Book: Пир окончен



Дениз Робинс

Пир окончен

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Холодным ноябрьским днем, в четыре часа после полудня, нажимая кнопку звонка в мастерской Стефана Беста, она знала, что пришла сюда в последний раз.

Больше она никогда не навестит его, Она так часто бывала здесь, что ей было знакомо все от входной двери и вверх по всей лестнице (Стефан жил на самом верху и до него было ровно сто десять ступенек). Все здесь ветхое и грязное. Переделанный дом в захудалом Глочестер-роуд. Краска на двери облупилась, стекло было разбито и его заклеили коричневой бумагой. Верона вспомнила ту ночь, когда разбили стекло. Одну из многих веселых, счастливых ночей, которую она провела здесь с другими учениками Академии Художеств, у Стефана – самого старшего и талантливого из них.

Три года Верона посещала те же классы и лекции, что и Стефан. Учащиеся Академии были дружны и довольно часто проводили время вместе, навещали друг друга. Некоторые, как например, Верона и Маргарет Шо, жили с родителями. Близняшки Ноэль и Эвелин Тернеры делили квартиру неподалеку от Стефана. Джеффри Хорланд и его жена, оба художники и молодожены, имели домик в Южном Кенсингтоне. Каждый по очереди устраивал вечеринки…

Пиво, бутерброды или сосиски… Никто не ожидал большего, никто и не мог большего предоставить. Им было не до питания, надо было копить гроши на дорогие художественные материалы. Краски, кисти, холсты и рамы были в эти времена отнюдь не дешевы.

Стефан был самым обеспеченным среди них, но всегда казался самым бедным. Большинству из них было двадцать с хвостиком, ему же все двадцать восемь. Он прослужил во флоте все пять лет войны я был демобилизован с благодарностью три года назад после того, как с легким ранением пролежал месяц в госпитале. С тех пор он вел жизнь, к которой всегда стремился: жизнь художника. Стефан всегда хотел рисовать. Верона, да и все остальные, знала, что он отмечен талантом. Эту искру гениальности не смогла заглушить даже военная служба и несколько отвратительных эпизодов на подводной лодке.

Но у Стефана еще не было возможности сделать имя. Он все еще учился, хотя, по мнению Вероны, он мог бы сам уже учить своих преподавателей.

Чтобы заработать на жизнь, Стефану приходилось выполнять коммерческие работы: иллюстрации и обложки для книг. Он же хотел стать портретистом и писал всех девочек на своем курсе. Когда они не работали, то охотно позировали. Все хотели, чтобы Стефан написал их портрет. А Верона позировала ему больше, чем кто-либо. И все об этом знали. Стефан нашел в ней идеальную для себя модель. Она была девушкой его «типа». Стройная, в стиле Россети, с молочной кожей, рыжевато-каштановыми волосами, высокими скулами, большими прозрачными глазами и нежным, задумчивым выражением. Стефан утверждал, что у Вероны самые красивые руки, которые он когда-либо видел у женщины. Поэтому не только он, но и другие однокурсники по очереди рисовали длинные, хорошо сложенные руки Вероны с совершенными овальными ногтями.

Сама Верона не бралась за масло. Акварели… изящно написанные пейзажи нескольких старых красивых скверов и улиц Лондона, с огромным вниманием к деталям – вот ее пристрастие. Девушка не слишком верила в свои способности, но обожала живопись. Она поглощала всю ее жизнь.

В Академии говорили, что Верона подает надежды. Стефан утверждал то же самое. Это было самое большое поощрение. Конечно же, Стефан был влюблен в нее. Это знали все, и Верона тоже. И поэтому-то все было так трудно и печально, ибо она собиралась выйти замуж за другого. Стефан и ее искусство, ее старые друзья, ее старая жизнь должны отныне отойти на второй план. Верона выбрала для себя новую, совершенно иную жизнь.

И теперь ей предстоял прощальный визит к Стефану.

Девушка вышла из своего дома на Хэмпстед в хорошем настроении и с уверенностью в своей твердости. Она знала, что встретит сопротивление Стефана. Она уже видела это со стороны своих друзей, которые откровенно сказали ей, что она делает ужасную ошибку и избрала не того человека. Но Верона приготовилась стоять на своем и защищать свое решение. И когда она ехала в автобусе к Бромптон Роуд, обдумала все, что скажет Стефану, сформулировала аргументы, которыми убедит его в своей правоте.

Но, когда она нажала кнопку звонка у столь знакомой ей двери, непоколебимость и уверенность несколько покинули ее. Все будет не так просто. Верона поняли это, когда вчера вечером сообщила Стефану о своей помолвке с Форбсом Джеффертоном.

Стефан был потрясен.

Ей пришлось позвонить дважды, прежде чем Стефан подошел к двери. Затем он широко распахнул ее, едва взглянул на нее, повернулся и довольно грубо пошел обратно в мастерскую, держа в одной руке палитру, а в другой кисть.

– Я как раз кое-что нащупал. Ты извинишь меня, я на минутку? – проговорил он.

– Разумеется, – ответила Верона.

Но когда девушка закрывала за собой дверь, настроение ее еще больше испортилось. Она вошла в комнату, в которой Стефан и работал, и спал, и ел.

Верона никогда не видела его таким неряшливым. И все же ее сердце дрогнуло, когда она глянула на его высокую фигуру, слишком тощую и чуточку ссутуленную. На нем были очки в роговой оправе, через которые он смотрел на свою картину. Его темные, жесткие волосы у концов загибались вверх. Вот, думала Верона, здесь стоит Стефан, художник… милый, взвинченный, высоко интеллигентный человек, до безумия любящий все красивое, пристрастный ко всему художественному и недолюбливающий условности, мелочность, а в особенности дисциплину.

Как ей будет его недоставать. Раз или два за последнее лето его ласки и поцелуи возбудили в Вероне ответное желание, испугавшее ее своей силой. Но она ни разу не потеряла контроль над собой. Она не разделяла взгляды Стефана на брак, легкое отношение к тому, что в викторианскую эпоху называлось «грехом». Она была воспитана в традиционной семье, и хотя сама была художницей, уважала строгие границы морали!

Стефан по-прежнему не обращал на нее внимания.

Верона робко подошла к нему и заглянула через плечо.

Это был портрет Пэтси, дочки привратника, живущего на первом этаже. Девятилетняя девочка с удивительно светло-голубыми глазами и дикими джунглями кудряшек, словно вырезанными из черного дерева. У нее было обаяние эльфа – грязного и озорного. Стефан схватил всю ее проказливость и красоту, взявшихся бог весть откуда. Отец девочки был пьяницей, а ирландка мать – неряхой. Но портрет был просто потрясающ. Верона забыла вдруг все свои печали. Все, что в ней было от художницы, вдруг заговорило острым предчувствием.

– О, Стефан, просто восхитительно. Это будет лучшая вещь на твоей выставке.

Стефан не обернулся к ней, чтобы ответить, но девушка видела, как он слегка приподнял плечо, макнул кисть в бутыль с пиненом, вытер ее о тряпочку и, сделав шаг назад, наскочил на Верону.

Стефан извинился, все еще не глядя на нее и не отрываясь от портрета.

Сердце Вероны вдруг сильно застучало, бледные щеки порозовели и она возмущенно заговорила:

– Нельзя ли зажечь огонь, здесь ледяной холод. Я замерзла.

Стефан обернулся и посмотрел на нее. А потом, поклонившись, с преувеличенной вежливостью ответил:

– Прошу прощения, но я не чувствую холода. Но если вам угодно, я сейчас же затоплю.

Он снял очки, порылся в кармане и вытащил две банкноты в полкроны и одну десятишиллинговую. Затем чертыхнулся себе под нос.

Верона сразу же нашла свою сумочку и выудила шиллинг.

– У меня есть один, Стефан.

Он взял деньги и затем сунул ей полкроны.

Верона пыталась вернуть монету.

– Не беспокойся, пожалуйста, мне не нужна сдача.

Стефан отказался взять у нее монету и положил шиллинг в счетчик.

– Возьми шиллинг и шестипенсовик и отдай беднякам, когда пойдешь в воскресенье в церковь, – иронически проговорил он, поднося спичку и зажигая газовый камин, который тут же шумно зашипел.

– Боюсь, что я сегодня не слишком гостеприимен. – добавил он. – Скоро я поставлю чайник. А вот перекусить у меня нечего. Ты не возражаешь?

Верона закусила губу и скривилась, словно собиралась заплакать. Она проговорила;

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь о церкви?

Стефан сунул руки в карманы и угрюмо посмотрел на нее.

– Я полагаю, ты теперь будешь регулярно посещать церковь, раз уж ты решила порвать все связи с языческим миром искусства и стать высоко респектабельной женой офицера Его Величества.

Верона глотнула воздух.

– Ты недоволен, Стефан?

– Несомненно. Не могу сказать, что я от этого в восторге.

– И все-таки, почему мир искусства должен быть языческим? Разве нет художников, которые посещают церковь?

Стефан рассмеялся, но смех его был горьким.

– Деточка, не надо анализировать. Я не собираюсь вступать с тобой в дебаты на тему:

«Должен художник ходить в церковь или нет?»

– Нет, ты просто хочешь нагрубить, – ответила девушка.

– Извини, – кратко проговорил он.

Верона боролась с желанием заплакать. Она не знала, что Стефан мог быть таким недобрым. И все же, пока ее наполненные слезами глаза с упреком смотрели сквозь длинные шелковистые ресницы, она вдруг заметила, какой болезненный вид был у Стефана.

Стефан Бест никогда не был красивым в общепринятом смысле. Слишком худой и угловатый, с крупным носом и большим, сардонически скривленным ртом. Только светло-карие глаза его были примечательны – необычайно большие и блестящие. Казалось, что они обладают почти устрашающей силой проникать вглубь людей и вещей.

Увидев, как сильно изменился Стефан, Верона смягчилась. Ей пришло в голову, что он болен, потому что несчастен. Удар от новости, которую она ему вчера вечером сообщила, оказался сильнее, чем она предполагала.

Верона стояла, глядя на него сквозь туман слез, и чувствовала себя чуть-чуть испуганной.

– Ой, Стефан, – проговорила она вдруг с дрожью. – Ты очень зол на меня?

Он стиснул зубы, затем нелепо улыбнулся.

– Что за глупый вопрос, Верона? Почему я должен быть зол. Разве кто-нибудь злится на извержение вулкана или приливную волну, или торнадо? Зол – это не то слово. Нет, я не зол на тебя, я просто глубоко потрясен, вот и все.

Девушка покраснела до корней волос и испуганно глянула на него.

– Почему потрясен? Стефан снова засмеялся.

– Да, я не то сказал. Почему действительно я должен быть «потрясен»? Еще одно дурацкое слово, почти такое же неуместное, как и «зол». Нельзя быть потрясенным вулканом, приливом или торнадо. Просто получаешь страшный удар, который выбивает из равновесия. Я чуточку вне себя. Вероятно, поэтому я такой несговорчивый. Ты выглядишь чуточку озябшей, дорогая. Иди погрей руки у камина, пока я сварганю тебе чай.

Слезы высохли на ресницах девушки, его ледяная злоба и враждебность свели на нет возникшую было жалость. Она окинула его пустым взглядом, прошла к камину, опустилась перед ним на колени и протянула руки к красному, испускаемому из разбитой решетки, теплу.

Какое-то мгновение Стефан Бест стоял неподвижно, оглядывая ее голодным, мучительным взглядом. Как художник он восхищался редкой красотой этих длинных, тонких пальцев, казавшихся почти прозрачными на фоне огня. Одновременно он уловил блеск нового кольца на левой руке. Сдержанный брильянтик. Вероятно, подарок Форбса Джеффертона при помолвке.

В нем вспыхнула и целиком им завладела почти дикарская ревность, и он испугался, испугался, что метнется вперед, повалит стоящую на коленях девушку, запутает свои пальцы в эти пылающие каштановые волосы, распавшиеся роскошными завитками по ее плечам, и задушит ее… выжав жизнь из этой длинной, стройной шеи, которую так часто рисовал и которой любовался.

Стефан вспомнил, как однажды сказал ей:

– У тебя, миленькая, шея, которые любили во времена Тюдоров. Шейка вроде той, что была у Анны Болейн. Я легко могу ее представить лежащей на плахе палача.

Верона смеялась, вздрагивала и говорила, чтобы он не был таким противным. Стефан смеялся, затем целовал и с нежностью гладил прекрасную лебединую шею. Но это никогда уже не повторится. Никогда больше он не будет смеяться с ней, и рисовать ее, критиковать ее акварели, обладающие некоторыми достоинствами, хотя за ними и не чувствовалось особого таланта. Верона, на его взгляд, могла бы развить свои способности, если бы больше трудилась.

А теперь она выходит замуж. После звонка Вероны к нему заходила Маргарет. Она была лучшей подругой Вероны и считала, что та свихнулась. Верона всего месяц назад встретила этого Форбса у какого-то своего кузена, который служил в армии и служил под началом у Форбса. Форбс был кадровым… он только что получил свое майорство, ему было тридцать, и он отважно прошел всю войну, заслужив целый ряд медалей. Во время английской кампании с Роммелем его ранило в правую руку.

Верона свихнулась, сказала Маргарет, если считает, что может счастливо выйти за армейского офицера. У нее не тот характер, чтобы шататься по империи вслед за флагом и вести гарнизонную жизнь в армейских поселках. Жить среди людей, которые, за редким исключением, интересуются только армией, повышением по службе, пенсиями и спортивными играми. Никакой живописи. Такое существование и в такой компании очень скоро надоест ей до смерти. Она слишком интеллигентна и чувствительна. Что же касается самого жениха, то Маргарет встречала его у Вероны и описала как «весьма приятного истинно английского офицера». Однако он выглядел очень мило и Марга решила, что у него есть личные средства. Он был сыном генерала с армейскими традициями в семье.

Стефан притянул Верону к себе и прижался лицом к ее сладко пахнущим волнистым волосам.

– Верона, Верона, – шептал он ее имя. Девушка сразу растаяла и позволила обнять себя, она прижалась к Стефану и ласкала его грубые волосы своими длинными нежными руками.

– О, Стефан, дорогой, прости меня. Давай останемся друзьями, ну пожалуйста, Стефан.

«Друзья» было словно холодный душ на вспыхнувшую в нем страсть. Он выпустил Верону, не поцеловав ее, повернулся и пошел на кухню.

– Я лучше поставлю чайник, – резко бросил он через плечо.

Вероне стало жарко, и она почувствовала замешательство, так как не знала: ни что сказать, ни что сделать, и чуть всхлипнула. Она испугалась за Стефана. Ей действительно не хотелось терять его дружбу, но это было мало реально, а может быть, и вовсе невозможно. Стефан так тяжело воспринял ее помолвку… гораздо хуже, чем Мерена предполагала. И все же, вытирая стол перед газовым камином, дрожа от холода и волнения, она почувствовала, как ее жалость и глубокое сочувствие Стефану сменились чувством обиды.

Он как собака на сене. Сам не хочет жениться и не желает позволить этого другому. Так нечестно. Несколько месяцев назад, даже меньше Верона была так влюблена в него. Она с радостью вышла бы за него с согласия своих родителей или без него. Но он хотел получить свое без этого, но не смог. И вот результат – она влюбилась в другого. Форбс был полной противоположностью Стефану – солдат до мозга костей, ухоженный, красивый, ловкий и абсолютно нормальный.

Слезы на ресницах высохли, и девушка снова успокоилась. Она сидела и крутила брильянтик, думая о Форбсе, и том, какой он хороший и добрый и, главное, потрясающе надежный. Мама и папа обожают его. Мамочка сказала, что таких, как он, – один на миллион и, хотя и жалко, что он в армии и у нее, Вероны, не будет постоянного дома, в пользу этого брака все же говорит многое: муж с положением и поддержкой. Она никогда не хотела, чтобы Ворона была связана с «богемщиной» и всегда сожалела о ее увлечении живописью и годах, потраченных на обучение в Академии Художеств.

Теперь с этим было покончено. Появление в ее жизни Форбса Джеффертона полностью изменило ее.

Она сидела тихая, раздумывая, пока Стефан готовил чай.



Глава 2

Их чаепитие подходило к концу. Стефан выпил две чашки и съел толстый ломоть хлеба с сыром, жадно проглотив его, словно умирал с голоду. И не смотрел на Верону.

Она оглядывала студию, знакомые картины на стенах, большей частью написанные маслом портреты. Немногие карандашные наброски, пришпиленные к стенам. Над камином блестящая пастель головы девочки, выполненная прямо на побелке стены. Верона вспомнила тот день, когда Стефан написал ее, и как она сказала ему, очень серьезно, что когда-нибудь он будет знаменит.

Девушка глянула на стоящий в углу диван-кровать, покрытый куском флорентийской парчи, купленной в момент случайного процветания. Над кроватью висела акварель Вероны. Это была одна из самых удачных ее работ, и девушка подарила ее Стефану на день рождения. С легкой болью Верона вспомнила, что через месяц будет его двадцать девятый день рождения, а ее здесь в этот раз уже не будет. Ей еще не верилось, что после двух лет таких тесных отношений она навсегда расстается со Стефаном.

Около двери стояло радио, маленькое, но хорошее. Стефан любил музыку, и ему нравились симфонические концерты. Верона часто наслаждалась, слушая их вместе с ним.

Сегодня она говорит всему этому прощай. Верона еще не понимала какой пустой станет ее жизнь, ведь в ее будущем существовании с Форбсом почти не будет места для занятий искусством. В то же время в ее старой жизни и, в квартире Стефана, например, было и то, с чем она расставалась без сожаления. Верона так и не могла привыкнуть к грязи – замутненный фонарь, который никогда не чистился, лежащая на полу толстым слоем пыль, грязные рваные коврики. «Уборщица» Стефана нагло пренебрегала своими обязанностями. Не его вина, но это все же создавало тяжелое впечатление. Правда, в спорах с матерью Верона всегда защищала Стефана и ему подобных. «У них нет ни сил, ни денег, ни времени, когда можно было бы скрести и чистить. Они целиком заняты своим искусством», говорила о своих друзьях Верона.

Вдруг, словно прочитав ее мысли, Стефан поставил свою чашку, зажег сигарету и заговорил:

– Извини, что я был такой свиньей, Верона. Мне надо было перед твоим приходом побриться и прибраться в мастерской. Миссис Бертон сегодня утром не приходила. Мне надо найти кого-нибудь другого, она очень недобросовестна.

– Все нормально, Стефан, – довольно мягко проговорила Верона.

– Хочешь еще чаю?

– Нет, спасибо.

Стряхнув пепел на пол, Стефан посмотрел на Верону полными тоски глазами.

– Ну, милая, итак это последняя чашка, которую мы пьем вместе.

Девушка с замешательством посмотрела на него.

– О, Стефан, возможно, что последняя здесь, но полагаю, мы еще не раз выпьем вместе. То есть я хочу сказать, что это вполне возможно в другой обстановке.

– То есть я должен как-нибудь прийти в гарнизон и распить там чашечку чаю? – спросил Стефан с коротким смешком.

Верона вспыхнула:

– Ты не можешь оставить свою иронию? Стефан пожевал нижнюю губу, наклонился вперед и провел пальцами по своим густым жестким волосам.

– Мне, конечно, надо сделать попытку быть вежливым.

Верона вздохнула.

– Неужели это так трудно?

– Очень. Перед перспективой, что ты станешь женой майора Джеффертона, я чувствую себя не только невежливым, но и нецивилизованным.

Девушка не могла удержаться, чтобы не сделать ему открытого упрека.

– Тебе бы следовало помнить, что ты сам этого хотел.

Стефан резко посмотрел на нее.

– Ты хочешь сказать, я не готов купить лицензию на кольцо?

– Да, – тихо подтвердила Верона. Стефан смотрел на бледное, прекрасное лицо, чопорное выражение которого выводило его из себя. Но он не мог на нее злиться, не мог не признать правоты ее обвинения.

– Ты совершенно права, – хрипло проговорил он. – Я не предлагал тебе руку и сердце.

Я был бы ужасным мужем, разбившим сердце любой женщины.

Верона подняла на него свои полные упрека глаза.

– Так только поэтому ты не захотел жениться на мне?

Стефан встал, подошел к камину и оперся на него.

– Это не совсем так. Но я думал о тебе. Как я тогда тебе говорил, у меня нет ничего конкретного, чтобы я мог предложить женщине. Я делаю достаточно в коммерческом мире, чтобы заработать на хлеб и покупать краски и холсты, но ты знаешь, что это не может долго продолжаться. Я хочу написать нечто лучшее и готов голодать, пока не кончу работу. Нельзя просить девушку, тем более такую, как ты, голодать вместе со мной.

– Но, если бы я стала жить с тобой вместе не вступая в брак, разве я не голодала бы так же, – с сарказмом заявила Верона.

Стефан повернулся к ней.

– Я никогда не предлагал тебе перебраться сюда и разделять со мной все тяготы моей жизни. Ты могла продолжать жить дома, заниматься своей работой и…

– О, понимаю, – прервала его Верона и встала, оправив платье, – так, чтобы у тебя не было по отношению ко мне никаких обязательств. И ты не имел бы никакой ответственности, а только меня и мою любовь, когда у тебя на это найдется время.

Стефан с отвращением посмотрел на нее.

– Почему так односторонне? Почему женщина всегда думает, что все жертвы только с ее стороны, а мужчина имеет одни привилегии? Разве любовь не взаимна? Разве получать удовольствие – не привилегия? Без обязательств для меня, я это допускаю, но и без осложнений для тебя. Мы оба оставались бы свободны и вольны жить как нам заблагорассудится, хотя и будучи любовниками.

Верона теребила свои тонкие пальцы. Краснела и бледнела, и, наконец, затрясла головой.

– Так не пошло бы. Я видела подобные отношения, и они были ужасны. Я полагаю, что ты счел меня «мелкой» и узколобой и, возможно, пуританкой. Может и так. Но я всегда уважала брак, если двое любят друг друга.

Стефан отвесил поясной поклон.

– Ты абсолютно права, и я далек от мысли разрушать твои убеждения.

Щеки Вероны стали еще краснее.

– Ты сказал, когда мы это обсуждали впервые, что я должна «жить с тобой». А получив отказ, полагаю, затаил на меня обиду.

– Не обиду, но я чувствовал разочарование.

– Потому что не получил меня таким образом или потому, что я не столь широкомыслящая, как тебе хотелось бы?

– Да, меня огорчило и то, и другое.

– Верона резко вздохнула.

– Я знала, что это безнадежно с самого начала. Пока дело не дошло до интимной близости, мы были такими хорошими друзьями. А я любила тебя, Стефан, очень любила. Это трагедия.

Он с величайшей горечью посмотрел на девушку.

– Правда любила – Ты сам знаешь, – проговорила она. Стефан поднял брови.

– Возможно, так – тепленькая водичка.

– Да нет, гораздо больше и ты это знал. Стефан стиснул зубы.

– Хорошо, я верю, что ты любила так, как ты способна любить.

– Ты полагаешь, что это весьма слабая способность? – воскликнула Верона. – Что я бесхребетна или труслива? Ты полагаешь, что мне следовало бы иметь храбрость, как у этой модели Пиппы Лей, которая пошла жить с твоим другом Полом Саймонсом. И посмотри, что получилось. Она бросила все, работала на него, как рабыня, стала прислугой на все руки: готовила, стирала, в общем делала все. А затем, когда он решил, что устал от нее и, как Гоген, улизнул в Южную Америку, что стало с Пиппой? Она покончила с собой. Ты помнишь, как неприятно все это было? Бедная Пиппа? Я помню, что я думала об этом тогда…

Голос Вероны дрогнул.

– Благодарю Бога, что я не на ее месте.

Стефан уставился на кончик сигареты. Стало так темно, что они едва видели друг друга. Даже в мерцающем свете газового огня лицо Стефана казалось изможденным. Он поднялся и зажег свет. Верона приставила ладонь к лицу, повернулась и снова уселась. Стефан увидел, что она плачет.

Стефан почувствовал невероятную усталость, он по горло был сыт всем этим. Но он больше не был зол на нее, его наполнило презрение к самому себе. И безмерное сожаление. «Если бы я не был таким, как был, это милое создание было бы моей женой», – думал Стефан. Верона не была чопорной, узколобой или трусливой. Просто она оказалась врожденно целомудренной. И не ее вина, что художник в ней уступает условностям и принципам, в которых она была воспитана. Стефан хотел бы быть иным ради нее и ради самого себя. Но не мог. Он должен был рисовать, это переполняло все его существо. И пока он не достигнет вершины своих чаяний – стать хорошим художником, признанным художником, он не может быть ничьим мужем, связанным и уничтоженным обязанностями и финансовыми трудностями семейной жизни. Спустя мгновение Стефан проговорил:

– Зачем приплетать сюда Пиппу? Здесь совсем иное дело и Пол заставил ее сделать то, о чем я никогда не просил тебя… бросить все и жить со мной.

– Иногда я думаю: а не было ли это честнее? – проговорила Верона с горечью, которой он никогда у нее раньше не слышал. Он сильно покраснел.

– Согласен! – яростно проговорил Стефан.

– Я бесчестный и аморальный тип. Уверен, что твой жених даст тебе это почувствовать еще сильнее и даст тебе гораздо больше той дружбы, которая могла быть между нами.

– Дорогой, – мрачно заявила Верона. – Я вовсе не хотела тебя расстраивать.

– Ты ведешь себя, как ребенок! – огрызнулся он. – И что же ты ожидала услышать от меня? Что я предложу свои пылкие поздравления, вывешу флаги и поблагодарю тебя за то, что лишился той единственной, которую я когда-либо по-настоящему любил!

У Вероны задрожали губы, и Стефан грубо добавил:

– Ради Бога, не реви больше.

А затем, прежде, чем она успела ответить, наклонился к ней, взял ее прекрасную руку и поднес к своим воспаленным глазам.

– Извини, ангел мой. Я так чертовски устал, что не понимаю, что говорю и веду себя отвратительно. У меня почва ушла из-под ног. Я знаю все, что ты мне скажешь. У меня был шанс, и я им не воспользовался. У тебя все права отвернуться от меня и выйти за этого милого парня. Я сам на это напросился. Но я хочу, чтобы ты поверила, что одной из многих причин моей пассивности было то, что я слишком люблю тебя, чтобы тянуть в то убожество, в котором я живу. Когда я рисую, все остальное вылетает у меня из головы, мне наплевать: чисто здесь или как в хлеву, ел я или нет. Вероятно, я не замечал бы, ела ты или нет, если бы ты была бы тут, и есть ли у тебя, что поесть. Ты не создана для такой нищеты. Может быть, когда-нибудь, я и стану богатым и знаменитым. Тогда я смог бы создать для тебя подобающую обстановку, ту, что ты заслуживаешь. Но до этого, может быть, долгий путь, а может, этого не случится никогда. Так зачем тебе ждать?

Верона стояла очень тихо. В ее глазах было выражение близкое к испугу. Никогда еще она не была так неуверена в себе. Ее пугало то, что сказал Стефан. Теперь ей хотелось плакать не о себе, а о нем. Она чувствовала его жгучие слезы на своей руке. Стефан – циник, гордящийся тем, что он крут и несентиментален, рыдал из-за того, что потерял ее. А ведь было время, когда она была во всю влюблена в него, когда он был началом и концом ее существования.

Просто ужасно, что все могло так обернуться. Просто невероятно, что она любит кого-то другого… кого-то столь отличающегося от Стефана. А было бы это так? Может ли она когда-нибудь так любить Форбса, как она любила Стефана, со всей опустошающей страстью разбуженной юности, тем беззаветным обожанием героя, которое она питала к нему, когда юной, неоперившейся студенткой, нашла в нем друга и учителя?

Верона была чуть испугана, потому что он все еще обладал способностью волновать ее, и не только вызывать жалость из-за того, что она причинила ему боль, но и давно увядшую печаль о том, что он не позволил ей разделить его жизнь.

Девушка задрожала, почувствовав навертывающиеся слезы. Она вдруг испытала неприязнь к Форбсу и поняла, что чертовски запуталась в своих эмоциональных переживаниях.

Но Верона ничего не сказала. Ей было нечего сказать, и ей было чуточку стыдно, что она любит Стефана недостаточно сильно, чтобы согласиться бесконечно ожидать его. Ей хотелось здорового счастья, надежной и нормальной семейной жизни, и Форбс предложил их.

И все же, по-своему, в глубине души, она все еще любила Стефана Беста…

Неожиданно Верона крикнула:

– Не будь таким несчастным, о, милый Стефан. Я от этого чувствую себя совершенно разбитой. Не надо!

В этом было нечто столь возвышенно эгоистичное, что задело в Стефане чувство юмора. Мимолетная слабость прошла, он поцеловал руку, которую держал, отпустил ее, быстро прошел к окрашенному зеленой краской шкафчику, вытащил носовой платок и высморкала я. Затем заговорил.

– Что я за скотина! У меня нет никакого права заставлять тебя чувствовать себя разбитой. Тебе надо чувствовать себя веселой и праздничной в преддверии великолепной свадьбы. Когда она состоится?

Верона не ответила. Его голова опустилась. У Вероны не было такого же чувства юмора, как у Стефана. Но ему всегда удавалось успешно отвлекать ее от мечтаний и сталкивать лицом к лицу с реальностью. Стефан был большим материалистом. Приходилось бороться с его твердостью, поэтому Верона постоянно ломалась первой. Верона любила погружаться в романтику, делать вид, будто все очень мило даже там, где ничего подобного не было. Она обладала даром фантазии. Но Стефан видел вещи такими, какими они были на самом деле, и по прошествии некоторого времени привил этот взгляд Вероне. Она даже научилась посмеиваться над собой.

– Ни один истинный художник не удовлетворяется и не обманывается поверхностным обаянием, – говорил он. – Вот почему лучшие портретисты не просто воспроизводят лицо, являющееся маской. Они пытаются изобразить душу, скрывающуюся за этой маской.

Стефан привил Вероне свой образ мышления, но только благодаря мощи своего влияния на нее и ее слепой веры в него. Но теперь она хотела вернуться к своим мечтам, к своему естественному состоянию, не желая вникать в суть вещей слишком глубоко и сталкиваться с неприятностями, которые часто поджидают любителей измерять глубины. Стефан говорил, что только человек, достигающий сначала каменистого дна, а потом начинающий взбираться на высочайшую вершину, находит истинную правду жизни и исступленный восторг. Но, возможно, не в первый раз думала Верона, у нее нет достаточных сил, чтобы нырнуть на такую глубину или подняться на такие высоты. Борьба казалась ей невыносимой. Да и с Форбсом ничего не получилось бы. Он был простым симпатичным молодым человеком, предъявившим несколько требований к ее образу мышления.

Но Верона была несчастна не только потому, что изменила Стефану. Она предала художника, который, как она знала, таился в ней. Верона представляла, что когда-нибудь наступит день, когда она устанет от легкого пути и начнет тосковать по злой сладости борьбы на стороне Стефана, какую бы цену не пришлось бы за это заплатить.

Сейчас настроение Стефана, как часто бывало, резко изменилось. В одно мгновение черное отчаяние перешло в лучезарное веселье.

Он сказал:

– Не нужно сидеть и беспокоиться обо мне, Верона. Ты должна быть счастливой. Я ни за что не виню тебя. За все отвечаю я. Выходи замуж за своего милого солдатика и будь счастлива, дорогая. Я даже приду и потанцую на твоей свадьбе, если мама пришлет мне приглашение. Как насчет терпения и дружбы? Да, я пожму руку жениху и буду часто приезжать к вам в гости, когда вы вернетесь из-за границы. О Боже, Верона – жена военного! Это просто фантастика. Но тут есть и комическая сторона. Не обижайся, если я смеюсь. Я не хочу ни над кем поиздеваться. Но это смешно, не правда ли? Такая полная, абсолютная перемена… для моей девушки. Мне нужно перестроить немного свои мысли перед тем, как я смогу привыкнуть к подобному положению дел.

Верона с новой обидой посмотрела на Стефана. Она предпочитала, чтобы он был таким, чтобы ей можно было разозлиться на него и обрадоваться, что ее выбор пал на Форбса… Это гораздо лучше, чем возвращение старой боли, возвращение восхищения Стефаном.

– Реальность не такая уж комичная, – произнесла Верона. – Хотя я признаю, что все в моей жизни изменится.

– Пойду бриться, – резко проговорил Стефан, – чтобы я напоследок не запечатлелся в твоей памяти, как грязный парень со щетиной на подбородке. Поговори со мной, пока я буду приводить себя в порядок. Расскажи мне о самом главном. Я же ничего не знаю. Я даже не знал, что ты встретилась с ним. Возможно, я даже смогу простить себе свое поведение, поскольку все происходящее вызывает настоящий шок.

Верона достала из сумочки портсигар. Ее нервы были на пределе. Она все еще чувствовала грусть и странную нехватку смелости, даже сознавая свою правоту, благодаря которой решилась на этот визит.

Верона не видела Стефана, поскольку сидела спиной к кухоньке, но слышала, как он налил в тазик воды и начал доставать бритвенные принадлежности. Вдруг ей в голову пришла мысль, как удивился бы Форбс, если бы увидел ее в такой комнате за разговором с мужчиной, бреющимся в пять часов после полудня. Конечно, Форбс не имел никакого понятия ни о Стефане, ни о ком-то другом из друзей-художников Вероны. И не потому, что был грубым или дурно воспитанным. Форбс отличался широким кругозором, обладал чувством юмора, которое привлекло Верону наряду с его приятной внешностью. Но он жил в другом мире… и вырос в других условиях. И еще Форбс, благодаря своей профессии, был дисциплинированным, привыкшим к порядку человеком, всегда выглядел чистым, опрятным. Он строго осудил бы небрежный вид Стефана. Его возмутила бы эта, запыленная мастерская. И Форбс ничего не знал о живописи, не интересовался вообще никаким искусством. Это был образец стопроцентного солдата. Если он и имел знания или вкус к какой-либо созидательной работе, так это только к механике. Форбс отлично разбирался в электрооборудовании и двигателях, сам собрал радиоприемник, и не существовало ни одного электрического приспособления, которое ему не удалось бы сделать. Во время поездок за рубеж он хорошо изучил восточные ковры и собрал довольно ценную коллекцию персидских ковриков. Нельзя было сказать, что у Форбса полностью отсутствовало художественное воображение. Но никогда, подумала сейчас Верона, он не понял бы, почему голодный и небритый человек целый день рисует посреди пыльного беспорядка. Это для Форбса недоступно.



Нет, Форбс и Стефан никогда не смогут терпеть друг друга.

– Ты дуешься, прелесть моя? – окликнул Верону Стефан.

Легкая улыбка тронула ее задумчивые губы.

– Нет, я не дуюсь, милый Стефан, а только думаю.

– Ты так часто говорила, что процесс мышления мучителен для тебя. Перестань думать и начинай говорить. Я хочу знать все о человеке, за которого ты собираешься выйти замуж. Обещаю, я удержусь от сарказма и грубостей. Расскажи мне все.

Верона заколебалась, но потом решила, что лучше оторваться от Стефана и поговорить с ним о Форбсе точно так же, как она разговаривала с другими своими друзьями. Но заговорив, Верона все же чувствовала неуверенность и нервно курила сигарету за сигаретой.

Она коротко описала Стефану свою первую встречу с Форбсом. Это произошло, когда ей пришлось сопровождать свою кузину Бетти Лэнг на военный парад. Потом был обед и танцы в Лондоне с группой молодых офицеров – друзей Форбса. Тот только вернулся из Палестины. Он служил в артиллерии, но уже больше года занимался штабной работой.

– Он очень хорошо зарекомендовал себя в штабном училище, – сказала Верона.

Стефан, скребя свой подбородок бритвой перед маленьким треснутым зеркалом, висящим над раковиной, почувствовал нечто большее, чем простой укол ревности, когда услышал в ее голосе гордость. «Невероятно, – злобно подумал он, – что эта несчастная Верона так сильно втюрилась в парня».

Но Стефан твердо настроился побороть свою ревность и злость. А это можно сделать, убедив себя в том, что Верона сделала правильный выбор. Но Стефан не мог в это поверить. Ему казалось, Верона делает невероятную глупость, выходя замуж за военного.

– Продолжай, – сказал Стефан. – Расскажи еще что-нибудь.

– Ты действительно хочешь знать? – спросила Верона, закусив губу.

– В противном случае я бы не спрашивал. Она продолжила слегка дрожащим голосом, торопясь описать свою первую встречу с Форбсом, хорошее впечатление, которое тот произвел на нее. Девушка помнила каждую мелочь. Бетти указала на Форбса. Он был одним из организаторов вечера. Деловой, симпатичный, умелый, заметный в группе других военных благодаря красоте своей формы, отполированным до блеска пуговицам и ботинкам. Форбс был высоким, с квадратными плечами и прекрасной военной выправкой. Прекрасные волосы, аккуратно подстриженные усики и загорелая, слегка румяная кожа. Когда он впервые представился Вероне, она заметила и одобрила этот исключительный дух здоровья и хорошего настроения, струившихся от офицера. Форбс посмотрел на нее яркими голубыми глазами, в которых виднелось искреннее дружелюбие, и улыбнулся. Верона обратила внимание на его превосходные белые зубы. Он был воплощением настоящего англичанина. Когда Форбс отсалютовал ей и бросил на нее быстрый взгляд, содержащий нескрываемое восхищение, Верона ощутила такое волнение, какое не вызывал в ней ни один мужчина со времени ее связи со Стефаном.

Позже, когда к ней с кузиной присоединились несколько офицеров, чтобы выпить чая, Форбс сел рядом с Вероной и начал с энтузиазмом рассказывать о своей службе, о ситуации в Палестине, нарисовал перед ней прекрасную картину Египта, поведал о делах на Среднем Востоке и о красотах пустыни.

Верона впервые в жизни столкнулась с «армией». До сих пор она слышала о ней только в школьные годы и в мрачной атмосфере войны. Но в этот солнечный день в Алдершоте с его волнительными оркестрами, марширующими мужчинами, демонстрацией физических упражнений, флагами, танками, изобилием жизни и хорошего настроения все выглядело по-другому. Так много симпатичных людей отдавали дань хрупкой красоте Вероны (и самым внимательным из них был майор Джеффертон), что у нее слегка закружилась голова.

Верона была во власти новых впечатлений, невиданных прежде в толпе художников. Сам Форбс появился, как облегчение, возможно, от продолжительного самокопания, философии, интеллектуальных конфликтов, сопровождавших дружбу со Стефаном.

В тот вечер, обедая и танцуя с Форбсом, Верона увидела перед собой новый мир. Единственный мир, который что-то значит и… при определенном положении… может быть куплен. Форбс был в городе проездом и имел лишние деньги. Он купил Вероне орхидею, чтобы приколоть к платью, заказал шампанское, роскошный обед, причем делал все с видом лорда, с легкими нотками сознательного превосходства, которые она стала ассоциировать с ним, когда узнала его получше, Верона видела, какое удовольствие доставляет ему роль радушного хозяина, возможность произвести на окружающих хорошее впечатление. Очевидно, Форбс был популярен среди офицеров, обладал мужественным характером и хорошими манерами. Последние десять лет своей жизни он провел в лагере, в палатке, в солдатской столовой, стремился добросовестно делать свое дело и делал его. Одним из качеств, восхитивших Верону, было его простодушие, быстрота мышления. Форбса было очень легко понять. Он шутил, дожидался, когда люди рассмеются, и смеялся сам. Если в его душе и были темные закоулки, Верона не заметила их. Она и не хотела видеть в ней никаких сложностей, а просто наслаждалась легким, дружелюбным, несложным фасадом, открытым взору окружающих.

Форбс оказался превосходным танцором, а Верона любила танцевать. (Это единственное, что Стефан никогда не стал бы делать. Он ненавидел танцы и в редкие моменты, когда имел деньги и хотел развлечь Верону, вел ее на хороший спектакль, фильм или концерт).

Большую часть вечера в Дорчестере Верона протанцевала с симпатичным майором, наслаждаясь каждой секундой. Ей понравилось, когда он сказал:

– Вы так божественно танцуете, Верона… ужасно легко. И, если можно так сказать, ужасно здорово. Почему я не встречал вас раньше?

Девушка рассмеялась, вспыхнула от его искренней похвалы и пробормотала что-то о своей постоянной занятости живописью. Узнав, что Верона художница, Форбс явно смутился и воскликнул:

– Боже мой! Зачем?

Верона ответила, что хотела бы сделать живопись своей профессией.

Форбс рассмеялся, прижал ее чуть ближе к себе и, наклонившись к ней, начал убеждать, что она слишком молода и прекрасна для женщины, думающей о карьере.

Верона с любопытством спросила Форбса, что же, по его мнению, она должна делать? Офицер бросил на нее еще один восхищенный взгляд и прошептал:

– Только с удовольствием жить. Когда я думаю о том, что вы потратили несколько лет на художественную школу со всякими рисунками и карандашами, меня бросает в дрожь. Вы потеряли время абсолютно зря. Вы просто должны танцевать, быть веселой, прекрасной… и бросить всякую учебу.

После доктрины Стефана подобное звучало, как настоящая ересь. Верона вздохнула и неуверенно попыталась объяснить Форбсу суть искусства, убедить его, что учение не может быть пустой тратой времени и что она действительно неплохо рисует.

Тогда он сжал ее руку, благосклонно улыбнулся и сказал, что она очень мила, и ему хотелось бы увешать все стены солдатской столовой ее картинами, что теперь она обязана немедленно прислать ему одну с автографом.

Форбс не мог быть серьезным и не позволил бы Вероне быть такой.

Он был старше Стефана, но выглядел гораздо моложе. Духовно же казался еще более незрелым. Верона смогла заметить, что Форбс никогда не страдал. Жизнь никогда не была для него в тягость.

Верона заставила Форбса рассказать о своей жизни, о том, что не касалось армии. Здесь, казалось, мало было о чем рассказывать. Отец Форбса тоже служил в армии, и мальчик провел свое детство в странствиях между школой и различными местами, куда родители получали назначения. Он ездил в Веллингтон и Сэндхерст, а в 1939 году попал на войну. Форбса наградили рядом медалей. Верона видела их на его кителе. Бетти сказала ей, что среди них есть Военный Крест. Форбс получил его после того, как был ранен во время артобстрела, под который попал с Восьмой армией.

Все в этом офицере казалось удивительно правильным. Однако педантом он не являлся.

Форбс обладал чувством юмора. В его облике сквозила легкая надменность, что даже шло ему. В тот вечер, когда официант побеспокоил Форбса, он обдал его холодным высокомерием, что смутило Верону. Было заметно, что офицер привык общаться с мужчинами, требовать от них дисциплины… и добиваться ее.

Отец Форбса умер всего два года назад на службе в Индии. Его овдовевшая мать и сестра Филиппа жили вместе. Сестра тоже осталась вдовой. Ее мужа убили в последний год войны. У них был дом в Кемберли.

Филиппа имела сына, четырехлетнего Николаев. Превосходный ребенок, как называл его Форбс. А сестра Филиппа, по его словам, была милой девушкой, чуть старше Вероны.

– Вы должны позволить мне пригласить вас в Кемберли и познакомить с моей семьей, – добавил он. – Думаю, они понравятся вам, а вы понравитесь им. Мы не художники, но, кажется, моя бабка в молодости рисовала. Одна или две жутких мазни в позолоченных рамах висят в нашей гостиной и являются сокровищем моей нежной мамы.

Форбс рассмеялся. Казалось, он смеялся над многими вещами. И Верона не могла удержаться, чтобы не посмеяться вместе с ним. Она могла представить себе «мазню», эти зверства, намалеванные пылкими художниками-любителями, часто украшающие стены домов в стиле эпох Эдуарда и Виктории. Верона и Стефан хихикали над подобными вещами, выставленными во второсортных магазинах на Кингс-Роуд.

