кольца пропустил длинный — в пять сажен — чембур, нарочно для заездки предназначенный. Вывел коня из левады на широкий луг, настолько плотно заросший травой, что земля не раскисала даже после двух-трех дождливых дней подряд.

Поштан молча кивнул Прискору на проложенное под огорожей левады бревно. Мол, сядь, посиди, соберись с духом. Сам взял чембур в руки, тщательно расправил — ни единой петельки, ни перекрученной части. Сохач подошел и встал рядом. В руке ременной бич, сплетенный из пяти ремешков, плавно сужающихся к концу.

Золоток косил глазом. Не то чтоб старые табунщики ему незнакомы, но поведение их вызывало подозрение. Прискор в душе слегка посочувствовал коню. Для него сегодняшний день будет нелегким. Но через испытание пройти надо. Это что-то вроде проверки юноши на право называться совершеннолетним. Хочешь стать достойным старших соратников — терпи.

— Ну, помолясь, Матери Коней, начнем… — Сохач свистнул пронзительно, щелкнул в воздухе бичом.

Конь рванулся с места, напуганный резким звуком.

Поштан уперся, припадая на правую ногу и всем весом ложась на пропущенный за спиной чембур. Натянувшаяся прочная пеньковая веревка — легко корабль удержит у пристани, не то что жеребца — остановила бежавшего по прямой скакуна и направила по кругу. Широкими прыжками, наклонив голову к стоявшему в середке круга человеку, Золоток помчался по лугу. Комья дерна взлетали из-под копыт.

Любую попытку жеребца отбить задом или нагнуть голову к земле Сохач упреждал новым свистом и щелчком бича у самых скакательных суставов. Испуг понуждал Золотка ускорить бег.

Всё-таки, отметил про себя Прискор, не зря он высмотрел в жеребчике задатки милостного. Длительная скачка давалась коню легко. Движения оставались столь же непринужденными, как и в табуне на вольном выпасе. Парень закрыл глаза, стараясь найти внутреннее сосредоточение, приличествующее свершению достойного дела. Но сквозь тугую пелену отрешения от мира нет-нет да и прорывался мерный перестук копыт по луговине, глубокое ровное дыхание коня и одобрительные возгласы дядьки Сохача: «Гей-гей, малой! Веселей, красавец!»

И всё ж бесконечно мчаться никакой конь не может. Будь он хоть трижды двужильным, сильным и выносливым.

Потемнела шея Золотка. Напиталась потом светлая блестящая шерсть. Стали реже прыжки. А от попыток взбрыкнуть жеребец и вовсе отказался.

— Эх, поднажми, родимый! — весело выкрикнул Сохач, вновь щелкая бичом.

Скакун поднажал. Потом еще и еще. Теперь уж его шкура блестела не от чистоты, а от проступившей влаги. Там, где закрученный на шее повод касался шерсти, пошли полоски белой пены.

Старший табунщик отбросил кнут. Позвал Прискора:

— Пора, паря!

Молодой заездчик приблизился, неся на предплечье снаряженное седло. Окликая коня, пошел вдоль чембура.

Золоток, услышав знакомый голос, перешел сперва на легкую рысцу, а затем и на шаг.

— Ах ты мой хороший! — Ладонь веселина пробежала от холки до затылка коня, с ласковым поглаживанием вернулась обратно. Терпкий запах конского пота щекотал ноздри похлеще самого крепкого тютюнника. — Терпи, жеребчик, боярским конем будешь, — к случаю припомнил Прискор стародавнюю пословицу.

Осторожно, плавным движением табунщик уложил седло на спину коню. Сделал шаг в сторону.

Вовремя.

Казалось, совсем заморенный скакун нашел в себе силы подпрыгнуть, оттолкнувшись сразу четырьмя ногами. А в воздухе так наподдал задом, что седло, вместе с толстым войлочным потником, взлетело на добрых полторы сажени и покатилось по желтеющей к зиме траве.

Чембур натянулся, словно тетива лука. Но Поштан свое дело знал — утащить себя не дал, сдержал коня.

— Балуй мне! — погрозился Сохач.

Прискор, улыбаясь про себя, отправился поднимать седло. Нарочно сделанное покрепче для заездки молодых лошадей, оно ни капельки не пострадало. Арчак заездочного седла выдерживал и тогда, когда особо строптивый конь катался по земле, налегая на него всей тяжестью.

Попытку повторили. Потом еще и еще… На двенадцатый раз, число счастливое и угодное Матери Коней, Золоток сдался. Не стал прыгать и сбрасывать седло. Стоял, поводя боками, шумно вдыхая и выдыхая воздух. Только косил на людей темно-вишневым глазом.

— Вот молодец, вот хороший. — В ладони Прискора тут же появилась очередная морковка, загодя приготовленная в переброшенной через плечо сумке. — Так и стой, родимый.

Медленно-медленно рука веселина нырнула коню под грудь, нащупывая переднюю подпругу, осторожно потянула ее, закрепила на приструге. Просто закрепила, легонечко, не затягивая.

Конь стоял. Даже не шелохнулся. Умаялся, бегая вокруг Поштана, да и приучен был ожидать от Прискора только хорошего. Доверял.

Так же осторожно, как и первую, парень закрепил вторую подпругу. Взял коня под уздцы, неторопливо повел по кругу, шепча в ухо ласковые и ободряющие слова.

Старший табунщик наблюдал за ним, одобрительно покрякивая. Выйдет из парня толк. Сам Сохач не уговорил бы жеребца так быстро. Видно, от рождения милостью богини Прискор взыскан. И Золоток будет его первым милостным, но далеко не последним.

— Ну, как он там? — вполголоса позвал Поштан.

— Можно. — Прискор кивнул.

— Так давай затягивай.

Парень медленно, без резких движений потянул вверх конец первой приструги. Подпруга плотно обхватила грудь жеребца. Теперь седло не свалится, даже если человек сверху взгромоздится.

Вслед за первой табунщик затянул и вторую подпругу. Снова поводил коня, давая ему обвыкнуться.

Пора приступить к самой важной части заездки. Да Прискор всё не решался. Боязно в первый раз с милостным-то.

— Давай-давай, паря. — Сохач жестом показал, что пора уж и в седло заскакивать.

Прискор мысленно вознес молитву Матери Коней, испрашивая удачи и милости к себе и Золотку. Поклонился жеребчику:

— Прости, братка, если чего не так…

Табунщик отцепил чембур от колец трензеля, бросил на землю — Поштан опосля смотает. Потихоньку размотал скрученный повод, распрямил его, взял в левую руку.

Конь сохранял неподвижность, слегка подрагивая шкурой от волнения.

Прискор взялся правой ладонью за переднюю луку, а левой захватил в жменю клок густой гривы. Толкнулся ногой и взлетел в седло. Взлетел и вцепился коленями в конские бока — кувалдой не вышибешь. Стремена при заездке не нужны — лишние хлопоты. Да и опасность нешутейная. А ну, как застрянет нога, а всадник из седла вылетит? Тогда, как в сказке бабкиной говорится, полетят клочки по закоулочкам. Добро, если соберут по балками и зарослям гледа хоть сколько-нибудь для того, чтоб курган сверху насыпать.

Золоток поначалу опешил. Застыл, ровно оглушенный.

Прискор этим воспользовался по-своему — разобрал повод в пальцах как положено. Взялся двумя руками. Вздохнул поглубже. Ну, сейчас начнется…

И началось!

Конь прыгнул вверх со всех четырех, сгибая спину и опуская голову почти к земле. Немало наездников, не набравших еще должного опыта, ловились на эту удочку. На самой вершине прыжка обычно следовал мощный удар задними ногами — вынимай после землю из ноздрей да отплевывайся. Такую уловку называли у веселинов «козлом». Многие кони горазды «покозлить», лишь бы от седока избавиться.

Но Прискор не лыком шит. Изо всех сил вогнал пятки жеребцу в бока. А и Сохач не зря с бичом стоял — чай, не галок считать выбрался — щелкнул, гикнул, свистнул…

Золоток от нежданной боли в ребрах, от шума да гама и думать забыл обо всяких-разных «козлах». Рванул вперед.

— Держись, паря! — крикнул вдогонку Поштан. — Вошью на бороде держись! — и засвистал в четыре пальца.

И Прискор держался. Мчался, свободно придерживая повод — лишь бы не дать коню голову меж колен опустить, а шенкеля со всей силы вжимая в конские бока. Постоянное давление еще больше понукало Золотка нестись, не разбирая дороги. Бешеный аллюр — карьер — не давал ему ни брыкаться, ни «козлить».

Скачка продолжалась вдоль берега набрякшего осенними дождями ручья. Грудь и ноги коня из золотистых стали грязно-серыми, но Прискор нарочно вел его по самой грязи. Чтоб скорее замаялся.

Когда выскочили на вершину пологого холма, Золоток уже дышал с шумом. Правда, резвость не уменьшил.

«Ладно!» — Прискор направил коня на следующий взгорок, потом еще на один. И еще…

На третьем пригорке жеребец малость замедлил скок. Перешел с карьера на размашистый, но не такой стремительный галоп.

Прискор потянул повод на себя. Почувствовал упругое сопротивление. Крепче прижал шенкеля, набирая повод еще больше. Конь еще сократил прыжки. Согнул шею, подавая назад челюсть. Табунщик сразу ощутил то неповторимое единение, которое рано или поздно наступает между умелым наездником и конем.

Скачки Золотка стали еще короче, плавнее, но и мощнее вместе с тем. Прискор туже набрал левый повод, одновременно усиливая давление правого шенкеля, и конь послушно повернул влево.

— Вот молодец, хороший мой! Вот умница!

Всё! Подчинился. Теперь уже дело за упорством и терпением. Обучить, выездить. А там старейшины рода решат дальнейшую судьбу Золотка — под кем службу нести, куда отправиться…

А пока не отняли да не отправили коня в стольный Весеград, а то и куда подале, радуйся, табунщик, возможности и четвероного друга поучить, и самому мастерство улучшить.

Прискор, щадя скакуна, которому еще долго предстоит приноравливаться к весу седока на хребте, учиться держать равновесие и на шагу, и на рыси, и на галопе вместе с дополнительной тяжестью, нагнулся вперед. Тем самым разгрузил Золотку спину и поясницу — худо, когда человек непосильный груз поднять норовит да спину и сорвет, а уж про коня и говорить не приходится. Кому порченый милостной нужен? Да и старшие табунщики — Сохач с Поштаном — за глупость по головке не погладят. А про гнев старейшин с вождем и вовсе подумать страшно.

Однако домой вертаться надо. Потому-то и вышел молодой веселин в облегченную посадку, совсем не по-молодецки глядящуюся со стороны. Еще, перед возвращением, он решил поучить коня — поворотам вправо и влево, остановкам. Пусть привыкает слушаться всадника, подчиняться ему.

Солнце уже пошло клониться к западным границам королевства, горам Грива и океанским свинцово-серым по осени волнам. Вдруг в пологой ложбине меж двух холмов появились всадники. Двое, четверо… Двигались парами. Шестеро… Десяток…

Прискор натянул поводья, и Золоток застыл как вкопанный. Всадники ехали с восхода, с трейговской стороны.

Кто такие? С чем пожаловали?

Нынешние-то короли — Властомир и Витгольд — заключили прочный мир и военный союз в борьбе против проклятых богами остроухих. Но еще помнится, как резались веселины и трейги из-за пашен и охотничьих угодий в спорной полосе земель. И быстрые удары повесской конницы не раз опрокидывали одетых в тяжелые кольчужные брони баронских дружинников. И ответные залпы отлично вышколенных трегетренских лучников в оранжево-коричневых накидках несли оперенную смерть бородатым лихим всадникам. В конце концов родовым вождям и баронам надоело таскать друг друга за бороды. И решение зимнего совета трех королей все восприняли с облегчением и нескрываемой радостью. Теперь в краях, где веселинские степи переходят в трейговские дубравы, жили общины вольных землепашцев, куда принимали упорных и небоязливых, не глядя на народность, не спрашивая, какому богу молится.

Поселенцы ставили огороженные частоколом деревни землепашцев, фактории охотников да трапперов. А что? Жирная земля: воткни оглоблю — телега вырастет. Рыба в ручьях и малых реках, притоках Ауд Мора, не переводилась. Чащобы баловали и пушниной, и оленями с лосями. Правда, и опасности пограничные края несли нешутейные. Хищное зверье: волки и медведи, росомахи и клыканы. Люди лихие: армейские дезертиры с Последней войны и разбойники, охотники за рабами из Приозерной империи и остроухие мстители, навроде Мак Кехты…

Но это было, есть и будет.

А пока всадники с трейговской стороны могли означать и посольство дружественной державы, и шайку лесных молодцев, охочих до наживы.

Прискор вгляделся попристальнее в лица и одежду незнакомцев. Пока не приблизились, он их не боялся. Даже на усталом милостном всяко удрать успеет. Тем более что люди перехожие ехали не торопясь. Не выказывали желания броситься в схватку.

Бороды. Меховые шапки. Свисающие с висков косички.

Свои? Веселины? Похоже.

Но откуда здесь?

Боевых походов против трейгов давно уж не было. Союз меж королевствами заключен еще в сечне нынешнего года. Охота на разбойников или погоня за ловцами рабов? Не проходило мимо их зимника крупных отрядов с начала яблочника. Может, конечно, эти конники вышли в поход несколькими десятками верст южнее или севернее, а вот возвращаться здесь приходится.

Меж тем конный отряд приблизился на расстояние выстрела из доброго лука.

Точно. Одежда самая что ни на есть веселинская. Меховые шубы с короткими рукавами — в Трегетрене такие из сукна шьют и называют упеляндами. Вышитые льняные рубахи. Правда, грязные до серости. Лица измученные, в потеках припорошенного пылью пота.

И Прискор решился. Выслал Золотка в галоп, подскакал не слишком далеко, но и не близко. Так, бросок волосяного аркана в опытной руке. Крикнул:

— Гей, люд перехожий! С чем пожаловали? Откуда путь держите? Подмога не нужна ли?