В общем, Форбс не воспринимал искусство своей бабки всерьез. Но Верона всерьез была озабочена: а что если Форбс будет так же смеяться над прелестными портретами Стефана или над любым другим настоящим произведением?

Форбс мало что мог рассказать о себе. Его дом в Кемберли стоял на окраине, но он не обращал на это внимания. Форбс был слишком занят, чтобы переезжать с места на место. Он, казалось, с нежностью относился к матери и сестре, но говорил о них, как о любом другом человеке или предмете… Косвенно. Они являлись естественной частью его существования. Верона находила странными и новыми слова Форбса, поскольку привыкла к экспрессии, к силе чувств, принятых среди ее окружения. Стефан, например, очень беспокоился о своей матери и едва не сошел с ума, когда она умерла от рака вскоре после его встречи с Вороной. И антипатию к некоторым людям и вещам он испытывал такую же страстную.

Еще до конца первого вечера с Форбсом Верона начала чувствовать, что было бы интересно выяснить, способен ли он на какие-нибудь глубокие эмоции?

Когда они расстались. Форбс назначил дату новой встречи и напомнил о картине с автографом.

Верона потом много думала о нем, а ее кузина позвонила на следующий день и сказала ей, что она нанесла майору Джеффертону «страшный удар». Все считали его убежденным холостяком, а он сказал всем после ухода Вероны, что она «послала его в нокдаун».

Такое выражение показалось Вероне очень забавным, и она не могла удержаться от смеха. Весь следующий день прошел под приятным впечатлением встречи с Форбсом.

Но оказавшись снова в Академии Художеств среди своих друзей, прослушав со Стефаном замечательную лекцию о работах Леонардо Да Винчи, посидев в мастерской, разглядывая Блокнот Леонардо, являвшийся главным сокровищем Стефана, Верона испытала новую метаморфозу. Она почти смутилась из-за удовольствия от общения с Форбсом Джеффсргоном и от их пустой болтовни в течение вечера. Ее настоящей жизнью была вот эта – жизнь в искусстве. Стефан являлся настоящей личностью. Ворона волновалась, слушая его голос, громко звучавший на утренней лекции, объяснявший ей детали, когда они просматривали Блокнот.

Форбс пробуждал в ней лишь жизнь сердца, а Стефан, в основном, воздействовал на ее интеллект. Ей казалось, что она больше не хочет видеть Форбса.

Но Верона снова увидела его. Он решил развить успех первой встречи и стал вполне сознательно преследовать ее.

Верона рассказала Стефану, как Форбс звонил ей и присылал телеграммы, пока она снова не ответила ему и позволила себе пойти куда-нибудь с ним, причем не один раз, а несколько, в компании и наедине. И как, в конце концов, Форбс убедил ее выбрать и подарить ему одну из картин… Скромный пейзаж, нарисованный ею, пока Стефан осматривал Ченстонбери-Ринг в Сассексе. Они провели весь летний день с близнецами, Ноэль и Эвелин, у матери которых был коттедж в Палборо.

Голос все еще брившегося Стефана прервал ее рассказ.

– Я помню тот день. Я всегда говорил, что это одна из твоих лучших работ, Верона. Хотел бы я знать, что думает о ней этот галантный майор.

Верона проигнорировала саркастические нотки в определении «галантный майор» и сказала, что Форбсу понравилась картина, и он решил вставить ее в раму. Теперь она висит в его комнате напротив кровати. Верона честно призналась Стефану, что Форбс слегка покритиковал ее работу, но на своем языке.

Стефан проговорил быстро, злобно:

– Похоже, он вообще не говорит на твоем языке.

Верона ответила, слегка скривив губы:

– Конечно, человек должен учиться разговаривать на языке другого. Это усиливает взаимопонимание.

Стефан не ответил, послышался тихий стук, будто он уронил бритву в раковину.

– Думаю, нам не стоит вступать в спор по поводу взаимопонимания, – произнес Стефан. – Продолжай рассказывать о своем будущем муже. Кажется, ему подходит определение «веселый, хороший парень». Когда ты влюбилась в него и почему? Зная тебя, я никогда бы не подумал, что ты можешь полюбить представителя типа «веселых, хороших парней». Я бы никогда не подошел бы под такое описание, правда, моя радость?

Верона вспыхнула. Она была готова сказать Стефану что, возможно, сам факт, что Форбс так сильно отличался от него, заинтриговал ее. Казалось, Стефан не понимал, почему потерял ее, почему она так изменилась. Но он даже не намекал на женитьбу, на которую она надеялась. А Форбс считал оскорблением предложить ей что-либо другое, кроме женитьбы, узнав, что Верона относится к нему благосклонно.

Она рассказала о помолвке, потому что Стефан настойчиво хотел узнать о ней. Подробности были опущены, хотя они остались еще очень яркими в ее памяти.

Например, тот уик-энд, проведенный ею в доме Джеффертонов в Кемберли. Стефан мог вспомнить, что Верона тогда сказала ему, будто уедет в конце недели к своим друзьям, но не уточнила куда, а он и не поинтересовался. Стефан не отличался пустым любопытством и ожидал, что она ведет свою жизнь так же, как он вел свою. Кроме того, его в тот уик-энд ждала работа над обложкой книги. Ему требовались деньги, чтобы оплатить ряд своих счетов.

Возможно, если бы Стефан ревновал Ворону, все могло обернуться совсем по-другому. Но ему никогда не приходило в голову, что ею начинают интересоваться другие мужчины. Кроме того, усиленно работая, он становился замкнутым и исключал ее из круга своих мыслей. Верона чувствовала это отчуждение, и оно ей приносило боль. Верона находила утешение, купаясь в лучах нежности Форбса, в его усилиях доставить ей удовольствие.

У него была маленькая машина. Он отвез Ворону в Кемберли и гордо представил ее своей семье.

Она была тронута гордостью Форбса. Своей сестре, встретившей их прямо у ворот, он сказал прямо:

– Это Верона. Она великолепна, не правда ли?

Все рассмеялись. Филиппа, спортивная девушка с прекрасными волосами и голубыми, как у брата, глазами, носившая одежду из твида, круглые фетровые шляпы и джемперы ручной вязки, с дружелюбным интересом взглянула на гостью, затем ответила Форбсу:

– Конечно. И Вероне:

– Мой брат, не умолкая, рассказывал о вас. Вы даже не подозреваете, какой чести удостоены. Мы с мамой всегда считали, что машины и радио интересуют его куда больше, чем девушки. Кажется, вы первая, кого он привез к нам.

Верона произвела должное впечатление. До того как попасть в сам дом, она еще целый час осознавала важность собственной персоны. Все нашли ее исключительно красивой. И так и сказали. Они видели ее картину и в Сассексе и восхитились талантом художницы. И так далее… Это было приятное изменение в жизни Вероны. Обычно она чувствовала себя скованно в присутствии более талантливых людей. Стефан склонялся перед красотой ее лица и фигуры, но она все же испытывала комплекс неполноценности в его присутствии.

В окружении Джеффертонов Ворона была сама собой и, несмотря на молодость, обнаружила зрелость мысли.

Миссис Джеффертон оказалась приятной маленькой женщиной, седоволосой, с загорелым после многих лет жизни в Индии, Китае и на Среднем Востоке лицом. Как и у сына, ее страстью была армия. Она никогда не забывала, что была дочерью генерала, и что ее муж тоже дослужился до генерала. Женщина преклонялась перед каждым моментом из долгих лет скитаний по различным гарнизонам. Она находила свое место в любой организации, связанной с армией, являлась первым лицом на рабочих вечерах, в воспитании детей, в присмотре за женами и детьми других офицеров. Женщина всегда наслаждалась прекрасным здоровьем, была занята и счастлива. Верона сразу поняла, что мать желает такого же простого счастья своему сыну. Вне армии ее ничего не интересовало и, насколько смогла понять Верона с первого взгляда, не очень хорошо разбиралась в остальном.

Мать восхищалась Форбсом. Все, что он делал или говорил, было правильным. Верону удивляло, как Форбс вырос неизбалованным. Его сестра присоединялась к этому поклонничеству. Но он воспринимал все беззаботно, без по-настоящему глубоких чувств. В этой беззаботности Форбс был мил им. Особенно хорошо он относился к мальчику, к Николасу. Смерть его зятя, покойного капитана Клейтона, который воевал, как и Форбс, сделала Филиппу вдовой, получающей пенсию, и миссис Джеффертон, когда они остались наедине с Вороной, поспешила рассказать о великодушии сына. Он платил за обучение своего маленького племянника, которого, естественно, ждала карьера военного. (Это было решено заранее.) Ворона покинула дом немного ошеломленная большой информацией об армейских делах и под сильным впечатлением. «Великолепно, – думала она, – такая верность традициям, такой патриотизм».

С легким уколом вины Верона вспомнила, с каким искренним отвращением относился к годам, проведенным на флоте, Стефан. Но, конечно, он не был создан для военной службы. А Форбс родился и вырос солдатом.

Верона покинула Кемберли с впечатлением, что семья Джеффертонов очень дружелюбная. Они приглашали ее как «подругу» Форбса с нескрываемым восхищением, гостеприимностью и нежностью. Впечатление Вороны от дома напоминало впечатление о семье… И то, и другое было милым и обыкновенным. Никакого особенного вкуса в обстановке или оформлении. Прелестные вещички скромного дизайна и невысокой стоимости, перемежающиеся неплохим семейным серебром, парой высоких бокалов эпохи генерала Чиппендейла и бюро времен королевы Анны, принадлежавшее «рисовавшей» бабке. Конечно, Вороне показали аккуратные, выполненные без вдохновения пейзажи бабушки, и те оказались бледными, как девушка и предполагала. Но миссис Джеффертон показала их с гордостью и пожалела, что бабушка не дожила до встречи с дорогой художницей Вороной. Но ни сама миссис Джеффертон, ни кто-либо другой из семьи не восприняли искусство гостьи всерьез. В их понятии это было лишь милым хобби. Они улыбались при мысли, что она намерена провести всю свою жизнь среди картин и кистей.

Фактически, Джеффертоны были похожи на родной дом Вероны и живущих по соседству людей.

Верона много думала о большом старомодном доме в Хэмпстеде, где прошло ее детство. Верона была преданна своей милой матери, которая долго, после напрасных усилий проводить жизнь в элегантном досуге, работала обыкновенной прислугой и в свободное время шила платья для себя и своей прекрасной дочери.

Ее отец, мистер Лэнг, был отставным управляющим банка. Его дом поизносился за годы и с тех пор таким и остался. Он был слишком большим для хозяина, но тот привык к нему, к своему саду и не хотел никуда уезжать. Мистер Лэнг являлся увлеченным садовником, обожал выращивать розы. Место выглядело мирным, удобным, и Верону никогда никуда оттуда не тянуло.

Только когда развился ее художественный талант, когда она попала под могучее влияние Стефана, появилась неудовлетворенность домом. Это был стереотип. Ворона достигла кульминации, когда обнаружила, что шторы, покрывала и даже цветочные ковры неприятны ее глазу. Она пыталась понять и оценить прекрасные цвета и формы. А Стефан, хотя он и не мог позволить себе что-нибудь купить, очень много знал об античных произведениях искусства. Однажды они стали представлять дом, в котором смогли бы жить, дом, в котором обстановка была бы простой и прелестной, где висела бы всего одна картина – шедевр.

Когда Верона находилась у Джеффертонов, ее поразила мысль, что она не нашла здесь ничего, чему научил ее Стефан. Ворона сильно расстроилась, но тут же забыла все горести, поскольку Форбс был так мил с ней во время обратной дороги в город, они так чудесно пообедали вместе и в тот же вечер танцевали в Савойе.

Когда Стефан стал настаивать на более подробном рассказе о Форбсе, Верона засопротивлялась. В основном потому, что не хотела, чтобы Стефан думал, будто она сделала «шаг назад» в своем духовном образовании.

«Дом Форбса был очаровательным», – сказала она и быстро перешла к краткому описанию последующих нескольких недель, в течение которых они часто встречались по вечерам, когда Форбс приезжал на обед… или на уик-энд.

Стефан закончил бриться и стал одеваться.

Он подошел и встал рядом с Вероной. Его бледное лицо было гладким, волосы – аккуратно причесанными. Она забеспокоилась из-за его нездорового вида и ввалившихся глаз. Стефан снова надел свои очки. Ему приходилось носить их из-за напряжения глаз. Верона вспомнила, как они волновались, когда пошли вместе к оптику.

Стефан не стал бы тратиться на окулиста, но позволил обслужить себя продавцу одного из крупных магазинов.

Он стоял, засунув руки в карманы, смотрел на Ворону и улыбался. Его лицо ничего не выражало. Казалось, Стефан вдруг стал холодным и чужим. Почти смешным.

– Итак, – произнес он, – все эти недели моя маленькая Верона проводила свое свободное время с симпатичным майором. Вот почему я так долго не видел ее. И вот почему она теперь так отвратительно рисует.

Верона вспыхнула. Стефан всегда ставил ее в неловкое положение. Форбс обращался с ней как с богиней. Но Стефан… Ее всегда сводило с ума, что в его присутствии она не могла стать хозяйкой положения… Если он когда-либо и преклонялся перед ней, то лишь на мгновение… а затем быстрый, острый ум Стефана занимала какая-то другая мысль. В этом, конечно, и заключалась половина его очарования: неуловимость. Но подобное поведение убивало Beрнону. Она больше не могла продолжать любить Стефана. Роман с Форбсом утешал ее, восстанавливал силы. Рядом с майором она чувствовала себя спокойно. Со Стефаном она знала восторг и сердечную боль… но спокойствие – никогда.

– Итак, – опять заговорил Стефан, – все закончилось предложением вступить в брак, которое ты приняла вчера вечером?

– Да, – ответила Верона.

Стефан бросил насмешливый взгляд на ее кольцо. Оно сверкнуло, когда Верона пошевелила рукой.

– И у него уже было с собой кольцо? Краснота ее щек стала гуще.

– Да, в самом деле. Это кольцо принадлежало его бабушке. Он сказал, что его придется переделать для меня, поскольку оно немного старомодное.

– Но камень ценный, – рассеянно произнес Стефан, потом добавил:

– Жаль, я никогда не мог себе позволить подарить тебе кольцо. Но если бы я сделал это, то выбрал бы не бриллиант. Вообще не алмазы. Думаю, я придумал бы что-нибудь сам… что-то очень красивое и необычное.

Верона подняла свои прозрачные глаза.

– Но этого не случилось, Стефан, – мягко сказала она.

– А теперь ты собираешься стать миссис Форбс Джеффертон.

– Да.

– Женой военного.

– Это достойно презрения?

– Наоборот. Но устроит ли тебя такая жизнь? Кажется, ты говорила мне, что единственным твоим желанием является прекрасный, обустроенный дом с мастерской, с хорошим видом на озеро, на реку или на горы, не так ли? Либо квартира на набережной с окнами на Темзу. Либо коттедж в Девоншире. Моя дорогая, ты не получишь ничего похожего. Ты будешь жить в армейских квартирах и переезжать из гарнизона в гарнизон. У тебя не будет выбора видов. Армейские квартиры большей частью невероятно безобразны. Ты не найдешь там ничего из того, к чему стремилась. Мне кажется странным, что ты вдруг так сильно изменилась… и выбрала в мужья солдата.

Верона нервно сжимала и разжимала пальцы, чувствуя беспокойство, вызванное словами Стефана. Наконец она сказала:

– Я не намеревалась становиться женой военного. Просто так вышло… Так случилось, что я выбрала человека, который оказался военным, и должна смириться с его профессией.

– И ты на самом деле понимаешь, что влечет за собой жизнь в переездах из лагеря в лагерь?

– Это неприятное выражение, и я не понимаю, почему такая жизнь должна быть плохой, – холодно отозвалась Верона. – Форбс говорит, что есть несколько очень милых мест, и я могу иметь там прекрасный дом.

– Вещи и дома других людей, – набросился на нес Стефан, – или казенные квартиры и мебель… «Для офицеров…» – он рассмеялся. – Так это они называют? Самое больное воспоминание о годах моей службы. Мне приходилось слышать ворчание некоторых жен морских офицеров. Ты обосновываешься, а твоего мужа куда-то переводят. И так продолжается… год за годом. Ты никогда не знаешь, что ждет тебя впереди. Долгие разлуки – долгие путешествия. Так тебе все это понравится?

– Форбс думает, что мне понравится путешествовать…

– Форбс думает? – нетерпеливо повторил Стефан. – Конечно. Он хочет тебя. Он намерен нарисовать великолепнейшую картину жизни, которую ты будешь вести. А что думаешь ты? Это известная штука, милая. Ты чертовски неуверена в себе. Тебе нужен кто-то, кто думал бы за тебя. Ты хочешь, чтобы тебя направляли. Ты позволяешь майору Джеффертону вести тебя под звуки фанфар, под развевающимся флагом Британии прямо на плац, где ты и жены других офицеров выстроитесь для смотра!

Верона коротко, сердито усмехнулась, поднялась и затушила сигарету о газовую плиту.

– Не будь таким смешным, Стефан. Ты сильно преувеличиваешь и прекрасно знаешь это.

– Очень хорошо. Давай будем более точными. Ты потеряешь вкус и все идеалы, которые тебе дороги… повернешься спиной к своему желанию стать хорошим художником, лишишься всякого вдохновения, какое когда-либо имела. Ты станешь просто миссис Форбс Джеффертон. Твои жизнь и желания станут второстепенными после его. Ты будешь житье мужем и окажешься поглощенной им. В конце концов от Вероны Лэнг ничего не останется. Ты этого хочешь?

Верона откинула назад голову.

– И все-таки я думаю, ты преувеличиваешь. Почему бы мне не продолжать рисовать замужем? Зачем мне бросать искусство и свою личную жизнь?

– Потому что придется. О, ты можешь сделать жалкую мазню и сейчас, и потом. Но ты же не называешь это искусством, правда? У тебя не будет времени для учебы, для постоянных усилий и концентрации, необходимых для хорошего художника. Ты будешь вести хозяйство своего мужа и развлекать его друзей. Утренний кофе с женами офицеров – «одиннадцатича-совики», как они это называют. Походы по магазинам… О, Боже! Базары… Я знаю весь военный жаргон. А ты о нем даже не слышала. И это не устроит тебя, Верона. Ты не такой человек. Ты чувствительна, невероятно быстро оцениваешь ум и красоту, голодна до знаний, как и я. Ты завянешь в этой пустоте, в проклятой механической армейской атмосфере. Умрешь от скуки, когда пройдет новизна ощущений. Чтобы получать удовольствие от семейной жизни с военным, женщина не должна иметь ни ума, ни интересов, выходящих за пределы профессии мужа. Ты играешь в бридж? Нет. Тебе нравятся бесконечные вечеринки с коктейлями и просиживание в барах за бокалом с джином? Нет! Будут для тебя жизненно важными продвижение мужа по службе, его хорошие отношения с командиром или твое знакомство с женой полковника? Нет? Ты действительно хочешь забросить рисование, музыку, книги, игры… ради жалкого прозябания в гарнизоне? Хочешь?

Верона застыла. Ее лицо сильно побледнело. Она обнаружила, что вся дрожит. Злоба, негодование и страх перед Стефаном возникли в ней одновременно. Верона страстно хотела, чтобы Форбс оказался сейчас здесь, ответил ему, защитил ее и свою профессию, а также жизнь, которую предлагал ей.

– Ты просто сгущаешь краски, Стефан, – сказала она. – Форбс предупредил меня, что наша жизнь может быть скромной, но не такой, как ты ее описываешь. И я могу сохранить и свои книги, и свою культуру. Это твоя фантазия, что в британской армии нет культурных, образованных людей. Кстати, Форбс вчера говорил мне, что их полковник очень музыкален… слушает все симфонические концерты.

Верона проговорила это, как оправдывающийся ребенок.

Стефан неприятно усмехнулся.

– У него, конечно, может быть время слушать передачи по радио. Но если его не пошлют в кое-какие места, хорошо мне известные. Ты не можешь рассчитывать, что Форбса назначат в цивилизованную часть мира. Вы вполне можете оказаться в центре пустыни.

– Хорошо. Если так, я ведь смогу рисовать пейзажи в пустыне, не так ли? – горячо воскликнула Верона. – Что может мне помешать?

– Ничего, – ответил Стефан, – кроме того факта, который мне хорошо известен: если ты выйдешь за этого парня, тебе не удастся сделать ни одного мазка. Ты будешь слишком занята его жизнью… и детьми, – добавил он с ядовитой усмешкой. – Много маленьких веселых будущих офицеров с игрушечными солдатиками, джипами и моделями самолетов. А их папа станет с детства учить их прекрасному искусству разрушения… убийства. Все, конечно, во имя славы и самообороны.

Верона вдруг закрыла лицо руками, ощущая страшную дрожь. Казалось невозможным, что Стефан обладал силой, чтобы так мощно и точно ударить в цель. Он был жестоким и безжалостным.

Верона почувствовала, как руки Стефана прижали ее к нему. Дождь поцелуев обрушился на ее волосы. Надломленный голос Стефана произнес:

– Я по-прежнему люблю тебя. Очень люблю тебя. О, Верона, дорогая, если бы я только мог предложить тебе выйти за меня замуж… если бы я только имел право сделать это. Я уверен, ты порвала бы с этим парнем и пришла ко мне. Правда? Правда, Верона?

Его страсть и сила слов так испугала ее, что она не смогла ничего сказать. Верона находилась в полуобморочном состоянии, дрожала в объятиях Стефана. Ей вовсе не хотелось этого. Она собиралась замуж за Форбса. За Форбса, чья любовь не была бурной, не могла воодушевить ее, как любовь Стефана. Она отличалась заботливостью, страстью, смягченной нежностью. Форбс утешал и усыплял Верону чувством безопасности, фальшивым или настоящим, – она не знала. Она знала только, что ей необходима безопасность. Верона не решалась задать себе вопрос, что будет, если Стефан сдастся и попытается вернуть ее, заманив обещанием жениться.

Затем он, как всегда, все решил за нее сам. Он несколько грубо оттолкнул Верону.

– Я думаю, тебе лучше уйти, – сказал Стефан. – Эта встреча не принесет ничего хорошего ни одному из нас. И я не имею права пытаться уводить тебя с дороги, которую ты выбрала. Я не могу жениться на тебе… Я не мог бы быть настоящим мужем, даже если бы стал твоим. Я не подхожу ни тебе, ни какой-либо другой женщине. Выходи за своего дорогого майора и будь счастлива. Ради Бога, будь счастлива. Это все, о чем я прошу. Если ты не станешь счастливой, все мои страдания окажутся напрасными.

Верона прижала свои руки к пылающим щекам. Ее глаза, мокрые от слез, умоляли Стефана. Но он не делал попыток вернуть Верону в свои объятия или как-то успокоить. Его лицо казалось высеченным из камня. Стефан смотрел на Верону так же, как в тот раз, когда она впервые вошла в студию – холодно.

– Я не приду на твою свадьбу, даже если меня пригласят. Ты ведь поймешь это, правда?

Верона слабо кивнула, достала из сумочки носовой платок и вытерла глаза. Она чувствовала себя глубоко несчастной, потерянной и одинокой. Даже воспоминание о Форбсе не могло придать ей сил, успокоить в этот момент прощания со Стефаном. И вдруг Верона чуть не отпрянула от ужасной мысли – она поняла, что по-прежнему любит Стефана и всегда будет любить.

Но несмотря на нерешительность, на характерный для нее недостаток твердости и инициативы в кризисных ситуациях, Верона взяла себя в руки и попрощалась с ним. Чем скорее выйти из-под его влияния, покинуть его мастерскую, тем лучше – решила она. Теперь ей необходимо научиться любить Форбса, дать ему возможность поглотить ее полностью в новой жизни, которую он предлагал.

Очень бледная и подавленная, Верона взяла свое пальто, надела его и повязала на волосы шарф. Стефан стоял неподвижно и наблюдал за ней. Чувства бушевали в нем с такой силой, что это было почти невыносимо. «Ужасно, – подумал он, – когда такое стройное, нежное существо, эта „розочка“, – как Стефан часто называл Верону, – так много значит для меня». Это может нанести смертельную рану. Для него почти смерть знать, что он последний раз видит, как она повязывает свой шарф поверх пышных, вьющихся Каштановых волос и подтягивает пояс знакомого голубого пальто, а затем медленно натягивает шерстяные перчатки. Даже их Стефан видел много-много раз. Они были подарены Вероне на прошлое Рождество, и шерсть на правой сильно вытерлась.

После ее ухода Стефана ждали страшные мучения. Он знал это, но было уже поздно что-либо предпринимать.

Наконец Верона подошла и встала рядом с ним с кротким, умоляющим выражением прекрасных грустных глаз, которые часто сводили его с ума. Когда она так смотрела, в ней было что-то жалостно слабое, а Стефан едва сдерживался, чтобы не броситься перед ней на колени, прижаться лицом к ее стиснутым рукам и молить ее не уходить.

Верона произнесла слабым голосом:

– До свидания. Пожалуйста, прости меня, Стефан.

Он сжал зубы.

– Ты не сделала ничего, за что тебя нужно было бы простить, моя милая девочка. Ты никогда не принадлежала мне и ты права, что выходишь за человека, которого выбрала.

Верона сделала беспомощный жест, и Стефан добавил:

– Прости меня за мое поведение.

– О, Стефан, – сказала она, – я узнала так много счастья с тобой и благодаря тебе. Я перед тобой в большом долгу. Ты научил меня всему.

Эти слова вызвали у него злую усмешку.

– Мое обучение не рассчитано надолго. Ты скоро все забудешь.

– Нет. Оно необходимо мне. Ты ошибаешься насчет армии. Я смогу продолжать рисовать, – настаивала Верона.

Стефан поднял глаза к небу.

«Что, – подумал он, – в женщине заставляет ее выдавливать последнюю унцию эмоций из ситуации? Мужчина любит покончить со всем побыстрее, особенно, когда разговор причиняет боль». Стефан был уверен, что Верона по-своему страдает, но, казалось, она смаковала эти страдания. Все женщины, решил он, мазохистки. Но Стефан не собирался позволять Вероне продолжать сцену прощания, удовлетворять ее самолюбие или ждать, когда ее начнут убеждать, что она поступает абсолютно правильно. Он не верил в то, что это правильно, и что она будет счастлива с Форбсом Джеффертоном.

– Теперь ты все решила, Верона, – произнес Стефан, словно разговаривая с ребенком, оказавшимся у него на дороге.

Она почувствовала упрек, осуждение. На ее лице вспыхнули красные пятна, но Верона с покорным жестом наклонила голову и прошептала:

– До свидания.

Стефан подошел к двери мастерской и открыл ее с не присущей ему скованной любезностью. Проходя мимо, Верона бросила на него еще один умоляющий взгляд. Стефан проигнорировал это. В холле с первого этажа дул ледяной ветер. Кто-то оставил открытой парадную дверь. Верона поежилась.

– Ужасный холод, – проговорила она.

– Хочешь, чтобы я спустился и поймал тебе такси? – спросил Стефан.

Никогда раньше он не предлагал ей подобного. Они не имели лишних денег, чтобы тратить их на такси.

– Нет, спасибо, – ответила Верона. – Я поеду на автобусе.

Она взглянула на Стефана. Одинокая лампочка без плафона на лестничной площадке освещала его худое лицо и темные пятна утомления под глазами. Верона никогда не видела его таким усталым и, однако, таким странно, жалобно молодым. Вероне очень не хотелось расставаться с ним на такой холодной, враждебной ноте.

– О, Стефан, неужели мы больше никогда не увидимся? – выпалила она. – Ты не будешь писать мне? Почему мы должны так заканчивать нашу дружбу? Форбс знает…

Верона замолчала, прикусив губу. Стефан посмотрел на нее с циничной усмешкой.

– Знает что? – спросил он. – Что мы виделись почти каждый день в течение двух лет и строили планы на будущее… хотя это будущее было очень далеким?

Верона не смотрела на него.

– Не совсем, – отозвалась она. – Но он знает, что ты мой большой друг. На самом деле. Когда он спросил… любила ли я кого-нибудь раньше… я сказала, что однажды думала, что люблю тебя.

– «Думала». Шедевр женской хитрости, – воскликнул Стефан, откинул голову назад и засмеялся. – Но я вполне понимаю, что ты не хочешь, чтобы бедный парень заподозрил правду. Его безжалостность задела Верону за живое. Она вдруг разозлилась.

– Ты отвратителен! Я хотела, чтобы ты остался моим другом и стал другом Форбса тоже. Ты признал, что я никогда не принадлежала тебе, но ты вел себя так, будто я твоя собственность… словно я не имела право обручиться ни с кем другим, нарушила свое слово и бросила тебя. Но это не правда. Да… после всего, что ты наговорил сегодня, я никогда не поверю, что у тебя когда-нибудь были ко мне дружеские чувства. Ты просто ревнивый самец с обостренным чувством собственника. Моя любовь, мое снисхождение выше твоих. Я хотела, чтобы мы остались друзьями и продолжали видеться, неважно, что мне это стоило бы. Я всегда считала тебя разумным и великодушным, но теперь нет. Я очень рада нашему разрыву. Теперь он окончателен. Мы больше никогда не увидимся!

Верона развернулась и бросилась вниз по лестнице. Стефан ошеломленно смотрел ей вслед. Наклонившись над перилами, он крикнул:

– Верона, вернись. Все, что ты сказала – справедливо. Я отвратительный… чертовски плохой друг. Верона, вернись и прости меня. Давай не будем расстраиваться так. Я не могу вынести этого. Я просто сошел с ума. Вот почему я сказал все эти ужасные вещи. Верона…

Но она не вернулась. Возможно, Верона не слышала несшихся ей вслед слов, эхом разносившихся по лестнице. Стефан услышал стук ее каблучков по ступенькам, а затем стук парадной двери. Звук потряс весь дом. Стефан вернулся в свою мастерскую, снял очки и слепо стал перебирать рисунки, лежавшие в папке на столе. Его рука дрожала так, что листы бумаги едва не выпадали из пальцев. Он нашел несколько грубых набросков Вероны. Ее голова под разными углами… прозрачные смеющиеся над ним глаза… полный, милый рот, просящий жалости, нежности, понимания. Руки Вероны, изысканные, лежащие одна на другой, словно вылепленные из алебастра. Волосы над лебединой шеей, тело, обернутое испанской шалью, выражение лица, озорное, обманчивое.

Вдруг Стефан отшвырнул от себя наброски, бросился на диван и замер, закрыв лицо руками. Все его тело дрожало.

Кто-то постучал в дверь. В первый момент Стефан подумал, что вернулась Верона. Надежда возродилась. Он вскочил, бросился к двери и открыл ее. Но это была миссис О'Коннор – ирландка, работавшая сторожем. Она стояла на пороге, грязная и неопрятная, как обычно, в заляпанном твидовом пальто поверх какого-то рваного тряпья. Стефан уставился на нее.

– Какого черта вам надо?

Женщина осуждающе посмотрела на него.

– Не очень приличная манера здороваться, мистер Бест.

– Ладно, что вам нужно? Женщина в свою очередь, сморщив губы, уставилась на Стефана. «Выглядит он неважно, – решила она, – бледный, как смерть, с красными глазами, как будто сильно пил».

– Я пришла сказать, что молочник не будет привозить вам молоко, пока вы не заплатите долг за прошлую неделю, – заявила миссис О'Коннор. – И раз уж я здесь, скажу вам прямо: отец Пэтси и я не хотим, чтобы девочка приходила сюда и сидела, пока вы ее рисуете. Это вредно для ее здоровья.

– Вредно для здоровья… – повторил Стефан с кривой ухмылкой.

Его душа и тело испытывали смятение, муку, он так разочаровался, обнаружив на пороге вместо Вероны эту женщину. Стефан повернулся и сорвал с мольберта портрет Пэтси. Эта самая удачная, по словам Вероны, работа должна была стать центральной на его будущей выставке, и сунул холст в руки женщины.

– Вот вам. Портрет не закончен, но можете взять его. Сожгите, если хотите, и поскольку Пэтси вредно приходить сюда и позировать мне, ее ноги больше не будет в моей мастерской. Вот деньги за молоко-Стефан достал десятишиллинговую банкноту и швырнул ее миссис О'Коннор.

Женщина, глупо моргая, посмотрела на незаконченный портрет, затем начала скулить:

– Конечно, если вы захотите закончить, мистер Бест…

Но Стефан вдруг закричал на нее:

– Убирайтесь. Я не буду заканчивать картину. Убирайтесь, я сказал.

Испуганная и уверенная, что мистер Бест пьян, миссис О'Коннор попятилась. Стефан захлопнул перед ней дверь, вернулся к дивану и снова лег.

Глава 3

Верона почти целый час добиралась домой. Туман окутал Лондон. Автобусы ехали медленно и были переполнены. Добравшись до дома в Хэмпстеде, она продрогла до костей и имела такой вид, что мать сразу отправила ее в постель.

– Ты закоченела. Тебе нужно укутаться и выпить горячего молока с ложкой виски, – воскликнула миссис Лэнг, помогая дочери снять пальто.

Верона не протестовала. Она так измучилась душевно и физически, что у нее не осталось сил сопротивляться кому-либо, тем более матери в подобной ситуации. Миссис Лэнг была спокойной женщиной, пока считала свою дочь здоровой. При малейшем же подозрении на заболевание она становилась тигрицей в стремлении вылечить дочь своими способами.

– Я не хотела, чтобы ты шла на чай к Стефану Бесту, – добавила миссис Лэнг, наполняя грелку. – Я чувствовала, что собирается туман, и ты простудишься.

Верона не ответила. Она чувствовала туман внутри себя, затянувший все ее здравомыслие. Верона выбежала из мастерской в злобе и негодовании, только смутно услышав голос Стефана, но четко уловив его отзвук. Теперь она твердо решила не позволять ему больше расстраивать себя. Ей нужно забыть его, полностью вернуться в мыслях к Форбсу и к счастливой, размеренной жизни, которую он предлагал.

Верона обещала Форбсу выйти за него перед Рождеством. Меньше чем через шесть недель. Время готовить приданое, а Форбсу узнать, что его ждет. Его работа в Алдершоте подходила к концу, и он ждал назначения к Новому году. Возможно, за границу. Верона надеялась, что его пошлют за рубеж. Чем дальше она уедет от своей старой жизни и воспоминаний, тем лучше.

Наконец, казалось, Алиса Лэнг, мать Вероны, дождалась исполнения своего желания. Ее прекрасная дочь собиралась замуж за человека, являвшегося настоящим джентльменом с отличной карьерой. И, слава Богу, она больше не будет видеться с этим ужасным Стефаном.

Хотя миссис Лэнг не одобряла дружбу Вероны на почве искусства со Стефаном Бестом, она была честной и не могла не сказать дочери о телефонном звонке.

– Этот Стефан звонил тебе, но я сказала, что ты, кажется, уже спишь, – сообщила миссис Лэнг недовольным тоном.

Лицо ее дочери слегка покраснело и скрылось под одеялом.

– Что он хотел?

– Сказал, что хочет поговорить с тобой.

– О, – вздохнула Верона, – я не очень хочу говорить с ним.

Миссис Лэнг значительно приободрилась.

– Было глупо идти в мастерскую в такую ужасную погоду.

– Я больше не пойду туда, мама. Миссис Лэнг почувствовала себя еще счастливее.

– Очень разумно, дорогая.

Утром миссис Лэнг принесла своей дочери целую пачку писем, включая одно без штампа и лишь с надписью «Мисс Вероне Лэнг», сделанной неразборчивым почерком Стефана Беста.

Верона распечатала его первым. Она хорошо выспалась, как выяснилось, не простудилась во вчерашнем тумане и съела с аппетитом завтрак. Ей предстоял день покупок. Хорошее настроение держалось до тех пор, пока она не увидела записку Стефана. Ее сердце неприятно дрогнуло. Если бы только он не преследовал ее таким образом… Верона хотела забыть его.

Стефан, очевидно, принес письмо сам и бросил его в почтовый ящик рано утром. Это одно из безумств, на которые он был способен, подумала Верона нахмурившись. Пройти несколько миль на рассвете в страшный холод и туман из Челси в Хэмпстед.

«Я едва не сошел с ума, когда ты ушла, Верона, и проклял себя за свое отвратительное поведение. Ты должна простить меня. Отнеси все это к тому факту, что ты для меня очень много значишь, что я не могу вынести мысли о твоей предстоящей свадьбе. Но теперь я вижу – так должно быть. Мне будет страшно не хватать тебя. Я уже чувствую себя гораздо более одиноким, чем может быть человек. Я на дне. Не оставляй меня сейчас. Не отбирай у меня все. Давай мне знать иногда о себе, просто, как друг. Твой будущий муж не может завидовать мне из-за твоей дружбы. Пиши мне иногда, пожалуйста, расскажи: где ты, как ты, чем занимаешься. И не забывай все, чему мы научились вместе. О, Верона, даже если ты чувствуешь, что должна покинуть меня, не бросай искусство. Продолжай рисовать. Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, ты найдешь меня там же, где всегда. Всем сердцем желаю тебе счастья в жизни, которую ты выбрала. Если я смогу нарисовать что-нибудь стоящее, я пришлю тебе картину в качестве свадебного подарка. Благослови тебя Бог, дорогая Верона.

Стефан.»

Все осуждение и злоба на Стефана исчезли. И Верона поняла, что она тоскует по нему и по прошлому сильнее, чем следовало бы… чем следовало бы будущей жене Форбса. Отвлечься от мыслей о Стефане помогло участие в составлении объявления о свадьбе для «Дейли Телеграф», над которым усердно трудилась миссис Лэнг.

Но перед тем, как отправиться за покупками для приданого, Верона написала записку Стефану и отправила ее по дороге.

«Очень мило с твоей стороны написать мне, и, конечно, мы останемся друзьями. Обещаю продолжать рисовать. Пожалуйста, будь счастлив, Стефан, и спасибо тебе.

Всегда твоя (в ужасной спешке) Верона.»

Успокоит ли это его хоть немного? Она надеялась. Что касалось тяжести в душе самой Вероны, то она была уверена в ее временности. Счастье и определенность вернутся при первой же встрече с Форбсом. Просто это небольшой нервный срыв, вызванный воспоминаниями о прошлом, о Стефане, которого она когда-то любила.

Было смешно, что Верона никак не могла перестать думать о Стефане. Его печальное письмо, казалось, прожигало дыру в кармане ее пальто весь день.

Глава 4

В тот вечер подруга Вероны Маргарет пришла повидаться с ней, и после разговора с ней Верона ощутила еще большую тревогу и даже страх.

Маргарет относилась к типу прямых, разговорчивых людей, сжигаемых любовью к правде, неважно, насколько это было тактично в той или иной ситуации. И она не симпатизировала подруге, не понимала ее внезапной помолвки с Форбсом Джеффертоном.

– Я хочу знать, что случилось, когда ты пошла повидаться с бедным Стефаном вчера? – спросила Маргарет.

– Ничего не случилось, – ответила Верона, немного угрюмо глядя на нее из-под длинных ресниц.

Девушки находились вдвоем в гостиной. Они склонились над затухающим камином. Родители Вероны ушли спать. Миссис Лэнг приготовила чай, оставила его на столике и напомнила дочери, чтобы та не задерживалась допоздна, поскольку завтра предстоял тяжелый день покупок.

– Почему ты так поступила со Стефаном? – вдруг спросила Маргарет.

И Верона решила защищаться.

– Не понимаю, почему ты все воспринимаешь именно так? Почему вопрос ставится так, что именно я что-то сделала Стефану? Ты же знаешь, как он поступил со мной. Прошлым летом я пошла бы за ним на край света, но он не захотел жениться на мне, вот и все.

– Да, но он был прав. Ты часто говорила, что он гений. Стефан должен посвятить несколько лет живописи, избегать ответственности семейной жизни, которая будет беспокоить его.

– Очень хорошо! Он не женился бы на мне, я не вышла бы за него, жила бы с ним, и ты первая признала бы это огромной глупостью с моей стороны.

– Почему вы не можете остаться друзьями? Верона беспомощно всплеснула своими тонкими руками.

– Ты же знаешь, что не может быть платонической дружбы между людьми, которые относятся друг к другу так, как мы со Стефаном.

Гребень выпал из волос Маргарет. Она подняла его, вставила обратно в прическу и нахмурилась.

– Ну, я думаю, тебе стоило немного подождать, пока Стефан определится со своей портретной живописью, кроме того, ты очень молода. Зачем так спешить замуж?

Верона прикусила губу.

– Можешь говорить, что хочешь, Маргарет, но так получилось, что я хочу замуж, хочу иметь дом, детей. Я не готова бесконечно ждать, пока Стефан решится. А Форбс нашел психологический момент… вот и все. Разве это не понятно?

– Понятно, – отозвалась Маргарет. – Просто ты никогда не любила Стефана.

Верона вскочила на ноги и стала шагать по полутемной гостиной. Единственным источником света была лампа, стоявшая на столике рядом с камином. Верона чувствовала себя неуютно, неуверенно. Маргарет сильно огорчила ее. Верона почти возненавидела подругу… и вдруг сказала:

– Это не правда. Я любила Стефана. Ужасно. Так ужасно, что иногда едва могла выносить это. Я не была бы по-настоящему счастлива, если бы не находилась рядом с ним. Я часто просыпалась ночью, думала о нем, вспоминала все, что он мне говорил. Стефан был для меня как… как Бог. Но это продолжаться больше не может. Я устала.

Маргарет следила за стройной, красивой фигурой Вероны с нескрываемой злостью. Было похоже, что она тоже вдруг почувствовала ненависть к подруге, и все годы их дружбы больше ничего не значили.

Страшная ревность потрясла Маргарет. Ревность к тем дням, когда Стефан с такой любовью относился к Вероне, и был таким невнимательным к ней и к другим женщинам их компании. Как она завидовала Вероне! Это казалось ужасным, бесполезным, изнурительным.

– Итак, ты порвала со Стефаном и теперь собираешься порвать со мной тоже. Полагаю, майор Джеффертон намерен увести тебя от всех твоих старых друзей.

– Ничего подобного он делать не собирается, – возразила Верона раздраженно. – Кроме тебя, он не встречался ни с кем из нашего круга. И он… восхищен тобой… Он ничего не понимает в скульптуре, но считает, что та бронзовая статуэтка, которую ты мне подарила, великолепна. И, я думаю, тебе Форбс тоже понравился. Ты с удовольствием говорила при первой встрече с ним.

– Я посчитала его очень симпатичным, типичным армейским офицером.

– И что в этом плохого?

– Ничего. Он просто не говорит на моем языке, а я не говорю на его. Но теперь я начинаю думать, что ты не настоящий художник.

– Может и нет, – произнесла Верона и вдруг села и закрыла лицо руками. – Может, я обыкновенная девушка, которая хочет вести простую жизнь. Но ты не должна говорить, что я не любила Стефана, – твердо добавила она, – потому что я… О, я любила его!

После этого тишину в комнате нарушали только рыдания Вероны. Затем Маргарет бросилась к подруге, встала перед ней на одно колено и прижала ее голову к своему плечу.

– Дорогая, не плачь. Верона, дорогая, прости меня. Я не хотела причинять тебе боль. Я постараюсь понять все, связанное с Форбсом. Это сильный шок для всех нас. Ты знаешь, как нежно я отношусь к Стиву. Не могу видеть его страдающим.

– Я совсем не хочу ссориться с тобой, – сказала Верона. – И даже… Стефан… обещал остаться моим другом.

Маргарет подняла брови.

– Не думаю, что твоя новая жизнь даст тебе возможность видеться со Стефаном или с кем-либо другим из нашей компании.

– Уверяю тебя, я не хочу отрываться от вас. Пожалуйста, не веди себя так, будто наша дружба подходит к концу, и не пытайся убедить меня, будто я совершаю ошибку, выходя за Форбса.

– Я желаю тебе огромного счастья с твоим солдатом, дорогая, и обещаю с сегодняшнего вечера сделать все, что в моих силах, чтобы порадоваться за твое замужество, за твою хорошую жизнь, за чудесный дом и прекрасных детей. А теперь выпей еще чашечку чая, перестань плакать, и давай не будем больше говорить о прошлом. Подумаем о будущем.

Ни одна из них больше не упоминала о Стефане Бесте.

Глава 5

Накануне свадьбы Верона поехала на ланч со своим женихом в Дорчестер. Теперь это было любимое место Форбса, потому что, по его словам, он здесь впервые обедал и танцевал с Вероной. Он утверждал, что именно в тот вечер решил жениться на ней.

Форбс повторял эту историю во время ланча, находясь в романтическом настроении, и смотрел на Верону очень нежно. Она глядела на него из-под своих длинных ресниц, которые он находил восхитительными и волнующими.

– Мне нравится, как ты говоришь, что все решил, даже не спросив меня – сказала Верона несколько недовольно.

– О, я думал, ты чувствовала примерно то же самое, и как-то понял, что нам суждено пожениться, – ответил Форбс в своей приятной, уверенной манере.

Верона подумала, что с завтрашнего дня до самой ее или его смерти они будут сидеть друг напротив друга за столом, она будет принадлежать ему, вся ее жизнь будет поглощена его жизнью.

Она делила свое время между Кемберли и Лондоном, все нежнее относилась к матери и сестре Форбса и с каждым днем чувствовала все большую нежность к жениху. Он никогда не расстраивал ее, всегда был учтив, приятен и корректен. Эта корректность стала долгожданным облегчением после тяжелой атмосферы Челси, в которой Верона жила в окружении искусства.

Они с мамой устроили настоящую оргию трат. Верона купила себе несколько восхитительных платьев.

Венчание должно было пройти в маленькой церкви неподалеку от дома Вероны в Хэмпстеде. К счастью, сам дом подходил для приема, поскольку две комнаты на первом этаже имели створчатые двери и легко превращались в одну большую. Местная обслуживающая фирма готовила еду, а дорогой папа закупил шампанское и прилагал огромные усилия, очень оцененные Вероной, чтобы устроить своей дочери настоящую свадьбу.

До сих пор все, казалось, шло как по маслу. Сегодня у Форбса начинался отпуск. Они летели в Париж на неделю, как на часть своего медового месяца, затем возвращались в Англию, чтобы провести Рождество в Кемберли. Самой большой мечтой миссис Джеффертон было то, чтобы ее сын и его молодая жена провели Рождество в семье, в доме Форбсов. Сам Форбс охотно согласился, заявив с присущей ему благосклонностью, что там будет забавно с маленьким Никки и Филиппой, а миссис Форбс даже пригласила родителей Вероны провести Рождество вместе, чтобы две семьи окончательно объединились.

Вероне все это казалось идеальным, но дальше этих пунктов планы будущих супругов не шли. Форбс ждал нового назначения и понятия не имел, где окажется после Нового года.

Для Вероны неопределенность была изнурительной, но она понимала, что должна привыкать к подобным вещам.

– Плачу пенни за одну твою мысль, ангел, – сказал Форбс.

Верона улыбнулась ему с робостью, которая всегда порождала в нем чувство защитника.

– Я просто задумалась, Форбс.

– А я думал, ты устала после хлопот, покупок и простуды на прошлой неделе. Верона кивнула.

– Сейчас со мной все в порядке, и я рада, что все случилось на прошлой неделе, а не на этой. Для невесты, должно быть, ужасно входить в церковь, чихая и кашляя.

– Я все равно хотел бы жениться на тебе даже с красным носом и насморком, – засмеялся Форбс.

«Милый Форбс», – подумала Верона. Он был таким приятным. Она любила смотреть, как он курит сигару, словно лорд. Форбс надел сегодня отлично пошитый серый костюм и «артиллерийский» галстук. Верона была уверена, что все, кто смотрел на ее спутника, безошибочно узнавали в нем военного. На Форбсе словно стоял армейский штамп.

Он никогда не терял чувства юмора. Верона понимала, что выходит замуж за очень доброго, веселого и нежного человека. Форбс был невероятно внимателен к ней, когда она слегла с ужасной простудой, присылал массы цветов, книг и приезжал дважды из Алдершота навестить ее.

Любой девушке трудно было пожелать более преданного кавалера.

Как Верона могла хоть мгновение сомневаться? Она не знала и не осмеливалась спрашивать себя об этом.

За шесть недель Верона не видела Стефана и ничего о нем не слышала.

Обещанная к свадьбе картина не пришла.

Маргарет тоже не вспоминала о Стефане, а Верона больше ни с кем из их компании не встречалась.

Иногда ночью Верона просыпалась и вспоминала дни, когда впервые полюбила Стефана. В то лето он был ее жизнью.

Забавно, что все кончилось, и теперь она ведет жизнь, в которой Стефан не играет никакой роли, в которой преобладает Форбс.

Ланч закончился, и Форбс повез Верону домой. Ему нужно было поехать в Управление повидаться кое с кем, как он сказал. Теперь они встретятся только завтра. Великий День.

В такси Форбс обнял Верону, просунул руку под ее меховой жакет и положил ладонь на ее плоскую, гибкую спину.

– До завтра, моя дорогая, дорогая Верона, – произнес он с необычным волнением.

Верона прильнула к нему неожиданно страстно.

– О, Форбс, милый. Я постараюсь стать тебе хорошей женой.

– Не сомневаюсь, мой ангел. Тебе не нужно даже стараться. И я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

Что-то заставило ее сказать:

– Ты не возражаешь, если я возьму с собой все необходимое и немного порисую в Париже?

Форбс поцеловал Верону, затем сел прямо, тщательно стер носовым платком помаду со своих губ, приятно улыбнулся и пригладил прекрасные блестящие волосы.

– Не думаю, что у тебя там будет время для этого, дорогая. Но посмотрим.

Она хотела бы, чтобы Форбс не говорил этого. Словно холодный палец прикоснулся к ее сердцу. Верона так хотела, чтобы будущий муж одобрял ее занятия живописью. А теперь она чувствовала себя несчастной из-за уже упакованных красок и кистей, из-за мечты о том, как они станут ходить по Монмартру в поисках подходящего вида. Чем же им заниматься всю неделю? Ходить по театрам и кинозалам? Какие бесполезные траты, как сказал бы Стефан. Однако, напомнила себе Верона, она выходила замуж не за Стефана.

Быстрым движением Верона поймала руку Форбса и прижала ее к своей щеке.

– Попроси такси подождать и зайди ко мне на несколько минут, когда мы приедем, – попросила она.

– Зачем, дорогая?

– Не знаю… Просто я хочу побыть с тобой на несколько минут подольше.

Форбс взглянул на часы. Гораздо позже это его действие стало очень тревожить Верону. Форбс все делал по часам – следствие военного воспитания. Все действия были строго расписаны по времени.

– Хорошо, – произнес он, – у меня есть несколько свободных минут. Я заскочу и поздороваюсь с твоими родителями.

– Я хочу не этого. Тем более родителей все равно нет дома. Я просто хочу, чтобы ты на несколько минут обнял меня, – сказала Верона.

Форбс вдруг увидел, что она бледна и взволнована. Он не понимал причин, но любил ее до сумасшествия и был готов обнимать хоть сутки.

Форбс попросил таксиста подождать и прошел в дом вместе с Вероной.

Первое, что она увидела в холле, была большая посылка, обернутая коричневой бумагой и прислоненная к столику. Верона сразу по форме и размерам определила под упаковкой картину. Форбс снял шляпу, перчатки и потер свои замерзшие руки.

– Еще подарок? – спросил он.

– Да, думаю, да, – ответила Верона, глядя на посылку так, будто та ее напугала.

– Какая огромная штука, – сказал Форбс. – Что там?

Верона не успела остановить его. Он взял посылку и понес в гостиную.

– Давай посмотрим…

Вероне хотелось сказать: «Нет, не сейчас… Подожди, я хочу, чтобы ты поцеловал меня…» Но слова не произносились. Она стояла и смотрела зачарованными глазами, как большие, сильные руки Форбса развязывают веревки. Верона чего-то боялась, но это был безымянный страх. Когда оберточная бумага упала с полотна, она сразу поняла, почему ей не хотелось, чтобы Форбс увидел картину.

Посылка пришла от Стефана. Обещанный свадебный подарок – портрет самой Вероны. Один из тех, которые он сделал прошлым летом. Голова и плечи. Типичный Стефан Бест, показавший свою способность воссоздавать жизненность и характер рисуемого человека.

Верона в зеленом платье, в сатиновом плащике, спадавшем с плеч и оставившем их обнаженными. Ее голова была откинута назад, а глаза полузакрыты. Поза выглядела любопытно томной – полузакрытые глаза и красные губы, словно тянущиеся для поцелуя. Длинные каштановые волосы падали немного беспорядочно и прикрывали одну бровь. Их красно-коричневый цвет резко контрастировал с жемчужным оттенком кожи.

Верона смотрела на портрет, и ее сердце, казалось, сначала дико забилось, а потом едва не остановилось. Почему Стефан прислал именно эту картину? Он клялся, что никогда с ней не расстанется. Она висела на стене напротив его кровати в студии. Верона помнила очень хорошо, как позировала, как Стефан отбросил кисти, подошел к ней и обнял ее.

– Ты славное существо, моя Верона, – сказал он. – Когда ты в зеленом платье, в тебе есть что-то языческое. Знаешь, ты язычница под налетом цивилизации.

Потом они с дикой страстью целовались. Верона была напугана чертой, которую Стефан называл «языческой» и которая, как это не парадоксально, воспринималась как строго пуританская. Страсть и борьба тех дней, духовная и физическая, вернулись теперь пылающим потоком воспоминаний к девушке, собиравшейся замуж за Форбса Джеффертона. Верона словно приросла к полу, глядя на сказочный портрет, ненавидя его, себя и Стефана, за то, что он прислал его.

Форбс читал карточку, приложенную к посылке.

«Я не могу создать ничего лучшего, чем эта работа. Поэтому посылаю тебе ее с искренними пожеланиями счастья.

Стефан.»

– Боже мой! – воскликнул Форбс, оторвавшись от карточки и снова взглянув на портрет. – Какая жуткая штука. Это ужасно похоже на тебя, однако, я не знаю, нравится мне картина или нет… Ты здесь как… Даже не знаю, как сказать.

Он рассмеялся и посмотрел на Верону. Она пыталась тоже рассмеяться, но выглядела смущенной и была странно бледна.

– Я знаю, что ты имеешь в виду… Мне здесь подходит определение «язычница», я полагаю.

– Да, – согласился Форбс. – Думаю, да, – и добавил:

– Мне не нравится.

– А ты не считаешь меня язычницей, Форбс?

Он посмотрел на Верону, не понимая ни ее смеха с истерическими нотками, ни намеков, коробивших его.

– Нет, это не то слово, которым можно тебя описать. Ты совсем другая.

Верона сжала руки, испугавшись своей дрожи. Форбс имел о ней самое высокое мнение. Для него она была совершенством, а для Стефана нет, разве только что в физическом смысле. Но хорошо ли Форбс знает ее? Узнает ли он когда-нибудь ее по-настоящему? Стефан буквально видел ее насквозь.

– Кто этот парень, Стефан Бест? – спросил Форбс.

Верона услышала свой голос, как бы со стороны:

– Ты знаешь. Я рассказывала тебе о нем как-то… Один из… Из моей компании художников. Лучший художник из всех. Когда-нибудь он станет знаменитым. Так все говорят. Этот портрет может оказаться очень ценным, – Верона нервно усмехнулась.

Форбс, нахмурившись, словно его что-то беспокоило, снова посмотрел на холст. Он всегда видел Верону в ангельском свете, и никогда не замечал в ней чувственную молодую женщину, нарисованную этим человеком, Стефаном Бестом. Форбс был человеком естественных, здоровых инстинктов, без воображения или чувственности. Однажды затвердив у себя в голове какую-либо идею, он становился невероятно упрямым. Ничто не могло заставить его поверить, будто Верона могла на самом деле выглядеть, как эта девушка на картине.

Воцарившееся между молодыми людьми молчание было почти неловким. Оба тревожно смотрели на портрет, не высказывая своих мыслей.

Произошла еще одна вспышка воспоминаний. Как-то Верона сидела перед Стефаном. Он только что закончил рисовать ее и сказал… Она помнила, как Стефан снял очки, потер пахнувшей краской рукой глаза и вдруг посмотрел на нее немного насмешливо.

– Этот портрет не понравится никому, кроме меня и критиков, потому что никто тебя так не воспринимает, мой ягненок. Видишь ли, для мира ты, главным образом, розочка, которую нужно рисовать с лилией в ручках. Девушка, которой Суинберн адресовал бы эти слова: «Лилии и томность добродетели…» Но я знаю, что существует другая Верона, борющаяся за самовыражение. Художник… настоящая женщина, невероятно отзывчивая к красоте… страстная женщина, достойная «роз и восхищения»! Это твое очарование – те две разные Вероны, и я люблю обеих. Однако я нарисовал слишком много лилий. Здесь же розы и восторг. Никогда не расстанусь с этим портретом.

Каждое слово, произнесенное тогда Стефаном, вернулось сейчас к Вероне с невероятной ясностью в этот неожиданный момент. И она испугалась их эффекту.

Верона взяла Форбса за руку и потянула от картины.

– Нам не нужно вешать ее или показывать кому-нибудь. Если хочешь, я отошлю ее обратно Стефану, – тихо проговорила она.

Форбс коротко усмехнулся.

– Это невежливо, дорогая. Все-таки, свадебный подарок. И, признаться, в портрете все же что-то есть от тебя. Но…

Верона перебила его:

– О, не волнуйся об этом. Давай не будем тратить время…

Он не заметил, что она расстроена, но мужская рассудительность в ее выводе польстила ему. Форбс забыл о картине, обнял Верону и поцеловал ее со сдержанной страстью.

Когда миссис Лэнг вернулась домой, Верона отдала ей портрет. Миссис Лэнг предложила:

– Давай посмотрим.

– О, тебе не понравится, – быстро проговорила дочь. – Я не буду смотреть. Возьми его, мама, и унеси куда-нибудь.

Миссис Лэнг взглянула на Верону, Возбужденная нотка в голосе девушки встревожила ее.

– Боже милостивый, Верона, что случилось? Ты выглядишь очень усталой, дорогая. Иди ложись в постель. Ты переутомилась, нельзя же тебе завтра выглядеть больной.

– О, мама, не беспокойся, – сказала Верона и выбежала из гостиной.

Когда миссис Лэнг пересказала эту историю своему мужу, тот просто рассмеялся.

– Нервы, дорогая. Осмелюсь напомнить, что перед нашей свадьбой у тебя тоже был нервный срыв. Оставь девочку в покое. Так будет лучше.

И миссис Лэнг оставила Верону, но очень забеспокоилась, обнаружив, что дочь вместо того, чтобы пойти в свою комнату и, как собиралась, заняться упаковкой вещей, ушла из дома. Женщина могла только догадываться, что Верона страдала, согласно предположению ее отца, от нервного срыва и отправилась в Хит, где очень любила прогуливаться.

Но день для прогулок был совсем неподходящий. Утро выдалось хмурое, а сейчас еще пошел дождь. Это не обещает хороший день завтра, подумала миссис Лэнг, не понимая, зачем Вероне понадобилось выходить под дождь.

Глава 6

Стефан работал над обложкой книги. Это, по его понятиям, был вид коммерческого искусства, но заниматься им приходилось, поскольку за работу платили деньги.

Стефан рисовал, соревнуясь со временем, поскольку в комнате быстро темнело. Шел сильный дождь. Стефан не любил стук капель по окнам. Дождь всегда вызывал у него депрессию и, казалось, был связан с самыми неприятными моментами его жизни. Стефан ненавидел дождь еще маленьким мальчиком, и, глядя из окна школы на мокрый асфальт пустынного двора или лужи на игровой площадке, чувствовал себя слабым и несчастным. Он ненавидел школу, и ему казалось, что по дороге в нее всегда шел дождь, поскольку школа была связана для него с рабством, с лишением свободы. Свобода же являлась для души Стефана самым дорогим. Он сожалел, что не имел ее в течение военных лет. Стефан ненавидел жизнь на море во время дождя – необходимость ходить промокшим до костей в холодные дни, в штормовую погоду на северном море была для него пыткой. Дождь шел почти целую неделю, когда его мать умирала в агонии, которую ему никогда не забыть. Он помнил, как сидел у ее постели, держал обессилевшую руку, удивляясь, почему такой хороший, прекрасный человек должен так дьявольски страдать.

Иногда, работая в дождливый день, как сегодня, Стефан включал радио и пытался заглушить стук капель музыкой.

Он отложил кисти, отступил назад, взглянул на трехцветную иллюстрацию и нашел ее в некотором смысле удавшейся, зная, что она принесет ему десять иди двенадцать фунтов. Но Стефан ненавидел такую работу.

В дверь позвонили. Стефан нахмурился. Если это опять миссис О'Коннор пришла беспокоить его, он ее задушит. С тех пор как Стефан отдал женщине портрет Пэтси, она ходит и скулит, прося его закончить картину. Но он больше не позволит девочке войти в мастерскую после того, что ему сказали.

Стефан открыл дверь. Когда свет в холле упал на фигуру Вероны, его сердце дико вздрогнуло, а осунувшееся лицо вмиг побледнело.

Верона робко, словно извиняясь, посмотрела на него. На девушке были короткий меховой жакет и шапочка, в которых она ездила на ланч с Форбсом. Стефан очень редко видел ее в таком наряде. Как правило, в Академию или сюда, в мастерскую, Верона приходила в пальто цвета морской волны. Но сейчас девушка не казалась симпатичной. Мех намок от дождя. Сама она тоже выглядела промокшей и измученной.

Вдруг Стефан нарушил тишину, откинув голову назад и громко, продолжительно рассмеявшись.

– Разрази меня гром! Чем я заслужил такую честь, мисс Лэнг? Прекрасная невеста посещает бывшего приятеля накануне свадьбы. Великолепный материал для «Ne of the wor», a?

Верона почувствовала, как забилось ее сердце, а все тело задрожало от волнения. Она представляла, что испытает, увидев Стефана снова, и теперь знала точно. Это было потрясающе. Это разорвало пузырь ее прекрасного условного счастья и гордости за предстоящую свадьбу, за все сделанные приготовления. Верона не хотела выходить замуж за Форбса.

Она по-прежнему любила Стефана Беста. Она всегда любила его. Маргарет была права. Теперь, когда Верона услышала язвительный, знакомый смех Стефана и увидела любовь в его прекрасных глазах, а за ним все тот же беспорядок мастерской, она ощутила прилив своей старой любви к нему. Девушка почувствовала, что пришла домой.

– Стефан! – прошептала Верона. Он изящно поклонился.

– Входи, дорогая. Ты выглядишь, как заблудившийся котенок. Присядешь у моего камина и выпьешь молочка? Сожалею, но сливок нет. Надеюсь, ты не забыла, что когда посещаешь меня, попадаешь в трущобы?

Верона сняла свой промокший жакет, бросила его на пол и остановилась перед Стефаном. Она дрожала, ее лицо пылало, а глаза казались огромными. Затем Верона громко произнесла:

– Я не могу больше, Стефан. Он недоверчиво посмотрел на нее и спросил тихим, почти угрожающим голосом:

– Что ты имеешь в виду?

Верона разглядывала Стефана. На нем были вельветовые брюки и пропахшая краской фуфайка для игры в поло, в которых она видела его много раз. Темные волосы растрепались.

Рыдание рвалось из ее горла. Верона сделала шаг вперед и увидела, как на длинной, милой шее Стефана бьется пульс.

– Я не могу выйти за Форбса. Я все еще люблю… тебя.

Опять воцарилась мертвая тишина. Затем Стефан отступил на шаг назад и покачал головой.

– О, нет, моя дорогая, нет. Ты не можешь так поступать со мной.

– Как поступать, Стефан?

– Приходить сюда и говорить подобные вещи. Ты сумасшедшая. Да, я люблю сумасшедших, сам сумасшедший, но не до такой степени. Мне понадобилось так много времени, чтобы привыкнуть жить без тебя. Не собираешься же ты все начать сначала. Просто у тебя нервный срыв.

– Нет, – возразила Верона, задыхаясь. – Форбс был со мной днем, когда принесли… твою картину. Он не понял ее. Он ее возненавидел, и теперь я знаю, что не могу выйти за него.

– Почему же он возненавидел картину? – спросил Стефан с неожиданным любопытством.

Верона с пылающими щеками беспомощно развела руками.

– О, по многим причинам. Я не спрашивала его, но смогла все увидеть. Теперь могу смело сказать: он не знает той Вероны. Не поймет ее.

Еще одно мгновение тишины. Стефан не сводил глаз с Вероны, затем недоверчиво усмехнулся.

– Не говори мне, что у него не было времени обнаружить огонь подо льдом.

– О, как ты ужасен! – произнесла Верона низким, страстным голосом и сцепила руки за спиной, словно школьница, которую бранят.

– Хорошо. Согласен. Я всегда был ужасным. Но ты нашла настоящего джентльмена в твоем галантном майоре. Почему же ты приходишь сюда и говоришь, что не можешь выйти за него замуж? Он плохо занимается с тобой любовью?

– Стефан, – со стоном проговорила Верона, – не будь грубым. Я почти потеряла голову.

– Вот что я тебе скажу. Лучше оденься, отправляйся домой и приди в себя.

– Нет. Я же говорю тебе, что сегодня днем поняла: я не могу этого вынести.

– Послушай, Верона, – сказал Стефан, – твое заявление очень серьезно. Завтра у тебя свадьба. Ты хочешь сказать, что собираешься все испортить?

– Да, – прошептала она. Ее лицо излучало горячий, лихорадочный свет.

– Только потому, что парню не понравился твой портрет моей кисти, или потому что, его негативное отношение к картине свидетельствует о том, что он тебя не понимает?

Верона покачала головой.

– Не только поэтому. Я… просто не думаю, что наш брак окажется удачным.

– Ты хочешь сказать, что тебе не понравится твой дебют в армии?

– О, не надо анализировать все именно так. Я сама себя не понимаю. Форбс очень внимателен ко мне, но я не могу без тебя. Стефан, это правда. Я хочу вернуться к своей старой жизни здесь…

Она обвела рукой мастерскую и слезы медленно покатились по ее щекам.

Стефан прижал ее к себе, целуя со старой, дикой страстью, проводя пальцами по ее волосам, как часто делал раньше, пока не почувствовал маленькие, гладкие косточки черепа. Верона вдруг ощутила слабость и повисла у него на руках.

– Позволь мне сесть, Стефан.

Он подвел ее к креслу и помог сесть, затем опустился рядом на колени и стал потирать ей пальцы, пытаясь немного согреть их.

– Бедняжка.

Слезы застыли у Вероны на ресницах. В мастерской ужасно холодно, но она не чувствовала этого.

– Я не могу выйти за него, правда, Стефан?

– Нет, если ты его не любишь… Я думаю так. Стефан склонил голову.

– И я так думаю, – прошептала Верона.

– Ты уверена, что это не простая реакция?

– Ты же знаешь, что это не правда.

– Тогда почему ты согласилась на помолвку с ним? Если ты любила меня, почему ушла?

– Ты знаешь ответы на все эти вопросы. Стефан отпустил ее руки, встал и направился к столу, ища сигарету, но нашел только окурок. Он зажег его, вернулся и остановился, глядя на Верону.

– Будь я проклят, но я понимаю тебя. Верона жалобно взглянула на него.

– Но ты понимаешь, понимаешь… а он нет. У нас нет ничего общего.

– Но ты знала это еще перед помолвкой.

– Я думала, все обойдется, – беспомощно отозвалась Верона.

– Я же говорил тебе, что так не бывает. В тебе очень много от художника.

– Все это неважно по сравнению с тем фактом, что я люблю тебя.

Резкие черты лица Стефана стали мягче. Он снял очки, положил их на столик, сел на подлокотник кресла, обнял Верону и прижал к себе.

– Чудесно после шестинедельного кошмара слышать от тебя подобные вещи. Но какой в этом смысл?

– Ты больше не любишь меня?

Стефан вскочил с подлокотника и крикнул:

– Маленькая дурочка… замолчи! Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя. Как ты думаешь, чем я тут занимаюсь? Наслаждаюсь самим собой? Да, я скажу тебе… я не делаю ничего, только рисую… Когда кончались занятия, я начинал рисовать и работал до тех пор, пока не отказывали глаза. Изводил себя… пытался забыть о тебе, покупающей приданое, чтобы выскочить за этого майора Джеффертона.

– Я хочу вернуться. Он посмотрел на Верону.

– Вернуться к чему?

Девушка покраснела, и ее ресницы опустились. Стефан знал, что в таких случаях Верона очень неуверена в себе. Прежняя, медлительная Верона.

– К нашим отношениям, – сказала она.

Стефан швырнул окурок в камин.

– Нет, ты хочешь выйти замуж за меня вместо Форбса.

Верона облизнула сухие губы. Все ее тело дрожало.

– О, Стефан, ты способен быть ужасно жестоким.

– Не таким, как ты… Прийти сюда опять…

– Но я же сказала, что люблю тебя! – воскликнула Верона. – Я так много хотела сказать тебе… попросить тебя… Мы расстались… и сегодня днем я поняла, что это невыносимо.

– Я все понял еще в тот день, когда ты стала наступать на меня. Но я сказал тебе тогда и скажу снова: я не могу жениться на тебе, Верона. Не могу, – добавил Стефан низким, напряженным голосом. – Я люблю тебя. Ты знаешь это, но положение не изменилось. Живопись для меня – все. Я должен быть свободен, чтобы заниматься ею. Я не могу и не стану брать на себя ответственность за жену, которую мне не удастся содержать, и которая будет мешать мне различными бытовыми проблемами… Возможно, даже еще ребенок… Это убьет во мне вдохновение. Я не готов для этого. Мне мучительно отказывать тебе, но я должен.

Верона сидела, съежившись, опустошенная. Он говорил уже известные ей вещи, которые причиняли боль и раньше, но сейчас страдания оказались сильнее.

– Ты хочешь выйти за меня замуж, не так ли? – спросил Стефан.

– Да, – произнесла она, задыхаясь.

– А если я попрошу тебя приходить сюда и быть иногда моей любовницей, ты откажешься… верно?

Верона выглядела ужасно, словно Стефан пытался убить ее.

– Я не хочу… Но если нет другого выхода… – пробормотала девушка.

– Нет! О, нет! – воскликнул Стефан. – Прекратим это. Я не позволю тебе. Я знаю твои чувства и не стану принимать на себя ответственность за них. У тебя есть принципы, и тебе лучше придерживаться их. Чтобы мы ни делали, ради Бога, давай придерживаться наших принципов, в противном случае мы погибнем.

Верона сделала жест отчаяния.

– Однако ты отговаривал меня от замужества с человеком, который имеет некоторое положение в обществе и может содержать меня.

– Давай не будем опять возвращаться к этому. Это замкнутый круг, – сказал Стефан сердито. – Ты знаешь альтернативу, и я не позволю тебе вернуться на условиях, о которых ты говорила. Я совершил ошибку, спросив тебя об этом. Если ты не хочешь выходить за Форбса Джеффертона, не выходи. Я буду последним, кто посоветует тебе это, если ты его не любишь. Но ты не можешь жить со мной.

Верона опять начала поеживаться.

– Тогда давай продолжим все, как было раньше, – прошептала она. – Ведь мы были по-своему счастливы.

Стефан стиснул зубы.

– Я никогда не был счастлив по-настоящему. Я всегда хотел большего, и ты знаешь это. И ты не была счастлива, иначе не стала бы связывать себя с другим человеком.

– О, я так запуталась! – простонала Верона и закрыла лицо руками.

Стефан, глубоко вздохнув, закрыл глаза, словно свет причинял боль. Он выглядел смертельно усталым и, наконец, сказал:

– Лучше иди домой и подумай обо всем хорошенько. Но не проси меня оставить тебя здесь. Я хочу этого. Я хочу этого больше всего на свете, но все закончится твоей ненавистью ко мне. Твои родители не любят меня и мое окружение. Ты станешь чужой для них. Ты будешь жалкой и несчастной. Твоя прекрасная картина нашей совместной жизни нереальна. Осмелюсь предположить, что тебе даже могут доставлять удовольствие посещения моей мастерской и наши страдания, как это было в последний год. Но я больше не могу это принять. Сомневаюсь, что и тебя все устраивает, – добавил Стефан низким голосом. – Ведь язычница все же заключена в тебе, правда?

Вдруг Верону начало знобить.

– Я пойду, – произнесла она.

– Мне очень, очень жаль, дорогая.

– Мне тоже жаль, – прошептала Верона. – Прости меня за этот визит.

– Только не торопись и не порть себе жизнь из-за меня.

Верона высвободила свои руки, взяла жакет, шапочку и надела их. Ее движения выглядели автоматическими. Верона поежилась, ощутив влажность жакета.

– Не нужно доводить дело до драматической простуды, дорогая, – сказал Стефан. – Я поймаю тебе такси. Дождь все еще льет.

Они молча спустились по лестнице. Потом Верона долго стояла, поеживаясь, пока Стефан под дождем ловил такси. Наконец он вернулся, промокший, с прилипшими ко лбу волосами. Капли катились по его усталому лицу. Стефан снял забрызганные, затуманившиеся очки, и на мгновение его большие, прекрасные глаза взглянули на Верону с выражением скрытого голода.

– До свидания, дорогая Верона, – попрощался он. – И пожалуйста, умоляю тебя, живи счастливо и выброси меня из головы. По-другому нельзя.

Она не ответила, лишь опустила голову, прошла к такси и села. Стефан захлопнул дверцу. Он посмотрел вслед машине, когда та двинулась по улице. Дождь теперь лил струями. Вокруг не было ни души.

Стефан стоял в темноте, думая, как все верно сформировано. В судьбе все мелькает так же, как эти огоньки на автомобиле. Он боялся этих звуков – хлещущего по мостовой и окнам дождя, скрипящих колес, увозящих из его жизни Верону, – смешавшихся в единую ноту отчаяния. Стефан знал, что Верона больше не вернется.

Глава 7

В такси Верону охватило оцепенение. Она полностью осознала ситуацию. Положение было критическим. И Верона понятия не имела, что делать. Она помчалась к Стефану в безумии и нерешительности, и сейчас чувствовала себя так же. С другой стороны, Верона знала, что между ней и Стефаном все было кончено. Он дал ей понять это абсолютно ясно. Существовала только одна возможность быть с ним, но Верона не хотела принимать ее, не должна была думать о ней. В один безумный момент сегодняшнего дня она сдалась, но Стефан отверг ее.

Он оказался сильнее ее, всегда был сильнее, а она всегда была слабой.

Теперь Форбс. Свадьба была назначена на завтра на одиннадцать часов утра. Все приготовления сделаны. Вещи Вероны упакованы. Шестьдесят или семьдесят человек – друзья и родственники с обеих сторон – получили приглашения на прием, прислали подарки и готовились к этому торжественному событию.

Верона с ужасом начала понимать, что она сделала и как поздно все осознала.

Любви к Форбсу больше не было? Дорогой Форбс, такой симпатичный, милый, в котором Верона нашла надежность, спокойствие и успокоение. Сможет ли она вынести разрыв с ним в одиннадцатом часу утра завтра и прогнать его из своей жизни?

Для этого требовалась смелость.

Если свадьба не состоится, это причинит вред не только Форбсу и его репутации, но и ее родителям, которые так много сделали для нее и так ждали завтрашнего дня. Огромная ответственность лежала на плечах Вероны. В своих руках она держала счастье многих людей. Но прежде всего стоял вопрос об их с Форбсом совместной жизни.

Во второй раз за вечер Верона заставила себя сделать еще один жизненно важный шаг. Она должна поехать к Форбсу, рассказать ему о Стефане, о своих чувствах и позволить ему принять окончательное решение. Он может оказаться шокированным, потрясенным и злым, может даже изъявить желание порвать с ней сразу и отменить свадьбу. Без Форбса и Стефана она останется ужасно одинокой. Но у Вероны всегда была совесть, и сейчас она заговорила в ней. Нельзя выходить замуж за Форбса завтра, не рассказав ему правду.

Верона опустила стекло, отделявшее ее от водителя, и наклонилась вперед.

– Военно-морской клуб, Пэл-Мэл, – сказала она.

Верона знала, что Форбс собирался туда вечером. Его мать и сестра намеревались приехать из Кемберли на свадьбу утром, а Форбс остался в своем клубе, чтобы провести холостяцкую вечеринку с «несколькими ребятами». Он со своим лучшим подчиненным, очень красивым капитаном, адъютантом Форбса, Тони Даррелом организовал прощальную встречу. Сейчас, в половине седьмого, Форбс, вероятно, сидел в своем клубе.

Случилось так, что, когда такси остановилось перед входом в клуб, оттуда вышел Форбс Джеффертон.

Верона заплатила водителю и увидела высокую фигуру с военной выправкой. Форбс был в плаще и зеленой шляпе. Верона увидела его лицо. Оно светилось счастьем. Девушка почувствовала, как ее сердце дрогнуло перед предстоящим несчастьем. «О, Боже, – подумала Верона, – я оставила одного мужчину в отчаянии, а теперь собиралась разрушить счастье Форбса».

Наконец он увидел Верону. В его глазах появились смущение и радость. Форбс поспешил навстречу девушке.

– Верона… дорогая, что ты здесь делаешь?

Эта самая неожиданная радость.

– Мне нужно с тобой поговорить, сейчас, – сказала она.

– Боже мой, что случилось? – воскликнул Форбс и взял ее под руку. – Ты заболела? Ты промокла, дорогая.

– Я не заболела, но должна поговорить с тобой.

– Пойдем в клуб. Мы найдем там тихий уголок.

– Там есть… кто-нибудь из твоих знакомых?

– Никого, с кем мне нужно было бы разговаривать. Тони не вернется до семи. Обед с ребятами в восемь в «Кафе Ройяль». По крайней мере мы начнем там, а где закончим, никто не знает, – Форбс рассмеялся.

Верона прошла с ним в клуб, они нашли уединенный уголок и два больших кресла. Форбс снял с нее промокший жакет и сразу заказал бренди.

– Вот что тебе сейчас необходимо, дорогая, – сказал он.

Верона села в кресло и закрыла глаза, расслабившись на мгновение. Здесь было тепло и светло. Вокруг стояли цветы. Форбс очень гордился этим клубом. Верона ходила сюда с ним довольно часто за последние шесть недель.

«Никаких лохмотьев», – как часто говорил он. Это был клуб его деда и отца.

Форбс зажег сигарету и вставил ее в холодные пальцы Вероны.

Она подумала, что он, как всегда, прекрасно выглядит. Элегантная прическа, гладко выбритое лицо, отлично пошитый костюм, блестящие туфли, ухоженные руки, перстень с печаткой на левой руке, держащей сигарету. Верона купила ему в подарок к свадьбе золотые запонки и сейчас почему-то вспомнила об этом. Форбс подарил ей множество мелочей, но было решено, что главный подарок он купит ей в Париже.

– Послушай, дорогая, – произнес Форбс, – если что-то тебя тревожит, скажи мне. Я вижу, что что-то не так, и ты очень расстроена. Ты же знаешь, что меня не нужно бояться, правда?

– Правда, Форбс? Ты никогда… не злился и не расстраивался?

Молодой человек рассмеялся.

– Думаю, бывало. Но не часто. Меня трудно расстроить. Я достаточно стойкий человек. Верона кивнула и сказала:

– Ну, тогда я рискну разозлить и расстроить тебя, потому что мне нужно быть с тобой честной. Я не могу выйти за тебя замуж завтра, пока ты не будешь знать все.

– Звучит очень торжественно, ангел. Форбс говорил легко, но Верона знала, что он обеспокоен. Как он был собран в тяжелый момент, холоден и осторожен. Таким должен быть настоящий солдат.

– Вот что я имею в виду, Форбс. Я не могу пойти с тобой к алтарю завтра… чувствуя то, что чувствую сейчас.

– И что же ты чувствуешь? Ты разлюбила меня? Скажи, дорогая. Что случилось? Почему ты не можешь выйти за меня замуж завтра?

– Помнишь тот портрет, который принесли нам днем?

– Да.

– Я рассказывала тебе о человеке, который сделал его… о Стефане Бесте.

Имя «Стефан Бест» прозвучало неприятной нотой. Парень, который нарисовал тот удивительный, но далеко не бесспорный портрет Вероны.

Какое он имел отношение к внезапной перемене в Вероне?

Через секунду или две Форбс уже знал ответ. Верона все рассказала ему. Тихо и отважно. Как она была близкой подругой Стефана с тех пор, как они оба два года назад начали изучать живопись. Как прошлым летом они полюбили друг друга. Верона объяснила причины, почему Стефан не мог жениться на ней, и почему она, естественно, порвала с ним (это вызвало большое одобрение Форбса). До данного момента история не казалась Форбсу очень уж плохой. Верона была хоть и очень молода, но красива. Вполне очевидно, что он оказался не первым парнем, полюбившим ее. Форбса не расстраивала мысль о прежних любовных связях Вероны. Но его тревожило то, что она любила… Стефана Беста. Форбс сразу отнес парня к типу людей, которых он не мог выносить. Один из тех нервных, потерянных ребят, играющих кисточками. И Форбса сильно оскорбило то, что такой тип принял любовь прекрасной девушки Вероны и просил ее стать шлюхой (здесь он смог подобрать только это слово). Естественно, Верона отказалась. Да, до этого момента Форбс не тревожился. Он только пожалел, что она напрасно потратила свое время на такого парня… на такого чертовски жалкого парня. Форбс немного расстроился и посмотрел на Верону с сочувствием.

– Ты хочешь сказать, что обнаружила, что все еще любишь этого человека и ошиблась насчет меня? – спросил он.

– Да, Форбс.

– Боже мой! – воскликнул он и проглотил содержимое своего бокала залпом, затем заказал официанту еще два бокала.

– Нет, мне больше не надо, – сказала Верона. – Я еще не допила бренди. Мне очень жаль. О, Форбс, если честно, я не знаю, что на меня нашло. Может, я просто… увидела портрет… и вспомнила все. Я… думаю, Стефан успел стать частью моей жизни.

– Но ты казалась счастливой со мной. Мы… мы великолепно проводили время. Я могу поклясться, что ты любила меня.

– Форбс, я хотела бы объяснить, но не могу. Вот и все.

– Боюсь, я ничего не понимаю, – заметил Форбс с коротким смешком. – Это для меня слишком сложно.

Верона заговорила снова.

– Я встретила Стефана, когда была очень молодой и неопытной. Поэтому я не могла не полюбить его. Он многому научил меня. Живописи, книгам, музыке, всем вещам, которые я люблю. Я знаю, ты считаешь его ужасным, но это не так, Форбс.

– Боюсь, я не могу согласиться с тобой, – холодно ответил он.

– Я не вижу оправданий его поведению. Если он не хотел жениться из-за отсутствия средств, да – это я могу понять. Но он не имел права просить тебя жить с ним. Это чертовски оскорбительно. Такая девушка, как ты! Боже милостивый!

– Ну, неважно, хорошо или плохо выглядит Стефан в твоих глазах. Это не имеет значения. Ты с ним никогда не встретишься.

– Он похож на полного слабака. Такому парню нужно бы послужить в армии. Там бы из него сделали человека.

Верона была слишком расстроена, чтобы найти последнее замечание забавным, но ощутила желание защитить Стефана.

– На самом деле, если хочешь знать, он служил во время войны на флоте. На подводной лодке… Его ранили. Он лечился в госпитале.

Форбс пожал плечами.

– Удивительно слышать это. Я думал, что флот мог бы вбить в него хоть немного здравого смысла. Ну, в общем, это несчастье, и я не знаю, что сказать тебе, Верона.

Девушка бросила на него робкий взгляд. В ее глазах блестели слезы.

– Я должна была сказать тебе, правда? Было бы не правильно выйти за тебя и ничего не сказать.

– Нет, конечно, нет. Ты очень честная. Большинство девушек промолчали бы.

– Я никогда не жила с ним, ты знаешь, Форбс, – произнесла Верона низким голосом.

Квадратное, загорелое лицо Форбса вспыхнуло.

– Я уверен в этом. Но это меня не волнует. Меня беспокоит то, что ты поехала повидаться с ним накануне нашей свадьбы. Должно быть, ты все еще любишь его.

Верона судорожно глотнула.

– Какая-то часть меня. И, однако, я люблю тебя, Форбс.

Он потер затылок.

– Мне все это непонятно, дорогая. Я не понимаю тебя. Не можешь же ты любить двух мужчин одновременно.

– Никто не может, – прошептала Верона. – Но я передумала… хотя мне очень стыдно. Что бы я не чувствовала к Стефану, я очень хорошо отношусь к тебе… но по-другому.

Форбс смущенно посмотрел на нее.

– Ты хочешь сказать, что выйдешь за меня, если я не отступлю?

Верона задержала дыхание. Она чувствовала, что приближается большой кризис. Ее нервы сдавали.

– О, Форбс, – произнесла Верона, – я не могу справиться с собой. Наверное, я глупая, но думать трезво не могу. А ты? Ты хочешь жениться на мне после всего, о чем я тебе рассказала?

Форбс глубоко вздохнул. Для него это тоже был критический момент. Внутренний голос советовал ему порвать все и бежать… подсказывал, что, несмотря на большую любовь к этой девушке, жениться на ней было бы безумством после того, как она призналась в своей любви к другому человеку. Форбс был неважным психологом. Его не интересовали взаимоотношения между людьми. Он не мог представить себе, что мужчина, завладевший умом и воображением той или иной женщины, как Стефан завладел умом и воображением Вероны, значит для нее гораздо больше, чем тот, кто обладает ею физически. Форбс чувствовал большое облегчение, зная, что Верона чиста и безупречна, какой он ее всегда и считал. В этом смысле она осталась девственной Вероной, которую он в свое время выбрал себе в жены. Вероной, которую он мог уважать и любить. Это очень много значило для Форбса.

Хотел ли он по-прежнему жениться на ней? Это был острый вопрос. Конечно, хотел. Конечно, он мог забыть того парня. Она была бы полностью преданна ему, своему мужу. Благодаря своей простоте и самонадеянности, Форбс был уверен, что сможет добиться этого.

Он наклонился вперед, взял руку Вероны и сжал ее.

– Верона, дорогая, – произнес он взволнованным голосом, – ведь ты не хочешь все отменить, правда? Ты по-прежнему хочешь выйти за меня?

– О, Форбс! – воскликнула она. – Ты действительно еще любишь меня, зная, как я плохо вела себя сегодня?

– Не так уж плохо, ангел. Иногда такое случается. Ты слишком чувствительна, дорогая, вот в чем твоя беда. Ты ведь всегда жалела этого парня, правда? Он кажется мне странной, жалкой личностью.

Верона закрыла глаза. Она никогда не назвала бы Стефана «жалким». Странным – иногда, но никак не жалким. Конечно, Форбс ошибался. Не чувствительность заставила ее полюбить Стефана. Она смотрела на него, думала о нем, как о самом прекрасном человеке в мире. Другие думали тоже так же. Такие люди, как Джеф Харланд, который сам являлся превосходным художником и вышел из почтенной семьи, которую одобрил бы даже Форбс. Он был сыном судьи. Судья кое-что понимал в живописи и попросил Стефана сделать портрет его жены, посчитав художника самым талантливым. Это был один из первых триумфов Стефана. Многие верили в него. Но никто никогда не мог жалеть его.

Верона позволила Форбсу продолжить говорить, что он по-прежнему восхищен ею, что они оба вычеркнут из памяти этот неприятный «ляпсус» и будут вести себя так, будто его никогда не существовало. Форбс сказал, что раз она рассталась со Стефаном Бестом навсегда, было бы абсурдом отменить свадьбу и пытаться начинать жизнь сначала.