Устало ссутулившийся веселин, на вид годков сорок-пятьдесят, выехал вперед. Кособочился в седле на правую сторону, словно берег руку.

— Мы уже в Повесье? — надтреснутым голосом спросил.

— Ну, так знамо дело. Род Куницы Желтогрудки.

— В добром ли здоровье почтенный Родислав? Долечил ли рану в плече от остроушьего дротика?

Прискор понял — говорящий старается показать, что свой. Кивнул:

— В добром здоровье, пошли ему Мать Коней еще лет сорок до кургана. И на плечо не жаловался.

— Так-так. Помнится, я бывал в этих краях лет пять назад в последний раз. Тогда всеми делами на зимнике заправлял Сохач. Он говорит мало, вот здесь, на бороде, седой клок. На шее носит серебряный оберег — маленькая подковка.

— Точно. Отец Сохача и моего отца — братья. А меня кличут Прискором.

— Поздорову тебе, Прискор из рода Куницы Желтогрудки. Я Светлан. Из посольства Зимогляда к королю Витгольду.

— В добром ли здравии почтенный Зимогляд? Добрые ли вести несешь ты со товарищи?

Светлан помрачнел. Махнул рукой спутникам. Два всадника в заскорузлых от пота и крови одеждах вывели под уздцы коней, впряженных в носилки из двух жердей и медвежьей шкуры. На ней, укрытый меховым плащом, лежал бледный, как бэньши, веселин. Седая борода, сухие обветренные губы, окровавленная, пожелтевшая от сукровицы повязка на верхней половине лица.

Тут только Прискор заметил, что встреченные им соотечественники не только усталые от тяжелой, дальней дороги, не только осоловелые с недосыпа и дыма бивачных костров, не только поистрепались да пообносились… У каждого одежда заляпана кровью. Каждый второй ранен и перевязан. И самое страшное — у каждого правая рука отрублена по локоть.

— Что глядишь невесело? — Светлан горько усмехнулся. — Радоваться надо. К своим выбрались.

— Кто это вас так?

— Кто? Будет время, всё расскажу. Ты, паря, про здоровье Зимогляда пытал? На, смотри, что волки трейговские с королевским дядькой учинили.

— Это… — Парень показал глазами на лежащего в люльке веселина. — Это?..

— Да. Я — Зимогляд, — разжал потрескавшиеся губы израненный старик. Голос, хоть и выдавал изрядную муку, оставался тверд. — Не так, ох не так думал в родимый край возвертаться.

— Как же так вышло? — Прискор ошалело мотал головой. Словно пес, в ухо воды набравший.

— После, паря, после. Скачи к своим, на зимник. Пускай встречают. И гонца в Весеград пускай снарядят. На самом лучшем коне.

Светлан, не выпуская из пальцев повода, потер щеку о плечо. Остальные веселины из обиженного посольства угрюмо молчали. Хоть бы кто словечко проронил. Может, им и языки поотрезали?

— Гони, гони, парень, — веско добавил Зимогляд. — Помни, Властомир мне как отцу кланяется. Наградит тебя по-королевски. Чего захочешь, проси.

— А в гвардию можно? — сам испугавшись своей смелости, срывающимся голосом выкрикнул Прискор. — С Золотком разом?

— Можно. Чтоб двум таким молодцам да нельзя было… Ты только скачи…

Послы проводили взглядами стремительно удаляющегося рыжего скакуна, который бегущим язычком пламени промелькнул по взгорку и скрылся из виду. А перед их глазами вновь всплыли мечущиеся факелы той, теперь вроде бы страшно далекой, ночи после двадцатого дня месяца яблочника…


Дорогие свечи белого воска прозрачными слезами оплывали на бронзу тяжелого канделябра. Они вырывали из ночного мрака лишь прожженную в нескольких местах почернелую столешницу, ряд толстостенных флаконов с пергаментными полосками-этикетками да открытый разворот древней книги. Лесными муравьями разбежались по желто-коричневым страницам багровые буквы.

И — тишина, нарушаемая легчайшим потрескиванием фитилей.

Тонкая женская фигурка в подчеркивающем стройность черном платье, отделанном на вороте и манжетах серебряной тесьмой, застыла пред столом. Черноволосая головка в жемчужной сеточке склонилась над распахнутым фолиантом.

— Аем, юшк'э, тин', талам. — Поразительными могли показаться звуки языка перворожденных, старшей речи, здесь, в самом сердце Трегетренского королевства, в верхних покоях замка Витгольда. — Аем, юшк'э, тин', талам… Воздух, вода, огонь, земля… Ш'иэр агэс сор', хиис агэс хьюэс… Запад и Восток, Север и Юг… К'ехрэ дююл, к'ехрэ л'ах дом'хан… Четыре стихии, четыре стороны света… Эр фоор' глиох… На помощь призываю. Таур' Н'арт. Дайте Силу. Аем, юшк'э, тин', талам… Воздух, вода, огонь, земля… Ш'иэр агэс сор', хиис агэс хьюэс… Запад и Восток, Север и Юг…

Изящные пальцы с обгрызенными кое-где ноготками сжимали выточенную из светлого слоистого рога статуэтку — толстая рыба растопырила плавники и раскрыла обрамленную извивающимися усами пасть.

Пламя свечей изгибалось, словно от ветра, и трепетало. В затхлом воздухе покоев чудился горячий порыв северного суховея, так долго терзавшего землю и всё живое на ней.

— Аем агэс юшк'э, тин' агэс талам… Воздух и вода, огонь и земля… Ш'иэр агэс сор', хиис агэс хьюэс… Запад и восток, север и юг…

Если бы за плечом магички волею судьбы возник сторонний наблюдатель, сам обладающий к тому же познаниями в чародействе, он смог бы заметить неяркое призрачное сияние, что охватило сжимавшие рыбу ладони.

Частицы Силы, рассеянные в Мировом Аэре, послушные воле волшебницы, собирались в нити и струи и вливались в талисман, подобно тому, как влага впитывается в сухую губку.

— Аем, юшк'э, тин', талам… Воздух, вода, огонь, земля… Ш'иэр агэс сор', хиис агэс хьюэс… Запад и Восток, Север и Юг…

Капельки пота выступили на висках магички, когда она наконец-то замолчала, с трудом переведя дыхание, и отложила роговую рыбу на край стола.

Любому выпускнику Соль-Эльринской Храмовой Школы заряженный ею амулет показался бы баловством, детской игрушкой, задачкой для совсем зеленых новичков первого и второго года обучения, только начинающих знакомиться с азами колдовского искусства. Но для самоучки результат оказался очень и очень неплохим.

— Умница, деточка, — черной бесшумной тенью выскользнул из потаенного угла округлый силуэт няньки. — Какая разумница ты у меня-то. Как науку-то чудную, ненашенскую превзошла…

— Устала я, нянюшка. — Принцесса Селина подняла на кормилицу обведенные темными кругами глаза. — Думала, не смогу. Еле-еле справилась…

— Что ты, что ты, деточка, — замахала старуха пухлыми ладошками. — Чудо-то чудесное ты нонче мне, старой, показала. Я уж не чаяла удачи-то. Вот, чаяла, помается моя лапушка, помается и доведется мне, броднице старой, неумелой за дело приниматься-то…

— Ничего, нянюшка, я справилась.

— Ты у меня умничка, деточка. Присядем на дорожку-то?

Селина кивнула на сундук рядом со столом. Нянька умостилась на краешек. Сложила руки на животе, пожевала темными старушечьими губами.

— Не пора ли, разумница моя?

— Пора, нянюшка.

Принцесса твердым шагом, сжимая костяную рыбу в кулачке, подошла к двери. Властно постучала.

— Не велено, — отозвался сонный голос из коридора.

— Передай им приказ войти и выслушать меня. — Селина нарочно повысила голос, чтоб услыхали стражники.

Кормилица распахнула створку двери. В комнату, наклонив гизарму, дабы не зацепиться за притолоку, вошел стражник. Коричневая куртка с нашитыми на груди стальными пластинками, круглый шлем-капалин сдвинут на макушку.

— Ну, чего еще?.. Сказано ж — не велено.

— Кем это не велено? — притопнула каблучком принцесса.

— Бароном Ветреном не велено…

— Он — начальник стражи, а я — наследница престола!

— …и его величеством, милостивцем нашим.

— Ну, раз батюшка не велел… Тогда вот что… Передайте барону Ветрену…

Она сделала шаг вперед и, дотронувшись до обшлага куртки стражника, незаметно прикоснулась рыбой-амулетом к незащищенной коже руки. Напряглась, собирая Силу. Охранник застыл, выпучив глаза. Наморщил лоб, скривился. Но потом черты его лица разгладились, губы тронула блаженная улыбка.

— Позови второго! — приказала принцесса. Стражник повиновался. Его напарник вошел, оглядываясь по сторонам и явно ничего не соображая.

— Подставь ладонь!

Легкое касание костяной фигурки. Сложная гамма чувств на простоватом лице вчерашнего крестьянина или ремесленника из посада.

— Отвечайте. Вы оба подчиняетесь теперь мне?

— Так точно, твое высочество!

— Мне и только мне?

— Так точно.

— Отлично! Получилось, нянюшка! — Принцесса даже на цыпочки привстала от удовольствия.

— Ты ж у меня умница, деточка.

— Так. — Принцесса повернулась к стражникам. — Ты, — указательный палец ткнул в грудь одному, — немедленно отправляешься к сотнику Остану. Передашь ему, пусть поднимает петельщиков. Дальше он знает, что делать. Как только всё будет готово, пускай ищет меня. Скорее всего, я буду в покоях его величества. Ты, — пришел черед второго охранника, — возьми факел. Будешь сопровождать меня. — Стражники почтительно поклонились:

— Будет исполнено.

Первый исчез в темноте коридора. Второй вытащил из настенной скобы факел и еще раз склонился, пропуская принцессу и кормилицу вперед.

Процессия прошла коридорами замка. Спустилась по широкой каменной лестнице, у подножия которой стояли еще двое стражников. Несложное волшебство Селины — и они присоединились к процессии.

У входа в покои Витгольда стражу несли четверо петельщиков. Старший, с нашивками десятника на рукаве, увидев принцессу, прижал кулак к груди:

— Твое высочество?

— Помнишь ли ты приказ своего капитана, десятник? — ледяным тоном осведомилась принцесса.

— Так точно! Но…

— Капитан Валлан, барон Берсан, приказал слушать меня, как себя!

— Так точно, твое высочество.

— Тогда приказываю: освободить дорогу.

— Но…

— Десятник!

— Слушаюсь, твое высочество. — Десятник шагнул с дороги, знаком приказывая подчиненным посторониться.

— Охраняйте, — бросила Селина через плечо, входя в покои отца.

Стражник с факелом последовал за ней, а кормилица замешкалась в дверях, а потом и вовсе исчезла в темноте замковых переходов.

— Кто здесь? — По обыкновению ночевавший в первой комнате, отделяющей спальню Витгольда от остальных помещений, Герек вскочил на ноги. Потер заспанные глаза кулаком. Рядом с ним поднимался с пола немой прибиральщик, сын сестры королевского постельничего, пристроенный им в начале лета ко двору.

— Прочь с дороги, Герек! Мне нужно видеть батюшку.

— Прошу покорнейше простить, — Герек сунул руку в рукав темно-серого потертого кафтана, — без соизволения его величества никак не могу.

— Ты перечишь наследнице престола?

— Покорнейше прошу простить, — твердо повторил постельничий, — никак нельзя.

— Стражник! — скомандовала Селина. — Убери этого пса!

Охранник повертел головой в поисках скобы, где можно укрепить факел.

— Бельк!

Немой гигант, послушный окрику дяди, решительно заступил дорогу принцессе.

— Никак нельзя, — завязывая шнурки у горла, бормотал и бормотал Герек, — никак нельзя…

Костяная рыба прикоснулась к запястью немого.

— Прочь с дороги, Бельк!

Гигант отшагнул, согнувшись в три погибели. Подобострастно собачий взгляд ловил каждое движение повелительницы.

— Бельк! — рявкнул Герек. Откуда голос прорезался?

Селина потянулась амулетом к постельничему, но, вдруг вздохнув, отбросила фигурку. Прошептала:

— Слишком слабенький…

Теперь Герек, растопырив руки, встал в дверях, готовый умереть, но не пропустить к повелителю непрошеных гостей.

— Без доклада никак не можно…

— Играешь с огнем, холоп!

— Твое высочество…

— Убери его, Бельк! Да поживее. — Девушка досадливо взмахнула рукой, словно сметая прочь с дороги досадную помеху.

Немой в точности повторил ее движение. Отмахнулся небрежно от родственника, как от докучливого слепня.

Дверь в королевскую опочивальню распахнулась с грохотом. Легкий засов выдержал, но удерживающие его скобы вылетели «с мясом». Вброшенный в комнату слуга пролетел несколько шагов, перекатился через резную скамеечку и, опрокидывая креслообразный ночной горшок, рухнул ничком, уткнувшись лбом в опору балдахина над кроватью. Упал и застыл без движения.

— Вперед, — кивнула Селина стражнику с факелом.

Воин перешагнул порог, и тотчас же щелкнула тетива самострела.

— Вот вы как?! Убийцы! — Витгольд сидел на ложе, закопанный по пояс в волчьи и рысьи шкуры. В руках он сжимал разряженный маленький арбалет. В самый раз стрелять одной рукой и из-под одеяла.

Стражник, схватившись за живот, бросил факел, упавший прямиком на шкуру пещерного медведя, устилавшую пол опочивальни от стены до стены. Вонь паленой шерсти мерзким смрадом шибанула в ноздри.

Селина грациозно присела и подхватила оброненный факел. Туфелькой, вышитой серебряной нитью, затоптала начавшую тлеть шкуру.