Наконец он замолчал.

– Ты знаешь, я очень хорошо отношусь к тебе, – произнесла Верона. – И если ты еще хочешь…

Она прикусила свою искривившуюся губу.

Форбс взял ее вторую руку и теперь сжимал обе ее ладони, глядя на нее с прежним восхищением.

– Хочу. Очень хочу. А ты хочешь выйти за меня, дорогая? – спросил он низким голосом.

Верону захлестнул поток нежности. Ее уставшая душа стремилась к миру и спокойствию, которые сулил Форбс. Она больше никогда не увидит Стефана. Их прощание было окончательным. Она была безумной, но безумие прошло. Она заставит себя снова полюбить Форбса, и они будут счастливы.

– Да, конечно, – прошептала девушка. – Если ты будешь терпелив, все будет в порядке.

Форбс с облегчением вздохнул.

– Слава богу! Как бы я хотел поцеловать тебя, но в этой чертовой комнате отдыха так много народу. Этот шезлонг стоит на слишком людном месте, – сказал он. О, моя дорогая Верона, ты преподнесла мне несколько неприятных минут. Я чувствую себя так, как будто бы меня бомбили. Но завтра все будет в порядке, правда?

Верона отдыхала и позволила себе отдаться на волю течения его жизнерадостной любви.

– Да, все будет в порядке, дорогой, – ответила она.

Форбс быстро отпустил ее руки.

– Вон идет Тони. Слушай, я скажу ему, что мы выпили вместе, и сейчас он может отвезти нас домой. Знаешь, у него здесь есть машина. Новый Триумф. Машина – зверь. Улыбнись мне, дорогая… быстро.

Верона улыбнулась и выглядела так трогательно влюбленной, под ее большими глазами лежали розовато-лиловые тени от усталости и сильной страсти.

Верона чувствовала огромное облегчение. Форбс знал все, но ничего плохого не произошло. Она страстно желала, чтобы ее замужество было удачным, она хотела отплатить Форбсу за его доброту, его веру в нее.

Если тень Стефана была здесь, позади нее, Стефан, который смотрел на нее со старым сардоническим чувством юмора, то она не обращала на него никакого внимания.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Утром того дня, когда Верона и Форбс вернулись из Парижа после своего медового месяца, в Лондоне шел снег. В Париже тоже шел снег, но когда они уезжали, ярко светило солнце, делая красивый город еще более прекрасным под свежей белизной. Но в Лондоне воздух был сырой, и это заставляло Верону дрожать даже в теплом новом пальто с бобровым воротником.

Форбс был доволен женой, и это отражалось на его лице, хотя он был склонен зевать и сознаваться, что был гурманом после удач в последние ночи и непривычно богатой еды в Париже.

«Верона, – думал он, – выглядит теперь лучше».

Она казалась ему восхитительной, и Форбс был сверх меры удовлетворен своей женитьбой и медовым месяцем. Его беспокойство, что женитьба не может быть удачной после того, что Верона сказала ему накануне свадьбы, не оправдалось. Форбс обычно оценивал людей по их лицу, и Верона, казалось, выглядела счастливой с ним, она трогательно заботилась о нем, и Форбс думал, что она счастлива и довольна. Верона не давала ему ни единого повода для тревоги.

– Ни один мужчина, – говорил он себе после их сумбурной и очаровательной недели в Крилорне, – не мог бы желать лучшей жены.

– В Париже было здорово, правда?

– Восхитительно, Форбс. Жаль, что слишком мало. Как бы мне хотелось не уезжать оттуда.

– Я торопился только из-за того, что мне нужно было выяснить, куда меня пошлют. Может быть, будут какие-нибудь новости на сборном пункте, надо позвонить туда, а может быть известие придет по почте.

– Как ты думаешь, тебя могут оставить в Англии?

– Скорее всего, меня отправят за границу.

– Куда?

– Любимая, запомни, что жена офицера не должна ожидать ответа на такие вопросы. Есть дюжина мест, куда меня могут послать: Средний Восток, Дальний Восток – скорее всего на штабную работу. Но точно я не знаю. Успокойся. Возможно, узнаем уже сегодня вечером.

Верона кивнула и посмотрела в окно. Снежинки выглядели серыми, кружась против окна такси.

В Париже Форбс вел себя беспечно и дружелюбно. Он был склонен взрываться от пустяков, если его терпение слишком долго испытывали.

Так случилось, например, утром в Лувре. Неудачное утро. Верона, изучавшая живопись, вся загорелась от обилия богатств, которые можно было посмотреть. Она забывала о Форбсе и полностью погружалась в себя, стоя перед такими работами, как Мона Лиза. Она давно мечтала увидеть оригинал. И Форбс не мог оттащить ее от некоторых прекрасных картин, которые она находила особенно загадочными.

Несколько раз Форбс уныло спрашивал, не насмотрелась ли она, но Верона оставалась на месте. Она оживилась и стала разговорчивой, начала высказывать свое мнение, ей хотелось убедиться, что Форбс смотрит на нее, безучастно, не понимая ни слова из того, что она говорит. Иногда он даже находил забавным, что она употребляет такие слова, как «пространственный эффект», или рассказ о том, как Ван Гог выдавливал краски из тюбиков и пользовался специальным ножом вместо кистей. Форбс смеялся, а потом, когда это перестало его смешить, он стал раздражительным, портил ей удовольствие, отпуская шуточки по адресу «длинноволосых ребят-художников», которые проходили мимо и иногда сквернословили, стоя перед одной из самых прекрасных обнаженных фигур галереи.

Верона кружилась вокруг мужа, словно фурия, ее щеки краснели, а глаза горели негодованием.

– Как ты можешь так говорить! Так нельзя, Форбс. Художники смотрят на это произведение, как на что-то совершенно естественное, и ты не должен опускаться до таких грубых шуток. Он рассмеялся и успокоил ее.

– Хорошо, хорошо, мой маленький художник. Я боюсь, что в этой области я не образован. Ты здесь уже почти два часа; сейчас половина первого. Пойдем к Фокету и позавтракаем. Я бы с удовольствием сейчас занялся стаканом пива и хорошим куском жареного мяса.

Верона во время своего пребывания в Париже старалась не вспоминать о Стефане. К сожалению, она поехала туда без красок и кистей. После ужасного вечера перед свадьбой, когда она все рассказала Форбсу, ей казалось, что лучше не портить ему медовый месяц, демонстрируя свое увлечение живописью. Ей хотелось видеть Форбса вполне удовлетворенным.

Но память все время напоминала о Стефане. И это пугало Верону. Она знала, что позволять себе быть во власти таких мыслей – проявление слабости и глупости.

Форбс был хорошим, но неизобретательным любовником. Иногда на него находила нежность. И хотя эти моменты оказывались слишком короткими, его здоровая страсть возбуждала Верону, и она отвечала ему тем же.

Однако ей чего-то не хватало. Верона не могла придумать этому название. Она чувствовала, что они никогда не будут до конца близки, потому что не важно, что они близки физически, их умы разделяла огромная пропасть. Между ними не было духовной связи. И уже к концу недели Верона поняла, что ее не будет никогда.

Стефан всегда старался разобраться во всем, и он учил ее пользоваться своим умом. Форбс не мог анализировать, а поверхностно касался всех предметов, кроме военных. Он был серьезен и проницателен только в вопросах, касающихся армии. Форбс никогда не изучал философию и читал только военные мемуары и книги, связанные с войной, или, когда был в настроении, что бывало редко, один или два триллера.

– По моему мнению, все эти рассуждения, разборы, критикования делают людей несчастными, – объявил он однажды Вероне во время их пребывания в Париже. – Мы живем только один раз и должны наслаждаться жизнью пока можем, не задавая слишком много вопросов.

Это заставило ее засмеяться и кивать головой. Форбс очень часто повторял избитые фразы, и большинство его высказываний вызвали бы взрыв негодования и ужаса у Стефана с его умом, которому нужно было все исследовать.

Стефан!

Воспоминания, жалость, снова всплывали помимо воли Вероны.

Она еще не сожалела о том, что вышла замуж за Форбса. Верона надеялась, что новое место его службы будет в тысячах милях от Лондона и воспоминаний, связанных с ним.

Казалось, прошло столетие, а не неделя со дня их свадьбы.

Она и Форбс поехали в Кемберли на завтрак. Вероне хотелось быть счастливой и радостно принимать все, что предлагает жизнь. Но приезд в дом свекрови был таким же ударом, как и приезд в Лондон.

Сестра Форбса, Филиппа, вышла, чтобы встретить их с печальным выражением в голубых глазах. Она выглядела съежившейся от холода и произнесла брюзжащим голосом:

– Правда, ужасно… Похолодало, и, по-моему, у мамы грипп. У нее поднялась температура, и она легла в постель. Здесь многие болеют гриппом. И как раз перед Рождеством. Хуже и быть не могло.

Форбс выглядел смущенным, но сказал:

– Ничего, я думаю мы справимся. А как младший?

– У него сейчас дневной сон. Он еще не заразился от нас, но скоро тоже заболеет. Он всегда так, – объявила Филиппа, высморкалась в носовой платок и обмотала шерстяной шарф плотнее вокруг шеи, идя по дороге к дому.

– Как жалко Мабс, – произнесла Верона. Свекровь просила называть ее Мабс (ее звали Мейбл) вместо общепринятого мама, что было слишком формально. Миссис Джеффертон всегда старалась быть дружелюбной.

– На твоем месте я бы не подходила к ней слишком близко, а то ты можешь заразиться, – заметила Фил.

– Конечно, она не будет подходить, – ответил Форбс и обнял свою молодую жену.

Таксист со станции отнес их вещи в залу и Форбс заплатил ему. Фил торопливо закрыла дверь. Собирался пойти снег и из-под двери сквозило.

Весь дом показался Вероне холодным. Она отказалась снять теплое пальто и, держа руки в карманах, вошла в гостиную, где в камине боролся за свою жизнь маленький огонек. Результатом всей его борьбы была только струйка дыма и редкие вспышки огня, которые не давали тепла.

Фил торопливо опустилась на колени и насыпала в камин слишком много угля, отчего он немедленно потух.

– Господи, Боже мой, сегодня даже огонь отказывается гореть. Да, тут еще одна неприятность. Миссис Тумс, которая приходит к нам каждое утро, сообщила, что не сможет прийти ни сейчас, ни в течение всего Рождества, потому что у ее мальчика свинка. Ну и дела!

– Одно несчастье за другим, – сказал Форбс, его лицо выглядело мрачным, когда он бросил пальто, шляпу и перчатки в кресло. Он потер руки и с сомнением посмотрел на Верону.

– Ты выглядишь так, как будто умрешь сейчас от холода, – добавил он.

– Со мной все в порядке, – сказала Верона. – А вот с Фил, по-моему, нет. Я думаю, ей нужно идти вслед за Мабс в постель. У тебя температура, Фил?

– У меня не хватает времени ее измерить, – ответила Фил. – Я была слишком занята, делая всю работу по дому, занимаясь с Ники и бегая по магазинам. Кто-то же должен заниматься всем этим перед Рождеством. Я была очень занята.

Щеки Фил покраснели, а зубы начали стучать.

– У тебя температура, Фил, тебе нужно немедленно лечь.

– Мне нельзя. Кто-то же должен приглядывать за Ники, тобой и Форбсом. В Кемберли совершенно невозможно лечиться. Да еще на Рождество.

Тут Форбс увидел свою молодую жену в новом свете. И она вызвала у него восхищение. Для него она всегда была изящно тонкой, обаятельной девушкой, за которой надо ухаживать. Верона неожиданно показала свой характер.

– Ты немедленно пойдешь в постель, Фил. Я могу присмотреть за Ники и Форбсом и прослежу за едой.

Так и произошло в течение одного или двух часов. Верона взяла нити правления домом в свои руки, пока ее свекровь и золовка лечили грипп. На удивление хорошо она приготовила завтрак, а потом помыла тарелки и заставила Форбса их вытереть. Верона работала до конца дня. А вечером Форбс обеспокоился за нее: он увидел круги под ее глазами.

– Дорогая, я не хочу чтобы ты заболела, – сказал он. – Ты выглядишь такой усталой, пойдем спать.

Верона позволила Форбсу обнять себя и в полном изнеможении оперлась на него.

В это время зазвонил телефон.

Форбс оставил Верону, которая опустилась в кресло перед электрическим камином в гостиной и закрыла глаза.

Через некоторое время Форбс вернулся.

– Кто это? – спросила она.

– Ад, настоящий ад. Это звонил Тони. Он старался дозвониться мне раньше, но линия была занята. Он знал, что я вернусь и хотел сообщить мне об этом. Он видел одного своего знакомого в Военной канцелярии этим утром, который случайно знал все и рассказал ему. Для меня письмо на почте. Меня послали… в Грецию.

– Грецию, – повторила Верона с широко открытыми глазами, играя ожерельем на худой руке.

– Да, черт побери. Специальное задание. Я думаю, что был бы доволен, если бы остался холостяком, потому что это хорошая работа в штабе. Но я не могу взять тебя с собой. Такой удар, дорогая. Там много проблем и никаких удобств. Зот почему я сказал «настоящий ад».

– Я думала, что теперь жены могут ехать куда угодно.

– Большей частью могут. Все упростилось бы, если меня послали или в Египет, или Триполи, или Бенгази, но это коварное место в Греции. Когда я вернусь, приведу все в порядок. Но мне нужно ехать одному. Тони сказал, что это срочная командировка, и они отправят меня в любом случае. Я должен быть готов двадцать седьмого.

– До окончания увольнения! – воскликнула смущенная Верона.

– Да, они укоротили его.

– Но они знают, что ты только что женился? Это вызвало слабую улыбку на лице Форбса.

– Дорогая, Ван Орг не очень сентиментален. Они стараются посылать женатых на работу, куда они могут взять своих жен, но иногда, как в этом случае, попадается спецзадание, которое требует особой подготовки, и оно досталось мне. Я оказался в этот момент как раз свободен для этой командировки. Боги! Это испортило мое Рождество.

В этот момент Верона начала смутно осознавать всю важность всего того, что сказал Форбс, и что командировка, такая неожиданная, значила для них обоих.

– Я обязан ехать, дорогая, – грустно сказал он. – Мы должны надеяться на лучшее, может быть, мне удастся выписать тебя к себе, или получить другое назначение. Но для меня же будет хуже, если я начну просить об этом сейчас.

Верона поджала губы.

Она только сейчас начала понимать, что несмотря на то, что Форбс любит ее, военная карьера будет для него на первом месте, а она на втором.

– А я что буду делать? – вырвался у нее крик.

Форбс закурил трубку и задымил ею. Он был потрясен и горько разочарован, но его ум уже занимала поездка в Грецию – технические детали и интересные мысли – ив этот момент он не слышал вопроса Вероны. Он сказал, как зовут человека, который, как он думал, будет его начальником в Афинах. Форбс говорил об общей военной ситуации в Греции. Ему это было интересно, и он мог красноречиво рассказывать о военных проблемах в любой части Европы.

Верона сидела тихо, замерзшая и озабоченная.

Неожиданно она прервала его.

– Мы, наверное, расстаемся на несколько месяцев… у нас нет дома… что я буду делать?

– Ну, дорогая, нам не нужен дом или квартира, теперь, когда я знаю, что еду на Средний Восток, и ты, наверное, скоро приедешь ко мне.

– А если нет, Форбс?

– Обязательно приедешь. Я уверен. Это только вопрос времени. И, если ты не сможешь поехать в Грецию, я попрошу, чтобы меня перевели. Но позже. Мы не можем разлучиться надолго, дорогая, сейчас, когда только что поженились.

Верона сидела тихо, борясь с желанием заплакать. Она горько разочаровалась во всем. Перспективы, открывшиеся перед ней, были отнюдь не радужными. Форбс говорил, что она должна быть счастлива возможности иметь два дома, один свой собственный, в Хэмпстэде и этот – Верона знала, что ее всегда примут здесь.

Верона не могла вынести долгого пребывания в доме Форбса. И, несмотря на то, что она любила своих родителей, ей не хотелось возвращаться домой теперь, когда она была замужем. Ей хотелось иметь собственный дом – ее и мужа. Разве не питали эти желания ее любовь к Форбсу и не повлияли на ее решение выйти за него замуж?

Это было забавно… это было ненавистно… то, что он мог быть послан в место, где она не могла бы присоединиться к нему. Такая возможность никогда не приходила ей в голову.

Верона не выдержала:

– О, я ненавижу армию, я ненавижу ее. Потрясенный и немного шокированный, Форбс подошел к ней, сел на ручку кресла, положил руку на ее хорошенькую головку и погладил ее. Верона смотрела на него возмущенными глазами. Его сердце растаяло.

– Бедняжка, я знаю, что ты чувствуешь! Мне ужасно жаль. Ты знаешь, что мне стыдно. Это жутко – через неделю после свадьбы.

Верона закрыла лицо руками и заплакала от усталости и разочарования.

– Но ты не чувствуешь то же, что и я. Тебе нравится армия. Ты привык к ней.

– Ты тоже привыкнешь, дорогая. Это только начало, – сказал Форбс, коротко рассмеялся и добавил. – Не плачь. Пожалуйста, моя дорогая, не плачь. Я не могу видеть тебя несчастной. Ты знаешь, я сделаю все, чтобы быть с тобой как можно быстрее.

Она кивнула головой, но в глубине души не соглашалась с этим.

Ее предупреждали все – не только Форбс. И Стефан…

Мысль о Стефане ужаснула ее. Паника заставила ее повернуться и схватиться за Форбса.

– О, дорогой, дорогой, я не хочу, чтобы ты уезжал.

У Форбса было слабое воображение, и он не знал, что творилось у нее в голове. Но он прижал ее к себе, довольный и польщенный ее реакцией.

– Пойдем наверх в спальню, дорогая, прошептал он. – День был тяжелый и ты устала. Завтра все покажется не таким мрачным.

Но Верона думала: «Он полетит в Грецию, и я останусь одна – миссис Джеффертон без своего мужа возвращается под родительскую крышу. И я захочу рисовать, я захочу вернуться в Академию, но я не хочу быть одна, потому что Стефан…»

Эти и другие мысли проплывали в голове Вероны.

Она, так же, как и раньше, будет видеть своих старых друзей. Маргарет, которая сейчас смотрела за Стефаном. Она могла бы даже влюбиться в него, и, вероятно, виделась в доме общих друзей. Верона ждала того момента, когда уедет с Форбсом и сможет начать новую жизнь с ним. Она была охвачена отупляющим страхом перед будущим. Она позволила Форбсу поднять себя с кресла и машинально пошла за ним.

Глава 2

Однажды февральским серым днем, когда шел дождь со снегом и дул резкий ветер, Маргарет Шо вышла из Академии и направилась к мастерской Стефана Беста.

В последнее время у нее появилась привычка после уроков идти в мастерскую и готовить завтрак для Стефана. Стефан уже не посещал Академию. Он окончил занятия. В последние месяцы он напряженно рисовал, готовясь к выставке. Маргарет лучше, чем кто-либо знала, как усердно Стефан работал, и на какие жертвы пошел, чтобы устроить эту выставку, которая была делом дорогостоящим.

Маргарет была «домработницей» Стефана с тех пор, как Верона забросила рисование. Она любила его неистовой страстью на которую Стефан не отвечал. Иногда Стефан вспоминал, что нужно дать Маргарет денег на еду. И иногда говорил ей «спасибо» за то, что она делает, очевидной благодарностью, которая была достаточной для нее наградой.

Маргарет уже не притворялась, что питает к Вероне неприязнь. Медленно червь ревности подтачивал дружбу. Она ненавидела свою старую подругу. С горькой завистью она желала иметь очарование Вероны, красоту, с помощью которой она завоюет Стефана; и ненавидела подругу, потому что Стефан любил ее; потому, что Маргарет знала: он все еще любит ее. Стефан редко упоминал имя Вероны. Но однажды, раскладывая холсты, он вытащил один, на котором были изображены голова и плечи Вероны, стал смотреть на намеченные линии, и Маргарет увидела, как боль явственно отразилась на его тонком, умном лице. Потом Стефан отложил холст. Он не сказал ни слова. Но по молчанию Стефана Маргарет догадалась о его чувствах к Вероне.

Этим утром, когда Маргарет нажала на кнопку звонка мастерской Стефана, ей пришлось прождать довольно долго. Она звонила второй раз. Дверь открыла Эвелин Тернер, и Маргарет огорчилась, узнав, что Стефан не один. Здесь были оба Тернера, Ноэль и Стефан деятельно упаковывали холсты. У Эвелин в руке были карандаш и бумага:

– Извини, мы не услышали звонок сразу, – сказала она. – Во время работы мы слушали Бетховена. Ноэль упаковывает, а я делаю списки.

Маргарет вошла в мастерскую, снимая шляпку и шарф.

– Что вы делаете? – спросила она с показ ной бодростью, но ревность заставила ее сердце вздрогнуть.

Стефан, с наполовину выкуренной сигаретой ч губах, стоял на коленях перед грудой холстов.

Сейчас Стефан произвел на Маргарет большое впечатление. Он выглядел гораздо более взволнованным и оживленным, чем в последнее время. Он держал свой секрет в тайне от нее, от всех, кроме близнецов. Ноэль знал, потому что помогал Стефану. Неделю или две назад отчим Ноэля, человек состоятельный, хозяин хорошо известного магазина драгоценностей и антиквариата в Вест-Энде [1], привел к себе домой знаменитого торговца произведениями искусства из Дании, Саймона Ван Оргу. Хорошо известное имя в мире искусства. Ван Орга был критиком и торговцем с мировым именем.

Ноэль рассказал Ван Оргу о своем друге, Стефане Бесте. У него дома был портрет Эвелин, нарисованный Стефаном; голова и плечи долговязой девушки с кудрявыми волосами в темно-красном спортивном свитере. Глаз Ван Орги уловил живость рисунка и хорошую технику. Он так заинтересовался, что решил пойти в мастерскую Стефана и посмотреть на его работы.

Это произошло вчера. Ван Орга оставил изумленного Стефана с чеком в кармане на самую большую сумму денег, которая когда-либо у того была. Ван Орга немедленно купил две его работы. Он был в Лондоне только две недели, а затем возвращался домой и поэтому предложил Стефану провести свою выставку раньше, чем предполагалось. Ван Орга брал на себя ее организацию. Не маленькую, которую мог позволить Стефан, а большую выставку на Бонд-стрит, да еще и с рекламой. Только такой человек, как Ван Орга мог устроить ее быстро.

– Конечно, много еще нужно сделать, и я буду рисовать, как сумасшедший до следующего четверга. Это все нужно вставить в рамы, – Стефан указал на холсты на полу.

Тут вмешалась Эвелин:

– Я была здесь, Маргарет, и слышала, как Ван Орга сказал о Стефане: «Ты будешь великим, мой мальчик. Ты молод и у тебя впереди годы работы и самосовершенствования, но уже сейчас у тебя есть задатки художника, великого художника». – И Эвелин добавила, не переводя дыхания:

– Это все смелые краски Стефана, его оригинальные композиции, которые понравились Ван Орге. Я всегда знала, что это случится.

Маргарет повернулась к Стефану и искренне произнесла:

– О, я так рада за тебя, Стефан, дорогой!

– Спасибо, – ответил он и повернулся к Ноэлю.

– Кстати, он хочет ту работу, рыбацкие лодки в Дьеппской гавани. Не забудь об этом, Ноэль. И вон ту работу слева.

– У тебя есть и лучше, чем эта, – сказал Ноэль, изучая холст.

Раздумывая, Стефан почесал голову.

– А что с «Дьеппской гаванью»? Маргарет смотрела на него, сердце билось медленно, в груди поднималось чувство горечи. Она поняла, что уже не считается «рабом» Стефана. Успех, деньги – надежда на все это пришла к нему накануне вечером, так же как и к тем, кто трудился в поте лица. Но она не причастна к его успеху. Стефан не обращал на нее внимания. Маргарет все еще трогательно была рада, что Ван Орга «открыл его». Она, даже более страстно, чем любой из его друзей, всегда верила в гений Стефана.

Неожиданно Стефан сказал:

– Черт! Я знаю. Я дал эту вещь с Дьеппом Вероне.

Это имя прозвучало в мастерской, как колокол, разбивающий тишину. У Маргарет перехватило дыхание. Близнецы переглянулись. Стефан добавил:

– Это одна из моих лучших картин. И вон там висел холст с изображением головы и плеч Вероны; кто-нибудь из вас помнит его? Ван Оргу нужно увидеть картину. Она должна быть на моей выставке. Но я послал ее Вороне в качестве подарка на свадьбу.

Ноэль посмотрел на друга, чьими работами он восхищался, и дружбу которого ценил больше, чем чью-либо.

– А ты не мог бы одолжить ее у Вероны на время выставки?

Стефан спокойно спросил:

– Кто-нибудь знает, где сейчас Верона?

– Да, она вернулась в Лондон, – ответила Эвелин.

Стефан быстро оторвал взгляд от холстов, которые упаковывал.

– А где ее муж?

– В Греции, – сказала Эвелин. – Я видела Верону вчера вечером. Она зашла к нам на ужин и сказала мне, что Форбса отправляют в Грецию сразу после Рождества.

Стефан задумался. Маргарет, глядя на него темным, напряженным взглядом, заметила, как меняется цвет его лица. Она чувствовала, как в ней волнами поднимается ярость.

Теперь Стефан расспрашивал Эвелин осторожно и тихо, одновременно продолжая запаковывать холсты.

Почему Верона была не с мужем? Чем она занята? Как она выглядит и чувствует себя?

Обычные вопросы, но слушая их, Маргарет чувствовала, что в сердце Стефана открылась и кровоточит маленькая рана.

– Верона надеется присоединиться к своему мужу весной. Сейчас он в таком месте, куда не пускают жен, – объяснила Эвелин Стефану.

– Итак, наша маленькая жена военного возвращается под родительскую крышу! Типичная свадьба с военнослужащим. И как Верона отреагировала на это?

– Я думаю, что сейчас она отдыхает и ведет довольно замкнутый образ жизни, – сказала Эвелин.

– Верона хорошо выглядит, – добавил Ноэль. – Она уже не такая худая. Фигура не изменилась, но лицо пополнело. Очень красиво!

Маргарет зарделась ярко-красным румянцем и пошла в кухню. Она была готова закричать оттого, что Ноэль расхваливал Стефану красоту Вероны. Маргарет не могла этого вынести.

– Верона всегда будет красивой. Эти скулы… эта лебединая шея… эта длинная магическая, плавная линия от бедра до лодыжки; редкая вещь! – произнес Стефан.

– И замужество не изменило ее. Она все такая же. Я думаю, Верона просто лапочка, – раздался голос Эвелин.

– Замужество не оставило своего следа. Она продолжает рисовать? – спросил Стефан.

– Немного. Она снова подумывает о мастерской, но ей кажется, что мужу это не нравится, – сказала Эвелин.

Это вызвало резкий смех у Стефана.

– Приказы из ставки главного командования! Верона склонила голову, подчинившись? Тут, в свою очередь, рассмеялась Эвелин.

– Я не знаю, но, как ты говоришь, она замужем не так долго, чтобы сильно измениться. Верона такая же.

– Я целиком уверен, – прервал ее Ноэль, что Верона одолжит тебе эти рисунки, если ты попросишь ее, Стефан.

– Тогда позвони ей и попроси ее за меня, – произнес Стефан. – Скажи нашей жене офицера, что я хотел бы посмотреть на нее. Попроси ее принести холсты. Я буду готов к полудню.

Краска снова отлила от лица Маргарет. Она вошла в кухню, трясущейся рукой зажгла горелку и развернула пакет с рыбой. Глаза были полны слез. Она думала:

– О, дурак… дурак!..

После того, как Маргарет приготовила рыбу и сидела за столом со Стефаном, отламывая куски хлеба, и с жадностью отправляя их в рот, он сказал:

– Маргарет, не беспокойся завтра о еде. Я собираюсь побыть несколько дней один, готовя выставку. Я встречаюсь с кое-какими людьми, они придут с Ван Оргой. Людьми, которые будут полезны мне в будущем, и я должен сделать кое-какие приготовления…, – он издал короткий смешок. – Приличный костюм, если я найду подходящий на вешалке. И если выставка будет успешной, а Ван Орга говорит, что будет – я перееду. Я ненавижу это чертово место и эту женщину внизу, которая сдает его. Я смогу снять место получше и нанять кого-нибудь, кто бы приходил и все делал по дому. Я хотел бы иметь мастерскую у реки.

Душевные страдания Маргарет перелились через край.

– Пожалуйста, не прогоняй меня, Стефан, – прошептала она.

Он взял стаканы и, нервно вытирая их, произнес:

– Дорогая…

Заикаясь, Маргарет начала говорить:

– Скоро ты станешь знаменитым художником, я в этом не сомневаюсь, после выставки ты начнешь хорошо зарабатывать, люди будут толпами заказывать портреты. Но я была так счастлива, делая все для тебя. Не прогоняй меня.

У девушки совсем не осталось гордости, она чувствовала, что никому не нужна, и глаза ее были полны слез. Стефан видел, как вздрагивает ее тело. Он был утомлен и ни капельки не испуган. Стефан сам испытывал невыразимые мучения любви к Вероне, и ему было жаль Маргарет. Но он никогда не смог бы полюбить эту девушку. Сильное квадратное тело и нескладные губы оскорбляли эстетический вкус Стефана. Он восхищался умом Маргарет, ее талантом скульптора, но как женщину не воспринимал.

Стефан никогда не рисовал Маргарет. У него не было для этого вдохновения.

– Слушай, – начал он неуклюже, – не надо. Это так не похоже на тебя, Маргарет. Зачем, моя дорогая…

Стефан остановился. Девушка схватила его руку и начала покрывать поцелуями.

– Я так люблю тебя. О, Стефан. Я так тебя люблю, – стонала она.

– Ты не можешь так поступать. Ты не должна, – с ужасом заговорил Стефан.

– Но, тем не менее, я так поступаю, я не выдержу, если ты прогонишь меня, Стефан.

– Маргарет, ты прекрасно относилась ко мне. Прекрасный друг, я никогда не смогу до конца выразить тебе свою благодарность. Но почему ты так себя ведешь? Ведь между нами никогда не было никаких намеков на любовь.

Маргарет вцепилась в его руку, которую Стефан старался вырвать.

Он снова поблагодарил ее за все, что Маргарет сделала, и извинился за то, что относился к ней безразлично, пока был погружен в работу. Но он не хотел, чтобы она любила его. Он ценил ее дружбу. Но у него не было времени для любви. Любовные дела слишком сложны и беспокойны. В ближайшие годы он не собирается жениться, Поэтому в отношениях между ним и Вероной произошел раскол.

При упоминании этого ненавистного ей имени Маргарет всхлипнула. Низким, сосредоточенным голосом она сказала:

– Это Верона во всем виновата.

– В чем?

– Испортила тебе жизнь, разбила тебе сердце, сделала тебя безжалостным и…

– Чепуха, мое сердце не разбито, и моя жизнь не испорчена.

– Ты можешь быть удачливым художником, а как же твоя личная жизнь?

– Я никогда не давал тебе права учить меня, Маргарет, и мне не нравится, когда мои поступки обсуждаются тобой. Увижусь ли я с Вероной или нет – это мое личное дело.

Молчание. Маргарет поняла, что выглядела сумасшедшей, разговаривая так со Стефаном. Теперь она потеряла даже его дружбу. Она чувствовала в себе ярость, наполненную новой болью. Маргарет думала: «Нужно увидеть Верону и сказать, чтобы она не приходила сюда».

Уже другим голосом Стефан произнес:

– Послушай… это выходит из-под контроля. И все это грубо и глупо. Долгое время мы были друзьями. Давай ими и останемся. Иди домой и забудь обо всем, Маргарет. И не трать свои слезы на меня. Разве мы не можем снова стать друзьями?

– Я была полной идиоткой. Но все уже прошло. Пожалуйста, забудь.

Когда она попрощалась, Стефан повернулся и улыбнулся быстрой улыбкой, которая вернула жесткость его лицу. Он говорил так, как будто между ними не произошло ничего плохого.

– До свидания, старушка Маргарет. Скоро увидимся. Спасибо еще раз.

Когда девушка подошла к входной двери, Стефан тяжело дыша, сбежал за ней вниз по лестнице и сунул ей в руку фунтовую банкноту.

– Я забыл заплатить. Наверное, я должен как раз фунт – рыба, все такое…

Маргарет держала банкноту в сжатых пальцах, идя вниз по улице в сером мраке февральского дня. У нее было ужасное предчувствие того, что она никогда больше не войдет в мастерскую Стефана. Несмотря на то, что он говорил, их дружбе – конец. Она сама прервала ее своей истерикой и ревностью.

Глава 3

Верона была очень одинока, как будто замужество было высокой волной, смывшей ее с привычного места, и прибившей к бесплодному берегу.

Она не пыталась вернуться в Академию Художеств. Иногда Верона заставляла себя пойти в свою комнату и что-нибудь нарисовать. Но у нее не получалось ничего, чем бы она осталась довольна. Казалось, у нее пропало вдохновение. Наполовину законченные работы лежали на столе, неудавшиеся зарисовки карандашом или акварелью, доказательства ее неспособности сосредоточиваться – недостаток созидательной силы.

Верона была в подавленном состоянии. Она продолжала часто писать Форбсу, выражая свою любовь и тоску по нему. Но при всем этом чувствовала слабое, но постоянное желание пойти и встретиться со Стефаном.

Иногда Верона была готова все отдать, чтобы прибежать в его мастерскую, поговорить с ним, возродиться духовно, может быть, быть осмеянной, осужденной, все, что угодно, только бы снова почувствовать жизнь, только бы перестать быть этим несчастным, апатичным созданием, которое замужем за «офицером, несущим службу за границей».

Когда пришла Маргарет, она находилась как раз в таком подавленном состоянии.

– Рада тебя видеть, Маргарет, – произнесла она.

В этом голосе было столько теплоты и радушия, что Маргарет почувствовала себя виноватой, и ей стало стыдно той горькой неприязни, которую она испытывала по отношению к Вероне. Маргарет посмотрела на подругу дружелюбнее. Так приятно смотреть на грациозную и красивую, даже в старой твидовой юбке и шерстяном свитере, девушку. Что-то трогательное было в этих больших, мягких глазах в тот день, что-то очень трогательное. Это выражение вернуло Маргарет то искреннее отношение к Вероне, которое она всегда к ней испытывала.

Маргарет села на стул, предложенный Вероной, взяла сигарету и произнесла:

– Я тоже рада тебя видеть. Верона сидела на табуретке, как маленькая девочка, поджав ноги и обхватив их руками.

– В последнее время ты избегала меня, Маргарет? – просто спросила она.

Желтоватое лицо Маргарет вспыхнуло.

– Я… возможно.

– Почему, Маргарет? Мы всегда были так дружны.

Густые темные брови Маргарет соединились.

– Я не знаю… но я… мне кажется, мы несколько отдалились друг от друга с тех пор, как ты вышла замуж.

– Нельзя сказать, что замужество разлучает меня с друзьями, – ответила Верона криво улыбаясь, – я «соломенная вдова» и почти всегда одна. Все пошло ужасно с тех пор, как Форбс уехал в Грецию.

Маргарет избегала мягкого взгляда Вероны.

– А ты все еще не можешь поехать к нему?

– Нет даже надежды. Ты просто не представляешь себе, что такое армия. Они крепко держат своих офицеров, – Верона рассмеялась. – Форбс хороший солдат и его послали на это важное задание потому, что он с ним справится. Я не могу поехать в Грецию, и все тут.

– Ему не повезло, что его отправили сразу после свадьбы.

Верона глубоко вздохнула.

– Мне еще хуже. Я стала отставать от жизни и скучать. Просто не знаю, что мне делать.

Маргарет посмотрела на рабочий стол Вероны. Кисти, краски, бумага имели запущенный вид.

– Ты не рисуешь?

– Я пыталась, но не смогла ничего сделать. Теперь пристальный взгляд Маргарет остановился на маленьком красивом рисунке Стефана Беста «Дьеппская гавань», который висел напротив дивана Вероны. Она спросила низким голосом:

– Тебе звонил кто-нибудь из близнецов?

– Нет. Вообще-то у нас не работает телефон. Папа ходил на станцию два дня назад, но телефон все еще не работает.

Маргарет вздохнула. Вот почему рисунок Стефана был еще здесь. Тернеры не смогли дозвониться до Вероны.

Маргарет решила быть грубой, но сделать все возможное, чтобы держать Верону подальше от Стефана. Она хотела сделать больно им обоим. Маргарет ушла из мастерской потерпевшей поражение и оскорбленной. Но длинная холодная поездка обратно в Хэмпстед немного успокоила ее. В глубине души Маргарет была чувствительной, приличной девушкой. В студии Стефана она испытала душевное потрясение и была из-за отвергнутой любви наполовину сумасшедшая. Но сумасшествие прошло. Маргарет вернулась домой в трансе, стыдясь самой себя. Она пришла к выводу, что не должна унижать себя, поступая неблагодарно. Маргарет хотела вернуть дружбу Стефана. Она должна оправдать себя, вернуть его уважение. Чтобы сделать это, ей надо помочь ему оформить выставку. Тернеры не достали две картины, поэтому она достанет их, неважно, чего ей это будет стоить.

– Так ты не знаешь ничего о Стефане? – спросила Маргарет.

Как только девушка произнесла это имя, то тут же почувствовала новый укол ревности, потому что заметила, как краска прилила к бледному печальному молодому лицу Вероны. Верона вернулась к жизни.

«Определенно, Верона неравнодушна к Стефану, – подумала Маргарет. – Как глупо она поступила, выйдя замуж за Форбса Джеффертона».

– Что Стефан? Я уже давно ничего о нем не слышала.

Коротко Маргарет рассказала о знакомстве Ван Орги и Стефана, о последствиях их встречи.

В душе Верона чувствовала глубокое удовольствие. В волнении она встала.

– О, Маргарет, как прекрасно! Какой прекрасный случай! Такое бывает очень редко. Это успех. После такой работы и веры Стефан заслужил его.

– Выставка будет в следующую пятницу. Сейчас Стефан работает, как сумасшедший, и его лучшие работы уже вставлены в рамы. Он хочет одолжить твою «Дьеппскую гавань» и твой портрет – подарок на свадьбу. Он просил близнецов позвонить тебе.

Верона встала перед подругой. Ее дыхание участилось.

– Ему нужны эти картины?

– Да, это одни из его лучших работ.

– Конечно, он их может забрать. Правда одна картина на чердаке, но я ее достану.

Последняя горькая жертва была принесена Маргарет в эту минуту:

– Когда я видела Стефана в обед, он сказал, что будет рад увидеть тебя. Ты можешь взять такси за его счет и приехать в мастерскую с холстами.

Все. Маргарет смотрела на прекрасную девушку, которую Стефан любил и так часто рисовал. Лоб Маргарет был влажен, глаза потемнели от муки, которую она испытывала. Верона этого не заметила. Она была полна мыслями о Стефане. Несколько мгновений подруги молчали. Когда Верона разволновалась из-за всех новостей и радовалась за Стефана, она вспомнила о Форбсе, своем муже. Форбсе, которому она рассказала про Стефана. Он никогда не простит ее, если она снова пойдет в мастерскую. Она не должна так поступать. Это будет не правильно. Это будет плохо, потому что Верона знала, что хочет этого. Настала ее очередь пожертвовать собой. Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Боюсь, что я не смогу. Я жду к чаю маминых друзей и обещала ей, что буду здесь…

Ты не могла бы отвезти картины за меня, Маргарет?

Сердце Маргарет глухо забилось. Несколько секунд она чувствовала огромную любовь к Вероне – неизмеримую благодарность и уважение.

– О, Верона, конечно. Но разве ты не хочешь больше видеть Стефана?

Верона отвернулась, подошла к стене и сняла картину «Дьеппская гавань». Она посмотрела на нее долгим, глубоким взглядом. Очаровательная живописная гавань напоминала о том райском празднике, когда они гуляли, разговаривали, смеялись вместе во Франции. Неожиданно Верона почувствовала новый приступ желания увидеть Стефана и поговорить с ним. Но она – жена Форбса. Она выбрала немедленное замужество, а не бесконечное ожидание Стефана, который не женился бы на ней. Она всегда должна быть преданной Форбсу. Она хотела быть преданной.

Верона услышала голос Маргарет.

– Наверное, тебе лучше правда не ехать. Это выглядело бы немного подло.

Верона по-прежнему смотрела на картину. Но она не видела ее, потому что глаза ее были полны слез.

«Подло»! Какое слабое слово, неспособное передать всю низость ее желаний.

Как обычно, Верона разрешила кому-то другому решать за нее. Это нужное слово, сказанное Маргарет сделало все за нее.

Верона повернулась к Маргарет и спокойно произнесла:

– Я согласна. Не вижу причин возражать, но, пожалуйста, отвези ему полотна и передай привет, сейчас я схожу на чердак и принесу вторую картину…

Протягивая портрет Маргарет, Верона добавила:

– Не могла бы ты передать Стефану, что мне не нужна эта картина. Он знает почему – я сказала. Форбсу она не нравится. Но я хотела бы оставить у себя «Дьеппскую гавань». Я ее очень люблю.

– Да, она прекрасна, – сказала Маргарет. – Но я думала, что твой портрет – одна из его самых живых работ.

Верона коротко рассмеялась.

– «La Femme Abandonee» [2]. Форбсу эта картина не понравилась.

Маргарет пожала плечами.

– Я думаю, он не особенно разбирается в искусстве.

– Абсолютно, – произнесла Верона. Неожиданно Маргарет посмотрела на свою старую подругу и произнесла.

– Ты счастлива, Верона? Свадьба помогла тебе?

Верона покраснела и отвернулась. И снова рассмеялась.

– О, Господи, Маргарет, Маргарет! Я замужем всего два с лишним месяца и жила с моим мужем десять дней. Это ничего не изменило.

– Не повезло… я надеюсь, что ты скоро сможешь присоединиться к нему.

Верона подошла к окну и посмотрела вниз. Очередной холодный серый день. Скорей бы пришла весна! Только бы перестало быть так холодно. Ей бы стало намного лучше, если бы светило солнце. Только бы Форбс приехал и забрал ее отсюда. Верона не хотела оставаться в Лондоне и жить такой же жизнью, как и раньше, бывшей лишь пустой скорлупой от той другой, настоящей жизни.

Выходные в доме Форбса не улучшали ее настроения.

Верона была так расстроена и подавлена, что даже хотела чтобы у нее появился ребенок. Она никогда не имела дела с маленькими детьми, но чувствовала, что хотела бы иметь такого у себя, чтобы любить кого-то, лелеять и быть близкой… Кто-то, кто дал бы ей чувство ответственности, вместо чувства потерянности, этой беспомощности. Вероне не хотелось быть тем, кого Руперт Брук назвал «странником в густом тумане».

Но Форбс, перед тем как уехать, обсуждал с ней возможность появления ребенка, которого он не хотел бы иметь в течение года, пока они будут разлучены. Другое дело, когда у них будет дом и они будут вместе.

Верона же неожиданно испытала страстную жажду материнства. И когда Форбс сказал это, она горько подумала:

– Все, что нам предстоит пережить, будет записано и выверено до миллиметра. Наверное, перед тем как у меня будет ребенок, он заставит меня заполнить какие-нибудь документы!

Маргарет, глядя на напряженную спину Вероны, решила, что у нее не все благополучно. Еще девушка подумала о том, что Верона сама виновата в этом, поспешив со свадьбой, и теперь она должна мириться со своей судьбой. Тем не менее, Маргарет было немного жаль подругу. Она знала все сильные и слабые стороны Вероны. Она была честна и не имела тех «сучьих» качеств, которые делают некоторых женщин злыми и жестокими. Верона была неспособна обидеть кого-нибудь преднамеренно.

«Бедное, нежное, нерешительное создание», думала Маргарет, чувствуя себя, как всегда, старше и духовно сильнее Вероны. Маргарет очень сожалела о своей дурацкой выходке со Стефаном, из-за которой она потеряла все, что приобрела, благодаря своему самоотверженному служению Стефану в последние два месяца.

Маргарет было жаль и Верону, и саму себя. А вот Стефана жалеть не стоило. Он потерял любимую девушку из-за того, что был слишком эгоистичен, чтобы жениться на ней. А сейчас он собирался взобраться на огромную волну успеха. И в жалости тем более не нуждался.

У Маргарет появилось сильное желание показать Стефану, как он глуп и неблагодарен. Она решила отвезти ему холсты, небрежно оставить их и, сославшись на собственную занятость, тут же уехать. Стефан снова будет ею доволен и вновь станет дружелюбным.

Маргарет осталась еще на несколько минут поговорить с Вероной, а потом, держа холсты под мышкой, вышла из дома в поисках такси. Она обещала навестить Верону еще раз.

– Я думаю, ты придешь на следующей неделе посмотреть выставку Стефана, не правда ли? – спросила она.

И Верона небрежно ответила:

– Да, конечно. Я приду как-нибудь утром, с мамой.

Оставшись одна, миссис Джеффертон села за стол и постаралась закончить письмо Форбсу, вспомнить еще новости, которые могут заинтересовать его. Но никакие мысли о новостях не шли в голову. Верона думала о Стефане, картинах, проданных им Ван Оргу, выставке в следующую пятницу. В воображении Верона проводила Маргарет до Глочестер-роуд и увидела, как она забирается по знакомой пыльной лестнице наверх в мастерскую, и Стефана, открывающего ей дверь.

Будет ли он расстроен, увидев Маргарет? Он хотел, чтобы Верона сама привезла эти картины.

Кроме тех нескольких лет в армии, он всю свою жизнь посвятил искусству. Он отказался от Вероны ради своего успеха.

Глава 4

Судьба была против Вероны.

Она хотела поступать во всем правильно, поэтому решила не ходить на выставку Стефана, чтобы не обидеть Форбса, даже если очень захочется пойти. И чтобы избежать соблазна, Верона позвонила свекрови и сказала, что могла бы приехать к ней на несколько дней.

Но впервые с тех пор, как уехал ее сын, миссис Джеффертон не была готова выказать свое гостеприимство. Принеся многочисленные извинения, она объяснила, что не отдыхала уже два года и только что договорилась о том, что запрет свой дом и поедет к своим старым друзьям, которые жили в Пензасе.

Филиппа с малышом тоже уезжали морем к своим друзьям.

– И я, – добавила миссис Джеффертон, – договорилась о ремонте в кухне, пока нас не будет. Ее обязательно надо покрасить.

Верона положила трубку. Она была испугана. Ее заставляли остаться в Лондоне. Как могла она удержаться от того, чтобы не пойти на Бонд-стрит в галерею? И как без того, чтобы не выставить себя дурочкой, объяснить таким людям, как близнецы Тернер, свой отказ прийти после многих лет дружбы с художником.

Настало утро выставки, погода неожиданно переменилась к лучшему, и Лондон купался в слабых лучах солнечного света, который говорил о приближении весны, и Верона пришла к выводу, что ей лучше нанести визит в галерею и покончить с этим.

Но она не могла попросить мать сопровождать ее. Верона слишком хорошо знала, с каким подозрением и недоверием миссис Лэнг относится к Стефану.

Вскоре после двенадцати часов, со второй почтой, ей пришло письмо из Греции, которое дало надежду на лучшее будущее. Форбс ожидал перевода оттуда. Он написал об этом в розовых красках. Он не ожидал другого назначения, но боги смилостивились: он узнал, что в марте его пошлют в ставку главного командования в Египте:

«Место называется Фэйд. Оно находится в зоне Суэцкого канала. В своем следующем письме я расскажу тебе о нем больше. Там, в пустыне огромный лагерь, и семьи офицеров живут вместе в бараках. Столовые и комнаты отдыха тоже общие. Я встретил старого знакомого, бывшего, там, и он сказал, что, несмотря на то, что там нет настоящей семейной жизни, это не так уж и плохо. Но прежде, чем тебе разрешат туда приехать, должно пройти еще какое-то время, и я боюсь, что наш срок еще не подошел, моя дорогая.

Как бы то ни было, у этого знакомого жена живет в отеле в Измаиле, который находится в двадцати восьми милях от лагеря, и, может быть, ты приедешь ко мне, как только меня отправят в Египет. Неофициально, конечно, но мы можем это себе позволить. Разумеется, бесполезно строить какие-то планы, пока дело о переводе еще не решено, но я надеюсь, что мы сможем встретиться на Востоке».

К этому был добавлен маленький абзац в обычной робкой манере, присущей Форбсу, выражающий его любовь.

Этого было достаточно, чтобы у Вероны появилась надежда и явное чувство спокойствия. Барак в пустыне, или отель в маленьком городишке, это, разумеется, звучало непривлекательно, но все же было лучше прозябания в одиночестве, без Форбса, с настоящей неопределенностью в голове. Она сразу села и написала воодушевленный ответ Форбсу:

«…если ты можешь сделать так, чтобы я приехала, когда тебя переведут в Египет, пожалуйста, сделай это, дорогой. Я вся дрожу от волнения».

Она опустила письмо в ящик по дороге к Бонд-стрит.

Все было очень неопределенно, но, наконец, этим утром сказала Верона себе, появилась вероятность того, что она присоединится к Форбсу за границей. У нее сильно поднялось настроение, когда она подошла к галерее, где при поддержке Ван Орги Стефан Бест проводил свою выставку.

Волнуясь, Верона зашла в комнату, где висели картины. На билете было написано, что работы Стефана находятся здесь.

Мысли о Форбсе и его возможном новом назначении отошли на второй план. Верона целиком погрузилась в выставку. Прекрасно было смотреть на все эти картины Стефана, висящие на стенах в хорошо подобранных рамах. Верону охватило волнение. Ведь много, даже большинство картин она знала наизусть. Там же был и ее портрет. Тот самый, что она в шутку часто называла «Покинутая женщина». Она стояла перед ним, сложив губы в кривую улыбку, смотря на Собственное увлеченное лицо, томные глаза и ниспадающие волны волос. Как хороши они здесь. Это была одна из лучших работ Стефана.

Там же висела и маленькая картинка «Дьеппская гавань». И портрет Эвелин Тернер и восхитительный портрет Джеффри Хорланда. И старик с копной седых волос. Она помнила это. Этот старик был моделью, которую Стефан нашел на Эмбанкменете и попросил посидеть для него. Морщинистое, хитрое старое лицо. Стефан назвал картину «Человек, ворующий собак» и, рисуя, поймал лукавое, бессовестное выражение маленьких глаз, которые сочетались с доброжелательностью длинной седой бороды и патриархальной улыбкой.

Каждая картина вызывала ностальгию у Вероны – тысячи воспоминаний о Стефане и совсем недавних событиях.

Людей было довольно много. Один из присутствующих оказался художественным критиком одной из крупных газет. Верона узнала его. Толпились те, кого ее отец и Форбс называли «длинноволосые ребята-художники», несколько хорошо одетых женщин и несколько студентов, работавших вместе с Вероной. Разве это не прекрасно. Все они подошли к ней, говорили, что Стефан был «сделан» Ван Оргой, что он будет одним из лучших молодых художников, героем дня (это точно, безо всякого сомнения), что в будущем году картина Стефана будет выставлена в Королевской Академии искусств. А как поживает Верона? Где ее муж? Когда она последний раз видела Стефана?

Верона отвечала на все вопросы легко, улыбаясь. Но ее взгляд скользил по толпе, пытаясь найти там Стефана.

Верона напряженно думала, придет ли он. Она отошла от студентов и стала слушать беседу двух, только что вошедших критиков. Одного из них она видела вместе со Стефаном, они кивнули друг другу головами, и критик подошел к ней.

– Здравствуйте, мисс Лэнг. Конечно вы послужили моделью для того прелестного портрета. Немного покраснев, Верона исправила его:

– С тех пор, как мы последний раз виделись, я успела выйти замуж. Теперь меня зовут миссис Джеффертон.

Критик поздравил Верону и отошел, держа в руке записную книжку и карандаш. Другой критик, с которым он разговаривал раскланивался со своей подругой. Верона слышала, как он сказал:

– Рад, что вы пришли, Лаура. По-моему, этот Бест самый интересный из всех молодых художников. Посмотрите на портрет вон там, – он кивнул на каталог. – Номер одиннадцать. Прекрасный обзор… эта еле видная комната сзади очень выразительна. Что вы скажете? Верона слышала ответ:

– Живо. У него везде вложено воображение. Мне нравится эта четкая прорисовка всех деталей того старика с бородой, а вам?

Они отошли в сторону, и Верона уже не могла их слышать. Неожиданно, думая об успехе Стефана, посмотрела на свой каталог и почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Ей снова захотелось увидеть Стефана. И она не могла сопротивляться этому желанию. Оно постоянно возвращалось к ней. Казалось, оно было в сердце всегда.

Верона постояла еще немного, слушая разговоры, смотря на картины. Стефана все не было. Наконец она решила пойти домой.

Но, идя по направлению к двери, Верона увидела, как входит Стефан с каким-то человеком, старше себя, невысоким, квадратным, с розовыми щеками, в больших очках в роговой оправе: Ван Орга собственной персоной.

Верона застыла на месте.

Прошло два месяца с тех пор, как она видела Стефана, и стала совершенно другим человеком, ведущим совершенно иной образ жизни. На секунду Стефан показался ей чужим. Верона с трудом узнала этого хорошо одетого молодого человека в сером костюме, несущего войлочную шляпу и перчатки, хорошо причесанного; щеки чисто выбриты. Такой красивый. Она так не любила, когда он был неряшлив, старый Стефан в поношенной одежде! С худым, изможденным лицом. Сейчас он хорошо выглядел. Неожиданная удача полностью изменила Стефана.

И тут он увидел Верону.

Стефан взглянул на высокую грациозную девушку в пальто с бобровым воротником; на всю красоту, которую он так любил и так часто рисовал.

Сердце Стефана вздрогнуло. Он извинился перед Ван Оргой и подошел к ней. В лице Вероны не было ни кровинки.

– Как мило с вашей стороны, что вы пришли, миссис Джеффертон.

Старый насмешник. Небольшой поклон; выражение губ Стефана было ироничным или болезненным, или тем и другим одновременно.

Лицо Вероны снова покраснело. Длинные шелковистые ресницы, ниспадая, скрывали мягкие испуганные глаза.

– Здравствуй, Стефан. Я… Конечно, я пришла.

– Я думал, что ты не придешь. Маргарет сказала, что ты не принесла мне холсты потому, что не хотела бы встречаться со мной.

– Это не совсем правда.

– Ну, как бы то ни было, спасибо за то, что одолжила мне холсты. Ван Орга считает твой портрет моим лучшим произведением. Я сказал ему, что твой муж отправил его на чердак.

Старый Стефан, который так любил ставить людей в неловкое положение. Верона закусила нижнюю губу и подняла ресницы. Большие, мягкие глаза укоряли его так же, как и сотни раз в прошлом.

– Это не правда. У нас просто не было возможности повесить его. Стефан рассмеялся.

– Моя дорогая, не жалей меня. Ты сама сказала, что он ненавидит этот портрет. Я не отдам тебе его обратно. Я продам его Ван Орге и куплю скоростную машину.

Странно, но это причинило Вероне боль, хотел этого Стефан или нет. Однажды, он сказал, что не расстанется с этой картиной до конца своей жизни.

Верона стояла тихо. Стефан изучал ее с ног до головы своим пристальным взглядом. Немного пополнело лицо, как и говорил Ноэль Тернер. Возможно, но изысканная линия челюсти, высокие скулы были на месте. И он узнавал Верону в этой знакомой, покорной позе, которую она приняла, будто ожидая следующего удара любви или ненависти, – чувств, которые он к ней испытывал. И Стефану хотелось бы увидеть человека, за которого она вышла замуж.

Его рука сжимала перчатки. Потом Стефан снова рассмеялся и отпустил шуточку по поводу своего галстука:

– А Стефан Бест сегодня неплохо выглядит, как ты думаешь?

– Да, – произнесла Верона, – ты выглядишь как-то по-особенному.

– Если бы майор увидел меня сейчас, то сразу позвал бы в офицерскую кают-компанию.

Сейчас он разозлил ее, как и хотел – он не мог вынести ее обиженного вида, и Верона бросила ему:

– Я сюда пришла не за тем, чтобы выслушивать такие вещи. Хватит оскорблять меня, Стефан.

Усмехаясь, Стефан взял ее руку, как будто они были в прекрасных отношениях.

– Хватит. Давай не будем ссориться. Обойди со мной комнату. Я хочу, чтобы меня видели с самой лучшей моделью. Пойдем, я познакомлю тебя с Ван Оргой. Когда он увидел твой портрет, то сказал, что если бы не был респектабельным пожилым человеком, то постарался бы испытать судьбу и завлечь тебя в свои объятия.

Верона беспомощно пожала плечами. Раньше она не могла долго жить без Стефана. Конечно, он не переменился. Такой же сложный, непредсказуемый человек, который мог поднять ее до небес, а потом опустить на землю.

Вероне хотелось повернуться и убежать от Стефана. Но его рука крепко держала ее. Они шли вместе. Бледная, слегка дрожавшая Верона не понимала и половины из того, что говорил Стефан, она воспринимала лишь поток слов, исходивших от него. Стефан рассказывал про то, что он продал недавно и про то, как его воодушевил Ван Орга, и про поздравления, полученные им от важных критиков, таким, как Винсент Коллинз, и о вознаграждении, которое получил от известного общества изящных искусств.

– По-моему, они хотят, чтобы ты выглядела такой же цветущей, как и на портрете, дорогая, – произнес Стефан, сухо усмехаясь. – Но мне придется их разочаровать. Когда твои волосы падают на глаза, и ты смотришь сквозь ресницы, вот так, как сейчас, то ты просто бедная, несчастная Верона и больше никто.

Верона постаралась собраться с мыслями и стать такой же естественной и дружелюбной, как и он. Как просто слово «дорогая» сорвалось с его губ!

Верона была просто очаровательна, когда Стефан представлял ее Ван Орге. Затем она встретила знаменитого француза, только что приехавшего из Парижа, чтобы купить несколько картин. Он поцеловал Вероне руку и сказал, что она еще более прекрасна, чем ее портрет. Вошли Джеффри Хорланд и его жена, а затем пришли и близнецы Тернеры. Верона была в окружении старых друзей и знакомых лиц. Снова она услышала хорошо ей известный жаргон художников.

Время повернуло вспять. Все происходило так, будто бы свадьбы с Форбсом никогда не было. Она вновь стала «подругой» Стефана. Никто не спрашивал ее о муже или о свадьбе. Все были рады видеть ее и вели себя так, как будто бы ничего не произошло. Друзья спрашивали ее мнение о нескольких картинах Стефана, и она отвечала с былым интересом и тем, что Стефан называл «умные наблюдения».

Неожиданно Верона стала счастливой. Ее глаза засветились, от чего у Стефана раньше перехватывало дыхание, и он тратил очень много времени, чтобы передать это сияние глаз на холсте.

Толпа отошла и снова оставила их одних. Стефан отвел Верону в тихий уголок и посмотрел в ее глаза.

– Это было прекрасно, Верона. Как раньше. Верона сняла меховую шапку и откинула волосы назад с такой грацией, что у Стефана защемило сердце. Она прошептала:

– Да, Стефан.

– Мне не хватало тебя, Верона. Верона старалась не смотреть на Стефана. Но он не отрывал глаз от ее бледных тонких рук.

– Мне тоже не хватало нашей дружбы, Стефан.

– Почему ты не пришла, когда я просил тебя об этом?

– Я… Я думала, что мне не следует приходить.

– Но мы же договорились, что останемся друзьями, даже после свадьбы. Верона опустила голову.

– Сейчас все сложнее, чем раньше, Стефан.

– Почему?

– Тем вечером, когда я ушла из мастерской, вечером перед свадьбой, я все рассказала Форбсу.

– Что – все?

– Я сказала ему, что мы любим друг друга. Глаза Стефана сузились. Потом он поднял брови.

– Это было глупо с твоей стороны. Верона тут же посмотрела на него глазами, полными изумления.

– О, нет. Это было бы не правильно выходить за него, не рассказав об этом. Видишь ли, я сказала Форбсу, что все еще люблю тебя.

Настала очередь Стефана покраснеть.

– И он все же хотел жениться на тебе?

– Да, – невнятно произнесла Верона. – Когда я сказала, что мы расстались, потому что ты против женитьбы, он ответил, что не понимает тебя и возможность жениться на мне считает большим счастьем.

– А ты?

Верона почувствовала, что загнана в угол.

– О, Стефан, зачем ворошить прошлое. Ты все прекрасно знаешь и понимаешь, что я чувствовала тем вечером. Я бы хотела остаться с тобой, но ты прогнал меня. Мне нравился Форбс. И я подумала, что лучше будет выйти за него.

Стефан вытащил из кармана пачку сигарет и вытряхнул одну на ладонь. Его глаза казались темными и несчастными.

– Лучше бы этого не произошло. Я поступил глупо, отпустив тебя. Но я думал, что пройдут годы, прежде чем я поставлю ногу на первую ступеньку лестницы успеха. А что получилось? Уже через два месяца после твоего ухода… – Стефан отрывисто рассмеялся. – Почему ты не подождала меня?

– Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, – задыхаясь, выговорила Верона. – Ты был против семьи. Ты сказал, что пройдут годы, прежде чем ты женишься. И ты знаешь, чего я боялась – состариться прежде, чем ты решишься на это.

Стефан с выражением непереносимой боли на лице закрыл глаза, потом открыл их и зажег сигарету.

– Ну что ж, ты спасла свою добродетель и бросила меня, так что ты должна быть очень счастливой, – произнес он.

Странная тишина. Верона никогда не чувствовала себя более жалкой.

– Ты счастлива? – спросил Стефан с сардонической улыбкой, глядя поверх очков.

– Да, – вызывающе ответила Верона. – Форбс – прекрасный муж.

– Хорошо, но ты замужем всего около десяти дней?

– Да.

– А эта жизнь вдали от него… Ты довольна ею?

Верона отвела взгляд. Сердце бешено билось.

– Не совсем. Но я надеюсь, что скоро смогу поехать к нему в Египет.

Стефан снова поднял брови.

– В Египет? Верона в пустыне. Верона на берегу Нила! Звучит необычно.

– Да нет, – ответила Верона, – это армейский лагерь на берегу Суэцкого канала, и там не будет ничего необычного. Но мне понравится. Я с нетерпением жду, когда смогу туда поехать.

– Правда? – мягко спросил Стефан. Верона посмотрела в его глаза. Ее колени тряслись. Она не знала ненавидит или любит его, находясь на вершине отчаяния. Верона только знала, что память о Форбсе и обручальное кольцо на пальце – недостаточно сильные амулеты, чтобы отвести опасность, угрожающую ее душе.

– Я думаю, мне лучше уйти, – сказала она.

Стефан отошел на шаг назад и поклонился.

– Если хочешь.

Верона положила сумку под мышку и закуталась в теплое пальто, как будто было очень холодно. Лицо выглядело замерзшим. Глаза перестали светиться.

Она знала, что ни свадьба с Форбсом, ни то, что она уедет за тысячу миль, не сможет разрушить ее давней страсти к этому человеку. И Верона знала, что он и сам в этом уверен. Но Стефан не пытался остановить ее. Стефан тоже сильно страдал. Он знал еще накануне ее свадьбы, что поступил глупо, поставив карьеру художника на первое место.

Ничто не могло объяснить его непреодолимой страсти к Вероне и ничто не могло оправдать то, что она не прекратилась, сейчас, когда она принадлежала другому мужчине. Он только знал, что мысль о том, что Форбс Джеффертон владеет ею – это больше, чем он может вынести.

Стефан мечтал найти ее здесь. Но зачем? Верона сама поставила непреодолимый барьер между ними.

– Спасибо за то, что пришла, и прости, если я тебя расстроил. Я всегда был эгоистичной свиньей. До свидания, Верона, будь счастлива.

Верона выдавила из себя слабую улыбку.

– До свидания, Стефан. Поздравляю. И желаю успехов.

Она повернулась и вышла из галереи. У Стефана было кисло во рту.

Подошел Ван Орга.

– Мой мальчик, я только что разговаривал с Винсентом Коллинзом. Думаю, что завтра ты увидишь неплохой обзор в разделе искусства в ежедневной газете. А сейчас пойдем встретимся с моим другом из Дании, он хотел бы заказать тебе портрет дочери, – Ван Орга рассмеялся и похлопал Стефана по плечу. – Скоро ты будешь брать за портрет по сто гиней, а потом, может, и больше. Портрет девушки, что только что была с тобой – вот что надо послать в Академию. Это прекрасная девушка, Стефан. Ты пригласишь ее на обед с нами – Она ушла, – коротко ответил Стефан.

– Она не вернется? – спросил Ван Орга Стефан невидящим взглядом смотрел на свой портрет Вероны, перед которым собралась небольшая толпа.

– Нет, она не вернется, – произнес он.

Глава 5

В двадцать четвертый день рождения Вероны Форбс устроил званый обед в Фэйде, в офицерском клубе Вооруженных сил, построенном для офицеров, находящихся в зоне Суэцкого канала. Последние два года Форбс служил в Генеральном штабе Средневосточных пехотных войск. Форбс дождался, когда его служба в Греции подойдет к концу, на неделю слетал в Лондон к Вероне, а затем отбыл на новую работу в Египет. Почти сразу же он нашел квартиру в Измаиле и послал за Вероной, чтобы она приехала неофициально, пока они ждут квартиру в Фэйде.

В течение года Верона жила в зеленом, переполненном цветами французском городке на берегу Суэцкого канала, и была счастлива. Все было для нее ново и интересно. Затем, шесть месяцев назад, одна из больших комнат в блочном доме, в Фэйде, была отдана майору Джеффертону. В этой комнате жарким июньским вечером Верона, сидя перед зеркалом, пыталась что-то сделать со своими волосами. Она готовилась к званому обеду и перебирала в уме все тяготы своей новой жизни. Чрезмерная жара сразу же лишила ее всей энергии и жизнеспособности, и она испытала два легких приступа дизентерии, из-за первого Верона провела две недели в больнице. Но на Рождество Форбс взял небольшой отпуск, и они улетели на Кипр, где более мягкий климат и изысканный горный воздух вернули ее к жизни. Верона не ожидала, что будет с трудом привыкать к Египту. Вот и в этот вечер она была серьезно омрачена. Вглядываясь в зеркало, юная миссис пыталась добавить еще один штрих к своей новой прическе. Ее каштановые волосы были уложены в большой пучок на затылке. Верона считала, что это гораздо лучше, чем густая грива волос вокруг шеи. Все на туалетном столике Вероны было запылено. Одна-две мухи раздражали ее и напоминали, что она должна попросить мужа починить сетку от мух, которая порвалась на одном окне. Температура вечером была сто градусов по Фаренгейту. Все четыре окна, их было по два на каждой стороне комнаты, были открыты. Это создавало жаркий и неприятный сквозняк, но приносило немного облегчения. В это время суток ветер обычно дул с Великого Горького озера, и он всегда угнетал Верону. Она не видела ничего хорошего в тысячах казарм, в кварталах военных квартирок, неровных дорогах и колючей проволоке, армейских грузовиках и бесконечных потоках людей в хаки. Солдаты и их жены, и дети. Армия, служащая за границей. Верона знала, что некоторым женщинам здесь нравится. Они наслаждались солнцем, обильной пищей и мыслью, что все это построено для них. Но только бригадные генералы имели дома и собственных суданских слуг, домашнюю жизнь. Младшие же офицеры и другие чины жили в таких комнатах, как Джеффертоны, ели в общих столовых, отдыхали в специальных комнатах отдыха. Их жены не имели никакой работы по дому.

Для Вероны это было сущей пыткой. Она предпочла бы свою маленькую квартирку в Измаиле, где у нее, в худшем случае, была возможность вести свое небольшое хозяйство. Но долгая дорога в Фэйд каждое утро и возвращение к ночи были неудобны для Форбса. После целого дня упорной работы на жаре, он приезжал в Измаил раздраженный, что огорчало Верону. И когда им предложили комнату в лагере, они сразу же взяли ее. Верона с большим сожалением попрощалась со своей квартирой в Измаиле и более цивилизованным существованием. Ей пришлось так же оставить несколько приятных знакомств с военными и их женами.

Но Форбс предпочел жить в Фэйде. Армия была для него центром всех интересов. Он был солдатом и привык к жизни в лагере и к службе в суровых условиях войны. Комната в блочном доме и, особенно, если там была Верона, вполне устраивала его. Форбс часто говорил об этом своей жене.

Верона ничего не отвечала, но молча ненавидела весь этот уклад. Она до смерти устала от этих однообразных четырех стен, покрашенных зеленой краской, белых занавесок, двух тяжелых узких кроватей, двух стульев, письменного стола и настенных шкафов. Все сделано как в бараках. Везде люди. Нигде никакого уединения. В ванную нужно идти через коридор, и нет никакой гарантии, что будешь там одна.

Этим вечером Верону это раздражало больше, чем обычно. Возможно, потому, что это был день ее рождения, ее тянуло домой. Сражаясь с воспоминаниями о днях рождения в Лондоне, она старалась победить их.

В конце концов, Верона была готова. Она стояла в длинном белом платье с плоским корсетом и широкой юбкой, которое Форбс очень любил. К волосам Верона приколола цветок. Она выглядела празднично, что соответствовало событию, но была совершенно обессиленной. Маленькие ручейки пота сбегали по ее спине и заставляли ее волосы прилипать ко лбу. Сколько бы Верона не вытирала лоб, он все равно был влажный. Верона была более худощавой, чем большинство здешних женщин. На ее шее отчетливо проявлялась впадина, а на спине остро выступали лопатки. И все же она страдала от жары не меньше, чем другие, и постоянно вспоминала Измаил, где жизнь была более легкой.

Лагерь стоял на краю Великого Горького озера, которое считалось одним из полезных для здоровья. Здесь было немало возможностей для физического совершенствования: катание верхом, теннис, купание, катание на лодке. Форбс любил плавать на лодке со своим другом, майором Кинтелом. Верона тоже любила кататься и всегда ходила с ними на озеро. Это были одни из самых счастливых часов ее жизни.

Верона не играла в теннис и не могла из-за жары просто гулять. Это ее здесь не устраивало больше всего. К тому же место, где стоял лагерь, было просто перекрестком грубых дорог и песчаных тропинок. Какое уж тут гулянье!

Больше всего Верона скучала по деревьям. Огромное пространство песчаной пустыни и грубые очертания холмов за лагерем угнетали ее. В этом не было ничего привлекательного.

Художник пробуждался в ней только к закату, когда озеро выглядело по-настоящему красивым и преображенным – почти фиолетовым. Красиво было и в полнолуние. Верона радовалась ярким, почти неземным египетским ночам. Все было хорошо до тех пор, пока она смеялась или болтала с Форбсом, или еще с кем-нибудь. Но когда Верона была одна, то замечала, что вокруг нет ничего, что она любила в прошлом. И Египет казался самой недружелюбной страной в мире. Когда Форбс засыпал, Верона чувствовала абсолютное отсутствие духа. Ее ужасала безбрежная тишина пустыни, прерываемая лишь продолжительным тявканьем собак – этих тощих жалких голодных животных, которые слоняются вокруг лагеря, и отчаянно лают на луну.

Верона внимательно оглядела свою комнату.

В мягком свете она выглядела не так уродливо, как днем. Прежде, чем одеться, Верона убралась, Форбс помогал ей. Он уже оделся в белый смокинг и пошел к майору Кинтелу за сосудами для коктейля. Участники вечера были приглашены домой к Джеффертонам немного выпить перед тем, как пойти в клуб.

В комнате ничего не было, кроме двух картин на стенах, что напоминало Вероне о том, что она когда-то была художником. Ее краски и материалы были упакованы на дне саквояжа в одном из настенных шкафов.

Этим вечером, несмотря на усилия, ее мысли часто возвращались к Стефану.

Как много времени прошло с тех пор, как она виделась с ним в картинной галерее! Два года или двести лет?

С тех пор Верона не имела никаких вестей от Стефана. Но Эвелин Тернер регулярно передавала новости о его жизни. Эвелин единственная из всей старой компании регулярно писала Вероне. Стефан никогда не писал сам. Казалось, Эвелин получала удовольствие, сообщая Вероне, что Стефан вспоминает о ней. Он, видимо, не хотел контактировать с Вероной напрямую, но не забыл ее. Эвелин писала, что он часто спрашивал, где она и как поживает, что он отказался продавать все сделанные с Вероны наброски, и что они висят на видном месте в его мастерской.

Стефан стал занятым и известным художником. Он считался одним из самых удачных среди молодых портретистов. Он больше не жил в убогой комнатке на Глочестер-роуд и не вел небрежное существование. Как описывала Эвелин, он жил в райской квартире-мастерской на верхнем этаже в доме на Тайт-стрит с окнами, выходящими на Темзу, и за ним присматривала прекрасная горничная-повар. Верона читала это с болью и вспоминала, как сильно Стефан любил реку и мечтал жить возле нее, не смотря на влагу, туман и все прочие неудобства от близости воды. Он любил смотреть на огромные прожекторы, освещающие другую сторону реки. Эвелин не заставляла Верону гадать охотно ли и как дорого покупали портреты Стефана. Эвелин рассказывала, что ее друг остался таким же, каким и был. Он прихорашивается только для официальных встреч, которые старается избегать, так как светская жизнь ему не нравится. В своей же мастерской Стефан ходит в тех же потрепанных бриджах и в свитере. Он дал несколько вечеринок для высшего общества, собирал вместе своих старых и новых друзей. Стефан был таким же логичным, любящим поспорить, называл вещи своими именами. Но Эвелин писала, что женщина, которая рекламировала его портреты, казалось, наслаждалась их едкой честностью. И если его портреты не всегда льстили, они, во всяком случае, имели индивидуальность, которая принесла ему приз от критиков. Стефан делал себе имя, писала Эвелин, не потому, что он рисовал так хорошо, но потому, что он имел сверхъестественную сноровку в воспроизведении личной индивидуальности своих героев – именно то, что заставляет людей не отрываясь смотреть на картину и ловить очаровательный проблеск души, спрятанный под маской.

Две картины Стефана были вывешены в Академии: хорошо известный Вероне ее портрет и небольшая, написанная маслом картина «Дьеппская гавань».

Верона читала газетные отчеты о выставках.

Было забавно видеть, как критики единодушно высоко оценивали работу Стефана Беста. Некоторые абзацы Верона читала по несколько раз и знала их наизусть, в том числе и рецензию на ее «Дьеппскую гавань»: «Эта изысканная небольшая картина с обилием изобразительных деталей четко раскрывает хороший вкус молодого художника и хорошее чувство цвета».

Это было настоящее признание, и это давало Вероне удовлетворение.

Однажды на последней полосе газеты, которую читал Форбс, Верона заметила фотографию одной из работ Стефана. Форбс не показал и вида, что заметил картину и ничего не сказал, Верона же вырезала фотографию и жадно смотрела на нее, прежде чем спрятать. Ей с трудом уже верилось, что она близко знала этого известного молодого художника. В этом для Вероны не было ничего неожиданного. Она лучше, чем кто-либо другой, знала, что Стефан – великий художник. Единственное, о чем она не подозревала, – это то, что успех придет к нему так быстро.

Была ли в его жизни какая-нибудь женщина?

Это был очень жгучий вопрос, который Ворона часто задавала себе. Боясь правды, она все-таки хотела ее узнать. Но Эвелин никогда не передавала ей конкретных новостей об этом, а Верона никогда не спрашивала.

Не удивительно, что Верона вспомнила о Стефане сегодня из-за незабываемого дня рождения, которое провела с ним. Верона, которой тогда исполнилось двадцать лет, сидела в старой мастерской на Глочестер-роуд, ела сосиски и пила пиво.

Все в прошлом, говорила теперь она себе с горечью. Все в прошлом. Верона стала самой настоящей офицерской женой, превратилась в ее образец. Форбс только этого и желал, а Верона поехала с ним за границу только с одной мыслью – забыть Стефана и быть хорошей и верной женой Форбсу.

У нее была работа. Как и пророчила ее свекровь, Верона вошла в Совет офицерских жен и по утрам работала под руководством генеральской жены Кэтрин Борн. Вероне нравилась миссис Борн, седоволосая живая женщина, посвятившая жизнь мужу и армии. Миссис Борн сочувствовала людям, у которых, как она говорила, «нет призвания к службе». Миссис Борн, в свою очередь, тоже симпатизировала Вероне, и частенько приглашала ее с Форбсом на обед к генералу.

Форбсу всегда нравилось, когда Верона с другими женами работала. Несколько раз он открыто выражал свое удовлетворение тем, как она здесь устроилась.

Но мысли Вероны все чаще и чаще возвращались к идее завести ребенка. Форбс же не поддерживал ее. Он не хотел подрывать ее здоровье бременем материнства. На Востоке, где столько трудностей для нормального проживания, материнство очень проблематично.

Верона говорила, что сотни женщин имеют здесь детей, и они хорошо приспосабливаются, но Форбс по-прежнему возражал: они оба молоды и могли бы подождать, пока не приедут в Англию.

Верона никогда не настаивала на своих аргументах. И все шло как есть. Но иногда она думала, что ребенок – это решение самой важной для нее проблемы – нечто значительное и важное, способное полностью заполнить собой пустоту в ее душе. Она чувствовала, что что-то потеряла в своей жизни, и это ощущение становилось все больше и больше. Верона начинала понимать, что это нарастает в ней тоска по прошлому.

Сегодня она чувствовала себя особенно тоскливо и не хотела вечеринки, но она должна была сделать все от нее зависящее, чтобы показать, что она наслаждается днем рождения. Форбс очень беспокоился о ее настроении. Он уже доставил ей одно удовольствие. Свозил ее вчера в Порт-Саид и купил ей большой и дорогой флакон духов «Шанель» и прелестные золотые сережки, которые она надела сегодня. Когда Верона услышала шаги мужа, голоса и смех, доносившиеся с веранды, она поспешно включила еще две лампы, чтобы лучше осветить стол.

Форбс толкнул дверь. Верона услышала, как он перед кем-то извинялся за то, что вошел первым. Широко улыбаясь, держа в каждой руке по сосуду со льдом для коктейля, появился Форбс.

– Все готово, дорогая. Можно начинать нашу пирушку.

Верона улыбнулась, взяла у него сосуды и поставила их на стол. Форбс вытер вспотевшее лицо и шею. Со дня их свадьбы он неожиданно немного вырос из-за такого климата и обильной пищи, и выглядел чрезвычайно здоровым.

За Форбсом вошли еще трое. Двоих Верона знала и приветствовала их. Это Бени Кинтел, который служил с Форбсом, высокий загорелый мужчина с редеющими на висках волосами, широкой бородой и приятной, но довольно скупой улыбкой. Он не был тем человеком, который мог бы привлечь Верону. Но Бени был одним из лучших друзей Форбса и отличным спортсменом. Они увлеченно занимались парусным спортом. Его жена, миссис Кинтел, была всем известна как Брауни. Она была маленькой женщиной, в половину роста мужа, с большими озорными глазами на ничего не выражающем маленьком лице. Она носила белокурый с завитушками, как у пажа, парик. Брауни обладала бесконечной энергией и одним из тех сладких, подобных детскому, голосков, которые неожиданно появляются у женщин ее возраста (миссис Кинтел была на десять лет старше Вероны). Верона часто виделась с Кинтелами и у них сложилась компания из четырех человек. Многое они делали вместе. Кипучее настроение Брауни помогало Вероне, когда она тосковала по дому и находилась в меланхолическом настроении.

Третий из вошедших в комнату, был не знаком Вороне. В отличие от двух других гостей, которые были одеты в белое, третий гость был в форме из хаки, с короной и двумя звездочками на погонах и темно-красным штрихом на отвороте воротника, на который Верона метнула быстрый взгляд. Она привыкла различать все знаки отличия и полковые значки. Этот человек был доктором, полковником. Брауни представила его.

– Я надеюсь, ты не будешь против еще одного гостя на вечере, дорогая. К тому же Стефан – наш большой друг, и он приехал повидать нас прямо в тот момент, когда мы готовились прийти к вам. Стефан, иначе полковник Колдер, был назначен к нам совсем недавно. Он прилетел из Лондона для специальной работы, которую получил сегодня. Он замечательный доктор, Верона. Он был с нами в Индии. Стефан – это Верона, миссис Джеффертон. Сегодня мы празднуем ее день рождения.

Полковник Колдер протянул руку.

Вероне показалось, что она сейчас же упадет в обморок. Комната медленно вращалась вокруг нее. Кровь, казалось, отхлынула от ее лица и сердца. Стефан… Это имя! Должно быть, это имя, и не только оно, а почти сверхъестественное сходство между доктором и ее Стефаном. Правда, у доктора более округлое лицо, но он такой же стройный и с таким же пронзительным решительным взглядом. Такой же высокий лоб и даже очки в роговой оправе, и темные волосы (правда, у полковника Стефана Колдера их было меньше, чем у ее Стефана). Он был старше и приближался к пятидесяти. В деталях, конечно, было много различий. Но с первого взгляда оба Стефана были жутко похожи. Это было тем обстоятельством, из-за которого была разрушена только что найденная Вероной опора спокойствия и удовлетворения, построенная на очень хрупком основании, потому что она была слишком молода и сильна для полного смирения с болью и печалью. Верона сделала попытку прийти в равновесие. Она не должна была показаться в плохом свете перед этими людьми, думала она в отчаянии, но земля уходила у нее из-под ног. Верона чувствовала, как руки доктора настойчиво приближаются к ее рукам. Она услышала его голос, низкий и озабоченный.

– Слушайте, сядьте на минутку, сожмите голову руками.

Верона издала короткий смешок, который звучал как-то отдаленно. Комната и все лица расплывались. Конечно, думала Верона, Стефан Колдер был доктором и видел, что с ней происходит. Она очнулась на стуле. Форбс поддерживал ее рукой. Верона услышала множество голосов.

– Что случилось, дорогая?

– Бренди, быстро!

– Это все жара. Сегодня чертовски жарко, Ни глотка воздуха, даже при работающем вентиляторе.

Когда Верона пришла в себя, то почувствовала вкус бренди, увидела Форбса. Его красивое лицо было обеспокоено. Он стоял перед Вероной на коленях. А Брауни протирала ее писки одеколоном.

Верона никогда прежде не падала в обморок, я она быстро обрела равновесие. Друзья настояли на том, чтобы Ворона оставалась на стуле и пила больше бренди.

Стефан Колдер профессионально положил свой палец на руку Нероны, чтобы измерить пульс.

– Сейчас все хорошо? – спросил он. Стефан улыбнулся и посмотрел на Верону через оправу очков. Она отвела взгляд, попросила у Форбса платок и вытерла свой влажный лоб. Краска начала возвращаться на ее лицо и сердце начинало биться в обычном ритме. Но Верона закрыла глаза. Она не могла смотреть на незнакомца, которою сегодня привели Кинтелы. О Боже, думала Верона, он смотрит на нее таким же взглядом, как когда-то смотрел Стефан Бест. Имя, сходство были просто потрясающими. Верона поняла, как просто пробиться через броню, которой она закрывала все это время свои чувства.

Верона с трудом поднялась на ноги и довольно отчаянно повернулась к мужу.

– Мне так жаль. Это так нехорошо с моей стороны, дорогой. Это жара, конечно. Когда одевалась, я чувствовала небольшой обморок. Да, честно, со мной все в порядке. Не задерживайтесь с напитками, не засиживайтесь здесь слишком долго. Мы пойдем в клуб. Там, возле озера, будет намного свежее.

– Вот! – воскликнула Брауни с настоящим сочувствием. – Какая досада! Но не правда ли, я привела доктора в нужный момент!

Вес засмеялись. Ворона тоже смеялась. Форбс похлопал ее по плечу и успокоился. Верона направилась к туалетному столику и тщательно напудрила нос. Ее глаза, которые она увидела в зеркале, привели ее в состояние шока. Зрачки были ненормально расширены. Как ужасно все вышло! Что подумает о ней полковник Колдер? Стефан Колдер прикуривал сигарету, которую ему предложил Форбс, и испытывал приятные чувства. Иногда он бросал обворожительные взгляды на девушку, которая только что чуть было не упала в обморок. Он поддержал ее и помог прийти в себя. Стефан Колдер был семейным доктором и хорошим психологом. К тому же у него было имя одного из лучших в войсках гинекологов. И поэтому он понял, что дело тут не только в жаре. Опытный Стефан был немного озадачен ошарашенным видом молодой миссис Джеффертон, когда он протянул ей руку для приветствия. Именно после этого она мертвенно побледнела.

Верона была самой красивой девушкой, которую доктор Колдер когда-либо видел. Он интересовался человеческой натурой и женщинами, хотя и был холост. У него была только одна женщина, первая и настоящая любовь его жизни. Но она была замужем за жестоким человеком. Стефан заботился о ней во время болезней, но профессиональная честность не позволила ему вступать с ней в более близкие отношения. Все закончилось просьбой Стефана переслать его в другую часть. Он сильно страдал. Впрочем, как и она. Несколько месяцев спустя он услышал, что она умерла от последствий операции. Одна женщина, их общий друг, написала, что Лора знала, что скоро умрет и просила передать ему, что хотела бы, чтобы Стефан знал, что она, Лора, любила его. Давно уже никто не привлекал внимание Стефана Колдера так, как сделала это сегодня вечером Верона.

Глава 6

Немного позже, этим вечером Колдер нашел возможность поговорить с Вероной наедине. Это был незаурядный обмен острыми словечками и шутками.

Они поужинали в офицерском клубе. Было довольно очаровательное окружение. На берегу Великого Горького озера все танцевали на террасе перед освещенным луной озером, которое выглядело под усеянным звездами небом, как лист серебра.

Танцуя со Стефаном, Верона была так же весела, как и с другими мужчинами. Но ее веселость временами казалась слишком нервной. К тому же она выпила довольно много шампанского, была необычайная духота, даже здесь, возле озера. И после нескольких минут пребывания на танцплощадке пот потек по спине Стефана, а воротник его стал влажным.

– Как вы относитесь к тому, чтобы оставить танцы и пойти подышать на берег озера.

– Я думаю, это будет великолепно, – ответила Верона.

И на самом деле, было великолепно, когда они сидели на ветерке в стороне от общества. Верона поняла, как сильно устала, и как необходима ей была минутная передышка.

Стефан закурил. Он был любителем сигар. Верона вдохнула воздух и сказала:

– Гм. Хорошо пахнет. Напоминает мне отца. Сигара была для него огромным наслаждением вечером, после ужина, но сейчас он говорит, что не может себе это позволить. Надеюсь, я привезу отсюда домой много из необходимого для него. Кажется, несправедливым, что мы имеем так много, тогда как они все еще вынуждены себе в чем-то отказывать.

Стефан кивал.

– Да, я думаю, многие так же считают. Но вам же не нравится здесь? Не так ли?

– Я просто ненавижу это место, – сказала Верона.

Чувство, с которым Верона произнесла эти слова, заставило Стефана сдвинуть брови.

– Неужели это так серьезно?

– Да, полковник, серьезно.

Стефан пристально, изучающе посмотрел на Верону. Ее лицо выглядело изнуренным, красивым и безгранично огорченным.

– Вы называете меня немного формально. Вы не хотите звать меня по имени? В нем, кажется, есть что-то, что вам не нравится.

Краска залила лицо Вероны.

– Ой, – произнесла она со вздохом, – как вы можете быть таким, таким страшно проницательным?