— Селинка! Ух, сука! Своей рукой удавлю. — Немощный трегетренский владыка сделал попытку спустить ноги с кровати, но запутался в шкурах.

— Стража! Ко мне! Измена! Убийство!

— Поздно, батюшка… — Вылейся желчь, прозвучавшая в голосе наследницы, в Ауд Мор, горечи хватило бы на все три королевства.

— Ах ты, зараза! — Витгольд зашарил по постели в поисках хоть чего-нибудь, способного заменить оружие. — Своими руками… Удавлю…

— Удавить грозишься, батюшка? Ишь, проворный какой вдруг стал… Эй, Бельк, придержи его!

Немой в два шага достиг королевской кровати и, схватив Витгольда за плечи, опрокинул его обратно на ложе.

Старик саданул взбунтовавшегося слугу локтем в грудь, мазанул кулаком по уху, но великану эти удары не доставили особых хлопот. Во всяком случае, не больше, чем комариные укусы.

— Лежи, батюшка, лежи. — Принцесса подошла, подняла факел повыше. — Не захотел по-человечески, теперь что ж…

— Ты что задумала, Селинка? — во взгляде короля впервые промелькнул ужас. Кажется, он понял, что ночной визит — не шутка. Всё зашло слишком далеко.

— Я, батюшка, только Валлана люблю. Не нужен мне ни Властомир, ни какой другой король чужой.

— Ты ж девка! Твое дело отца чтить да приказы выполнять!

— Я, батюшка, наследница ваша. Кейлин тряпкой был. Это его в юбку нарядить нужно было, а не меня…

— Память Кейлина не трожь! Был бы он жив…

— Был бы жив, сейчас рядом с тобой корчился.

— Ах ты стрыга злобная! Да как же ты смеешь! Какая бэньши мне дочку подменила? В люльке тебя удушить надо было!!!

Витгольд дернулся изо всех сил и почти выскользнул из медвежьих объятий немого. Селина отшатнулась в испуге:

— Бельк! Держи его крепче! Да пасть заткни его жабью!

Гигант снова навалился всей тяжестью на короля, попробовал зажать монарший рот ладонью. Но Витгольд укусил его не хуже загнанного в угол горностая.

— Подушкой заткни! — взвизгнула принцесса. — Десятник, сюда! За ноги его держи!!!

В опочивальню, топоча сапогами, вбежали петельщики. Сперва опешили, но потом кинулись исполнять приказание наследницы. Валлана и его распоряжения в трегетренской гвардии почитали больше, чем королевскую власть.

После недолгого сопротивления на лицо монарха наложили тяжелую, набитую гусиным пухом подушку, руки-ноги прижали к постели.

В заросшее седыми волосами ухо отца Селина медленно произнесла:

— Кейлина твоего, слюнтяя, я убрать велела. Он мне дорогу к короне загораживал. А теперь и косточки его, поди, в Восходном кряже изгнили. Не бывать с вами, самодурами тупоумными, Трегетрену могучим. Я королевство к славе приведу. Я и Валлан. Только ты, батюшка, того уже не увидишь. Чуешь, как жизнь уходит? Чуешь? Прощай, батюшка. Прощайте, ваше величество. Я по тебе богатую тризну справлю.

В азарте принцесса взмахнула факелом, едва не заехав по волосам одному из петельщиков — рябому да чернявому.

— Кончайте его, мои верноподданные! — Верноподданные навалились.

Король захрипел, выгнулся, засучил босыми пятками по седой шкуре волка-одинца. Дернулся раз-другой. И затих.

— Корону мне! — Селина ткнула пальцем на стоявший у изголовья кровати столик с короной на нем. Стальной ободок с тремя позолоченными язычками пламени впереди.

Седой десятник послушно шагнул к столику, протянул руку…

— Думаю, не стоит с этим торопиться! — Твердый голос вошедшего барона Нувеля, королевского казначея, заставил петельщика остановиться, отдернуть руку.

— Что ты себе позволяешь, барон! — развернулась к нему на каблуках принцесса: Нет, уже не принцесса. Королева?

— Я хочу сказать, что церемонию коронации стоит провести честь по чести, согласно вековым традициям, завещанным нам предками. Не так ли, ваше королевское величество? — Нувель церемонно поклонился. За его правым плечом сотник Остан прижал к груди кулак в боевой перчатке.

Селина подумала и кивнула. Пусть будет так. Огонь с ними, с петельщиками, они и так преданы телом и душой. А вот поддержка Нувеля дорогого стоит.

— Ты прав, барон. По заветам предков так по заветам.

— Отлично. Король умер. Да здравствует… Королева!

— Огонь! Огонь! — дружно подхватили присутствующие в опочивальне воины. — Огонь Небесный и королева Селина!

Селина с трудом сдержала улыбку торжества. Сохраняя приличествующую случаю серьезность, она ответила соратникам сдержанным полупоклоном.

— Барон Нувель…

— Да, ваше величество.

— С завтрашнего дня ты — граф.

— Благодарю, ваше величество.

— Сотник Остан…

— Да, моя королева.

— С завтрашнего дня ты — барон.

— Готов всю кровь отдать за ваше величество.

— Всё ли готово, барон Остан?

— Всё, ваше величество. Казармы стражников барона Ветрена под нашим наблюдением. Покои посольства Повесья окружены. Коннетабля Палена и верховного жреца Невеота доставят в замок не позднее чем к рассвету. Смуты не будет.

— Твоими бы устами, барон, да мед пить.

— Я отвечаю жизнью и честью за свои слова. — Остан ударил себя кулаком в грудь.

— Тогда идемте.

Королева, прошагав по коридору, вышла на обрамленный каменным парапетом балкон. Стылый воздух осенней ночи объял ее, проникая за ворот платья, ветер рванул локоны на висках. Оранжевые языки пламени вынесенных вслед за Селиной факелов шарахнулись от порыва воздуха. На краткий миг новой повелительнице Трегетрена почудился обжигающий жар вместо сырости и холода конца яблочника.

Нувель и Остан встали за ее спиной. Казначей по левую руку, гвардеец — по правую. Деньги и армия. Надежность и сила. На душе у королевы сразу стало спокойнее. Сзади топтались зачарованный стражник, петельщики и неуклюжий Бельк.

Селина глянула вниз.

Факелы, факелы, факелы… Словно сошли со знамен, невидимых в ночной тьме, но, она это знала, украшающих зубцы каменных стен.

В воротах охраны нет. Зато мощеный двор полон вооруженных людей. Цвета одежды — коричневый, оранжевый, красный. Петельщики, немного челяди, разбуженной шумом и суетой. Совсем мало стражи…

— Слушайте, верные слуги трегетренской короны! — рявкнул во всю луженую глотку Остан. — И не говорите, что не слышали!!!

Толпа взвихрилась обрывками недоконченных фраз и стихла в напряженном ожидании.

— Его величество король Витгольд скончался сегодня ночью!

Истошно взвизгнула баба. Заголосила и замолчала, оборвав крик на полувздохе. Рот ей зажали, что ли?

— Король умер! Да здравствует королева Селина Первая! — От излишней натуги сотник сорвал голос на последнем слове.

Люди внизу загомонили. Вначале вразнобой, но потом один слитный крик перекрыл остальные звуки:

— Огонь Небесный и королева Селина! Огонь Небесный и королева Селина! Слава королеве Селине! Огонь! Огонь!

Селина подалась вперед, склоняясь над парапетом:

— Слушайте мои верные подданные! Светлой памятью батюшки моего, клянусь вести Трегетрен к силе, могуществу и славе…

— Огонь Небесный и королева Селина!

— Великие дела предстоят нам уже нынешней ночью!

— Слава королеве Селине! Слава королеве Селине! — Королева подняла руку, призывая к вниманию, но едва ликующие крики смолкли, тишину прорезал каркающий голос. Он шел откуда-то из-за спин стоящих рядом с девушкой на балконе воинов:

— Люди! Не слушайте ее! Она убийца!

Сотник Остан толкнул в сторону стражника с факелом. В дверях стоял, сверкая полубезумным взглядом, Герек. Седые волосы слиплись черными сосульками от крови, стекающей из рассеченного темени, правая рука жестом обвинения направлена в лицо принцессы.

— Короля задушили! Смерть отцеубийце… — Селина зашипела разъяренной кошкой:

— Уберите придурка…

Бельк сделал всего лишь легкое движение рукой. Так смахивают муху с края тарелки.

Герек перевалился через парапет и шлепнулся о камни у ног толпы, которая взревела еще воодушевленнее…

— Собаке собачья смерть! — взмахнула кулачком Селина. — Я…

Хлестко, прорезав гам и многоголосье, щелкнула тетива лука. Немой, неловко скособочившись, отпихнул королеву, которая от неожиданности вцепилась в рукав Нувеля, и упал. Судорожно дернул ногами и застыл. Между его ребер торчало древко стрелы.

— Вон он! — Остан заслонил Селину, указывая на крышу барака замковой стражи. — Смерть предателю!

Рядом один из петельщиков ударил по перебегающему вдоль конька темному силуэту из легкого самострела.

— Смерть! Смерть!!! — Гвардейцы подхватили крик сотника.

Засверкали обнаженные клинки.

— Веселинов не забудь, барон! — сдавленным голосом прокричала королева.

— Не забуду, ваше величество. — Остан потянул меч из ножен. — Зимогляд — мой. — Он отвесил поклон и устремился к бурлящему водовороту людских тел. В самое пекло, на острие атаки, как привык поступать всегда.

Глава 11

Ард'э'Клуэн, местечко Пузырь, харчевня, златолист, день четырнадцатый, время обеда

Десять дней понадобилось нам, чтобы выбраться к обжитым местам. С одной стороны поглядеть — что такое пять дней? Мелочь. А с другой — страшновато становится, когда ощущаешь, как безостановочно мчится время. Рассветы сменяются закатами, день — ночью. Столько задумываешь дел, так много хочется свершить, а смотришь — то не успел, за этим не угнался. Так жизнь и пройдет.

Снялись с лагеря мы на следующий день, после того как мужики, работающие с рудознатцем, попытались взбунтоваться. Уж что-что, а это они вынудили мастера сделать. Да и то посудить — как работать без помощников? Мы, во всяком случае, копаться в скважинах с ним не собирались. Не до того. Есть более важные замыслы.

Так и вышло, что с мастером Ойхоном остались только Дирек-Жучок, столяр и первейший помощник во всяком начинании, и изрядно покалеченный Сотником ардан по имени Гурт, тот самый, кто ударил Ойхона обухом топора по голове. Наконец-то я выучил, как его кличут. После произошедшего на порубке он стал тихий, смирный, как ягненочек. Мне кланялся и шапку снимал. Левой рукой. Это потому, что правую ему Глан помял. Не сломал, но связки, видать, растянул нешуточно. Второй из куражившихся над нами арданов, Рагд, помер в дороге. И на мой опыт лекарский, лучше было его вовсе не трогать с места. Видно, Сотник в прыжке ударил его локтем в ребра сильнее, чем рассчитывал. Обломки кости пробили легкие. О том я догадался по кровавым пузырям на губах умирающего. Перестарался пригорянин. А может, так и собирался? Кто их, воинов, разберет? Свой резон и свой здравый смысл. Когда не знаешь, что с пленным делать, в плен лучше не брать. Хвала Сущему Вовне, мне этих резонов не понять никогда. Всегда помнил и на смертном одре помнить буду, что жизнь человеческая не для того Творцом создана, чтобы другой человек отнимал ее по собственному усмотрению.

Следов же трех убежавших мужиков мы так и не нашли. Хотя Сотник искал. Когда рассвело, весь подлесок вокруг поляны облазил.

Пешком удрали. Про коней даже не подумали с перепугу. Я их понимаю. Издевались над горемыкой-старателем, а нарвались на чародея. Поди, до утра бежали не останавливаясь. Само собой, лучше ночь побыть трусом, чем к престолу Сущего Вовне отправиться через Поле Истины. Или куда там умершие арданы идут? На пир к Пастырю Оленей?

Я хорошо представлял, какую службу могут нам сослужить рассказы сбежавших работников, если волк или медведь их в лесу не заест, пока к поселениям выберутся. Слухи о могущественном чародее, каким я себя вовсе не считал, путешествующем в компании воина-пригорянина, малолетней девки-арданки и больной остроухой, расползутся с такой быстротой, что конный гонец за ними не поспеет. Поэтому и предложил Глану завернуть правее, на запад, ближе к месту слияния Ауд Мора с Аен Махой. А там и до Фан-Белла, выстроенного на правом берегу Отца Рек, рукой подать. Нам столица Ард'э'Клуэна, положим, ни к чему, но не бросать же Ойхона на произвол судьбы?

Наутро после трагических событий я размотал тряпки, которым Дирек забинтовал голову рудознатца, и осмотрел рану. Ничего опасного. Жить можно. Правда, жаловался мастер на головокружение, тошноту и на то, что вроде бы двоится всё перед глазами. После удара по голове и не такое бывает. У Мак Кехты, когда пробирались по стуканцовым ходам, еще и потеря памяти была. Прошло. И жива-живехонька. Ветрянка, сдается мне, сильнее ее мучила. Едва в Верхний Мир не спровадила. В общем, выстриг я волосы вокруг ссадины на затылке Ойхона, промыл хорошенько настоем из тех же листьев будры, чтоб зараза не завелась, и вновь замотал. К следующему рассвету он настолько оклемался, что порывался командовать сворачиванием бивака.

Обошлись.

Большую часть инструмента и инвентаря, привезенных арданами на порубку, пришлось бросить. Ни к чему тащить то, что всегда по новой сделать можно. Схемы, Ойхон сказал, у него сохранились. Да и память Гурт не отшиб. Можно сказать, приласкал просто слегка. Забрали самое неистертое долото, трубу, с помощью которой разбитую породу из скважины достают, и образцы найденных пород — подсушенные в кожаиых мешочках. Глядишь, и сгодятся для короля сведения про залежи оловянного камня.