– Я изучал психологию, моя дорогая, и женские болезни, и душевные, и физические. И когда Брауни представила меня вам, вы чуть не упали в обморок. Дело было не в жаре. Было что-то другое. Не хотели бы вы рассказать мне об этом?

– О! – воскликнула Верона. – Вы слишком, слишком внимательный человек. О, нет! Не заставляйте меня говорить, я не могу. Мне нужно сегодня быть веселой, потому что у меня день рождения.

Стефан подумал, что это были самые трогательные слова, которые он когда-либо слышал. Он взял руку Вероны, задумчиво рассматривая ее тонкие пальцы.

– Да, я наблюдал за вашими руками весь вечер. Мечта скульптора, моя дорогая. Вы очень красивы, дитя мое, вы знаете об этом? Вы не приспособитесь здесь. Вы жена не армейского типа. К тому же я довольно стар даже для того, чтобы быть вам отцом, и я чувствую, что имею право говорить такие вещи.

– Да, пожалуйста. Мне ужасно нравится говорить с вами. Видите ли, вы жутко похожи на одного моего знакомого. Его зовут Стефан. Вы совершенно правы. Поэтому я чуть было и не потеряла сознание. Но полковник Колдер, я просто не могу называть вас Стефан! – голос Вероны сломался. Она судорожно глотнула.

Полковник увидел, как две большие слезы показались на глазах, задрожали на ресницах Вероны и скатились по ее щекам.

Колдер освободил ее руку, достал платок и, наклонившись вперед, тщательно вытер слезы.

– Вы не должны плакать в день своего рождения, Верона. Если я причина, по которой вы заплакали, то я никогда не прощу себе этого. И ваш муж будет совершенно прав, если достанет свой табельный револьвер и пристрелит меня.

Верона засмеялась и высморкалась в свой большой шелковый платок. Затем она сказала более спокойно:

– Я действительно благодарна вам за то, что вы привели меня сюда. Я была просто на грани истерики. Бери Кинтел – такой баламут. Он не может быть серьезным ни на минуту. Это так утомительно. Коль Чарльз – прекрасный мальчик, просто прекрасный. И он обожает Форбса, они работают вместе. Но он немой. Я никогда не знаю, как с ним разговаривать, и он безобразно танцует.

– Как и я, – добавил Стефан.

– Я не заметила этого!

– Тогда, должно быть, вы много выпили, моя дорогая. Я изуродовал обувь всех моих партнерш. Как правило, я играю в бридж. Я не танцую. Но вы были очень любезны, что пригласили меня на ваш вечер, и я…

– Ивы сделали все, что могли – договорила за полковника Верона и посмотрела на него сквозь ресницы своим застенчивым, очаровательным, волнующим взглядом.

Полковник Колдер покачал головой.

– Это было не сложно. Но давайте вернемся к фактам. Вам не нравится вечер. Почему?

– Только потому, что напомнил вам о другом Стефане:

Верона опустила голову.

– Наверное.

– Итак, вы смирились, пытались подавить в себе свои чувства, бедняжка. Но прошлое по-прежнему лежит на вас и давит тяжелым грузом. Почему бы вам не избавиться от этого, и не рассказать мне о себе? Я совершенно безопасен, как улитка. Все, что вы мне скажете, останется тайной. Многие доктора поступают так же. Почему бы вам не считать себя моим пациентом? Вы больны. Не физически, конечно. Хотя нам не помешало бы набрать немного веса и хорошо отдохнуть. Но больна, в первую очередь, ваша душа. Это все от того, что все ваши идеалы и чувства, настоящие чувства законсервированы, закрыты в вашем подсознании. Они действуют как внутренний яд. Сегодня вам исполнилось двадцать четыре года, слава Богу, вы еще ребенок! Вы же не хотите, чтобы что-нибудь отравляло вашу жизнь. Выплесните все ваши эмоции и мысли наружу. Вам будет легче. Уверены ли вы в том, что мне можно доверять?

– Я вполне уверена в этом. – ответила Верона низким голосом. – Я чувствую, что могу рассказать вам все, что угодно. И моя душа, действительно, больна. Я знаю это. Иногда моя болезнь достигает критической точки. Я все время старалась побороть себя.

– Каким образом?

Полковник Колдер задал ей этот вопрос специально. Верона жила на нервах, и она заставляла себя всеми силами вести жизнь, которой она явно не желала. Она вела бой со своими привычками. И очень тяжелый бой. Но она проиграло его.

– Теперь скажите мне, почему вы так несчастны? Чем вас не устраивает ваше настоящее?

– Форбс – прекрасный человек. Он очень прекрасный. Я привыкла к нему. Я уважаю его. Он очень хорош вообще и страшно хорош в работе. Я сильно привязалась к нему, но я, я… не должна была выходить за него замуж.

– Сейчас неизбежный вопрос, Верона: так почему же вы вышли за него замуж?

Почему она вышла замуж за Форбса? Верона закрыла глаза и безнадежно покачала головой. Как часто она задавала себе этот вопрос! Потому что Форбс заслужил большего, чем она могла дать ему. Она искренне хотела дать ему счастье и быть самой счастливой рядом с ним.

Верона рассказала Колдеру о своей долгой дружбе со Стефаном Бестом, о том, что они сначала были близки в живописи, а затем и в любви. Как дружба переросла в более глубокое чувство, и как Стефан променял ее, ее добродетель и любовь на свою карьеру. Потом, боясь себя и устав от долгого ожидания, безнадежных перспектив, она ушла к Форбсу Джеффертону в надежде, что обретет с ним семейный покой.

Верона описала последний отчаянный вечер, когда она сбежала от Стефана и во всем призналась Форбс.

– Видите ли, – добавила она, – даже в ту ночь я сомневалась в том, что мне стоит выходить замуж за Форбса. Но он успокоил меня, оказав, что все будет хорошо. Он дал мне понять, то у него разобьется сердце, если я уйду от него. И гак я согласилась. Какая польза от того, что у всех будут разбитые сердца? – сдерживая слезы, закончила Верона.

Затем Стефан Колдер сказал:

– Жаль, что твой художник дал тебе уйти. Я знаю тип таких людей. И, исходя из того, что ты говорила об успехе, который пришел к нему в последние годы, у меня нет сомнений, что это человек, в душе которого горит пламень гения. Но эти люди всегда опасны для женской любви. Можно привести примеры из жизни великих художников! Я могу назвать вам дюжину. Гойя, например. Он первый приходит на ум. Он поставил свое искусство выше семьи, бросил жену и детей. Возможно, он был прав. Есть и другие люди, не художники, которые верят, что профессия более важна, чем женитьба. Я не могу с этим согласиться. Если бы женщина, которую я полюбил, была бы свободна, я бы поставил ее превыше всего. Но эту проблему каждый решает для себя сам. Никто не может сказать, что ваш художник бросил вас. Он был честным до конца. Но он причинил вам сильную боль.

– Но он и себе тоже причинил боль. Я знаю это!

– Значит, он навредил и себе, моя дорогая. Он мог бы на вас жениться.

– Я должна была ждать его. Теперь я знаю это.

– Просто быть мудрой после того, как все произошло. Но вполне возможно, что вам пришлось бы ждать годы и годы, пока он добился бы признания. Ему повезло, а вам нет, потому что у вас было меньше терпения. Задумайтесь. Я не обвиняю вас в том, что вы стремились обрести в жизни опору. Наоборот, я восхищаюсь силой вашего характера, тем, что вы порвали с человеком, которого так любили.

– Значит, вы не можете назвать меня малодушной?

Полковник ответил на этот жалобный вопрос улыбкой:

– Нельзя назвать малодушной девушку, которая хотела сохранить свою добродетель.

– Но я не должна была выходить замуж за Форбса. Не только потому, что Стефан быстро добился успеха и мог бы жениться на мне, но и потому, что я не могу дать Форбсу ощущения полного счастья.

Колдер посмотрел на немного наклоненную красивую молодую голову с жалостью и нежностью.

– Дитя мое, Форбс – человек, который может сам позаботиться о себе, и он более удовлетворен сам собой, чем вы. И только вы испытываете затруднения.

В глазах Вероны застыла безысходность.

– Я даже и не пытаюсь уже рисовать, а Стефан говорил, что я, должно быть, стану хорошим художником. Кажется, все потеряно. О, я не знаю… – внезапно закончила Верона, качая головой из стороны в сторону.

– Ваша большая ошибка – сказал Стефан, – в том, что вы не отказались от договоренности с Форбсом Джеффертоном после последнего разговора с художником. Вы были вполне уверены той ночью, что по-прежнему любите его. Свадьба, которая состоялась только потому, что на вас не мог жениться ваш друг, не может удовлетворить девушку вашего темперамента.

– Если бы Форбс не был таким хорошим, я могла бы принести ему извинения и вернуться к Стефану. Я надеюсь все еще, что он относится ко мне так же, как я к нему. Мне так хочется повидаться с ним. О, я хочу поехать домой!

Колдер покачал головой и поджал губы.

– О, вы, женщины! Какой ошибочный аргумент. Я слышал это так часто: «Должно быть, было бы проще, если бы мой муж не был таким хорошим человеком, тогда я бы ушла от него…» Как не стыдно!

Верона многозначительно хмыкнула и закусила губу.

– Теперь вы видите, насколько я глупа!

– Я не считаю, что вы глупы. Я думаю, что вы очень добры и милы. Но вам следовало бы быть более рассудительной. Мир был бы жалким местом, если бы мы позволили нашим собственным заблуждениям руководить нами. И величайшая из всех ошибок – представлять себе, что можно исправить одну ошибку, сделав другую. Вы бы почувствовали себя более несчастной, если бы сейчас ушли от Форбса к своему художнику. Я не сомневаюсь, он встретил бы вас с восторгом. И в своем сегодняшнем положении предложил бы вам развестись с мужем, и сам женился бы на вас. Но вам пришлось бы пройти через ад, чтобы обрести свободу. Такой же ад был бы уготован и Форбсу. Это не устроило бы вас, Верона, не так ли?

Верона слушала Колдера. Ее сосредоточенный взгляд остановился на нем. Как будто все ее существо зависело от его слов. В этой полутьме ей казалось, что сам Стефан смотрел через оправу очков: полунежно, полудружески. Сердце Вероны терзалось в страшных муках. Но слова полковника, казалось, придавали ей странную новую силу, ощущение мира после бури. Потому что перед ней сидел не пламенный эгоист, а мужчина без предубеждений, человек твердых убеждений, отличный психолог, доктор, который мог излечить не только тело, но и душу. Когда Колдер закончил говорить, Верона сделала глубокий-глубокий вдох. Она чувствовала себя, как будто она тонула и опять попала на воздух.

– Вы совершенно правы, – ответила она. – Это бы меня не успокоило. Все, что вы мне сказали – это правда. Я должна быть вам благодарна, мне не на что жаловаться. Я буду продолжать пытаться сделать Форбса счастливым. Я буду. И перестану тужить о Стефане и прежней жизни.

У меня это получится.

Стефан Колдер на мгновение замолчал. Он думал: «Она, как малое дитя, просящее прощения. Она довольно мужественна, но она основательно запуталась и в отчаянии. Бедное, замечательное, маленькое существо.»

Стефан ощутил не подчинявшееся его сознанию желание обнять Верону, погладить ее. Как когда-то он обнимал Лору, гладил ее, а она все плакала и плакала. Как и Верона, она была доброй и честной. И никакой вины за ней не было. Как и Верона, она страдала от собственной порядочности. Бедная Верона!

И Колдер прервал свой внутренний монолог, обратясь к Вероне:

– Я знаю, что вам немного поможет. Не надо лелеять мечты о художнике. И не надо хранить тайную веру в то, что он и ваше прошлое было более замечательным, чем ваше настоящее с Форбсом. Насколько я знаю этих художников, особенно гениальных, они причиняют много страданий своим близким. Вас извела бы ревность. Вы никогда бы не чувствовали себя в безопасности. И никогда не были бы первой в его душе, потому что его искусство всегда будет для него на первом месте. В любом случае у вас была бы с ним суровая жизнь. С Форбсом же просто. И он балует вас. Делитесь со мной иногда. Достаньте свои краски. Рисуйте. Будьте доброжелательной и заботливой, смотрите на жизнь проще. Все идет не так, как вам хотелось бы. Делитесь всеми своими сомнениями – пока не научитесь говорить о Стефане Бесте спокойно, а не падать в обморок при его имени или при встрече с кем-нибудь в таких же, как у него, очках.

Колдер улыбался, придерживая очки рукой.

Верона тоже улыбалась и даже попыталась засмеяться.

– Не смешите меня, – сказала она жалобным тоном.

– О, но я хочу слышать, как вы смеетесь. И я хочу, чтобы в конце празднества вам было лучше, чем в его начале.

– Я буду. Вы были так добры ко мне. Я не могу выразить, как много вы для меня сделали.

С вами я стала сама собой.

– Не об этом ли я вам и говорил? Перестаньте мучить себя воспоминаниями. Посмотрите на ваши проблемы со стороны. Не пытайтесь играть какую-то роль, а ведите себя естественно.

– Но я не смогу быть всегда откровенной с собой или с Форбсом. Я не смогу ему рассказать о том, о чем рассказала вам. Не могу дать ему почувствовать, как я здесь иногда несчастна.

– Хорошо. Приходите ко мне. Мы сможем обо всем поговорить. Я буду рядом, если в этом будет необходимость.

Глаза Вероны сверкнули.

– Спасибо, огромное спасибо. Это просто замечательно, что вы здесь, полковник Колдер. Я уверена, что теперь все станет по-другому. Вы просто прелестны.

– Дитя мое, я просто старый доктор, не имеющий никаких творческих наклонностей, как и Форбс. Я люблю работу, гольф и хорошие шары. Очень материалистичен. Конечно, больше, чем он, видел жизнь и знаю немного больше, что происходит в сердце мужчины и женщины. Я привык иметь хорошую репутацию, я немного разбираюсь в живописи. У меня был брат, который прекрасно рисовал. Я, кажется, положил пару его набросков в чемодан. Я взял их с собой, чтобы повесить в своей квартирке. Вы скажете о них свое мнение. Я посмотрю на ваши и тоже критически оценю их.

– О! – воскликнула Верона. – Это будет весело.

– Что же касается моего имени… Забудьте, что я Стефан. Называйте меня Док. Меня все так называли в Индии.

– Спасибо, Док. Я так благодарна. Колдер помог Вероне встать.

– Может быть, я стар, чтобы быть вашим отцом, но ваш муж начнет искать свой револьвер, если я тут же не приведу вас назад. А то будет скандал, деточка. Вы понимаете это? Я не провел в Фэйде еще и двадцати четырех часов, а уже позволил прекрасному созданию бросить тень на мою репутацию.

Верона засмеялась. Стефан Колдер услышал в ее голосе беззаботность. Он положил руку ей на плечо.

– Пойдемте, я хочу посмотреть, как вы танцуете со своим прекрасным мужем. И хватит бесполезных сожалений и самокопаний. Док – отныне ваш отец-исповедник.

– Док – новый и замечательный друг, – сказала Верона и добавила:

– О, вы так похожи на Стефана. Это невероятно.

– Это вы – нечто невероятное и удивительное. И очень красивая, любому способны вскружить голову. Вы опасны. Вас следовало бы держать на цепи.

Медленно они возвращались в клуб. Верона чувствовала себя как бы заново родившейся. Все ее былые тяжелые чувства были забыты. На душе было легко и радостно. Ощущение постоянного присутствия Стефана Беста осталось (ощущение, которое не уйдет, пока она жива), но оно больше не причиняло ей боли. Он был здесь. Вероне, казалось, что дух того Стефана вселился в седоволосого стареющего доктора, и она была спокойна.

Когда они вошли в клуб, Верона подошла прямо к Форбсу и протянула ему руку.

– Потанцуй со мной! Форбс встал из-за стола.

– Здравствуй, дорогая. Где ты была? Я видел, как ты ушла с доктором. Я решил, что ты плохо себя чувствуешь, и он повел тебя домой.

– О, Боже, нет! Я хочу, чтобы ты знал первым: я чувствую себя прекрасно. Мы просто разговаривали. И все. Мы сидели на берегу озера.

Форбс выглядел оживленным. Он был искренне рад видеть Верону здоровой. Во время танца она прижалась к Форбсу поближе и прошептала:

– Спасибо тебе за прекрасный день рождения, дорогой мой!

Форбс был несколько удивлен внезапным порывом ее нежности и поблагодарил ее. Он подумал, что никогда не видел ее такой красивой.

В ней было много очарования. А совсем недавно она была так изнурена, подавлена. Форбс крепко обнял свою жену.

– Рад, что тебе нравится, любимая. Я думаю, что получился прекрасный вечер. Колдер – славный парень. Правда?

– Очень, – сказала Верона со вздохом. Когда вечер подошел к концу и они вернулись в свою квартиру, Верона все еще ощущала благотворное воздействие своего разговора с доктором. Еще она испытывала необычайную теплоту и благодарность по отношению к Форбсу, который по своей простой, отчасти слепой натуре давал ей все, что было в его силах. Новая и безотлагательная идея посетила ее. И она разрасталась все больше и больше. Когда Верона была уже в постели, Форбс, по привычке, сидел на краю кровати и разговаривал с ней, докуривая последнюю сигару.

Было уже около двух часов ночи. Форбс выключил вентилятор на потолке. В окна дул прохладный ветер пустыни. Температура снизилась. Но все равно было жарко. Верона лежала без одежды, только тонкая ночная рубашка покрывала ее прекрасное тело. Ее каштановые волосы были распущены и лежали на подушке, как шелковый веер. Ее взгляд был загадочным, непонятным Форбсу. Он подумал, что Верона выглядит необычайно красивой и счастливой. Форбс затушил сигарету и склонился над ней.

– Дорогая, – он слегка коснулся губами ее уха.

Ее обнаженные гладкие руки обвили его шею. Верона прошептала быстро, серьезно:

– Форбс, дорогой, мы ждали достаточно долго, слишком долго. Я хочу ребенка, не правда ли это будет замечательно? Ты ведь тоже хочешь этого? На будущий год мы в любом случае поедем домой. Я могу поехать раньше к маме и родить дома. Все уже будет кончено, когда ты вернешься. О, Форбс!

Форбс был удивлен, немного встревожен и не мог сразу отказать ей. Он был во власти чего-то большего, чем эмоции. Он был втянут в шелковую паутину самой могущественной из всех вещей: в женское желание материнства. Верона заговорила опять, прижавшись к нему своей мягкой, полной щекой.

– О, Форбс, давай попробуем завести ребенка. Это так украсит нашу жизнь! Не заставляй меня ждать еще.

Верона была нежной, желанной и просящей. В этот момент в ее сердце не было места для Стефана. Только эхо всех советов, которые дал ей доктор, собственное искреннее желание сделать Форбса счастливым и искренняя вера в то, что ребенок сделает сильнее связь между ними и отгонит все воспоминания, связанные со Стефаном Бестом.

Форбс не ответил, но прижался к ней и страстно поцеловал в ее нежные, притягивающие губы. С чувством одержанной победы Верона дотянулась до выключателя и выключила настольную лампу. Комната погрузилась в темноту…

Глава 7

Накануне Рождества майору Джеффертону и его жене можно было только посочувствовать. Форбс был вынужден встречать это Рождество в одиночестве. Рано утром Верону забрали в Фэйдовскую больницу. Она была очень больна. Только два месяца назад она была в той же больнице и перенесла операцию, которая чуть не стоила ей жизни и чуть не лишила ее надежды вообще когда-нибудь стать матерью. Верона страстно желала иметь ребенка и верила в то, что это будет единственной серьезной целью в их с Форбсом жизни, которая сделает их ближе друг к другу и сотрет все ее сожаления о прошлом.

Форбс был внимателен, хотя и не хотел показывать, что волнуется. У них уже все было приготовлено для малыша. Но случилось несчастье – Верона не стала матерью. Она едва выжила и тяжело все пережила.

Верона выписалась из больницы совсем разбитой. Форбс получил отпуск и повез ее в Верхний Египет. Они провели десять дней в Луксоре, который Верона нашла неземным городом, красивым и романтичным, и умиротворяющим после суматохи огромного военного лагеря в пустыне.

Здесь Верона восстановила свои силы. Но после возвращения в лагерь она вновь почувствовала себя подавленной. Форбс делал все от него зависящее, но знал, что потерпел поражение в попытке вернуть ей уверенность в себе.

Верона уверовала, что ей не суждено иметь детей, что беременность всегда будет заканчиваться вот так – операцией. Это породило в ней комплекс неполноценности и отбило интерес к работе в Совете офицерских жен. Ее же успех у мужчин и вовсе стал ей невыносим.

Даже новая дружба и хорошие советы полковника Колдера не могли вернуть ей уверенность в себе. Она так и жила в состоянии подавленного смирения. Доктор посоветовал Форбсу не беспокоиться и объяснил состояние Вероны последствиями операции и потери ребенка, которые со временем пройдут.

Но тут еще одно испытание.

У Вероны случился третий приступ дизентерии и самый худший.

Форбс в Рождество не пошел ни на одну из вечеринок. Его жена была серьезно больна. В конце Дня Подарков, несмотря на соляные инъекции и все, что могли сделать доктора и медсестры, было опасение, что Верона умрет. Форбс, обычно спокойный и рассудительный, зная, что происходило в последние сорок восемь часов, с ненавистью смотрел на готовящихся к празднованию Рождества служащих и едва сдерживал проклятия. Он понимал, что может потерять свою жену. Он уже отправил телеграмму ее родителям и получил ответ, умоляющий не скрывать правду. Миссис Лэнг сообщала, что собирается вылететь к дочери.

В течение всех этих страшных дней доктор Колдер был источником силы не только для Форбса, которого он регулярно посещал, но и для самой Вероны. Используя свое положение в больнице, Колдер мог сделать для нее очень много. Она лежала в отдельной палате, и самые критические часы Колдер проводил возле Вероны, хотя и не был специалистом по ее болезни.

На Рождество, когда температура у Вероны поднялась до критической отметки, она бредила и все время просила позвать Стефана.

Форбс сидел рядом с ней. Впервые за два года совместной жизни он вспомнил о дружбе Вероны с художником Бестом и был сражен мыслью, что воспоминания о нем все еще владеют Вероной.

Безмолвный и изнеможенный он присел на край ее кровати и, сложа руки, смотрел на жену. Верона была почти неузнаваема, мертвенно-бледная кожа туго вытягивалась над костями, ее лицо выглядело, как смертельная маска, губы потрескались и были бесцветными. Под ее большими, безумно горящими глазами зияли черные впадины. Ее взгляд непрерывно блуждал. Медсестра завязала сзади густые каштановые волосы Вероны. Она мотала головой из стороны в сторону и стонала: «Стефан».

В это время полковник Колдер и Форбс были рядом с ней. Их взгляды встретились. И Колдер увидел глаза Форбса. Безнадежный, испуганный взгляд. Стефан пытался успокоить мужа Вероны как только мог. Зная всю историю Вероны, Колдер хорошо понимал, что испытывает в эти часы Форбс, когда Верона так близка к смерти и думает о другом.

Стефан Колдер взял жалкую тонкую руку Вероны и пожал ее.

– Я здесь, Верона, моя дорогая, – сказал он мягко, – не беспокойся. Я сделаю все, что поможет тебе.

Затем с великолепной беззаботностью он улыбнулся Форбсу и добавил:

– Я должен извиниться, мой друг, за то, что она зовет меня, а не вас, но ей кажется, что я могу спасти ее. Вы знаете, у нее какая-то вера в меня.

Форбс пристально посмотрел на Колдера и, запинаясь, произнес:

– Зовет вас?

– Да, ведь меня зовут Стефан. Вы знаете это! Форбс покраснел. Он выглядел растерянным и очень несчастным. Колдер видел, как сильно он страдал. Но в то же время Колдер почувствовал, что его объяснение было для Форбса большим облегчением, и подумал:

– Бедный малый! Она для него – все! А она все еще любит того, другого. Это сущий ад для них обоих!

Верона была очень молода, и, казалось, у нее не было сил, чтобы выдержать этот острый приступ. Это были, конечно, последствия другого несчастья. Бедная маленькая Верона, думал доктор. Если бы только она могла пройти через это и иметь ребенка, как многие другие девушки, все было бы по-другому. Это было ужасное зрелище. Выживет она или нет, она будет инвалидом на несколько месяцев, и это еще долгое время будет мешать ей завести ребенка. Верона сильно потеряла в весе за эти дни. Если все-таки этот кризис, который был послан ей Богом, минует, она будет должна… Стефан Колдер задумался. Форбс должен будет сразу же отправить ее домой. Колдер, который был близким другом Вероны и хранил все ее тайны, знал, насколько выросла ее ненависть к Фэйду. Фэйд навсегда останется для нее местом, где она потеряла ребенка, и где подвергалась постоянным приступам дизентерии.

Колдер надеялся. На мгновение у него появилось сомнение в способности Форбса все понять в этой печальной истории правильно.

Форбс был хорошим парнем. Но он был лишен обаяния творческой личности и слишком склонен воспринимать посланный ему судьбой подарок – Верону и ее любовь – как обыденное, само собой разумеющееся дело. Он никогда не сомневался до сего момента, когда Верона начала звать Стефана, и это ввергло его в подозрения. Внешне Верона выглядела привязанной к мужу и любящей женой, и он принял ее любовь, не вникая глубоко в то, что происходит. Это было вполне в стиле Форбса.

Полковник Колдер понимал, что творится в душе Вероны, знал, как она страдает в течение двух последних месяцев болезни, чувствовал ее депрессию. Верона уже начала немного рисовать, чтобы порадовать его, но скоро она оставила это занятие и убрала холсты и кисти в саквояж. Однажды она получила письмо, которое ее сильно огорчило. Колдер тихо проклинал его автора. Письмо было от бывшей подруги Маргарет Шо. После долгого молчания Маргарет написала, что помолвлена со студентом-медиком на год или два моложе ее. Они надеются пожениться, как только он получит свою степень. Маргарет думала, что Верона обрадуется, узнав, как она счастлива. В то же время она писала Вероне, что почти совсем не видит Стефана Беста, которому сейчас во всем сопутствует успех. Чтобы «развлечь» Верону, Маргарет сообщила, что имя Стефана часто упоминается с именем одной светской дамы, портрет которой он сейчас рисует и что, судя по слухам, он привязан к этой даме так же крепко, как когда-то к Вероне.

Это письмо показалось Колдеру очень тупым и довольно злобным. Конечно же, Маргарет добилась желаемого. Письмо пришло к Вероне сразу же после того, как она выписалась из больницы после операции. В ее тяжелом состоянии и мрачном состоянии духа вряд ли нужны были новости подобного плана. Казалось, это дошло до самого ее сердца – и сломало ту философию, которую Верона уже выработала, и жить с которой ей было проще. Она все рассказала об этом Стефану Колдеру.

– Мне ни к чему об этом беспокоиться, – сказала она и ухмыльнулась, – но мне обидно, что Стефан ведет такую жизнь. Я думаю, что эта женщина преследовала его. Он чертовски привлекателен.

Это было все, что она сказала. Затем она развернула письмо Маргарет и добавила:

– Я не удивлена, что Маргарет выходит замуж за парня, который моложе ее. Она любит командовать людьми. Я рада, что она нашла счастье. Я знаю, что она была в отчаянии, когда я покинула Лондон. Она тоже была влюблена в Стефана.

Полковник Колдер тихо воскликнул:

– О, чертов Стефан!

Он почувствовал яростную антипатию к молодому художнику, которого он не знал и не хотел бы с ним знаться. А что если все эти желания и страсти прекратятся, прекратятся смертью бедной маленькой Вероны. Она выглядела очень плохо, когда они сидели возле нее с Форбсом.

Полковник Колдер не мог не думать о Вероне и за Рождественским ужином, который он разделил с несчастным Форбсом. Колдер удивительно сильно привязался к этой молодой несчастной семье. И, стоя возле умирающей Вероны, он все время думал о своей Лоре. Неужели и это бедное милое дитя уйдет вслед за ней и растворится в страшной тишине, назад из которой никто не возвращается.

Форбс впервые за время службы не встретился в этот торжественный день со своими друзьями. Друзья все поняли правильно и от души сочувствовали майору. Супруги Кинтелы взяли его под свою опеку. Брауни играла роль матери, суетилась вокруг него. Новость о плохом состоянии Вероны омрачила души всех, кто знал ее. Ничего нельзя было сделать, кроме как успокаивать несчастного мужа, пытаться облегчить его страдания.

Был момент, когда Форбсу казалось, что все уже кончено. И вызови он сейчас мать Вероны, она уже не застанет дочь живой. Верона была в полу сознании и совсем затихшей. Медицина сделала все, что могла: переливание крови, кислородная подушка. Но ничего не помогало.

Форбс был в полном отчаянии, и ему предложили уйти. Верона, если к ней вернется сознание, не должна видеть его обезумевшее от несчастья лицо. Стефан Колдер остался.

Даже, когда он потерял женщину, которую любил, он не чувствовал себя таким взволнованным, как сейчас, в этой маленькой больничной палате. Ставни были закрыты и защищали комнату от безжалостно ярких солнечных лучей. В тусклом свете лицо Вероны казалось серым. Ее глаза глубоко впали. Она уже не принимала со вчерашнего дня никакого питания и даже воду.

Пульс едва прослушивался.

Стефан Колдер держал руку Вероны в своих сильных и теплых руках, его взволнованные глаза смотрели из-за роговой оправы.

Недавно он проконсультировался с двумя самыми толковыми врачами больницы. Они были уверены, что больше ничего нельзя сделать. Вопрос был только в том, когда именно остановится ее сердце.

Вдруг Верона открыла глаза. Она что-то прошептала. Колдер нагнулся над ней.

– Да, что случилось, дорогая?

Потрескавшиеся губы с болезненно голубоватым оттенком прошептали имя: «Стефан».

Колдер благодарил Бога за то, что рядом не было Форбса. Затем он взял инициативу в свои руки. Он приподнял каштановую голову Вероны и очень осторожно дотронулся губами до ее лба. Он заговорил так, как будто бы говорил с Лорой, своей единственной любимой женщиной. Колдер сказал:

– Да, моя дорогая… моя дорогая… Я здесь. Ты слышишь меня, Верона? Это Стефан говорит с тобой. Я здесь.

В ее глазах не было никакой жизни. Ее дыхание стало тяжелым, прерывистым, как будто что-то мешало ей дышать.

– Стефан, я хочу тебя видеть, – вновь сказала она.

Колдер еще ближе прижался к Вероне.

– Я здесь, моя дорогая Верона. Я здесь. Тебе нужно отдохнуть. Попробуй уснуть. О, моя дорогая, попробуй. Не отчаивайся Держись! Пожалуйста, мое дорогое дитя, держись.

Колдеру показалось, что его слова дошли до ее сознания.

Верона сделала длинный вдох. Она расслабилась в его руках.

– О, Стефан, дорогой. Я так хотела тебя видеть.

Сострадание Колдера вызвало ответную реакцию. Верона отозвалась на его сочувствие к ней. С бесконечным желанием спасти ее, помочь ей, вырвать ее из самих челюстей смерти, он продолжал делать то, что наметил. Но это было очень сложно.

– Я тоже хотел увидеть тебя, моя дорогая, – сказал Стефан над самым ухом Вероны, молясь про себя о том, чтобы сейчас никто не вошел в комнату, а то они могут не правильно понять действия старого офицера-медика.

Слова Колдера, казалось, дошли до сознания Вероны и успокоили ее. Жалкое тонкое тело стало совершенно влажным. Полковник положил ее голову на подушку и увидел, как на ее щеках появляется оттенок цвета. Даже ее губы неожиданно стали набирать красноту. И она улыбнулась. Это была душераздирающая улыбка, которую Стефан Колдер никогда не забудет. Верона сделала еще один глубокий вдох и прошептала:

– О, дорогой, дорогой Стефан, останься со мной.

– Я останусь, – сказал Колдер. – Поспи.

Обещай мне, что ты заснешь. Спи… Спи, Верона…

Колдер все повторял и повторял эти слова, успокаивал Верону, гладил ее волосы. Ее пальцы слабо обхватили его руку. Она опять заговорила.

– Как… чудесно – прошептала Верона. Больше она ничего не сказала. Закрыла глаза. Стефан смотрел на ее веки в голубых прожилках вен, на черные шелковистые ресницы, покоившиеся на впалых щеках. Им овладел внезапный страх, и он решил проверить ее пульс. И вдруг его сердце забилось от огромного облегчения. Пульс стал сильнее, определенно сильнее, чем минуту назад. Верона уснула. Бедное, несчастное дитя, подумал полковник. Его обман удался. Она приняла его за того, другого Стефана. Верона спала, держась за его руку. Тогда Стефан Колдер понял, что она будет жить.

Открылась дверь, в комнату вошла сиделка.

Колдер знаком руки подозвал ее поближе. Сиделка посмотрела на Верону и тоже приложила пальцы к ее тонкому запястью. И вдруг удивленно и вместе с тем радостно прошептала:

– Ей лучше. А, полковник, какое чудо… ей лучше…

В ту ночь Форбс Джеффертон тоже поверил, что Верона будет жить. Однако, она все еще была в критическом состоянии и только спустя неделю Форбс окончательно уверился в том, что Верона не покинет его навсегда.

Весь Фэйд был взбудоражен этой новостью. Все поздравляли майора Джеффертона. Подробностей, судя по всему, никто не знал, но все говорили только о том, что маленькая миссис Джеффертон выкарабкалась из кризиса. Как считала одна из дам, супруга генерала Борна, Бог услышал их молитвы. Кэтрин Борн, женщина глубоко религиозная, все тревожные дни Рождества, когда жизнь ее юной подруги Вероны висела на волоске, проводила в церкви – брала своих друзей молиться вместе с ней. Все радовались доброму известию. К концу рождественских каникул Форбс снова приступил к выполнению своих обязанностей по службе. Он чувствовал большой подъем, с него спало то ужасное напряжение и тревога, которые изводили его с той самой ночи, когда Верона попала в больницу. Но во всем Фэйде только двое знали всю правду об этом кризисе, когда душа Вероны находилась между жизнью и смертью. Стефан Колдер молчал до тех пор, пока Верона сама не завела разговор на эту тему.

Это произошло десять дней спустя. После того, как кризис был преодолен, состояние больной быстро улучшалось. Она уже могла сидеть и есть нормальную пищу. Верона была еще совсем прозрачной, с ввалившимися глазами, но начала проявлять интерес к жизни. В тот вечер, когда полковник Колдер курил сигарету, сидя у ее постели, она решилась на серьезный разговор.

– Это вы спасли мою жизнь, доктор, правда? Я знаю, что это вы… Колдер улыбнулся.

– Какая разница, кто ваш спаситель. Ваше дело поскорей поправляться. Больше от вас ничего не нужно.

– Но я хочу знать, – настаивала Верона.

– Что знать, капризный вы ребенок?

– Знать, что вы такого сделали – что говорили – что так помогло мне. Ведь я чуть не умерла, правда?

– Правда.

– И вы все время были со мной. Форбс тоже был около меня, но недолго, он словно испарился куда-то, я перестала его видеть. Все представлялось мне ужасно смутно, вроде повторяющегося кошмара.

Полковник Колдер приподнял одну бровь.

– Это мое лицо представлялось вам кошмаром, милочка.

– Ах, доктор, дорогой, не надо шутить. Я хочу знать… – Верона осеклась и умоляюще протянула к нему руку.

Колдер снял свои роговые очки тем жестом, который так напоминал ей Стефана Беста. Верона смотрела, как он протирает стекла, как закладывает за уши изогнутые дужки. Неожиданно для себя она заметила, что Стефан Колдер выглядел уставшим, постаревшим, что в его волосах прибавилось седины. Верона была всей душой преданна ему – и не только потому, что доктор напоминал Стефана, а потому что относился к ней с теплотой и пониманием.

С того памятного дня рождения, когда Верона с большими надеждами решилась строить семью с Форбсом и стать матерью, жизнь повернулась к ней не самой радужной стороной. Казалось, все пошло не так, как надо. Начать с того, что она вообще плохо чувствовала себя на новом месте. Здесь надо было быть сильной, и Форбсу, с его любовью к спорту и к общественной жизни приходилось нелегко с женой, которая большую часть времени проводила в постели. Он был очень терпелив с ней, внимателен. Но настоящую Верону знал один только доктор, и только в его присутствии она ощущала себя прежней Вероной.

Верона снова протянула к нему руку. На этот раз он взял ее и стал поглаживать длинные пальцы.

– А вы упрямая, – сказал Стефан Колдер. В ее глазах появилась нежность.

– Как-то раз я приняла вас за Стефана, да? Я слышала свой голос, зовущий его. Я ничего не могла с собой поделать – мне показалось, что он пришел ко мне, и я уснула в его объятиях. Это спасло меня. Я это помню. Когда я проснулась, мне сказали, что дела мои пошли лучше. Но я поняла, что это был не Стефан. Это были вы, правда?

Вдруг доктор смутился и рассмеялся.

– Ну – в общем, да – я так и подумал, что вы приняли меня за своего художника.

Верона кивнула и откинула голову на подушку, с отрешенным видом глядя в потолок.

– Спасибо вам, дорогой доктор. Вы всегда так хорошо относились ко мне. Спасибо вам за все.

– Не стоит, милочка. Признаюсь, вы здорово напугали меня.

– А я-то думала, что это Стефан, – Верона глубоко вздохнула.

– Это на ваших руках я тогда уснула. Как вы терпеливы были со мной.

– Ерунда, – сказал Колдер и сжал ее руку.

– Но это так, вы, наверное, утешали беднягу Форбса.

– Я делал все, что мог, но позвольте сказать вам, теперь, когда вы пошли на поправку, дитя мое, что этот молодой человек страшно переживал из-за вас. Он очень любит вас, знаете ли.

Верона вдруг погрустнела.

– Ах, да, я знаю.

– А один раз я был свидетелем того, как вы в его присутствии звали Стефана.

– Какой ужас! – вспыхнула Верона.

– Да, получилось очень неловко, но я сказал ему, что вы имели в виду меня, потому что верили, что я могу спасти вашу жизнь. Я наговорил ему какую-то чушь, вроде того, что я тоже Стефан. Это сработало.

Верона с трудом сглотнула. В ее глазах стояла глубокая печаль.

– Какой ужас! – снова повторила она, – как же это все сложно. Но как благородно с вашей стороны. Я в таком долгу перед вами.

– Мне не нужно благодарностей. Единственное, чего я хочу, это немного счастья для вас с Форбсом.

Верона обратила на него свои огромные прекрасные глаза с тем выражением тоски, которое он замечал и прежде, и которого страшился. Такой взгляд юного и прекрасного существа не предвещал ничего хорошего. Оставалось только сожалеть о том, что Верона была такой эмоциональной.

– Нельзя ли вам как-нибудь примириться с Форбсом, милочка? – неожиданно, почти умоляющим голосом спросил доктор. – Я понимаю ваши чувства, но Форбс отличный парень и…

– Ах, доктор! – перебила Верона и отняла свою руку. Ее губы чуть дрогнули. – Я все прекрасно понимаю. Форбс относится ко мне замечательно. Я так надеялась, что мы с ним поладим и все будет как нельзя лучше. Что говорить, в тот вечер после моего дня рождения я почти поверила, что снова влюблена в него. Я была готова отдать ему все. И отдала.

Колдер кивнул головой.

– Я знаю. Вы были на краю пропасти. Правда, ваши намерения были исключительно добрыми. Боюсь, что вся эта история с ребенком и ваша болезнь сломили вас.

Верона изо всех сил закусила нижнюю губу. Сейчас, когда она так ослабела, ее глаза часто были на мокром месте.

– Это все так ужасно, – прошептала она. – Наверное, теперь у меня вообще никогда не будет детей.

– Я уже говорил вам, вы ошибаетесь. У вас просто болезненное отношение к этому. Вы нездоровы. А когда тело болеет, разум тоже страдает от мрачных мыслей. Но вы поправитесь. Я понимаю, болезнь выбила вас из колеи. Но вы, слава Богу, живы и даже очень, и, если вы немного постараетесь, выздоровеете окончательно, окрепнете, и я не вижу никаких причин к тому, чтобы вам не попытаться снова родить – скажем, через полгода.

Верона покачала головой. Большие глаза смотрели обреченно.

– Я в это не верю.

– Это все из-за вашего нынешнего состояния, Верона. Подождите, когда поправитесь.

– Это не из-за моего здоровья. Это гораздо серьезнее. Я поняла, что не могу быть вместе с Форбсом. Просто не могу – и все. Я люблю его, как брата. А мысль о том, чтобы жить с ним, как с мужем вызывает во мне отвращение. Ах, доктор, что мне теперь делать?

Стефан Колдер не умел притворяться – он откровенно был озадачен. Он в самом деле не знал, что ответить на это.

«Она была слишком верна себе самой, – с иронией подумал он, – той, настоящей, которая любила Стефана Беста. Она дала увлечь себя в замужество. (Какая глупость со стороны Форбса жениться на ней). Время ничуть не улучшило положение, хотя общеизвестно, что время все лечит. Видимо, это касается не всех».

Верона не виделась со Стефаном Бестом и не получала о нем известий вот уже почти три года, но ее страсть к нему сейчас была даже сильней, чем раньше, и Стефан Колдер это знал.

Он загасил сигарету в пепельнице на столике у кровати и поджал губы.

– Не знаю, что и сказать вам на это, милочка. Все это представляется мне печальным и достойным сожаления. В этом я не вижу никаких перспектив. Но, поскольку вам, по-видимому, не суждено быть с тем, с кем бы вам хотелось быть, не лучше ли еще раз попытаться поладить с Форбсом?

Глаза Вероны наполнились слезами.

– Вы же знаете, сколько раз я пыталась это сделать.

– Да, – с нежностью сказал доктор и похлопал ее по руке. – Ну, а сейчас я совсем не хочу, чтобы вы волновались. Вы у нас выздоравливающая. Вам не следует печалиться и беспокоиться. Поправляйтесь и ни о чем не думайте. Живите одним днем, если это требуется. Не мучайте себя ни прошлым, ни будущим. Все образуется. Так всегда бывает.

– Я не верю, что все образуется, – прошептала Верона сдавленным голосом и закрыла лицо руками.

Колдер молча покачал головой. И подумал:

«Прости, Господи, мою душу. Будь я на десять лет моложе, клянусь, я бы схватил ее и бежал бы с ней, и сделал бы ее счастливой вместо Стефана Беста. Во многих отношениях она человек слабый, бесхарактерный. Однако, она внушает любовь – нельзя не любить бедную нежную Верону. Какого черта…»

Он как мог утешил несчастную, заверил, что она будет смотреть на многое не так мрачно, когда восстановит силы, и ушел.

Как обычно, в тот вечер после работы Верону пришел навестить Форбс. Он был в прекрасном настроении и, коротко справившись о ее здоровье, с гордостью сообщил, что ему дали исключительно хорошую аттестацию. Еще он имел разговор с Алистиром Борном, своим начальником, генералом. И, как выяснилось, все шансы были за то, что в марте его назначат на новую должность с перспективой повышения звания до подполковника.

Верона смотрела на его возбужденное, раскрасневшееся лицо и слушала его почти с материнским интересом. Она знала, что значат для Форбса успехи по службе.

– Ах, дорогой, я так рада за тебя!

– Да, это замечательно. Я еще не знаю, куда меня назначат. Сам генерал не знает. Во всяком случае, это будет штабная работа. Подполковник Джеффертон. Неплохо звучит, а, дорогая?

– Это звучит прекрасно.

– Во всяком случае, в марте мы возвращаемся в Англию. Потом, после отпуска, возможно, поедем в Германию.

Верона кивнула. Но ничего не сказала, сложив перед собой руки. После вспышки эмоций во время разговора со Стефаном Колдером она немного успокоилась. Сейчас она была равнодушна, словно все, что говорил ей Форбс, ее не касалось… как будто блестящая перспектива получить звание подполковника касалась только его одного, а она была здесь как бы ни при чем. Взгляд Вероны блуждал по комнате, полной цветов. Ее друзья в Фэйде были так добры к ней – люди, вроде Брауни, каждый день навещали ее, кто приносил розы, кто газеты, кто книгу – все с готовностью делились последними сплетнями. Погода стояла в те дни прекрасная. Голубое небо, яркое солнце, прохладные ночи. И все же она была очень далека от этих мест – и от самого Форбса. Как будто во время ее болезни у нее внутри что-то умерло, и осталась одна пустая оболочка. Но осталось еще и острое чувство тоски, унять которое было невозможно. Через некоторое время Форбс прекратил свою болтовню и повнимательнее присмотрелся к своей жене. Ее вид в эти дни вызывал в нем тревогу. Она так похудела и побледнела. Густые каштановые волосы поредели, утратили свой блеск. От болезни Верона повзрослела – сейчас это была изможденная молодая женщина, а не прежняя сияющая юная девушка. Она всегда будет красивой, думал Форбс. Но сегодня его не на шутку встревожило новое настроение, исходившее от нее – явная апатия и полное равнодушие к каждому, сказанному им слову.

– Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? – спросил Форбс, – тебе сегодня не хуже?

– Нет, мне гораздо лучше, спасибо, дорогой. Форбс подергал мочку своего уха.

– Мне сказали, что через неделю тебя можно будет забрать из больницы.

– Хорошо.

– Тогда ты быстро встанешь на ноги – тебе, наверное, так осточертела больница.

Верона молча кивнула, но подумала: «…Будет хуже в сто раз – пытаться начать с Форбсом новую жизнь… стараться сделать его счастливым, а самой при этом чувствовать отвращение к жизни. И почему доктор не дал мне тогда умереть. Я ни на что не гожусь… Я никого не в состоянии сделать счастливым… Все безнадежно!»

Верона почувствовала руку Форбса на своих руках и невольно съежилась от прикосновения его сильных пальцев. С какой бы симпатией она не относилась к нему, Форбс, с его крепким здоровьем, с его приподнятым настроением, с его веселым, трезвым взглядом на жизнь ужасно раздражал ее в ее нынешнем измученном, издерганном состоянии.

– Тебе не терпится снова вернуться ко мне, душечка? – пробормотал Форбс с любовным блеском в голубых глазах.

Она сглотнула комок в горле и, повернувшись к мужу, посмотрела на него честными глазами.

– Я хочу вернуться в Англию, Форбс. Я не выдержу в Фэйде еще три месяца. Египет угнетает меня. Здесь, в нашей квартире, столько воспоминаний… Я провела столько часов за вязаньем для малыша…

Верона поперхнулась и умолкла. Форбс почувствовал ужасное смущение и жалость. Он склонился и коснулся губами ее щеки.

– Бедная моя, если бы ты знала, как мне жаль. Я понимаю, что ты пережила. Но доктор говорит, что у нас еще может быть ребенок, когда-нибудь.

Верона удивила его горячностью своего ответа:

– Нет, не будет. Никогда. Я знаю, что ничего не получится. И даже не хочу пытаться.

Это одновременно огорчило и озадачило Форбса. Но все же он сумел выдавить на своем лице улыбку. Его предупредили, что Верону нельзя огорчать.

– Во всяком случае, мы довольно долго не будем об этом думать, – сказал он весело. – Сначала ты должна поправиться.

– Отпусти меня домой, Форбс, – сказала Верона глухим голосом, – как только я буду в состоянии перенести поездку, посади меня на пароход – я хочу немного побыть с мамой, побыть подальше отсюда.

Форбс покрутил в руках трубку. Он был страшно разочарован. В этом году из-за частых болезней Вероны он слишком часто оказывался один и так мечтал забрать ее обратно в их квартиру, начать с ней новую, нормальную жизнь. Конечно, если Верона уедет домой, они расстанутся всего на три месяца, потом они снова будут вместе. Форбс стал размышлять на эту тему и пришел к выводу, что, в конце концов, это даже и к лучшему… мать позаботится о ней, выходит… полная смена обстановки после трех лет пребывания в Египте пойдет ей только на пользу. Конечно, ни в коем случае нельзя подвергать ее риску еще раз перенести здесь дизентерию. Форбс повеселел и сказал:

– Хорошо, дорогая. Ты поедешь домой, как только я смогу посадить тебя на пароход. Я позвоню в агентство и попрошу билеты поприличнее. Тогда, к тому времени, когда срок моей службы здесь закончится, ты полностью придешь в себя, и, если мне дадут звание подполковника, мы вместе поедем в Германию.

Верона позволила мужу держать себя за руку и изливаться насчет того, какая райская жизнь ожидает их где-то на берегах Рейна. Но она почти не слушала его. Она ощущала только лишь огромное облегчение от того, что Форбс не стал спорить с ней и согласился отправить ее домой. В тот момент даже Стефан Бест не занимал ее мысли. Ей хотелось вернуться в Лондон, в свою семью, в старый дом в Хэмпстеде, почувствовать нежные поцелуи дождя на щеках, увидеть серое небо, весенние нарциссы в отцовском саду, бледные лица вместо смуглых. Она с радостью перенесла бы скудость и ограниченное питание, холод и туманы, если все это было в Англии. Она больше никогда не желала видеть Египет, а особенно Суэцкий канал. И еще, призналась себе Верона с угрызениями совести – она не желала больше и видеть Форбса, и, тем более, выполнять обязанности его жены.

Ей хотелось быть одной.

Голос Форбса прервал ее мысли.

– Ты прочитала письма, что я передал тебе утром?

Верона с трудом вернулась к реальности.

– Да, одно было от моей мамы, другое – от твоей.

– Мама так хочет увидеть нас, – радостно сказал Форбс. – Тебе надо будет поехать к ней погостить. Вам вдвоем не будет скучно, Верона закрыла глаза. В ее нынешнем состоянии ничто не представлялось ей более невыносимым, чем общество миссис Джеффертон. Бедная миссис Джеффертон! В эти дни она осталась совсем одна. В конце лета сестра Форбса Филиппа снова вышла замуж. За человека намного старше ее – вдовца с маленькой дочерью. Во время войны он служил вместе с ее мужем и до сих пор не вышел в отставку. Оба они были одиноки и казались прекрасной парой. Письма от Фил, которая сейчас была вместе с мужем и двумя детьми в Коломбо, дышали счастьем. Хоть один человек, наконец-то, решил свои проблемы. Верона задумалась. Она была рада этому, потому что всегда симпатизировала Фил и жалела ее.

Но миссис Джеффертон попала в тяжелое положение. Из-за участившихся приступов астмы она уже не была такой деятельной, как прежде. И сейчас, когда от нее уехали дочь и внук, была очень одинокой.

Верона понимала, что, когда вернется домой, должна поехать к своей свекрови.

Должна. Неужели всегда нужно подчиняться долгу? Неужели нельзя принадлежать только себе? Верона мысленно задавала себе эти, мучившие ее, вопросы, но продолжала делать вид, будто ее интересовали все планы, которые разворачивал перед ней Форбс в своей обычной оптимистической манере.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

В тот февральский день у Стефана Беста пропало настроение писать. Освещение было неважное и становилось все хуже. Оно начало ухудшаться с полудня. Казалось, Лондон укрывается одеялом самого плотного тумана из всех, что он уже видел в этом году. Писать что-либо было совершенно бесполезно. Стефан вытер кисти и швырнул их на стол. Той же тряпкой он вытер испачканные краской руки и обернулся к женщине, сидящей на небольшом возвышении в противоположном конце мастерской.

– Джулия, – сказал он, – освещение никуда не годится.

Женщина поднялась со стула, сладко потянулась и улыбнулась ему.

– И слава Богу. Давай подбросим поленьев в камин, сядем перед ним и не будем думать ни о работе, ни о чем, а только о нас двоих.

Стефан не ответил. Скривив губы, он повернулся к холсту, натянутому на мольберт, снял очки и пристально всмотрелся в нарисованные голову и плечи. Зрелище, судя по всему, вызвало у него приступ отвращения. И художник воскликнул:

– Ба, какая гадость!

К нему подошла женщина, встала рядом и привычным жестом положила руку ему на плечо.

– И совсем не гадость. Это божественно! В самом деле, Стефан, ты сегодня просто невыносим. Какая муха тебя укусила?

Он отшатнулся от женщины, словно прикосновение ее руки было ему неприятно.

– Не люблю халтуру. Первый твой портрет получился куда лучше… у него был класс… характер. Тебе он не понравился, потому что ты на нем такая, как есть. Но это, – Стефан указал на холст, – это не ты. Это хорошенькая женщина на десять лет моложе тебя. Я старался угодить тебе, но свою подпись не поставлю ни за что…

Стефан сделал жест, будто хочет сорвать полотно с мольберта и уничтожить его. Женщина коротко вскрикнула и удержала его руку.

– Стефан! Ты что… правда, ты сегодня в жутком настроении, и все время только и грубишь мне. Проклятье – я вовсе не так стара, как ты говоришь!

Стефан надел очки, повернулся и так пронзил ее безжалостным взглядом, что она поморщилась.

– Почему вы, женщины, так боитесь показать свой возраст. Ума не приложу. Я не перестану утверждать, что красота есть и в морщинах, и в седине. Так-то, дорогая моя. А вовсе не в этой ерунде, которой вы замазываете лицо и красите волосы. Все это только внушает жалость. Итак, это ты! Портрет женщины, которая не желает смотреть правде в глаза.

Накрашенное лицо Джулии вспыхнуло. Она бросила на Стефана сердитый взгляд, отошла к камину и поставила ногу на решетку.

– Ненавижу тебя таким, – проговорила она низким голосом.

Стефан вдруг почувствовал, что ненавидит ее в любом состоянии. Он ненавидел и самого себя за то, что у него не хватало храбрости еще несколько недель назад сказать ей, что охладел к ней… что любовь между ними кончилась. Откровенная жестокость, свойственная характеру Стефана, временами приходила в противоречие с жалостью, которую он испытывал ко всем, кто страдал. Внутренне же он понимал, что эта женщина по-своему привязана к нему. Пусть эта привязанность эгоистического свойства, лишенная каких бы то ни было духовных качеств, но это тоже любовь и ее нельзя грубо отвергать. Таким образом, Стефан оказался как бы в долгу у Джулии, и этот долг был довольно велик. Она ввела его в круг богатых женщин, он писал их портреты, мог требовать за портрет двести гиней – и получал их.

Правда, Стефан предпочел бы писать портреты тех женщин, у которых, к сожалению, не было столько денег. Но, утвердившись в положении известного портретиста, надо было поддерживать свою высокую репутацию, и Стефан уже не мог позволить себе раствориться в безвестности.

И все же, даже если принять во внимание все обстоятельства, он очень жалел о том, что на его пути встретилась Джулия Делимор.

Река скрылась в тумане. Лондон выглядел бесцветным и безлюдным. В студии было холодно, несмотря на огонь в большом камине, который представлял главную достопримечательность комнаты.

Стефан засунул руки в карманы и нахмурился.

У него появилась мысль сделать в работе перерыв, отказаться от новых двух заказов и поехать за границу. Год еще только начинался. На путешествие ему требовалось тридцать пять фунтов. Можно было бы совершить пеший поход по Испании. Он бы уговорил поехать с ним Ноэля Тернера. Стефан знал, что парень дошел до ручки, потому что его любимая сестра, как раз перед Рождеством вышла замуж. Мужа Эвелин звали Поль Севанич, он был родом из Югославии – славный парень, довольно известный скульптор, обаятельный человек, который сразу всем понравился. Но Ноэль, естественно, чувствовал отчуждение своей сестры. Да, он позвонит Ноэлю и предложит ему поездку в Испанию. Затем надо избавиться от Джулии. Мысли Стефана прервал ее голос.

– Не порти мне настроения, Стефан. Туман и без того действует на нервы. Иди сюда, сядь, отдохни.

Нехотя Стефан повернулся и сел рядом с Джулией у камина. Скосил один глаз на шелковое голубое платье.

– Ты замерзнешь с голыми плечами. Почему бы тебе не переодеться?

Холодные бирюзовые глаза женщины смягчились. Больше всего она любила Стефана именно таким: в вельветовых штанах, в свитере, со спутанными волосами, похожим на «работягу». За всю жизнь из всех мужчин самое глубокое чувство ей внушал Стефан Бест. Он никогда не принадлежал ей целиком. Джулия это знала. И это обстоятельство придавало особую остроту ее роману. В ее характере была такая чисто мужская черта, как страсть к охоте. Заполучить Стефана в качестве любовника было ее триумфом. Небогатый, как все художники, Стефан тратил деньги с такой же скоростью, как зарабатывал их. К тому же он прославился своей безудержной щедростью. Он устраивал для своих старых друзей роскошные праздники, а то, что ни один из нищих, но искренних художников, обращавшихся к нему за помощью, не уходил с пустыми руками, стало общеизвестным фактом.

Да, у Стефана не было больших капиталов, не было титула или поместья. Но Джулия Делимор с готовностью обменяла бы все, что ей принадлежало, на Стефана. Она была не прочь развестись, если бы он женился на ней. Но пока что Стефан недвусмысленно дал ей понять, что женитьба не входит в его планы.

Джулия придвинулась поближе к Стефану и обняла голыми руками его за шею. Оба запястья украшали бесценные драгоценности – на одном Джулия носила наручные часики с бриллиантом и изумрудом, которые сэр Уильям купил для нее в Париже, на другом – бриллиантовый браслет из знаменитой коллекции Делиморов. Бриллианты сверкали в ее ушах, а с бархатной ленточки, обвивавшей шею и скрывавшей ее недостатки, свисал чудесный старинный кулон. Выражение лица, обращенного с мольбой к Стефану, было трагическим.

– Неужели ты ни капельки не любишь меня, милый?

Машинально руки Стефана обхватили ее, но делал он это совершенно равнодушно.

– Может быть, чуть-чуть, но не так, как бы ты хотела, Джулия. Жаль, что ты никак не можешь этого понять.

Женщина прикусила губу.

– Какой ты жестокий.

– Я честный. Честность и жестокость очень часто идут рука об руку, дорогая. Это неизбежно.

Руки Джулии сильнее сжали шею Стефана.

– Но ты же знаешь, что я обожаю тебя и готова ради тебя всем пожертвовать.

Стефан слегка сжал ее талию ладонями и рассмеялся.

– Мне совсем не нужны твои жертвы. Ярко-голубые глаза из-под накрашенных ресниц жгли его медленным огнем.

– Я молю Бога, чтобы они были тебе нужны.

– Но мне ничего не нужно.

– Почему ты так изменился? Когда-то ты был влюблен в меня.

Стефан нахмурился и беспокойно задвигался в круге, образованном ее руками.

– Джулия, милая… послушай! Все эти разговоры только расстраивают нас обоих. Мы столько раз обсуждали эту тему. Зачем повторять это снова и снова. Когда мы впервые встретились с тобой, ты очень привлекала меня, это правда. И мы очень хорошо проводили с тобой время. Я глубоко благодарен тебе за твое великодушие. Но я в самом начале предупредил тебя, что у меня нет серьезных намерений. Ведь я никогда не вводил тебя в заблуждение. Никогда не признавался тебе в любви.

Руки Джулии отпустили его шею. В эту минуту она выглядела старой, изможденной, бледной и только на щеках горели яркие пятна румян.

– Да, я знаю, ты никогда не признавался мне в любви. Я думаю, что ты никого не любишь, кроме себя самого. Ты самый отъявленный эгоист, какого мне приходилось встречать в жизни.

Стефан с облегчением вздохнул. Так-то лучше. Он предпочитал ссору признаниям в любви, которые вызвали бы в нем одно раздражение и даже тошноту. Его недолгое увлечение угасло. Вот и хорошо. Стефан постарался свести все к шутке.

– Ну, ну – а как насчет соринки в чужом глазу и бревна в своем? Разве наша маленькая Джулия не эгоистка? Вот она, здесь, наслаждается лондонской жизнью, в то время, как ее печальный супруг чахнет и страдает одышкой на горных вершинах.

Но он не дождался ответного смешка. Губы Джулии сжались в злую линию. Дрожащей рукой она зажгла сигарету и швырнула сгоревшую спичку в камин.

– Вилли может убираться к черту.

– Но, милая моя, ты все еще носишь его благородное имя вместе с его фамильными драгоценностями. Может, ты их тоже пошлешь вместе с ним к черту? – с издевкой спросил Стефан.

Джулия резко обернулась к нему.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу выносить даже одного вида этого старого занудного идиота и что его титул, как и его драгоценности для меня ничего не стоят.

Стефан тоже закурил сигарету.

– Тогда, дорогая, избавляйся от него, как хочешь, но, прошу тебя, не надейся, что я предложу себя в качестве твоего четвертого мужа.

Быстрым, порывистым движением Джулия вынула изо рта сигарету и посмотрела на него горящими глазами.

– Ты еще никогда не вел себя так нагло.

– Прости, Джулия, – сказал Стефан усталым голосом, – право, я не хотел тебя обидеть. Мы так хорошо проводили с тобой время, еще раз повторяю: я тебе так благодарен, но…

– О, да! – перебила его Джулия, поднимая голос до истерических ноток, – ты всегда был со мной честен… ты всегда говорил, что не можешь полюбить меня и так далее, и тому подобное. Старая пластинка. Заезженная. Меня от нее тошнит.

Стефан пожал плечами с таким видом, словно намекал, что тут он бессилен. Джулия посмотрела на него долгим тяжелым взглядом.

– У тебя кто-то есть?

– Уверяю тебя, нет. Никого нет, и я не намерен никого заводить. От женщин одни только неприятности. Я отправляюсь в скором времени за границу с одним своим приятелем. Прошу тебя, Джулия, смотри на вещи философски. Мне бы не хотелось ссориться с тобой. Куда лучше, если мы останемся друзьями.

При этих словах он отвернулся от женщины, нахмурив брови. Какое право имела Джулия Делимор, известная своими похождениями, смотреть на него так, будто он нанес ей смертельный удар. Это не входило в правила игры. Своим поведением она внушала ему отвращение. Стефан всегда чутко относился к страданиям других, несмотря на обвинения Джулии в эгоизме.

– Друзьями! – Джулия произнесла это слово со смесью ненависти и горечи. Она сделала попытку овладеть собой. В ее планы не входило подвергать свою гордость слишком сильному унижению и впадать в постыдную слабость в тщетной попытке удержать мужчину, которого она, очевидно, уже потеряла. Джулия закурила другую сигарету. Ее руки дрожали, когда она положила свою маленькую золотую зажигалку обратно в сумочку. Потом она рассмеялась, и в ее смехе звенел металл.

– Какими же мы будем друзьями, Стефан? Чувствительными и поверяющими друг другу свои тайны, или же такими, которые раскланиваются на улице, говоря при этом: «заходи ко мне как-нибудь»… – Джулия опять рассмеялась.

– Мне жаль, что ты так это воспринимаешь, Джулия, – сказал Стефан низким голосом.

– А как ты хочешь, чтобы женщина воспринимала отказ? С воплем радости вроде: «я так на это надеялась»? В самом деле, Стефан, из какого теста ты сделан? По-видимому, у тебя камень в том месте, где должно быть сердце.

Стефан начал медленно покрываться краской. Что эта женщина знает о его сердце, подумал он с горечью. Разве она понимает, как он глубоко несчастлив? Просто он не мог ни с одной женщиной продолжать отношения, если огонь выгорал. И Стефан сказал:

– Давай не будем спорить, из чего сделано мое сердце. Мне было бы куда больше по душе, если бы ты сказала мне, что мы сможем остаться друзьями, и что ты согласна, чтобы я закончил твой портрет…

–..И дал звонок, чтобы опускали занавес, – закончила за него Джулия.

Ее грудь лихорадочно вздымалась. Потом она снова рассмеялась.

– Ну что ж. Это не имеет значения. Наверное, так и должно быть. Единственный мужчина, которого я полюбила по-настоящему… Видимо, за все нужно платить. Когда-то я тоже не слишком хорошо обходилась с теми мужчинами, которые любили меня, но которых не любила я.

– Разве я обходился с тобой плохо? – спросил Стефан с той неожиданной обезоруживающей улыбкой, которая смягчила его жесткое, изможденное лицо.

Джулия глубоко затянулась сигаретой.

– Да, я признаю, что ты никогда ничего мне не обещал. Между нами не было обмана. Но ты жесток. Иногда, даже когда мы занимались с тобой любовью, у меня появлялось странное ощущение, что ты равнодушен и далек от меня.

– Прости, – проговорил Стефан все тем же мягким голосом.

– А все дело в том, что ты все еще любишь ту девушку, Верону, которая вышла замуж за другого, правда?

Стефан отшатнулся, словно одно только слово «Верона» взломало стену равнодушия, на которую всегда жаловались Джулия и женщины до нее, терзая его за это. Вот уже почти три года он ничего не слышал о Вероне. От близнецов Тернер, с которыми Верона изредка переписывалась, он знал только то, что она до сих пор на Ближнем Востоке. По-видимому, счастлива. Но ни Эвелин, ни Ноэль не получали от нее известий с прошлого лета. Стефан, стоя в своей студии и глядя поверх головы Джулии на небольшую картину маслом, изображающую гавань Дьеппа, которая висела на дальней стене, понимал, что Джулия права. Он никогда не был по-настоящему влюблен ни в кого, кроме Вероны, и до сих пор любил ее. Один Бог знает, почему. Кроме красоты и странной и обольстительной смеси целомудрия и страсти, которую выдавали ее глаза, ее губы, у нее была масса недостатков. Слабая, нерешительная, беспомощная перед «ударами судьбы» – она предала свою сердечную любовь и свободу духа, не говоря уже об искусстве, ради преимуществ «удачного замужества». Нежное, но ни на что не пригодное существо – вот что такое Верона. Отнюдь не объект поклонения мужчины. И все же он боготворил ее.

Он все стоял, тупо глядя на маленькую картину, которую она отдала ему для выставки. Верона тогда сказала, что заберет ее обратно, как только вернется домой. Стефан знал, что не осмелится посмотреть назад, на противоположную стену мастерской, где в нише висела картина «La Femme Abandonee». Портрет Вероны. Только он один видел ее такой.

Нет, мрачно поправил он себя, без всяких сомнений, Форбс Джеффертон тоже видел ее такой.

Почему, во имя чего Джулия решила назвать имя Вероны и открыть дорогу ко всем прошлым воспоминаниям, о которых он в последнее время задумывался все реже, спрашивал себя Стефан, поддавшись внезапно нахлынувшему на него бессильному гневу.

А Джулия смотрела сейчас мимо него, прямо на портрет Вероны.

– Она, видимо, поражала своей красотой. Никогда я не видела таких волос. У меня были волосы такого же цвета. Понимаешь? О, как противно стареть. Знаешь, что самое скверное, что ты сделал со мной, Стефан? Ты заставил меня осознать свой возраст.

С чувством, похожим на облегчение, Стефан отбросил воспоминания о Вероне и снова обратился к Джулии Делимор. Он бросил сигарету, быстро обнял ее и поцеловал в макушку крашеных завитых волос.

– Не дури, Джулия. Ты дьявольски хороша и прекрасно об этом знаешь. Пусть твои волосы будут в серебре седины, но вместе с твоими бирюзовыми глазами они производят фурор.

В его объятиях Джулия позволила себе немного расслабиться, прижалась лицом к его плечу, наслаждаясь этим мгновением и сознавая с той горькой неизбежностью, с какой сознают неотвратимость смерти, что Стефан Бест никогда больше не будет ее любовником. Со сдавленным смехом Джулия сказала:

– Все правильно. Еще укажи мне мое законное место бабушки и передай мне вязанье. С тебя хватит.

Стефан еще раз поцеловал ее и по-дружески встряхнул.

– Сними это платье, давай попьем чаю. Потом я отвезу тебя домой. Тебе не следует задерживаться надолго. Туман станет совсем плотным.

Джулия на мгновение прильнула к нему.

– Я на самом деле любила тебя Стефан… по настоящему.

– Я этого не заслуживаю, – сказал Стефан. Он произнес те же смиренные слова, которые произносило бесчисленное множество мужчин в подобной ситуации. Но еще он прибавил:

– У нас с тобой так много было хорошего, и я так тебе благодарен. Джулия, милая, прошу тебя, останемся друзьями.

Джулия отвернулась от него, чтобы он, не дай Бог, не увидел примечательного и во многих отношениях уникального зрелища слез, катящихся по ее накрашенным щекам. Джулия Делимор подумала: «Вот бы бедняга старый Вилли увидел меня сейчас, у него бы начался приступ, он бы скончался на месте. Что я за идиотка! Чем скорее я пройду через это, тем лучше».

Она подобрала тяжелые шелковые юбки своего старинного платья и грациозно пошла по мастерской к спальне, в которой переодевалась. Тыльной стороной ладони Джулия вытерла глаза и, обернувшись, сказала небрежным тоном через плечо:

– Пожалуй, я сейчас одену пальто и шляпу и ты, Стефан, сразу отвезешь меня домой. Я сейчас не в настроении для милых бесед. Что же касается портрета – безусловно, его надо закончить. Он очень хорош. Он добавит тебе еще больше славы, мой дорогой. Но я неделю-другую не буду позировать. Ты уезжаешь за границу, ты сам это только что сказал. А я поеду и вызволю Вилли с горных вершин и возьму его недели на две в Канны.

Стефан почувствовал невыразимую радость и нечто вроде настоящей благодарности – нечто вроде уважения к ней за то, как она приняла разрыв в их отношениях, и сказал:

– Вот и договорились. Мы оба немного отдохнем за границей, потом закончим портрет.

Дверь в спальню закрылась. Стефан остался один. Глубоко вздохнув, он подошел к камину, ткнул ногой полено – и по нему снова заиграли языки пламени. День пропал окончательно. Он чувствовал себя измотанным. Он знал, что Джулия будет одеваться, приводить в порядок лицо и прическу по крайней мере еще полчаса. Стефан подошел к телефону, стоящему на письменном столике в дальнем конце комнаты и набрал номер Ноэля Тернера. Ноэль оказался дома. После взаимных приветствий Стефан без предисловий предложил ему поехать в Испанию.

– Я хочу убраться из Лондона ко всем чертям. Как ты на это смотришь, Ноэль? Кроме всего прочего, меня уже до смерти тошнит рисовать хорошеньких женщин, я бы хотел писать андалузийскую природу. Мне рассказали о небольшом местечке близ Малаги – там, в деревушке Торремолинос есть замок в мавританском стиле, переделанный под пансион. В это время года, если не ошибаюсь, там цветут маки, а горы покрыты дикими ирисами. Ну что ты на это скажешь?

– Это похоже на сон. Я прокашлял все утро, мое горло забито туманом, – раздался жизнерадостный молодой голос Ноэля, – и я только и мечтаю о том, чтобы сесть на ослика и проехать по горам вместе с тобой, дорогой мой Стефан. Но я не смогу этого сделать ни на следующей неделе, ни через две. Твое предложение обрушилось на меня так внезапно. У меня есть работа, которую я должен закончить. Я освобожусь только в середине марта.

– Как жаль, – сказал Стефан.

– Знаешь, – продолжал Ноэль, – приходи часов в шесть, мы выпьем и обсудим это дело. Еще будет Эвелин с мужем.

– Кажется, я свободен, – неуверенно сказал Стефан.

– И если туман не будет слишком густым…

– Туман не помеха, – сказал Стефан. – Я могу дойти до тебя пешком.

– Между прочим, – добавил Ноэль равнодушным тоном, – я слышал, что Верона вернулась.

Стефан почувствовал, как напрягся всем телом. Глаза сузились. Второй раз за этот день при нем произносили вслух это имя. Поразительно! Но почему у него так сильно забилось сердце? Верона – это всего лишь одно имя… призрак прошлого, причем очень назойливый призрак, где бы он не возникал. Верона больше ничего не значила для него. И это навсегда. Беззаботным тоном Стефан сказал:

– Это интересно. А что бравый майор с супругой получили назначение в Англию или только приехали в отпуск?

– Я сам с Вероной не разговаривал, – сказал Ноэль, – с ней разговаривала Эви. Вчера вечером Верона звонила ей по телефону. Она здесь уже недели две, но ни с кем не виделась, потому что лежала в постели. Я слышал, что бедняжка очень больна. Более того, по словам Эви, она чуть не умерла.

Стефан Бест в этот момент почувствовал, что сердце как будто сжала холодная рука.

– А! И чем же она больна?

– Я не знаю. Наверное, Эви знает больше. Во всяком случае, Верона сейчас в Хэмпстеде, у родителей, а ее муж остался в Египте. Ее отправили домой одну по состоянию здоровья.

– О, – только и мог выговорить Стефан.

– Увидимся позже, старина, – сказал Ноэль и повесил трубку.

Стефан медленно положил трубку на аппарат. Он снял очки и тщательно протер стекла носовым платком. Ему казалось, что этим туманным днем в его мастерской разорвалась бомба и разрушила все, что его окружало, всю его благополучную и интересную жизнь, которую он создал вокруг себя с тех пор, как Верона ушла от него. Кругом он видел одни развалины. Нетронутым оставалось одно прошлое, оно поднялось и встало перед ним… неумолимое, безжалостное… и все потому, что Верона вернулась в Лондон. Верона была в своем старом доме. Боже мой, подумалось ему, он мог поднять сейчас телефонную трубку и услышать ее голос, если бы захотел, как это бывало сотни раз в прежние дни.

Верона одинока и больна. Он помнил ее пышущей здоровьем – сверкающие глаза, удивительная жизненная энергия, несмотря на хрупкое сложение – и не мог связать такие понятия, как Верона и опасная болезнь. Мысль об этом так растревожила Стефана, и ему тут же захотелось увидеть Верону. Но это, конечно, невозможно. Верона – замужняя дама, у нее уже есть уютное гнездышко. Вряд ли ей хочется нарушать свой покой. Что же до него – к чему подвергать себя пытке видеть Верону женой другого, потерянную навсегда.

В мастерскую вошла Джулия Делимор, одетая, как картинка с обложки «Вог», в соболином коротеньком жакете и кокетливой меховой шапочке, сдвинутой набок. Умело накрашенная, с улыбкой на алых губах, в сером свете февральского дня она легко могла бы сойти за двадцатипятилетнюю девушку.

– Я готова, – объявила Джулия. Стефан с трудом оторвался от мыслей о Вероне и усмехнулся.

– Выглядишь как всегда на миллион, милая. Дай мне пять минут, чтобы я переоделся в костюм, и тогда я смогу отвезти тебя домой, – сказал он.

– Давай поскорей, Стефан, – сказала Джулия с таким видом, будто ей не терпелось уехать.

Как только он вышел, Джулия сунула руки в соболиную муфточку и долго стояла, пристально вглядываясь в портрет Вероны, на котором та была как живая.

Глава 2

– Может быть, в такой вечер тебе лучше посидеть дома, дорогая? – озабоченно спросила миссис Лэнг свою дочь.

Верона у себя в спальне надевала черное платье, которого ее мать раньше никогда не видела. Она купила его в Каире, это была французская модель из шерсти и тафты, с длинными рукавами, несколько напоминающая тунику. В нем Верона казалась очень худой и высокой. Матери, наблюдавшей за тем, как ее дочь одевается, было грустно. Она не узнавала свою дочь. Верона была как чужая. Казалось, она изменилась до неузнаваемости. И не то, чтобы внешне – Верона всегда была хрупкой – кроме того, за то короткое время, что она после Египта провела дома, в основном, в постели, за чтением, она стала выглядеть намного лучше. Даже каштановые волосы возвратили утраченный блеск. Но как сильно она отличалась от той юной девушки, покинувшей Англию почти три года тому назад! Только вчера родители Вероны говорили о том, что редко теперь слышат ее смех, видят улыбку. Она казалась постоянно чем-то подавленной. Слишком тихая, слишком грустная для своего возраста. Правда, сейчас она замужняя женщина и, естественно, должна была повзрослеть, особенно после злополучного выкидыша и многочисленных болезней «в этом мерзком Египте», как выражалась миссис Лэнг. Но даже семейный врач, который тщательно обследовал Верону, не видел причин для такого подавленного состояния. Верона, по его мнению, могла бы уже и поправиться и повеселеть, ведь произошла полная смена обстановки и климата.

Миссис Лэнг оставалось только грустно догадываться, что замужество дочери оказалось не столь удачным, как на это надеялись. Раз или два она предприняла робкие попытки вытянуть из Вероны, в чем причина ее грусти, но безуспешно. Верона рассказывала о своей жизни незначащими, ни к чему не обязывающими словами. Форбс, повторяла она, «такой милый». Она регулярно получала от него письма и так же регулярно отвечала ему. Через десять дней он должен был приехать домой. Накануне вечером Верона получила телеграмму, в которой извещалось о том, что Форбс на военном корабле отплыл из Порт-Саида и в конце недели будет в Ливерпуле. Он планировал сразу взять отпуск и уехать с Вероной в Швейцарию, в горы. Верона должна прыгать от радости, думала миссис Лэнг. Но после этой телеграммы дочь загрустила еще больше, еще больше ушла в себя. Мать видела, что она часами лежит у себя в спальне, ничего не делая, как бы погруженная в какие-то мысли. Часто приходили письма от одного человека с Ближнего Востока (авиаконверты, как выяснила миссис Лэнг, были подписаны неким полковником Колдером). У нее возникли смутные подозрения: не завела ли Верона в Фэйде роман с этим человеком. Но эту неприятную мысль она быстро отогнала от себя. Ее дочь «не из таких», а полковник Колдер – это просто друг, пожилой человек, один из врачей, который выхаживал Верону.

Нет, на душевное состояние Вероны, по-видимому, повлияла ее болезнь, потеря ребенка и последний приступ дизентерии.

С тех пор, как она приехала в Лондон, она ни с кем не виделась. Только один раз она сделала над собой усилие и съездила в Кемберли навестить свекровь. Вернувшись, она скупо рассказывала, что мать Форбса стала слаба здоровьем, но все еще держится и живет в ожидании сына. Она очень взволнована его повышением по службе. Уже было точно известно, что в апреле Форбса переводят в Германию на работу в штаб с временным присвоением звания подполковника. «Для миссис Джеффертон это предел мечтаний, – сказала Верона матери. – Джеффертоны всегда жили армией, в ней заключались все их интересы». Верона произнесла это таким тоном, что у миссис Лэнг уже не осталось сомнений в том, что жизнь Вероны на армии не кончалась. Когда однажды вечером отец напрямик спросил, что она думает об армейской жизни, Верона ответила:

– Это идеальная жизнь для тех, кого в ней воспитали, и кому нравится дисциплина – тесное общение с сослуживцами, полное отсутствие художественных увлечений, постоянные передвижения с места на место. Я лично нахожу такую жизнь убийственной.

Супруги Лэнг обменялись взглядами и промолчали. Но оставшись ночью наедине с мужем, миссис Лэнг отважилась высказать мнение, что бедняжка Верона, судя по всему, не слишком-то счастлива в браке.

Мистер Лэнг отверг эту мысль. Он сказал, что дело всего лишь в состоянии здоровья дочери и что она станет совсем другой, как только немного окрепнет и сможет родить ребенка.

Миссис Лэнг сомневалась в этом. В первый и единственный раз, когда она заговорила с Вероной о детях, ее дочь вдруг как-то странно побледнела и сказала:

– У меня больше никогда не будет детей. Это единственное, что я не могу дать Форбсу. Я это точно знаю…

Миссис Лэнг на это ничего не сказала и дала себе слово больше не изводить себя, а наслаждаться неожиданным возвращением своего единственного сокровища. Ее собственное здоровье в последние несколько месяцев сильно пошатнулось. Миссис Лэнг донимал диабет, и она прибавила в весе, что было ей противопоказано. Нанять прислугу за разумную плату было совершенно невозможно. На нее навалилось много тяжелой домашней работы и готовки, особенно, когда Верона была не в состоянии помочь ей. Однако с возвращением Вероны финансовое положение миссис Лэнг несколько улучшилось. Форбс щедро снабжал Верону деньгами, и она настояла на том, чтобы самой оплачивать все свои расходы. Сейчас Лэнги нашли кухарку-норвежку, работу которой оплачивала Верона. Когда ее мать возразила, зачем, мол, им кухарка, если скоро приедет Форбс и заберет Верону в отпуск, а потом они уедут за границу, Верона ответила так, что снова вызвала у матери тревогу:

– Я могу и не поехать. Сейчас никто не знает, что может случиться. Давай наймем эту девушку-норвежку. Ты слишком много работаешь, мама, так нельзя.

Душечка Верона! Миссис Лэнг смотрела на нее любящими, преданными глазами; какая удивительно милая и возвышенно загадочная у нее дочь, которую она никогда не могла понять по-настоящему. Три года замужества и болезнь, по мнению миссис Лэнг, превратили ее в ангела. В ней совсем не осталось и следов эгоизма и равнодушия, которым она отличалась, когда изучала живопись. Сейчас все было наоборот, она постоянно заботилась о своих старых родителях.

Не раз миссис Лэнг связывала депрессию Вероны со Стефаном Бестом. Насколько ей было известно, он навсегда ушел из жизни ее дочери. Однажды Верона вскользь упомянула о том, что разговаривала по телефону со своей старой подругой Эвелин Тернер и узнала, каких успехов добился Стефан. «Как это замечательно» – добавила Верона и больше ничего.

А сегодня Верона собралась в гости к близнецам Тернерам. Эвелин не терпелось познакомить ее со своим мужем-югославом, и она пригласила подругу в их старую квартиру в Гледхау-гарденз, где все еще жил Ноэль.

– Я надеюсь, ты не собираешься возобновлять отношения со своей старой компанией, – рискнула заметить миссис Лэнг, на что Верона пожала плечами и ответила:

– Никакой компании не будет. Будут Ноэль и Эвелин с мужем. Это мои друзья. Эви все время, что я была за границей, писала мне письма.

Когда после полудня на Хэмпстед опустился туман, у миссис Лэнг появилась надежда, что Верона отложит свой визит. Но ближе к вечеру туман вместо того, чтобы сгущаться, как предсказывал прогноз, начал рассеиваться. Прошел сильный дождь, и видимость стала почти нормальной.

Верона решила быть респектабельной дамой и наняла машину, чтобы ехать к Ноэлю.

– Настоящая современная богатая замужняя дама, – посмеялась над ней мать.

Верона все с тем же непостижимым выражением усталости и апатии в огромных глазах слабо улыбнулась в ответ и сказала:

– Я никогда не тратила никаких денег. Наверное, на один вечер я могу позволить себе нанять машину.

Она уже закончила одеваться, подошла к гардеробу и вытащила меховой жакет – подарок к свадьбе. Верона довольно часто носила его в холодные зимы на Востоке, но хорошо следила за ним, и жакет все еще не потускнел и выглядел вполне прилично. Верона надела его и устало улыбнулась матери.

– Ты слишком беспокоишься обо мне, мама. Ничего со мной не случится. От простуды я не умру. В Египте тоже было не очень тепло, когда я уезжала оттуда. Когда начинает дуть ветер с пустыни, там очень холодно.

– Ну, хорошо, милая, береги себя. Ты вернешься к ужину?

– Если меня не уговорят остаться, тогда вернусь. Если задержусь, я позвоню вам.

В доме раздался звонок.

– Наверное, это твоя машина, – сказала миссис Лэнг. – Я крикну папе, что ты уже готова.

Верона отключила электрический обогреватель. Она скрывала от родителей, что сильно страдала от холода, не хотела их волновать. Если она иногда и вспоминала Египет, то только его солнце, больше ничего. Ей было очень хорошо у себя в комнате, почему – она и сама не знала. В красивой бело-голубой комнате, ни чуточки не изменившейся с тех пор, как она покинула ее. Ее родной дом. Лежа в кровати, имея уйму свободного времени, Верона перечитала все свои старые книги. Книги, любить которые научил ее Стефан. Сочинения Остин, Теккерея, Моргана и Спакенброук – любимые ими обоими. Чтение этих книг, так тесно связанных с теми временами, когда они со Стефаном любили друг друга, прослушивание старых пластинок на ее маленьком проигрывателе в углу, иногда вызывали у нее чувство глубокой ностальгии. Это было слишком острым напоминанием о том, что она потеряла. Иногда Верона против воли горько плакала – и запирала дверь на ключ, чтобы ненароком не вошла ее мать и не стала задавать ей вопросы.

И все же здесь она была по-своему счастлива – душа еще была неспокойна, но такого смятения, как в Фэйде не было. Прежняя жизнь казалась ей кошмаром. Читая жизнерадостные письма Форбса, в которых он сообщал о последних сплетнях, касающихся их общих друзей в Фэйде или жизни гарнизона, Верона испытывала невыразимое облегчение от того, что была далека от всего этого. Она не выносила такую жизнь. Она ни за что к ней не вернется. Впрочем, Египет больше не грозил ей. Но впереди предстояла точно такая же жизнь в армейском окружении, в Германии, с тем же Форбсом. Вероне приходилось делать над собой огромное усилие, чтобы писать мужу доброжелательные письма.

Только в письмах своему верному другу Доку Верона могла раскрыть свое настоящее «я». Но его ответы разочаровывали ее. Док не самым лучшим образом выражал свои мысли на бумаге. Казалось, ему гораздо труднее дать ей мудрый и полезный совет в письме, чем устно. Но раза два Колдер коснулся ее будущего с Форбсом.

«Ради Бога, дитя мое, забудьте прошлое и перестаньте предаваться унынию. В этой жизни надо смотреть вперед. Попытки вернуться назад обречены на неудачу, Форбс скучает по вас. Я это прекрасно вижу. Устройте ему хорошую встречу, когда он вернется домой, иначе я устрою вам хорошую взбучку…»

Милый доктор… дорогой Стефан, который спас ей жизнь! Но для чего он спас ее? – задавала себе мрачный вопрос Верона. Она, как и ее мать, и семейный врач, надеялась на то, что когда ее физическое здоровье восстановится, пройдет и депрессия. Но Верона начинала терять эту надежду.

Никто в целом свете не знал, как часто она думала о Стефане, как мечтала увидеть его. Но не решалась, считая такой поступок безрассудным и опасным. То и дело ее взгляд останавливался на небольшом квадратном пятне на стене в том месте, где когда-то висела ее любимая картина маслом, изображающая гавань Дьеппа. Картина все еще у Стефана. У него же остался и портрет Вероны, который он подарил ей на свадьбу. Вот портрет она не хотела бы видеть снова. Но картина с видом Дьеппа принадлежала ей и Верона страстно захотела вернуть ее. Она вынашивала мысль о том, чтобы написать Стефану Бесту и попросить прислать ей картину.

Об этом Верона говорила с Эвелин Тернер – теперь Эвелиной Севанич. Эви рассказала ей, каких грандиозных успехов добился Стефан: всегда при выгодных заказах; описала его прекрасную мастерскую в Челси; уверила ее в том, что он остался прежним щедрым Стефаном, любимым всеми старыми друзьями, жаль только, что теперь его редко видят. Вечно он «troccupe» [3], как выразилась Эвелин с легким смешком. Верона сразу догадалась, что речь идет о «той женщине», о которой ей написала Маргарет Шо. Эвелин, естественно, не стала распространяться на эту тему, а Верона не спрашивала…

Но она поймала себя на том, что ей интересно, кто эта женщина, какая она, и счастлив ли с ней Стефан?

Верона отдавала себе отчет в том, что в доме таких общих друзей, как Тернеры, она вполне может столкнуться со Стефаном, хотя вероятность этого невелика. А если они даже и встретятся там – так что ж? Они улыбнутся друг другу и поговорят как чужие. На этом все и кончится.

Верона поцеловала мать на прощание. Шофер укутал ее ноги в плед и автомобиль тронулся. Боже, какой сильный дождь! Скоро туман окончательно рассеется. Забившись в уголок, она дрожала всем телом, поглядывая в окно на мокрый грязный тротуар и блестящий гудрон дороги, на сверкающие под фарами автомобиля струи дождя. Она снова в Лондоне – таком привычном ей Лондоне – таком далеком от сухих прохладных звездных ночей на Большом Горьком озере.