Остальное прикопали под буком в неглубокой яме, накрыли лапником еловым и на коре дерева зарубку оставили. Будет нужда, вернется рудознатец и заберет. Нет, так и стрыгай с ним.

Бросили и одну из телег. Вторую запрягли парой коней, загрузили, сверху сложенные навесы — под ними работники от непогоды в лесу прятались — уложили. Да одеяла, да плащи. А уж поверх всего мастера Ойхона пристроили. Куда ему, по голове стукнутому, верхом? За вожжи Дирек взялся, а Гурт пошел рядом с телегой.

Вот, к слову сказать, еще заноза. Добрых чувств ардан к нам не испытывал. За что, собственно? Помогать особо не помогал — рука увечная, да и желания не наблюдалось. Такой при случае и предать, и сбежать, порчу какую-нибудь учинив, может.

Только куда же его девать? Живой человек всё-таки!

Мак Кехта, правда, живо выход нашла, стоило ей рассказать, что за сыр-бор на поляне ночью разгорелся.

— Г'аарэ скорнэх ас'кэн'э салэх! Горло перерезать проклятому человеку!

Вот так вот. Нет человека — нет заботы. Я решительно воспротивился. Не звери мы. И не бандиты кровожадные. Ойхон с Диреком меня поддержали. Удивительно, но Глан тоже отказался руки убийством марать. Должно быть, воинская правда у пригорян не пустой звук. В бою убивай, а беспомощного пленного — ни-ни. Помнится, у воинов северных королевств и у перворожденных совесть малость по-другому устроена. Да и у некоторых пригорян тоже, если воспоминания о действиях Эвана на Красной Лошади мне не приснились.

Расстроило меня то, что Гелка с Мак Кехтой. Вот уж не замечал раньше за ней особой злобы. Может, Гурт ей напомнил кого из насильников конных егерей?

Тех, что ее семью перебили. Или, скорее всего, просто вредно ребенку по лесам шляться, в переделки разные, грозящие жизни, попадать. Так не только душой ожесточиться можно, но и вообще с ума сойти. Еще больше укрепился я в мысли найти для девочки временное пристанище, пока мы с Пятой Силы туда-назад обернемся.

А Гурту, из-за незнания старшей речи так и не сообразившему, какой опасности подвергался, разрешили идти с нами. До людских поселений. А там видно будет.

Мы снова оседлали коней, выкупленных у Юраса Меткого, помоги ему Сущий перебраться через Поле Истины. Мак Кехта, несмотря на слабость после болезни, наотрез отказалась садиться в телегу. Сказала, что высокородной ярлессе пристало ехать на повозке только на пути к помосту в горах. И так зыркнула смарагдовыми очами, будто хлыстом ожгла. Нет, в самом деле, я прямо-таки зачесавшейся шкурой спины ощутил тот хлыст, которым попотчевала меня сида при первой встрече.

Ну, нет так нет. Кто бы мне предложил продолжать путь не в седле? Самому вызваться показалось постыдным. Будто признаться в какой-то не совсем достойной уважения слабости.

Сотник, а за ним и Гелка вскочили на лошадей с радостью.

Нет, дочка всё больше и больше меня озадачивала. Ладно — Глан. Может, он полжизни в седле провел. Но она-то никак не раньше меня начала учиться ездить верхом. Или в юном возрасте все науки не в пример легче даются?

Так и отправились в путь.

Мак Кехта ехала угрюмая. Время от времени поглаживала ладошкой ножны притороченных к седлу мечей. Видно, прикидывала, как дальше путешествовать будет. Круглые сутки в капюшоне ведь не походишь. Многим встречным может показаться подозрительным. А кое-кто и проверить захочет, что ж там такое скрывается под глубоко надвинутой тканью? Вроде того, как Меткий захотел. И не всякому глотку куском железа забьешь, как трапперу. Вот и думай, феанни, думай. Тебя же предупреждали, что нелегкая задача — сиду через пол-Севера провести. Не послушала? Расхлебывай.

Я пристроил своего спокойного конька около телеги и болтал о том о сем с Ойхоном. От него узнал о препонах, установленных указом императора на торговых путях из Приозерной империи в северные королевства. Как сказал рудознатец, из-за излишней жестокости, проявленной людьми в Последней войне. Молодец император Луций, да живет он вечно. Странно, привычная и банальная формулировка, на которую по обыкновению никто уж и внимания не обращает, — «да живет он вечно» — вдруг показалась мне исполненной глубокого смысла. Если действительно правитель моей родной Империи способен принимать мудрые и гуманные решения, почему бы не пожелать ему долгих лет жизни? Кстати, он, скорее всего, не старше меня. Явно унаследовал престол уже после моего побега из Храмовой Школы на Север. Иначе я бы помнил имя. Луций.

Но что хорошо в общем, обычно бывает плохим в частности. Своим указом император значительно осложнил нашу задачу — проникнуть в пределы Приозерной империи и вернуть Пяту Силы на причитающееся ей место в островном капище. Наверняка границы теперь патрулируются гораздо более тщательно и со стороны арданов с трейгами, и со стороны имперцев-озерников. Ведь отдача приказа — одно, а выполнение его — совсем другое. Как поморяне говорят, две большие разницы. Пути-дороги для честных купцов по главным трактам заблокированы войсками, так по обходным тропинкам столько контрабандистов сразу кинется — никаких легионов не хватит. За каждым буераком засаду ведь не установишь. Теперь ищи ухищрения, чтобы мимо застав проскочить. Ну, да что там раньше времени голову забивать. Пересечем, помоги Сущий Вовне, Ард'э'Клуэн, а там видно будет.

Сотник вовсю учил Гелку премудростям верховой езды.

Он и мне предлагал, да я отказался. Выучился не падать худо-бедно, понукать, останавливать, вправо и влево поворачивать, и то хорошо. Для меня сойдет, по крайней мере.

Но краем глаза я за их уроками наблюдал. Даже ревность некоторую ощутил. Нет, не ту, что мужчина испытывает, когда его любимую женщину хлыщ охмуряет. А ту, наверное, которую ребенок испытывает, когда другой малец его любимую игрушку хватает.

Эх, Молчун, Молчун… Ржа железо съедает, а завистливый от зависти погибает. С чего это ты взял, что у Сотника меньше прав Гелку учить жизни, чем у тебя? Пожалуй, даже больше. Кто вмешался в расправу страшной ночью, незадолго до дня весеннего равноденствия, на прииске Красная Лошадь? Не ты. Ты-то стоял напуганный и Сущего молил, чтоб оказаться как можно дальше. И если бы от испуга ноги не отнялись, бежал бы прочь куда глаза глядят.

Вот пристыдил себя, и на душе полегчало. Вместо того чтобы изводить себя завистью и беспочвенной ревностью, принялся я наблюдать за учением.

Всё-таки интересное занятие — верховая езда. Жаль, что не для меня. Опоздал. Другому в молодости учился.

Оказывается, не прав всадник, лошади длинный повод оставляющий — так, чтобы ремень провисал. Это понятно вроде бы. Но не прав и тот, кто коротко набирает, слишком сильно голову коня назад тянет. Нужно соблюдать, как и в прочих делах, золотую середину. Шея лошади должна быть приподнятой, но не скрученной в бублик. Голова почти отвесно вниз направлена, а всё ж таки свободу иметь малую. Тогда и задние ноги конь под туловище подводит. Шаг становится более упругий. Глан сказал, что называют это — сбор. Когда лошадь собранная идет, она готова сразу отозваться на любое требование всадника. Вправо так вправо. Стоять так стоять. Добиваются того сильной работой шенкелем, натягивая одновременно повод.

Даже я потихоньку попробовал собрать своего коня. С трудом, но вышло. И — чудо! Трясти сразу меньше стало. Даже на рыси.

Показывал Сотник и как управлять конем без повода, только наклонами тела. Хорошо выезженный скакун может — кто бы подумал? — даже на наклон головы всадника отзываться.

Выучилась Гелка и правильно в галоп высылать. Простой люд, он что делает? Пятками в бока посильнее — аж гул идет. Поводом по шее хлестнул! Языком цокнул-чмокнул… Всё. Лошадь поскакала. А настоящий наездник?

Он поднимает коня в галоп легким движением. Не всякий сторонний глаз заметит. Кратковременный рывок левого повода и сильный нажим правого шенкеля — вот вам галоп с правой ноги. Наоборот — с левой. Как выяснилось, галоп может быть как с правой ноги, так и с левой. Я о том даже не догадывался. А потом присмотрелся — точно. Когда одна нога впереди на каждом прыжке, когда — другая.

Обещал Глан и еще много чему научить, но десять дней есть десять дней. Думаю, для того, чтобы отличным наездником стать, всяко побольше требуется. А это так, время занять, отвлечься. Припасов мы с собой достаточно захватили. Тратить досуг на охоту и рыбалку не приходилось. Вот и развлекались, кто как мог.

На десятый день пути увидели распаханные поля. В Ард'э'Клуэне, особенно в северных его талах, крестьяне сеяли рожь и просо под зиму. Иначе не вызревал урожай.

Вскоре Сотник обнаружил более-менее наезженную дорогу. Она, как волшебный клубочек, привела нас к местечку. Так подобные поселки называются в Трегет-рене и Ард'э'Клуэне. Еще не город, но уже не деревня. Обычно они вырастают на перекрестках торговых путей, у паромов и переправ, в местах традиционных ярмарок. Некоторые со временем становятся настоящими городами, обрастают крепостной стеной, обзаводятся гарнизоном и даже известной долей независимости от талунов или баронов, на чьих землях стоят. Еще бы! Королям выгодны купцы и ремесленники, оплачивающие исправный налог в казну. А норовящие взбунтоваться в поисках новых или забытых старых вольностей феодалы как раз стоят костью в горле. Так Экхард может и в Пузырь однажды прислать отряд пеших ратников под командованием какого-нибудь ветерана из конных егерей.

Название у местечка, конечно, смешное. Пузырь!

Когда я услышал его от топавшего с парой лопат на плече вдоль дороги прохожего, то сперва обомлел, а после расхохотался.

Это ж надо так назвать место, где живешь!

Лишь потом сообразил: меткое словечко легло в название наверняка не старанием тутошних поселян. Наверняка в том заслуга приезжих. Купцов, трапперов, охотников, скупщиков пушнины. Как бы им еще обозвать быстро разрастающийся поселок?

Конечно, недоставало Пузырю пока не только крепостной стены с валом, но и самого простого частокола из заостренных бревен. Просто небольшая срубленная сторожка при въезде. И никакой охраны. Сторожка заставы пустовала. Даже ополчения из местных нет. Странновато в краях, где некогда прошел отряд самой Мак Кехты. Или слух о ее смерти так быстро достиг границ Ард'э'Клуэна? Всё равно, лихих людей по нынешним неспокойным временам немало. Не помешало бы и остеречься.

Зато, не слезая с седла, я насчитал сразу три шеста с пучком соломы наверху. Так в северных королевствах отмечают места трактиров, или, по-здешнему, харчевен. А что делать? Население-то в большинстве своем грамоте не обучено. Что говорить о холопах, когда землевладельцы здешние с большим трудом могут имя нацарапать? А так — приметный издали знак. Ни с чем не спутаешь.

Мы решили остановиться в харчевне на отшибе. У добротного двухэтажного здания не крутились толпы посетителей. Мокрую землю пробороздили отпечатки тележных колес, но старые — двух-трехдневные. Как раз то, что надо. Нам лишние глаза и уши ни к чему.

На вывеске, прибитой над дверями харчевни — как раз тот случай, когда мастерства художнику здорово недоставало, — скалилось чудовище, глазастое, клыкастое, с перекошенным на сторону крючковатым носом. Что за урод? Может, стрыгай? Надо потом у хозяина спросить название, чтоб часом не обмишуриться.

Жердина, заменявшая ворота, валялась на земле рядом с плетнем — беспрепятственно въезжай-выезжай. Первым во двор заехал Сотник. Остановился, не торопясь спешиваться. С истошным лаем под ноги коня кинулась худосочная собачонка. Гнедой жеребец опасливо отшагнул назад, косясь на шумного зверька. К первому псу присоединился второй, покрупнее.

— Эй, хозяева! — Я подъехал к Глану и попытался стать с ним рядом. Не так-то легко это оказалось сделать. Конь затанцевал на месте, напуганный оскаленными клыками наскакивающих собак. — Есть кто живой? Эй, хозяева! — Никакого ответа.

Что ж за харчевня такая? Разве годится проезжих гостей встречать, словно не замечая? Прогореть они не боятся, что ли? А очень даже запросто прогорят. Пойдут по миру с сумой. Ведь каждый, выказавший желание остановиться под твоим кровом, пообедать, переночевать, в баньке помыться, для любого харчевенника лучший друг. Ну, по меньшей мере, раньше так было…

Я уже собирался окликнуть Сотника и предложить ему направиться к другой харчевне, где, быть может, с большим уважением к нам отнесутся, как вдруг двери отворились.

На крыльце появилась белолицая молодка в привычном арданском наряде. Льняная отбеленная рубаха заправлена в клетчатую юбку. Красные с коричневым нитки. Волосы у молодицы покрывал белый платок, узлом закрученный на затылке. Через плечо свешивалось длинное полотенце, по краю вышитое зелеными оленьими рожками — на удачу, по арданским поверьям.

— Чего надо-то? — без особой приязни осведомилась хозяйка, уставилась на нас, приподняв бровь.

А брови, надо сказать, у нее, словно кибить лука, — высокие, выгнутые. Другая бы углем подкрашивала, а ей без надобности. Да и прочие черты лица арданку не подвели. Писаная красавица. Не девчонка, но и не старуха. Моих лет. Ну, может, туда-сюда пару годков. И фигура — ни прибавить, ни убавить.

— Что буркала выкатил, борода? — приметила мой взгляд молодка. — Говори, с чем пожаловал?

Я открыл было рот. Но вместо слов вырвалось какое-то блеяние. Так со мной часто случается, когда вижу красивых и уверенных в себе людей. Что поделаешь. Ведь я — Молчун, а не болтун.

— Гостей принимаешь, хозяйка? — негромко, но уверенно проговорил Сотник. Вот его трудно чем-либо смутить. Всегда спокоен и хладнокровен.

— Гостей?!

— А что, это не харчевня разве?

— Харчевня, харчевня, — засуетилась хозяйка, перебросила полотенце с одного плеча на другое. — Конечно, завсегда гостям рады… Эй, старые! Гостей принимайте! — крикнула она через плечо в распахнутый дверной зев.

Внутри харчевни послышался шорох, потом грохот опрокинутой лавки.

— Уж не обессудьте, господа хорошие, — поклонилась молодка. — Отвыкла. Как есть отвыкла. Сейчас и коней обиходим, и вас покормим.

Из дверей харчевни вышмыгнул сутулый старик и, бочком пробираясь за спиной хозяйки, сошел с крыльца.

— Заводи телегу во двор. — Глан обернулся и махнул рукой Диреку.

Вслед за дедом появился паренек лет шестнадцати. На вид придурковатый (мне даже полоска слюны в уголке рта померещилась), но, судя по всему, старательный. Иначе кто б держал на голову хворого в харчевне? Он принял повод из моих рук. Старик занялся гнедым Сотника.

— Сейчас-сейчас, гости дорогие… — бормотал старик. — Бышок! Отворяй конюшню, веди коней в стойло! — это уже относилось к молодому слуге.

Гелка с Мак Кехтой тоже спешились, отдали поводья вернувшемуся пареньку. Работал он быстро. Значит, первое мое впечатление оказалось верным.

Дирек и Гурт поставили телегу справа, у самого плетня. Принялись распрягать лошадей.

Ойхон спрыгнул на землю. Пошатнулся и едва не упал. Должно быть, голова закружилась. Но придержался рукой за испачканный глиноземом колесный обод.

Мы зашли в дом.

Обеденную залу некогда строили с размахом, в расчете на два-три десятка посетителей. Четыре крепких стола с длинными лавками. Очаг на полстены. Слева от него стойка, на которой в ряд выстроились кружки, кувшины, миски. Под потолком висело на цепях тележное колесо. На его краю виднелись глиняные плошки. Нужен свет? Лезь на табурет и зажигай. В глубине зала широкая лестница с резными перилами вела на второй этаж. Надо полагать, в комнаты для гостей.

Только на всем этом великолепии лежала печать запустения. Как в заброшенном саду. Там побег не подрезан, там ветка обломилась, где-то кора гнилью пошла.

Хозяйка с помощью остроносой вертлявой старухи разжигала очаг — ему бы полку сверху, и такой камин вышел бы, что любой барон обзавидуется. Увидела нас, встрепенулась:

— Добро пожаловать, господа хорошие. Чем потчевать прикажете?

— Может, сперва с ночлегом определимся? — несмело проговорил я.

— Как скажете, господа хорошие! Там у нас четыре комнаты. Две побольше, две поменьше.

— Нам бы две. — Ойхон подошел к столу и оперся рукой. Видно, голова еще кружилась после прыжка с телеги. — Женщинам — ту, что поменьше, а мы уж как-нибудь в одной большой все уместимся.

— А слуги — на конюшне?

— Какие слуги? У нас слуг нет.

Молодка стрельнула глазами в сторону Гурта с Диреком, как раз заходивших в харчевню, но не сказала ничего.

— Все вместе, — веско проговорил Сотник. Словно точку в конце письма поставил.

— Ой, как скажете, господа хорошие. Кирилла покажет…

Старуха поднялась с колен — она как раз раздувала огонь — и с готовностью закивала. Я откашлялся:

— А во что постой нам обойдется, хозяйка?

Не такие уж мы богачи. Оплату заранее обговорить никогда лишним не бывает. Чтоб потом стыда не натерпеться.

Молодка замялась с ответом. Я никак не мог понять, почему у них нет гостей, почему работников маловато для довольно большого постоялого двора, почему ведут себя так, словно отвыкли людей в доме видеть. На лице хозяйки желание не продешевить явственно боролось со страхом потерять долгожданный заработок.

Выручил всех опять Ойхон:

— Один серебряный империал в день, думаю, не покажется слишком скудной оплатой? — Он отцепил от пояса довольно увесистый кошель.

Правильно, на розыски самоцветов Экхард наверняка не поскупился, а мастер — человек бережливый, на инструмент потратить может, а на себя — трижды подумает. Вот и остался неистраченный запас серебра. Империалы не только на нашей с ним родине в ходу. По всему Северу. Самая надежная монета.

Но не мог же я позволить ему оплачивать свои расходы и расходы моих спутников? Я решительно полез за пазуху, к мешочку с самоцветами.

— Погоди, мастер Ойхон. Давай пополам.

— Ни в коем случае…

Но я потянул завязку, высыпал несколько блестящих камешков на стол:

— Серебра нет. Уж прости, хозяйка. Но чем могу…

— Ты с ума сошел, мастер Молчун? — возмутился рудознатец. — Тут же хватит две такие харчевни купить! Прячь сейчас же!

— Не буду. — Я уперся строптивым бычком-двухлеткой. Иногда накатывает и на самого покорного да безвольного. — Давай пополам.

Мак Кехта под низко надвинутым капюшоном зашипела сквозь зубы. Я расслышал только: «Амэд'эх салэх. Глупые люди». Ладно-ладно, бурчи-бурчи, высокородная феанни. До сих пор не разу не отказалась, когда кормил тебя. Понятное дело, мы же глупые люди.

— Я понимаю в камнях, мастер Молчун, — увещевал меня Ойхон. — Один только этот шерл, — щелчком ногтя он откинул из кучки маленький камешек, — не меньше пяти монет стоит.

— Это в Соль-Эльрине. Здесь самоцветам другая цена.

Хозяйка харчевни, вместе с бабкой Кириллой, смотрела на нас разинув рот. Видно, сказочными богачами мы ей представлялись! Если бы сам Экхард в Пузырь заявился, такого впечатления не произвел бы.

Сотник деликатно кашлянул. Не светились бы вы, мол, с камнями да с серебром, так и лихих людей накликать недолго.

— Ладно, мастер Молчун, — нехотя согласился рудознатец, — вот этот гелиодор продай мне. Десять монет даю. И расплачивайся, как сам хочешь.

Пришлось согласиться. Не упражняться же в щедрости и благородстве до утра, оставаясь голодными?

Деньги и сверкающий желтыми гранями камешек поменяли хозяев под жадными взглядами арданов. Не только хозяйки со старухой, но и Жучка с Гуртом тоже. Они и не догадывались, какой я богач. Вот и хорошо, что раньше времени самоцветов не показал. А то схлопотал бы топором по черепу еще на порубке.

— Так как, хозяйка, — повторил Ойхон, — одна монета в день сгодится? За всех, само собой.

— Годится-годится, — торопливо закивала молодка. — Что ж всё-таки на стол подавать?

— А что предложить можешь, красавица? — Дирек уже обвыкся и теперь, заложив большие пальцы за пояс, принялся исполнять роль заботливого слуги богатого господина.

— Да не молчи ты, Роська! — послышался громкий шепот Кириллы. — Сознавайся уже…

Сознаваться? В чем же, любопытно узнать?

— Дык это… Господа хорошие… Нету у нас особых разносолов… — Молодка сжала полотенце пальцами и вроде даже носом шмыгнула.

— Как так «нету»? — воскликнул Дирек. — Что ж ты загодя не предупредила?

— Дык вы ж господа благородные… Там… это… яйца есть… сала ломоть в погребе… Рази ж вы такое есть станете?

— Сало?! Так давай нам хозяйка яичницу. И сала не жалей. И луку, коли найдется.

Хозяйка вздохнула облегченно, помчалась в пристройку, где арданы обычно располагают кухни при харчевнях.

А мы потянулись за бабкой Кириллой наверх. Неужели сегодня мне предстоит выспаться на настоящей кровати?


Ард'э'Клуэн, местечко Пузырь, харчевня, златолист, день четырнадцатый, перед сумерками

Левч из Согелека смачно откусил от багряного в мелкую желтую крапинку яблока и, пережевывая, оперся локтем о колено правой ноги, залихватски переброшенной через переднюю луку. Рядом тряс головой, отгоняя надоедливых комаров, мышастый, неприметный коник Кегрека из Кобыльей Ляжки. Позади узколицый мужчина в сверкающем начищенной бронзой блях бригантине наигрывал на костяной свистульке веселый мотив. Его так и прозывали в отряде — Дудочник. А настоящего имени никто не спрашивал. Мало ли какие у человека причины скрываться?

Одетый в вороненый хауберк Тусан Рябой проворчал что-то недовольно и выехал из колонны по два.

— Яблочка хочешь? Вку-усное… — окликнул его Левч, запуская пятерню в седельную суму.

— Грызи сам. Я — не кролик! — Тусан огрел коня плеткой и поскакал в голову отряда.

Бореек, горбоносый ардан, любимчик женщин и удачи, расправил рыжий ус, свисающий до ключицы:

— Это ему музыка не по сердцу…

Дудочник оторвался от любимого занятия. Прищурился на коснувшееся подбрюшьем дальнего перелеска солнце. Бросил коротко:

— Чего ж мне не скажет? Я ж не кусаюсь.

— Кишка у него тонка, — хмыкнул Левч. — Помнит, как ты того козла в Малых Черногузах отделал. И меча из ножен не потянул.

Дудочник пожал плечами:

— Об лесорубов немытых сталь не пачкаю. А вот Рябому рожу бы обскоблить, это — да… Чтоб глаже была. — Он снова приложил мундштук свистульки к губам, извлек переливчатую трель.

Левч шутливо бросил в Дудочника огрызком. Полез за вторым яблоком.

— Давай наяривай! С музыкой и дорога незаметна.

Тусан в это время проскакал мимо насмешливо поглядывающих на него бойцов и пристроил коня рядом с командиром.

Сзади донесся обрывок разговора:

— …курицу, значится, спервоначала нужно отварить, мясо-то с костей срезать. А после в яблоках серединку выколупываешь, курятиной набиваешь, и в печку…

Это Берген, меченный шрамом через нижнюю губу и подбородок выходец из Восточной марки Трегетрена, посвящал в тонкости восточной кухни поморянина Гобрама, кряжистого, с толстенными волосатыми предплечьями, торчащими из закатанных рукавов.

— Эй, Кисель! — Тусан дернул щекой. — Прикажи этому придурку заткнуть свою дудку…

Муйрхейтах медленно повернул голову и окинул Рябого взглядом, отбившим всякое желание продолжать склоку.

— Тебе он мешает?

— Ну…

— Так пойди и заткни его сам. Мне свиристелка Дудочника — до задницы. Что есть, что нету. Только, Рябой, — Муйрхейтах опасно прищурился, — когда затыкать возьмешься, за меч не хватайся. Не потерплю смертоубийства среди своих.

— А, песья кровь! — Тусан снова ожег плетью ни в чем не повинного коня.

— А ежели не нравится чего, Рябой, вертай задаток и дуй на все четыре стороны.

— Ладно, Кисель, ладно. Я чё? Я ничё. Было бы ради чего огород городить.

— Вот и славно, Рябой. Я знал, что у тебя деловая хватка. — Муйрхейтах кивнул, провел пальцем вдоль рукоятки висящего сбоку седла меча. — Вишь, в поселок въезжаем?

— Вижу. Пузырь это. Здешнего голову я знал когда-то. Препон чинить не будет.

— И славно. А видишь, мужики телегу чинят?

— Ну…

— Пошел бы, поспрошал малость, что тут да как? Не было ли чего необычного?

— Как скажешь, командир.

Тусан, отвернувшись от Киселя, скорчил зверскую рожу и даже язык высунул. Но коня пришпорил и подскакал к трем заросшим бородами арданам, копошащимся у задней оси длинной телеги. Такие приспособлены для перевозки бревен — бортов нет, только штыри съемные, удерживающие стволы от раскатывания. Лесорубы делают свои телеги крепкими — не враз поломаешь. Но если колесо вдруг отвалилось или ось треснула, чтобы починить, тоже усилия немалые приложить придется. А желания напрягаться в мужиках не наблюдалось. Тем более неподалеку призывно звенели гусли за приоткрытой дверью харчевни «Три медведя».

Рябой поравнялся с телегой, картинно осадил коня.

Муйрхейтах вздохнул. Вот уж шестнадцать дней они в пути. Обшаривают северные границы Ард'э'Клуэна в поисках той необычной опасности, что приблазнилась, иначе и не скажешь, сумасбродной бабе из королевского дворца. Понятное дело, с жиру бесится королевская любовница. А им мерзнуть, мокнуть, зарабатывать несварение желудка по придорожным забегаловкам. Ну, чего такого может принести северный суховей, будь он трижды неладен, чего уже не принес? Остроухим так наклали, что не раньше чем через полста лет очухаются. Даже дурковатую Мак Кехту, сказывали люди, трегетренский капитан гвардии завалил на дальнем прииске.

Кисель хмыкнул скептически. Вот в чем, в чем, а в правдивости хвастающегося направо и налево замечательной победой петельщика он сомневался. Потому как повстречал в одном поселке получившего расчет охранника купеческого каравана, ходившего в Лесогорье и даже дальше — на правый берег Аен Махи. Охранник пил горькую и глядел по сторонам ошалелыми глазами, но довольно связно рассказал услышанную на одной из факторий историю… Не сдохла остроухая людоедка, не сгинула в подземельях старательских. Объявилась на фактории Юраса Меткого, траппера с правобережья, в компании головорезов из числа людей — само по себе странно и противоречиво — и весь люд, от мала до велика, там вырезала.

Верить или не верить тому ардану? Кисель даже не задумывался. Услышал, накрутил на ус, и ладно. Пригодится. А не пригодится — что за забота? Можно подумать, других дел мало. Но, на всякий случай, рассказать Бейоне об ожившей Мак Кехте можно. Приукрасив и расписав, для правдоподобия. Иначе, того и гляди, без награды останешься. Ведь ничего особенного его отряд так и не обнаружил.

В самом деле, не собирается же прижимистая и расчетливая содержательница «Каменной курочки» платить ему за рассказ о стрыгаях, вдруг человечьими голосами заговоривших, о бабе лесной — бэньши, — голосящей по ночам и предвещающей страдание и болезни тем, кто услышал ее, муки и смерть тем, кому увидеть «посчастливилось»? Не говоря уже о набившей оскомину истории о плачущем тролле — преследователе одиноких путников. Вроде бы видели его караванщики, торгующие со старателями прииска Южные Склоны. Да не одного, а в компании чудного, заросшего пегой шерстью лесовика. Маленького, но страшного.

А еще извечные слухи о Диком Гоне, восходящем корнями к тем временам, когда сидские дружины вырезали дикие людские племена. А еще водяные лошадки, утаскивающие неосторожных путников в волны Аен Махи, и зеленые дамы, сбивающие охотников-одиночек с верного следа. А еще снежный червь из Северной пустоши и разноцветные огни в небе зимней ночи. Это представлялось Киселю и вовсе сказками. Ну кто, скажите на милость, мог побывать в королевстве вечного мороза и снегов, где даже птицы замерзают на лету и падают вниз окоченевшими тушками, и вернуться живым, чтоб поведать о своих приключениях?

Кому подобные сказки пересказывать? Какую пользу из них извлечешь?

А вот, наконец, история, годящаяся на продажу нанимательнице.

Третьего дня повстречала ватага Муйрхейтаха двух оборванных, измученных, больных арданов. Их кормили из милости в одной деревеньке, вполне справедливо принимая за юродивых. Селяне поведали, что выбрались эти двое из лесу голодные, дрожащие, с обезумевшими от ужаса глазами. Первые два дня не разговаривали, только ели предложенную сердобольной женой местного головы пищу да озирались по сторонам. Потом отошли чуток и поведали ту же историю, что услышал от них и Кисель.

Якобы нанялись они еще в жнивце в помощники рудознатцу из пришлых, с Юга, из Приозерной империи. Работал рудознатец аж на самого Экхарда, а потому особых трудностей с деньгами не испытывал. Платил хорошо, кормил как на убой. Да и работой слишком сильно не мордовал.

И всё бы хорошо, но вышли однажды к порубке, где арданы, возглавляемые озерником, били шурф в поисках самоцветов, четверо пришлых людей. Вернее, выехали. И людей там было лишь трое. В привязанных к паре лошадей носилках кулем валялась хворая остроухая. Такая слабая, что впору в землю зарывать, не дожидаясь, когда оскверняющий землю и небо дух испустит. Вопреки здравому смыслу и человеческому ожиданию рудознатец начал лечить сидку. Или, скорее, помогать одному из приехавших с нею мужиков, который оказался знатоком всяких трав и лесных корешков. Второй мужик был пригорянин. По крайней мере, так про него сказал знахарь. Да и рожа его — смуглая, чернобородая, хоть и битая сединой, словно молью, — подходила на то, чтоб южанином сказаться. Третьей с ними была девка малоприметная. Судя по рыжей косе и конопухам, арданка самая что ни на есть настоящая. Но сам травник, ну никак на ардана не похожий, по масти скорее веселин или озерник, как и рудознатец, кликал ее дочкой.

Вот из-за этого знахаря с мужиками страх великий приключился. Удирали они по лесу сломя голову и даже товарища потеряли — кто знает, не заели ли бедолагу волки. По словам мужиков, выходило, что в начале златолиста попросили они вежливо рудознатца работу свернуть и в Фан-Белл возвращаться. Дескать, зима на носу, а тут по дому дел невпроворот, да бабы истосковались без мужниной ласки, да… Да мало ли какие еще причины найдутся, коль работать надоело? Рудознатец несознательный оказался — в драку полез. Получил обушком по голове. А второй озерник — кривоплечий с седой бородой — тут такое учинил! Разметал пятерых здоровых, вооруженных мужиков колдовством. Двоих из них на месте положил. Насмерть.

— А чего ж колдуну на вас Силу тратить вздумалось? — с ехидцей поинтересовался Муйрхейтах. — Что ж пригорянин сидел сложа руки? Я их породу знаю — ему таких, как вы, и десятерых мало. Если, конечно, взаправду он пригорянин, а не трейг, любящий бахвалиться сверх всякой меры.

— Так… это… — проблеял один из арданов, Брул, кажется, его звали. — Мы ж… это… Под самострелами его… того… держали… Его ж и боялись… того… этого… А кто ж от бороды ожидал-то… того…

— Что, непохож на великого чародея?

— Так… это… Где там… Обапол обаполом… А как почал нас валять по вырубке…

Муйрхейтах кинул тем мужикам пяток медных монет, чтоб хоть как-то снарядились и до дому смогли добраться. А сам сказанное запомнил.

Кто знает, авось пригодится?

Первый по-настоящему необычный случай из всех, о каких поведали ему за десяток дней. Если правда, само собой. Но арданы, кажись, такие напуганные были, что о брехне и не помыслили бы. Кисель поверил.

Чародей силы немалой — кривоплечий мужик. Светло-русый, борода в седине. Руки мозолистые, словно от тяжкой работы. Лесоруб или землекоп. А может, и старатель с северных приисков. Их там много по холмам у подножия Облачного кряжа раньше было. Сейчас горная порода обеднела. Самоцветов совсем мало, золота с серебром только на прокорм себе намывают тамошние работяги. Более-менее — лишь на Красной Лошади, на Южных Склонах, на Кривой Штольне да на… Нет, пожалуй, всё. Остальные прииски не живут, а доживают.

С чародеем вместе — пригорянин. Черная борода тоже в седине. Вот интересно будет Бейоне на землячка стукануть. Она ж тоже оттудова, из Пригорья. Из особых примет пригорянина — левый глаз больной. Не раненый, а именно больной. Видать, заразу какую-то подцепил в лесу. Снаружи-то ему веко залечили — тот же травник своими отварами промывал каждый день, — а яблоко глазное усохло, сморщилось. И пользы с него теперь воину никакой. Он его тряпочкой постиранной прикрывал.

С ними девка-малолетка. Годов четырнадцать-пятнадцать. Рыжая. Веснушчатая. Серьезная не по годам.

С ними остроухая. Росту малого, щуплая. Ну, да они, остроухие, все дохловатые — голыми руками обычного мужика побороть троих надо. Больше про сидку ничего известно не было. Ни лица, ни волос ее арданы-беглецы не видели.

Лошадей, на которых подозрительные личности ехали, арданы описать не сумели. Муйрхейтах тому нисколько не удивился. Сам будучи уроженцем Ард'э'Клуэна, знал — не лошадники его земляки. Ну что тут поделаешь? Еще талуны так и сяк разбираются, и то в колесничных конях. А простой люд — где там…

От размышлений Муйрхейтаха отвлек вернувшийся Тусан.

— Три стрыгая мне в печенку! — Рябой весь вечер срывал злость на коне. Тот уже прижимал уши и лишний раз шевельнутся боялся. — Ничего они не знают! Мужики, песья кровь! А ровно бабы, кости соседям перемывают. Из всего, что за день запомнилось: к Роське-вдовице постояльцы заявились. С начала яблочника, как ейный муж на вожжах в конюшне зацепился, никого не было, понимаешь, а тут — нате, припожаловали.

— Хрена нам с того? — недовольно протянул Кисель.

— Так и я про что!

— Ладно, — Муйрхейтах махнул рукой разочарованно, — сколько у них харчевен-то?

— Три вроде бы…

— Пройдем по всем, поглядим. Понюхаем, что к чему. А как не вынюхаем ничего, соберемся разом где-нибудь… Ну, хоть у той вдовицы.

— Э-э, нет, командир, — пробасил из-за спины Гобрам. — Ежели у ней никого не было с почину осени, так и жрачки кот наплакал. Что за интерес салом с хлебом давиться?

— Думаешь? Тогда хоть в этих, — Муйрхейтах кивнул на близкую вывеску, — «Трех медведях», что ли?

— Это можно. Вон как дым с трубы шурует. Знать, готовят не по-детски. В самый раз на нашу ораву придется.

— Значит, порешили? — Тусан, просунув палец за ворот хауберка, почесал шею.

— Порешили. Дели по четыре. Сперва проверим все харчевни. С народом потолкуем. А потом и гульнем.

— Понял, Кисель! Левч, Кегрек, Бореек, Дудочник— в «Голову Мак Кехты» ко вдовушке. Гобрам, Берген и я — с командиром в «Три медведя». Остальные — там за поворотом «Черный сом». Всё ясно? Выполняйте!

Конники приободрились. Нет, всё-таки такой хорошей работы, кроме Киселя, никто им не предлагал. Ходи по харчевням, ешь, пей, служанок пощипывай за ляжки. И всё за счет ард'э'клуэнской короны. А свезет, накопают чего-нибудь интересного, так звонкого серебра отсыплет леди-канцлер. На такую работу иного раз в жизни нанимают.


Ард'э'Клуэн, местечко Пузырь, харчевня, златолист, день четырнадцатый, после заката

Не слишком хорошо я разбираюсь в пиве. Но, сдувая плотную шапку, съехавшую на край кружки, словно снег на горном карнизе, я не мог не признать — пивовары в Ард'э'Клуэне знатные.

Вообще-то пиво — один из любимейших напитков во всех северных королевствах. Ведь это у нас, в Приозерной империи, винограда созревает — ешь не хочу. И едят, и сушат впрок, и сок на вино давят. А здесь винная ягода считается изысканным и дорогим лакомством. Так же, как и вино, всё больше привозное, да за головоломную цену. Не всякому барону или талуну по карману. Зато ячменя сколько хочешь вырастает. Почему бы пиво не варить?

Правда, в Повесье еще делают пшеничное вино. Или белое, как веселины его называют. От вина этот напиток так же далек, как император Луций, да живет он вечно, от забот старателей с прииска Красная Лошадь. Крепкий такой, что горло обжигает. Толком описать, как его готовят, не могу, потому что сам не знаю. Слышал, сбраживают пшеничные зерна, мед и дрожжи в бадье. После греют, а испаряющееся вино собирают на стенках котла с холодной водой или льдом. Чтоб не воняло пшеничное вино, очищают березовыми углями. Иногда настаивают на рябине или терне. Я пробовал его дважды. И оба раза, когда перемерз в холмах. Согревает быстро и надежно, не спорю, но голова наутро болит — не приведи Сущий. Не мой напиток — так для себя решил после.

Настоящего вина я не пробовал уже больше десяти лет. А вот пиво считал и считаю вкусным и полезным. Если не перебарщивать. Как писал великий мыслитель древности Сульпесиан, неумеренность всегда во вред здоровью.

Сейчас Росава — хозяйка харчевни, та самая красавица-молодка — выставила на стол замечательное пиво. Темное, в меру густое, в меру горьковатое. Язык покалывает, а проглотишь — ощущение сладости. И вообще после долгого путешествия нравилось мне на постоялом дворе всё больше и больше. Даже странно, что посетителями хозяева не избалованы. Впрочем, из услышанного краем уха разговора между бабкой Кириллой и Росавой — редкое имя для Ард'э'Клуэна, как-то ближе к веселинским прозваниям — я понял, что хозяйка не так давно овдовела, где-то в начале яблочника. Может, у арданов какое суеверие связано с харчевней, хозяин которой помер. Ну, там удачу отваживает или еще что?

Бабка, как и договаривались, отвела нас наверх, в комнаты. Вещи мы сгрузили, проверили крепость запоров на ставнях и отправились в особую, банную залу. Понятно дело, мужчины отдельно, женщины отдельно. Вместе, я слыхал, только дикари из Великой Топи делают.

Парнишка Бышок — оказывается, сын хозяйки, да уродился малость слабоумным — натаскал воды, нагрел, разлил по низким и широким кадушкам. На лавке приготовил пять пучков мыльного корня…

Корень тот добывают от разных трав. У нас, на побережье Озера, это мыльнянка — невысокая травка с розоватыми цветками. В Восточной марке и в ард'э'клуэнском королевстве ее зовут зорькой за то, что распускаются цветы на рассвете. Но здесь трава повыше и стебель узловатый, как нога у тарантула. А на Севере, за Аен Махой, мылятся корни качима, чьи листья острые и колючие, что твой репейник. Если мыльный корень размочалить хорошенько, он дает обильную пену, которая здорово помогает грязь и жир как отстирывать, так и с тела убирать.

Кому бы рассказать, какое блаженство в горячей воде посидеть, пот засохший отскоблить, вымыть мусор из головы да из бороды. Эх, еще б цирюльника найти — подрезать лохмы! Но то уже мечта из несбыточных. Разве что в Фан-Белле, если сподобимся в стольный град заскочить. А лучше, конечно, стороной его обойти. Стрижка стрижкой, а попасться на глаза конным егерям мне особо не улыбается.

Сотник всё-таки не утерпел. Попросил у Кириллы нож поострее. Поточил его еще. Потрогал пальцем лезвие и удовлетворенно хмыкнул. А потом всю бороду взял да и срезал. И щеки до блеска выбрил. Оставил щеточку усов над верхней губой. Таким я его помню по первой встрече на Красной Лошади. Тогда он явился в разгар суматохи, вызванной падением моего соседа-пьяницы Пегаша в собственный шурф. Это было больше года тому назад, и, кажется мне, седины на его висках было меньше. И, само собой, оба глаза еще целы… Помочь Глану с его бедой не смог ни я, ни фир-болг. Нет, жар, боль и нагноение мы убрали, но глаз спасти не удалось. Побрившись, он повязал через левую глазницу белый, чисто отстиранный полотняный лоскуток.

Я не стал следовать примеру пригорянина. Слишком свыкся с бородой за долгие годы, проведенные на прииске. Немножко обрезал, чтобы на грудь не падала, как у веселина какого-нибудь. И усы подровнял, чтоб в рот не лезли. С ними, когда чересчур отрастают, одна беда. Какую еду в рот ни несешь, частица на усах задерживается.

После купания вышли мы в обеденную залу. Жаль, чистых рубах не нашлось. Что поделаешь, вот такие мы путешественники. Скорее, беженцы. Ощущение на вымытом теле заскорузлой рубахи немножко портило настроение, но — где наша не пропадала? Переживем. Худшее переживали.

Я невольно улыбнулся, представив, как будет возмущаться Мак Кехта убожеством человеческой купальни: и кадушка старая-грязная, и вода неизвестно откуда набиралась, может, в ней коровы прежде купались, и корнями волосы моют одни лишь дикие салэх, недалеко ушедшие от пещер и невыделанных шкур… А ничего! Вшей кормить не желает — вымоется как миленькая. Где дадут и чем дадут. Кстати, я так и не выяснил, бывают ли у перворожденных вши-блохи, грызут ли их клещи, кусают ли слепни-оводы? Или они такие же несъедобные, как и неуживчивые в общении? Надо как бы между прочим расспросить феанни. Если надумаю-таки книгу писать, пригодится любая крупица знания.

Но, вдохнув аромат яичницы, приготовленной Росавой на толстых ломтях сала, я забыл и о Мак Кехте, и о будущей книге, и даже, чего греха таить, о цели нашего путешествия. Обитателям харчевни яичница казалась простым и неизысканным блюдом. Не годящимся для таких богатых господ-путешественников, какими мы им представлялись. Откуда ж им знать, что на прииске яйца были большим деликатесом и ценились едва ли не на вес золота. Гелкин отец, Хард, несколько раз завозил кур, кормил их отборным зерном, холил и лелеял. А всё равно, то сдохнут от неведомой хвори, то ласка подушит, пробравшись в курятник. И нестись они не успевали. Хозяин «Бочонка и окорока», Ловор, птицу разводить даже не пытался. А купцы, коли привозили в берестяных туесках яйца, продавали за такие деньги, что ни одному старателю яичницей себя побаловать не приходилось. Не по карману. Даже Хард покупал для пирогов: в тесто добавлять, сверху мазать.

Так что смели мы в мгновение ока огромную сковороду — на глазунью пошло не меньше четырех десятков яиц.

Мак Кехту за общий стол выводить не решились, памятуя о событиях на фактории Юраса Меткого. Гелка сказала хозяйке, что ее спутница нездоровая, ослабла после конного перехода, и отнесла глиняную миску с ее долей наверх.

А после еды поднесла хозяйка жбанчик с пивом. Тут, нахваливала, один мужичок, мол, в Пузыре варит — за уши не оттянешь. И не обманула. Пиво оказалось — лучше не бывает. На что я не любитель, а вторую кружку нацедил. Глан пил мало. Тянул первую кружку, поглядывая по сторонам. А вот Дирек разошелся. Выпил едва ли не залпом, налил еще. Снова выпил. Когда до пятой добрался, Ойхону пришлось строго ему выговорить. Столяр закивал и принялся отхлебывать мелкими глотками. На удивление, Гурт его пристрастия не разделял. Пил чинно, по чуть-чуть. А может, просто не по душе ему с нами за одним столом? Всё-таки почти что в плену держим.

Вечер прошел бы как нельзя лучше, не заявись в харчевню сразу после заката четыре мужика.

Впрочем, называть их мужиками — в корне неверно. Воины. Обвешанные оружием. Нет, не с ног до головы — не так. С ног до головы — забава для новичков. Для тех, кто желает произвести впечатление на селян и мастеровых. У этих лишнего оружия не было. По крайней мере, на виду. Так, меч, кистень, корд, небольшой метательный топорик. Но даже на глазок, мой неопытный глазок, ясно — всё оружие на своем месте. Ни убавить, ни прибавить.

Они вошли. Сели за крайний от входа стол — значит, за два стола от нас. Заказали по кружке пива и копченых колбасок. А после сидели, никого не трогали, прихлебывали пиво, смахивая пиво с усов. Не шептались, не пытались учинить скандал. Вообще не глядели в нашу сторону. Но почему-то меня не оставляло чувство беспокойства.

Не потому ли Сотник прикладывался к кружке больше для виду? Тоже ожидал подвоха?

Между тем языки моих спутников развязывались. Глаза начинали подозрительно блестеть. Ойхон подпер голову кулаком и двигал по столешнице указательным пальцем хлебные крошки. Хотя выпил не больше моего. Жучок всё чаще хватал Гурта за рукав, рассказывая ему байки. Типа: «Пришли как-то к королю трейг, веселин и ардан…» Понятное дело, ардан всякий раз оказывался и хитрее, и ловчее жителей соседних королевств. Оставлял всех с носом, выполнял труднейшие задания короля — например, выпить бочонок пива и к ветру не сходить, — и получал руку и сердце принцессы. И всё чаще с языка разбитного столяра нет-нет да и срывалось похабное словечко.

— Гелка, — позвал я, — посмотри, будь добра, как там попутчица наша. А то волнуюсь я…

Девка кивнула и убежала. Виду не подала, что догадалась, зачем я ее отослал.

— Да что твоей остроухой сделается? — воскликнул Дирек. Гораздо громче, чем мне того хотелось бы. — Посидит одна, ей на пользу!

Столяр ойкнул и схватился за коленку. Похоже, Ойхон больше притворялся пьяным. Пнул помощника под столом.

Я завертел головой — не расслышали ли слова Дирека вооруженные мужики или кто из обслуги харчевни.

— Чего-нибудь еще, гости дорогие? — тут как тут оказалась Росава.

— Садись с нами, хозяйка. Пива выпей, — позвал Жучок.

Молодка засмущалась, заотнекивалась, но потом всё же присела на краешек лавки около меня. Пригубила кружку.

— Тяжело без мужика-то? — вел дальше Дирек.

— Дык… — Росава потупилась, стрельнула глазами на меня, на Сотника. — Знамо дело. Только обвыклась я уже.

— И помощнички у тебя не очень, как я погляжу. — К чему это столяр разговор завел? В харчевенники, что ли, набивается?

— Да старые совсем уже. Был когда-то и от дедки с бабкой прок, да вышел весь. А Бышек… Что Бышек?.. — Она в сердцах махнула рукой.

Тут меня осенило. А если предложить Росаве, чтоб Гелка пожила у нее чуток? Недолго. Пока мы не вернемся с острова на Озере. По моим прикидкам, до травника. Ну, самое долгое — до сенокоса.

— Хозяйка, поговорить с тобой можно? С глазу на глаз.

Дирек набычился и отвернулся. Что он себе вообразил такое?

Росава кивнула:

— Отчего ж не поговорить, господин хороший.

— Молчуном меня кличут, — напомнил я, поднимаясь из-за стола.

— Я помню, господин Молчун.

— Никакой я не господин. — Я невольно улыбнулся, вспомнив Этлена: «Не зови меня феанном, человек!» — Просто Молчун.

— Хорошо, Молчун. Пошли поговорим. На кухне в самый раз. Мне всё одно на опару поглядеть надобно.

Проходя через залу к низкой двери, ведущей на кухню, я заметил, что один из четырех мужиков, сидящих особняком, встал и направился к нашему столу. В животе похолодело, плечи напряглись, а колени, напротив, ослабли — вот-вот подогнутся.

Горбоносый усатый ардан, не доходя двух шагов до Сотника, почтительно поклонился:

— Нижайше прошу простить меня, господин. Не сочти за оскорбление. Нам с друзьями показалось, что ты из Пригорья.

Глан едва заметно кивнул.

— Не мог бы ты, господин, разрешить наш спор о качестве закалки купленного недавно клинка?

— Клинок с вами?

— Конечно. Как же иначе. Где мне наглости набраться, тащить тебя куда-то? Сейчас Кегрек принесет.

— Хорошо. — Сотник сделал мне знак: всё в порядке, мол. Пошел с арданом.

— Эй, Молчун, долго ждать-то? — окликнула меня Росава, выглядывая из дверного проема.

Во дела! Чуть не забыл. А всё из-за постоянного ожидания подвоха. Когда же я научусь расслабляться по-настоящему? А может, и не надо, чтоб в какую ловушку не вскочить по рассеянности?

В кухне вкусно пахло поджаренными шкварками, печеным хлебом. Отблески пламени из печи скупо освещали небольшую комнату, стол, ряды кадушек, мешки в углу.

— Ну, и что за разговор? — Хозяйка улыбнулась, выгнула бровь.

И тут я, как обычно, замолк. Нет, почему всегда, стоит разговору зайти о значительных событиях, мой язык деревенеет и присыхает к нёбу?

— А ведь точно — Молчун! Чего ж сказать хотел?

— Я… это… тут такое дело…

Арданка придвинулась ближе, почти вплотную:

— Да разумею я, какое дело. Ты мне тоже приглянулся. Надежный мужик. Не то что эти трепачи…

Совершенно неожиданно для себя я почувствовал, как теплые руки обвивают мою шею, мягкие губы прижимаются к губам. Вот это да! Оказывается, и таким образом можно мое молчание понять!

Опыта в общении с женским полом не было у меня никакого. Да и где его взять? На заимке у трапперов, на прииске или в Храмовой Школе? Одно знаю: оттолкнуть я никого не в силах. Оттолкнуть — значит оскорбить. Мало какая из женщин заслуживает подобного обращения.

Но и ответить поцелуем на поцелуй я не смог.

— Экий ты, Молчун, увалень, — прошептала Росава. Ноготки ее заскребли по моей ключице, совсем рядом с тесемкой, на которой висел кисет с самоцветами. С ними и с Пятой Силы, надежно обмотанной холстиной и упрятанной в поясной кошель, я не расставался даже ночью. Не бросить же их в комнате?

— Я… это…

— Да ладно уж, молчи… А то оставался бы на хозяйстве… Где мне одной управляться…

Она приникла всем телом и положила голову на плечо, продолжая щекотать пальцами за воротом рубахи.

От печки тянуло жаром. Аромат, исходящий от подвешенных под потолком пучков душистых трав, дурманил голову…

Дверь распахнулась внезапно, впустив в кухонный уют яркий свет и голоса из обеденной залы.

— Молчун, ты тут? — На пороге возникла Гелка. — Тебе передать веле…

Увидев меня с Росавой, девка застыла разинув рот. Даже загодя заготовленную фразу не договорила. Задохнулась от возмущения:

— Молчун! Ты! С этой! Да я!.. — развернулась на каблучках и выбежала, хлопнув дверью, аж законопаченный в щели мох посыпался.

— Кто она тебе? — ревниво спросила Росава.

— Дочка, — рассеянно ответил я, соображая лихорадочно, что ж теперь делать? Догонять? Объяснять? А поймет ли? Вот ведь стыд-то какой. И не докажешь, что о ее же благе договориться собрался…

— Дочка… А что ж кричит на тебя ровно полюбовница?

— А-а! — Я отмахнулся от нее и выскочил из кухни. Для себя уже решил. Разыщу и буду прощения просить.

Сотник продолжал разглядывать оружие пригласивших его воинов. Они одобрительно кивали в ответ на его слова, не расслышанные мною. Дирек тупо уставился в кружку — успел-таки набраться, несмотря на запреты рудознатца.

Гурт в ответ на мой вопросительный взгляд мотнул головой в сторону выхода. Туда, дескать, побежала.

Я, как был в рубахе, выскочил на стылый воздух. Середина златолиста — не сенокос и не жнивец. Сырость до костей пробирает, ночной туман холодными каплями оседает на волосах и одежде.

Куда ж она побежала?

Вот ведь незадача, расстроилась девка. Теперь еще, не приведи Сущий, сотворит с собой что. Зачем мне тогда жить? Успел я привязаться к Гелке сильнее, чем к родной дочке.

Слева, за несколько домов, залаяла собака. Азартно, пронзительно. Может, там Гелка?

А вот правее послышался шум голосов. Взрыв хохота. Пойти проверить?

И тут порыв ветра ворвался мне под рубаху. Прямо мурашки пошли по коже. Ветер-то горячий! В середине осени-то! Нет, недоброе что-то с нашим миром творится… Эти северные суховеи!

Я махнул рукой и решил. Пускай горячий ветер будет знаком. Пойду вправо.

И пошел. Скорым шагом, затягивая распущенные Росавой завязки ворота, поскольку воздух больше теплом не баловал. Ледяными пальцами касался кожи. Пропотевшую рубаху сразу остудил.

В полусотне шагов по улице оказалась еще одна харчевня. Рядом стояла телега со снятыми колесами — задняя ось на чурбачке. Вывеску я не разобрал.

Из-за не полностью закрытой двери пробивалась полоска света. Слышался визг рожка, и чей-то голос задорно напевал:

— Ох! Ох! Ох-охох! Баба сеяла горох. А собрали тот горохЧто ж я маленьким не сдох?

Странные представления о смешном у этих арданов. Во дворе копошились люди. Я приблизился.

— А вот еще один припожаловал! — радостно воскликнул ардан в длинной кольчуге. Морда у него оспой побита — будто клад кто искал, лопатой порылся.

— Поздорову вам, добрые люди… — начал я и осекся.

Посреди кружка, образованного угрюмыми вооруженными мужиками, широкоплечий крепыш держал Гелку. Правой рукой поперек туловища, прижимая руки так, что не вырваться, а левой зажимал рот. Гелка дергалась, но воин удерживал ее без труда. Еще бы! Ростом не выше Сотника, зато в ширину втрое от пригорянина.

— Не по чести дело затеяли вы, добрые люди… — Я обвел глазами толпу — не меньше восьми человек. Куда мне с ними справиться! Тем более что все бойцы не шуточные. Сразу видно. Эх, достать бы Силу. Хоть самую малость. На один Кулак Воздуха, на одну Стрелу Огня…

— А мы тебе не добрые люди, — брезгливо сморщил верхнюю губу воин с двумя мечами за спиной. Редко я видел у людских бойцов такую манеру оружие носить. Да и среди перворожденных только у Этлена.

— Отпустили бы девку… Недоброе дело затеяли.

— А ты не учи нас, борода, — окрысился рябой.

— И девку не отпустим, и тебя с собой заберем. — Боец с двумя мечами, видно, предводитель.

— А если не пойду?

— Кто тебя спрашивать будет, борода? Тусан, Берген!

Рябой в кольчуге, а с ним изуродованный шрамом темноволосый воин, по виду — трейг, шагнули ко мне.

Из харчевни донесся еще один куплет разухабистой песни:

— Ой, зу! Зу-зу-зу!

Раз поймал мужик козу…

Тьфу ты. Похабщина!

Эх, была не была!

Я махнул кулаком, целя рябому в подбородок. Со злостью махнул. Попал бы, мало не показалось бы.

Но не попал.

Куда уж мне, простому работяге, жрецу недоученному, против настоящего воина, на жизнь дракой зарабатывающего ?

Рябой легко увернулся и врезал мне поддых.

Легкие обожгло. Воздух из груди выскочил и назад возвращаться не торопился. Но отчаяние удесятерило мои силы. Не обращая внимания на боль в груди, я снова кинулся на рябого, протягивая руки, чтоб за горло схватить.

Трейг пляшущим шагом проскочил мне за спину. Пнул под коленку.

Нога подломилась. А шрамолицый добавил еще хорошего пинка. В крестец. Я качнулся вперед и напоролся подбородком на кулак рябого. Искры брызнули из глаз. Земля, сырая и холодная, ударила по затылку.

— Прыткий… Учить вас, таких прытких, и учить. — Предводитель ткнул мне в плечо носком сапога. — Мужичье, а туда же…

Он сплюнул. Хвала Сущему, в меня не попал. Гелка дергалась и что-то мычала.

— Заткнуть бы ей рот, а, Кисель? — пробасил широкоплечий с сильным поморянским выговором. — Так и норовит в ладонь зубы впустить.

— Ну, так заткни, — отвечал Кисель, тот, который с двумя мечами. — Или мне руки марать? И вообще свяжи, чтоб не дергалась. И этого свяжи. Руки впереди, чтоб за луку держался. Дорога неблизкая нам предстоит.

Хотел я спросить, куда же нас везти собрались, но не дали рябой с меченым. Подняли за шиворот, наподдав на ходу по затылку, сунули в рот скомканную тряпку и принялись руки скручивать толстой веревкой.

— Тусан, — позвал Кисель.

— Да, командир? — отозвался рябой.

— Бери Гобрама с Бергеном и дуй в «Голову Мак Кехты». Остальных заберешь. Пригорянин будет сопротивляться — убейте. Остроухую живой взять.

Я так обалдел от услышанного, что даже сперва не удивился названию харчевни Росавы. Это ж надо! «Голова Мак Кехты». Знак. Если бы сразу поняли, вряд ли остановились там. А значит, всё могло пойти совсем по-другому.

Меня грубо толкнули в спину и поволокли в темноту, дергая за конец веревки. Неужто кончилось наше путешествие? Кончилось, не успев толком начаться. Один Сущий знает ответ.

Эпилог

На окраине местечка, за глухим плетнем, тоскливо завыла собака.

Недовольный окрик хозяев. Стук чего-то твердого, должно быть полена, по живому. Визг и вновь тишина. Лишь изредка мычала корова в хлеву.

Внезапно ночную тишь разорвал топот копыт. Следом за ним по темной улочке, ведущей мимо заставы не особо рьяных стражников на южный тракт, в столицу Ард'э'клуэнского королевства пронеслись силуэты семи коней со всадниками.

Переполошились псы. Залаяли, заметались на привязи.

Вскочили спросонку горожане. Кинулись проверять запоры на дверях и ставнях. Нечасто в приютившийся на северо-западной окраине Ард'э'Клуэна городок со смешным названием Пузырь наведывались ночные гости. А уж если появлялись, добра не жди.

Ничего. В этот раз пронесло. Отвел Пастырь Оленей беду от своих верных почитателей.

Стук копыт стих, растаял в стылом воздухе за околицей.

Да только не все лихие люди городок покинули.

Во дворе ближайшей к северному въезду харчевни, носящей жестокое название — отголосок недавней кровопролитной войны — «Голова Мак Кехты», промелькнули три тени.

Двое, поскрипывая кожаными куртками, вскарабкались на бочку, поставленную у стены для сбора дождевой воды, и перебрались на крытую тесом крышу.

Третий человек, одетый в длинный вороненый хауберк, распахнул дверь и шагнул через порог. Прищурился от неяркого, но всё-таки слепящего глаза после уличной темени света очага и жировых плошек, расставленных по ободу подвешенного к потолку колеса. Потер изрытую оспинами щеку. Нашел взглядом того, кого искал, — сухопарого мужчину с заметной сединой на висках и темными усами.

— Сдавайся, пригорянин. Останешься живым. — Тот встал из-за стола. Вроде бы неспешно. Кивнул спутникам:

— К стенам. Живо!

— Да что ж это, мастер Глан? — возмутился светло-русый озерник с перевязанной головой. — Жаловаться надо! Стражу звать!

Сидящий рядом с ним крепенький низкорослый ардан с каштановой бородкой и изрядно осоловелыми от проглоченного пива глазами юркнул под стол еще до того, как отзвучал голос Рябого.

Четверо одетых для сражения воинов поднялись от соседнего стола. Двинулись к Глану, охватывая его полукольцом и доставая на ходу оружие.

— Чародей и девка у нас, пригорянин, — продолжил Тусан Рябой. — Сдавайся.

Их было пятеро. Широкоплечих здоровых мужиков. В кольчугах и бригантинах. С мечами, ножами, кистенями. А напротив стоял, ссутулившись, человек отнюдь не богатырского сложения. Стоял с голыми руками и просто смотрел на них пристально. Но лезть в драку отчего-то очень не хотелось.

— Сдавайся! — рявкнул Тусан и, скорее для того, чтобы подбодрить себя и товарищей, крепко стукнул по столу кулаком.

— К стене, — повторил Глан.

Рудознатец-озерник попятился к стене у очага. Выглянувшая из кухни хозяйка харчевни, вдова Росава, замерла, закусив зубами полотенце.

— Берите, — махнул рукой Рябой. — Его Кисель убить разрешил. Остроухую — живьем.

Левч с хрустом откусил от яблока, оглядел огрызок с сожалением и положил на край стола. Остролицый Дудочник, поигрывая легким мечом, пошел влево, отсекая Глану дорогу к лестнице на второй этаж. Рассудил, что безоружный пригорянин попытается прорваться туда, к оставленным мечам. Полубезумные от голода и страха работники-арданы, встреченные ими дня три назад, говорили о мечах, парных мечах в черных кожаных ножнах.

Кегрек из Кобыльей Ляжки вытянул из-за пазухи моток веревки с грузом-шариком на конце.

Тусан не торопился лезть вперед. Отстал, якобы приглядывая за выходом из харчевни.

— Отступитесь, — словно через силу выговорил пригорянин. — Я не хочу убивать.

— Так сдавайся, — оскалился Левч. — Яблочка дам…

С грохотом распахнулась дверь, ведущая из крайней справа комнаты на галерею. Грянулась о стену, соскочив с верхней петли. Из темного зева спальной каморки вывалилась перворожденная. Острые кончики ушей не скрывал ни капюшон плаща, ни обычный для нее кольчужный койф. В правой руке она сжимала обнаженный меч.

Сида ударилась боком о перила. Охнула. Отскочила назад… Прямо в объятия вышагнувшего на галерею Гобрама.

Левой рукой поморянин обхватил перворожденную вокруг туловища, прихватил ладонью локоть и сразу лишил возможности размахивать оружием. Лезвие ножа, зажатого в правой, прижал сиде к горлу ниже подбородка.

— Дело сделано, Рябой, — пробасил здоровяк, — кончай с пригорянским псом.

Удерживая сопротивляющуюся сиду почти на весу, Гобрам пошел к лестнице:

— Не дергайся, сука, подрежу! Она Бергена подранила, падла остроухая.

Из спальной комнаты вышел, пошатываясь, Берген. Обеими ладонями он зажимал низ лица. Между пальцами стекали ручейки крови, марая разводами светло-коричневый дублет.

— Вот су-у-ука… — протянул Бореек, закусывая ус. В этот миг сида, ловко выкрутив кисть, рубанула Гобрама по не защищенному ничем, кроме кожаных штанов, бедру.

Поморянин охнул и ослабил хватку.

Перворожденная кошкой вывернулась из медвежьих объятий наемника, саданула коленкой в пах и, отскакивая, рубанула мечом снизу вверх. Клинок наискось вспорол бригантин и, не задерживаясь, разрезал мускулы, выпуская на волю темно-сизые петли кишечника.

Гобрам завыл дурным голосом и упал на колени, зажимая руками длинную, обильно кровоточащую рану.

Сида, разворачиваясь на носке изысканным танцевальным движением, ткнула острием клинка в висок Бергену.

— Марух, салэх! Сдохни, мразь!

Она застыла на верхней ступеньке деревянной лестницы. Края белого разреза на горле стремительно набрякали алыми каплями. Верхняя губа искривилась в презрительной гримасе. Острие клинка направлено в сторону людей.

— Баас кюэр'дах, салэх? Смерть ищете, твари? Та — Мак Кехта! ЯМак Кехта!

Имя феанни произвело эффект грома с чистого неба. Рудознатец Ойхон побледнел, упираясь лопатками в стену. Росава ойкнула и скрылась во тьме кухни.

Левч и Бореек бросились к подножию лестницы, а Сотник прыгнул вперед. Пригнувшись, Глан пропустил над головой грузик веревки Кегрека. Нырнул под стол, лишь чуть опередив с чмоканьем впившийся в столешницу меч Дудочника.

Из-под стола пригорянин вылетел ногами вперед, смачно впечатав каблук Тусану в пах. Рябой согнулся, а Сотник был уже рядом. Рванул за воротник хау-берка, толкнул в спину Борееку.

Усатый горбоносый ардан потерял равновесие, выругался и повалился, придавленный сверху Рябым.

Мак Кехта косо, добавляя разворотом корпуса силу руке, ударила Левча. Любитель яблок парировал, закрываясь мечом. Отбил и второй, и третий удары.

Дудочник, высвободив засевший в деревяшке клинок, пошел вперед, чертя острием в воздухе прихотливые руны.

Сотник сдвигался приставным шагом влево, не сводя серых глаз с противника.

— Аш, К'еедел! — зазвенел голос перворожденной. — Сзади, Сотник!

Свистнула веревка Кегрека.

Пригорянин вновь увернулся, финтом обманул Дудочника и пнул его в колено. Узколицый боец успел сместить ногу, чтобы каблук Глана прошел вскользь.

Кегрек из Кобыльей Ляжки охнул и повалился кулем между столом и длинной лавкой — в его затылок врезалась еще хранящая тепло очага сковорода. На щегольском бригантине растеклось уродливое пятно топленого сала.

Гурт удовлетворенно хмыкнул и примерился поднять лавку. Но больная рука подвела. Ардан скривился и левой зашарил по столу в поисках чего-нибудь увесистого, годящегося для броска.

Мечи Левча и Мак Кехты звенели, сталкиваясь. Сида рубила с таким бешенством, что человек едва успевал блокировать удары.

Дудочник длинным выпадом попытался достать Глана, но тот отклонился, сократил расстояние и ударил узколицего ардана локтем в бок.

Бореек вскочил и завертел головой, соображая, кому помочь. Тусан рычал на полу, держась за причинное место.

— Ты хорош, пригорянин, — процедил Дудочник. — Но ты обречен…

Он ткнул Сотника мечом в лицо. Очень быстро. Это был его излюбленный прием, приносивший победу в десятках поединков. И… Глаза узколицего полезли из орбит, когда клинок оказался зажат между ладонями Глана.

Дудочник попытался освободить оружие, потянул рукоятку на себя. Тщетно. Попробовал прокрутить эфес. Меч словно в клещи зажало.

Подбадривая себя боевым кличем, Бореек налетел на сцепившихся противников. Замахнулся кистенем.

Глан закрылся Дудочником.

— Ты — мертвец, пригорянин, — шипел узколицый.

Сотник не ответил. Дождался очередного рывка, плавно вписался в движение Дудочника и надавил эфесом на большой палец ардана. Неожиданно для всех, кроме пригорянина, меч поменял хозяина.

Капли крови брызнули Борееку на щеку. Он успел заметить оседающие плечи и спину Дудочника, признанного мастера меча, считавшегося в отряде вторым после Киселя. А потом щеки его коснулся легкий ветерок от пролетевшего, словно дротик, клинка.

Ошарашенный ардан вяло отмахнулся кистенем.

Без особого труда Сотник поймал его за рукав, завертел вокруг себя и впечатал лбом в угол стола.

— Ух ты! — в искреннем восторге воскликнул Гурт. Осторожно поставил на место пивную кружку, которую собирался швырнуть в кого-нибудь из напавших.

Мак Кехта сбежала по ступенькам, ногой перевернула Левча, у которого между лопаток торчал меч Дудочника.

— Ас'кэн'э салэх! Проклятая тварь!

Одним прыжком сида оказалась рядом с попытавшимся подняться Тусаном.

— Марух, салэх! Сдохни, мразь!

Остро отточенное лезвие Этленова клинка перерубило шейные позвонки. Голова Рябого со стуком упала на земляной пол.

— Эй, погоди! — воскликнул Глан. — Хоть кого-то живым оставь…

— Эисте, феанни. Тише, госпожа, — поддержал его Ойхон. — Л'оор баас! Довольно смертей! — Оказывается, рудознатец владел старшей речью не ху