Верона подумала, что поделывает сейчас Форбс? Потом вспомнила, что его уже нет в Фэйде, что он направляется домой. Сидит сейчас в каком-нибудь прокуренном, продуваемом сквозняком салоне, в котором время от времени громкоговоритель выдает команды и распоряжения начальства.

С содроганием Верона вспомнила свое собственное путешествие и обратный путь в каюте, в которой было еще пять пассажирок, сильную качку в Бискайском заливе. Только одна из ее попутчиц, старше ее по возрасту, казалось, была рада тому, что возвращается домой. Остальные офицерские жены помоложе, с сожалением покидали Египет. Они обожали армейскую жизнь и, по их словам, «никогда так чудесно не проводили время».

Верона думала: «Стефан был прав – правы и те, кто предупреждал меня, что я возненавижу эту жизнь. Но я надеялась, что все будет хорошо и что я буду счастлива с Форбсом».

А еще она надеялась выбросить из своей головы воспоминания о Стефане Бесте. В этом и была ее самая роковая ошибка.

Верону охватил приступ ностальгии – перехватило горло, когда машина проезжала мимо поворота к старому дому, где когда-то жил Стефан. Она почувствовала безумное желание выскочить из машины, взбежать по знакомым ступеням, позвонить в дверь и броситься в его объятия прямо там, у него в мастерской, как это происходило сотни раз.

Но этого не будет. Какой-то другой человек жил сейчас в его квартире.

Ей вспомнилась строчка из Теннисона – этот вопль, вырвавшийся из разбитого сердца поэта:

«О, смерть в расцвете жизни. О, дни, которым повториться не судьба!»

Верона закрыла рукой глаза и постаралась собраться с духом. И в самом деле, ей надо приложить еще немного усилий, чтобы не воспринимать жизнь так трагически. Как говорил Док, «нельзя смотреть только в прошлое». Надо собраться с духом и жить будущим.

«Ах, если бы я знала, что надо делать!» – подумала Верона.

Когда автомобиль миновал Глочестер-роуд и подъезжал к дому, где жил Ноэль Тернер, Вероне показалось, что она слышит голос Стефана, раздающийся откуда-то из незабываемого прошлого – ядовитый, жестокий и, как всегда, точно расставляющий все по своим местам.

«Ради Бога, не доверяй своим эмоциям – твори свою собственную судьбу».

Вот она и сотворила свою собственную судьбу. И он ей в этом помог.

«Ах, Стефан, Стефан, – рыдала про себя Верона, – твоя вина не меньше моей. Ты испортил мне жизнь, а я испортила жизнь Форбсу. И сейчас нет никакого выхода!»

Тоска по прошлому все так же мучила ее, когда она позвонила в квартиру Тернеров, Верона часто бывала здесь раньше, вместе со Стефаном или без него. Приятная квартира на самом верхнем этаже одного из больших домов на тихой Кенсингтонской площади, где близнецы раньше жили вместе. Верона чувствовала странную смесь знакомых воспоминаний и новых впечатлений. Дождь лил как из ведра. Застывшие деревья и кусты на площади, изуродованные противовоздушными укрытиями, сейчас наполовину разобранными, выглядели продрогшими и печальными. Но когда-то в мастерской Ноэля было светло тепло и радушно, и это согрело сердце Вероны.

Близнецы встретили ее с неподдельной радостью. Они обнимали ее, придирчиво осматривали, нашли, что она сильно похудела, но осталась по-прежнему красивой, сообщили, что все по ней ужасно соскучились.

Тернеры обращались с Вероной, как с почетной гостьей, за которой надо было внимательно ухаживать, помогли ей снять меховой жакет, который промок в ту же минуту, как она вышла из машины, сунули ей в руки бокал с чем-то спиртным, усадили в кресло у камина. Ее познакомили с Полем Севаничем, мужем Эвелин – высоким изящным молодым человеком с бледным интересным лицом, темными миндалевидными глазами и шапкой черных волос. Он поцеловал ей руку и без предисловий заявил, что находит ее лицо гораздо красивее, чем на портрете.

В теплой светлой комнате в дружеской атмосфере Верону немного отпустило напряжение, она почувствовала себя лучше. Ее взгляд мечтательно блуждал по комнате Ноэля. Когда близнецы жили вместе, здесь всегда присутствовал некоторый беспорядок, было немного тесно. Большой рояль (Ноэль Тернер играл на рояле), много мебели, огромная восточноевропейская овчарка, аквариум с рыбками, искусно освещенный, продуваемый кислородом (одно из увлечений Ноэля), картины, мольберты, холсты, книги, выпивка и бутерброды. Славный старый беспорядок. После аскетической обстановки казенной квартиры и упорядоченной жизни, которую Верона вела с Форбсом, все это казалось одновременно и странным, и невыразимо милым. Верона не могла надышаться этим воздухом. Вот сейчас она действительно вернулась домой. Рядом со своим красавцем-мужем сияла счастьем Эвелин. По контрасту с ним, жгучим брюнетом, она казалась еще светлее. Поль просто не сводил с нее глаз. Ноэль остался точно таким, каким Верона запомнила его – высоким худым юношей со светлыми всклокоченными волосами, черты лица которого в точности повторяли черты лица сестры. На нем были вельветовые брюки и свитер, что сразу же напомнило Вероне Стефана, он, не переставая, пыхтел большой пенковой трубкой. Над камином, как и следовало ожидать, висела одна из работ Стефана – умный живой портрет Эвелин в ранней юности.

Неожиданно Верона обратилась к Полю.

– Какой из моих портретов вы видели? – спросила она, впервые за долгое время чувствуя себя более менее нормально, как будто у нее полегчало на душе.

– Головку, где ваши чудные волосы падают на одну щеку. У Стефана в мастерской, – сказал Поль четким, ясным голосом с небольшим налетом иностранного акцента. Он почувствовал, как его жена сжала ему руку, как бы предупреждая, но уже было поздно. Худое бледное лицо Вероны ярко вспыхнуло.

– А… да, я знаю.

А сердце екнуло. Она подумала: «Значит, этот портрет все еще у него. Он держит его у себя перед глазами», и почувствовала безумную, острую радость.

Неожиданно Ноэль вынул трубку изо рта и движением головы отозвал сестру в дальний угол мастерской, якобы для того, чтобы показать ей новый холст.

– Святые праведники, что я натворил, Эви, – прошептал он.

– Так что же ты натворил? – Эвелин потерлась светлой кудрявой головкой о его плечо. Несмотря на то, что она была по уши влюблена в молодого скульптора, ставшего ее мужем, Ноэль оставался любимой и неотделимой частью ее существа.

Ноэль через плечо взглянул на Верону, которая оживленно беседовала с Полем о египетском искусстве, о том, что она видела в Каирском музее. Поль тоже бывал в Египте и ходил в этот музей.

Ноэль шепнул:

– Я совершенно забыл, что ты пригласила ее на сегодняшний вечер, и позвал его.

– Кого – его?

– Стефана.

Эвелин закатила глаза под потолок.

– Ноэль, растяпа! Зачем ты это сделал? Ноэль запустил пятерню в свои растрепанные волосы.

– Ты же знаешь, какая у меня память. Он позвонил мне, предложил поехать с ним в Испанию. У него был такой голос, как будто ему все надоело, поэтому я пригласил его к нам посидеть, выпить, сказал, что вы с Полем придете сегодня.

Эвелин взглянула на маленькие часики, приколотые к воротнику ее костюма.

– Половина седьмого. На какое время ты его пригласил?

– В шесть часов. Во всяком случае, уже ничего нельзя сделать. Да и зачем Ведь их роман давно закончился, Верона замужем, и они обязательно где-нибудь да встретились бы.

Эвелин покачала головой.

– Вечно ты витаешь в облаках, ангел мой, и ничего не смыслишь в женской психологии. Неужели ты думаешь, что Верона выбросила его из головы? Держу пари, что нет. Я это читала между строк всех ее писем из Египта. Однако, уже слишком поздно. Придется им встретиться.

– Она ужасно плохо выглядит, совсем больная, – пробормотал Ноэль.

– Да, меня поразил ее вид, – сказала Эвелин, понизив голос, – она выглядит сейчас старше своих лет. Ей можно дать все тридцать.

Ноэль пососал пустую трубку, окинул Верону проницательным взглядом художника. Свет от торшера падал на бледное печальное лицо, повернутое к Полю.

– Мне даже чем-то нравится ее изможденный вид. Он делает ее интересной. Как будто что-то мучает ее.

– А, вот! – пробормотала Эвелин, – что я тебе говорила. Она выглядит так, будто ужасно страдает. А в чем, по-твоему, причина этих страданий? Уж не в майоре ли?

– Почему бы и нет? Вы, девушки, просто обожаете придумывать романтические истории из ничего, – усмехнулся Ноэль.

– Фи! – Эвелин скорчила рожицу и вернулась к Вероне и Полю.

Подойдя к ним, она весело сказала:

– Послушай, Верона, отцепись-ка от моего мужа. Он такой восприимчивый, особенно по отношению к женщинам с твоим цветом волос и хрупким видом. Я рядом с тобой выгляжу настоящей амазонкой.

Верона рассмеялась, как она часто в прошлом смеялась шуткам Эвелин. Поль посмотрел на красивую сильную фигуру жены, на ее пылающие щеки и обнял ее.

– Эта амазонка сводит меня с ума, – сказал он.

Верона улыбнулась им, отхлебнула немного из бокала и почувствовала, как ее сердце сжалось от зависти. Перед ней двое настоящих супругов, слившихся душой и телом, как повезло Эвелин. Но можно ли назвать это везением? Не потому ли это произошло, что Эвелин умно вела себя и терпеливо ждала, когда в ее жизнь войдет именно тот человек, который ей нужен?

Но, когда Поль вошел в жизнь Эвелин, какую бы трудную и бедную жизнь он ни вел, он предложил ей выйти за него замуж. У них не было на этот счет разногласий. А Стефан поставил перед ней непреодолимые препятствия.

Через час на вечеринку явился Стефан.

Отвезя Джулию Делимор в Гросвенор-хаус, он вернулся домой, поставил машину в гараж и решил прогуляться. Когда Стефан ощущал внутреннее беспокойство, он любил ходить пешком. С непокрытой головой, в макинтоше он шел сквозь туман по набережной до самого Вестминстера. Темзу за туманом совсем не было видно. То и дело раздавались печальные гудки пароходов. Стефан шел, пока не устал. Потом туман начал подниматься и полил проливной дождь. Стефан вернулся домой. Он ненавидел дождь. И вообще находил Лондон невыносимо действующим на нервы.

По обычной рассеянности Стефан чуть не забыл о приглашении Ноэля Тернера. Только страстное желание уехать в Испанию напомнило ему о Ноэле и о том, что сегодня вечером у Ноэля его ждали Эвелин и ее муж.

Переодевшись, Стефан на такси приехал к Ноэлю в Гледхау-гарденз. Он настроился уговорить Ноэля поторопиться с работой и вместе с ним уехать из Англии в конце февраля.

Стефан чувствовал, что сам он полностью утратил желание писать. Ему было необходимо как следует отдохнуть подальше от Англии.

На его звонок вышла Эвелин.

Сдвинув очки на нос, Стефан улыбнулся высокой, крупной светловолосой девушке, которую по-приятельски любил, но которая была слишком большой и шумной, чтобы вызвать в нем мужской интерес. У Стефана никогда не было ни малейшего желания поухаживать за Эвелин.

Эвелин не могла ответить на улыбку Стефана. Ее блестящие голубые глаза смотрели тревожно и немного виновато. Она пригласила приятеля в холл и, когда он снял свой мокрый макинтош, шепнула:

– Не сердись, пожалуйста, Стефан, дорогой, но Ноэль сделал большую глупость. Приглашая тебя, он забыл, что я позвала на сегодняшний вечер Верону, и она здесь.

Стефан не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но сердце странно забилось, как почти всякий раз, когда он слышал это имя. Сегодня, видимо, от него никуда не денешься, с иронией подумал он.

– Почему я должен сердиться? – сказал Стефан. – Я буду очень рад видеть миссис… э-э… как зовут того, за кого сна вышла замуж? Не могу вспомнить…

Эвелин, хорошо знавшей Стефана, стало немного не по себе, когда она услышала угрожающие нотки в этом мрачном юморе. Стефан прекрасно знал новую фамилию Вероны, однако Эвелин ответила ему:

– Джеффертон. Ну, Стефан, веди себя прилично!

Стефан молча скорчил гримасу и, вытирая платком намокшие от дождя руки, прошел за ней в мастерскую.

– Я всегда веду себя прилично, милая Эви.

– Еще как, – сказала Эвелин вполголоса. Верона стояла у камина, одной рукой опираясь на него, а в другой держа бокал. Когда Стефан вошел, она оживленно рассказывала Ноэлю и Полю какой-то случай, произошедший с ней во время путешествия домой.

Стефан окинул ее жадным взглядом: он не видел Верону почти три года. На первый взгляд, она почти не изменилась; так же высока и изящна – длинные тонкие пальцы поднимают бокал – откинутая назад голова, открывает длинную молочно-белую шею; свет от торшера падал на ее рыжевато-каштановые волосы, которые она носит по-прежнему: зачесанными с прекрасного лба и закрывающими немного одну сторону лица.

Но тут Верона увидела Стефана и все краски постепенно покинули ее лицо. Ее глаза стали огромными и удивленными, как у испуганного олененка. Она не двинулась и не сказала ни слова, просто смотрела на Стефана, как на видение.

В мастерской Ноэля воцарилась тишина. Ее нарушил сам Стефан. Он поклонился Вероне в свойственной ему шутливой манере.

– Кого я вижу! Миссис Джеффертон, собственной персоной. Вернулись к нам из песков пустыни. Ну, ну, какой сюрприз!

Эвелин нервно рассмеялась и бросилась к нему с бокалом.

– Да, как хорошо, что она снова с нами. Возьми джин, Стефан. Выпей, согрейся. Ты весь замерз. Дождь все еще льет?

– Как из ведра, – медленно проговорил Стефан, не сводя глаз с Вероны.

Теперь он подошел ближе к ней, держа в руке коктейль, и увидел, что Верона не совсем та, какой была прежде, она повзрослела и пугающе, болезненно похудела. Еще у нее появились тонкие морщинки вокруг глаз, а прекрасно очерченные губы имели страдающее и угнетенное выражение, что тоже очень старило ее. Стефан вспомнил, что Верона перенесла тяжелую болезнь.

Он оставил свой издевательский тон. Тихим, мягким голосом он сказал:

– Я слышал, Египет не пошел вам на пользу. Какая жалость. Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше.

Верона, чтобы унять дрожь во всем теле, схватилась за каминную доску. Она предчувствовала, что может встретиться с ним в гостях, но все равно не была готова к этому. Один его вид вызвал у нее настоящий шок. Она никак не могла собраться с мыслями. Но Верона знала, в чем причина того, что в Египте она была так несчастлива и беспокойна. Она отчетливо сознавала, что у нее с Форбсом нет ничего общего и все это потому, что всем своим существом, душой и телом она любила этого человека. Верона так любила его, что готова была прямо тут же, у всех на глазах упасть к его ногам и разрыдаться от радости, что снова видит его. Но формально они были чужими. Они не виделись три года. Все это время ни один из них не знал, что другой делает, думает и чувствует. И пока ее огромная радость волнами накатывалась на нее, и сильно билось сердце, и дрожь пронимала ее с головы до ног, Верона не забывала того, что она жена Форбса и что этот момент бурной радости пройдет, и что она должна вернуться к той, другой жизни, в которой Стефану не было места.

Сделав над собой отчаянное усилие, Верона попыталась ответить ему так же небрежно, как небрежно он поинтересовался ее здоровьем.

– Мне гораздо лучше, спасибо Стефан. Стефан поставил бокал на каминную доску, достал из кармана портсигар, открыл его и протянул ей. Верона молча отказалась. Он взял сигарету и сказал:

– Климат, наверное, оказался неподходящим?

Кончиком языка Верона провела по пересохшим губам.

– Зимой все было хорошо, но лето там изнурительное. Всегда очень жарко и довольно влажно, особенно в зоне канала.

– Наверное, эта влажность и сыграла с тобой злую шутку.

– Нет, что меня подкосило, так это дизентерия, – сказала Верона.

– Я слышал, что это очень коварная болезнь, – заметил Стефан.

Он смотрел на нее поверх своих роговых очков, большие блестящие глаза излучали такую нежность, что Верона совсем растаяла. И подумала:

«Не надо быть со мной таким ласковым. Ради Бога, не надо – это выше моих сил».

– Хорошо, что ты вернулась домой, – продолжал Стефан. – Если бы ты осталась на Востоке, ты вряд ли избавилась бы от дизентерии, хотя сейчас ее лечат достаточно эффективно.

– Это правда. Я через все это прошла.

– Из-за этого ты так похудела? – спросил Стефан.

И посмотрел на нее критически, как раньше. И Верона почувствовала, что горит всем телом. Еще она подумала, как можно ошибиться в чьем-то сходстве по памяти. Она считала, что доктор в Фэйде очень похож на Стефана, а сейчас она видела, что на самом деле между ними было весьма отдаленное сходство. По сравнению с полковником Колдером Стефан Бест выглядел совсем молодым – ничуть не старше, чем тогда, когда она видела его в последний раз, лицо все такое же худое, выдававшее нервное напряжение. Но Вероне показалось, что он прибавил в весе. На Стефане был хорошего покроя темно-серый костюм, под пиджаком – бордовый пуловер. Еще она заметила начавшие седеть виски, что придавало ему еще больше привлекательности.

Эвелин, стараясь сгладить неловкость ситуации, носилась кругом, наполняя всем бокалы и треща, как сорока. Она включила радиоприемник, и в мастерскую полились мощные звуки концерта, который передавала какая-то заграничная станция.

Верона, которая не могла оторвать глаз от Стефана, увидела, как он взглянул в сторону радио, потом повернулся к ней.

– «Песня Земли», – резко сказал он. – Ты помнишь, у меня была такая пластинка?

Верона не сводила с него зачарованного взгляда. Она все еще пребывала в состоянии экзальтации, перемежающейся с отчаянием, но позволила себе вернуться вместе с ним в прошлое – прошлое, принадлежащее только им двоим. Прерывающимся голосом она сказала:

– Да, я помню. Чудесная музыка, но мы считали ее немного мрачноватой.

– Она и есть мрачная. Но ведь, как ты знаешь, ее породило больное сознание. Малер кончил свои дни в сумасшедшем доме.

По телу Вероны вдруг пробежала дрожь.

– Да, я помню, ты рассказывал мне.

– А что еще ты помнишь? – спросил Стефан, понизив голос.

Вероне не пришлось мучительно искать ответ на этот сугубо личный вопрос, которым Стефан так неожиданно смутил ее. В их разговор вмешался Ноэль.

– Так как насчет путешествия в Испанию, Стефан?

– Ах, да, – сказал Стефан. – Испания… Он отвернулся от Вероны и подошел к Ноэлю. С сигаретой в зубах, засунув руки в карманы, он стал обсуждать свое будущее пешеходное путешествие.

Верона почувствовала вдруг слабость, она не в состоянии была больше держаться на ногах. Она одним глотком допила то, что оставалось в ее бокале и села. Сплетя пальцы рук, она вытянула их к огню, чтобы как-то согреть их. От нервного напряжения ей стало очень холодно, а в сердце возникла новая боль. Физическая боль.

«Лучше бы он не приходил сюда, – думала она. – Мне на самом деле не хотелось, чтобы это произошло. Это слишком тяжело для меня – снова видеть его».

К ней подошла Эвелин. Она заметила, что Верона помертвела.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – с тревогой спросила она.

– Прекрасно, – ответила Верона. – А не могла бы ты поискать другую станцию – что-то у меня нет настроения слушать «Песню». Она слишком грустная.

– Найдем что-нибудь повеселее, – сказала Эвелин, подошла к приемнику и переключила его.

Стефан тут же отвлекся от своего разговора с Ноэлем.

– Ты зачем выключила Малера? Замечательная музыка.

– Слишком печальная, – сказала Эвелин.

– Но прекрасно печальная, – улыбнулся Стефан.

– Вероне не нравится, – сказала Эвелин.

– Не правда. Она ее очень любит. Это одна из ее любимых мелодий. Ты же любишь наслаждаться грустью, разве не так, Верона?

Все так же протягивая руки к огню, Верона повернула голову и через плечо взглянула на него. Она почему-то растерялась – не знала, наверное, подтрунивает ли он над ней или на самом деле хочет оживить их прошлые отношения. Заикаясь, она произнесла:

– Я… ну, пусть играет, если нравится… мне в самом деле все равно.

Но Эвелин уже настроила приемник на другую волну. Зазвучал банальный мотив танцевальной музыки. Стефан поморщился, пожал плечами и повернулся к Ноэлю.

Верона заметила и эту гримасу, и пожатие плечами, и подумала: «Он не изменился. Он все такой же невыносимый, эгоистичный Стефан. Это просто написано на нем. Ах, как я люблю его!»

К Вероне подошел Поль Севанич.

– У вас, на Востоке, наверное, не было концертов?

– У нас были, но до того, как репатриировали немцев. Они давали хорошие концерты, – машинально ответила Верона, – но сейчас их никого уже нет. Это большая потеря для зоны канала.

Ей казалось, что она говорит с Полем о музыке, не понимая и половины своих слов и почти не слыша его ответов. Она сидела вся дрожа, как в жару, слишком остро сознавая присутствие Стефана. Наконец, он закончил беседовать с Ноэлем и передвинулся к ним.

Верона сделала попытку вернуться в нормальное состояние.

– Значит, ты думаешь поехать в Испанию? – спросила она.

– Да, мне нужно погреться на солнце.

– Ты слишком много работал?

– Довольного много.

– Ты добился больших успехов, Стефан, – сказала Верона. – Я читала некоторые статьи о тебе. Я хотела написать и поздравить тебя, но…

– Но не написала, – беззаботно закончил за нее фразу Стефан.

– Да, не написала, – произнесла Верона. Их глаза встретились.

– Прошло много времени, – сказал он, понизив голос, – и много воды утекло с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Верона вспомнила их последнюю встречу в его мастерской – снова поднялась невыносимая боль и заново сокрушила ее. Она была уверена, что он тоже помнит об этом. В его взгляде было столько глубокой близости, что Верона была бессильна сдержать дрожь.

Перед камином стоял маленький стульчик, обитый гобеленом. Стефан уселся на него. Он осмотрел Верону взглядом художника.

– Те же прекрасные черты, но ты действительно сильно похудела, дитя мое. Верона рассмеялась.

– Дитя! Я уже давно не дитя.

– Пожилая замужняя женщина, да? – Его глаза за стеклами очков загорелись знакомым ироническим блеском.

– Вот именно, – сказала Верона и попыталась рассмеяться еще раз.

Эвелин увела Поля, и они занялись настройкой радио. Ноэль на минуту вышел из комнаты. Стефан и Верона остались у камина одни. Он спросил:

– Когда ты вернулась?

Верона ответила. Он задал ей еще несколько вопросов о ее путешествии и ее здоровье. И вдруг добавил:

– Я очень расстроился, когда узнал, что ты серьезно заболела.

– У меня должен был быть ребенок, но… я потеряла его, – сказала Верона тихим голосом, мучительно краснея.

– Не повезло, – пробормотал Стефан. Он отвел взгляд от этого стройного прекрасного тела и понял, что глубоко, жестоко ревнует, потому что она собиралась иметь ребенка от другого. Но Стефан заставил себя сказать:

– Ты, наверное… очень расстроилась?

– Тогда очень.

Он решился еще на один вопрос.

– А… твой муж… бравый майор… как он?

Верона ответила скованно:

– Он хорошо. Его переводят в Германию и повышают звание до подполковника.

– Он сейчас здесь?

– Нет. Едет сюда из Египта. Приедет на следующей неделе.

Стефан сощурил глаза. Сейчас он не смотрел на нее. Он уставился в мерцающие блики огня.

– Ты поедешь с ним в Германию?

– Нет, скорее всего, нет. Я еще сама не знаю. Все зависит от моего здоровья. Я еще не поправилась окончательно.

Стефан снова повернулся к ней. Он смотрел на крошечные морщинки, глубокие синие тени под огромными нежными глазами и грустный рот и подумал: «Она не только больна – она несчастна…»

Стефан почувствовал жестокую радость. В момент приступа наивысшего эгоизма он понял, что не хотел, чтобы она была счастлива с Форбсом Джеффертоном.

– Ты что-нибудь рисовала в эти годы? – спросил он.

– Практически ничего. Когда я заболела прошлым летом, я познакомилась с полковником медицинской службы, который понимал немного в рисовании и попытался заставить меня писать снова, но я скоро отказалась от этого. Между прочим, он немного напоминал тебя. Его звали Стефан Колдер. Когда я впервые увидела его, это было для меня потрясением.

Стефан поднял брови.

– Потрясением? Для тебя? Ты хочешь сказать, что не хотела, чтобы тебе напоминали обо мне?

– Я этого не сказала. Но давай поговорим о тебе, Стефан. Я… мне бы хотелось увидеть некоторые из твоих портретов.

– В моей студии их уже не найти. Большая их часть уже продана и отослана заказчикам. Но один я сохранил – очень красивый и, возможно, самый значительный из всех моих портретов. Если ты хочешь посмотреть, можешь зайти в студию в любое время, он там.

– Чей это портрет?

– Миссис Джеффертон. «La Femme Abandonee» Горячая кровь обожгла ее лицо и горло. Верона внезапно встала.

– Ах… этот…

Стефан иронично посмотрел на нее.

– Я его сохранил. Твоему мужу он не понравился.

– Это естественно, – сказала Верона.

– Еще у меня есть твоя «Дьеппская гавань». Верона чувствовала волнение, которого она не испытывала уже три долгих года. Ее охватил ужас. Она хотела убежать от Стефана и, едва дыша, проговорила:

– Я думаю, мне лучше пойти домой. Тогда выражение его лица изменилось. Стефан вскочил на ноги и поставил свой стакан на полку над камином.

– Так скоро? Но почему, Верона?

– Я… о, я не очень хорошо себя чувствую, – запинаясь, сказала несчастная женщина.

– Так ты хочешь сказать, что больна?

– Ну в «Скорой» я не нуждаюсь, – Верона попыталась засмеяться, – но я ужасно слаба и у меня кружится голова, к тому же сильно бьется сердце. Это всего лишь усталость.

– У меня тоже сильно бьется сердце, но я не думаю, что это усталость, – сказал Стефан тихим голосом, обращаясь только к ней. – О, черт, Верона, вот и ты – замужняя женщина – и я не видел тебя целые годы, но я все еще нахожу тебя такой же чертовски привлекательной. И даже еще больше.

– Ты не должен говорить такие вещи, Стефан.

Художник поклонился.

– Приношу свои извинения, моя дорогая. Верона с отчаянием посмотрела на Эвелин.

– Эвелин, я действительно должна уйти. Не мог бы кто-нибудь позвонить и вызвать такси?

Близнецы и Поль Севанич повернулись в ее сторону. Все они заговорили одновременно.

– О, Верона, неужели тебе действительно нужно ехать?..

– Останься поужинать, Верона…

– Идет сильный дождь… не ходи сейчас… Виски у Вероны горели, а колени дрожали, она протестовала:

– Я действительно должна ехать. Я обещала маме, что не останусь здесь долго. Я еще не совсем поправилась… Я очень устала…

Тогда Эвелин крепко взяла ее за руку.

– Я наотрез отказываюсь отпускать тебя в таком состоянии. Ты пойдешь в комнату Ноэля, я уложу тебя под одеяло и дам тебе пару таблеток аспирина. Я позвоню миссис Лэнг и скажу ей, что ты останешься поужинать.

– Но Эви, правда… – начала Верона. Но Эвелин, сильная и решительная, настояла на своем. Она действительно боялась, что Верона может потерять сознание и упасть в обморок. Эвелин подумала, что никогда не простит себе того, что допустила эту сегодняшнюю встречу Вероны и Стефана. Очевидно, что ни ему, ни ей это не принесло ничего хорошего.

Эвелин настояла на том, чтобы Верону отвели из мастерской в соседнюю комнату. К этому времени Вероне было уже так плохо, что она была только рада упасть на кровать Ноэля, где лежала под одеялами, дрожа и стуча зубами.

– О, Верона, дорогая моя, тебе не нужен доктор? Ты очень больна? – в ужасе спрашивала Эвелин.

Верона покачала головой.

– Через несколько минут все пройдет. Со мной это бывает… это что-то вроде лихорадки, а я была так слаба все эти дни. Я еле стояла на ногах… и я снова увидела ЕГО…

Эвелин взяла свою подругу за руку и сжала ее.

– Прости меня за это. Я и не представляла, что это для тебя все еще такая свежая рана.

– Мне так плохо, что умереть было бы легче, – сказала Верона, В этих словах слышалось такое страдание, что Эвелин залилась краской. И ей было больно видеть мертвенно-бледное лицо Вероны, с которого вдруг исчезла вся молодость. Она не произнесла ни звука, но огромные слезы медленно скатывались по ее щекам.

Эвелин наклонилась и поцеловала подругу.

– Мне очень жаль, моя дорогая. Я бы все отдала, лишь бы этого не было.

– Я буду в порядке через несколько минут, – прошептала Верона.

– Выключить свет?

– Нет, оставь, только выключи лампу над кроватью. Я не хочу, чтобы было темно – я боюсь привидений, Верона слабо засмеялась.

– Скоро она сама будет, как привидение, если не отдохнет, – подумала Эвелин. Она открыла дверь и увидела Стефана.

– Иди отсюда, – резко сказала Эвелин, как будто он был виноват в состоянии Вероны.

Но Стефан и не смотрел на нее. Он смотрел мимо, на фигуру, съежившуюся под одеялом.

– С ней все нормально?

– Нет. Честно говоря, я думаю, что она очень сильно больна.

– Может быть позвать доктора?

– Она не хочет. Она говорит, что это просто лихорадка и слабость, и что через несколько минут все будет нормально.

Верона открыла свои безжизненные глаза и увидела в дверях силуэт Стефана. И тогда она почувствовала ужасное, непреодолимое желание, чтобы он был рядом с ней, – желание было таким острым, что она больше не могла ему сопротивляться и забыла обо всем остальном.

– Стефан, – позвала она слабым голосом.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? – спросил он и вошел в комнату, сделав несколько шагов по направлению к кровати.

Эвелин покачала головой. Дело становилось все хуже и хуже. Она не одобряла этого, но она не любила вмешиваться. Стефан и Верона должны были сами решить, как им жить. Ее практичный ум подсказал ей, что в комнате по сравнению с теплой мастерской было ужасно холодно. И если Верона и Стефан решили «посидеть» там, ей надо было что-то предпринять. Поэтому она включила им электрический радиатор и затем вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Стефан медленно подошел к кровати. Верона была покрыта одеялами до самого подбородка. Она смотрела на него своими огромными, несчастными глазами. Стефан увидел ее слезы, и его охватили любовь и сострадание. В этот момент он невыносимо остро почувствовал бесполезность этих последних трех лет. Что он наделал? Он не должен был отпускать Верону, она принадлежала только ему. И в его жизни не должно было быть других женщин.

Стефан сел на край кровати и обнял Верону, притягивая ее к себе, ужасаясь тому, какая она тонкая и хрупкая. И вдруг ее руки с удивительной силой обхватили его шею.

Верона вскрикнула и подняла свои губы к его губам.

– Стефан… Стефан!

– О, Верона, моя любовь, мое счастье! – сказал Стефан и положил ее на подушки. Он наклонился над ней. Их губы слились в отчаянном, жарком поцелуе, который, казалось, будет длиться вечно.

Глава 4

Стефан сидел на краю кровати. Одной рукой он обнимал Верону, другой держал ее за руку. Первая вспышка страсти прошла. Он обнимал ее и целовал в губы, пока они не опухли от поцелуев. Стефан запустил пальцы в ее шелковистые волосы и целовал их. Они не думали ни об окружающем мире, ни о том, что остальные, должно быть, думали о них. Время остановилось. Это был их час. Теперь они разговаривали – разговаривали лихорадочно, близко наклонясь друг к другу, как будто хотели наверстать упущенное время, получить награду за все страдания и воздержания последних трех лет.

– Почему ты вышла за него, Верона? Почему ты не вернулась ко мне?

– Ты знаешь, почему, Стефан.

С горьким смехом он процитировал Марвелла:


И честь твоя – лишь только быль,

А страсть моя – лишь только пыль…

Верона наклонилась и прижалась губами к его руке.

– Нет-нет. Я всегда помнила, что ты меня тоже любишь.

– Да, ты, такое странное маленькое существо, такое слабое, моя дорогая, дорогая… – сказал Стефан с глубокой нежностью.

Он снял свои очки. Его большие карие глаза светились, глядя на нее сверху вниз. Его волосы были взъерошены в тех местах, где она гладила его голову. С его лица, казалось, исчезло все утомление. Он выглядел очень молодым. Щеки Вероны были горячие и красные. Он подумал, что она снова была необыкновенно хороша, как будто он неожиданно своим поцелуем вернул ее к жизни. Но это было не так. Ее тело дрожало и пульс был слишком учащен. Раз или два Верона на мгновение переставала дышать, как будто острая боль пронзала ее сердце. Но она выглядела восторженной и счастливой.

Стефан наклонился и поцеловал ее волосы.

– Как ты красива, Верона! Ты моя «Femme Abandonee».

– Я всегда была твоей.

– Ты никогда не любила его?

– Я старалась… Я очень старалась. В какой-то мере я любила его, когда был наш медовый месяц, хотя даже тогда я сознавала, какую ужасную ошибку совершила. Я никогда не забуду, как мы ездили в Лувр. В тот день я почти ненавидела его.

– А потом, в Египте?

– Я не могла ненавидеть его. Он милый и добрый. Он всегда хорошо относился ко мне.

– Слава Богу.

– Я просто существовала. Но я думала, что, возможно, если у нас был бы ребенок, он сделал бы нас ближе.

Стефан покачал головой.

– Нет, моя дорогая, это не имело бы никакого значения. Ты и тогда принадлежала бы мне. И если бы у тебя был ребенок, то только мой.

Верона взяла его за руку и прижала ее к своим глазам.

– Я знаю, знаю.

– Я никогда не прощу себя, – сказал Стефан, – за то, что я отпустил тебя к Форбсу. Мог ли я знать, что удача придет ко мне так скоро? Это была ужасная ирония судьбы – это случилось вскоре после того, как я потерял тебя.

– Это я была виновата, что не подождала. Я думала, что найду мир и безопасность. Я получила безопасность, но не получила мира – о, Стефан! Я так и не получила мира. Я никогда не переставала любить тебя.

– Я тоже любил только тебя, Верона.

– Но в твоей жизни были другие женщины.

– Я признаю это, но они никогда ничего не значили для меня. Мне нужна была любовь, но того, что я действительно хотел, я не получил. У меня никого не было, кроме тебя, Верона.

Верона глубоко вздохнула.

– Я не понимаю, почему. Я такая глупая. Я никогда не могу решиться…

– Но это ты, моя дорогая. И даже, когда ты меня очень раздражала, я и тогда находил тебя восхитительной.

Верона тихонько засмеялась.

– Я не понимаю.

– И не пытайся. Я же не пытаюсь понять, почему ты любишь меня вместо твоего замечательного супруга.

Верона подумала о Форбсе с сестринской нежностью и сожалением.

– Он просто… никогда не владел моим сердцем, – прошептала она.

– А теперь, – сказал Стефан, – что теперь? Он взял свои очки и медленно надел их. Затем посмотрел на Верону и сжал губы. Ее маленькое изможденное лицо снова стало бесцветным.

– Что же теперь? – безжалостно повторил Стефан.

– Что ты хочешь сказать? – спросила Верона, и в ее больших глазах мелькнул страх.

– Я хочу сказать, что это очевидно, что ты должна принять еще одно большое решение, Верона. Ты снова находишься в критическом положении, моя дорогая. Другими словами, когда ты оставила меня и ушла к Форбсу… или, точнее, когда я заставил тебя уйти к Форбсу, – это было большой ошибкой. Сделаешь ли ты еще одну ошибку, решишь ли ты вернуться к нему теперь? Или ты пойдешь со мной?

Молчание. Ее зрачки так увеличились, что глаза казались черными. Она дрожала, шепча:

– О, Стефан…

Стефан бросил ее руку и встал.

– Нет, ты не можешь и дальше продолжать трусить, Верона. Твое замужество – это фарс, и я знаю, что мне не хватает тебя. Ты должна исправить свою ошибку: оставить Форбса и уйти ко мне.

Прошло довольно много времени, прежде чем Верона заговорила. Она лежала, покрытая одеялами до самого подбородка, все еще неспособная справиться с нервной дрожью и все еще ощущая необычную боль в области сердца и странную боль в правой руке.

– Мне кажется, я действительно больна. Я думаю, все это уж слишком для меня… – думала Верона.

Стефан ходил из угла в угол, куря сигарету, то и дело посматривая на нее. Верона глядела на него с любовью и почти с обожанием.

Итак, они должны были принять решение. Его ультиматум звучал в ее голове снова и снова, как будто это был голос самой судьбы: «Ты должна исправить свою ошибку: оставить Форбса и уйти ко мне».

Оставить Форбса! Бедного Форбса, за которого она никогда не должна была выходить замуж и которому никогда не следовало бы уговаривать ее сделать это, зная, что она любила кого-то другого. Верона так хотела, чтобы он был счастлив. Она так старалась. Но это не удалось. Только Форбс все еще любил ее. Как он воспримет их развод? Верона быстро представила себе, как на следующей неделе Форбс приедет в Англию, как ее родители скажут ему, что Верона ушла к другому. Какой это был бы удар для него. Он был бы смертельно оскорблен, возмущен, что она так отплатила ему за его доброту и терпение. Его гордость была бы оскорблена. Его любовь даже могла превратиться в отвращение и презрение. А его мать, его сестра – они были бы в ужасе. Они бы не поверили, что кто-то может оставить их прекрасного Форбса, который был для них всем, чем только может быть человек.

И ее собственные мать и отец – стареющие люди – Верона была их единственным ребенком, и они отдали ей всю свою любовь. Это нанесло бы им удар. Особенно маме, которая всегда ненавидела Стефана Беста. Даже сейчас, когда он стал известным художником и мог зарабатывать кучу денег, они бы не захотели, чтобы он был причиной развода их дочери с Форбсом. И, кроме того, они были религиозны и чтили условности. Они могли лояльно относиться к разводам других, но не к разводу собственной дочери.

Мысли крутились в голове Вероны, и чувства переполняли ее. То ее бросало в жар от мысли, что она может навсегда остаться со Стефаном, то она леденела от отчаяния, когда представляла, сколько несчастья она могла причинить своим близким, выбрав этот путь.

Наконец она подумала о Стефане Колдере. Что бы он сказал по этому поводу? Что бы он посоветовал ей? Она знала ответ. Он бы посоветовал ей подумать и поступить правильно. Он бы никогда не посоветовал ей убежать со Стефаном Бестом.

И все же… какое блаженство: покончить со страданиями и этим чувством, что жизнь погублена навсегда. Наконец-то быть вместе со Стефаном Бестом. Сразу после развода он женился бы на ней. Быть его женой было бы небесным счастьем.

Неожиданно Стефан остановился и больше не ходил из угла в угол, бросил свою сигарету в пустой камин, подошел и снова сел на край кровати. С бесконечной нежностью он смотрел на Верону сверху вниз и правой рукой легко гладил ее виски и прекрасные волосы, которые он так любил и так часто рисовал.

– Моя дорогая, – сказал он. – Я знаю, что происходит в твоей чудной маленькой головке. Ты любишь меня и хочешь уйти со мной, но ты не хочешь обидеть своего мужа. Ведь так?

Верона вытащила одну руку и схватила своими холодными пальцами его сильную и теплую руку. Она прижала ее к своему лицу, мучаясь своими сомнениями.

– Да. Ты прав. Как раз об этом я и думаю.

– Я не могу притворяться и делать вид, что я очень волнуюсь о Форбсе, – сказал Стефан. – Ты принадлежишь мне. Ты всегда была моей. Я отпустил тебя, потому что верил, что так будет лучше. А он никогда не должен был допускать этого. Так что ему придется винить только себя.

Никакого ответа от Вероны. Она, казалось, не собиралась спорить. Тогда Стефан прибавил:

– Здесь есть и другая сторона вопроса. Ты не очень подходишь Форбсу. В самом начале я сказал тебе, что из тебя никогда не получится жена военного. Ты принадлежишь моему миру, а не его. Он еще молод и найдет себе другую жену. Кого-нибудь, кому будет нравиться его сопровождать. Он будет намного счастливее. А с тобой он никогда не был по-настоящему счастлив.

Верона беззвучно кивнула. Да, это правда. Она никогда не могла стать такой женой, которая была нужна майору – нет, теперь подполковнику Джеффертону. Она бы никогда не смогла быть ничем, кроме как помехой для его карьеры. А Форбс мог бы запросто найти такую девушку, которая стала бы для него идеальной женой и товарищем. Стефан был прав.

Тогда Верона посмотрела на него.

– Если я действительно оставлю Форбса и уйду к тебе, не буду ли я тебе обузой, Стефан? Я уже не такая крепкая, как была когда-то.

Стефан снова взял ее за руки и поцеловал в губы долгим и крепким поцелуем. Наконец он сказал:

– Я люблю тебя, Верона. Я говорю тебе еще раз: у меня никого нет, кроме тебя. Я хочу, чтобы ты вышла за меня, как только Форбс освободит тебя. Пойдем со мной, моя дорогая. Не возвращайся к нему и не мучай себя. Это не принесет счастья ни тебе, ни ему. Я увезу тебя за границу. Ты поедешь со мной в Испанию, на юг. Ты поправишься и станешь сильной. В это время в Андалузии прекрасное солнце. Ты не будешь болеть, как в Египте. Ты скоро снова поправишься.

Верона часто дышала у него на руках, внезапно осознав свое огромное счастье.

Поехать в Испанию со Стефаном – какое небесное блаженство!

Его губы нежно ласкали ее глаза, губы, длинную белую шею, которую он любил.

– Ты часть меня, моя любимая. Нам было предназначено судьбой, в конце концов, соединиться.

Верона кивнула.

– Да… да…

– Я не отрицаю, я пытался забыть тебя. Я не отрицаю того, что занимался любовью с другими женщинами. Но ты знаешь те слова, которые я как-то читал тебе из книги Эрнеста Доусона:

«Когда пир окончен, и лампы угасают, появляется твоя тень. Динара! Ночь – твоя!» Появляется твоя тень, Верона… – Стефан тихо засмеялся и посмотрел на Верону поверх своих очков. – Да, ты никогда не оставляла меня в покое, моя девочка. Прости меня, если я причинил тебе боль, в те далекие дни я не представлял, что случится в будущем. Сейчас я ясно вижу, что все дороги вели обратно к тебе. Скажи, что ты пойдешь со мной, Верона.

Верона снова глубоко вздохнула. Стефан еще раз принял за нее решение. Она прошептала:

– Да, я пойду… пойду!..

Какое-то мгновение Стефан испытывал величайшее счастье в своей жизни. Он целовал милые алые губы. Он чувствовал объятия ее тонких молодых рук, которые становились все крепче, и дрожание ее хрупкого тела, совсем близко от него.

И он понял, что ни его успехи в живописи, ни карьера, ни все его заказы не стоили этого единственного мига – встречи с любовью потерянной – и вновь обретенной.

Примечания

1

Престижный район Лондона.

2

Букв. «Покинутая женщина» (франц.)

3

Очень занят – фр.


home | my bookshelf | | Пир окончен |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу