Book: Короткая жизнь



Разумихин Ал

Короткая жизнь

Александр Разумихин

Короткая жизнь

Короткая жизнь, необыкновенные и удивительные приключения

Павла Петровича Балашова, российского помещика, ставшего свидетелем

и участником исторических событий и решившего письменно запечатлеть их

для последующих поколений. Написано им самим

Александр Михайлович Разумихин родился в 1946 году в Хабаровске. Окончил филфак Саратовского университета. Как критик и публицист печатался в журналах "Наш современник", "Октябрь", "Урал", "Волга", в "Литературной России" и "Литературной газете". Автор шести книг, среди них: "Поговорим...", "В 16 мальчишеских лет".

Живет и работает в Москве. Член Союза писателей России.

Памяти

Льва Сергеевича Овалова

посвящается

Случайная встреча

Вместо предисловия

Мир тесен. В один особенно душный день в поисках тени и тишины я забрел в переулки Старого Арбата и неожиданно столкнулся там лицом к лицу со своим давним приятелем по Саратовскому университету.

Олег учился на историческом, я- на филологическом. Наши факультеты располагались в одном учебном корпусе. Не могу сказать, что мы дружили; нас объединяли общие заседания научного студенческого общества.

Сколько же минуло? Батюшки, двадцать пять лет прошло. Четверть века, как окончили университет, с тех пор не виделись. Как ни странно, узнали друг друга и даже обрадовались встрече.

Через десять минут мы сидели за столиком летнего кафе. Перед нами стояли высокие пластмассовые стаканы с пивом, и мы вспоминали однокашников, преподавателей, эпизоды университетской жизни, разные студенческие приколы и хохмы на лекциях, экзаменах, в общаге. Обычный в таких случаях треп: "А помнишь?.."

Как вы понимаете, долго он длиться не может. Понемногу наш разговор иссякал вместе с пивом. Перебрав все радости и беды сокурсников и факультетских старожилов, защитивших или так и не защитивших свои докторские, я уже подумывал о том, куда направлюсь после случайной встречи. Так часто бывает, встретишь знакомого из тех, кого давно не видел, поболтаешь: "Где?.. А он?.. Куда?.. И как?.. Она там же?.." - и разбежишься, чтобы опять долго ничего не знать друг о друге, пусть даже ты живешь на проспекте Мира, а он - на Новослободской.

Но тут мой приятель в связи с чем-то обронил о своей недавней поездке на Орловщину. Я полюбопытствовал, что его, ныне школьного учителя какого-то новоявленного московского лицея, занесло в провинцию. И услышал вопрос: "А ты свою родословную знаешь?"

Мой ответ был прост, потому как свое семейное древо с некоторых пор действительно знал, и напоминало оно хорошо обструганный телеграфный столб:

- По отцу я из потомственных крестьян Ржевской губернии. Тут далее деда, погибшего в войну, никого не ведаю. Дед же по материнской линии всю жизнь в анкетах вынужден был писать, что отца своего не знает. Место рождения деда - некогда богатое село Болдыревка Саратовской губернии. А был он незаконнорожденным сыном князя Васильчикова, которому эта самая Болдыревка и принадлежала. Вот только каким образом моя родословная связана с твоей поездкой?

- Да нет. Моя поездка связана с моей родословной, - отвечал приятель. Понимаешь, когда несколько лет назад Орловский партийный архив передавали в областной архив, какая-то часть материалов оказалась в краеведческом музее. На их основе в тамошней газете было несколько публикаций. Среди других напечатали отрывок из записок некоего Павла Петровича Балашова, помещика, владельца деревни Балашовка Мценского уезда Орловской губернии.

Я соотнес: фамилия моего приятеля была Балашов.

- Что, кто-то из предков?

- Вырезка из газеты попала ко мне случайно. Попала лишь прошлой осенью. Вот летними каникулами я и отправился ответить себе на этот вопрос, потому как орловские корни у меня есть.

- И...

- Похоже, нет. Из записок того Балашова следует, что детей после него не осталось. Их даже вообще у него не было, он рано умер. Но чтение его тетрадей доставило мне некоторое, я бы даже сказал, удовольствие. Кстати, мне кажется, они могут заинтересовать и тебя.

- Да? - сказал я с улыбкой. - Очень любопытно, каким же это боком они могут меня заинтересовать? Что, откопал образчик гениальной прозы провинциального писателя, нового классика ХIХ века?

- Зря смеешься. Никакая это не проза гениального графомана, как ты подумал. Но записки Балашова имеют некоторое отношение к одному, возможно, тебе известному провинциальному писателю по имени Иван Сергеевич Тургенев. Можешь, если хочешь, убедиться. С тетрадей Балашова я сделал ксерокопию. Привез с собой в Москву. Пусть мы разные Балашовы, но его история имеет не одно странное совпадение, какие вы, писатели, очень любите в своих романах.

- Вся жизнь состоит из странных совпадений. - Это уже я произнес сентенцию и снисходительно добавил: - Если хочешь, могу взглянуть при случае.

Приятель, похоже, даже рассердился:

- Это не я, а ты должен хотеть.

Мы перекинулись еще несколькими словами, после чего расстались. Правда, предварительно все-таки обменялись телефонами.

Очевидно, понадобилось время, чтобы я вспомнил об этой случайной встрече, признал, что вел себя с приятелем не лучшим образом, когда речь зашла о каких-то тетрадках, откопанных им в Орле, и решился позвонить ему. Еще через пару дней мы с ним пересеклись на одной из станций метро, и он передал мне две увесистые папки ксероксных страниц тех самых тетрадей, исписанных его однофамильцем более века назад.

Вечером я сел читать...

Работа, за которую я взялся с легким сердцем, на самом деле оказалась не из простых. Каждый день я усаживался за письменный стол, разложив перед собой страницы, и энергично расшифровывал буковки, автор которых, боюсь, считал, что пишет четким почерком, но, видимо, за столь продолжительное время понятие о каллиграфии претерпело существенное изменение. Потребовалось немало дней, прежде чем я вздохнул при мысли, что наконец-то все закончено.

Уже по тому, что я не бросил труд на первых же страницах, можно сделать вывод: тетради меня не разочаровали. Скажу больше, у меня возникла мысль познакомить с ними широкого читателя. Я созвонился с приятелем и услышал:

- А я тебе что говорил! Он и в самом деле симпатичный мужик, этот Балашов. И записки его очень даже недурственны, хотя, конечно же, он не Тургенев.

- Знаешь, попробую заинтересовать кого-нибудь из издателей повествованием о приключениях твоего однофамильца. Не возьмешься ли ты сопроводить его небольшим историческим комментарием? Не возражаешь? Вот и договорились.

Теперь, когда все завершено и подготовлено к печати, мне остается сделать разве что одно признание: в своих политических симпатиях и пристрастиях автор записок сегодня мало актуален. что же касается остального...

Судите сами.

Ал. Разумихин

Короткая жизнь, необыкновенные и удивительные приключения

Павла Петровича Балашова, российского помещика, ставшего свидетелем

и участником исторических событий и решившего письменно запечатлеть их

для последующих поколений. Написано им самим

Теперь, когда судьбой мне отпущено всего несколько месяцев жизни, моя единственная обязанность - завершить начатые записки о необыкновенных событиях, свидетелем и участником которых мне довелось быть. Я должен оставить после себя воспоминания об одном человеке, встречи с которым осветили мою молодость.

Обязанность? Я не оговорился. Возможно, это сказано несколько выспренне, однако разве не обязанность каждого - сохранить в памяти людей образы замечательных современников, с кем доводилось не только встречаться, но даже какое-то время идти рядом? Это только кажется, будто люди живут в истории сами по себе, а на самом деле их посмертное бытие в немалой степени зависит от свидетельских показаний тех, кто находился рядом с ними.

Хочу выразить надежду, что будущие читатели не упрекнут меня в нескромности, если прежде я, ради ясности повествования, скажу несколько слов о самом себе, человеке, вовсе даже ничем не примечательном. Позвольте же отрекомендоваться: Павел Петрович Балашов, уроженец деревни Балашовки Мценского уезда Орловской губернии, помещик. Мне еще нет сорока, холост, одинок, я осиротел в том самом 1871 году, когда судьба ввергла меня в круговорот самых необыкновенных событий. Отца я потерял в малолетстве, а матушку, Евдокию Львовну Балашову, - вскоре по окончании университета.

Тогда, вернувшись после похорон матушки с кладбища, я вошел в опустелый дом, уединился в матушкиной спальне, почувствовал, что остался один как перст, и призадумался: как мне жить дальше?

Мне только-только пошел двадцать четвертый год. И до сих пор у меня не было ни забот, ни хлопот. Лето я проводил в Балашовке, зиму - в Москве. Матушка аккуратно высылала мне назначенный ею пенсион, а я аккуратно его тратил.

Науками занимался не до беспамятства, но не манкировал ими и с целью более глубокого изучения философии имел даже намерение по завершении курса в Московском университете отправиться в Гейдельберг. Все мы тогда бредили Гегелем, а тамошний университет являлся цитаделью гегелевской философии.

Правда, шла франко-прусская война, Наполеон приближался к своему краху. Но, сказать по правде, меня это обстоятельство тревожило мало.

Как-то я высказал матушке свое желание продолжить образование в Германии.

- Лучше философия, чем канкан, - сказала она. - На Париж я бы тебе денег не дала, а немцы - люди серьезные, у них есть чему поучиться.

Однако весной 1871 года произошло событие, круто изменившее мои намерения: в столице Франции вспыхнуло восстание, парижские рабочие провозгласили Коммуну. Господи, что за волнение поднялось среди студентов! Многие готовы были кинуться на помощь восставшим парижанам.

Как и большинство моих сверстников, я не знал, на что решиться. Тут-то и подоспела депеша из деревни. Наш староста, Николай Матвеевич, писал, чтобы я поспешил проститься с матерью. Я не медлил ни минуты и вскоре был в Балашовке.

Матушка в самом деле была плоха, хотя и нашла еще в себе силы самолично рассчитаться с лекарем за последний визит:

- Премного, голубчик, благодарна, больше тебе уж не придется меня пользовать...

Велела звать священника. Исповедовалась и причастилась. И опять же сама расплатилась и со священником:

- Спасибо тебе, батюшка, а уж за панихиды по мне расплатится с тобой сынок.

Я плакал, а она... Она не плакала.

- Полно, незачем убиваться, у всех один конец, - сказала матушка. Университет ты закончил, поступишь на службу, авось и до генерала дослужишься, - пошутила она. - Только жену себе выбирай не за красоту, а за доброту.

Она откинулась на подушку, велела подать со стены дагерротип мужа - был он на нем снят еще до женитьбы, когда служил в полку офицером. И так, умудряясь удерживать портрет в руках и поглядывая на него, она отошла в вечность.

Ну вот, сижу я после похорон в ее спальне и размышляю. Кто я есть? Мелкопоместный помещик. Не знаю, есть ли в России более жалкая категория людей, чем мелкопоместные дворяне. Сами работать не умеем, принудить работать на себя некого, состояние аховое. Мы для того, собственно, и учились, чтобы заполучить какую ни на есть службу.

Свое имущественное положение пришлось выяснять с помощью Николая Матвеевича, верного матушкиного управителя, оставшегося у нас в старостах и после отмены крепостного права. Матушка ему доверяла, вел он хозяйство, как она говорила, по совести. Угодий у меня оказалось всего десятин триста, сюда входили и пахотные земли, и лес, и ни к чему не пригодные пустоши. Из недвижимости - обветшалый дом с надворными постройками и старый яблоневый сад. А из движимого имущества - десятка четыре лошадей и коров и разная мелкая живность. Все это под управлением Николая Матвеевича приносило до двух тысяч годового дохода. По моим прикидкам, матушка, однако, расходовала больше. Когда я поинтересовался, где она доставала средства, Николай Матвеевич разъяснил, что она помаленьку продавала то лес, то пахотную землю, сводя таким образом концы с концами.

- Что же ты мне присоветуешь? - спросил я его.

- Дак без службы вам никуда, - ответил тот. - А еще лучше - приискать богатую жену.

Но почему-то ни служить, ни вступать в брак по расчету мне не хотелось.

С моим вхождением в наследство порядки мало в чем изменились в нашем деревенском доме. Бразды правления по-прежнему держала в своих руках Анфиса Ивановна, несменяемая ключница все время, как я себя помню.

Каждое утро начиналось с того, что Анфиса Ивановна входила ко мне в спальню и раздергивала шторы.

- Добрые люди давно поднялись, а мы тебе, батюшка, в третий раз уже самовар разогреваем.

Ее появление разом сгоняло с меня сон.

- Умывайся, молись Богу да иди чай пить, у нас сегодня ватрушечки.

И уходила, чтобы не видеть, молюсь я или не молюсь.

После чая являлся Николая Матвеевич, спрашивал:

- В поле поедете али как?

Но я вполне полагался на Николая Матвеевича, да и в поле меня не тянуло. Я слонялся по комнатам, выходил на террасу, спускался в сад, срывал какой-нибудь цветок и возвращался в дом. Шел в кабинет штудировать Гегеля, читал газеты. Батюшка мой получал "Московские ведомости". Верная его памяти, матушка выписывала эту газету и после его кончины. Раз в неделю за свежими номерами посылали в почтовую контору верхового, поэтому я находился в курсе европейских событий.

А события происходили такие, что захватывало дух. Я был молод, жаждал действия, и мне начинало казаться, что Европе без меня не обойтись. У всех моих сверстников существовал лишь один идеал - служение человечеству. Изо всех героев нашего времени мне более других импонировал Байрон. Размышляя о Байроне, я понял, что, только погрузившись в стихию доброго и активного действия, можно избавиться от безнадежной тоски, порождаемой одиночеством... Я искал свой путь.

С марта я следил за событиями в Париже. "Московские ведомости" освещали гражданскую войну во Франции без особого сочувствия к восставшим. Некоторую ясность в понимание событий внес один мой товарищ по университету, он прислал мне из Лейпцига несколько номеров газеты, где был напечатан обширный политический обзор, после чтения которого у меня появилось желание добраться до Франции и на баррикадах принять участие в борьбе за свободу. Но пока я раздумывал, Тьер залил Париж кровью. Коммуна была разгромлена. Я пришел в отчаяние.

Мысленно я всматривался в карту Европы. Какому народу сейчас хуже всего? Что побудило Байрона присоединиться к грекам? Его душу потрясли зверства турок! Мне вспомнились рассказы болгар, учившихся со мной в университете. Участь болгарского народа была, пожалуй, пострашней той, что выпала на долю греков. Но греки вот уже тридцать лет как вырвались из-под власти султана, а болгары все еще находились под его гнетом. И вот, после размышлений и колебаний, я принял решение ехать в Болгарию. Повлияла на мое решение и литература. Молодежь зачитывалась "Современником" и "Отечественными записками", стихи Некрасова заучивались наизусть, а Рахметову хотелось подражать.

Я призвал пред свои помещичьи очи бородатого управителя:

- Уезжаю, Николай Матвеевич.

- Далеко изволите?

- На Балканы.

- На службу определяетесь али как?

- Сам еще не знаю, но вроде как и на службу.

- А что с поместьем?

- Как управлял, так и будешь управлять.

- Воля ваша.

Тут я запнулся, не зная, как подступиться к самому главному. Матушка мне в деньгах не отказывала, но я, что называется, знал меру и частыми просьбами по поводу денег ей не докучал. Теперь я сам был своим деньгам хозяин, но затруднялся, сколько можно спросить с Николая Матвеевича.

Он сам пошел мне навстречу:

- Насчет средств небось интересуетесь?

- Дорога дальняя.

- Много ль понадобится?

- Тысячи, думаю, две.

- Нету сейчас у вас таких денег.

- Как хочешь, Николай Матвеевич, доставай.

- Али лесу маленько продать?

- Вот и отлично.

- И надолго вы?

- Не знаю, пришлю адрес, будешь высылать.

- И сколько же?

- Рублей двести в месяц... полтораста...

- Это мы одолеем.

Так и договорились: через две недели получаю на руки две тысячи серебром, а затем по указанному мною адресу каждый месяц будет высылаться примерно по двести рублей.

Можно было укладывать чемоданы. Странное чувство овладело мной, как только я принял решение. Нет, героем я себя не вообразил, но полагал, что избрал правильное направление, решив отдать свои силы освобождению измученного и родного нам, русским, народа. Будучи, однако, человеком достаточно трезвого ума, я понимал, что скоропалительность пойдет только во вред и мне самому, и делу, которому я собирался служить. Следовало все обстоятельно обдумать, а не бросаться опрометью на Балканы.

Поэтому сначала решил поехать в Москву, выправить заграничный паспорт, повидаться с теми немногими болгарами, которых найду в университете, запастись рекомендательными письмами и тогда лишь... Но прежде необходимо было распрощаться со своими соседями-помещиками по всем правилам хорошего тона. Как то подобает известному в своих краях и благовоспитанному человеку, я должен был оставить о себе хорошую память. Должно было покинуть родные края приятным молодым человеком и добрым сыном своей матери. Я поехал по соседям.



Меня снисходительно спрашивали:

- Куда же вы?

- Не знаю, твердо еще не решил. В Геттинген или Гейдельберг. А может быть, и в Болгарию.

- А в Болгарию-то зачем?

- Все-таки славяне, славянское дело...

- Ах, молодость, молодость! - слышал я в ответ. - Ведь там и убить могут, турки не будут разбирать, болгарин вы или русский.

Я побывал у Дроздовых, у Затуловских, у Булавиных. Следующей была Анна Васильевна Стахова. Собственно, с посещения ее все-то и началось. Визит к ней значительно повлиял на весь ход моей жизни.

Впрочем, настоящая фамилия Анны Васильевны вовсе даже и не Стахова. Почему я ее назвал так, объясню несколько позже.

Стаховы - наши близкие соседи. Их земли граничат с нашими, и, хотя они значительно богаче нас, Анна Васильевна никогда не чинилась ни своим богатством, ни родством с князьями Чикурасовыми. Долгое время Стаховы жили в Москве и вдруг вернулись в деревню. До матушки дошли слухи о каком-то странном замужестве их дочери, после которого дочь уехала с мужем за границу, а Стаховы покинули Москву.

По приезде в деревню Анна Васильевна навестила мою матушку, та сделала ответный визит, и между ними установились добрые отношения, а по смерти супруга Анны Васильевны, Николая Артемьевича Стахова, перешли даже в дружбу. Поэтому миновать Анну Васильевну я не мог из одного уважения к памяти матушки.

Безоблачным июньским вечером въехал я во двор усадьбы Стаховой, передал лошадь подскочившему мужику, поднялся на крыльцо и велел доложить о своем прибытии. Анна Васильевна заспешила мне навстречу.

- Голубчик мой, Павел Петрович, какие тут доклады, вы всегда желанный гость.

Я приложился к ее сморщенной, высохшей руке, и мы прошли в гостиную. Маленькая, худенькая, с тонкими чертами лица, Анна Васильевна показалась мне совсем старушкой, кожа на ее лице покрылась сетью мелких морщин, а голосок звучал, как надтреснутая флейта.

- Совсем забыли старуху. В последний раз мы виделись на похоронах вашей матушки.

Я извинился, сослался на переживания, на заботы.

- А все потому, что один, - попеняла мне Анна Васильевна. - Хотите, найду вам невесту?

Я объяснил, что мне не до невест, уезжаю в Болгарию, решил бороться за освобождение братьев-славян...

Задерживаться у нее не входило в мои планы, как вдруг Анна Васильевна неожиданно спрашивает:

- Павел Петрович, вам приходилось встречать Ивана Сергеевича Тургенева?

- Нет, Анна Васильевна, не довелось, - виновато признался я. - Ведь Иван Сергеевич больше проживает во Франции.

- Он ведь тоже наш, орловский, у него именье под Мценском, - говорит Анна Васильевна. - Я его хорошо помню, как и его маменьку, Варвару Петровну, жестокая была женщина...

Я побоялся, что Анна Васильевна отдастся воспоминаниям, но нет, оказывается, у нее была иная цель.

- А его роман "Накануне" вы читали? - поинтересовалась Анна Васильевна.

- Ну как же! - воскликнул я. - Не только читал, но помню во всех подробностях.

Я ждал, что она скажет дальше, а она хлопнула в ладоши и приказала вошедшей девушке подавать ужин.

- Без ужина я вас не отпущу, - твердо заявила она и распорядилась подать к ужину шампанское. - От Николая Артемьевича осталось, - объяснила она. - Он до него большой был любитель.

Я догадался: шампанское предвещало, что Анна Васильевна собиралась сказать мне нечто такое, что должно быть отмечено как-то особо. Увы, я не ошибся.

Ужин был сервирован соответственно вину: были и холодная индейка, и заливная телятина, и грибы в сметане, и даже принесенная с ледника икра. Мне налили бокал, другой; сама хозяйка лишь пригубила искристый напиток.

- Ваша матушка вам ничего не рассказывала? - спросила наконец Анна Васильевна.

- О чем, собственно? - недоуменно отвечал я. - По правде, я не вполне понимаю...

- А знаете ли вы, любезный Павел Петрович, - продолжила Анна Васильевна, - что роман Ивана Сергеевича списан с нас?

- Как это - с вас? - озадаченно взглянул я на собеседницу.

- В романе, - с волнением в голосе ответила Анна Васильевна, - описано все почти так, как происходило на самом деле: как появился Инсаров, как влюбилась Леночка, как Николай Артемьевич сперва проклял, а потом простил дочь...

Тут Анна Васильевна залилась слезами. Мне пришлось встать, налить ей воды и утешать, как малого ребенка.

- Вы действительно помните "Накануне"? - сквозь слезы спросила Анна Васильевна еще раз. - Ведь там в точности описано, и как поженились они, и как уехали. Может быть, не совсем все правильно про Венецию, Ивана Сергеевича там не было. Но что Николай Артемьевич ездил и в Венецию, и в Далмацию, это уж точно. Иван Сергеевич сам расспрашивал Николая Артемьевича. И ведь все напрасно. Так Николай Артемьевич ничего больше про Леночку и не узнал, как в воду канула.

Анна Васильевна усилием воли сдержала слезы, сплела пальцы и бросила на меня печальный и умоляющий взгляд.

- Вот зачем задержала я вас, Павел Петрович, - как ребенок лепетала Анна Васильевна. - Я потеряла дочь, потеряла мужа. Его мне не вернуть, а дочь... Вы твердо решились ехать в Болгарию? Поищите там Леночку. Поймите мои страдания, сделайте это в память своей матери, найдите мне дочь...

"Теперь мне уж точно не миновать Болгарии", - подумал я, хотя поиск Елены Николаевны Стаховой представлялся как нечто нереальное и туманное.

- Анна Васильевна, - торжественно сказал я. - Даю вам слово, что буду искать вашу дочь. Найду ее или не найду, я не знаю, но вашу просьбу не забуду ни при каких обстоятельствах.

Я еще раз склонился к ее руке, а она поцеловала меня в макушку. Уже расставаясь, Анна Васильевна задержала меня в дверях и принесла дагерротип прелестной юной девушки. С момента исчезновения дочери прошло около двадцати лет, и теперь, если она еще жива, Елене Николаевне около сорока и она должна сильно измениться. Но говорить об этом я не стал. Дочь в представлении Анны Васильевны оставалась такой, какой была в день своего отъезда с Инсаровым. Мы простились, и я вернулся в свою Балашовку.

......Теперь, думаю, понятно, почему я наделяю Анну Васильевну и ее дочь фамилией, под которой они увековечены Тургеневым. Я только запутал бы всех, кому придется читать мои записки, если назвал бы их подлинную фамилию.

Все последующие дни прошли у меня в предотъездной суете. Я убрал в шкафы матушкины платья, привел в порядок кабинет, расставил по полкам книги, разобрался в своих вещах, уложил чемоданы и по совету Николая Матвеевича приказал Анфисе Ивановне сшить из холста пояс, в который намеревался запрятать и носить при себе деньги.

Накануне отъезда я встретился с Анной Васильевной еще раз. Она сама нагрянула в Балашовку.

- Голубчик, вам, понимаю, не до меня, но уж извините старуху, - начала Анна Васильевна. - Мне надо кое о чем вас попросить...

Мы уединились в кабинете.

- А вдруг вы ее найдете? - сказала Анна Васильевна. - Может быть, она больна, может быть, у нее нет средств, может быть, ей просто не на что выбраться...

Она достала из ридикюля и подала мне крохотный кожаный футляр.

- Что это?

- Серьги.

Она открыла футляр. На белом атласе сверкали два крупных бриллианта.

- Послать с вами деньги? Золото займет слишком много места, а серьги и дороже золота, и не обременят вас... Послать их - самое разумное. Тем более что они Леночке и предназначались.

- Сколько же они стоят? - спросил я не без опасения.

- Тысяч восемь-девять, - неуверенно сказала Анна Васильевна и покраснела. - Предлагали мне как-то за них десять, но я не отдала. Они перешли ко мне от моей матери, а от меня должны были перейти к Леночке, это фамильные камни.

- Я могу их потерять, у меня их могут украсть...

Но она и слышать не желала мои возражения.

- Еще возьмите письмо. Если она не послушает вас, может быть, ее тронет моя просьба.

Пришлось мне взять и письмо, и серьги. Хотя бриллианты эти принесли мне затем одно беспокойство.

В Москве я хотел получить возможно больше советов относительно поездки и своего устройства в Болгарии, добывал рекомендательные письма, хлопотал о паспорте. Остановился в меблированных комнатах на Сретенке. Комната мне нравилась, прислуга тоже, но деньги я все же держал при себе, а со злополучными серьгами не расставался ни на минуту.

Начал я с того, что отправился в университет искать знакомых болгар, и, как и следовало ожидать, никого не нашел. Все поразъехались. Куда? Бог весть! Тогда я отправился к одному своему приятелю, который учился на медицинском факультете и кончал университет в одно время со мной. К счастью, тот никуда не уезжал и вполне преуспевал по лекарской части, служил ординатором в Старо-Екатерининской больнице и проживал там же в казенной квартире. Встретились мы по-приятельски, как и положено, но намерения моего он не одобрил. Однако помог мне найти в университете болгар, было их всего трое - два филолога и один медик: Дичаров, Славейков и Калоянов. Он зазвал их в гости, пригласил к себе на чай. Совсем молодые люди, года на два моложе меня.

- Вот, собираюсь в Болгарию.

- Что же вы там будете делать?

- Сражаться за свободу.

- Жизнь вам дорога?

- Дорога, но я готов погибнуть за святое дело!

- И нам не жалко отдать жизнь за святое дело, - продолжал один из них. - Для того мы и учимся. Но нет ничего хуже глупой смерти. Турки не щадят никого. Мы уважаем ваше намерение, но хотим предостеречь. Не успеете появиться по ту сторону Дуная, как очутитесь в тюрьме. Лучшие наши люди находятся сейчас в эмиграции, накапливают силы для решительного сражения. Поезжайте в Бухарест, обратитесь к ним, они не отвергнут вашу помощь...

Молодые люди, как говорится, окатили меня холодным душем. Нет, они не ослабили мой порыв, но заставили призадуматься. Я поинтересовался, как они сами представляют свое будущее. К моему удивлению, они представляли его вполне ясно, и один из них ответил за всех троих:

- Мы вернемся на родину и понесем в народ просвещение. Двое из нас станут учителями, я стану лекарем.

Тут я, признаюсь, произнес высокопарную тираду о восстаниях и боях... На что тот же собеседник возразил:

- Много ли пользы принесла русскому мужику крестьянская реформа? Обрекла на еще больший голод, чем при крепостном праве. Конечно, мужики кое-где бунтуют, но действия их не столь осознанны, сколь эмоциональны. Болгарский народ так же, как и русский, нуждается в образовании. Мне как-то довелось слышать речи одного польского вельможи. Он говорил: крестьянин что лошадь для дворянина, образовывать крестьянина равносильно тому, что обучать лошадь сбрасывать всадника, ее уже не обуздать; если дать крестьянам образование, они свергнут помещиков.

- Но пока крестьяне получат образование, вымрет не одно поколение...

Мы так и не смогли переубедить друг друга. В том, что говорили мои собеседники, мне виделась одна робкая осторожность.

Я задал им простой вопрос:

- К кому мне обратиться в Бухаресте?

- К Каравелову! - в один голос вскричали все трое. - Только к Любену Каравелову!

Позже уже, в разговорах с самим Каравеловым, я заметил, что в речах моих собеседников звучали отголоски его, Каравелова, воззрений.

- А кто он такой, ваш Каравелов? - поинтересовался я.

Мои собеседники заметно оживились, глаза их заблестели.

- Писатель, журналист, публицист. Выдающийся человек. Вокруг него группируются все передовые болгары. В Бухаресте он издает газету.

- Вы можете написать ему письмо?

- Мы его знаем, а он нас нет, - отвечали мне. - Возьмите лучше письмо к нему от его московских друзей.

- А кто у него в Москве друзья?

- Он прожил в Москве десять лет. Приехал поступать в военное училище, хотел стать офицером, передумал, поступил вольнослушателем в университет, печатался в "Московских ведомостях". Был близок к Аксакову. Вот вам от него взять бы письмо!

Я воспользовался старыми связями моей матушки. Мне устроили прием у сына Аксакова, Ивана Сергеевича.

Так как велено было прийти пораньше, мол, Иван Сергеевич встает вместе с петухами, шел я к нему, когда московские старухи возвращались после заутрени.

Позвонил, назвался, лакей покачал головой и отправился докладывать о неурочном посетителе.

Иван Сергеевич вышел в переднюю в ковровом халате, в шлепанцах на босу ногу, всклокоченный, заспанный.

- Павел Петрович Балашов?

Я поклонился.

- Сосед Ивана Сергеевича Тургенева?

- Скорее земляк.

- Так чем могу быть полезен?

Аксаков был не слишком любезен, я смешался, сказал, что собираюсь в Болгарию, пролепетал о письме Каравелову.

Услышав о цели моего визита, Иван Сергеевич несколько переменился.

- Что ж мы стоим в прихожей, прошу...

Он пригласил меня в кабинет.

На кожаных диванах вперемешку с книгами валялись принадлежности его туалета.

- Садитесь, - примирительно сказал хозяин. - Я думал, вы за какой протекцией или со стихами, а вы, оказывается, сторонник славянского дела... - Еще раз переспросил: - Так чем могу?

Я объяснил, что почел своим долгом принять участие в борьбе болгар за свое освобождение, собираюсь в Бухарест и хотел бы получить рекомендательное письмо к господину Каравелову.

- Благородный порыв, - одобрил Аксаков. - Каравелов был постоянным посетителем моих пятниц. Почему же не написать... - И тут же занялся письмом к Каравелову. - Он примет вас с распростертыми объятиями... - Задумался, спросил: - Вы знакомы с Михаилом Никифоровичем Катковым, редактором "Московских ведомостей"?

Я сказал, что знаю Каткова только заочно, будучи подписчиком его газеты.

- А вы сходите к нему, - посоветовал Аксаков. - Каравелов печатался в "Московских ведомостях". Возьмите и у Каткова письмо. Я ему сейчас напишу.

И он набросал записку редактору "Московских ведомостей".

Катков, наоборот, принял меня застегнутый на все пуговицы, в черном сюртуке, преисполненный сознанием собственного достоинства, но письмо к Каравелову дал, посоветовав, правда, подальше держаться от крайних элементов.

- Каравелов увлекающаяся натура, - сказал Катков. - Я всецело за освобождение, но освобождение - от кого? От магометан, от захватчиков! Это не значит, что в Болгарии надо учредить республику. Я верю в ваше благоразумие...

Через несколько дней я получал в канцелярии губернатора заграничный паспорт. Меня попросили пройти к заведующему иностранным отделением.

Солидный чиновник, холеное лицо, намечающееся брюшко. Не успел я очутиться в его кабинете, как он сразу назвал меня, точно мы знакомы много лет:

- Господин Балашов? Павел Петрович? Сын Петра Андреевича Балашова? Окончили Московский университет?

В моих ответах он, судя по всему, не нуждался. Его вопросы звучали как утверждение, да так оно и было на самом деле.

- Куда собрались?

Я не скрывал своих намерений.

- В Болгарию.

Заведующий иностранным отделением выказал на лице удивление:

- Такого государства не существует.

- Но есть страна...

- Раз нет государства, значит, нет и страны. Вы хотите сказать, что едете в Турцию? Но я не советую вам посещать балканские провинции султанского государства. Поезжайте в Стамбул, там есть где поразвлечься. Хотя в Париже развлечься можно гораздо лучше.

Казалось, для этого чиновника мир существовал для развлечения богатых людей: в Стамбуле развлечений меньше, в Париже больше, лишь этим и следовало руководствоваться при поездках за границу.

- Я еду в Бухарест, - сказал я. - Меня там интересуют некоторые люди.

- Люди?! - Мой собеседник устало улыбнулся. - Бухарест мало чем привлекателен. Поезжайте просто вверх по Дунаю, прекрасному голубому Дунаю, и закончите путешествие Веной. Кофе по-венски, венские вальсы, "Сказки венского леса"...

Не знаю, чем было вызвано ко мне внимание этого чиновника, но понял, что с ним лучше не спорить.

- Благодарю вас, - вежливо я отвечал. - Я непременно воспользуюсь вашим советом.

- И поменьше общайтесь с нашими соотечественниками, - продолжал мой собеседник. - В Румынии много нежелательных элементов из России, не принимайте к ним никаких поручений и не берите писем для передачи.

- А у меня уже есть письма, - признался я не без лукавства.

- Осмелюсь спросить, от кого?

- От Ивана Сергеевича Аксакова, от господина Каткова.

- Ну, это еще ничего. - Мой собеседник облегченно вздохнул. - Их воззрения не заслуживают... - Он не сказал чего - одобрения или порицания. Желаю приятного путешествия.

Теперь можно было приниматься за дорожные сборы. На Кузнецком мосту я приобрел чемодан для своего гардероба, саквояж для дорожных вещей, купил бинокль в футляре для ношения на плече, точно мне предстояло обозревать поля сражений, накупил кучу почтовых принадлежностей и тетрадь для дневника. Зашел в банк посоветоваться, какие деньги удобнее - в монетах или ассигнации, мне сказали, что русские кредитные билеты повсюду легко обменять на местные деньги.

Мой приятель-врач поинтересовался, как я собираюсь везти деньги. Я показал пояс, он одобрил меня. Я не знал лишь, куда спрятать серьги, слишком уж соблазнительный предмет для грабителей. Мы оба призадумались. Хотелось бы постоянно иметь их при себе, но каким образом? У приятеля мелькнула идея, на которую его навели романы Габорио. Требовался сапожник. Приятель нашел его и привел ко мне в номера.



Довольно колоритная фигура! Пожилой чопорный немец, один из лучших мастеров знаменитого Вейса, владельца мастерской, изготовлявшей самую модную дамскую обувь. Впрочем, я бы ни за что не принял его за сапожника. Он появился передо мной с чемоданчиком, какие обычно носят врачи, да и сам походил на врача, церемонно раскланялся, осмотрелся по сторонам и сел.

- Я вас слушаю.

- Вы можете хранить тайну? - спросил мой приятель.

- Вы мне об этом уже говорили, - сухо заметил гость. - Слово Шварцкопфа есть слово Шварцкопфа. У многих моих клиенток есть свои тайны, у одной кривой палец, а у другой вообще нет пальцев, но про это знаем только я и клиентка. Я вас слушаю.

- Моему другу предстоит опасное путешествие, - начал мой приятель.- Ему поручено передать дорогие бриллиантовые серьги, в пути же он может подвергнуться всяким неожиданностям. Серьги должны быть при нем, но ни в коем случае не должны быть найдены, даже если он попадет в руки бандитов. В одной из книг мы вычитали, как ценный перстень был спрятан в полом каблуке сапога. Можете вы сделать нечто подобное?

- Прежде я должен быть уверен, что серьги не краденые, - заявил педантичный немец.

Я все ему объяснил, показал заграничный паспорт, сослался на знакомство с видными москвичами, наконец, приятель мой работал в известной московской больнице и никуда не собирался уезжать.

Видимо, наш гость убедился в том, что мы честные люди.

- Я желаю видеть камни, - сказал он. Но, похоже, кожаный футляр понравился ему больше бриллиантов. - Отличная работа, - отметил он, щелкая крышкой футляра.

- Вы можете сделать новый каблук? - спросил мой приятель.

- Пфуй! - фыркнул немец. - Вы думаете, тайнички в виде каблуков- такой уж большой секрет? Опытному человеку достаточно чуть-чуть постучать по каблуку, и он поймет, что в нем что-то спрятано. Любой таможенник, видя хороший каблук, попытается его отвинтить. Подайте мне свои ботинки.

Я подал ему отличные, недавно купленные штиблеты.

Мастер отрицательно покачал головой.

- Не годятся. У вас есть старые ботинки?

Я достал из-под кровати поношенные ботинки, которые собирался оставить в гостинице.

- Вот это более или менее подойдет, - одобрил Шварцкопф.

Он раскрыл свой чемоданчик, взглядом примерился к серьгам и острой стамеской принялся выдалбливать в каждом каблуке по углублению.

- Теперь я попрошу шелковую тряпку и немного постного масла.

Я пожертвовал своим шейным шарфом, а масло мы взяли из лампадки перед иконой.

Шварцкопф вырезал лоскуток, обмакнул в масло, обвернул серьгу, закатал в комочек вара и сунул в отверстие; то же проделал он и со второй серьгой. После чего придавил вар заплатками из кожи, приколотил тончайшие набойки и напильником сточил кожу на каждом каблуке.

- Что поделаешь, вы стаптываете обувь, - посочувствовал мне Шварцкопф. - Теперь я вас попрошу обуться и пройтись по Сретенке до Сухаревой башни и обратно, а мы пока посидим с доктором у вас в номере.

Я прошелся, вернулся. Шварцкопф осмотрел мои ботинки, еще раз провел напильником по каблукам, поскреб каблуками об пол и удовлетворенно улыбнулся.

- Никому в голову не придет, что в них что-то спрятано. Желаю вам приятного путешествия.

- Сколько мы должны? - осведомился мой приятель.

Шварцкопф подумал.

- За модные дамские туфли, учитывая мою квалификацию, я получаю червонец. За время, которое я потратил на эту операцию, я сшил бы один туфель. Следовательно, вы должны пять рублей.

Я протянул мастеру золотой. Шварцкопф покачал головой.

- Золотой, но в два раза меньше, лишнего мне не надо, пять рублей.

Он и здесь оказался педантом.

Мы проводили его и принялись рассматривать ботинки: каблуки явно нуждались в ремонте, их незачем выстукивать, а отвинчивать там просто нечего.

......На вокзале меня провожали мой приятель и трое болгар, они решили проводить русского энтузиаста, отправляющегося в центр болгарской эмиграции.

До Одессы я доехал вполне благополучно, если не считать одного странного и забавного происшествия.

Ехал я поездом по недавно проложенной железнодорожной трассе Москва-Курск, Курск-Киев, Киев-Одесса. Ехал вторым классом - не хотел бросаться деньгами. Попутчиков по купе у меня не было до самого Киева. Где-то около Серпухова я отправился в туалет умыться перед сном. Возвращаюсь, моего саквояжа нет. Туда, сюда, вверх смотрю, вниз - исчез. Иду к кондуктору.

- В купе никто не заходил?

- А что случилось?

- Пропал саквояж.

- Не может того быть.

Кондуктор тоже осмотрел все купе.

- Некому вроде бы взять...

Кондуктор заметался по вагону... Неприятность!

От огорчения ведь не будешь выпрыгивать из вагона, неприятно, но придется перетерпеть.

После Тулы, когда я лежал, пытаясь заснуть, хотя сон не шел, меня не покидала досада, в дверь купе вежливо постучали. Я отодвинул задвижку. В дверях стоял кондуктор, а позади него какой-то черноусый господин в канотье и светлом летнем пальто. Кондуктор протягивал мне саквояж.

- Ваш?

- Мой!

- Благодарите этого господина.

Господин тем временем уже протискивается в купе и без приглашения усаживается на противоположный диван:

- Сажусь в Туле, а навстречу мне из вагона очень уж подозрительный тип. Торопится, оглядывается, в руках саквояж. Я сразу понял, что здесь что-то нечисто. Цап за саквояж: ты куда? А он рванулся и был таков! Вхожу в вагон, спрашиваю: "У пассажиров ничего не пропало?" Ну и как видите...

Мне оставалось только благодарить.

- Проверьте, все ли на месте.

- Теперь это уже не имеет значения.

- Все же проверьте.

Господин настаивал, я открыл саквояж. Как будто в нем копались, но все вроде на месте.

- Ну, я очень рад, - сказал господин. - Разрешите отрекомендоваться: князь Меликов.

Пришлось назвать себя.

- Далеко следуете?

- В Одессу.

- Приятное совпадение. Надеюсь, еще встретимся...

Господин откланялся. У него явно военная выправка, хотя он и в штатском. Не знаю почему, но что-то в нем мне не понравилось. Не столь любезен, сколь развязен, границ вежливости как будто не переходит, но меня не покидало ощущение, что держится он со мной, человеком, ему не знакомым, слишком уж запанибрата.

Больше князь Меликов не появлялся, хотя на вокзале в Одессе мне показалось, что он мелькнул среди толпы, но, возможно, я и ошибся.

Суета на перроне вокзала царила неописуемая: дамы в пестрых платьях, дети, офицеры в белых кителях, господа в котелках, орава крикливых носильщиков. Через минуту я уже сидел в извозчичьем фаэтоне, а расторопный комиссионер одной из одесских гостиниц, покачиваясь на ступеньке экипажа, соблазнял меня местными развлечениями.

Одесса была суматошна, кипуча, весела. Съехавшиеся со всей России любители фруктов и моря заполняли город.

Мне не стоило большого труда устроить свое путешествие по Дунаю. Билет на пароход приобрел все тот же комиссионер. А формальности не доставили больших хлопот: паспорт был в порядке, и румынские, сербские и австрийские визы, позволяющие делать остановки во всех придунайских городах, незамедлительно украсили мой паспорт. Консулы дунайских государств больше были негоциантами, нежели чиновниками, поэтому получение виз сопровождалось подробными и настойчивыми советами, в каких гостиницах останавливаться и в каких ресторанах обедать.

Одесса издавна слыла колонией состоятельных болгарских коммерсантов, и, следуя полученным в Москве напутствиям, перед отъездом на Балканы я зашел к одному из таких богачей, господину Тошкову. Контора сего хлебного торговца скорее напоминала респектабельный банк: зеркальные стекла в окнах, мягкие кресла для посетителей, деловая тишина, нарушаемая лишь, другого слова не подберешь, музыкой шелеста бумаг.

Я попросил доложить обо мне. Визитная карточка и хороший костюм произвели впечатление, минут через пять меня пригласили в кабинет.

Из-за стола навстречу мне поднялся было солидный господин с умным лицом, украшенным небольшой, аккуратно подстриженной бородкой с проседью. Но, увидев мою молодость, тут же сел, указав мне на кресло напротив.

- Чем могу?

- Отправляюсь по Дунаю, собираюсь осмотреть придунайские города, заеду в Бухарест, у меня к бухарестским болгарам рекомендательные письма, не поможет ли мне в свою очередь и господин Тошков?..

- А к кому у вас письма?

- К господину Каравелову.

- От кого?

- От Михаила Никифоровича Каткова, от Ивана Сергеевича Аксакова.

- Достойные люди, и господин Каравелов тоже вполне достойный человек, хотя и увлекающийся несбыточными мечтами. Не сомневаюсь, господин Каравелов встретит вас отлично. Болгары любят Россию, и всякому русскому, изучающему болгарский вопрос, обеспечен сердечный прием.

Мы сердечно простились. Он так ласково напутствовал, что я не заметил, как покинул его кабинет без письма, за которым к нему пришел. Впрочем, отказал в рекомендации так вежливо, что я на него даже не обиделся.

На третий день по прибытии в Одессу я вечером отплыл из Одессы на пароходе в Вилково, чтобы оттуда следовать по Дунаю.

Поужинал в ресторане, выпил даже с полбутылки красного вина. Я просил подать обязательно болгарского, хотел приучать себя ко всему болгарскому. Затем спустился к себе в каюту, постель была уже постлана. Разделся, почитал перед сном грамматику болгарского языка и заснул крепким сном свободного человека.

Проснувшись, поспешил на палубу. Я и не заметил, как совершил переход по морю. Черное море осталось позади. Мы плыли по широко раскинувшемуся по обеим сторонам Дунаю. Только был он не голубым, как назвал его модный композитор Штраус, а серым, пронзительно серым, стальным, как лезвие турецкого ятагана.

Перегнувшись через перила, две дамы в кисейных платьях кормили чаек раскрошенным печеньем. Компания молодых людей пила вино, разливая его по бокалам из бутылок, стоявших прямо на палубе возле плетеных кресел. У лестницы дежурил матрос, чтобы не пускать на верхнюю палубу пассажиров нижней палубы. Плицы колес с повизгиванием шлепали по воде.

Справа тянулся румынский берег, слева - болгарский. Здесь, на левом берегу, и вели болгары свою борьбу. Вскоре, думалось мне, и я стану одним из ее участников!

Я позавтракал в виду Измаила и пообедал перед приходом в Галац. Плыть было скучновато, никаких дорожных приключений. Знакомств в пути я не заводил. Имея серьезные намерения, я опасался привлечь к себе чье-либо внимание, будучи предупрежден еще в Москве, что наткнуться на шпиона не составляет на Балканах никакого труда.

Дважды пытался затеять со мной разговор какой-то незнакомец в феске- я отделался от него односложными ответами. Обстреливала меня голубыми глазками дама в розовой шляпке- я остался равнодушен. Да еще какой-то тип настойчиво приглашал меня сразиться с ним в карты, но тоже отвязался от меня, когда я твердо объявил, что дал своей матушке слово никогда не играть в карты.

В Журжево я сошел с парохода. На извозчике доехал до вокзала и меньше чем за три часа очутился в Бухаресте, который оказался довольно большим городом, чем-то похожим на южные русские города, хотя и с особым колоритом. Он был певучее и таинственнее знакомых мне городов, хотя такое ощущение могло возникнуть во мне по той простой причине, что чувствовал я себя в нем иностранцем.

Гостиницу для себя я отыскал без труда. Мне отвели удобный, хорошо обставленный номер. Бродить ночью по незнакомому городу я не рискнул и решил поиски адреса, указанного на конвертах моих рекомендательных писем, перенести на завтра. Я еще не знал, добрался ли я до цели. Предстояло отыскать господина Каравелова и выяснить у него, как мне включиться в борьбу болгар за свое освобождение. Мне рисовалась следующая картина: вступлю в какой-нибудь гайдуцкий отряд и кинусь в бой против турецких поработителей... Действительность опровергла мои романтические бредни и потребовала серьезности, какой я еще не обладал.

Утром довольно легко я отыскал нужный адрес. За шеренгой высоких каштанов белел вымощенный каменными плитами тротуар и, чуть отступя в глубину, розовел в палисаднике приземистый особняк. На входной двери- листок картона, на котором напечатано всего одно слово - "Типография". Это и была резиденция господина Каравелова. Звонка я не нашел, постучал, и дверь мне открыл господин, от которого буквально веяло интеллигентностью. Это и был не кто иной, как Каравелов, редактор самой свободолюбивой болгарской газеты.

- Я ищу "Свободу", - сказал я.

- Она перед вами, - улыбнулся он.

Хочу заметить, что в этой фразе не было никакой нарочитости, как не было в ней и символики. Каравелов вовсе не олицетворял в своем лице свободус таким же успехом Катков мог сказать: перед вами "Московские ведомости". Каравелов действительно был и вдохновителем, и редактором, и распространителем издаваемой им газеты, носившей такое прекрасное название.

Поскольку я не представлял в своем лице ничего и никого, я просто назвался Павлом Петровичем Балашовым.

- Милости прошу, - приветливо пригласил меня войти Каравелов, не подавая мне, однако, руки.

Мы вошли в комнату, обставленную простой мебелью: деревянный некрашеный стол, заваленный корректурными оттисками, рисунками и рукописями - всем тем, что составляет суть любой редакции, несколько стульев и табуретов, некрашеные полки с книгами. Таков был кабинет редактора "Свободы".

По первым вопросам Каравелова я понял, что он принимает меня за одного из тех русских путешественников, которые за время своего бродяжничества по Балканам считают необходимым зайти в редакцию прогрессивной газеты и выразить свои славянофильские чувства.

- Нет, я к вам не на какой-нибудь час, - поспешил я сказать Каравелову. - У меня с собой письма, я хочу принять участие в борьбе болгарского народа.

И я вручил хозяину кабинета свои рекомендации. Пока Каравелов читал, я внимательно его рассматривал.

Красивым... Нет, уж очень красивым я его не назвал бы. Умным... Не знаю, я скорее заметил бы, что лицо Каравелова чрезвычайно вдохновенное: пытливые глаза и ощущение постоянного биения мысли. Впрочем, говоря о лице, нельзя не отметить окладистую черную вьющуюся бороду, скрывающую, мне так показалось, мягкий округлый подбородок, какие бывают у людей, не отличающихся железной волей.

- Иван Сергеевич пишет, что вам можно доверять, - прервал мои наблюдения Каравелов. - Я очень уважаю Ивана Сергеевича - яблоко недалеко падает от яблони, Сергей Тимофеевич - великий писатель, и сын пошел в него он и поэт, и публицист, и общественный деятель. За годы, проведенные в Москве, мы близко сошлись. Он очень расположен к болгарам...

Я молчал, Каравелов знал Аксакова, а я не знал, мое знакомство с ним ограничивалось одним посещением.

- Что же вы собираетесь делать? - поинтересовался Каравелов. - Иван Сергеевич пишет, что вы горите желанием отдать себя делу освобождения славян. Но в чем это практически может выразиться?

А я и сам не знал в чем.

- Так вот, - раздумчиво сказал он, не дождавшись от меня ответа. - Не будем торопиться. Поживите в Бухаресте, осмотритесь, почаще бывайте у меня, познакомьтесь с нашими болгарами, а там посмотрим.

Он сразу мне понравился, была в нем привлекательная мягкость - вежливый и не по-европейски доверчивый человек. Эта черта характера роднила его с русскими.

- Вы еще не обедали? - перешел он на язык житейской прозы и, не давая времени на возражение, весело крикнул: - Наташа, друг мой, зайди сюда к нам!

Нетрудно было догадаться, что миловидная, внимательно вглядывающаяся в меня женщина - жена Каравелова.

- Знакомься, Наташа, - продолжал Каравелов. - Это Павел Петрович Балашов, из Москвы, с письмом от Ивана Сергеевича.

Аксакова он назвал по имени-отчеству, так обычно говорят только о добрых знакомых, чьи имена часто упоминаются в разговорах между собой.

- Я очень рада, - сказала Наташа, тоже не подавая мне руки, но тут же объяснив причину: - Извините, видите, какие они у меня грязные?

И правда, ее руки были перепачканы черной краской. Я перевел взгляд на руки Каравелова - и у него такие же.

- Мы ведь с ней, - объяснил Каравелов, - сами писатели и редакторы, сами наборщики и печатники. Вы застали нас за набором очередного номера.

Он ввел меня в просторное помещение, где находились печатная машина, кассы со шрифтами и станок для резки бумаги. Это и была типография, где набиралась и печаталась газета Каравелова.

- Доводилось так-то? - полюбопытствовал он.

Я растерялся, потому как ничего не умел, разве что писать, поскольку считал себя образованным человеком, да и то не уверен, что из меня мог бы получиться журналист.

И опять Каравелов не стал ждать моего ответа. Его превосходство надо мной заключалось даже в том, что он не нуждался в моих ответах, он знал их заранее.

- Наташа, - Каравелов обернулся к жене, - я пригласил Павла Петровича отобедать с нами.

- Очень рада, - отвечала Наташа, - но я не уверена, сумеем ли угодить его вкусу, понравится ли ему болгарская кухня.

Полдень только наступил. Я не привык обедать в столь раннее время, да и привычная вежливость побуждала меня отказаться, ведь я почти не знаком с этими людьми. Но они не принимали никаких отговорок.

Из пуритански обставленного кабинета, пройдя через типографию, мы очутились в каком-то восточном жилище, схожем, по моим представлениям, с богатой кавказской саклей. Столовая мало чем напоминала столовые в наших поместьях: низкий стол, оттоманки вдоль стен, на оттоманках и на полу незатейливые паласы, по углам металлические кувшины с узкими горлышками, на стенах длинные изогнутые трубки для курения.

И обед был для меня необычен - суп из баранины и несколько овощных блюд: маринованный перец, фаршированные помидоры, тушеные баклажаны и терпкое, с легкой горчинкой, пахнущее деревянной бочкой розовое вино. Еда мне понравилась. Как вдруг я ощутил, что во рту у меня все горит и даже вино не способно угасить это жжение.

- Терпите, если собрались у нас жить, - сказал, улыбаясь, Каравелов, видя, что я еле перевожу дыхание. - Вы столкнетесь здесь со многим, что будет обжигать не только язык, но и душу. Привыкайте к Болгарии, друг мой.

Каравелова принесла кофе, тоже обжигающий и не по-европейски ароматный.

- Привыкайте к Болгарии, - повторил Каравелов, прихлебывая кофе, столь горячий, что им можно было бы поить в аду грешников. - Во всей Болгарии нет дерева, за которым турок не подстерегал бы христианина. Каждый камень у нас вопиет о каком-либо кровавом преступлении, и каждая рытвина служила бойней, в которой резали несчастных болгар. Нет в нашей стране клочка земли, не обагренного христианской кровью, нет семейства, которое не оплакивало бы кого-либо из близких, невинно павших от вражеской руки, и редко найдешь в Болгарии человека, который не был бы ограблен или обижен.

Если бы рассказ Каравелова предшествовал обеду, кусок застрял бы у меня в горле - не обед, а тризна. Конечно, я читал в российских газетах корреспонденции о турецких зверствах. Но одно дело читать и совсем другое слушать рассказ реального человека о происходящем совсем рядом, стоит лишь перебраться через Дунай с румынской на болгарскую сторону.

- Любен, - сказала Наташа, - пойду, а то не успеем...

Я подумал, ей надо уйти по каким-то домашним делам. Лишь позднее узнал, что Наташа часто покидала гостей; оставит мужа беседовать, а сама скроется в типографии и набирает очередную статью.

- Болгарам предстоит долгая и мучительная борьба, - негромкий голос Каравелова проникал мне в самую душу.

Человеку, равнодушному к чужому горю, могло бы показаться, что Каравелов говорит о чем-то привычном, но это было обманчивое впечатление: разве можно привыкнуть к страданиям народа, о которых каждодневно пишешь в своей газете? Самое страшное в его рассказе заключалось именно в той простоте, с какой он говорил о повседневных терзаниях болгар:

- Вряд ли вам стоит связывать себя с нашей судьбой. Легко сочувствовать чужому горю со стороны и совсем непросто принять его как свое горе.

Каравелов предостерегал меня от опрометчивости, он был старше меня и уже умудрен горьким опытом жизни.

Во мне бурлила нерастраченная юношеская горячность, я отвергал его сомнения и сослался на Аксакова: освобождение болгар - общеславянское дело, у русских и болгар общая судьба.

Вряд ли я убедил Каравелова, но моя горячность тронула его. Не могу объяснить почему, но я почувствовал, что внутренне он как-то переменился ко мне. Я перестал быть для него случайным гостем, он включил меня в круг своих пусть не друзей, но знакомых.

- Вы не знаете, с чем вам придется столкнуться, - с грустью произнес Каравелов. - Болгарские крестьяне и ремесленники отданы в полную и безотчетную власть любого турецкого солдата и чиновника.

Он задумался.

- Что ж, осматривайтесь, привыкайте, ищите свое место в жизни, продолжал наставлять меня Каравелов. - Сейчас я пойду к Наташе, надо выпускать газету, а вы к вечеру приходите сюда, по вечерам у нас собираются те, кому небезразлична судьба Болгарии.

Вторую половину дня я провел как турист, не знающий ни что делать, ни куда деться. Слонялся по улицам, рассматривал витрины магазинов, забредал в кафе. Бухарест мне нравился - жизнерадостный, шумный, кипучий город, на улицах полно прохожих, люди веселые, вежливые, предупредительные, бойко торгуют магазины, из кафе и ресторанов доносятся звуки музыки....

Румыния упивалась своей свободой, своей национальной независимостью. Прошло немногим более десяти лет, как два древних княжества, Валахия и Молдавия, объединились в одно государство. По каким-то там договорам Румыния находилась еще в вассальной зависимости от султана, но зависимость эта была уже номинальной. Народные собрания княжеств, каждое в отдельности, выбрали своим государем Александра Кузу. За свое короткое правление он много сделал и еще больше намеревался сделать, но его реформы мало устраивали румынских бояр, он был свергнут. И хотя теперь на румынском престоле восседал навязанный великими державами немец, один из отпрысков династии Гогенцоллернов, ощущение независимости не покидало румын.

Потому-то жившие в Бухаресте болгарские эмигранты и чувствовали себя в безопасности. Румынская полиция на деятельность различных болгарских организаций, обосновавшихся здесь, смотрела сквозь пальцы, лишь бы они не задевали румынские государственные установления.

Блуждания по городу занесли меня в какое-то шумное кафе. Я зашел, чтобы как-то заполнить время до вечера. Мимо меня пронесся официант, сказал что-то на ходу, и уже через минуту передо мной дымилась чашечка черного кофе и поблескивала рюмочка золотистого коньяка - хотя не уверен, что мой заказ был именно таков. Но еще больше меня поразила речь посетителей, большинство из которых говорило по-болгарски.

Я подозвал официанта:

- Как называется ваше кафе?

- "Трансильвания", - обиженно воскликнул он, как если бы я спросил его, в каком городе я нахожусь.

Я повел головой в сторону сидевших неподалеку от меня посетителей:

- Но вокруг меня одни болгары?

- Я сам болгарин, - заносчиво воскликнул официант, как бы спеша пресечь с моей стороны возможные обидные замечания.

Он, видимо, уловил в моем голосе чужеземный акцент.

- А вы... - обратился он ко мне, - вы, господин, немец?

- Я - русский.

- О!

Он смахнул со скатерти несуществующие крошки и наклонился ко мне:

- Я принесу вам сейчас отличную баницу, а если хотите что-нибудь посерьезнее, предложу кавурму из цыплят.

Сама судьба благоприятствовала моим намерениям. Бесцельно слоняясь по Бухаресту, я попал в окружение болгар, - именно кафе "Трансильвания" служило пристанищем болгарским эмигрантам. Но это было, конечно, не место для поисков новых знакомств и налаживания связей.

Как было условлено, вечером я отправился к Каравеловым. Именно там произошло, пожалуй, самое знаменательное событие в моей жизни. Хотя ни тогда, ни в последующие дни я его не заметил. Только теперь, когда все уже позади, спустя много лет, я понимаю, чем оно для меня было.

Их восточное жилище было полно гостей. Вели себя все очень непринужденно. Кто-то сидел, кто-то стоял, некоторые расположились прямо на полу, поджав под себя ноги. Многие курили, попыхивая изогнутыми трубками, другие прихлебывали кофе. На столе стояли кувшины с вином и с водой. В табачном дыме покачивалась над столом керосиновая лампа под белым стеклянным абажуром.

- Мой гость из Москвы, - представил меня Каравелов. - Господин Балашов.

Этого оказалось достаточно, чтобы ко мне дружественно протянулись руки... Я поздоровался и пробрался в угол, где было поменьше света.

Разговаривали вокруг меня по-болгарски, по-русски, кто-то изъяснялся по-сербски. Говорили о многом. Только чтобы перечислить то, о чем шла речь, мне потребовалось бы несколько страниц. Тут, если вкратце, политика и турецкого, и русского, и австрийского правительств, коварное поведение Британии, вспоминали Парижскую коммуну...

Прислушиваясь к их речам о путях освобождения Болгарии, я заметил, что у собравшихся нет единого мнения. Одни говорили, что без помощи России болгарам ничего не добиться, будет лучше всего, если Россия присоединит к себе Болгарию. Или, еще лучше, назначит болгарам царя из дома Романовых, кого-нибудь из дядьев или племянников царя, тогда уж Россия никогда не отступится от Болгарии.

Но большинство высказывалось против такого решения. Болгарию должны освободить сами болгары. Болгария должна стать республикой. Независимой, свободной республикой. Но и среди тех, кто стоял за республику, не было единогласия.

Неожиданно начался разговор о государственном устройстве России. Часто назывались имена Герцена, Огарева, Бакунина. Оказывается, среди присутствующих я вовсе не был единственным русским. И чем больше вслушивался я в разговоры, тем чаще мелькала мысль: что для этих русских какой-то там Аксаков! Никто его и не вспоминал. А вот на Чернышевского ссылались, и не один раз.

И чем дольше я слушал, тем яснее понимал, что находиться здесь довольно опасно, особенно если я собираюсь вернуться в Россию. В своем романе Тургенев многого не договорил об Инсарове, но здешние инсаровы оказались куда опаснее тургеневского.

Каравелов был в центре всех разговоров. Я пока что держался от них в стороне, да никто меня в них и не втягивал. Я только заметил, что Каравелов нет-нет да и бросит на меня взгляд, интересуясь, как я реагирую на то или иное высказывание, пытаясь определить, что я за птица...

А я подумал: и в самом деле, что я за птица в этой пестрой стае? Ясно, не сокол, не ястреб, не соловей и даже не чиж, просто-напросто обыкновенный невзрачный воробей, ничем не примечательный и никому, в сущности, не интересный.

Иногда Наталья Каравелова приносила странный, округлой формы, похожий на кастрюлю кофейник, разливала по чашкам кофе. Но и кофе, и вино здесь мало кого интересовали. Собирались у Каравеловых вовсе не ради них.

В этом собрании были и три женщины. Держались они в стороне, особняком, в споры не вмешивались, сидели на оттоманке и говорили только тогда, когда кто-нибудь к ним обращался. Все трое были молоды, миловидны, скромны, и было естественно, как показалось мне, что к ним пристроился молодой чернобородый мужчина.

Я сразу обратил на него внимание. Его нельзя было не приметить. И он мне не понравился. Уж очень красив. Насколько красив, подумал я, настолько наверняка и глуп: совершенная красота редко сочетается с умом. Понятно, почему он устроился рядом с женщинами. Среди них он в своей стихии, вряд ли какая способна устоять перед таким красавцем.

- Кто эти дамы? - спросил я хозяйку, когда она подошла ко мне с чашкой кофе.

- Две учительницы и жена нашего наборщика.

О чернобородом мужчине я даже не спрашивал, он не представлялся мне заслуживающим внимания. А потом, прислушиваясь к разговорам и спорам, я и вовсе отвлекся от этой группы, - споры меня интересовали куда больше.

- Не скучно вам? - обратился Каравелов, подходя ко мне.

- У вас спорят так же горячо, как спорили мы, будучи студентами, отвечал я. - Но в существе споров я плохо еще разбираюсь.

- Не так уж трудно разобраться, - заметил Каравелов. - Споры идут между стариками и молодыми.

- Я пытаюсь определиться...

- Вот и определяйтесь, - сказал Каравелов, - чтобы решить, как следует вам поступить.

Тут общий разговор внезапно оборвался. Немолодой мужчина в бараньей шапке, которую он весь вечер не снимал с головы, одетый беднее других присутствующих, движением руки прервал споры.

- Я хочу прочесть письмо, которое получил вчера из Врацы, - сказал он.

И хотя я плохо еще понимал по-болгарски, этого мужчину я понял, может быть, потому, что говорил он медленно и негромко.

В его голосе прозвучало нечто такое, что заставило всех замолчать и обернуться к нему.

- Хочу положить на весы истории свое письмо, - повторил мужчина в шапке. - Я отдам его Любену, оно годится для газеты.

Но читать не стал, даже не развернул листка, принялся не торопясь излагать содержание письма о том, как в деревню Пенчево близ Врацы ворвалась банда башибузуков: кто-то из чорбаджиев пожаловался, что крестьяне не платят подати. Сперва башибузуки приказали всем мужчинам собраться у школы, а когда те собрались, принялись полосовать людей нагайками. Истязали, пока не устали руки. Потом пошли по домам собирать подати. Брали, что попадалось под руку. Требовали денег, но денег находилось мало. Брали одежду, продукты. Потом оповестили деревню, что женские вещи не нужны, пусть женщины и девушки придут за своими вещами. А когда те пришли, отобрали самых красивых и, наизмывавшись над ними, повесили. А затем стали судить жителей за недоимки. Вызывали одного крестьянина, другого, приказывали привести семью и сперва рубили саблями детей, а потом рубили и родителей. Мало кто уцелел из жителей Пенчево...

Монотонно вел свой рассказ мужчина в бараньей шапке, и тем страшнее было его слушать.

Я обвел глазами слушателей. Почему все молчат? Почему никто не выражает своего гнева? Мне хотелось вскочить, бежать на помощь... Я-то вообразил, что мужчина в шапке рассказывает о чем-то исключительном, что его рассказ поразит всех слушающих. Наивный воробей! Страшный рассказ не удивил никого. Грабежи, насилия, убийства были повседневными явлениями в Болгарии.

Мужчина в шапке стиснул письмо в кулаке и рывком отдал его Каравелову.

Я беспомощно посмотрел на трех женщин, затерявшихся среди молчащих мужчин. Они побледнели, губы их были стиснуты. Но меня больше поразил находившийся рядом с ними красавец. Он был еще бледнее женщин. Но в этой белизне не было холода мрамора, завораживала вдохновенная строгость его лица.

Тогда лишь я принялся рассматривать его более внимательно. Законченностью и пластичностью его голову можно было сравнить разве что с произведениями древнегреческих скульпторов. Непокорные черные волосы, широкий благородный лоб, темные пламенные глаза, правильный римский нос, нежные розовые губы, великолепная шелковистая борода...

Тут он зачем-то встал, возможно, просто устал сидеть, и это движение позволило мне увидеть его во весь рост. Он был очень высок, строен. Я видел само воплощение благородной мужской красоты. Заметно было, что красота сочетается в нем с силой. То, что мне показалось бледностью, вызванной сильным переживанием, было естественным цветом его лица, белизне которого позавидовала бы любая девушка.

Непростительно было бы, подумал я, если в такую прекрасную оболочку природа заключила слабую душу, заурядный ум и беспечное сердце. У меня возникло желание познакомиться с ним - такая одухотворенная красота не могла не притягивать к себе.

- Дай мне письмо, Любен, - сказал он. - Я напишу в газету.

- Кто это? - какое-то время спустя спросил я Наталью Каравелову.

- Ботев, - ответила та. - Один из ближайших помощников мужа.

Когда стали расходиться, я подошел попрощаться с хозяевами, и Каравелов точно угадал мое желание.

- Христо, - обратился он к Ботеву. - Мой гость уходит, вам по дороге, проводи его.

Но покинули мы дом не вдвоем, а втроем. Вместе с нами вышел поджарый молодой человек с колючими глазами, которые то вспыхивали, то уходили куда-то в сторону.

Было видно, что он и Ботев хорошо знакомы, и не успели мы очутиться на улице, как он, оттеснив Ботева, засыпал меня вопросами.

- Как, говорите, вас зовут?

Мне сразу не понравился его тон, я огрызнулся:

- Вероятно, вы слышали...

- Балашов. А по имени-отчеству?

- Павел Петрович.

- Правильно.

- Что - правильно? Точно меня могут звать как-то еще!

- Случается.

- Что - случается?

- Что человека зовут и так, и сяк.

Я заметил, что Ботев внимательно прислушивается к нашему разговору.

- Зачем вы приехали в Бухарест?

- Что значит "зачем"?

- Какие у вас здесь дела?

Он был бесцеремонен, этот самозваный спутник.

- Я путешествую, - объяснил я. - И так как глубоко сочувствую болгарскому освободительному движению, заехал познакомиться с его руководителями и даже привез к ним письмо от Ивана Сергеевича Аксакова.

- Вы что, славянофил? - быстро спросил незнакомец.

- Я не причисляю себя ни к каким течениям, - пожал я плечами. - Но мне, конечно, не безразлична судьба славян.

- И очень плохо, - резко, менторски сказал мой собеседник. - Хуже нет, когда человек болтается как неприкаянный. Может, вы за батюшку-царя?

- Вовсе нет, - испуганно объявил я. - Но не обязательно же состоять в каких-нибудь партиях!

- Обязательно, - возразил мой собеседник. - Вы знаете кого-нибудь из московских социалистов?

- Нет, я не знаком с московскими социалистами, - поспешил сказать я.

Мы шли по ночному Бухаресту. Меня допрашивали настойчиво и пристрастно. Было сравнительно поздно, но публика с улиц не убывала, только вела себя ночью менее развязно и шумно.

- Какие же у вас убеждения? - строго спросил меня неожиданный спутник.

Я смешался. Собственно, у меня не было твердых убеждений, во всяком случае в том смысле, как это понимали люди, с которыми я только что расстался, хотя душа моя и стремилась к чему-то хорошему и доброму.

- Вы читали Бакунина? - так же строго продолжал молодой человек.

- Что-то читал...

Действительно, в студенческих кругах в Москве меня знакомили с какими-то сочинениями Бакунина, но они не оставили во мне большого следа.

- А Прудона? - допрос продолжался.

- Слышал.

- Вы хотите стать коммунистом? - резко спросил он меня в упор.

- Не знаю...

Я и впрямь не знал, хочу ли я стать коммунистом, хотя именно сочувствие Парижской коммуне побудило меня отправиться на берега Дуная.

- Вам надо формировать свое мировоззрение, - покровительственно заявил мне новый знакомый. - Я помогу вам.

Я так и не понял, в чем он намеревается мне помочь.

Мы дошли до моей гостиницы.

- Вот вы, оказывается, в каких апартаментах проживаете. - мой собеседник посмотрел на меня так, точно только что меня увидел. - Богато живете, - упрекнул он и неожиданно спросил: - У вас есть деньги?

- Есть, - растерялся я. - Разумеется, есть.

- Много? - продолжал он.

- Рублей пятьдесят, - ответил я, имея в виду находившиеся у меня при себе в бумажнике.

- Дайте тридцать рублей, - не попросил, а скорее приказал мой собеседник.

Я поспешил подчиниться - такая категоричность прозвучала в его голосе.

Он небрежно сунул деньги в карман и даже не поблагодарил.

- Давайте же познакомимся, - вдруг сказал он и протянул руку. - Меня зовут Бонифаций Флореску.

Я удивился его румынскому имени, потому что готов был поклясться, что он русский.

Впрочем, это была лишь одна из неожиданностей, с какими мне предстояло столкнуться в ближайшие дни.

Протянул мне руку и второй мой спутник, в течение всего пути не вмешивавшийся в разговор с этим Флореску.

- До завтра, - доброжелательно сказал Ботев. - С утра я занят, если хотите, приходите после обеда в "Трансильванию". Где, знаете?

Я утвердительно кивнул. Стоило ему заговорить, как он сразу будто заслонил болтливо-придирчивого Флореску, хотя тот по-прежнему находился рядом.

- Тогда до завтра, - еще раз сказал Ботев и неторопливо двинулся по улице широким размашистым шагом.

...На другой день я, видимо, слишком рано отправился к Каравеловым. Хотя солнце стояло высоко и крестьяне из пригородных деревень, продав на рынке привезенные продукты, возвращались уже в пустых повозках домой.

Дверь в дом была не заперта. Я постучался, никто не отозвался. И я рискнул войти, памятуя о царившей здесь простоте нравов. Открыта была и дверь в кабинет Каравелова. Там тоже никого не было. Я заглянул в типографию, двое молодых людей стояли возле ручной печатной машины, один приводил ее в действие, другой откладывал в сторону лист за листом - это печаталась "Свобода".

Молодые люди не обратили на меня внимания.

- Где господин Каравелов? - обратился я к ним, пытаясь перекричать шум печатного станка.

- В саду! - крикнул в ответ один из них, не глядя в мою сторону.

Я обошел дом. Позади него зеленел небольшой садик: кусты боярышника, два абрикоса и громадная шелковица, шатром нависшая над врытым в землю деревянным столом. У стола сидела Наташа и варила варенье из абрикосов.

- Любена нет дома, - ответила она на мой вопросительный взгляд, здороваясь кивком головы. - Ищет, у кого бы занять денег.

Я прижал руку к сердцу или, вернее, к бумажнику, находившемуся в левом кармане моего пиджака.

- Я охотно...

- Спасибо, вы не поняли, нам с Любеном хватает на жизнь. Он отправился раздобывать деньги на издание газеты. Среди богатых болгар не так мало патриотов, готовых поддержать национальное движение.

Это я понимал и все же в душе посочувствовал Каравелову - все равно нелегко ходить по богатым домам и выпрашивать субсидии. Пусть и ради газеты, именуемой "Свобода", и даже ради самой свободы.

- Вам у нас нравится? - спросила Наталья. И, как я впоследствии убедился, узнав ее поближе, вовсе не для того, чтобы услышать комплимент, а действительно интересуясь моими впечатлениями.

- Мне трудно разобраться, - откровенно ответил я. - У вас собираются не одни болгары...

- Да, у нас часто бывают русские, в Румынии обитает много русских революционеров, особенно из южных русских городов, - согласилась Наталья. И сербы заходят постоянно. Любен после России жил в Сербии. Там его даже заподозрили в том, что он участвовал в убийстве князя Михаила...

- Ну, какой он убийца! - воскликнул я, негодуя: представить себе мягкого, интеллигентного Любена Каравелова в роли убийцы даже по политическим мотивам я и в самом деле не мог.

- Конечно, потом разобрались, но ему пришлось уехать, - согласилась Наталья.

Я решился расспросить ее о Ботеве.

- Кто такой этот Ботев? - спросил я. - Ваш муж поручил ему вчера мою особу. Он меня заинтересовал, - признался я. - Какой-то он необычный.

- И вы это заметили? - спросила Наталья и согласилась: - Да, необычный. Вообще-то Ботев - учитель. Но он и в газету пишет, и стихи сочиняет, и, кажется, мечтал даже стать актером.

- А откуда он?

Наталья задумалась.

- Есть в Болгарии город Калофер, очень красивый, по праву его Золотым называют. Отец Ботева был учителем в Калофере. И правильнее было бы звать Ботева Петковым. Ботьо Петков - это имя его отца. Очень образованный, надо сказать, был человек, о нем шла добрая слава. Года два как умер. А Ботев это по отцу, в Болгарии часто образуют фамилию из имени отца. Сына назвали Христофор...

- Христофор?

- По-болгарски Христо. Его отец очень уважал Россию и смог послать сына учиться в Одессу. В Одессе много богатых болгар - назначили Христо стипендию. Но скоро хорошие отношения с покровителями кончились. Слишком непокорным, дерзким сочли Христо одесские негоцианты и лишили его помощи. Пришлось наняться репетитором в одну семью. Но и там у него что-то произошло.

Было заметно, что моя собеседница, прежде чем произнести, взвешивает каждое слово.

- Уехал в Румынию, служил помощником у Садык-паши, командира полка турецких казаков.

- Служил у турецкого паши?

Перебирая в памяти вчерашние разговоры, я и представить не мог, что кто-нибудь из находившихся у Каравелова болгар согласился бы пойти на службу к турку.

Даже поверхностное знакомство с Ботевым не позволяло думать, будто он мог очутиться на службе у турецких оккупантов. Подробность придавала Ботеву какую-то загадочность.

- И долго он служил у паши?

- Нет, недолго. Там он познакомился с Левским и подпал под его влияние.

- А Левский - кто такой?

- Революционер, - кратко и как-то строго сказала Наталья.

У нее была удивительная особенность: говоря о разных людях, для каждого человека находить особую интонацию.

И добавила:

- Да вы попросите самого Христо рассказать о себе, он человек откровенный.

- А что он делает в Бухаресте?

- Я уже говорила, помогает Любену. Два последних года служил учителем в Измаиле, а теперь собирается учительствовать в болгарской школе в Бухаресте.

- А кто вышел от вас вместе со мной и Ботевым?

Тут голос Натальи опять переменился. На сей раз она говорила отрывисто, неприязненно, точно нехотя:

- Русский. Тоже революционер. Ботев дружит со всеми русскими. Впрочем, скоро вы сами всех узнаете.

Сказала, как отрезала. Оборвала все расспросы и тут же превратилась в приветливую, заботливую хозяйку.

- Что-то Любен долго не идет, - пожаловалась она без тени беспокойства в голосе. - Накормить вас обедом? Или кофе сварить? Вы пробовали кофе с вареньем? Очень вкусно.

Я отказывался, но она все-таки настояла. Это и вправду оказалось вкусно - кофе со свежим абрикосовым вареньем.

К тому времени, когда вернулся Каравелов, Наталья знакомила меня с обиходом бухарестской жизни. Мне были полезны сведения, почерпнутые из ее рассказов.

Каравелов появился задумчивый, спокойный и утомленный.

Она вопросительно взглянула на мужа:

- Ну как?

Он ласково ответил:

- Месяца два-три еще дышим...

Похоже, распространяться на не очень приятную для него тему ему не хотелось, и он обратился ко мне:

- Осматриваетесь?

- Центр производит хорошее впечатление, - похвалил я Бухарест. Улицы - как в большом европейском городе.

- Для тех, у кого есть деньги, - усмехнулся Каравелов. - А на окраинах и тесно, и несытно.

- Надо послать ребят за бумагой, - переключился он вновь на жену, имея в виду, как я понял, рабочих типографии. - Я договорился на складе, пусть привезут.

Наталья покинула нас.

Мне захотелось хоть чем-то помочь ему.

- Вот что, Любен, - залпом сказал я, обращаясь к нему по имени, как это принято у болгар. - Я вам говорил, мне хочется быть полезным Болгарии, принять участие в ее освобождении. Я могу начать с материальной помощи. Вы нуждаетесь в средствах на издание газеты, а у меня есть кое-какие деньги. И мне еще пришлют, позвольте мне предложить...

- Нет, - мягко отказался Каравелов. - Меня трогает ваш порыв, но вы сами пока не отдаете себе отчета, на какие цели собираетесь израсходовать свои средства.

- Но я хочу хоть чем-то быть полезен, - возразил я. - С чего же начать?

- Спешить вам некуда. Работы искать не нужно, сами говорите, что в средствах не нуждаетесь. Знакомьтесь с людьми, с обстановкой... Я сам прожил в Москве девять лет, прежде чем почувствовал себя готовым вернуться на Балканы.

- Тогда дайте совет, как поступить. У меня есть поручение разыскать в Болгарии одного человека.

- Болгария велика.

- Читали "Накануне"?

Каравелов только развел руками.

- А знаете ли вы, что в романе Тургенева описаны подлинные лица?

- Имеете в виду болгарина, названного Тургеневым Инсаровым?

- Вы его знали?

- Слышал. Но ведь он же скончался по дороге на родину.

- А его жена? О ней вы что-нибудь знаете?

- Вероятно, она вернулась в Россию.

- В том-то и дело, что не вернулась. Она добралась до Болгарии. Мать Елены просила меня разыскать ее.

- Безнадежное дело. Да и зачем ей было оставаться в Болгарии? Что ее ждало в нашей стране? Гарем какого-нибудь паши? Добралась до родины своего мужа, осмотрелась и, если не погибла, кинулась куда-нибудь прочь. Жизнь в Болгарии не для европейской женщины.

- Значит, искать ее...

- Безнадежное дело, - повторил он.

...Гостиница, где я обосновался, называлась "Гостиницей на бульваре". Представляя себе Бухарест провинциальным городом и не желая очутиться в каких-нибудь захудалых номерах, я, садясь у вокзала в фаэтон извозчика, небрежно бросил:

- В самую лучшую гостиницу!

И очутился не просто в лучшей в городе, но прямо-таки в отличной гостинице, достойной любого европейского города: дорогая и удобная мебель, предусмотрительная, но не навязчивая прислуга и соответствующие цены.

В ту пору в Бухарест приезжало много русских, и не только беглых революционеров, но и видных военных, генералов и штабных офицеров и крупных чиновников.

По причине моей молодости мне отвели далеко не лучший номер, но и тот, что мне достался, оказался совсем не плох. Небогатые дворяне почему-то часто стараются выглядеть выше своих возможностей. У меня не было нужды выдавать себя не за того, кем был я на самом деле. И все же я ничего не имел против того, чтобы служащие отеля посчитали меня обеспеченным русским путешественником.

Прежде чем отправиться на условленную встречу с Ботевым, я решил зайти в гостиницу сменить дорожный костюм на строгий сюртук.

- Ваш багаж привезли, сударь, - поспешил сообщить портье, когда я подошел к нему за ключом от номера. - Баулы наверху, а ключ я отдал вашему приятелю, которого вы просили обождать вас у себя в номере.

Однако я никого к себе не приглашал! На мгновение мелькнуло: уж не Ботев ли это? Но даже мимолетное впечатление не позволяло заподозрить его в такой бесцеремонности. Впрочем, долго гадать не приходилось.

Памятуя о своем возрасте, я степенно поднимался по лестнице. Вот и мой номер. Я взялся за дверную ручку, дверь не поддавалась. Номер был заперт изнутри. Пришлось постучать.

- Кто там? - услышал я из-за двери.

- Откройте! - крикнул я, раздражаясь. - Немедленно откройте!

Человек, находившийся в комнате, помедлил, затем замок щелкнул и дверь распахнулась.

Передо мной стоял...... князь Меликов, тот самый господин, который в поезде спас мой саквояж.

- Павел Петрович! - воскликнул он, протягивая ко мне обе руки, и торопливо, не давая опомниться и не позволяя мне раскрыть рта, зачастил:- Я сразу догадался, что вы можете остановиться только в этой гостинице. Я не мог открыться вам в пути, но теперь, когда мы с вами почти достигли цели, мне незачем перед вами таиться...

Он сыпал слово за словом, как трещотка. Все, что он говорил, было выспренно, театрально и не могло мне понравиться. Вроде бы чувствовалось стремление показаться любезным, однако какая-то неприятная хрипотца портила впечатление от его речи.

Преодолевая некоторое смущение, я перебил его:

- Почему вы не дождались меня в вестибюле? И для чего заперлись в номере?

- Очень просто, - ничуть не смущаясь, отвечал мой нежданный гость.- Я не хотел привлекать к себе внимания. А заперся, чтобы никто из посторонних не застал меня в вашей комнате. Для этого есть причины.

Слова его не сходились с тем, что он говорил портье. Но у меня не было нужды уличать его в противоречии, тем более что ему я был обязан возвращением своего саквояжа. И я объяснил себе его поведение заурядной бесцеремонностью.

Держался он весьма непринужденно и всячески старался развеять неприятное впечатление, произведенное своим непрошеным вторжением.

- Может быть, сядем? - предложил он, точно был здесь хозяином, и опустился в кресло.

Тем временем я заметил у двери свои баулы, в которых находился мой гардероб. Но присутствие чужого человека мешало мне заняться своим туалетом.

- Ну как, больше вас не пытались обокрасть? - весело спросил князь, перехватив мой взгляд на саквояж, валявшийся на ковре перед кроватью.

Напоминанием об оказанной услуге он как бы обязывал меня быть любезным.

- Каким образом вы здесь, в Бухаресте? - спросил я, невольно вступая в разговор.

- Да тем же манером, что и вы, - охотно отвечал князь. - До Журжево пароходом, а затем поездом.

- Но зачем? - продолжал я расспрашивать. - Здесь вы зачем очутились?

- Затем же, зачем и вы, - улыбался князь. И вдруг, сделав таинственное лицо, выдохнул хриплым шепотом: - Теперь-то могу вам объявить: я бежал с каторги.

- С каторги? - удивился я. - С какой каторги?

- Из Сибири, - продолжал князь. - Должен вам признаться, я - нигилист, был приговорен к каторжным работам, бежал, пробираюсь в Женеву.

- Но почему вы мне...

- Я вижу в вас порядочного человека и даже хочу просить связать меня со здешними революционерами.

- Но я сам...

- Не будете же вы отрицать знакомства с господином Каравеловым?

- А откуда вам это известно? И чем я могу...

- Можете, очень даже можете. К господину Каравелову вхожи многие из тех, кто мог бы способствовать моей поездке в Женеву.

И князь-нигилист принялся рассказывать о своих революционных похождениях: о том, как он состоял в тайном обществе, как они собирались низвергнуть монарха, как был судим, с какими опасностями бежал из Сибири и как жаждет воссоединиться со своими единомышленниками.

Все это было тем более странно, что говорилось малознакомому человеку, никак не связанному с революционерами.

- Но для чего вы мне это рассказываете? - пролепетал я в ответ. - Я был далек от революционеров в России, далек от них и сейчас. Единственно, чего я хочу, это послужить делу освобождения славян.

- Но ведь вы бываете у Каравелова?

- Каравелов посвятил себя служению Болгарии.

- А вы знаете, кто у него бывает?

- Нет.

- Вот то-то и оно!

Князь имел на меня какие-то виды, но я не мог разобраться какие.

- Вы не могли бы рекомендовать меня Каравелову? - неожиданно спросил он.

- Я недостаточно с ним знаком, - даже опешил я.

- Ну, Бог с вами, - добродушно согласился князь. - Придется самому поискать нужных людей.

Я ждал, когда он откланяется. Князь понял это и поднялся с кресла.

- Если я могу быть вам чем-то полезен... - он протянул мне руку. - Вы позволите вас навещать?

- Буду рад...

Что еще мог я сказать?

Князь удалился, и на этот раз ключ в двери повернул я.

Наконец-то я получил возможность разобраться в баулах и разложить свои вещи. Ключ в замочке одного из баулов не поворачивался - замочек не был заперт. Я раскрыл саквояж. Все вроде бы лежало на месте, ничего не похищено. Однако возникло ощущение, что кто-то перебирал мои вещи.

"Неужели князь? - подумал я. - Но зачем? Он сам вернул мне саквояж. Да и что у меня искать?"

...В "Трансильвании" в разгар дня было людно и шумно. Посетители потягивали кофе и винцо, кельнеры скользили меж столиков, как на коньках. Дам было мало, да и те, похоже, не местные, а приезжие немки или польки, которые явились сюда в сопровождении кавалеров и угощались мороженым и прохладительными напитками.

Я прошелся по залу. В глубине за сдвинутыми столиками тесно сидели болгары. Я уже научился их отличать. Некоторых, по-моему, я видел вчера у Каравелова и не знал, надо ли подойти с ними поздороваться. Но тут я увидел Ботева. Он сидел за столиком у стены. Сидел в одиночестве - никто к нему не подсаживался. Справа от него на столе стояла чашка, слева лежала стопка бумаги, а сам он, склонив голову, быстро-быстро писал, ни на кого не обращая внимания. Открытый лоб, шелковистые волосы, безукоризненно правильный нос, выразительно очерченные губы, роскошная, как у Зевса, борода завораживающая мужская красота. Вот только одежда Ботева мало соответствовала его наружности: какая-то потрепанная серая венгерка и узкие синие брюки.

Я подошел к его столику. И он, почувствовав, что рядом с ним кто-то стоит, поднял голову.

- А, вот и вы...

Он пододвинул ко мне стул.

- Садитесь, - пригласил он. - Вы позволите, я закончу мысль? Пишу статью.

- Для "Свободы"?

- И ради свободы... - он улыбнулся. - Закажите себе что-нибудь.

Я прихлебывал принесенный кофе, а он писал. Ничего еще не было сказано, но я почему-то чувствовал себя студентом перед строгим и все на свете знающим профессором, похвала которого значила для меня больше, чем что-либо на свете. Не знаю, откуда взялось такое ощущение, ведь мы были с ним почти ровесники. Но с первой встречи с Ботевым и в продолжение всего нашего знакомства меня не покидало чувство его несомненного первенства, точнее, нравственного превосходства.

Будучи человеком нервическим, я почувствовал обращенные на меня взгляды и обернулся. Кое-кто из болгар, сидевших за соседними столиками, неодобрительно посматривал на меня. Лишь позднее я понял значение этих взглядов: я отрывал Ботева от дела.

Ботев положил на стол карандаш, пробежал глазами исписанный листок, сложил все листки вместе, сунул в карман, повернулся ко мне, и доброе выражение его лица сказало о том, что теперь его внимание обращено ко мне.

- Любен говорил, вы ищете применение своим силам, - заметил Ботев и тут же попросил: - Расскажите мне о себе.

Что я мог рассказать? Жизнь моя была незамысловата: деревня, матушка, которая изо всех людей на свете имела для меня наибольшее значение, Москва, университет, друзья, однако не такие, какие отдали бы за меня душу и за которых я отдал бы свою, студенческие споры, статьи Белинского и Добролюбова...

Ботев задал несколько вопросов. Мои ответы, как мне кажется, должны были обнажить мое ничтожество. И все же, по-видимому, я его не разочаровал. Позднее я понял, почему Ботев уделил мне внимание. Он был человеком дела и не пренебрегал ничем, что могло бы послужить делу.

- Вы, кажется, намеревались вступить волонтером в болгарскую армию? задумчиво произнес Ботев.

- Да.

- А вы знаете болгарский язык?

- Нет, - признался я.

- Учитесь, - сказал Ботев и внезапно добавил: - Но вы и сейчас можете приносить пользу.

Я невольно сделал движение в его сторону.

- Не торопитесь, - охладил мой порыв Ботев. - Вам еще многое не ясно, и мне вы недостаточно ясны. Сейчас сходим отдадим статью Любену, а потом пойдем продолжим разговор ко мне.

У него был дар подчинять людей. Я вышел вслед за ним. Дошли до типографии, Ботев отдал статью, и мы пошли через город тенистыми аллеями, засаженными грабами и кленами, оживленными нарядными улицами центра с множеством магазинов и кафе, а затем по тихим окраинным улицам, пыльным и скучным. Должно быть, чем-то я Ботева заинтересовал, если он пригласил меня к себе в дом. Впрочем, он многих беглецов из России, из Польши, с Кавказа поддерживал как словом, советом, надеждой, так и материально. Денег у него самого не было, но где-то хоть самую малость он всегда умудрялся доставать, - многие были ему обязаны.

Он привел меня на какую-то захолустную улицу в невзрачный одноэтажный дом. Обстановка его комнаты была спартанская: железная койка с наброшенным на нее суконным одеялом, стол, табуретки, много книг и газет, сложенных прямо на полу. Я так и не разобрался, снимает Ботев комнату или она кем-то предоставлена ему во временное пользование.

Ботев заметил мой недоуменный взгляд.

- Мы не можем позволить себе роскоши.

Уж не знаю, что он называл роскошью!

Тут он задал мне, как я понял впоследствии, самый важный, а может быть, и единственный вопрос, ответ на который должен был определить его отношение ко мне.

- Вы хорошо знакомы с событиями в Париже весной этого года?

- В общих чертах. Я читал газеты...

- Каково же ваше отношение к Парижской коммуне?

- Я хотел сам принять участие в Коммуне!

Ответ этот и определил мои отношения с Ботевым.

- А с Любеном вы говорили на эту тему?

- Он не спрашивал меня.

- Да, он как-то сдержанно отнесся к восстанию парижских рабочих, не принял Коммуны... - Ботев поморщился. - А я и мой товарищ Попов... - тут он замолк и стал перебирать ворох бумаг на столе, вытянул листок и подал его мне. - Вот телеграмма, которую мы послали.

Две строки по-французски: "Париж. Комитет Коммуны. Братское и сердечное поздравление от Болгарской Коммуны. Да здравствует Коммуна!"

Мне нетрудно было прочесть их, все-таки французский - язык русских помещиков.

- Вы должны знать, с кем собираетесь идти, - пояснил Ботев.

Признаться, я смутился.

- Я хочу участвовать в борьбе болгар.

- Это очень расплывчато. Бороться за что? За освобождение Болгарии от ига султана? Чтобы она подпала под иго болгарского царя? Мы, коммунисты, хотим установить в Болгарии республику!

Он не хотел приобретать сторонников, которые не знали бы, за что он борется. Я не считал себя коммунистом да и плохо представлял себе, что это такое, но убежденность Ботева впечатляла.

- Я приехал для того, чтобы служить справедливости. Я верю вам, и вы можете мною распоряжаться. Хотя я и не коммунист.

- Что ж, я принимаю вашу помощь, - сказал Ботев, протягивая мне руку.

- Что мне делать? - спросил я.

- Пока ничего. Встречайтесь с болгарами, привыкайте к ним.

Он посоветовал мне больше читать. Назвал имена выдающихся болгарских просветителей - Паисия Хилендарского и Софрония Врачанского. Назвал нескольких современных писателей и заключил:

- Жизнь сама вовлечет вас в борьбу.

Обратно в город мы пошли вместе. Он проводил меня до гостиницы.

- Вот перебраться отсюда я бы вам посоветовал, - сказал он на прощанье. - И дорого, и незачем привлекать к себе внимание. Попросите Наташу Каравелову, она найдет вам комнату в скромной семье.

...Следуя совету Ботева, я попросил Наташу Каравелову найти мне комнату. И она нашла мне жилье в одной болгарской семье.

Добревым принадлежал небольшой домик на одной из тихих улочек, но хотя они и владели домом, семья еле-еле сводила концы с концами. Самого Дамяна Добрева редко можно было увидеть в Бухаресте. Он больше жил в Болгарии, чем дома. Был коммерческим посредником, торговал коврами и разными кустарными изделиями, которые скупал в Болгарии и перепродавал за границу. Вполне возможно, что занимался он не только коммерцией. Вряд ли на этой почве могло возникнуть его знакомство с Каравеловым.

Постоянно в домике жили только его жена Йорданка и дочь Величка. Дочь я тоже видел не часто. Молодая и красивая девушка, она вела, как и большинство восточных женщин, жизнь затворницы, редко показывалась мне на глаза и почти не выходила из дома. Мать и дочь много времени отдавали каким-то вышивкам, которые они изготовляли на продажу. Общаться мне приходилось преимущественно с Йорданкой: она убирала комнату, готовила мне еду и много рассказывала о своей покинутой родине.

По ее словам, не было другой такой страны, как Болгария. Все там было лучше: и природа, и люди, и песни, и вино, и брынза...

- Зачем же вы ее покинули? - неосторожно спросил я свою хозяйку.

Лицо ее сразу потемнело, но ответа я так и не дождался.

Будучи у Каравеловых, я спросил Наташу о моих хозяевах.

- Вы посыпали соль на рану, - сказала Наташа. - Они жили неподалеку от Пловдива, жили очень зажиточно, большой семьей. Как-то двое башибузуков изнасиловали в их деревне девушку. А наутро насильников нашли убитыми. В деревню явился отряд турецких солдат. Всех жителей: и женщин, и стариков, и детей - вырезали, а деревню сожгли. Йорданку с мужем и дочерью спасло то, что они в это время находились в Пловдиве. У Добрева остались лишь небольшие сбережения, вложенные в какое-то торговое заведение в Пловдиве. Он забрал свои деньги и не без осложнений выбрался с женой и дочерью в Румынию.

После этого я старался не задавать неосторожных вопросов. Сама же Йорданка никогда не жаловалась мне на свою судьбу.

Жизнь моя текла очень монотонно. Я просыпался, взгляд мой обращался к иконам, в углу висели старинный образ Богородицы, великодушно оставленный в комнате Йорданкой, и образок с изображением апостола Павла, захваченный мною из дома - память о матушке, о родных местах, о Балашовке. Я считал себя материалистом, но какие-то теплые воспоминания иконы во мне будили.

Йорданка приносила незамысловатый деревенский завтрак: кислое молоко, сыр, помидоры, пресные лепешки. Потом я читал Гегеля. Его философия утешала меня в моей пассивности. А еще читал Бакунина, Прудона, журнал Лаврова "Вперед". После обеда я обязательно шел в "Трансильванию" - излюбленное пристанище болгарских эмигрантов. В этом кафе собирались, кажется, все хыши. В прямом значении это слово означало "бродяга, нищий", но так называли себя многие эмигранты, обреченные на бродяжничество за пределами родины.

Кто только не встречался в этом кафе: и старый гайдук из какой-нибудь разбредшейся четы, и молодой учитель из дальнего села, и разорившийся торговец, и деревенский священник, лишь недавно сбривший бороду, и гимназист-неудачник, и каменщик из артели, и восточный болгарин в полотняных брюках, и македонец в некрашеных штанах и серой суконной рубахе...

Кто только тут не бывал! И каждому было что рассказать. Каждый, кому я предлагал выпить со мной чашечку кофе, рассказывал такое, отчего волосы поднимались дыбом. Однако я уже привык к тому, что никто не жаловался, каждый из них хранил свое горе в себе. Вот где я мог получить самое полное представление о том, что творится в Болгарии.

Султанское правительство выжимало из народа все соки, законов в Болгарии не существовало, во всяком случае для болгар. За малейшую провинность бросали в тюрьму, а то и без лишних разговоров вздергивали на ближайшем дереве. Любой турок мог безнаказанно убить болгарина. Дикие грабежи, зверское истребление, немыслимые казни... Удивительно, но пять веков неволи не погубили, не уничтожили, не стерли в порошок, а лишь закалили характер народа.

Много интересных, много сильных людей повстречалось мне за эти месяцы в Бухаресте. Но по глубине мысли и по силе чувства всех заслоняли два человека... Каравелов и Ботев.

Первый был старше, обладал большим опытом, был крупным писателем, редактором газеты, признанным общественным деятелем. Ботев - тот еще слишком молод, а потому предпочитает держаться в тени, стихи его еще недостаточно известны, он еще не раскрылся. И все же мне казалось, что Каравелов ревнует Ботева и даже в чем-то ему завидует.

Каравелов, разговаривая со своим собеседником, высказывал те или иные мысли, как бы думая вслух. Он будто искал в разговоре истину. Напротив, суждения Ботева всегда были ясны и определенны, мысль созревала внутри его, и, пока окончательно не оформилась, он ее не высказывал.

Изредка я заходил к Ботеву, иногда заставал, иногда не заставал. Но если он находился дома, то или читал, или писал, состояние безделья было ему неведомо.

Наблюдая на первых порах за Ботевым, я задумывался: чем можно объяснить его авторитет? Люди старше и опытнее охотно подчинялись ему, слово Ботева было для них законом. Вскоре и я не мог уже обходиться без Ботева. А его внимание ко мне объяснялось, я думаю, не моим отношением к нему, а следующим обстоятельством: он, как и я, был воспитан русской литературой. Гоголь и Тургенев, Добролюбов и Чернышевский были нашими общими учителями. Это нас сближало, со мною Ботев мог говорить не только о делах, но и на отвлеченные темы.

В отношении Ботева к людям не было никакой неопределенности. Всегда можно было понять, почему он поддерживает знакомство с тем или иным человеком. Он всего себя отдавал делу и требовал того же от других. Каждый человек, был убежден Ботев, обязан приносить пользу своей родине. Он видел людей насквозь, его невозможно было обмануть, и с ним нельзя было быть неискренним.

Впрочем, в окружении Ботева имелся человек, которого никак нельзя было посчитать ни искренним, ни прямодушным. Было в нем что-то настолько неприятное, что я просто не понимал, как Ботев водит с ним знакомство. А человек этот часто показывался вместе с Ботевым: и в "Трансильванию" Ботев с ним заходил, и домой к себе приводил, и у Каравеловых с ним показывался. Это был тот самый молодой человек с колючими глазами, который вместе с Ботевым провожал меня от Каравеловых в гостиницу и назвался при прощании Флореску.

Я, конечно, не осмеливался задать Ботеву вопрос, почему он дружит с этим типом, и объяснял их близость банально: мол, противоположности сходятся. Однако сам Флореску дал мне повод заговорить о нем с Ботевым.

Осень кружилась на улицах Бухареста. С деревьев облетали листья. Начались продолжительные дожди. Я возвращался из гостей. Меня нет-нет да и зазывал к себе кто-нибудь из моих новых болгарских знакомых. Наступил сравнительно поздний час, я торопился и с душевным облегчением приближался к дому Добревых, ставшему на время моим домом.

Не успел я подойти к двери, как от стены отделился некто в длиннополом пальто, в шляпе с опущенными полями и схватил меня за руку. От неожиданности я отпрянул, но незнакомец цепко держал меня. Это был Флореску!

- Что вам надо? - спросил я, стряхивая его руку.

- Пойдемте, - сказал Флореску, указывая на дом Добревых.

Мне вовсе не хотелось его приглашать. Но он и не ждал приглашения, вошел в дом, точно он был здесь хозяином, а я гостем. Не раздеваясь, он придвинул к себе стул, сел и уставился на меня так, точно я в чем-то перед ним провинился.

- Вы хотите стать честным человеком? - неожиданно спросил Флореску.

Можно подумать, будто я был уличен им в бесчестном проступке. Самое неприятное заключалось в том, что у меня не хватало характера выставить его вон.

- А я и есть честный человек, - промямлил я.

- Вы готовы пожертвовать собой ради общего дела?

Я что-то невнятно пролепетал. Но Флореску принял мое бормотание за утвердительный ответ. Он принялся меня допрашивать. Не спрашивать, а допрашивать, иначе невозможно определить его манеру обращаться: зачем я приехал? с кем связан в Москве? с кем встречаюсь здесь? каково мое имущественное и семейное положение?

- Вам предоставляется возможность вступить в "Народную расправу", революционное сообщество, представителем которого я здесь являюсь, - резко, точно скребя гвоздем по стеклу, объявил Флореску. - Вы готовы?

- А что это за сообщество? - спросил я.

Флореску саркастически усмехнулся:

- Так я вам и сказал! Сперва надо заслужить доверие!

Но у меня не было даже малейшего желания завоевывать его доверие. Мне вообще не нравился весь этот разговор.

- Будете ужинать? - спросил я.

- "Ужинать"! - горестно повторил Флореску. - Вы сразу обнаружили свою сущность...

В доме было тихо, вечерами моих хозяек никогда не было слышно. Мать и дочь были удивительно деликатны, ужин они оставляли мне на кухне, и, приходя домой, я всегда брал его сам.

- Ужин, - повторил Флореску еще печальней. - Нет, мне нужно другое...

"Сейчас он попросит у меня денег", - подумал я, вспомнив, как он потребовал у меня деньги возле гостиницы.

Но он был не лишен гордости.

- Нам нужны люди, - грустно произнес он. - А вы...

Флореску поднялся.

- Если кто-нибудь узнает о нашем разговоре, вам несдобровать, - шепотом пригрозил он мне на прощанье.

И исчез так же таинственно, как появился.

Тем вечером я долго не мог заснуть. Странный все-таки тип Флореску. Он производил двойственное впечатление: с одной стороны - мелочность и фанфаронство, с другой - какая-то одержимость и уверенность в себе.

Утром я пошел в типографию за свежим номером "Свободы" и встретил там Ботева.

- Вчера у меня был Флореску, - сообщил я ему. - Не могу понять, что ему от меня надо.

- Что-нибудь да надо, - сказал Ботев. - А что он вам предлагал?

- Предлагал вступить в какую-то "Народную расправу".

- Он что, в Россию вас собирается посылать?

Ботев, видимо, знал, о чем вел речь мой вчерашний посетитель.

Я, впрочем, ничего не понимал и откровенно признался Ботеву:

- Не знаю, кто такой этот Флореску, но мне он не нравится, и мне непонятно, что может вас связывать с ним.

Ботев снисходительно поглядел на меня.

- Он может вам нравиться, может не нравиться, но это настоящий революционер. Известный не только в Бухаресте. В России, кстати, многие его знают. Я познакомился с ним два года назад. Его настоящее имя - Сергей Нечаев.

Мне, однако, это имя ничего не сказало.

- Неужели не слышали? - удивился Ботев. - О нем писали все русские газеты.

Тут я вспомнил. Года полтора назад газеты действительно писали и о Нечаеве, и о нечаевцах. Он будто создал в Москве какую-то тайную организацию и, опасаясь разоблачения, вместе со своими сообщниками убил студента Иванова. Сообщников судили, а зачинщик бежал за границу.

- Это который убил студента Иванова?

- Да, он утверждает, что Иванов оказался предателем. - Ботев чуточку помолчал. - Он действует чересчур конспиративно, но это истинный революционер. Агенты царского правительства охотятся за ним по всей Европе. У него железная воля и неукротимая энергия. Он друг Бакунина и Огарева, и у него есть чему поучиться.

Ко времени нашего разговора Бакунин и Огарев порвали отношения с Нечаевым. Но Ботев об этом не знал, как не ведал о том и я. Нечаев же, само собой, ничуть не стремился распространяться на сей счет. Что-что, а подавать себя в выгодном свете он умел.

- А как он очутился в Бухаресте? - полюбопытствовал я.

- Ему грозила смертная казнь, - объяснил Ботев. - Он бежал в Германию, оттуда в Париж. Но его и там выследили агенты царской охранки. И вот теперь он скрывается в Румынии. Да и Россия отсюда ближе. К сожалению, у него нет необходимых средств - обычная беда всех революционеров. Думаю, что здесь он долго не задержится. У него есть возможность достать деньги...

Люди - не боги, пророчествовать им не дано. Все произошло иначе, чем предполагал Ботев, веривший, что Нечаев вернется в Россию делать революцию.

- Надежда найти средства для борьбы никогда не должна покидать революционера, - продолжал Ботев. - Любен задыхается от отсутствия денег, но не прекращает издавать "Свободу". Не хватает денег и на подготовку восстания в Болгарии, но мы их найдем...

- Не зайдете ко мне? - обратился я к нему. - Я хочу вам кое-что показать.

Ботев согласился.

- Вы квартируете у Добревых?

Он у меня еще не бывал, я не говорил ему, где квартирую, однако, оказалось, он знал, где и у кого я живу.

В тот день стояла переменчивая погода, небо хмурилось с самого утра. Но стоило нам выйти на улицу, как ветер разогнал осенние облака и засияло солнце. Оно, похоже, хотело сопутствовать Ботеву.

Придя ко мне, Ботев пошел поздороваться с Йорданкой. Выходило, он ее знал. И по нескольким словам, брошенным им вскользь о самом Дамяне, я утвердился в предположении, что тот в своих разъездах по Болгарии занимается не одной лишь коммерцией, но и выполняет поручения комитета, председателем которого был Любен Каравелов.

За стенкой раздался смех Ботева и - о чудо! - смех молчаливой Велички. Девушка смеялась так легко и охотно, что я не без зависти подумал о том, что никакой женщине не устоять перед Ботевым. Правда, я не замечал, чтобы сам Ботев отдавал предпочтение какой-то женщине.

Вскоре Ботев вернулся. Тем временем я успел достать из баула свой секретный пояс с кредитными билетами, который давно уже не носил на себе.

- Здесь около двух тысяч рублей, - сказал я, протягивая пояс своему гостю. - Хочу помочь вашему делу.

- Они понадобятся вам самому.

- Я недавно получил перевод из дома.

- Спасибо, но я не возьму, - возразил Ботев. - Вы еще в стороне от нашей борьбы. Поберегите их. Я собираюсь просить вас помочь в одном деле, и тогда они вам самому еще пригодятся.

Я больше не настаивал. Ботев лучше знал, что стоит делать и чего делать не надо. Обращаться же к нему с преждевременными расспросами не следовало, всему свой час.

Тут мне вспомнилась просьба, с какой обратилась ко мне в Балашовке Анна Васильевна Стахова.

- Вы знаете, у меня ведь есть еще и бриллианты, - внезапно сказал я, движимый каким-то еще не очень ясным мне самому побуждением.

Ботев удивленно глянул на меня:

- Какие бриллианты?

Я рассказал ему о серьгах и как они у меня очутились.

- Я хотел бы найти Елену. Спрашивал Каравелова, он заявил, что это невозможно. Но, может быть...

- Любен прав, - подтвердил Ботев. - Сколько прошло с той поры лет? Даже если она в Болгарии, то давно уже затерялась.

Вот когда в нем сказался поэт! Он мечтательно смотрел куда-то сквозь стены комнаты. Глаза его затуманились. Полагаю, его тронул мой рассказ. Он думал о любви. О настоящей большой любви. О чужой, о своей - кто знает!

Прошла минута. Минута раздумья. Внезапно Ботев оживился.

- А ведь, быть может, я вам и помогу, - сказал он. - Есть человек, который знает в Болгарии все и всех. Он способен найти иголку в стоге сена, но раньше найдет нужный стог среди тысячи других. Я познакомлю вас с ним при случае.

- А будет этот случай? - спросил я.

- Не могу точно сказать, - Ботев улыбнулся, - но человек этот должен появиться в Бухаресте. Это замечательный человек, - добавил он чуть погодя. - Если он вам не поможет, то, думаю, не поможет уже никто.

Он так и не назвал мне ни имени, ни времени, когда я смогу увидеть этого человека. Впрочем, я уже начал понимать, что одна из главных черт революционера - умение ждать.

Зато мне не пришлось ждать другой встречи.

Дня через три после этого разговора я возвращался вечером домой. Было начало одиннадцатого часа. Я торопился, не хотелось беспокоить своих хозяек. Хотя за все время, что я у них жил, меня ни разу не упрекнули за позднее возвращение. Я дернул ручку звонка, никто не вышел. Позвонил снова, опять никого. С досады я толкнул дверь. Она поддалась. Неужели, подумал я, они не заперлись, рассчитывая, что я догадаюсь об этом, войду и запру за собой дверь? Я так и сделал.

Лампу в прихожей мои хозяйки не погасили. Совсем странно, еще подумал я. Повесил на вешалку пальто, открыл к себе в комнату дверь и не успел переступить порог, как на мою голову накинули, судя по всему, мешок.

- Молчать! - приказал мне чей-то голос, и я услышал, как чиркают по коробку спичкой.

Мне заломили за спину руки, обмотали веревкой и притянули их к телу.

- Что за глупые шутки? - воскликнул я, понимая, что это вовсе не шутки.

- Молчать! - повторил тот же голос. - Где деньги?

На этот раз голос показался мне знакомым.

Я изумился:

- Какие деньги?

- Не валяй дурака!

- В бумажнике.

Бумажник был тотчас извлечен из моего кармана.

- Тебе говорят, не валяй дурака! - повторил раздраженный голос. - Где деньги?

Меня бесцеремонно обшарили.

- Снимите с него мешок! - прозвучал приказ.

На столе горела лампа. Грабителей было трое. Все в темных куртках, в сапогах, головы их были обмотаны платками так, что оставались лишь щели для глаз. Одного из них я узнал без труда. Не так давно он предлагал мне вступить в "Народную расправу".

- Господин Флореску, что все это значит? - возмутился я.

- Молчать! Где деньги?

- Больше у меня нет, - отвечал я, имея в виду деньги, которые находились в бумажнике.

Если даже они будут перебирать мои вещи, подумал я, на пояс они вряд ли обратят внимание.

Удивляла меня тишина за дверью, Добревы не могли не заметить, что в моей комнате происходит нечто необычное. Да и вообще, недоумевал я, как они пустили в дом незнакомых людей?

Еще большее удивление вызывал у меня Флореску, или, правильнее, Нечаев. Он точно преобразился. Какая-то нечеловеческая жестокость проступила в чертах его лица. А в действиях, решительных, властных, неумолимых, проявилось, я бы сказал, нечто мефистофельское.

Двух его спутников я не знал, они явно занимали по отношению к Флореску подчиненное положение.

- Господин Флореску...

- Молчать!

Можно подумать, что, кроме этого, других слов он не знает.

- Что вы делаете? - спросил я.

Зачем? Я и так знал, что они делают - экспроприацию.

Различные заговорщицкие организации не так уж редко прибегали к экспроприации для пополнения средств своих организаций. Но почему они выбрали меня? Как-никак в Бухаресте я вращался среди революционеров. По-видимому, Нечаев посчитал меня случайным человеком в этой среде. И после неудачной попытки завербовать меня в "Народную расправу" решил сорвать с паршивой овцы хоть клок шерсти. Но откуда он узнал, что у меня есть деньги?

Тем временем спутники Нечаева перетряхнули все мои вещи, осмотрели обувь, извлекли из-под кровати даже мои старые, стоптанные ботинки, но, подержав их в руках, отбросили в сторону. Однако мысль, что в сером холщовом поясе, валяющемся на дне баула, спрятаны кредитные билеты, им в голову не пришла.

Нечаев ухватил меня за ворот и затряс.

- Знаешь, где твои хозяйки?! В чулане! Если ты не отдашь деньги, мы зарежем их, как овец!

- Турки вы, что ли?

- Дело революции важнее этих баб! - заорал Нечаев.

- Но вас завтра же заберет полиция.

- И не подумает, - дерзко бросил Нечаев. - Если бы мы тронули румын, тогда другое дело, а на эмигрантов они и не обратят внимания.

В руках одного из спутников Нечаева появился нож, и он завертел им перед моими глазами.

- Ну что ж, смерть женщин будет из-за твоего упрямства.

- Черт с вами!

Я указал глазами на пояс.

Спутник Нечаева подпорол холст и передал сторублевки руководителю, тот небрежно запихнул их в карман.

- Так-то лучше.

Нечаев что-то сказал своим подручным, один из них задул лампу, и незваные гости бесшумно исчезли.

Я ослабил веревки, освободил руки и кинулся на половину Добревых. Женщин я нашел запертыми в чулан при кухне.

Чуть свет я побежал к Ботеву. Будить его мне не пришлось, он уже сидел за столом и работал.

Ботев нахмурился и, похоже, рассердился.

- Это я виноват перед вами, - сказал он со свойственной ему прямотой. Вчера мы разговаривали с Нечаевым, и я обронил, что вы предлагали мне деньги. Не волнуйтесь, я все улажу.

Вечером в доме Добревых затренькал звонок. Я пошел открыть дверь, женщины идти побоялись.

Похоже, передо мной стоял один из вчерашних визитеров.

- Заберите, - пробормотал он, сунув мне в руку небольшой сверток, и поспешно удалился.

Я вернулся в дом. мои хозяйки встревоженно смотрели на меня. успокоил их и развернул сверток, в нем оказались экспроприированные у меня кредитки.

При первой же встрече я поблагодарил Ботева за благополучную развязку злосчастной экспроприации. В ответ он засмеялся.

- Недоразумение, - сказал он, не то утешая меня, не то оправдывая Нечаева. - Сергей Геннадьевич не разобрался и причислил вас к сонму богатых обывателей.

- А вы не находите, что такая экспроприация сродни воровству?

Ботев отрицательно покачал головой.

В то лето я часто встречал Ботева вместе с Нечаевым. Память ненадежный инструмент. Встречи с Нечаевым, несомненно, выветрились бы из моей памяти, не будь они связаны с Ботевым. Их близость продолжала удивлять меня до крайности.

Ботев был бескорыстен. Он ни в чем не преследовал личных целей. Нечаев был его полной противоположностью. Из него всегда выпирало желание занять первое место.

Как-то я не удержался и вновь спросил Ботева:

- Убей меня Бог, мне непонятно, что связывает вас с Нечаевым.

- Я не возьмусь осуждать революционера, - горячо возразил Ботев, - если он ради достижения великой цели не брезгует недозволенными средствами.

Я не стал спорить, хотя и сейчас мне кажется, что Нечаев хотел забрать мои деньги вовсе не ради великой цели, а для собственных надобностей.

Через несколько дней я столкнулся с Нечаевым у Каравеловых. Он не часто бывал в этом доме, стараясь меж болгарских эмигрантов держаться в тени.

Это было обычное сборище - по сути, споры за чашкой кофе, а иногда и ссоры, которые умело гасились приветливой и умной хозяйкой. Нечаев сидел в углу и, точно сыч, настороженно посматривал на спорщиков. Мне было любопытно, как он поведет себя после своего ночного визита.

- Добрый вечер, Сергей Геннадьевич, - поздоровался я с ним.

Нечаев холодно посмотрел на меня и не ответил.

- Вы, кажется, изволите сердиться на меня, господин Нечаев?

- Меня зовут Флореску, - недовольно пробурчал он в ответ. - Бонифаций Флореску.

Отвернулся и как ни в чем не бывало потянулся за чашкой кофе.

Да, в самообладании ему нельзя отказать. Впрочем, чего больше в этом самообладании - высокомерия или презрения, еще вопрос. Он хотел меня ограбить, и он же меня презирал!

А вот к Ботеву людей притягивало. Я встречал его у Каравеловых, в "Трансильвании", у него дома и всегда чувствовал его расположение. Никогда он не давал мне понять, что я пришел не вовремя, что отрываю его от дела, что он не склонен к разговору.

Русских эмигрантов я сторонился. Сторонники чистоты политических воззрений, они только и делали, что враждовали между собой. Народники побаивались социалистов. Социалисты презирали народников. Я предпочитал держаться болгар.

В Бухаресте я вел жизнь рантье: бродил по кофейням, почитывал газеты, попивал винцо, прислушивался к спорам... Ко всему еще я был сравнительно богат. Николай Матвеевич слал мне установленный оброк, и я всегда имел возможность накормить своих знакомых обедом и ссудить небольшими деньгами.

...Фланируя осенним днем по Бухаресту, я вознамерился зайти к Ботеву, хотя и не очень надеялся его застать: у него всегда были дела, в которые я не был посвящен.

Мы встретились у калитки, Ботев опять куда-то спешил.

- Я не могу уделить вам много времени, - извинился он. - Уговорился встретиться с Нечаевым.

- С Флореску, - улыбнулся я.

- С Флореску, - согласился Ботев. - Но вы-то знаете его настоящее имя.

- Он сам поправил меня, когда я назвал его Нечаевым.

- Сергей Геннадьевич убежденный конспиратор, - подчеркнул Ботев.- Он даже заподозрил вас в сотрудничестве с русской охранкой.

Губы мои задрожали от оскорбления.

- Это естественно, - успокоил меня Ботев. - Полиция следует за ним по пятам, ему всюду мерещатся сыщики.

- Поэтому он и прячется за вашу спину?

- А за чью же спину ему еще прятаться?

- По-моему, он не способен на дружбу.

- Вполне возможно, - согласился Ботев. - Дружба для политика - опасное чувство.

- Что же вас связывает?

- Нечаев - революционер, - повторил Ботев определение, которому он, как я понял, придавал исключительное значение. - Его энергия не может не восхищать...

Так, за разговором о Нечаеве, мы дошли до Лейпцигской улицы.

- Я в "Трансильванию", а вы? - спросил Ботев, заранее, по-моему, уверенный, что я откажусь ему сопутствовать.

Мне действительно не хотелось встречаться с Нечаевым.

- А я к Фраскатти, - поспешил я подтвердить догадку Ботева, назвав дорогое и скучное кафе.

...В другой раз Ботев зазвал меня к себе: тут уж ему самому почему-то захотелось поговорить о Нечаеве.

Они познакомились два года назад в Измаиле. Ботев учительствовал в болгарской школе. Их свел случай, знакомство длилось недели две. Друг Бакунина и Огарева, с полученной от них субсидией Нечаев возвращался в Россию на революционную работу.

Год спустя до Бухареста дошли слухи, что Нечаев находится в Швейцарии. Ботеву удалось прочесть два номера "Колокола", изданного в Женеве Огаревым вместе с Нечаевым. Говорили еще о каких-то прокламациях, распространяемых Нечаевым, но прокламации эти до Ботева не дошли.

Тем временем агенты царского правительства в поисках Нечаева рыскали по всей Европе. Нечаев скрывался в Лондоне, в Брюсселе, в Париже. Ускользать от полиции становилось все труднее. Весна 1871 года была на исходе. И тут Нечаев вспомнил своих болгарских друзей. Он вновь приехал в Измаил, уверенный, что Ботев поможет ему укрыться в толпе болгарских беженцев.

Июньским утром Ботева окликнул на улице какой-то монах. Ботев не сразу узнал старого знакомого. В рясе, в скуфейке, с отросшими волосами, Нечаев был неузнаваем. Они пошли на квартиру к Ботеву. Нечаев сказал, что его преследуют агенты Третьего отделения. Это была правда. После убийства Иванова царская полиция искала Нечаева во всех местах скопления русских эмигрантов.

- Похоже, меня выследили, - сказал Нечаев. - Сыщики следуют за мной по пятам.

Нечаев преувеличивал, но подчеркивание постоянно грозящей ему опасности возвышало его в собственных глазах. Ботев собирался в Бухарест и мог себе позволить несколько дней передышки. Он предложил Нечаеву уединиться на маленьком рыбацком островке посреди Дуная.

На лодке переправились на остров, привезли с собой хлеба, сыра, сала, крупы, расположились в шалаше. Сами себе готовили. Рыбной ловлей не занимались, ни тот, ни другой рыбу ловить не умели. Отсыпались. Нечаеву надо было прийти в себя после скитаний, Ботеву - отдохнуть после занятий в школе. Купались, загорали и без конца говорили. Нечаев нашел благодарного слушателя. Ореол революции окружал русского изгнанника!

О многом рассказал Нечаев Ботеву под плеск дунайских волн. О своем бегстве из Петропавловской крепости, откуда до него не бежал еще ни один человек. О русских разбойниках - оплоте народной революции. О "Революционном катехизисе" - наставлении Нечаева для русских революционеров. О знакомстве с Герценом и Огаревым. О деньгах, завещанных одним русским помещиком на революционную пропаганду и переданных Герценом Нечаеву. О Парижской коммуне и своем участии в боях коммунаров под командованием Домбровского. О необходимости все разрушить, не оставляя камня на камне... Скорее всего, он сказал Ботеву и об убийстве Иванова, но можно не сомневаться, что нечаевская интерпретация событий сильно отличалась от того, что произошло в Петровском парке на самом деле.

Представляю, с каким подъемом повествовал о себе Нечаев: актерство было его второй натурой. И художественная природа Ботева не могла остаться равнодушной к таким рассказам.

- Удивительный человек, - отозвался о Нечаеве Ботев. - Мне не забыть дней, проведенных с Сергеем Геннадьевичем на острове.

Повторю, нельзя было найти большего антипода Ботеву, чем Нечаев. Однако знакомство с Нечаевым принесло Ботеву пользу. Они сошлись в тот период жизни Ботева, когда происходило решительное и окончательное его самоопределение. Нечаев подоспел к случаю. В разговорах с ним выкристаллизовались воззрения Ботева на жизнь, на общество, на борьбу. Он закалился в общении с Нечаевым, как клинок закаляется в горне.

Ботев верил в людей, верил он и в Нечаева, а всей правды о нем так никогда и не узнал.

Христо Ботев.

Заметки историка Олега Балашова,

позволяющие полнее воссоздать события и лица,

представленные в записках Павла Петровича Балашова

Старая Планина - главный Балканский горный хребет. На юге этой горной цепи и расположен Калофер. Здесь 6 января 1848 года в семье учителя Ботьо Петкова родился Христо Ботев.

Калофер - город не город, но уже и не село. Его население земледельцы, пастухи, кустари, мелкие торговцы, ремесленники. Занятия производство розового масла, вина, металлических котлов, изделий из козьей шерсти и кожи.

Ботьо Петков - не просто учитель, а видный деятель болгарского просвещения. В 1840-1842 годах он учился в Одесской учительской семинарии. По возвращении на родину обосновался в Калофере. Он переводит русские учебники на болгарский язык. Сам пишет книги "Кое-что для неграмотных", "Психология, или Душесловие при обучении детей", составляет грамматику болгарского языка.

Многие местные жители - его ученики. Среди учеников Петкова и его сын Христо. Кем он станет? Что из него получится? Ботьо ищет ответ на эти вопросы. Мучительные поиски сближают его с подрастающим сыном - чем старше Христо, тем пытливее.

...Как историк, я должен придерживаться и буду следовать точности излагаемых фактов. Но мои "Заметки" - не академическое исследование. Не выходя за рамки реального, я намерен воспользоваться методом исторической реконструкции. Невозможно точно знать, а значит, и утверждать, что именно, допустим, говорил отец Христо дома и на уроках, но, следуя исторической логике, позволю себе заявить, что буквально вижу и слышу, как Петков знакомит сына с историей своего народа.

- Нам есть что вспомнить, - говорит он сыну и его сверстникам на уроках истории. - Болгары - великий народ, - продолжает он. - В седьмом веке, тысячу двести лет назад, объединились славянские племена и образовали свое государство. Болгарское царство процветало. Развивалось земледелие, возникали ремесла. Плиска славилась гончарами и кузнецами, да и в других городах было немало искусных ремесленников. В девятом веке болгары приняли христианство... Наша история идет из глубины веков!

Учитель Петков вглядывается в учеников, ловит взгляд сына.

- Только благоденствие длилось недолго. В начале одиннадцатого века на нашу страну обрушился византийский император Василий, одно его прозвище "болгаробоец" - говорит само за себя. Болгария подпала под власть Византии. Болгары не смирились, восстание следовало за восстанием, и в конце двенадцатого века удалось свергнуть власть Византии. Между Дунаем и Черным морем образовалось Второе Болгарское царство. Феодальные смуты, частые смены царей, обнищание крестьянства привели к тому, что страна была поделена на два царства - Тырновское и Видинское. Именно тогда под напором турецких завоевателей оба эти царства прекратили свое существование. Сначала, в 1393 году, пало Тырновское царство, а чуть позже, в 1396 году, - и Видинское. Болгария - уже не Болгария, а Румелийская провинция Османской империи. Пять веков мы живем под властью турок. Наша земля объявлена собственностью султана...

Ботью слушают с интересом, но лишь один из учеников, его собственный сын, пытается спорить с отцом. А весь класс заинтересованно прислушивается.

- Говоришь, болгары - великий народ, а почему же мы пять веков терпим турецкое иго?

- Великий потому, - отвечает Ботьо сыну, - что на протяжении этих веков сохранил свою самобытность, свою веру, свои обычаи, свою душу.

- Чего же нам не прогнать турок? - допытывается мальчик. - Чем турки лучше болгар? Почему судья - турок, стражник - турок, все начальники турки, а болгарам разве что позволяют копаться на огородах да еще торговать? - не унимается Христо.

- Они не лучше нас, а сильнее.

- А почему мы слабее?

- Потому что разобщены.

- А кто в этом виноват?

- Наше смирение, - отвечает Ботьо.

- А я не хочу смиряться! - задиристо восклицает Христо.

Отец грустно смотрит на сына.

- Знаешь, сколько людей погибло из-за того, что не хотели смиряться?

Тревожат эти мысли учителя Петкова. Ботьо мечтает послать сына учиться в Россию.

"Получив образование в России, я пламенно желаю, чтобы мой сын тоже воспитывался в России, единоверной и единокровной. Если это мое желание осуществится, я буду считать себя самым счастливым человеком на свете". Давно уже отправлено это письмо в Пловдив русскому консулу Найдену Герову, а отклика все нет и нет...

И вот - долгожданный желанный ответ! Христо принят стипендиатом во Вторую Одесскую гимназию. Отец провожает сына до Пловдива. Пятнадцать лет Христо, а выглядит на все восемнадцать.

Одесса ошеломила Ботева. Представляю, как это могло быть. На пристани тьма народа. Все суетятся, спешат. Такая же суета на улицах. Множество прохожих - картузы, шляпы, фуражки и среди них пестрые дамские шляпки. Как цветы...

Он находит дом Тошкова, где расположено Болгарское настоятельство. Нарядный подъезд, роскошная застекленная дверь, позолоченные буквы вывески "В.Тошков и сыновья". Вон как, оказывается, живут болгары в Одессе!

В отдельном кабинете за большим столом солидный господин. Не слишком приветливое лицо, украшенное аккуратной бородкой. Это и есть господин Тошков, крупнейший экспортер русской пшеницы. Он сообщает Ботеву, что болгарское попечительство назначило ему стипендию - двадцать рублей в месяц. На все: квартиру, питание, свечи.

В гимназии не слишком-то обрадованы новому воспитаннику. Не сразу, но вспоминают: да, было письмо господина попечителя учебного округа. Определяют юношу в третий класс.

- До первых экзаменов. А там посмотрим. И на что только вам, болгарам, образование!

Нет нужды рассказывать о двух годах, проведенных Ботевым в этом учебном заведении. Рутина, муштра, нужда - эти слова исчерпывают содержание жизни, на которую были обречены воспитанники гимназии.

Вот как характеризовал свою жизнь той поры сам Христо в письме отцу:

"Это невозможно спокойно терпеть. Здешние учителя и порядки - не человеческие, а звериные. Надо быть каменным, чтобы все это вынести".

Ботева дополняет его соотечественник Г.Смилов, учившийся в той же гимназии:

"Христо очень жаловался на жизнь в пансионе и ужасный режим, который царил тогда в гимназии. Дисциплина и педантизм душили его, школьную форму, словно нарочно, ради экономии шили слишком тесной.

Гимназия была для него каторгой. Он очертя голову набросился на книги современных поэтов и публицистов. Чтение захватило его целиком".

Он много читает, читает запоем, - это признают все биографы Ботева. Его любимые писатели - Тургенев, Гоголь, Некрасов, Добролюбов, Писарев... Но одна книга для него дороже всех - "Что делать?" Чернышевского. Кто из юношей шестидесятых годов не задумывался - что делать?

...Город просыпается рано. Но Христо просыпается еще раньше. Вместе с воробьями, вылетающими из-под застрех. Вместе с дворниками, выходящими подметать улицы. Вместе с торговками, торопящимися на базар. А иногда еще раньше. Это зависит от того, где довелось ночевать. Денег на оплату содержания в пансионе не хватает. Если Христо ночует у земляка, тоже приехавшего в Россию за образованием, он встает незадолго до начала занятий в гимназии. Если его приютили в семье малознакомых болгар и позволили провести ночь в сенях или на кухне, он встает вместе с первыми лучами солнца. А если ночует где-нибудь под навесом у забора, он вынужден встать еще до рассвета, чтобы избежать подозрительных взглядов.

Самая обычная утренняя картинка: он бежит по крикливым и пыльным одесским улицам.

- Пирожки! Пирожки! С рыбой, с луком!

Пирожки - это прекрасно, но - увы! Он минует "Молочное заведение Метаксиди". На окне объявление: "Лучшая простокваша, заквашенная на настоящих болгарских палочках". Эх, даже слюнки текут. Но, во-первых, некогда, во-вторых, надо экономить. Завтрак откладывается до обеда.

Чем ближе гимназия, тем медленнее его шаг. Вот оно, постылое здание с выпирающими на улицу балкончиками. Он поднимается на третий этаж. В коридоре уже полно гимназистов.

- А, Болгария! - снисходительно приветствует его кто-то из одноклассников.

Христо сразу заходит в свой класс, садится на заднюю парту. Не хочется бросаться в глаза. Только сделать это не так-то просто. Он на голову выше своих сверстников, его выделяют черные кудри, всем заметна его серая курточка с короткими заштопанными рукавами, хорошо еще, что под партой не видны порванные сапоги.

...Почти все биографы вспоминают об одной "странности" Ботева. Обитая в пансионе и позже, после исключения из гимназии, живя на квартире своего однокашника Смилова, он частенько имел привычку уходить на всю ночь из дома.

- Где ты пропадаешь? - поинтересовался у него Смилов.

- Делю компанию с босяками, - со смехом отвечал Ботев. - С такими же бедняками, как и я. Хочу узнать, на что можно надеяться нищим!

Они собирались, эти бедолаги, по ночам на берегу моря. Что привлекает его в компанию бездомных, отверженных обществом людей? О чем говорят они, сидя вокруг костерка, разожженного на прибрежном песке?

Обо всем на свете! Прежде всего о работе. О том, где достать кусок хлеба. О своих надеждах, которые никогда не покидают тех, кто еще стремится работать. А еще рассказывают друг дружке различные истории. Страшные, придуманные, со счастливым концом, трагические, героические...

О чем же рассказывает Ботев? О Рахметове. Вот он какой - Рахметов! Ни с чем не смиряется, всему противостоит, закалил свою волю. И о Вере Павловне. Вот это женщина! Чистая и верная. Судьба Рахметова и собственные мечты переплетаются в его рассказах. Ими он упражнялся в практическом русском языке, в них он чувствовал себя учителем, в них он сам учился навыкам ораторского искусства, столь необходимым, сказали бы мы сегодня, каждому лидеру.

И учителем, и лидером, смело можно сказать, Христо почувствовал себя уже в ранней молодости и остался ими до последних дней своей жизни.

...Наступил, однако, день, когда гимназический инспектор объявил Ботеву, что тот исключен из гимназии. Сообщение не было неожиданностью. Все шло к тому. Однако уезжать из Одессы Христо не собирается. Он приехал учиться и будет учиться. Ботев решает записаться в университет вольнослушателем на историко-филологический факультет. Это было не столь уж сложно. Требовалось подать заявление и внести установленную плату. Метрикой в университете даже не поинтересовались - рослый, мужественный Ботев выглядел старше своих лет. Подивиться можно лишь тому, откуда Христо наскреб деньги.

Занятия в университете он посещал аккуратнее, чем уроки в гимназии. Особенно нравились ему лекции Виктора Ивановича Григоровича. Крупнейший русский славист, один из основоположников славянской филологии в России, он еще в молодости совершил длительную поездку по землям балканских славян, находившихся под турецким владычеством, собрал множество интереснейших письменных памятников... Вот кого Христо всегда готов слушать!

Пытливый взгляд юноши привлек внимание профессора. Ему запомнилось выразительное лицо молодого болгарина, и как-то после лекции, думаю, Григорович окликнул студента:

- Вижу, вы всерьез интересуетесь филологией?

- Меня интересует все, что связано с прошлым моего народа.

- А вы... - с любопытством спросил было Григорович и не докончил вопроса.

- Я болгарин, - ответил Христо. - И я читал вашу книгу.

- О моем путешествии по Турции? - удивился Григорович. - Книга давно распродана.

- Я нашел ее в университетской библиотеке, - объяснил Христо.

- Вы давно из Болгарии? - поинтересовался профессор.

- Третий год.

- Я собираю песни западных славян, - сказал Григорович. - Вы знакомы с ними?

- Моя мама знает их великое множество, - простодушно похвастал Христо.

- А вы не могли бы записать для меня те, что запомнились вам?

Профессор даже зазвал студента к себе домой. Христо пришел в назначенное время.

- Принесли?

Григорович перелистал страницы принесенной тетради, остался доволен записями, напоил гостя чаем, пригласил Христо заходить еще.

- Если что еще вспомните, приносите.

Через несколько дней он, набравшись смелости, сам напросился в гости.

- Заходите, заходите.

Наступило мгновение, которого с волнением ждал Христо. Протянул профессору две тетради.

- Вот еще...

- Отлично. - Григорович углубился в чтение. - Такое богатство ваши песни! - Профессор развернул вторую тетрадь. - А это что?

Христо заставил себя сказать:

- Стихи...... мои.

Григорович прочел страницу, другую, посмотрел пытливо на юношу, опять обратился к стихам. Облачко задумчивости налетело на его лицо, он медленно заговорил:

- Так вы поэт? Пишете о матери, о любви... Успели уже кого-то полюбить? Вам нравится Лермонтов? Вам надо писать...

Здесь я вынужден вступить в спор с биографами Ботева, утверждающими: "В Одессе началась творческая деятельность Христо Ботева...", ""Моей матери" его первое поэтическое произведение..."

Биографы Ботева часто повторяют, что за свою жизнь он написал двадцать шесть стихотворений. Всего двадцать шесть!

Не может того быть. Сохранилось двадцать шесть! А сколько не сохранилось? "Моей матери" - не первое, написанное Ботевым, а первое опубликованное им стихотворение.

И еще уверен, поэта в Ботеве открыл не Григорович. Но он помог утвердиться поэтическому мировоззрению Ботева. Опьянев от похвалы признанного знатока литературы и забыв в квартире профессора тетрадку со стихами, Христо ушел от Григоровича с верой в свое призвание.

В следующий раз Христо пришел к Григоровичу без приглашения.

- Извините, Виктор Иванович, попрощаться, уезжаю.

- Бросаете университет?

Григорович принялся расспрашивать. Жаловаться Ботев не любил и не хотел, но пришлось признаться - денег нет, жилья нет, не то что платить за обучение, даже пообедать не на что.

- А если я устрою вас на какое-то время в Одессе? Я знаком со многими поляками, сосланными в Одессу после восстания. Есть одна польская дама. Госпожа Рудзиевская. Состоятельная. Ищет для сына домашнего учителя. Хотите, порекомендую?

В тот же день Христо уже был на даче Рудзиевской, где обитала сама Ядвига Генриховна, ее дети - Эвелина, совсем уже взрослая барышня, и двенадцатилетний Адамчик, и еще жил пан Юзеф Свентославский, которого Ядвига Генриховна назвала старым другом своей семьи.

Юному репетитору отвели комнату. По утрам теперь он должен был заниматься с Адамчиком, а остальным временем мог распоряжаться как угодно.

В семье Рудзиевских говорили по-польски, но с появлением Христо в ход пошел и русский язык.

После уроков к учителю и ученику присоединялась Эвелина. Христо и она много времени проводили вместе. И вскоре между ними возникло чувство легкой влюбленности. Пани Ядвига это заметила, но вмешиваться в его отношения с дочерью не стала.

Всего лишь три месяца, как они познакомились. Казалось бы, у них мало общего: он - болгарин, она - полька, он вырос в неприметном городке центральной Болгарии, а она - в шумной и многолюдной Варшаве, он до пятнадцати лет жил в семье скромного провинциального учителя, а она воспитывалась в богатом аристократическом доме... Но есть нечто, что сближает юную пару. Он принадлежит к народу, угнетаемому турецкими поработителями, а она - к народу, которым вот уже второе столетие помыкает российское самодержавие; оба с раннего детства слышали разговоры об угнетении своих народов и оба мечтают о свободе.

Дом пани Ядвиги привлекал многих сосланных, кто мечтал о независимости Польши. Кто-то приходил, движимый любовью к отчизне, а кто и просто потому, что пани Ядвига была богатой дамой, приходил, чтобы пообедать или перехватить сколько-нибудь рублей. Все посетители, решительно все, упивались речами о независимости Польши - иначе им не нашлось бы места за столом у пани Ядвиги. Христо с волнением внимал этим речам. Его отношение к русским раздваивалось: с одной стороны, русские для поляков - те же турки, а с другой, именно с Россией болгары связывали свои надежды на освобождение родины.

От Христо не таились, считали его своим. Иногда пан Свентославский выносил из своей комнаты газету или брошюрку и вслух читал прокламацию польских эмигрантов, нашедших приют в Лондоне или Париже, или статью Герцена, напечатанную в "Колоколе".

...Довольно скоро, однако, безоблачная жизнь Ботева у Рудзиевских завершилась. Как-то поздним вечером, когда Ботев уже спал, его разбудили чьи-то возбужденные голоса. В дверь его комнаты постучали, и на пороге вырос жандарм, потребовавший пройти в гостиную.

В гостиной - и пани Ядвига, и Эвелина, и пан Свентославский, и даже сонный Адамчик в кресле рядом с матерью, жандармский офицер и еще две личности в штатской одежде.

- Не скажете ли вы нам, молодой человек, что за собрания происходят на этой даче? Какую литературу и кто читает в этом доме? - офицер кивнул личности в штатском. - Дай-ка сюда!

У него в руке появилась пачка листков с печатным текстом и поверх листков несколько номеров "Колокола".

- Откуда у вас эта литература? - обратился офицер к Свентославскому.Где вы ее достали?

Христо захотелось помочь приютившим его людям, и он решил взять вину на себя.

- Это моя литература, - громко заявил он. - К господину Свентославскому она не имеет отношения.

- Каким же образом эти прокламации очутились в комнате господина Свентославского? - спросил офицер.

- Я их туда спрятал, - сказал Христо. - Думал, там они будут в большей безопасности.

Ботева задержали, доставили в полицейский участок. В участке он переночевал, утром его вызвали для допроса.

- Чем вы занимаетесь в Одессе?

- Я вольнослушатель университета, изучаю литературу.

- Которую мы у вас забрали?

Неожиданно Ботева выручил его паспорт.

- Вы турок?

- Я болгарин.

- Нет, турок, вы подданный турецкого султана. А у госпожи Рудзиевской вы в качестве кого?

- Репетитор ее сына.

- Так вот, господин репетитор, трое суток вам для того, чтобы покинуть пределы Российской империи.

На даче Христо встретили с тревогой.

- Выясняли, откуда у вас "Колокол"?

- Спрашивали, сказал - привезли из Пловдива.

Пан Юзеф облегченно вздохнул, пожал Христо руку:

- Вы благородный человек.

Вмешалась пани Ядвига:

- Чем это вам грозит?

- Дали три дня, приказали ехать обратно в Турцию.

Рудзиевская и Свентославский переглянулись, и после некоторой паузы пани Ядвига сообщила о своем решении перебраться в Париж.

-Я предлагаю вам, Кристоф, ехать во Францию вместе с нами. Вы по-прежнему будете давать уроки Адамчику, мальчик не хочет с вами расставаться. И будете получать стол, квартиру, жалованье. Вы сможете продолжать свое образование. Выучите язык, поступите в Сорбонну, один из лучших университетов Европы. Вы пишете стихи... Не смущайтесь, Эвелина рассказала мне... Вы начнете печататься.

Все, что рисовала перед ним пани Ядвига, звучало как сказка. Перспектива завораживала: обеспеченное существование, привязанность воспитанника, возможность продолжить образование, возможность печататься...

Но пани Ядвига сказала еще больше:

- Пан Кристоф, отвечайте мне, отвечайте по совести: вы любите Эвелину? Только не лгите, пан Кристоф, Богом прошу вас...

Спросила бы она что-нибудь полегче! Любит ли он Эвелину?

- Люблю.

Он не знал сам, как это у него вырвалось.

- Мне кажется, Эвелина тоже любит вас. Не будем торопиться, вы оба слишком молоды. Поживем... Посмотрим... Мы знаем, вы благородный человек. Вы поедете с нами, я обеспечу вас, об этом вы можете не тревожиться.

Да, он хотел бы учиться в Сорбонне, хотел бы сочинять и печатать свои стихи, он любит Эвелину...

- Нет, пани Ядвига, - произносит Ботев. - Спасибо за все. Но с вами я не поеду.

Пани Ядвига смотрит на него широко раскрытыми глазами.

- Но почему? Дорогой Кристоф...

Он не может объяснить, самому себе он не смог бы сейчас объяснить, почему он не едет в Париж.

Не выдержал пан Юзеф:

- Счастье само идет к тебе в руки, а ты... На что будешь жить?

- Поеду в Комрат, устроюсь учителем в какое-нибудь болгарское село.

Пан Юзеф задумался.

- Где-то возле Сливена квартирует казацкий полк, дам тебе письмо к его командиру, поможет в случае чего, он влиятельный человек у турок.

- Кто такой?

- Садык-паша.

- Турок поможет?

- Он поляк.

- Садык-паша?

- Поляк, говорю тебе! Чайковский его фамилия. Командует турецким полком.

- С какой стати будет он мне помогать?

- А с такой, что поляк! Не одного христианина выручил. Поможет и тебе.

На следующий день пан Юзеф вручил Ботеву письмо "Пану Михаилу Чайковскому от пана Юзефа Свентославского".

Удивительное дело, о Ботеве написаны сотни книг, множество литературоведов изучало его жизнь, сколько биографий и монографий посвящены Ботеву, и никто не увидел поступка, с какого, собственно, и началась его сознательная жизнь борца. Много ли мы наслышаны о героях, которые в обстановке покоя, не побуждаемые никакими экстремальными обстоятельствами, решились, смогли отказаться от личного счастья ради счастья своей родины и народа?

Во всех биографиях Ботева, которые мне довелось прочесть, мельком говорится о том, что, находясь в Одессе, он познакомился с одной польской семьей. "Внешние обстоятельства отношений Ботева и польской семьи, - пишет биограф, - не имеют для нас большого значения..." И - все.

Однако, позволю заметить, именно в дни своего сближения с семьей Рудзиевских Ботев осознал себя борцом за народное счастье и во имя родины отказался от личного счастья, от благополучной, обеспеченной жизни- совершил деяние, на которое мог решиться только человек исключительной целеустремленности и необычайно сильной воли.

...Село Комрат - административный центр, где сосредоточено управление болгарскими школами в Бессарабии. Сюда и прибыл Ботев - с благими намерениями, с узелком, в котором смена белья да старый офицерский китель, подаренный паном Свентославским, и с любимой книжкой за пазухой. Что за книга, догадаться нетрудно, - роман Чернышевского, который для Ботева не столько роман, сколько наставление на все случаи жизни.

Избытка в педагогах для болгарских школ не было, а справка о том, что он обучался на втором курсе университета, давала ее владельцу право занять должность учителя сельской школы. Христо Ботева направили в село Задунаевку.

Он взялся за обучение ребятишек. Дети полюбили молодого учителя, а учитель привязался к детям. Он учил их всему - грамматике, арифметике и даже закону божьему, хотя на уроках закона божьего не столько заучивал с учениками молитвы, сколько знакомил их со сказаниями о великих славянских просветителях Кирилле и Мефодии, водил детей в поле и лес, изучал с ними природоведение среди живой природы.

Постепенно Ботев осваивался в Задунаевке. Дети рассказывали о нем родителям, и многие жители села были уже знакомы или наслышаны о молодом учителе. Его зазывали на сельские сходки, обращались при случае за советом к грамотному и отзывчивому молодому человеку. Только советы Ботева частенько оказывались непривычными, потому как выходили за пределы местных событий.

По вечерам он встречался с молодежью и пел вместе со всеми в хоре. Но не только пел, но и о Рахметове рассказывал, о Герцене, о его "Колоколе", и о тех, кто боится революции, и о тех, кому она не страшна.

Сельскому старосте вроде и не с руки заходить к Вакуленкам, у которых квартирует учитель, а зашел.

- Слыхал я, Фома Петрович, полиция в село должна наведаться.

- С чего бы это?

- Учителем интересуются. Народ мутит. Предупреди.

Опять нависла туча над головой. Надо уезжать подобру-поздорову...

По пути в Калофер Христо заглянул в Сливен - тот просторнее Калофера, но те же глинобитные одноэтажные домишки и глухие заборы. Решил на всякий случай дать крюка - чем черт не шутит, надежда того стоит! Вдруг пан Чайковский, он же Садык-паша, и впрямь чем поможет. Пан Свентославский заверял в том Христо.

Можно предположить, что в их встрече не было ничего особенного.

- Тебе чего?

В просторной горнице на широкой оттоманке полулежит седовласый мужчина в расстегнутой белой рубахе. Паша? Должно быть, он и есть паша.

- У меня письмо к вам.

Человек берет письмо, неспешно вскрывает конверт, расправляет листок, начинает читать.

- Ба-а-а! Пан Свентославский! Старый знакомый... Просит помочь тебе. Разве можно отказать пану Свентославскому? - на минуту задумывается, почесывает грудь. - Грамотный?

Христо рассказывает о себе, о том, как не поладил в Одессе с полицией, что едет домой к отцу, который, быть может, поспособствует устроиться в Калофере учителем.

- На учительское жалованье сыт не будешь, - резонно замечает Чайковский и предлагает: - Иди ко мне в писаря. Дам приличное жалованье, будешь сыт, а там поглядим.

- Попробую.

- Вот и ладно. Располагайся в соседней комнате. Обедать будешь вместе со мной. Только не зови меня паном, здесь я паша.

Христо остался в Сливене, - может, удастся скопить толику денег, будет семье поддержка на первое время, как вернется. Кроме того, Чайковский заинтересовал его и сам по себе.

Командир полка расквартированных в Сливене турецких казаков Чайковский просыпался ни свет ни заря, умывался, завтракал и шел на плац, где проводил полдня. Порядок у него в полку образцовый. Спуску не давал никому. Был строг, но не жесток.

Вторую половину дня Чайковский посвящал личным занятиям. Для них-то и понадобился ему Ботев. Подумать только! Командир полка, оказывается, писал мемуары. Каждый день после обеда Чайковский заваливался на оттоманку, Ботев усаживался за стол и приступал к выполнению своих обязанностей личного секретаря. От него и требовалось-то лишь слушать и записывать. Слушать же Чайковского, надо признать, было интересно. Рассказывая о пребывании в Турции, Чайковский вспоминал и о своих юношеских годах.

Бедный польский шляхтич мечтал о военной карьере, поступил в военное училище, откуда вышел подпоручиком. Начало тридцатых годов. Польские аристократы бредят независимостью Польши, стремятся вырваться из-под власти России. Нарастало восстание. Но фортуна не улыбалась Чайковскому. Царским властям он подозрителен. Для того чтобы стать в ряды руководителей восстания, недостаточно родовит. Молодой офицер еле-еле сводит концы с концами, честолюбие побуждает его бросаться из одной крайности в другую. Вздумалось бежать в Турцию...

Ему исполнилось тридцать лет. Нищий и гордый поляк, бывший российский офицер очутился в Константинополе гол как сокол. Турецкие власти охотно принимали на службу иностранцев. Кто только не попадался среди турецких чиновников: англичане, французы, бельгийцы, австрийцы... Если беглец обладал способностями, он находил себе место.

Высокого, статного Чайковского зачислили в драгунский полк, несший службу при дворе, ему повезло, на него обратил внимание сам Абдул-Меджид. Молодого офицера, наделенного обаянием, успевшего завести знакомства с влиятельными турками, навестил мулла.

- Ты нравишься султану, - сказал он. - Но к тебе нет полного доверия. Зайди к шейху Исаму.

Шейх Исам - влиятельная фигура при султанском дворе, по пустякам вызывать не станет. Пан Чайковский явился к шейху. Шейх поглаживал седую бороду. Молчал. Молчал и Чайковский. Того требовал этикет.

- Ты верен султану? - нарушил молчание шейх. - А султан верен Магомету. Какому Богу верен ты?

- Тут не до шуток, - рассказывал Чайковский. - Шейх предложил мне принять магометанство. Это значило - или ты наш, или не наш. Примеров вокруг было сколько угодно. Англичане сами посоветовали генералу Гюйону перейти в магометанство, полковник Кольман, перешедший на службу к туркам из австрийской армии, стал Тайши-пашой, польский генерал Бем превратился в Мурад-пашу. Все было ясно: или ты полковник, или покойник.

- И вы предпочли стать полковником? - спросил Христо, с трудом скрывая насмешку.

- А иначе мне прислали бы шнурок.

- Какой шнурок?

- Шелковый. Чтобы повеситься. Или прислали бы какого-нибудь эфиопа помочь мне залезть в петлю. Так кончился пан Чайковский и появился Мехмед-Садык-паша. Знаешь, что значит Садык? Верный! Шейх подарил золотые часы, султан отвалил несколько тысяч пиастров...

- И с тех пор?

- С тех пор я, Садык-паша, командую то одним полком, то другим, лет двенадцать назад участвовал в русско-турецкой войне, сражался в армии Омер-паши, отбил у русских Журжево... - Чайковский покрутил ус. - А потом русские отбили Журжево обратно.

Христо видел: Чайковский многое повидал в жизни и правильно о многом судит, в средствах, надо признать, он был не слишком разборчив, но людей щадил, был смел, даже отчаян, считал себя справедливым, всему знал цену и мечтал окончить жизнь... писателем.

Забегая вперед, скажу, что мечта Чайковского в известной мере осуществилась. В 1871 году он ушел с военной службы у турок, уехал в Россию, в 1873 году опубликовал в Киеве повесть "С устьев Дуная", в Москве уже посмертно вышли его "Турецкие анекдоты", а позже "Русская старина" напечатала "Записки Михаила Чайковского".

Но это - будущее, а пока что Садык-паша диктует писарю свои воспоминания. Христо записывает и запоминает.

Рассказы Садык-паши помогли Ботеву лучше понять, что за люди играют судьбой Болгарии. Чайковский умело служил турецкому правительству, был ревностным служакой, но он нисколько не идеализировал тех, кому служил, знал цену и султану, и его приспешникам.

Что ждать болгарам от правителей, которые болгар и за людей-то не считают? Невежество доходило до того, что первый секретарь французского посольства в Константинополе господин де Бутенвиль в разговоре с Чайковским, когда тот упомянул о страданиях болгар, высказал искреннее удивление:

- Да разве болгарский народ существует? Я всегда думал, что слово "болгарин" - синоним слова "пастух".

Двойственное чувство питал Христо к Чайковскому - смел, умен и все-таки авантюрист, пренебрег интересами своего народа, оставил Польшу, бежал в Турцию, сменил веру, а теперь, когда служба уже прискучила, стала в тягость, собирается, судя по всему, удрать в Россию.

Тут как раз приспело письмо от отца. Старый Ботьо звал сына домой.

В письме доктору Атанасовичу, написанному 21 ноября 1867 года после возвращения в Калофер, Ботев так объяснил причины своего возвращения: "В прошлом году я получил письмо от своего раньше времени состарившегося отца, который все двадцать пять лет учительской работы в Калофере с трудом мог прокормить свое семейство. Прочтя это письмо, я был вынужден уволиться, чтобы, как старший сын, выслушать последнюю волю отца, а главное поддержать мое нуждающееся семейство".

Чайковский не был богат, но и скупым не был, - узнав о желании Христо покинуть его, вытянул из-под подушки кисет, высыпал горсть золотых монет, отсчитал пять червонцев, положил их на стол перед своим секретарем.

- Бери. Будь счастлив.

...Ботьо Петков позвал сына, увидев приближение к концу своего жизненного пути. Долгие годы учительствовал он в Калофере. Любил свое дело. О том, какой он был учитель, говорил тот факт, что к нему в училище везли учеников со всей Болгарии. Был честным, трудолюбивым, любящим. Но было нечто, что никогда в нем не заживало. Как язва на теле. Покорность. Он и сыновей учил тому, что надо подчиняться.

Легким шагом вошел Христо в родной дом. Припал к плечу матери. Ботьо, высокий, худой, изможденный, оглядел сына с головы до ног: ладный парень.

- Долго же ты добирался.

- Задержался в Сливене. Заработал немного.

Положил перед отцом золотые монеты.

- Не доучился в Одессе? - не стал расспрашивать почему. - И я не доучился. А детей в школе обучать сможешь? Сходи к Вылковым, к Цанковым. Просись в учителя. Скажи: замена отцу.

Так и случилось. Приняли Христо в ту самую школу, где он начинал учиться.

Христо недоволен учебниками Груева, по которым учатся во всех болгарских школах. Молодой учитель выходил на уроках за пределы официальных учебников. Жители Калофера быстро заметили, что новый учитель слишком уж вольно толкует историю. Учить-то учит, только как бы такая учеба не сманила учеников в гайдуки.

Отец предостерегал Христо:

- Как бы тебе не сменить школу на тюрьму, будь осторожнее...

Христо не только внушал ученикам опасные мысли, но и взялся обучать их военным приемам. Соберет учеников, уведет в горы, вооружатся ребята палками, палки они называют ружьями, а учитель занимается с ними странными играми:

- Стреляй! Коли! Смелее! Учитесь, учитесь! - твердит он ученикам. Скоро болгарам понадобятся настоящие ружья.

Когда родители спрашивают, чем он занимается с детьми в горах, Ботев отвечает:

- Спортом.

Снисходительное до поры до времени отношение к молодому учителю объяснялось уважением, которым пользовался его отец, человек, лояльный к власти. Калоферцы надеялись, что сын его со временем тоже станет сдержаннее и терпимее. А сам Христо думал, что не за горами тот день, когда терпение калоферцев истощится.

11 мая - день памяти Кирилла и Мефодия, знаменитых славянских просветителей, проповедников христианства, основоположников славянской письменности и литературы. Все болгарские общины торжественно отмечают этот день: служатся молебны, устраиваются собрания.

11 мая 1867 года. После молебна жители Калофера собрались в школе. Школьный двор украшен гирляндами цветов. Из соседних домов принесены кресла для тех, кто побогаче и постарше. Те, кто помоложе, стоят позади.

Первое слово произносит Ботьо Петков, самый заслуженный учитель в Калофере. Он с чувством говорит о пользе просвещения, о самосознании народа, о его трудолюбии, о семейных устоях. И другие граждане говорят то же. И все, как один, заканчивают свои речи горячими пожеланиями здоровья и благоденствия любимому султану Абдул-Азису.

Но что это? Из задних рядов проталкивается вперед сын старого Ботьо, самый молодой учитель во всем городе.

- Позвольте, - громко говорит он. - Позвольте и мне слово...

"Я и сейчас вижу школьный двор и посреди него Ботева, выпрямившегося во весь свой исполинский, такой же, как у отца, рост, вижу его черные пламенные глаза, орлиный взгляд, высокий умный выпуклый лоб, римский нос, длинные кудрявые волосы, белые нежные руки и лицо, широкую грудь и плечи, вспоминал впоследствии участник этого собрания Бракалов. - Он громко произносит свою пламенную речь, в которой с пафосом выступает против турецкого правительства, высмеивает чорбаджиев и с пылким патриотизмом восхваляет истинных борцов за народное дело и свободу и побуждает народ к восстанию".

- Каждый славянин чтит наших братьев из Солуни - Кирилла и Мефодия, которые вписали великое событие в нашу бурную историю, - говорит Христо. Но для нас важно не их значение в истории христианства и православной церкви, поэтому мы не будем касаться эпохи их деятельности и обратимся к современному значению праздника...

Во дворе воцаряется тишина, общее внимание приковано к молодому Ботеву.

- Одиннадцатое мая стало народным праздником, напоминающим нам о нашем прошлом и настоящем, праздником, который должен воодушевить нас на борьбу за полное духовное и политическое освобождение, - продолжает Христо. - Но как мы отмечаем этот знаменитый и священный для нас праздник? - Забыв о сдержанности, осторожности и смирении, сам отвечает на свой вопрос с необычной и дерзновенной смелостью: - Собираемся только для того, чтобы попить, поесть, повеселиться и показать, что из трехсот шестидесяти пяти дней в году этот день мы посвящаем своему народу, только в этот день бываем патриотами. Да! Мы - патриоты, покуда пьяны, мы - народолюбцы, покуда раб еще в состоянии нас кормить! В этот праздник патриоты произносят у нас речи, проводят беседы, рассказывают о заслугах и деятельности святых мужей, пережевывают и перетолковывают исторические и современные истины, танцуют "народные" танцы, поют "народные" песни, пьют, едят, веселятся и в то же время, не обращая внимания на тяжкие, нечеловеческие страдания своего народа, произносят тосты за здравие тирана, за увековечение рабства, за счастье глупцов. В этот священный, торжественный для нас праздник вы услышите рев патриотов: "Да здравствует рабство! Да здравствует наш милостивый тиран! Да здравствуют камилавки! Да здравствуют мироеды! Да здравствует наша всеобщая подлость!" Какой позор, какая насмешка над памятью тех, которые так пламенно, так искренне любили человечество, так энергично и самоотверженно трудились на пользу и во имя свободы своего народа!

Какие уж тут изъявления покорности! Собравшиеся на школьном дворе слышат первое политическое выступление Ботева. Не в праздничном настроении расходились в тот день местные богачи. Именитых участников собрания его выступление испугало. Оно и понятно: захочет кто-нибудь выслужиться перед турками, донесет властям, а тень падет и на тех, кто слушал. Старый Ботьо тоже не мог подавить своего беспокойства.

- Нам здесь жить. У тебя мать, братья. Я недоволен.

Несколько дней молчания. Молчал Ботьо, вся семья молчала.

- Тебе лучше уехать, - посоветовал отец. - Пройдет время, забудутся твои неосторожные слова...

- Но я не хочу молчать, отец.

- Хорошо бы тебе закончить образование.

О речи его ходили по городу разговоры, однако полицейские не беспокоили Ботевых. Какие-то слухи до них не могли не дойти, но горячность сына старого Ботьо они, видимо, приписали всеобщему возбуждению, которым всегда сопровождались большие христианские праздники.

Жители Калофера сторонились Христо. И он в одиночестве бродил по окрестностям, сидел на берегу Тунджи, размышлял и сочинял стихи... Они складывались сами собой, строфа за строфой. Рифмы он ловил, как птицелов певчих птиц. Приходил домой, записывал, испытывая чувство облегчения, когда видел свои мысли записанными на бумагу.

Уезжая из Калофера, он оставит свои тетради дома. Написанное в ту пору не сохранится. Позже, в 1871 году, он вспомнит отдельные стихи, вновь запишет и в том же году опубликует в газете "Дума на българските емигранти" несколько стихотворений: "Моей первой любви", "Гайдуки", "Беглянка".

Первая публикация "Беглянки" посвящена Марии Горановой. Та и вправду была беглянкой. Уроженка соседнего с Калофером Карлово, она четыре года провела в Праге. Училась там вместе с сестрой и братом. В конце 1866 года вернулась домой. Христо познакомился с девушкой. Возможно, она ему приглянулась, встреча с ней навеяла стихи:

Эй, в уме ли ты, Стояна!

Ты куда пошла так рано?

Погоди, постой, шальная!

Пусть узнает мать родная

Неспроста ее Стояну

Утром тянет на поляну...

Впоследствии биографы объявят Марию Горанову первой любовью Ботева. "История не сохранила никаких данных об этой любви поэта", - будут сожалеть они.

Но ее, думаю, и не было!

"Мечты о личном счастье не сбылись", - напишут все те же биографы.

А Ботев... Он и не мечтал о личном счастье! Изобразить Ботева в роли отвергнутого возлюбленного? Да если бы Христо любил Марию Горанову, она стала бы его! Красив, одухотворен, красноречив - никакая девушка не смогла бы пренебречь его любовью. Горанова же вскоре по приезде в Карлово не замедлила найти себе мужа, пожилого, но богатого хлебного торговца.

Биографы пошли еще дальше, без каких-либо оснований предположив, что и стихотворение "Моей первой любви" тоже вдохновлено Горановой.

Мое же мнение, что это стихотворение написано под впечатлением разлуки с Эвелиной Рудзиевской.

Ты чудно поешь - молода ты,

Но слышишь ли леса напевы,

Рыданий бедняцких раскаты?

Томится по голосу гнева

Душа и стремится с любовью

Туда, где все залито кровью...

В этих строках история отношений Христо Ботева с Эвелиной Рудзиевской. Именно она, убежден, была его первой любовью!

Однако стихи стихами, - отчуждение жителей Калофера, которое возникло после празднования дня Кирилла и Мефодия, лишало Христо уверенности, что он сможет прижиться в городке. Ботьо все чаще заговаривал с сыном об отъезде:

- Без тебя нам будет спокойнее. Сумеешь вернуться в университет хорошо, не сумеешь - иди в учителя... Ищи свое счастье.

Ботьо отдал сыну последние деньги, отдал золотые часы, единственную ценность, которую он сберег.

Деньги Христо вернул матери, а часы увез и никогда с ними не расставался.

Короткая жизнь, необыкновенные и удивительные приключения

Павла Петровича Балашова, российского помещика, ставшего свидетелем

и участником исторических событий и решившего письменно запечатлеть их

для последующих поколений. Написано им самим

(Продолжение)

Я завтракал со своими хозяйками, ел домашние лепешки и запивал их чаем. Не мог я привыкнуть к излюбленному в Румынии кофе. А мои хозяйки прихлебывали квашеное молоко, любимое ими не меньше кофе. Недавнее ночное происшествие сблизило нас троих. Даже Величка утратила со мной обычную застенчивость и, как мне казалось, проявляла ко мне теперь несколько повышенный интерес - но это так, к слову.

У меня было много свободного времени. И я часто сидел дома - то за книгами, то за письмами. Мои хозяйки ни о чем не спрашивали, но, думаю, предполагали, что я уехал из России по политическим мотивам и теперь томлюсь бездельем поневоле, ожидая лишь момента для возвращения на родину.

В тот день завтрак наш был прерван неожиданным звонком. Йорданка пошла открывать дверь, и в комнате появился Ботев. Величка тут же исчезла, а гость, приглашенный Йорданкой к столу, последовал этому приглашению и придвинул к себе тарелку.

- Ну как, Павел? - обратился Ботев ко мне, зачерпывая ложкой простоквашу.

Он привык уже ко мне и, следуя болгарскому обычаю, называл меня иногда просто по имени.

- Что как, Христо?

- Как настроение?

- Отличное.

Я понял, Ботев пришел неспроста. Он был у меня нечастым гостем, и вопрос его, подумалось, содержал в себе скрытый смысл.

Ботев взглянул на Йорданку. Деликатная хозяйка тут же нашла предлог оставить нас вдвоем.

- Вам нетрудно будет оставить на некоторое время Добревых? - последовал вопрос ко мне.

Я уточнил:

- Добревых или Бухарест?

- И Бухарест, конечно.

Ботев смотрел на меня пытливо, а я на него - вопросительно.

- Уезжаю в Браилу. Учителем в тамошнюю школу, - объяснил он. - Решил спросить, не хотите ли вы тоже перебраться в Браилу?

Похоже, за его словами что-то скрывалось. Кажется, меня вовлекали в какую-то деятельность.

- Что я там буду делать?

- То же, что и здесь, - ответил Ботев. - Вести жизнь любознательного путешественника.

- А это может принести пользу?

Я не сказал - чему, мы понимали друг друга.

- Может, - коротко сказал Ботев.

- Христо, можете считать меня в своем распоряжении, - ответил я не раздумывая.

Тут вошла Йорданка с блюдом дымящейся фасоли, заправленной луком и помидорами.

- Не знаю, огорчу ли я вас, матушка, - обратился к ней Ботев, - но ваш постоялец уезжает сегодня из Бухареста.

"Сегодня! - подумал я. - Он, однако, спешит".

- Надолго? - поинтересовалась Йорданка.

- Надолго, - ответил Ботев.

- А куда?

- В Браилу.

- Значит, съезжаете от нас? - обратилась ко мне Йорданка.

- Я еще вернусь в Бухарест? - спросил я Ботева.

- Вполне возможно, - ответил он.

- В таком случае я оставлю комнату за собой, - сказал я Йорданке. - Не беспокойтесь, я заплачу вперед.

Мы с Ботевым прошли ко мне в комнату.

- Что мне с собой взять? - осведомился я.

- У меня к вам просьба, - сказал он после некоторого раздумья. - Не могли бы вы прежде съездить в Одессу, а уж оттуда направиться в Браилу. Надо доставить один багаж, а послать некого. Других ждет провал, у вас одного хороший паспорт, вас не будут даже досматривать.

Я готов был выполнить поручение. Признаться, меня очень интересовало, что именно поручалось мне доставить. Но Ботев ничего не сказал, лишь предупредил:

- Не торопитесь. Подумайте, прежде чем согласиться. У вас меньше риска, чем у других, кому можно поручить это дело. Но вы должны знать: если попадетесь, вам грозит Сибирь.

- Я готов. - И не удержался, спросил: - А что... за багаж?

- Вы его получите, - уклончиво сказал Ботев. - А пока соберитесь, к вечеру я зайду за вами. Вы знаете Зиновьева?

Речь шла о русском после в Румынии. Встречаться с ним мне не приходилось.

- Слышал.

- Зайдите к нему, скажите, что вам нужно съездить в Одессу. Допустим... вам нужно там получить деньги. В сущности, разрешения его не требуется. Со своим паспортом вы можете беспрепятственно съездить в Одессу и вернуться. Но вы спросите - не нужно ли вам отметиться. Пусть знает, что вы едете по своим делам, - все лишняя гарантия, что за вами никто не увяжется.

Русское посольство находилось на Французской улице - белый особняк с зеркальными стеклами в окнах и со швейцаром в ливрее.

- Господин посол принимает?

- Как о вас доложить?

Хорошо, что я захватил с собой изготовленные еще в Москве визитные карточки.

Меня провели в комнату, уставленную мягкими, обитыми розовым штофом стульями, больше похожую на гостиную, чем на кабинет. Посол даже поднялся мне навстречу. Выглядел он довольно бесцветным господином. Хотя бесцветность эта была несомненно показной. В Румынии переплетался такой узел интересов Российской империи, что человека малоспособного вряд ли назначили бы сюда послом.

Я отрекомендовался еще раз:

- Павел Петрович Балашов, помещик Орловской губернии, изучаю славянский вопрос.

Зиновьев вздохнул, должно быть, я был не первым славянофилом, докучавшим в этом городе русскому послу.

- Чем могу служить?

Я залепетал что-то о деньгах, следуемых мне по векселям, которые необходимо подать в Одессе ко взысканию.

- Ну и поезжайте, голубчик. Взыскивайте свои деньги, для этого вам не нужно никакого разрешения.

Мы расстались вполне довольные друг другом.

Вечером под моими окнами появился фаэтон. Ботев приехал за мной на извозчике.

Обычно он мало следил за своей одеждой. Но на сей раз - в светлом костюме, в шляпе с высокой тульей, в пальто и с тросточкой в руке - Ботев выглядел совершенным франтом.

Кажется, он остался доволен произведенным впечатлением.

- Ничего не поделаешь, обстоятельства требуют, - объяснил он свое преображение. - Вы готовы?

Вошел он с двумя одинаковыми дорожными чемоданами из свиной кожи.

- Один - ваш, другой - мой.

Бросилось в глаза, что один из них удивительно легок, второй чрезвычайно тяжел.

- Который же мой?

- Сперва - этот, - Ботев указал на легкий чемодан. - Что у вас с собой?

Я указал на саквояж (большая часть вещей оставалась "залогом" моего возвращения) и пошел прощаться с хозяйками.

Йорданка протянула мне руку.

- Ездите, сколько надо, ваши вещи будут в полной сохранности.

- А где Величка?

Величка стояла тут же за дверью. Она покраснела, когда я к ней подошел, потупила глаза, да и я не знал, что ей сказать.

По пути на вокзал Ботев поинтересовался:

- Были у Зиновьева?

Я рассказал о своем посещении посла.

- Правильно поступили, что послушались, - похвалил Ботев. - В делах не надо пренебрегать мелочами.

На вокзале, несмотря на наш респектабельный вид, он не позволил взять носильщика. Мой легкий чемодан и нести было нечего. Но и свой, непомерно тяжелый, Ботев нес как пушинку.

Я не знаю, были ли у Ботева деньги. Однако у билетной кассы он негромко, но твердо сказал:

- В первом классе.

Должно быть, так было нужно. При этом денег мне он и не пытался предложить, возложив все расходы как само собой разумеющееся на меня.

Мы доехали до Журжево, приобрели билеты на пароход, тоже первого класса, и вскоре расположились в уютной каюте, отделанной полированным красным деревом и множеством позолоченных крючков и ручек.

Как только пароход отвалил от пристани, мы прошли на корму, в ресторан для пассажиров первого класса. Было сравнительно поздно, публики было немного. Мы не спешили, не торопился и обслуживавший нас официант. После ужина нас потянуло на палубу. Меня разморило от съеденного и выпитого, чего нельзя сказать о моем спутнике. Он, наоборот, ушел в себя, задумчиво смотрел на отражение пароходных огней в темной воде и молчал. Я не решался нарушить его молчание.

- Скажите, Павел, а кто ждет вас на родине? - обратился вдруг Ботев ко мне, не отводя глаз от воды.

Более горького вопроса он не мог мне задать.

- Никто, - ответил я, проглотив подступивший к горлу комок. - Отец умер давно, а матушка скончалась этой весной.

- А кем был ваш отец?

- Офицер, помещик.

- Богатый? - поинтересовался Ботев.

- Нет, - отвечал я. - Мы не роскошествовали, но и не бедствовали. Средние помещики.

- А братья, сестры у вас есть?

- Увы, нет.

Поплескивали темные дунайские волны, плицы однообразно пощелкивали по воде, пароходные огни то ныряли, то вновь появлялись на поверхности реки. И неожиданно Ботев начал говорить о себе.

Я сам никогда не расспрашивал Ботева, не хотел вторгаться в его личную жизнь. Он и без того вызывал по отношению к себе беспредельное уважение. А тут вдруг он стал рассказывать о себе. Почему? Возможно, располагала обстановка: ночь, Дунай, доносящаяся с кормы музыка, выпитое вино. А ведь даже очень замкнутому человеку порой хочется высказаться о себе самом. И потом, ко мне Ботев уже привык. Наконец, он любил Россию, был воспитан на русской литературе, а я был русским. И при этом - человеком, как мне кажется, интеллигентным, во всяком случае, способным понять запрятанные в его сердце чувства. С другой стороны, я был настолько далек от него, что не мог быть ему судьей.

- А у меня был замечательный отец, - сказал Ботев, и это не выглядело хвастовством. - Он был учителем, настоящим просветителем. У нас была большая семья, девять детей. Отец умер два года назад, надорвался, а ведь ему еще и пятидесяти четырех не было.

Ботев безотрывно смотрел на плывущие за бортом огни.

- И мать у меня замечательная, - продолжал он. - Болгария богата песнями, у нас их множество, так моя мать, поверьте, знает все песни и сказки нашего народа.

Оркестр давно смолк, вокруг сгущалась тишина. Вдалеке темнели безмолвные берега. И лишь плицы монотонно шлепали по воде да где-то внутри парохода тяжело дышала паровая машина.

- Вы обеспеченный человек, и будущее ваше сравнительно ясно, задумчиво произнес Ботев. - Неужели у вас нет любимой девушки?

- Но ведь и я не замечал возле вас ни одной женщины.

- Я другое дело, я изгнанник, бедняк, мое будущее - борьба... мне ли думать о любви?

Я несогласно покачал головой. Ботев не мог не привлекать к себе женщин.

- Неужели в вашей жизни не было женщин, которые говорили бы вам о любви?

- Если бы я им это разрешал!

Звезды плыли вверху, в черном бархатном небе, и внизу, в темной беспокойной дунайской воде...

В общем-то ничего необыкновенного не было сказано Ботевым. Но все мое существо пронизала необъяснимая нежность к этому красивому и, как мне казалось, такому же, как я, одинокому человеку.

Тут он повернулся ко мне, глаза его блестели, а лицо смутно белело в темноте.

- Любовь - странное чувство, - медленно заговорил он, отчетливо произнося слово за словом, точно читал стихи. - Была одна девушка, девочка даже, звали ее Райна. Это было еще в Калофере. Но я намерен был учиться, собирался в Россию. Да и было ли это любовью?

Глубокая ночь окутала и пароход, и реку, берегов уже не было видно. Голос Ботева звучал приглушенно и грустно.

- Потом Одесса. Меня гораздо больше интересовало не то, чему обучали нас в гимназии, а то, что происходило за ее стенами. Я встречался со студентами, читал Герцена, Добролюбова, Некрасова. "Непокорный и дерзкий юноша", - сказали мне и отказали в финансовой поддержке. Пришлось покинуть гимназию. Приютила меня одна польская пани. Предложила стол и комнату за уроки с ее сыном. И вот между дочерью этой дамы и мною возникло что-то уже более серьезное. Эвелина...

Ботев говорил все тише, все глуше. Не для меня говорил, для себя. Точно еще раз отказывался от всего, что могло помешать ему любить Болгарию.

- Эвелина... Пани Рудзиевская вместе с дочерью и сыном собиралась в Париж. Звала меня с собой. Она, кажется, тешила себя мыслью, что впоследствии я женюсь на ее дочери. Конечно, любовь красивой девушки, безбедная жизнь в Париже, может быть, судьба поэта... Но мог ли я изменить Болгарии, забыть о родине?

Ботев взялся за поручни и весь подался вперед, вглядываясь в беспросветный мрак, точно силился что-то в нем разглядеть, и сильным, звучным голосом принялся читать - мне? себе? или кому-то еще? - незабываемые стихи:

Когда увидишь челн убогий,

Гонимый грозною волной,

Ты сердце не томи тревогой,

Не застилай глаза слезой!

Давно исчез корабль в тумане,

И уплыла надежда с ним,

Что толку в немощном рыданье,

Когда конец неотвратим?

Нет, лучше с бурей силы мерить,

Последний миг борьбе отдать,

Чем выбраться на тихий берег

И раны горестно считать.

Будто наперекор ему, откуда-то снизу, из чьей-то каюты, донесся веселый женский смех. Ботев вздрогнул.

- Рудзиевские отправились в Париж, - торопливо закончил он свой рассказ, - а я в Задунаевку - большое село на почтовом тракте между Аккерманом и Болградом.

Он поежился и взял меня под руку.

- Спать, спать, - сказал он категорическим тоном и повел меня в каюту. - Еще простудитесь...

Разбудило нас утро. Спали ту ночь мы мало, но спать как-то и не хотелось. Привели себя в порядок и вышли на палубу. Светило яркое солнце. Пассажиров первого класса оказалось гораздо больше, чем могло показаться вечером. На верхней палубе прогуливались нарядные барышни и молодые люди. Публика заполняла ресторан. От вчерашнего благодушия официантов не осталось и следа. Как угорелые носились они от столика к столику.

Ночное наваждение рассеялось, да и Ботев изменился. Недавней мечтательности как не бывало. Он был задумчив, но это была уже деловая задумчивость.

- Теперь самое время обговорить, что вам предстоит делать и как надлежит себя вести, - сказал Ботев, возвратившись со мной в каюту. - Пока что все идет хорошо, без ненужных приключений, но это не значит, что мы избавлены от случайностей.

- Во всяком случае, можете быть спокойны, я ни в кого не влюблюсь,пошутил я, все еще находясь под впечатлением его ночной исповеди.

Но он тут же меня остановил, не желая обращать в шутку свои юношеские воспоминания.

- Похоже, Павел, вы не вполне меня поняли, - строго произнес он. - Я не играл. И Райна, и Эвелина не были для меня забавой. В любви я придерживаюсь взглядов Тургенева. Помните, вы говорили, что намерены отыскать в Болгарии одну женщину? Елену Стахову - тургеневскую Инсарову. Только такую любовь я и принимаю. Поэтому не будем шутить на эту тему.

- Значит, стихи, что вы вчера читали, - это программа?

- Если хотите, да.

- Стихи ваши?

- Мицкевича, - ответил Ботев. - В семье, о которой я рассказывал, благоговели перед Мицкевичем, и, возможно, это лучшее, чем одарила меня Эвелина.

Я не удержался:

- Лучше с бурей силы мерить, последний миг борьбе отдать?

Вот когда Ботев улыбнулся!

- Запомнили? Вы правы, от борьбы меня не отвлечет даже пламенная любовь!

Ботев замолк, а я не хотел ему надоедать.

- Мы везем ценный и очень нужный груз, - спустя минуту заговорил он, глядя на один из чемоданов. - Для полиции он представляет большой интерес.

Он поставил чемодан на стул.

- Идите, - сказал он. - Займите столик, я сейчас подойду.

Но едва я очутился в коридоре, как передо мной возник... Даже не знаю, откуда он взялся. Тем не менее передо мной стоял князь Меликов.

- Павел Петрович! - воскликнул он, протягивая мне руки. - Какая приятная неожиданность!

Не могу сказать, что я был ему рад, но мне просто некуда было от него деться.

Князь, кажется, пребывал в отличном расположении духа.

- Далеко?

- В Одессу, - по возможности суше ответил я.

- Представьте себе, я тоже в Одессу.

Я промолчал, потому как не намерен был продолжать разговор.

- Вы один?

- Один, - зачем-то счел нужным солгать я.

- Я видел вас вчера издали, вы были с каким-то господином.

- Это мой сосед по каюте.

- Вы представите меня?

- Мы почти незнакомы. Я даже не знаю, как его зовут.

- Пустяки, перезнакомимся.

- Извините...

Я шагнул вперед. Он тотчас посторонился.

- Простите великодушно...

Я прошел в ресторан, занял столик, сделал заказ. Когда появился Ботев, я рассказал ему о встрече в коридоре, придав ей юмористический характер. Но Ботев отнесся к моему рассказу вполне серьезно.

- Покажите мне этого князя, - попросил он.

- Да вот он, легок на помине, - воскликнул я, увидев князя в дверях ресторана.

Однако Ботев не успел повернуться, как князь исчез.

- Вы сидите, - сказал, вставая, Ботев, - я ненадолго отлучусь.

Принесли кофе, но я, не притронувшись к нему, сидел гадал, с чего это Ботев внезапно меня покинул.

Вернулся он через четверть часа. Я вопросительно взглянул на него, но он ничего объяснять не стал.

Выпив кофе и рассчитавшись с официантом, вернулись в каюту. Ботев сразу нагнулся к чемодану, выпрямился и опять улыбнулся.

- Все в порядке.

- Что в порядке?

- То, что чемодан проверили, пока мы с вами пили кофе.

- Какой же это порядок, - недоуменно спросил я, - если шарят в чемоданах?

Смотрю - нет второго чемодана.

- А где...

- Не беспокойтесь, я на время отнес второй чемодан к коридорному.

- Так ведь он пустой!

- Потому и отнес.

Ботев указал мне на стул и сел сам. кажется, настало время для объяснений.

- Слушайте внимательно. В Измаиле я сойду. Если я правильно рассчитал, тот, кто интересуется нами, тоже сойдет в Измаиле.

- Вы имеете в виду князя?

- Не знаю, какой он князь, но в том, что он полицейский агент, почти не сомневаюсь.

- И он сойдет в Измаиле?

- Сойдет, больше всего ему сейчас нужен этот чемодан.

- Он что, знает содержимое чемодана?

- Я позаботился об этом. Покинув вас, я выбежал в коридор и увидел его. Он скрылся при виде меня. Я вошел в каюту, отнес пустой чемодан коридорному и вновь вернулся в каюту. Побыл там немного, затем вышел, сделав вид, что спешу, забыл запереть дверь и отправился к вам.

Ботев приподнял чемодан, подержал его на весу и подал мне.

Да, это была тяжесть!

- Здесь литература. Очень нужная сейчас в России. Сойдете в Одессе, носильщика не берите. Постарайтесь нести чемодан так, будто в нем нет особого веса. На всякий случай, если его придется открыть для досмотра, положите сверху несколько рубашек. В крайнем случае дайте таможеннику взятку. Скажите, что везете коньяк.

- А если все же...

- "Все же" не должно быть. - Ботев нахмурился. - Иначе арест и...... Для вас это первое испытание. Берете на пристани извозчика и едете в университет.

Ботев взял листок бумаги, написал на нем имя, отчество и фамилию, дал мне прочесть.

- Запомните фамилию. Назовете ее только в университете. Отдадите ему чемодан и тотчас постарайтесь выкинуть ее из головы. Потом можете провести день в Одессе и первым пароходом возвращайтесь в Браилу. Спросите там болгарскую школу.

Листок с фамилией он порвал на мелкие клочки и выбросил их в иллюминатор.

Я был несколько разочарован. Сказать по правде, я бы предпочел чемодан с револьверами, бомбами, динамитом.

- И все?

- Все, - подтвердил Ботев. - Но это очень много. Так революция и делается. Каждый выполняет какую-то одну незамысловатую задачу, а все вместе приводят в движение могучий механизм революции. С этой минуты можете считать, что охрана груза доверена вам, - сказал Ботев и отдал мне ключи и от чемодана, и от каюты. - А теперь выйдем на палубу, проветримся, может быть, вам удастся познакомить меня со своим князем.

Однако познакомиться с князем ему не удалось. Хотя у меня не проходило ощущение, что тот где-то рядом и неотступно за нами наблюдает. Лишь перед самым Измаилом князь появился на палубе, стоял в отдалении и, казалось, был занят созерцанием приближающегося города.

Мы спустились на минуту в каюту, Ботев перекинул через руку пальто, зашел к коридорному за чемоданом-двойником, в котором не было ничего, и поволок его с видом, точно его наполнял свинец.

Пароход пришвартовался, мы подошли к трапу. В некотором отдалении за нами наблюдал князь. Он с таким напряжением сопровождал взглядом чемодан, что даже мне передались его муки и колебания. Едва Ботев сошел с парохода, как князь сорвался с места, пронесся мимо меня и тоже очутился на берегу.

Ботев верно все рассчитал. Я благополучно прибыл в Одессу. Меня никто не досматривал. Таможенник только махнул мне рукой, чтобы я не задерживался. Выйдя на набережную, я подозвал извозчика и отправился прямо в Новороссийский университет.

Вакации кончились, у входа царило оживление. В подъезде стояли два швейцара, один - с рыжими усами, другой - с седой бородой.

- Где я могу видеть профессора Мечникова? - обратился я к бородатому.

- Федор, - кивнул тот рыжеусому. - Проводи господина студента к Илье Ильичу, опять им посылочка.

Федор повел меня университетскими коридорами; я, еле поспевая за ним, тащился вслед со своим неподъемным чемоданом, на ходу объясняя провожатому, что у меня для господина профессора удивительно вкусное домашнее варенье и прочие сласти.

Мы остановились перед застекленной дверью, за которой явно находилась какая-то лаборатория.

- Пришли, - лаконично сказал Федор. - Стучите.

Дверь открыл молодой человек с пушистой черной бородкой.

- Мне нужен профессор Мечников, - сказал я. - Доложите, пожалуйста.

- Я и есть Мечников, - отвечал молодой человек. - Что вам угодно?

Тут взгляд его упал на чемодан, и он широко распахнул дверь:

- Заходите, заходите.

После чего обратился к моему провожатому:

- А вы идите, Федор Анисимович, этот господин побудет у меня.

Потом опять ко мне:

- Если я не ошибаюсь...

- Не ошибаетесь, - не дав ему договорить, сказал я, - я к вам от Петра Петровича из Киева.

Теперь он должен был осведомиться о здоровье мифического Петра Петровича.

- А как здоровье Петра Петровича? - участливо поинтересовался профессор. - Надеюсь, у него все в порядке?

- Ну, слава Богу, все, - облегченно вздохнул я. - Здесь литература. Вы знаете, что делать с ней дальше?

- Знаю, - улыбнулся Мечников. - Благодарю вас. Не нуждаетесь ли вы в какой-либо помощи с моей стороны?

- Нет, - сказал я. - Мне можно идти?

- Пожалуйста, - ответил профессор и добавил: - Еще раз благодарю вас, и передайте от меня Петру Петровичу мой нижайший поклон.

Я покидал университет не без удивления. Профессор Мечников оказался моим сверстником. Я даже позавидовал - уже профессор, а я еще ничего не достиг.

Побродив по городу, я отправился на пристань, узнал, когда отходит ближайший пароход, приобрел билет, получил в камере хранения свой саквояж и через несколько часов отплыл из Одессы в Браилу.

...Разыскать в Браиле болгарскую школу не составило труда.

За низким забором, сложенным из розового ракушечника, шумела ватага подростков, и среди нее, как могучий дуб, окруженный молодой порослью, высился Ботев. Обращаясь к школьникам, он весело что-то говорил, а те в ответ кричали еще веселее и громче. Сразу было видно, что между учителем и учениками царит дружеское согласие.

Впрочем, он везде был на месте, где бы я его ни встречал. А в Браиле я видел его в самых разных местах. Утром - в школе, днем - в типографии, вечером - в кофейне с друзьями, ночью - у себя дома, в тесной комнатке, за шатким столиком, заваленным рукописями и книгами, и часто - в присутствии какой-нибудь загадочной личности.

Не успел я помахать Ботеву рукой, как он сам заметил меня и направился в мою сторону в сопровождении школьников.

- Добрый день, Павел.

- Добрый день, Христо.

В его глазах светилось любопытство, но спросил он меня вовсе не о том, о чем я был готов услышать:

- Устроились?

- Нет еще.

- А где же ваши вещи?

- На пристани.

- А где собираетесь остановиться?

- Не знаю.

Я и в самом деле не знал. Полагал, если мое присутствие в Браиле необходимо, заботы о моем устройстве следует взять на себя Ботеву.

- У меня еще урок, - сказал он. - Проведете этот час вместе с моими учениками?

Он ввел меня в один из классов - просторную комнату, уставленную столами и скамейками. Я сел позади, чтобы не привлекать к себе внимание. Но едва начался урок, школьники обо мне забыли. Да и я тоже забыл о школьниках, вернее, сам превратился в школьника. Не помню, был ли то урок географии или истории. Помню только, что Ботев рассказывал детям о богатствах природы Болгарии и злоключениях ее истории. Он вел обычный урок с таким вдохновением, точно вел своих слушателей в бой за освобождение народа. Это был удивительный урок. Ботев не говорил ученикам, что надо любить родину, он учил отдавать ей все силы своих разума и сердца.

Но вот урок кончился. Школа вновь зажила обыденной жизнью беззаботной детворы: одни разбегались по домам, другие шумели за дверью, кто-то затеял возню по пути на улицу.

- Давайте подумаем, - обратился ко мне Ботев, когда все более-менее стихло, - как вам лучше устроиться.

- У вас здесь, вероятно, немало знакомых, - отвечал я. - Наверное, будет нетрудно найти комнату?

- Я не советую вам селиться на частной квартире, - возразил Ботев. Городок небольшой, и единственный жилец в доме просматривается всей улицей. Тут есть что-то вроде меблированных комнат, наверное, там вы будете чувствовать себя гораздо свободнее.

Он проводил меня до этих "комнат", которые оказались заурядной, захолустной гостиницей, какие встречаются во всех провинциальных городах России, разве что эта отличалась наличием жалюзи на окнах.

Выдерживая характер, Ботев не расспрашивал меня о поездке. Видимо, именно потому, что раз уж я ничего не говорю, значит, само собой разумеется, поручение я выполнил.

Первым не выдержал я:

- Посылку я передал.

- Я так и понял.

- Сказал профессору пароль...

- А он?

- Просил передать поклон Петру Петровичу.

- Все правильно.

Продолжать далее разговор на эту тему Ботев не стал. Полагаю, ему не хотелось, чтобы профессор Мечников задерживался в моей памяти.

Гостиница пустовала. Осень вступила в свою дождливую половину. Мне готовы были отвести лучший номер, похожий на приемную зубного врача, с массивной мебелью, со стульями, обитыми зеленым плюшем. Но я выбрал себе комнату поскромнее.

- Что же мне здесь делать? - спросил я Ботева.

- Как что? - удивился он. - Жить.

И ни слова о следующем поручении.

Он посидел со мной, дал оглядеться и пригласил:

- Я теперь на другую работу. Хотите со мной?

Он привел меня в местную типографию, чуть больше той, где печаталась каравеловская "Свобода". Навстречу нам вышел плотный мужчина с коротко подстриженными усами. Он дружески нас приветствовал.

- Господин Паничков, - представил его Ботев и пошутил: - Крупный браиловский капиталист.

Оказалось, типография принадлежала господину Паничкову, он владел и зданием, и всем оборудованием: двумя печатными машинами, станком для резки бумаги и несколькими наборными кассами. Работало у него пять или шесть рабочих. Паничков издавал учебники, сборники песен, календари и обслуживал все местные административные учреждения.

- Здесь я провожу большую часть времени, - объяснил Ботев. - Издаю газету "Слово болгарских эмигрантов". Сам пишу, сам набираю, сам печатаю.

- С нашей помощью, - добавил Паничков. - А вы что же, новый сотрудник?

- Нет, просто мой знакомый, - сказал Ботев. - Зашел посмотреть, как мы работаем.

- Милости просим, - пригласил Паничков. - А я-то подумал, пришло пополнение.

Ботев познакомил меня с одним из наборщиков - симпатичным молодым человеком, русоволосым, загорелым, с веселыми искорками в глазах:

- Семен Шапченко, ваш земляк, тоже из России.

Тем же вечером Шапченко был у меня в гостях. Железнодорожный машинист, он работал на линии Киев-Одесса. Зачитывался Добролюбовым и Писаревым. Сблизился с нигилистами, вступил в Одессе в революционный кружок, привлек к себе внимание полиции. Когда возникла опасность ареста, перешел границу и вот застрял в Браиле, работает в типографии Паничкова. Владельца типографии он хвалил: хорошо относится к рабочим, очень уважает Ботева. Для самого Шапченко Ботев был непререкаемым авторитетом.

- Таких революционеров я лично у нас в России еще не встречал, говорил он о Ботеве. - Умный, образованный, ничего для себя, все для людей.

На это я уже обращал внимание - всех, кто думал не только о собственном благополучии, покоряли чистота и принципиальность Ботева.

На следующий день Шапченко повел меня в кофейню, где по вечерам встречались друзья Ботева.

Тяжелая дубовая дверь вровень с землей, несколько ступенек вниз, темное, плохо освещенное, закопченное помещение, низенькие столики и табуретки, бочки с вином возле прилавка, табачный дым, резкий запах горячего кофе, и в дальнем углу, за сдвинутыми столиками, окруженный внимательными слушателями Ботев, читающий и комментирующий статьи, напечатанные в "Слове болгарских эмигрантов".

Я собрался было присоединиться к слушателям, как заметил Нечаева. Он сидел с таким скучающе-безучастным видом, точно Ботев был его нерадивым учеником, которого он снисходительно выслушивает. Рядом с Нечаевым расположился незнакомый мне человек в широкополой шляпе. Они переговаривались между собой шепотом, почти неслышно, но во всем их поведении ощущалось какое-то неуважение к окружающим.

Надо ли говорить, как я был расстроен этой встречей!

...В Браиле я освоился довольно быстро. Обычный заштатный городишко с заурядными лавочками, магазинами, кофейнями. Впрочем, была особая гордость горожан - театр, вернее, помещение, приспособленное для театральных представлений, где иногда давали спектакли заезжие труппы. Словом, было все, что требуется для нормальной жизни, только почему-то я не находил в Браиле себе места.

Ботев почти не вмешивался в мою жизнь. И я вынужден был вести бездумное растительное существование, что никак не могло меня удовлетворить. Один Шапченко пытался свести меня с жившими в Браиле болгарами. Наряду с румынами здесь, в Браиле, как и во многих других городах Южной Румынии, обитало много болгар. Но круг знакомых Шапченко был ограничен.

Я уже начал скучать по Бухаресту. Но тут как-то зашел Ботев.

- У меня к вам просьба, - сказал он. - Не могли ли вы одолжить мне на несколько дней свой паспорт?

Не расспрашивая, я вручил ему документ, который через несколько дней получил обратно. С того дня так и повелось: никакая серьезная работа мне не поручалась, но время от времени у меня брали паспорт, иногда просили встретиться с каким-нибудь незнакомцем и передать ему внешне ничего не значащую фразу. Правда, несколько раз меня все же отправляли в Болград, в Вилково, в Одессу с посылками, содержимое которых мне было неизвестно.

- А если кого-нибудь задержат с моим паспортом? - спросил как-то я Ботева.

- Ну и что! Могли вы его утерять? А то, что им кто-то воспользовался... Вы-то тут при чем?

Мною пользовались, обеспечивая в то же время мою безопасность.

С некоторых пор до меня начали доходить слухи о происходящих в городе экспроприациях, насильственном изъятии денег и ценностей у местных состоятельных людей. Что такое "экс", я уже знал из собственного опыта. Поэтому сочувствовал тем, на кого падал выбор грабителей, называвших себя революционерами. Румынская полиция равнодушно взирала на эти грабежи. Ее мало трогала судьба болгарских эмигрантов, пусть даже это были богатые купцы или домовладельцы.

Сперва я грешил на Нечаева. Но когда высказал свое предположение Ботеву, он решительно его отверг:

- Нет, он не станет рисковать вступать в конфликт с румынской администрацией. Чуть что, его вышлют из страны или, хуже того, выдадут русским властям.

Как-то в моем присутствии Ботев и Шапченко в разговоре между собой назвали имя Петраки Симова.

- Негодяй, - говорил Ботев. - Года три назад к нему стекалось немало денег, он сам предложил себя в корреспонденты. Немало богатых болгар из Румынии и России жертвовали через него деньги на вооружение четников.

- А он эти деньги прикарманил? - догадался Шапченко.

- Надо бы их отобрать, - сказал Ботев.

- За чем дело стало?

Дня через четыре разнесся слух, что Петраки Симова ограбили.

Я узнал это от Шапченко, когда он зашел ко мне поболтать.

- Слышали? Симова, говорят, ограбили.

- Это Нечаев гуляет?

- Не думаю, - уклончиво ответил Шапченко. - Потому что Симов - грубиян и Нечаев - грубиян. Нечаев его просто убил бы.

- Симов все-таки отдал?

- С ним поговорили, он и отдал.

- Как поговорили?

- По-хорошему. - Шапченко усмехнулся. - Как и следует говорить с крысой. Подпалили хвост и спросили.

Дальше я не расспрашивал, понял, что с Симовым обошлись довольно круто.

Обычно потерпевшие случившееся с ними сносили втихую. Ничего иного не ожидали и от Симова, тем более сам виноват. Однако Симов поднял шум. Румынская полиция вынуждена была встрепенуться. Заподозрили не кого иного, как Нечаева, - не Нечаева, конечно, Флореску, под чьим именем он жил.

Я ждал, чем все это кончится. Но дело обернулось так, как я и не мог подумать. Захожу днем в типографию Паничкова, я туда частенько захаживал днем. Ботев в роли метранпажа составляет газетную полосу из набранных статей. Весь погружен в работу и все же заметил меня.

- Рождество скоро, Павел.

- Скоро.

- А вам не хочется съездить куда-нибудь на праздники?

Он точно прочел мои мысли. Мне очень даже хотелось проехаться в Бухарест и навестить...

- Небось соскучились по Величке?

Я помялся.

- Вот и поезжайте, навестите Добревых.

- А здесь мне не нужно быть?

- Вот то-то и оно, что не нужно. Слышали, жалобу подал Симов?

- Конечно.

- И знаете, на кого пало подозрение?

- Слышал, на Флореску.

- Нет, - говорит Ботев. - Подозрение пало на вас.

Должно быть, я изменился в лице.

- Как на меня?

- Вот и уезжайте на недельку-другую, пока разберутся.

Ботев спасал Нечаева. Но это я понял много позже. Мой отъезд вел полицию по ложному следу. Через какое-то время мое алиби будет установлено. А тем временем...

Я так и поступил - уехал в Бухарест. Праздновал с Добревыми рождество, две недели вздыхал около Велички. И вернулся в Браилу, когда там все угомонилось, подозрение полиции на мой счет было снято.

Но не успокоились хыши, как называли себя бездомные эмигранты. Они не были бродягами в прямом значении этого слова. Хыши и рады были бы жить оседлой жизнью и трудиться на одном месте, но преследования турецких властей лишали их и работы, и крова, и самой родной земли.

Среди болгарских эмигрантов явно наметилось оживление. Все, кто мечтал о возвращении на родину, совершенно очевидно к чему-то деятельно готовились. Все чаще совершались экспроприации. И в городе догадывались, что они производятся отнюдь не в целях личного обогащения.

Что касается меня, то я в такие дела не вовлекался, и ничего мне о них не говорилось. Но по случайно оброненным словам, по некоторым намекам я нередко даже знал о готовящихся операциях.

В серии этих налетов дошла очередь и до Петреску. Это был орумынившийся болгарин, видный браильский богач, предметом поклонения и любви которого являлась несгораемая стальная касса-сейф, выписанная им из Лондона.

Январским солнечным днем - на дворе стоял легкий морозец - четверо в самодельных масках вошли в контору Петреску и, приставив к его горлу кинжал, на глазах владельца взломали хитроумно устроенную кассу, изъяли оттуда всю наличность и скрылись.

Толстый Петреску проявил несвойственную расторопность. Только успели налетчики исчезнуть, как он с не меньшей поспешностью очутился в полицейском управлении, угрожая поднять на ноги все бухарестское начальство. Уже вечером стали известны имена преступников - Владиков, Брычков, Хаджия и Бебровский. А к утру они уже сидели в каталажке. Тут не было особой заслуги полиции. Все тайны в этом провинциальном городке были шиты белыми нитками. "Эксы", внешне выглядевшие, возможно, эффектно, имели множество упущений.

Ограбление Петреску вышло за рамки эмигрантских междоусобиц. Слишком уж он был богат, слишком много было у него в Румынии деловых связей. Следствие пошло полным ходом. Преступников легко изобличили. Да и сами они не очень-то упорствовали в отрицании своего участия в налете. Вина арестованных была столь очевидна, что не прошло двух недель, как состоялся суд.

Суровый приговор висел над головами обвиняемых. Однако подсудимых спасло непредвиденное обстоятельство. На помощь им пришел Ботев. Он подал заявление, что берет на себя защиту четырех подсудимых.

Надо признать, что не было места, где Ботев не пользовался бы огромным авторитетом. Среди болгарских эмигрантов. Среди городских обывателей. Среди румынских чиновников. И даже среди полиции. Стоило ему подать заявление в суд, как весь город заговорил о том, что учитель Ботев не побоялся взять на себя защиту незадачливых разбойников, осмелившихся поднять руку на Петреску.

Ботева, конечно, отговаривали: мол, не надо привлекать к себе внимание. Выражение открытого сочувствия к виновным может вызвать толки о причастности вас самих к ограблениям. Но разве можно было остановить Ботева подобными предостережениями?

- Совесть не позволяет мне оставить наших хышей в беде, - говорил он в кофейне друзьям. - Без помощи им несдобровать. А рисковали они ради общего дела.

Я был на том суде, не мог не пойти. Помещение суда не могло вместить всех желающих. Я пришел заранее. Сидел в первом ряду и внимательно наблюдал за происходящим.

Судья - в кресле за столом. Прокурор - за деревянной решеткой, с одной стороны. Адвокат, Ботев - за такой же решеткой, с другой стороны. И чуть повыше - скамья подсудимых.

Судья и прокурор, молодые румынские чиновники, преисполнены чувством и собственного достоинства, и достоинства представляемого ими государства.

Надо сказать, что молодое румынское государство переживало весну своего существования. Немногим более десяти лет, как оно обрело независимость. К тому же в течение первых пяти лет им управлял такой прогрессивный государственный деятель, как Александр Куза. Снисходительное отношение к людям никому еще не вменялось в вину, а стремление соседней Болгарии к независимости вызывало симпатию и уважение.

Подсудимые еще моложе прокурора и судьи. От них веет чем-то деревенским. Юношеская наивность сочетается в них с покорностью обстоятельствам. Да, виноваты. Да, признаем. Не для себя брали, а для таких же бедняков, как сами. Нет, денег у нас нет. Все роздали людям. Каким? А кто попался по дороге. Кому именно? Всех не упомнишь... И, глядя на Петреску:

- Жирная свинья он, а не человек, тьфу!

Судья призывает к порядку, запрещает оскорблять уважаемого человека.

Уважаемый человек держится поближе к прокурору. По мне, так противный тип. Вызывающе наглый, над всеми чувствами в нем заметно преобладает жадность.

И - адвокат. Он заслоняет собой подсудимых. Умело направляет следствие, когда судья предоставляет ему слово.

Всем очевидно, что ни один из подсудимых лично себе не взял ни копейки. Конечно, эти простодушные парни нарушили закон, но ведь не во имя наживы.

Прокурор вовсе не кипит негодованием. Он требует наказания виновных, но не настаивает на каторжных работах, как того хочется пострадавшему.

Судья предоставляет слово адвокату.

Ботев встает.

- Господин судья! - он обращается к судейскому чиновнику, но складывается впечатление, что Ботев адресует свои слова иному, высшему судье. - Где же справедливость? Один сыт, а сотни неимущих голодны.

Ботев поворачивается к находящимся в судебном зале:

- Обвиняемые... Кем обвиняемые? В чем обвиняемые? Как собака на сене, лежал господин Петреску на своих деньгах, а обвиняемые роздали их тем, кто в них нуждался.

Ботев обращается к чувствам молодых чиновников:

- Разве взяли они себе хоть копейку? Хоть дукат? Хоть червонец? Все роздано! Вглядитесь в эти простодушные лица! Полюбите их! Да вы их уже любите...

Ботев говорит что-то уже совсем несообразное, но его слушают.

- Одни берут, другие отдают. Кем предпочли бы быть вы, господин судья? Отнимающим или отдающим? Собственность есть кража! Это не я сказал. Это сказал господин Прудон. Ученый, исследователь, философ. Эта мысль запечатлена в его книге. Кто способен оспорить его утверждение?

Ботев берет со скамьи книгу и протягивает судье. Тот в растерянности не знает, что с ней делать. А Ботев продолжает:

- Господин судья! Похожи ли эти молодые люди на бродяг? Загляните им в глаза! Грех молодости, вот что мы в них видим! Видим молодость, верующую в правду, бескорыстие и справедливость. Видим, что именно бескорыстие толкнуло их на дерзкий поступок. Справедливость побуждает нас оправдать их...

Прокурор снисходительно улыбается, он сам лишь недавно сбросил с себя студенческую форму, он еще не успел очерстветь.

- Святость цели оправдывает недозволенные средства! - заканчивает свою речь защитника Ботев.

Все в зале, затаив дыхание, смотрят на судью. Судья задумывается.

- Не виновны...

Что творилось после этого в зале, трудно себе представить.

После суда мы с Ботевым по каким-то обстоятельствам, не припомню каким, некоторое время не виделись. Затрудняюсь объяснить, но отсутствие рядом Ботева вызывало во мне ощущение одиночества. В сущности, все время, что я жил в Румынии, не так и часто я его видел. Мы встречались от случая к случаю. Но во мне никогда не исчезала потребность его видеть. Общение с ним заполняло во мне некую пустоту. Есть такие люди на свете, которые удивительным образом заряжают жизненной энергией всех, кто с ними соприкасается. Ботев был из их числа.

Я не переставал удивляться Ботеву. Он был добросовестным учителем и только в исключительных случаях пропускал занятия в школе. Он был издателем, выпускал газету, что требовало поистине каторжного труда и уйму времени. Он был связан со множеством болгарских эмигрантов, руководил их собраниями в Браиле. Он вел обширную переписку, его корреспонденты были разбросаны по всей Румынии. К тому же он получал письма из Белграда, из Женевы, из Парижа, из Лондона. Наконец, он, что было труднее и сложнее, постоянно находился в курсе всего происходившего в Болгарии. Однако, поглощенный болгарскими делами, он умудрялся оказывать помощь еще и русским революционерам, переправляя через границу людей и литературу.

Не знаю, как он успевал, когда ел и спал, но при всем том неизменно был спокоен, ровен, внимателен. Внимателен ко всем.

Меж тем обстановка в Браиле становилась все напряженнее. Нет, ничего особенного не происходило. Разве что участники рассеянных болгарских чет почему-то начинали стекаться именно в Браилу. Они искали и находили здесь друг друга, искали и не находили своих воевод, из которых кто погиб, кто состарился.

Многих в Браилу, предполагал я, привлекал не кто иной, как Ботев. Вокруг сильных и талантливых личностей обычно собираются ищущие и беспокойные люди. Хотя сам Ботев не давал к тому повода.

Не только для меня было несомненно, что он выдающийся человек. Однако Ботев держался с исключительной скромностью. Он не только не стремился стать руководителем людей, готовых признать его своим вождем, напротив, давал понять, что он даже не член Болгарского центрального революционного комитета, во главе которого стоят Любен Каравелов и...

Тут Ботев не договаривал. А почему не договаривал, я понял год спустя.

Помимо болгарских четников, слетались в Браилу довольно случайные и совсем не случайные лица, рассказывающие о себе всякие небылицы и пытающиеся войти в доверие.

Появился как-то такой неожиданный посетитель и в типографии Паничкова. Мне с восторгом рассказал о нем Шапченко:

- Офицер, участник покушения на царя, беглец с сибирской каторги...

- Откуда известно?

- Он сам говорит.

За год, прожитый в Румынии, я научился ставить под сомнение романтические биографии, особенно если их рассказывали сами герои этих жизнеописаний. Но на Шапченко он произвел впечатление.

- Князь-нигилист!

Я так и ахнул:

- Он сам так отрекомендовался?

- Да!

Я отправился искать Ботева.

- Появился князь. Тот, помните, на пароходе? Это не к добру.

Ботев отлично все помнил. Но мои опасения не взволновали его.

Князь Меликов не замедлил нанести мне визит. Появился в гостинице, сказал, что рад возобновить наше знакомство, и попросил ссудить на пару дней пятьдесят рублей.

Я объяснил, что жду перевода из дома и располагаю всего десятью. Он согласился на десять. А вечером сидел в кофейне и угощал на мои деньги своих новых знакомых из типографии.

...Как-то днем за мной прибежал Ангел, славный парнишка, он находился у Паничкова на выучке, его обучали работе на печатной машине.

- Дед Паничков зовет.

Никогда прежде Ангела не посылали за мной, в том не возникало нужды. Появление Ангела означало, что что-то стряслось.

Паничков стоял у наборной кассы.

- Что случилось, Димитр?

Он только указал в глубину типографии. Там находилась каморка с разным инвентарем и стояли деревянные козлы для ночевок непредвиденных посетителей. На козлах на сей раз разбирал какие-то бумаги Ботев.

- Перебираюсь в Галац, - обратился он ко мне без лишних проволочек.Сегодня деда Паничкова пригласили в полицию. Румынам до него дела нет, встретили его два господина из России, предложили четыре тысячи, если выдаст Нечаева.

- И что же дед?

- Если бы согласился, вряд ли я об этом знал.

- А что делать мне?

- Пока ничего. Задержитесь на некоторое время в Браиле. Ведите обычный образ жизни. И ни с кем никаких разговоров. Спросят обо мне, скажете, что я уехал вместе с Флореску в Галац.

Вечером кофейня наша опустела. Лишь пятеро или шестеро эмигрантов прихлебывали кофе. Я присоединился к ним. Все были не в настроении. Разговоры, начавшись, тут же сами собой увядали.

Позже возник князь. Пододвинул стул к моему столу и без приглашения сел. Заказал вина.

- Выпьем за Россию? - неожиданно предложил он. - Что-то сегодня народу мало. А где Ботев? - с напускным безразличием поинтересовался князь.

- Уехал, - спокойно ответил я.

- А Флореску?

- Тоже уехал.

- Далеко? - заволновался князь.

- В Галац.

- Вы не ошибаетесь?

- При мне нанимали пролетку.

Князь задумчиво уставился в середину стола, встал.

- Пойду, - сказал он. - Что-то ночью мне плохо спалось.

- Весна, всем не спится, - посочувствовал я.

Меликов помедлил ради приличия и удалился. Так и не довелось нам с ним выпить за Россию. В тот вечер, слава Богу, он исчез для меня навсегда.

Несколько дней до меня не доходили никакие новости. Я коротал время за чтением. От книг меня оторвал Ангел.

- К деду?

Он кивнул, и я поспешил в типографию.

Паничков покусывал усы.

- Посадили нашего Христо, арестовали в Галаце.

- Так он действительно уехал в Галац? - удивился я.

- А зачем ему врать? - пристыдил меня Паничков. - Христо вранья не терпит.

- Что же делать? - разволновался я. - Ехать в Бухарест, искать хорошего адвоката?

- Христо сам себе адвокат, - возразил Паничков. - Все образуется.

Паничков прищурился. Он, показалось мне, хитрил, но я так и не разобрался, знает ли он больше того, что говорит.

Вскоре он сообщил, что Ботев переведен в Фокшаны, в более надежную тюрьму. И опять посоветовал ждать дальнейших вестей.

И вести не замедлили прийти. Хотя и не оттуда, откуда я их ожидал. Меня вызвали в полицию.

Разговаривал со мной полицейский чиновник, смазливый мужчина, больше похожий на актера, чем на полицейского.

- Павел Петрович, я - следователь Бибулеску. Позвольте поинтересоваться, вы давно живете в Румынии?

- Около года.

- Извините, и что вас здесь у нас держит?

- Мне нравится Румыния.

- Простите, а что вас привело в Браилу?

- Желание ближе познакомиться с бытом и культурой вашей страны.

Он задал еще несколько вопросов и, наконец, тот, который его интересовал, надо полагать, больше других:

- Вы встречались здесь с господином Флореску?

- О да!

- И давно с ним знакомы?

- Несколько месяцев.

- А где познакомились?

- В Бухаресте.

- Что его привело в Браилу?

- Не имею понятия.

- А чем он здесь занимался?

- Ни малейшего представления.

- Но вы же знакомы с господином Флореску?

- Как с завсегдатаем кофейни, в которой мы оба бывали по вечерам.

Мой собеседник посмотрел на меня с укоризной:

- У нас к вам просьба. Не проедете ли вы со мной в Фокшаны? Господин Флореску содержится в фокшанской тюрьме. Это опасный преступник. Русское правительство требует его выдачи, и мы хотим возможно точнее установить его личность.

Я подумал, что раздражать румынскую полицию не стоит, и согласился на поездку в Фокшаны.

Всю дорогу я мучительно думал о предстоящем свидании: надо или не надо узнавать Нечаева и не поврежу ли я чем-нибудь Ботеву, ведь их часто видели вместе. Признать Флореску - подтвердить догадки полиции. Не признать рискованно, найдутся люди, которые уличат меня. Я терялся, не зная, как мне поступить. Узнать - Нечаева разыскивает царская охранка, его отправят в Россию, где его ждут каторга или смертная казнь. Но... ведь я уже сказал, что знаю Флореску. Скажу, что это не тот Флореску, которого я знаю, когда приведут Нечаева. А если Нечаев признался, что знаком со мной? И все же я склонялся к мысли, что лучше Флореску мне не узнавать.

Фокшаны понравились мне меньше Браилы - совсем захолустный городок. Но фокшанская тюрьма, массивное двухэтажное здание, где содержались преступники со всей Восточной Румынии, украсила бы и более цивилизованный город.

В тюрьму нас пропустили без труда, проводили в канцелярию. Бибулеску оставил меня на попечение начальника тюрьмы и на некоторое время исчез. Пока он отсутствовал, начальник тюрьмы занимал меня разговорами о собаках, он оказался любителем комнатных собачек.

Бибулеску появился с извинениями.

- Я надеюсь на вас, - сказал он. - Сейчас принесут.

Принесут? Если он избит или ранен, почему бы меня не отвести к нему?

Унылый надзиратель внес в комнату и поставил передо мной обитый серебристой жестью сундучок с металлической ручкой на крышке.

- Узнаете?

- Нет, - обескураженно ответил я.

Бибулеску пытливо взглянул на меня.

- Знаете, что в нем находится?

- Откуда? - пожал я плечами.

Я и в самом деле не знал, что находится в сундучке.

Бибулеску откинул крышку. В сундучке лежали слесарные инструменты: отвертки, стамески, плоскогубцы.

- Орудия для взлома, вот что это такое, - сказал Бибулеску, глядя мне в лицо, вздохнул и приказал надзирателю: - Привести!

Его ввели два надзирателя...

Ну какой же это Флореску?! Это же Меледин. Из русских революционеров, обретавшихся в Браиле, он, пожалуй, был мне симпатичнее других. Интеллигентный человек, подобно мне, находившийся под обаянием Ботева.

Ботев меня с ним и познакомил:

- Николай Филиппович Меледин. Революционер, социалист, милый человек, вы понравитесь друг другу.

И вот такая неожиданная встреча. Почему его приняли за Флореску? Меледина я сразу решил не узнавать. Тем более что его задержали с орудиями для взлома.

- Вы знакомы? - обратился ко мне Бибулеску.

"Нет" уже чуть было не сорвалось у меня с языка. Однако успел заметить, что Меледин вдруг усиленно заморгал. Веки его опускались, поднимались и опять опускались, явно что-то сигнализируя мне. Меледина, надо понимать, почему-то принимали за Флореску, но он просил меня отвечать "да".

- Да, - сказал я. - Мы знакомы с господином Флореску.

- Вы уверены, что это господин Флореску? - спросил Бибулеску.

- Мы выпили с ним не одну чашку кофе, - объяснил я. - Это тот самый господин Флореску, с которым я знаком почти год.

Бибулеску задумчиво посмотрел на меня, потом повернулся к Меледину и неожиданно завопил:

- Для чего вам понадобились эти инструменты?

- Я же говорил уже, хочу открыть в Галаце слесарную мастерскую, спокойно отвечал Меледин. - Нужно же мне как-то зарабатывать на жизнь.

- Какую еще мастерскую, голодранец!

- Слесарную, господин хороший...

Бибулеску, совершенно выведенный из себя, пнул сундучок носком ботинка и заорал надзирателям:

- Увести!!!

Меледина увели, а сундучок так и остался посреди комнаты.

- Подпишите протокол опознания и можете отправляться на все четыре стороны, - сказал Бибулеску. - Я задержал Флореску, и вы подтверждаете, что это Флореску, - теперь следователь чувствовал себя обескураженным, - но это не тот Флореску, который нужен русской полиции!

Нечаев появлялся и исчезал на моих глазах с ловкостью иллюзиониста. Я порадовался за него, хотя лично мне он был несимпатичен.

По возвращении в Браилу я отправился в типографию.

Паничков испытующе глянул на меня:

- Далеко вас возили?

- В Фокшаны, в тюрьму.

- На очную ставку?

- Полиция хотела, чтобы я опознал Флореску.

В голосе Паничкова прозвучала тревога:

- И вы... опознали?

- Опознал. - я не удержался и спросил: - Но ведь это же не Флореску?

- Вы же сами сказали, что опознали Флореску.

- А настоящий, ну, тот, другой Флореску?

- Не понимаю... Но это не важно. Пока же мне поручено передать, что вы можете возвращаться в Бухарест.

...И я вновь очутился у Добревых. Йорданка и Величка встретили меня как родного. Все в моей комнате находилось на месте. Верхняя одежда - на вешалке, белье постирано и выглажено, книги аккуратно сложены, обувь начищена и поставлена у стены.

Следом за мной зашла Йорданка, узнать, все ли нашел я в порядке.

- О! - только и смог я сказать.

- Набойки бы надо набить, - сказала она, заметив мой взгляд, брошенный на стоптанные ботинки. - Хотела отдать их сапожнику, да засомневалась, будете ли вы их носить.

У меня даже сердце защемило.

- Я их почти не ношу, но они дороги мне как воспоминание, - сочинил я.

Долго ли еще придется мне хранить стаховские бриллианты?! Я швырнул ботинки на дно баула и отправился с визитом к Каравеловым.

Они встретили меня с неизменной приветливостью. Но сам Любен выглядел озабоченнее, чем обычно.

- Вам еще не наскучило здесь? - спросил он, имея в виду мое затянувшееся пребывание в Румынии.

- Нисколько, - возразил я. - Хотя мне еще больше хочется побывать в Болгарии.

Каравеловы расспросили меня о Браиле, о настроениях живущих там болгар, о Ботеве.

Я поделился впечатлениями, не распространяясь о поручениях Ботева, которые довелось выполнять.

Как и раньше, вечером в этом доме оказалось многолюдно. Разные люди сошлись в столовой, по-прежнему пили крепкий турецкий кофе и дешевое крестьянское вино, по-прежнему среди гостей то и дело возникали и гасли споры. Гости, и даже не гости, а собиравшиеся у Каравелова единомышленники вели себя как и шесть или семь месяцев ранее и, должно быть, как два или три года назад. В то же время чем-то нынешнее собрание все же отличалось от предыдущих. Мне показалось, в воздухе над присутствующими висело ощущение приближающейся грозы.

Каравеловых я покидал, когда расходились самые засидевшиеся посетители. Шел по опустевшим улицам ночного города и уже никого не боялся. Я привык к Бухаресту.

...Безделье располагало ко сну, проснулся я поздно. За окном сиял весенний день. Вскочил с кровати, распахнул оконные рамы, и в лицо повеяло слабым ароматом отцветающих абрикосов. По всей улице, где я жил, за каждым домом росли абрикосы, и каждой весной розовая пена цветов разливалась по всему Бухаресту.

Неодетый, в нижнем белье, я стоял у окна, когда в дверь ко мне постучали. Я поспешно нырнул под одеяло.

- Павел, - раздался за дверью глуховатый нежный голос Велички, но тут же она поправилась и назвала меня на русский лад, - Павел Петрович, доброго утра! К вам гость...

Она спешила меня предупредить, но гость уже сам появился передо мной. Христо! Вот уж кого не ждал!

- Одевайтесь!

Но я и сам вскочил, было стыдно, что меня застали в постели в столь поздний час.

- Господи, как я рад, - бормотал я, просовывая руки в рукава рубашки. Как вам удалось выбраться из тюрьмы? Не думал, что вас так скоро выпустят...

- А за что им меня задерживать? - весело отвечал Ботев. - Я не совершил никакого преступления.

- Но ведь за что-то вас посадили!

Ботев рассмеялся:

- Превентивный арест. С той стороны границы за мной следят ревностнее, чем местная полиция. Русские агенты уверяли своих румынских коллег, что опаснейшие преступники ускользают от них лишь благодаря мне.

- Они имели в виду Нечаева?

- Флореску! Не так уж трудно было установить подлинное имя владельца этого паспорта.

- Но Флореску, которого мне показали в тюрьме, оказался Мелединым.

- Теперь он владеет паспортом Флореску.

- И его выдадут русской полиции вместо Нечаева?

- Зачем? Меледина освободили вместе со мной. Этот Флореску им не нужен. Он даже в Одессу съездит по этому паспорту, чтобы успокоить полицию.

- А Нечаев? - я тут же прикусил язык: правила конспирации не позволяли задавать лишние вопросы.

Но Ботев счел возможным ответить:

- Когда стало очевидно, что Нечаев обнаружен и румынская полиция намерена выдать его царским властям, мы выпустили на сцену нового Флореску.

- Его нетрудно было опознать.

- Однако вы этого не сделали.

- Едва не сделал, - признался я.

- Едва - не считается.

- Но ведь Нечаева все равно будут искать по всей Румынии.

- Думаю, он давно уже где-нибудь в Женеве или Цюрихе.

Так закончилось пребывание Нечаева в Румынии. Поэтому я поставлю здесь на Нечаеве точку. Хотя, не буду лгать даже в малости, однажды в одном из разговоров с Ботевым мне случилось вернуться к имени Нечаева. Но продолжу по порядку.

В течение нескольких дней, последовавших за нашей встречей, мне довелось видеть Ботева только мельком. Он снова погрузился в кипучую деятельность: кого-то разыскивал, с кем-то виделся, писал корреспонденции в "Независимость", встречался с воеводами распущенных чет, раздобывал книги, о которых кроме него никто в Бухаресте и слыхом не слыхивал. И лишь только я был Ботеву не нужен.

И вот в один из таких дней, встретив под вечер Ботева при выходе из типографии, я увязался проводить его до дому.

Ботев шагал размашистым шагом и разговаривал, вернее, отвечал на мои вопросы, но гораздо больше, я чувствовал это, был погружен в какие-то свои думы.

- Пришли, - сказал Ботев, останавливаясь перед узорчатой чугунной оградой.

Не столь большой, но удивительно соразмерный, с чистыми белыми стенами и синими куполами, храм стоял в ограде, и дальше, в глубине двора, белело еще несколько особняков. Весь архитектурный ансамбль напоминал богатую помещичью усадьбу, перенесенную сюда из средней полосы России.

- Резиденция митрополита Панарета Рашева, - Ботев указал на один из особняков. - Умный, дальновидный человек, один из руководителей "Добродетельной дружины". Слыхали о такой?

Как не слыхать! Поминал о ней, и не раз, Каравелов, да и другие рассказывали о сообществе состоятельных болгарских патриотов, ратующих за освобождение родины от чужеземного ига. Однако деятельность "Дружины" вызывала усмешки со стороны молодых революционеров.

- Умный, дальновидный человек, - повторил Ботев. - Заглядывает в даль, какая даже астрономам не снится, а того, что перед глазами, не видит. Просветитель, - добавил он, и я не понял, звучало в его голосе уважение или осуждение.

Ботев придержал калитку, приглашая войти за ограду, указал на широкую скамью в тени сереброствольного платана.

- Теперь это и моя обитель, - сказал Ботев. - Здесь находится болгарское училище, а я поступил сюда учителем.

На дорожках, выложенных белыми каменными плитами, возникали, исчезали и вновь возникали, точно гоняясь друг за другом, солнечные блики.

Светлые тени пробегали у Ботева по лицу.

- Мне теперь надо находиться в Бухаресте. Приближается время жатвы,сказал он. - Долго мы ждали этого часа. Не все еще понимают, что народ больше не в силах ждать. Скоро поднимется вся Болгария.

Такие разговоры он заводил нечасто. Ботев вообще редко отвлекался от действительности. Дел, которые предстояло переделать ему самому или которым он должен был дать направление, существовало множество, - я ждал, что он и ко мне обратится сейчас с каким-либо поручением. Заговорил он, однако, совсем о другом. Будто накопилось внутри, и приспела пора высказаться перед самим собой.

- Болгария - крестьянская страна. Отсюда ее достоинства и недостатки, говорил Ботев. - Мы добры, как сама природа, а природа добра к нам. Представьте себе нашу страну, наши горы, наши леса, наши долины, поля, сады, виноградники - земля щедро одаривает земледельца, отдающего ей свой труд. Болгары - поэтический народ, сказывается воздействие благодатной природы. Но крестьянская натура, крестьянский склад характера слишком сильно пригибает нас к земле. Власть земли принижает наши души. Иной хозяин пожертвует женой, чтобы сохранить корову. Отсюда страх перед всеми, кто может увести корову или вырубить сад. Но сегодня у болгар нет ничего, им нечего терять, они живут свободнее, они стали непримиримее к врагам, им легче совершить революцию.

Я все ждал какого-то поручения, а Ботев меж тем замолчал, задумался, глядя сквозь кружево веток в далекое поднебесье. Потом вновь посмотрел на меня.

- Существует поговорка: человек человеку волк, - он произнес ее по-латыни.

Я знал эту латинскую фразу, но не понял, к чему ее привел Ботев.

- Это же неверно, - продолжал он. - Человек человеку - друг, друг и помощник. Так было и так будет. Человек по своей природе добр и отзывчив, и это клевета, что люди норовят друг друга сожрать. В том-то и беда наша, что мы слишком мягки и добросердечны. Мы прощаем обидчиков и миримся с обидами, нам не хватает твердости и непримиримости, а без этого нам не победить.

Ботев поднялся, и мы медленно пошли в глубь двора. Мне показалось, в движении ему легче было сосредоточиться.

- Если видишь цель, - продолжал он, - надо двигаться к ней, не поддаваясь соблазнам или сомнениям.

Внезапно Ботев остановился.

- Нечаев был вам очень несимпатичен? - спросил он.

Я не ответил. В самом вопросе уже заключался ответ. Мое отношение к Нечаеву определилось с первой встречи. Мне с трудом удавалось скрывать свою неприязнь к нему. Я считал его плохим человеком, и дружба между Нечаевым и Ботевым всегда казалась мне более чем странной.

- Со стороны могло казаться, - точно услышав меня, сказал Ботев, - что нас связывает дружба, но это не так, мы слишком разные люди.

После исчезновения Нечаева Ботев сам счел нужным объяснить смысл своих отношений с ним. Почему? Не знаю. А почему вообще он не считал потерянным временем общение со мной? Почему, разговаривая со мной, он обычно не учил меня, что было бы вполне логично, а объяснял, растолковывал? Я часто задавал себе эти вопросы.

- При первом знакомстве я просто чувствовал себя обязанным ему помочь. Я люблю Россию и желаю ей свободы не меньше, чем Болгарии. Когда спустя два года он появился в Румынии, преследуемый агентами царского правительства, какой честный революционер отказал бы ему в помощи?

Все сказанное было понятно. Против покровительства Ботева Нечаеву нельзя было возразить. Но покровительственного тона держался скорее Нечаев по отношению к Ботеву.

Но Ботев снова предупредил мой вопрос, хотя я, возможно, и не осмелился бы его высказать.

- Я учился у него, - сказал Ботев. - Учился и многому научился. Целеустремленности, напористости, беспощадности. Его ничто не остановит, если он к чему-то стремится. Лично для меня все средства никогда не будут хороши, но нацеленность Сергея Геннадьевича не может не впечатлять...

Может быть, Ботев в последний раз осмысливал свои отношения с Нечаевым. Я подметил за ним эту способность мысленно переноситься туда, где ему хотелось быть в данную минуту. Это был дар его поэтического воображения.

- Сергей Геннадьевич многим не нравился, - говорил Ботев. - Впрочем, это не то слово. Нравится - не нравится... Я и сам не скажу, что он мне нравится. Но люди, наделенные такой внутренней силой, - большая редкость. Он предан одной идее, она целиком им владеет. Ни сбить, ни увести его в сторону невозможно. Все у него подчинено одному - революции. Хотя саму суть революции мы с ним понимаем по-разному. Он хочет весь мир загнать в какой-то монастырь...

- А себе оставляет в нем роль игумена? - не удержался я, не скрывая иронии.

- Вы не ошиблись, - согласился Ботев. - Он революционер, но не демократ. Произойди революция, он будет стремиться захватить власть в свои руки и легко превратится в диктатора.

- И вы нашли с ним общий язык? - упрекнул я Ботева.

- Нечаев помог мне понять свое предназначение, - задумчиво сказал Ботев. - В беседах с ним я понял, что политика и поэзия мало совместимы. Революция требует напряженного, кропотливого труда и трезвого рассудка, а поэзия дает волю чувствам. Народные восстания возглавляют политики, а не поэты. Болгария нуждается в освобождении и преобразованиях. И для того чтобы это произошло, нужно изо дня в день вести разъяснительную работу в народе, создавать подпольные организации, собирать вооруженные отряды. Только тогда добьешься результата.

- Но ведь революция - это поэзия!

- Для тех, кто хочет читать о ней книги, а не делать ее собственными руками.

- И вы отказываетесь от поэзии?

- Ради освобождения родины.

Трудно было представить себе человека более поэтичного и впечатлительного, чем Ботев. Но он сознательно отрекался от поэзии, и делал это в соответствии со своим пониманием высшей цели.

- Ради освобождения родины человек должен быть готов к любым жертвам, продолжал Ботев. - Счастье не приходит само, его завоевывают. Смешно выглядело бы, если борец за свободу отказался бы возводить баррикаду, чтобы не затоптать цветы. Пойдемте!

Мы миновали дом с высокими окнами и подошли к постройке куда более скромной. Через просторные прохладные сени вошли в невеселую темноватую комнату.

- Мое обиталище.

Невеселую... Я не оговорился. Комната напоминала суровую монастырскую келью: пусто и неуютно, узкая кровать, стол и стул, один-единственный стул более чем спартанская обстановка. Разве что под окном сложенные стопками книги и в углу пачки старых газет.

Впрочем, прежнее жилище Ботева в Бухаресте, как и его квартира в Браиле, выглядели не лучше - никаких лишних вещей, только самое необходимое.

Он склонился над одной кипой газет, принялся их перебирать, вытянул какой-то номер.

- Прочтите, - сказал он, протягивая мне газету. - Вот эта статья написана после разгрома Парижской коммуны. В ней - мои взгляды на революционный процесс, ответ лицемерам, проливающим слезы над своими утерянными сокровищами. Вся европейская пресса подняла тогда истошный вопль по поводу разрушений, нанесенных Парижу восставшими рабочими. Смешной плач! Прочтите!

...Буквально спустя, может быть, дня два или три состоялась еще одна встреча с Ботевым. В тот день, поистине необычный не для меня одного день, я рано проснулся. Утро только вступило в свои права. Я проснулся с легкостью на душе и предвкушением еще одного светлого безоблачного дня.

Встать я, однако, медлил. Приятно было понежиться в теплой постели. Я сладко потянулся и, повернувшись на другой бок, вновь принялся было дремать, как услышал приятный голос:

- Довольно сибаритствовать! А я-то думал, он давно уже помогает своей Величке по хозяйству.

Веселый и удивительно элегантный, передо мной стоял прифранченный Ботев.

- Почему моей? - спросил я и шутливо упрекнул гостя: - Право, у вас дурные мысли.

- Почему же дурные? - возразил Ботев. - Я же вижу, как смотрите вы на Величку и как стреляет она в вас глазами.

Он не продолжал, а я не хотел говорить о Величке даже с Ботевым.

- Зашел за вами, утро чудесное, предлагаю пройтись со мной по городу, объяснил он свой приход.

Но я сразу почувствовал, что зашел он неспроста.

- А куда? - поинтересовался я, пытаясь проникнуть в скрытый смысл приглашения.

Но Ботев и не собирался от меня таиться.

- Хочу познакомить вас с одним человеком. Даю на сборы пять минут.

Я сбегал в сени, ополоснул лицо холодной водой, по пути захватил с кухни кувшин с простоквашей. Мы с Ботевым выпили по стакану и через пять минут очутились на улице.

- Знаете, куда мы идем? - с хитрой улыбкой обратился ко мне Ботев.

- К Каравеловым! - воскликнул я, не задумываясь.

Где еще мог находиться любой примечательный человек, с которым надлежало познакомиться?

Мы прошли через типографию, постучали в дверь столовой (или горницы, как называл ее Ботев) и вошли к Каравеловым. В комнате находились Любен, Наташа и третий, ранее никогда не виденный мною человек.

Незнакомец и Ботев сделали движение друг к другу, мне подумалось, они сейчас обнимутся, но они обменялись лишь крепким рукопожатием.

- Прибыл? - негромко, но необычно радостно спросил Ботев.

- Прибыл, - как-то многозначительно подтвердил незнакомец.

Любен тоже улыбчиво смотрел на незнакомца.

- По этому случаю...

Но Наташа уже разливала вино.

Ботев поднял стакан.

- Будь здрав, - произнес он, обращаясь к незнакомцу.

- Будем, - ответил тот.

Мы выпили, сели.

- Познакомься, - сказал Ботев гостю и перевел глаза на меня. - Москвич, друг Аксакова, приехал сюда по зову своего славянского сердца.

Я смутился, я не был другом Аксакова, и вообще это звучало слишком торжественно.

Незнакомец приподнялся и протянул мне руку.

- Васил, - коротко назвался он.

- Васил Левский, - пояснил Ботев. - Он только что оттуда.

Мне не надо было объяснять - откуда. Левского не забывали в Бухаресте, болгарские эмигранты отзывались о нем с неподдельным уважением, хотя имя его всегда произносилось осторожно и вполголоса. Я слышал, что Левский в течение двух последних лет готовит народное восстание, что действует он в самой Болгарии, что он неуловим и вездесущ и что с каждым днем все чаще и чаще одно его имя становится призывом к действию. Для болгар Левский был не просто человеком, а человеком-знаменем, таким же, каким был для итальянцев Гарибальди. Я с нескрываемым интересом принялся рассматривать нового знакомого.

Среднего роста, стройный, он напоминал тонкий стебель камыша. Русоголовый и белокожий, с лицом, украшенным рыжеватыми усами, он проигрывал рядом с высоким и сильным Ботевым.

Левский тоже рассматривал меня. И чем дольше он смотрел на меня своими синими глазами, тем в большее замешательство я приходил.

Ботев с первого взгляда отыскивал в каждом человеке что-то хорошее. По-моему, он даже был склонен преувеличивать положительные людские качества. Ботев, да позволено мне будет так выразиться, романтизировал людей. А сидящий сейчас напротив меня Левский смотрел пытливо и спокойно. Это был взгляд реалиста, отлично все замечающего и трезво взвешивающего особенности привлекшего его внимание человека.

Неожиданно Левский усмехнулся:

- Так куда же вас влечет ваше сердце?

В его вопросе мне послышалась ирония. Похоже было, что он не любит красивых слов и не привык судить людей по одним словам.

Я смешался еще сильнее.

- Павел Петрович помогает нам в меру своих возможностей, - ответил вместо меня Ботев. - У него есть небольшие средства, и он даже субсидирует нас...

Левский еще раз внимательно на меня поглядел.

- Что ж, того, кто дает деньги и вооружает болгарский народ, можно считать болгарским патриотом, - задумчиво произнес он. - Иногда это даже важнее, чем самому стрелять по врагу.

Любен снова потянулся к бутыли с вином, но Левский предупредительно поднял руку.

- Погоди, сперва поговорим, потом мне надо отоспаться.

Только тут я обратил внимание, какой у Левского изможденный вид: щеки ввалились, бледное лицо отсвечивает нездоровой небесной голубизной.

Серьезный человек только что приехал, не успел даже отдохнуть с дороги, а его на тебе, знакомят с кем-то, не представляющим для него никакого интереса. Хотя в том не было моей вины, меня привел Ботев, должно быть, очень уж ему не терпелось показать мне Левского.

Тут мне на помощь пришла Наташа. Мягкая и добрая, она во многих случаях проявляла и находчивость, и такт, а в случае необходимости и волю.

- Павел Петрович, кстати, - сказала она, - только вчера доставили с оказией свежие газеты из Женевы. Я сразу подумала о вас. Поможете мне разобраться?

Она увела меня в кабинет Любена, и я занялся там не столько разбором почты, сколько чтением новостей.

Вскоре Наташа оставила меня, у нее всегда было множество дел.

Отвлек меня от чтения Ботев.

- Павел Петрович, пойдем?

- А проститься?

- Васила уложили спать, он глаз еще не сомкнул за последние двое суток.

Я думал, мы заглянем в "Трансильванию", там всегда хорошо разговаривалось за чашкой кофе, но Ботев повел меня к себе.

- Запомните этого человека, - сказал мне Ботев. - Васил один стоит всего нашего Революционного комитета. Такие выдающиеся личности не часто появляются на исторической сцене.

Ботев не был щедр на похвалы, но превосходство Левского над всеми он признавал безоговорочно.

Как выяснилось, они познакомились в 1868 году и сразу друг другу пришлись по душе, дружба вспыхнула и никогда уже не затухала.

- Если бы вы могли представить себе объем деятельности и степень опасности, какой подвергается Левский, - говорил Ботев. - Он без преувеличения обошел всю Болгарию, нелегально появляясь в городах и селах то под видом странствующего торговца, то скупщика скота, то угольщика или батрака. Это он заложил основы Внутренней революционной организации и вплотную занялся подготовкой восстания. Он - уникальный организатор. По стране им создано свыше пятисот комитетов с разветвленной сетью связных. Это настоящая организация, а не просто болтовня, какой мы все здесь занимаемся. В Бухарест Левский прибыл с целью объединить усилия Внутренней революционной организации и известного вам Болгарского революционного центрального комитета, руководимого Каравеловым.

...На несколько дней я перестал быть гостем Каравеловых. В их квартире проводились заседания Революционного комитета.

Ботев, не входивший в состав комитета, не принимал непосредственного участия в заседаниях, но был в курсе всего там происходившего. Именно от Ботева и я знал, что Левский занял там резкую позицию, осуждая всех, кто привык ждать и откладывать. После долгих споров Болгарский революционный центральный комитет и Внутренняя революционная организация, созданная Левским, объединились. Была утверждена программа, председателем был избран Каравелов, а Левский получил неограниченные полномочия представлять центральный комитет во всех комитетах Болгарии.

В те дни обычно каждый вечер я шел к резиденции митрополита Панарета, заходил к Ботеву в комнату и дожидался его возвращения.

В один из таких вечеров я долго ждал и уже собрался было уходить домой, когда в комнату вошли возбужденные Ботев и Левский. Впрочем, кипел и то и дело повышал голос Ботев, Левский был само спокойствие.

- Признайся, тебе его просто навязали? - кипятился Ботев.

- А что мне оставалось делать? - хладнокровно возражал Левский. - Их заворожили его дела.

- Как же! - насмешливо отозвался Ботев. - Годится в герои романа. Сражался в легионе Раковского, служил волонтером у Гарибальди, участвовал в восстании на Крите. Куда как замечательно! Только я что-то не встречал свидетелей его подвигов.

- Ты не прав, - рассудительно возражал Левский. - Обштий - отчаянный человек, в смелости ему не откажешь. Меня беспокоит его самоуверенность. И потом - он совсем не умеет слушаться.

Как я понял, речь шла о только что назначенном помощнике Левскому. Оба, и Ботев, и Левский, сомневались в деловых качествах нового помощника и не слишком были рады этому назначению.

Только тут они заметили меня.

- Заждались? - сочувственно спросил меня Ботев.

- Нет, отчего же, - ответил я. - Я и читал, и мечтал...

- Что ж, буду рад, если ты не обманешься в Обштем и он не испакостит все дело, - закончил разговор Ботев и вдруг спохватился: - Однако соловья баснями не кормят, схожу на митрополичью кухню, может, добуду чего-нибудь, если не спят.

Вернулся он со скудной добычей: куском брынзы, ломтем хлеба и несколькими стручками перца.

- Больше ничего, - виновато сказал Ботев. - Даже неудобно потчевать.

Левский улыбнулся белозубой улыбкой, потянулся за алым стручком. Мгновение любовался перцем:

- Помнишь? Нам бы такой ужин на мельнице...

И с хрустом надкусил стручок.

Он так аппетитно ел, что мне самому захотелось и брынзы, и перца, и хлеба, хотя я и поужинал дома.

Разговор как-то сам собой вернулся к Обштему.

- Нет, Ангела он мне не заменит, - вздохнул Левский.

- А кто этот Ангел, и зачем его заменять? - тихо спросил я Ботева.

- Потому что он сделал уже все, что мог, - так же тихо ответил Ботев и повернулся к Левскому, указывая на меня глазами. - Он ведь ничего не знает об Ангеле.

Левский ничего не сказал и этим как бы позволил Ботеву поведать мне об Ангеле.

Ангел Кынчев был, оказывается, ближайшим помощником и преданным другом Левского все время, что тот нелегально пребывал в Болгарии. Выполнял множество поручений и счастливо ускользал от полиции. Однако, как часто бывает, ему не повезло. Его выследили, и Ангелу ничего другого не оставалось, как бежать в Румынию. В Рущуке он добрался до пристани, купил билет, очутился на пароходе. Еще полчаса - и он плыл бы посреди Дуная. Но то ли кто указал, то ли жандармы сами случайно решили обыскать пароход, но преступник - с их точки зрения, злейший преступник - оказался, как говорится, в их руках. Вернее, обнаруженный, Кынчев понял безвыходность своего положения, но сдаться живым в руки врагов не захотел и застрелился на глазах уже торжествующих жандармов.

- Два месяца прошло. А ведь ему не исполнилось и двадцати двух, выговорил Левский.

Мы помолчали. В раскрытое окно пахнуло сыростью, и Ботев притворил раму.

- Павел Петрович, - перевел разговор Ботев, - вы думаете, я случайно познакомил вас с Василем? Помните, я вам обещал встречу с человеком, который знает Болгарию вдоль и поперек? - взмахом руки он указал на Левского. Человек этот перед вами. Если он не ответит, то, боюсь, никто не сумеет вам ответить. Задавайте же ему свой вопрос.

У меня вылетело из головы, по какому поводу мне была обещана встреча с Левским. Мысли мои двигались совсем в другом направлении. Я решил, что Ботев дает мне возможность по-настоящему включиться в борьбу, которую до сих пор я как бы наблюдал со стороны.

- Христо прав, вероятно, только вы можете мне помочь, - обрадовался я, с надеждой глядя на Левского. - Возьмите меня с собой!

Я увидел, как удивился Левский:

- Куда?

- В Болгарию, - сказал я. - К себе в помощники. Или в какую-нибудь чету. В гайдуки.

Левский широко улыбнулся.

- Павел Петрович, дружок, - ласково сказал Ботев. - Я не о том...

- А я о том! - перебил я. - Я приехал бороться за освобождение славян, я уже почти два года живу в Бухаресте, выполняю какие-то несущественные поручения, но ничего серьезного не сделал.

- Но вы не готовы к нашей борьбе, - возразил Ботев. - Вы думаете, что все болгары - братья, а это не так...

Ботева остановил Левский:

- Подожди, Христо, я объясню нашему другу его ошибку.

Он с минуту подумал и спросил:

- Скажите, вы разделяете взгляды Аксакова?

- Да, - неуверенно сказал я.

- А убеждения Чернышевского?

- Да, - растерялся я.

- Вот потому-то я вас с собой и не возьму, - произнес Левский. - Когда постигнете разницу между Аксаковым и Чернышевским, продолжим разговор.

- Так для чего же я нахожусь на Балканах? - закричал я, до того мне показались обидными его слова.

- Для того, чтобы учиться, - объяснил Ботев. - Мы все постоянно чему-нибудь учимся. Вы искренний человек, и потому-то я пытаюсь уберечь вас от неосмотрительных шагов.

Вот, оказывается, что. Я предлагаю им свою жизнь, а они... они... они считают, что я к жертве не подготовлен.

- Так для чего же тогда задавать вопрос? - обиделся я на Ботева.

- Да я не о том, - воскликнул Ботев. - Как-то вы говорили, что у вас поручение передать одной женщине, находящейся в нашей стране, драгоценные серьги. Я не знаю, ни где она, ни что с ней, но если она верна памяти своего мужа, думаю, сейчас эти бриллианты очень даже пришлись бы ей кстати.

Теперь уже ничего не понимал Левский. И Ботев рассказал ему о поручении Анны Васильевны Стаховой и о том, что я хотел бы найти вдову тургеневского Инсарова.

- А знаете, пожалуй, я попробую вам помочь, - не слишком уверенно произнес Левский. - Я слышал о женщине, у которой вроде бы такая судьба, как вы говорите. У нее, насколько я знаю, другая фамилия, и, может быть, это вовсе не она. И все же я попытаюсь...

Так закончился этот немаловажный для меня разговор.

А недели две спустя Ботев предложил мне встретиться с Левским еще раз:

- Если хотите проститься с Левским, приходите завтра днем ко мне. Через несколько дней Васил уезжает.

......Тополя уже отцвели, ровными рядами высились они вдоль дорожки. Я миновал здание школы (из приоткрытых окон доносился мелодичный гуд громадного улья), подошел к дому, где жил Ботев. В нем тоже были распахнуты окна, и в комнате Ботева звучала протяжная, но вовсе не грустная песня.

Я перегнулся через подоконник. На полу сидел Левский и раскладывал перед собой какие-то бумаги.

- День добрый, - сказал я.

Левский поднял голову и махнул мне рукой.

- Заходите, Христо сейчас придет.

- Собственно говоря, я к вам, - признался я.

- Прощаться? - весело спросил Левский. Видимо, он был предупрежден Ботевым.

Я бы не сказал, что в комнате царил беспорядок, но все свидетельствовало о том, что здесь заняты дорожными сборами.

- Как, Павел, не передумали ехать со мной? - весело спросил Левский, явно не придавая серьезного значения своему вопросу.

Я безнадежно пожал плечами.

- Я бы поехал...

- Увы! - Левский сочувственно улыбнулся. - В моей посудине нет места двоим.

Тут раздался всплеск детских голосов. Десяток мальчишек орали за окном. Крики: "Васил, Васил, спой!" - заглушили голос появившегося в дверях Ботева.

За те дни, что Левский захаживал к Ботеву, он, оказывается, успел подружиться со школьниками.

Левский оторвался от сборов, вышел на тротуар и... запел. Такой непосредственности я еще не встречал в жизни. В моей голове не укладывалось: признанный вождь нарастающего восстания и такая простота.

Ботев подошел ко мне, и мы вдвоем, улыбаясь, смотрели на поющего с ребятней Левского.

- Удивительный человек! - только и сказал Ботев. - Веселится, точно пришел на свадьбу, а сам всю ночь занимался брошюровкой.

- Какой брошюровкой?

Ботев указал на связанные пачки.

- Свежеотпечатанный устав революционного комитета. Он берет его с собой.

Тут Левский поднял руку, и - удивительное дело! - детвора сразу стихла.

- А теперь прощаемся. Завтра я уезжаю в Болгарию. Что передать от вас родине?

- Хай живе!

Я вполголоса обратился к Ботеву:

- Разве это не конспиративная поездка?

- Конспиративная. - Ботев согласно кивнул. - А от кого таиться? От детей? Они еще не знакомы с предательством.

Это тоже поражало меня в болгарских революционерах: с одной стороны чрезвычайная предусмотрительность, а с другой - детская наивность.

Левский распростер руки и, как наседка птенцов, привлек к себе стоящих рядом мальчишек.

- Прощайте, друзья!

Задиристо поглядел на меня, на Ботева и озорно подмигнул ребятам.

- Вот они нам нос и утрут! - крикнул он Ботеву. - А сами мы еще ничего не сделаем!

Затем слегка оттолкнул от себя детей:

- А теперь по домам!

И повернулся ко мне:

- Спасибо, что пришли проводить. Вас я тоже не задержу. Извините, сборы, хлопоты, множество дел. Вернетесь в Россию, поклонитесь ей от меня. А пока живите здесь, держитесь Ботева. Христо - это такой человек...

Он протянул мне руку и сильно пожал мою.

Через несколько дней Ботев поделился со мной новостями:

- Васил уже там. Переплыл Дунай на лодке.

- А если бы его задержали пограничники?

- Задержали - он назвался бы турком, бежавшим из Румынии.

- А багаж? Он же собирался взять с собой устав.

- Он не рискнул брать его с собой. На помощь пришла бабушка Тонка.

- Что за бабушка?

- Великая болгарка! Вы еще недостаточно знаете наших женщин. Ей уже лет пятьдесят. У нее пятеро сыновей и две дочери. Она жена крупного купца Тихо Обретенова. Связной рассказывает, что вместе с дочкой Петраной и еще с четырьмя женщинами они в большой лодке приплыли в Журжево, погрузили литературу, патроны, порох и поплыли обратно в Рущук. Когда лодка пристала к болгарскому берегу, появился турецкий жандарм: "Эй, мать, что ты там привезла? Что это с тобой за орава?" Но бабушка Тонка - это бабушка Тонка. Говорят, что она никого не боится, зато ее - многие. "Идите, идите вперед! крикнула она женщинам. - Не задерживайтесь. -А сама подошла к жандарму. Тебе же известно, эфенди, дочь у меня на выданье. Сватает ее один парень из Журжево. А эти женщины приехали со мной на смотрины. Обычай! Милости прошу, заходи и ты на чашку кофе".

Ботев всегда был прекрасно осведомлен о том, что происходило на том берегу.

- Значит, все благополучно?

- Пока. А завтра...

Что будет завтра, не мог предсказать никто.

...Ночь давно наступила, но сна не было. Я лежал и злился на себя за то, что я такой никчемный. Все вокруг меня заняты делом, а я слоняюсь меж этих людей ни Богу свечка, ни черту кочерга. Если откровенно, все же я был не столько участником, сколько свидетелем событий.

Где-то в глубине дома мне почудилось движение, точно кто-то нарушил покой моих хозяек. По вечерам обычно я их не слышал. На этот раз до меня донесся посторонний мужской голос. Потом я услышал приближающиеся шаги, за моей дверью кто-то остановился, прислушался и постучал.

Я поднялся.

- Войдите.

Кем окажется странный посетитель?

Им оказался хозяин дома Дамян Добрев.

Он редко появлялся в Бухаресте. Я лишь мельком видел его раза два-три. Жена и дочь не вспоминали о нем в моем присутствии, и поэтому его появление было для меня полной неожиданностью.

- День добрый, - сказал я вопреки тому, что за окнами давно уже была темень.

Приземистый, смуглый, с резкими чертами лица, с черными свисающими усами, в папахе из черного каракуля, он мало походил на жителя большого города.

- Жена сказала, вы спите, но уж извините меня, - продолжал он, не обратив никакого внимания на мое странное приветствие. - Нехорошо будить доброго человека, но ежели случился пожар...

- Пожар?!

Сдержанное поведение хозяина дома меньше всего соответствовало его тревожному сообщению.

- Не волнуйтесь, - успокоил Добрев, - я сказал "пожар" в том смысле, что надо спешить.

Я пока ничего не понимал. Тем более что он говорил бессвязно.

- У вас, говорят, бывает Христо. Я только что приехал. Так не будете ли вы столь ласковы сходить до него и пригласить до нашего дома? - и добавил: Мне самому не стоит показываться у Христо.

Короче, он послал меня за Ботевым. Торопливо идя по засыпающему Бухаресту, я думал, что пожарные обстоятельства, о которых помянул Добрев, вряд ли связаны с его торговыми операциями.

Ботев не спал. Я со двора постучал в окно его комнаты. Он на мгновение прильнул лицом к стеклу и тут же вышел на улицу.

- Вас просит к себе мой хозяин.

Ни о чем не расспрашивая, Ботев пошел со мной.

- Давно он появился? - только и спросил по пути.

- Кто? - переспросил я.

- Дамян, - нетерпеливо сказал Ботев. - Давно он появился у себя в доме?

- Только что.

И Ботев, ничего больше не говоря, прибавил шагу.

Мы нашли Добревых на кухне. Дамян ужинал. Жене с дочерью хлопотать особенно не приходилось, ужин был скромный - лепешки, сыр, помидоры и баклажка с вином.

При виде Ботева хозяин дома тотчас поднялся.

- Христо!

Ботев проницательно на него посмотрел.

- Плохие новости?

- Почему ты думаешь, что плохие?

- С хорошими новостями не торопятся.

На это Добрев ничего не ответил, допил из стакана вино и лишь тогда сказал:

- Пойдем? - он кивнул на меня. - Ну, хотя бы к нему.

Я гостеприимно заторопился к себе.

- Не все скажешь при женщинах, - сказал Добрев, прикрывая за собой дверь.

Я собрался было оставить Христо и Добрева вдвоем, но Ботев остановил меня:

- Можете остаться.

Он точно наперед знал, о чем пойдет речь.

- Димитр арестован, - вдруг выпалил, точно выстрелил, Добрев.

- Обштий? - уточнил Ботев.

- Кто же еще! Васил послал меня известить комитет, но прежде я решил сказать тебе.

Димитра Обштего, нового помощника Левского, я видел всего один раз. Меня познакомили с ним в кафе Фраскатти. О нем ходили почти что легенды. Но меня он не очаровал. Бретер и дуэлянт, похож на заносчивых французских мушкетеров Дюма, подумалось тогда мне.

- Рассказывай, - приказал Ботев.

И мы услышали в общем-то необыкновенную историю.

По возвращении в Болгарию Левский вместе со своими молодыми соратниками взялся за создание новых окружных комитетов, тайной почты и тайной полиции Внутренней революционной организации. Движение приобретало невиданный размах. Будущие боевые отряды занимаются стрелковой и тактической подготовкой, вооружаются, покупают оружие и порох, шьют специальную повстанческую форму. Левский успевает бывать всюду. Он странствует по городам и селам, напутствует, ободряет, собирает средства и оружие.

Разумеется, для покупки оружия требовалось много денег. Их добывали разными путями. Часть передавали верные, давно известные Левскому люди, часть давали богачи, сочувствующие делу национального освобождения, часть Левский принимал от гайдуков, отнимавших их у богачей, равнодушных к судьбе своего народа. Но всегда Левский старался как можно меньше рисковать, следуя давно выработанному в подполье правилу: большому делу риск - не помощник.

Обштию же осторожность была не по душе, и он все время пытался вырваться из-под опеки Левского. Через подчиненных ему четников Обштий узнал, что турки должны привезти в Ловеч крупную сумму денег.

- Они будут нашими, - загорелся он.

В конце сентября в горном проходе Арабаканак Димитр Обштий в мундире турецкого офицера, сопровождаемый четниками, переодетыми турецкими солдатами, производит "экс".

Сперва турецкие власти приписали нападение на правительственную почту уволенным со службы солдатам. Однако розыски оказались безуспешными, задержанные там и тут солдаты показывали, что если они кого и грабили, так только болгар. Тогда власти пришли к выводу, что ограбление совершено обычной шайкой грабителей.

И все бы ничего. Операция прошла бы, возможно, без каких-либо последствий. Но Обштий не смог сдержать своего характера. Со дня нападения не прошло и месяца, как он собрал своих подельников и они отправились в харчевню отметить удачную операцию.

Выпито было немало, но, как известно, если выпито много, хочется еще больше. Обштий решил продолжить пирушку в более тесном кругу. Перебрались к священнику Крыстю Недялкову, снисходительному пастырю, который хорошим гайдукам не ставил в вину ни один грех. В гостях у хорошего человека Обштий дал себе волю, принялся со смехом вспоминать подробности нападения. Вот и вышло: свой не продаст, да хвастаться горазд.

Нельзя было дознаться, кто проговорился о пирушке, только 27 октября Обштий был выслежен, схвачен, связан и препровожден в тюрьму. Ему грозила виселица, сомнений в том не было. Но умирать обычным разбойником? Захотелось Обштию посмертной славы. И решил он придать делу политическую окраску. Вскоре весь Ловеч знал, что Димитр Обштий - руководитель тайной патриотической организации и что на почту напал он не из корысти, а ради великого дела освобождения родины.

- Авантюрист! - резко высказался Ботев. - Не захотел умереть как подобает революционеру.

- А как подобает умирать революционеру? - обратился я к Ботеву, не стесняясь задать ему наивный вопрос.

- Когда нужно - громко, когда нужно - молча, - произнес Ботев. - В данном случае он обязан был умереть молча.

- Почему? - удивился я. - Он ведь и в самом деле не разбойник!

- А умереть должен был как разбойник. Потому что разбойниками тайная полиция не интересуется. Революционер должен кануть в безвестность, когда этого требуют интересы дела. А теперь Обштий тянет за собой цепочку.

- Вы думаете, он может предать товарищей?

Ботев не ответил, повернулся к Добреву и сам спросил в свою очередь:

- Как, Дамян?

Добрев поправил папаху и покачал головой.

- Димитр - гордый человек, из одной гордости не назовет никого. Только теперь они, - Дамян не сказал, кого он подразумевает, но это было ясно и без объяснений, - теперь они переберут всех, кто пировал у попа Крыстю. Аресты уже пошли. Значит, из кого-то нужные имена выбивают.

Лампа начала коптить, в ней почти уже не осталось керосина, и Ботев подвернул фитиль повыше.

- Помните, - я не понял, ко мне одному или к нам обоим обращается Ботев, - доверять можно только тому, кто обладает четырьмя достоинствами: рассудительностью, постоянством, бесстрашием и великодушием. И если в человеке отсутствует хоть одно из этих качеств, он обязательно испакостит все дело.

Фитиль зачадил, Ботев резко повернул его в обратную сторону и задул лампу. Стало темно и в комнате, и на душе.

- Что ж, Дамян, похоже, пора спать, - произнес в темноте Ботев. - Плохо все, о чем ты сообщил. Боюсь только, не было бы еще хуже. Завтра с утра иди к нашим руководителям, расскажешь им, что произошло.

Добрева не послали бы в Бухарест с известием об аресте Обштия, если б не предвидели последствий его провала. Увы, заносчивости Обштия не было предела, он преподносил себя с такой многозначительностью, что невольно заставлял жандармов копать еще глубже. Турки начали хватать всех, с кем Обштий хоть как-то общался. Как их допрашивали, описывать не берусь. Позже мне рассказывали об этих допросах, и я не верил, что люди способны на такие зверства. Самая жестокая фантазия не выдумает тех пыток, каким подвергали арестованных болгар. Расскажи я об этих допросах, уверен, мне не поверят. Естественно, кое-кто не выдерживал, признавался, называл новые имена... Созданной с таким трудом организации угрожал разгром.

Левский скрывался в Рущуке у бабушки Тонки, когда до него дошло известие об аресте Обштего. Вряд ли он изменил свое мнение, ранее высказываемое им не раз:

- От того, кто воображает себя героем, только и жди беды людям.

Сначала Левский перебрался в Ловеч, в дом Велички Поплукановой, верной своей помощницы. Оттуда отправился по городам и селам, чтобы не пропали результаты долгой работы по созданию организации и налаживанию связей. Затем вновь вернулся в Ловеч, желая разобраться, кто все-таки виновен в предательстве.

Нити так или иначе тянулись к дому священника Недялкова. И многое указывало на него самого. Но проговорился или донес? Это важно было установить. Тем более что до сих пор отец Крыстю никогда не отказывал гайдукам в помощи, случалось, даже прятал беглецов, хранил оружие.

Навестить священника Левский решил в день Рождества Христова.

Отец Крыстю отслужил обедню и только что вернулся домой, когда Левский без стука вошел к нему в горницу.

- С праздником, отец!

- Васил, какими судьбами? - обрадовался тот. - А я думал, ты сейчас где-нибудь там, по ту сторону Дуная.

- Как видишь, здесь, и к тебе неспроста, - сказал Левский. - Не думаешь, отец, что приспело отвечать тебе за Димитра?

Отец Крыстю вздрогнул.

- Как ты можешь так говорить, Васил?

- Посуди сам, - объяснил Левский. - Зачем было приглашать к себе такую компанию? Зачем не пожалел вина? Зачем позволил горлопанить?

- Не звал я, поверь, сами пришли. Вина же у меня на всех и не нашлось бы - с собой принесли. А что до их речей, так они меж собой говорили. Посторонних, кроме меня, почитай, не было. Дак какой я посторонний! Ты ж меня давно знаешь! Мало, что ли, я добра вам делал?

- То-то и беда, что посторонних не было, - посетовал Левский. Завелась паршивая овца в стаде. Именно с той пирушки пошли разговоры о Димитре. Чем кончились, сам ведаешь.

- Чего ты от меня хочешь? - всполошился отец Крыстю.

- Хочу знать, кто донес на Димитра, - прямо сказал Левский. - Переберем всех, кто был там, на ком-нибудь да остановимся.

Отец Крыстю забрал в горсть бороду, упер кулак в подбородок.

- Всех не надо, есть один у меня на примете, приведу к тебе, сам допросишь.

- Кто такой? - быстро спросил Левский.

- Сам увидишь, - уклонился от прямого ответа священник.

- Когда приведешь?

- Завтра.

- А почему не сегодня?

- Надо его еще найти.

- Хитришь, отец? - забеспокоился Левский. - Пожалеешь, предупредишь, и тот скроется.

- Что я - плохой болгарин, что ли? - обиделся отец Крыстю. - Завтра же приведу. Не ручаюсь, правда, что именно он виноват. Но это уж тебе разбираться.

Осторожничал отец Крыстю. Но это-то и убеждало Левского, позволяло думать, что священник вряд ли ошибался. Значит, есть у него какие-то подозрения, зря человека на суд не приведет.

Отец Крыстю поинтересовался:

- Ты где остановился?

- Пока нигде, вот у тебя думаю.

- У меня не самое надежное место, - покачал головой отец Крыстю. Особо вроде бы не замечал, и все же... Лучше я тебя устрою на постоялом дворе. Там всякий народ крутится, для тебя же безопасней - не так заметен будешь. Отведу тебя к самому хозяину. Верный человек, проверенный. Поместит тебя в укромной каморке, а утром приду к тебе в гости.

- И не один.

- Не один, - подтвердил отец Крыстю.

Левский согласился. Ночевал в каморке, которую действительно трудно было найти, даже зная о ее существовании. Только утром все жандармы Ловеча окружили постоялый двор, ворвались в каморку и увели Левского в тюрьму.

Весть о том, что Левский схвачен, в одночасье пронеслась по всей Болгарии, пересекла Дунай, поразила всех эмигрантов - вождь национального движения в застенке!

Турецкие власти были того же мнения, сочтя именно Левского "главным бунтовщиком империи". В сравнении с ним поимка Обштия уже никак не могла выглядеть в глазах начальства большим успехом полиции, и незадачливого организатора шумного "экса" быстренько и без особого шума повесили в Ловече 15 января 1873 года.

Левского же увезли в Софию. Он был столь важным преступником, что полиция пошла на разоблачение своего провокатора. Отец Крыстю был вызван в качестве одного из главных свидетелей обвинения. Многого он не знал, но и то, что знал, подтверждало, насколько опасен Левский.

Эмигранты в Бухаресте замерли. Никогда еще я не видел Ботева таким... Трудно подобрать слова. Он молчал. Одиноко, неумолимо, страшно. Казалось, его томила какая-то невысказанная мысль.

Каравелов, тот, напротив, все время говорил. Советовался с друзьями, придумывал планы спасения Левского, даже пытался обращаться за помощью в русское посольство.

Как-то зимним вечером, будучи у Каравелова, Ботев не выдержал:

- Мне надо быть там!

- Где? - спросил Каравелов, хотя, было видно, прекрасно понял, что имеет в виду Ботев.

- В Софии. Он там один. А мы здесь лишь говорим, говорим...

- Ты с ума сошел! - воскликнул Каравелов. - Не хватает только, чтобы и тебя...

А время меж тем неумолимо шло. Эмигранты отсчитывали день за днем в обсуждениях и спорах по поводу, что надо предпринять. Миновал январь, наступил февраль.

Как раз тогда я часто заходил к Ботеву. В иные дни, правда, от него и слова нельзя было услышать. Но мне казалось, что ему становилось легче, когда возле него находился кто-нибудь, в чьей верности и незримом сочувствии он не сомневался. Помню, стоял теплый день. Таяло. Уроки в школе только что кончились, навстречу мне бежали дети. Я на несколько минут опередил Ботева и уже стоял перед его квартирой, когда подошел он. Молча кивнул мне, молча пропустил в дверь, вошел сам и встал у окна.

В ту минуту он показался мне еще выше и крупнее, чем обычно. Какое-то время стоял, точно окаменев, с ледяным выражением лица. Потом оно дрогнуло и не то что потеплело, но как бы немного оттаяло.

- Сегодня я рассказывал ученикам о Гоголе, - неожиданно заговорил он. Вы любите Гоголя?

- Очень, - опешил я.

- Помните "Тараса Бульбу" - казнь Остапа? - спросил Ботев. - Как желалось ему увидеть твердого мужа, который разумным словом освежил бы его и утешил при кончине. Как воскликнул он в духовной немощи: "Батько! Где ты? Слышишь ли ты?" И как среди всеобщей тишины раздалось: "Слышу!"

Со странным всплеском проглотил он сжавший ему горло воздух и отвернулся от меня.

- Вчера в Софии повесили Васила Левского, - произнес он шепотом, неотступно глядя в окно.

Что я мог сказать?

- Вот для этого мне и надо было быть в Софии. Чтобы крикнуть ему: "Слышу!" - негромко сказал Ботев. - Только сыном был ему я, а он мне батькой.

Ботев, весь какой-то напружиненный, оторвался от окна, шагнул к двери и позвал:

- Пошли к Каравеловым. Болгария все же ждет хоть чего-то от нас...

У Каравеловых известие о случившемся принимали совсем иначе. Там царил настоящий мрак. Наташа плакала. Это было естественно, свое неподдельное горе она выражала по-женски. Сам Каравелов переживал гораздо сильнее Наташи. Он был буквально убит, раздавлен скорбной вестью.

- Все пропало, - стонал он, глядя на Ботева покрасневшими глазами.- Это такая утрата. Кто сможет его заменить?

Все были растеряны, потому как, даже зная, что положение Левского безнадежно, эмигранты все это время тешили себя несбыточными надеждами.

Подробности гибели еще не были известны. Они дошли позже. Очевидцы казни рассказывали, что плотники, сбивавшие виселицу на окраине Софии, не знали, для кого она предназначена. Не мудрено - турки часто вешали людей. Слух о том, кого казнят, пришел вместе с осужденным. Но многие, даже прослышав про казнь Левского, не вышли из домов, не хотели быть свидетелями жестокой расправы. Тем не менее власти нагнали столько солдат, что людей, пришедших на пустырь, где была сооружена виселица, и хотевших хоть как-то выразить свое сочувствие, было трудно разглядеть меж солдатскими шинелями. Казнили быстро и отлаженно. Когда Левский возник на помосте, руки его были стянуты за спиной веревкой. Февральский ветер приглаживал его русые волосы. Потом кто-то говорил, что истерзанный Левский, сверху глянув на толпу у эшафота, усмехнулся. Возможно, так оно и было на самом деле. Левский умел смеяться даже тогда, когда ему было совсем плохо. Когда стали надевать петлю, он попытался что-то сказать. Кто-то даже расслышал слово "отечество". Но ему не дали договорить...

- Что же будем делать? - глухим голосом спросил Ботев.

Каравелов только безнадежно махнул рукой.

Наташа подошла к мужу, хотела утешить, а у самой не просыхали глаза.

Глазницы Ботева были сухи, его гнев нельзя было выплакать. Он повернулся в мою сторону и сказал, обращаясь именно ко мне, и ни к кому другому, веря, что я его пойму.

- Запомните этот день, - четко выговорил он. - Болгария потеряла одного из величайших своих сынов.

- Христо прав! - вскрикнул Каравелов. - Теперь нам не оправиться...

- Болгария была бы недостойна Левского, если бы не нашла в себе силы продолжать борьбу, - чеканил Ботев. - Наш народ никогда не забудет день 6 февраля 1873 года.

Васил Левский

Заметки историка Олега Балашова,

позволяющие полнее воссоздать события и лица,

представленные в записках Павла Петровича Балашова

В ноябре 1867 года Ботев перебирается в Бухарест. Впереди девятилетняя эмиграция - жизнь его непродолжительна, это треть отпущенных ему лет. В эмиграции формируется, - нет, сказать так будет неверно, - Ботев сам в себе формирует качества борца: верность идее, целеустремленность, стойкость, мужество, трудоспособность... Да-да, трудоспособность. Потому что фразер, чуждающийся повседневного напряженного труда, не способен чего-либо добиться. Этому учили его разные люди. Он старался у каждого брать для себя что-то полезное.

Было у Ботева знакомство, которое могло его скомпрометировать, но не скомпрометировало, а лишь выявило его доброту и принципиальность. Речь идет о Нечаеве. Многие биографы Ботева говорят даже не о близком знакомстве Ботева с Нечаевым, а о дружбе между ними. Однако история, расставив все по своим местам, недвусмысленно определила, что дружба с Нечаевым, случись она у Ботева, способна была бы лишь бросить тень на него самого.

Увы, находятся современные историки, пытающиеся реабилитировать этого политического, позволю себе сказать, авантюриста, которого они представляют этаким легендарным Робин Гудом русского революционного движения, "фанатически преданным революционному делу".

Впрочем, замечу, что, опередив таких историков на столетие, им еще в 1873 году возразил Ф.М. Достоевский, который поставил недвусмысленный вопрос и сам на него ответил: "Почему вы полагаете, что нечаевы непременно должны быть фанатиками? Весьма часто это просто мошенники".

Уже в наши дни видный итальянский общественный деятель Лелио Бассо, философ и социолог, разоблачая левацких фразеров, играющих на руку фашизму, и говоря об истоках нигилизма, так характеризовал Нечаева:

"Нечаев, знаменитый товарищ Бакунина, думал, что на самом деле допустимо все. Что можно устраивать поджоги, убивать, ибо все направленное против закона служит революционной борьбе. Современным историкам не удалось разгадать его личность. Известно, что он умер после долгого заключения, следовательно, сам заплатил по счету. И все-таки важно подчеркнуть, что настоящий революционер, каким был Энгельс, не мог объяснить себе поведение Нечаева ничем иным, как тем, что он был провокатором".

Ботев познакомился с Нечаевым случайно, когда летом 1869 года заглянул ненадолго в Бухарест. Тот представился другом Бакунина и Огарева. Только что прибыл из Швейцарии и с полученной от Огарева субсидией пробирается в Россию. Мол, в России есть могучая революционная организация - "Народная расправа". Ботев ничего не слышал о "Народной расправе". Но как не поверить другу Огарева?

В людях Нечаев разбирался, умел находить среди них действительно способных не только говорить. Он угадал в Ботеве человека действия. Они были знакомы всего две недели, когда Нечаев обратился к Ботеву, ехавшему в Измаил, с просьбой помочь перебраться в Россию. Они вместе добрались до Измаила. Там Ботев помог Нечаеву пересечь границу. На рассвете, через дунайские плавни Нечаева вывели на российскую территорию.

По прибытии в Москву, в поисках надежного убежища Нечаев оказывается в расположенной невдалеке от города Сельскохозяйственной академии. Там знакомится со студентом Ивановым, известным в молодежной среде своими прогрессивными взглядами. Иванову и другим студентам Нечаев рассказывает вымышленную от начала и до конца, но чрезвычайно впечатляющую историю своего путешествия по России, которое якобы убедило его в том, что народ повсеместно готов восстать. При этом Нечаев агитирует студентов вступать в представляемое им тайное общество "Народная расправа".

У Иванова возникли сомнения в существовании комитета, от имени которого действовал Нечаев. И тот решает избавиться от ставшего ему помехой студента. Иванова заманивают в парк, где Нечаев с несколькими соучастниками и задушил его собственными руками. Труп обнаружили. Пошли разговоры о каком-то тайном сообществе. Полиция принялась разыскивать, хватать участников преступления. Нечаев скрывается за границу.

Именно в это время Ботеву удается прочесть два номера "Колокола", изданного в Женеве при участии Нечаева, еще говорили о каких-то прокламациях, распространяемых Нечаевым.

Преследуемый агентами российской охранки, Нечаев скрывается то в Лондоне, то в Брюсселе, то в Париже. Ускользать от полиции становится все труднее. Тут-то Нечаев и вспоминает про своих болгарских друзей и устремляется в Румынию. Он уверен, что Ботев не откажется ему помочь. Июньским утром 1871 года он обращается к Ботеву с просьбой о помощи. Тот предложил Нечаеву укрыться на маленьком острове среди Дуная.

Остров - громко сказано, так, намытый серо-зелеными дунайскими волнами песчаный островок. В глубине островка - сложенный из топляка шалаш, где иногда ночевали рыбаки. А по берегу чернели колышки, на которых рыбаки сушили сети.

Переправились на остров, прихватив с собой хлеба, сыра, сала, крупы. Расположились в шалаше. Сами себе готовили. Рыбной ловлей не занимались - ни тот, ни другой рыбу ловить не умели. Отсыпались. Нечаеву надо было прийти в себя после тревожных скитаний. Ботеву тоже хотелось отдохнуть, начались школьные каникулы. Купались, загорали, читали, беседовали.

Как раз в это время шел судебный процесс над убийцами Иванова. на скамье подсудимых не было только главного виновника. Вероятно, он рассказал Ботеву об убийстве, только действительность перемешивалась здесь с враньем это было у него в крови.

Вернувшись как-то на остров после поездки за продуктами, Ботев обмолвился беглецу, что им, Ботевым, интересуется полиция. Нечаев всполошился, забеспокоился, что напали на его след, и сказал, чтобы Ботев привез ему ножницы, бритву, зеркало и денег, сколько достанет.

Наутро Ботев привез требуемое.

- Стригите, - не попросил, приказал Нечаев, поставив перед собой зеркало, и принялся указывать, как стричь.

- Побреюсь сам, а вы возвращайтесь в город. Купите билет до Констанцы. Надо возвращаться в Европу.

Приказной тон поразил Ботева. Так Нечаев с ним еще не разговаривал. Из революционера-романтика он вдруг превратился в не терпящего возражений диктатора.

Тем не менее на другой день Ботев привез на остров билет на проходящий пароход и поразился еще больше: перед ним предстал респектабельный господин в недорогом, но вполне приличном костюме. Где, когда и каким образом достал Нечаев себе костюм, так и осталось для Ботева загадкой.

На лодке доплыли до Измаила. Ботев проводил Нечаева до пристани. Нечаев держал путь в Швейцарию. Где-то в глубине души Ботев испытывал чувство облегчения. Чем ближе он узнавал Нечаева, тем чаще испытывал некую досаду, слушая его. Видеть, с каким небрежением тот говорил буквально обо всех (за исключением, конечно, самого себя), было не самым приятным занятием. Бакунин, Огарев еще хоть как-то выделялись им из общего ряда, а что касается других, то получалось, что в вожди годится он один. Без ложной скромности Нечаев провозглашал: революция, лишенная его руководства, обречена.

Позже швейцарская полиция выдала Нечаева как уголовного преступника российским властям. Его судили и приговорили к двадцати годам каторги.

О встречах Ботева с Нечаевым не следует умалчивать. Общение с ним не бросило на Ботева никакой тени. Известно, что Нечаев легко сходился с людьми, часто вовлекал их в свои авантюры, принуждал их действовать в его интересах. Но вот к Ботеву ни разу даже не посмел обратиться с какой-нибудь предосудительной просьбой. Поистине, к чистому нечистое не пристает.

Если уж говорить о друзьях Ботева, то прежде всего встает имя Васила Левского.

С ним Ботев впервые встретился в кофейне на окраине Бухареста. Ботев назначил там встречу с несколькими соотечественниками. Среди таких же молодых болгар, получивших образование и мечтающих об освобождении родины из-под турецкого ига, оказался и Васил Левский. Дьякон, как его прозывали юнаки. О Левском Ботев немного слыхал, правда, говорили, что он обретается в Тырнове. Пожали друг другу впервые руки, и потек за скромным ужином долгий разговор о том, что волновало всех.

Обычный вечер в кофейне. Обычный ужин - кувшин вина и миска мамалыги. Обычный разговор - что пишут с родины, что там происходит, кто и на что надеется, быть ли Болгарии свободной, что для этого делать...

Когда вышли на улицу, дул осенний ветер. Моросил частый дождик. Погода не располагала задерживаться, и молодежь стала быстро расходиться.

- Ты где живешь? - спросил Левский.

- Пока нигде.

- Так идем, у меня есть квартира.

Левский повел Ботева с собой.

- Зачем в Бухарест? - спросил Ботев. - Если, конечно, не секрет.

- Секрет, но тебе скажу. За деньгами. Не все же богачи христопродавцыкто-нибудь да даст. Оружие, оружие нам нужно, - с каким-то даже вызовом произнес Левский. - Чего стоит безоружный народ!

Он сразу загорался, как только речь заходила о деле. А дело у него было одно - общенародное вооруженное восстание. На этом они и сошлись. Бывают чувства, которые вспыхивают, как умело зажженный костер: загорается мгновенно и не затухает ни на ветру, ни под дождем. Чаще всего так вспыхивает любовь в пору чистой юности. Куда реже так рождается дружба. Надо ощутить в человеке те же мысли, те же страсти и тот же идеал жизни, какие носишь и ты. Такая дружба и связала Ботева с Левским. Замечу, что на протяжении всей жизни Ботева подобных отношений у него больше не возникало никогда и ни с кем.

Улица кончилась, потянулись пригородные огороды. Впереди темнела ветряная мельница со сломаным крылом.

- На мельницу, что ли?

- На мельницу, - подтвердил Левский. - Есть у меня здесь один знакомый, знаю года два, мельник, не мельник, а владеет мельницей, досталась ему от отца. Встретил на днях, спрашиваю, можно заночевать на мельнице, ночуй, говорит, скамеек, извини, нет, зато в углу мешки, подстилай.

...Так началась совместная жизнь Христо и Васила на заброшенной мельнице. Впоследствии Ботев говорил, что, возможно, именно в это время окончательно сформировалось его мировоззрение.

Обустройство на новом месте заняло не много времени. Мельница, похоже, и впрямь давно уже не действовала, темень и холод, но хотя и заброшенная, в каждом уголке сильно пахнет мукой. Ветра в помещении нет - уже хорошо. Хотя особого тепла тоже нет - хуже, но терпимо.

Обычно переночуют - и в город. У Левского встречи с соотечественниками, знакомыми и малознакомыми гайдуками, а то и с предводителями чет, время от времени появлявшимися в Бухаресте, и с болгарскими богачами, с теми из них, у кого деньги пока не совсем еще заслонили память о родине.

А у Ботева беседы с такими же, как и он, эмигрантами, посещения издательств и редакций журналов и газет, где иногда удается устроить заметку, а то так даже и стихи.

Такую жизнь трудно было бы вынести, если бы не удивительный характер Левского.

- Холод зверский, такой, что камень и дерево трескаются, голодаем два или три дня, а он поет, - рассказывал впоследствии Ботев. - Ложимся спать поет, открываем утром замерзшие глаза - поет...

По вечерам, если не с чем пойти в кофейню, долгие, бесконечные разговоры с глазу на глаз. Может быть, эти разговоры и были главным, что сближало друзей и помогало им обоим определить свой путь. Не отдельный путь каждому для самого себя, а тот единственный общий путь, который они избрали с ранних лет.

...Васил родился в 1837 году в семье ремесленника-маляра. Мечтал об образовании, поступил в Старой Загоре в школу, но его дядя, Василий Хаджи, монах Хиландарского монастыря, уговорил племянника постричься в монахи. Васил принял имя Игнатия и вскоре был возведен в сан дьякона.

Юношу многое могло привлечь в монастыре: сравнительно безбедное существование, библиотека, духовная жизнь - в стране, стенавшей под властью турок, монастыри оставались хранителями национальной культуры и веры. Но не такая это была натура, чтобы жить для себя. Молодой двадцатичетырехлетний дьякон сбрасывает с себя монашескую рясу и клянется пожертвовать собой ради освобождения родины.

В 1861 году Васил Кынчев (тогда еще Кынчев) добирается до Белграда и вступает в Болгарский легион, которым руководит болгарский патриот Раковский. Вскоре Васила Кынчева за его необычайную смелость и удивительную находчивость прозывают Левским: лев - эмблема свободной Болгарии. Под этим именем он и останется навсегда в памяти народа.

После неудач, постигших легион, Левский возвращается на родную землю и несколько лет учительствует в болгарских школах.

В 1867 году Левский вновь надевает гайдуцкую форму и становится знаменосцем в чете Панайота Хитова, действующей в Старой Планине. Вооруженные стычки с турками довольно часты, но приносят мало успеха. Куда малочисленным и разрозненным четам справиться с отрядами регулярной и хорошо обученной армии. В конце того же года Левский попадает в Бухарест, где и происходит его знакомство с Ботевым и уединение на старой, заброшенной мельнице.

- Невероятный характер, - вспоминал Ботев о Левском. - Перед ним- цель, а все остальное несущественно.

Левский не обращал внимания на физические лишения, его можно было бы принять за аскета, если бы он не любил, когда позволяли обстоятельства, и плотно поесть, и крепко выпить, а при случае и весело сплясать.

Там, на мельнице, Левский обдумывает пути дальнейшей борьбы. Приобретенный опыт убеждает Левского, что идея Раковского об освобождении Болгарии с помощью чет, организованных в соседних странах, устарела и не может принести победы. Только общенародная организация внутри страны, делится он с Ботевым, сможет поднять народ на победоносную борьбу против турецкого деспотизма.

О совместной жизни Ботева и Левского зимой на заброшенной мельнице сообщают все биографы Ботева. Но, приводя этот факт, расходятся в подробностях. Одни относят время пребывания на мельнице к 1867, а другие - к 1868 году. Саму же мельницу располагают то в окрестностях Бухареста, то в Измаиле.

По-моему, и то, и другое не столь существенно. Неоспоримо, и это куда важнее, что одну из холодных зим конца шестидесятых годов Ботев и Левский провели вместе. Результат? Ботев и Левский многое дали друг другу: во-первых, их связала дружба, принципиальная, требовательная и самоотверженная, дружба, как говорится, до гроба; во-вторых, они определили свое взаимодействие.

Какую цель они ставили перед собой? Определить основное направление дальнейшей борьбы и найти действенные средства приближения победы. Может быть, об этом и не договаривались, но они как бы поделили между собой обязанности: один взялся определить задачи борьбы, а другой- подготовить народное восстание. В известной степени Ботев был стратегом, а Левский тактиком болгарского национально-освободительного движения. О стратегическом мышлении Ботева чуть позже, а вот постулаты Левского перечислю: жить среди народа, искать борцов, создавать революционную организацию.

Засиживаться в Румынии Левский не собирался. Он торопился обратно в Болгарию, не хотел терять времени, верил, что все сложится хорошо. Он никогда не утрачивал чувства оптимизма.

- Меня ждут, надо собирать бойцов, - говорил он Ботеву. - А ты здесь шевели мечтателей. Пиши стихи, буди в людях совесть.

В декабре 1868 года Левский отправляется в первую разведывательную поездку по Болгарии. К весне следующего года возвращается в Бухарест. Летом предпринимает вторую поездку. А с весны 1870 года, подвергаясь смертельной опасности, он за два года обошел всю Болгарию.

Искусно и часто меняя свой облик, он был неуловим для самых ловких ищеек. Созданная им в эту пору из крестьян, ремесленников, учителей, торговцев и священников Внутренняя революционная организация насчитывала свыше пятисот городских и сельских комитетов, объединивших недовольных, протестующих, готовых к борьбе.

Весной 1872 года Левский с несколькими своими соратниками выбираются из полицейского окружения и появляются на заседании Болгарского революционного центрального комитета, избравшего местом своего пребывания Бухарест. Заседания комитета с участием представителей Внутренней организации происходили в период с 29 апреля по 4 мая. Участников этих собраний разделяло множество разногласий. По-разному представляли они дальнейшее развитие событий, и все же итогом долгих споров стало объединение Болгарского революционного центрального комитета и Внутренней революционной организации. Была утверждена общая программа действий. БРЦК счел нужным назначить Димитра Обштия помощником Левского, получившего неограниченные полномочия представлять комитет на территории Болгарии.

Левского назначение помощником именно Обштия не обрадовало. На обязательности подчиниться решению комитета настоял Каравелов, избранный председателем. Левский решение большинства вынужден был принять.

Пройдет два года, Ботев выпустит в свет стенной календарь на 1876 год, напечатает в нем портрет Левского и свое стихотворение, последнее из дошедших до нас, - "Казнь Васила Левского":

О, мать родная, родина милая,

о чем ты плачешь так жалобно, слезно?

Ворон! А ты, проклятая птица,

над чьею могилой каркаешь грозно?

О, знаю, знаю, плачешь, родная,

потому, что черная ты рабыня.

Знаю, родная, твой голос священный

голос беспомощный, голос в пустыне.

О мать-Болгария! Мертвое тело

в граде Софии, на самой окраине,

тяжестью страшной в петле тяготело...

Сын твой казнен был. Рыдай в отчаянье!

Каркает ворон зловеще, грозно,

псы и волки воют в поле...

Детские стоны, женские слезы,

старцев горячее богомолье.

Зима поет свою злую песню,

тернии ветер по полю гоняет,

мороз, и стужа, и плач безнадежный

скорбь на сердце твое навевают!

Смерть - всегда смерть, она не оставляет людей безучастными. Смерть Левского одних сломила, будто вдавила в землю, других обожгла и подняла на борьбу.

Я видел, как гибель Левского отразилась на Каравелове и Ботеве, самых близких мне в ту пору людях. Левский был дорог им обоим, но... Внешне жизнь этих людей продолжалась без изменений. Любен писал статьи, вместе с женой помогал наборщикам их набирать и правил корректуры, по вечерам принимал эмигрантов и даже руководил их бесконечными спорами. Но не было во всем этом того пламени, какое до недавнего времени освещало его деятельность.

Христо вел в школе уроки - детям он отдавал много времени, - писал статьи и тоже участвовал во встречах эмигрантов. Но в нем проявилась какая-то новая черта, определить которую я еще был не в силах.

Любен - тот, все это видели, страдал до такой степени, что у него опустились руки, он поник, ощутил безнадежность борьбы...

Ботев, напротив, читал, писал, думал, могло показаться, что он весь поглощен повседневными делами. Безусловно, он страдал, и еще как, но в то же время, отстранившись от всех, замерев от безысходности, он собирался с силами, чтобы с еще большей отвагой устремиться в бой.

Отнесись к нему обывательски, я бы счел, что утратил его дружбу. И тогда мое собственное одиночество измотало бы меня вконец. Но к этому времени я уже вполне понимал неординарность Ботева и не мерил его общими мерками.

Впрочем, справедливости ради должен сказать, что пережить временное отчуждение Ботева мне помогли еще и личные обстоятельства. Сложилось так, что начало года повергло меня в некоторое беспокойство - я не получил привычного оброка. Мое материальное положение пошатнулось. Я даже отправил Николаю Матвеевичу, бессменному управителю моей Балашовки, депешу - в чем причина задержки?

Вполне отдаю себе отчет в том, что мои личные затруднения мало кого могут интересовать, однако мне, прошу снисхождения, приходится о них говорить ради ясности повествования.

Ответа от управляющего я не получил и снова послал депешу, теперь уже в два адреса - вновь Николаю Матвеевичу и еще Анфисе Ивановне, которая, как вы помните, оставалась в балашовском доме в прежней роли ключницы. Анфисе Ивановне я писал в предположении, что Николай Матвеевич болен или же находится почему-либо в отъезде.

Не скоро я дождался ответа Анфисы Ивановны, - сама она была неграмотна, - по всей видимости, писано было кем-либо под ее диктовку. В письме Анфиса Ивановна извещала меня, что Николай Матвеевич скончался еще на святках, что в деревню нагрянула моя дальняя родня, какие-то Трофимовы, о которых я никогда прежде и не слыхивал, объявили меня в безвестном отсутствии, выгнали Анфису Ивановну из дома, сами расположились в нем и готовятся завладеть всем моим имением. "Приезжай, голубчик батюшка-барин, взывала наперсница покойной матушки, - поторопись, иначе не останется у тебя ни кола ни двора..."

Признаться, только тут до меня дошло, насколько зависим я от своего имения. Мое беспечальное существование полностью определялось скромным доходом, получаемым от родительского наследства. Куда мне деваться без Балашовки? Профессии у меня нет, к коммерции я не способен... Искать службу? Какую? Где? Не в Бухаресте же...

Кинулся за советом к Ботеву.

Когда я вошел, он стоял у стола, перебирал бумаги, был задумчив, сосредоточен. Чувствовалось, что ему не до меня.

- Не помешал? - задал я вопрос, какой всегда задают, когда чувствуют себя помехой.

- Нисколько, - отвечал Ботев. - Пришли прощаться?

Я удивился его проницательности. Еще ничего не решено с отъездом, а он уже провожает меня.

- Как это вы догадались? - удивился я. - Я хочу только посоветоваться...

- А я думал, меня пришли провожать.

- Вы уезжаете?

- В Одессу, а оттуда в Константинополь.

Расспрашивать Ботева я никогда не решался. Правила конспирации он соблюдал неукоснительно и посвящал только в то, что считал возможным или нужным. Поэтому я не стал задавать вопросов, а поведал ему о своих заботах.

- Вам надо ехать, - сказал Ботев без обиняков. - Кто знает, как сложится судьба, а там вы обеспечены куском хлеба.

Этим и объяснялось влияние Ботева на окружающих, он обладал богатым воображением, но никогда, как говорится, не отрывался от земли и рассуждал всегда трезво и дальновидно.

Я было начал произносить какие-то романтические тирады о служении человечеству, о братстве славян, о желании бороться за свободу...

- А что вы будете есть? - перебил меня Ботев. - Такие речи легко произносить на сытый желудок.

- Много ли мне надо? - воскликнул я. - Ломоть хлеба и стакан воды.

- И тех никто не даст бесплатно.

- Неужели я ни на что не пригоден?

- Пригодны, когда есть деньги хотя бы на проездной билет.

Короче, он убедил меня ехать в Россию спасать свое имущество от разграбления.

Единственное, что я позволил себе спросить Ботева, - не могу ли я сопутствовать ему до Одессы?

- Нет, со мной не связывайтесь. Тут особые обстоятельства.

Приходилось уезжать одному.

Я распрощался с Христо, с Любеном, с другими болгарскими друзьями. Особенно трудно было расставаться с Добревыми. Грустно было прощаться с Йорданкой и, что греха таить, невыносимо - с Величкой.

- Не забудешь меня, Величка?

- Ну что ты, Павел!

На большее я не отважился. Мы не давали друг другу никаких обещаний, но про себя я твердо знал, что с ней непременно еще увижусь.

Возвращался я на родину знакомым путем: по Дунаю до Вилково, оттуда морем до Одессы и дальше поездом до Мценска. На станции меня не встретили, хотя я предупредил о своем приезде. Пришлось нанимать обывательских лошадей.

Вот и Балашовка. Церковь с потускневшим синим куполом, кладбище. Все в весенней зелени, а поодаль полуразрушенные кирпичные ворота, липовая аллея и мой дом... Поднялся по ступенькам крыльца и вошел в сени. Никто не вышел навстречу. Мебель переставлена, зеркало из прихожей убрано, на диване в гостиной валялись пестрые дамские шляпки.

В дверях появился какой-то господин с гусарскими усами, в легкой суконной бекеше и недоуменно уставился на меня.

- Я - Балашов, - подчеркнуто поклонился я. - Павел Петрович.

Сперва он не понял.

- И что же вам...

Потом заморгал глазами и рванулся ко мне:

- Братец! Надолго? А мы вас, ха-ха, давно похоронили!

Не буду рассказывать о встрече с родственниками, полагаю, они безжалостно выставили бы меня прочь, но закон был на моей стороне. Родственниками они, как выяснилось, были мне очень отдаленными: какие-то троюродные кузены, супруги Трофимовы, и две их дочки. Я так и не понял, с кем же я состою в родстве - с супругом или с супругою. Они, вероятно, уверовав в мою смерть и торопясь вступить во владение имением, пока суд да дело, бесцеремонно вселились в мой дом, разогнали старых слуг и пытались прибрать к рукам мое имущество.

Веди они себя приличнее, я, быть может, приютил бы их у себя. Но их явное разочарование тем, что я жив, и неприкрытое стяжательство заставили меня расстаться с ними без сожаления. Я сразу же вернул в дом Анфису Ивановну и опять вручил ей бразды правления.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Хоть претензий к покойному Николаю Матвеевичу у меня не было, однако бухгалтерию вел он весьма примитивно. Предстояло разобраться в его записях, какие-то долги получить, какие-то погасить. Словом, впервые мне пришлось самому заботиться о себе. На устройство дел у меня ушел почти год.

Еще по дороге домой я решил обязательно навестить Анну Васильевну Стахову. Но оказалось, она уже покинула наш бренный мир. Серьги, однако, возвращать ее наследникам я не стал, у меня еще теплилась надежда встретить ее пропавшую дочь.

Вторичный мой отъезд из Балашовки и на этот раз не обошелся без слез. Анфиса Ивановна рыдала так, точно провожала меня на войну. А впрочем, так оно и было, на Балканы ощутимо надвигалась война.

...Странным было мое возвращение в Бухарест! Отсутствовал я около года, а возвращался как к себе домой. Нанял у вокзала фаэтон, назвал адрес, уверенно позвонил у двери, точно был убежден, что меня ждут.

Так оно и оказалось - ждали. Йорданка и Величка встретили как родного. В моей комнате не была переставлена ни одна вещь, можно было подумать, что я отлучался ненадолго.

- Как вы тут без меня?

- Все хорошо, Павел.

Разносолами обед в тот день не отличался, но по случаю моего прибытия были и тушеная баранина, и пирог с творогом, и баклажка доброго красного вина.

У болгар тот же обычай, что и у русских: прежде гостя потчевать, а уж потом докучать расспросами.

- Кушай, Павел, кушай.

Что-то новое проскользнуло в отношении ко мне Йорданки.

- Как съездил?

- Привел в порядок дела и заторопился сюда.

- Мы уж стали думать, что не вернешься.

- Как можно... - и я невольно посмотрел на Величку.

За те два года, что я прожил у Добревых, ничего между нами не было сказано. Но к концу второго года я глаз с нее не спускал. Впрочем, и она иногда, мне казалось, посматривала на меня с большой выразительностью. Могла ведь она за год разлуки выйти замуж, а не вышла. И не в том дело, что не находилось женихов, а в том, что она ждала меня. В пользу такого предположения говорила не моя самонадеянность, а некое чувство, которое не объяснить никакими словами.

Я рассказал о поездке, о том, каким нашел свое поместье, как пришлось разбираться с новоявленными родственниками, как обустраивал дела.

- А как поживает Христо? - задал я наконец вопрос, представлявший для меня наибольший интерес.

- Столько же времени не видели, как и тебя, - отвечала Йорданка. Какие у него могут быть к нам дела? Встретила раз на улице, поздоровались, передал привет Величке, и все. Он человек занятой, в одной школе сколько хлопот, да у него и без школы хватает дел...

Я решил сразу же отправиться к нему.

Тот же храм, тот же вымощенный плитами двор, те же каменные постройки. Даже солнце, пронизывающее ветви старых платанов и белыми бликами падающее на белые плиты, даже оно все то же.

Только сам Христо не тот. Такой же красивый и умный, приветливый и сдержанный - и все ж не тот! Стал собраннее, строже, суровее. В его облике появилась какая-то властность, которая раньше в нем почти не ощущалась. Возникло ощущение, что он за этот год стал намного старше меня. Хотя мы с ним ровесники: мне исполнилось двадцать пять, а ему двадцать шесть. Но у меня такое впечатление, будто он старше меня лет на пятнадцать.

Присматриваясь к нему в течение последующих месяцев, я таки понял происшедшую с ним перемену. Раньше в нем были куда заметнее проявления поэтической натуры. Теперь - полагаю, после гибели Левского - он подчинил натуру жесткой воле и четкому разуму.

В комнате у него прибавилось стульев, резной ореховый шкаф доверху набит книгами. Книг множество: на кровать наброшено синее плюшевое покрывало, но и поверх покрывала тоже книги. Видно, что он обжил квартиру, устроился уютнее, чем обычно.

- Рассказывайте, - первое, что я слышу от него.

И я повторяю все, о чем уже рассказывал Добревым.

Он не перебивает, внимательно слушает, всматривается в меня.

- А вы не изменились, - говорит Ботев. - Я не был уверен, что вы вернетесь. Жизнь засасывает. Что собираетесь делать?

- Снова в вашем распоряжении. - вижу, что он колеблется. - Буду помогать вам.

- Мне?

Он никогда не придавал своей личности исключительного значения.

- Ну, не буквально вам, - лихорадочно ищу я другие слова, - болгарскому народу, славянам...

Последовал неумолимый вопрос:

- Чем?

- Выполнять любые поручения, перевозить литературу, доставлять переписку, оружие, могу вступить в какую-нибудь чету... - я замолкаю, не зная, что сказать еще.

- Чтобы погибнуть при первой же оплошности? - Ботев дружески улыбнулся. - Все теперь сложнее и ответственней, движение вступило в новую стадию. Смею думать, вы не готовы стать солдатом революционной армии. - Он заметил мой протестующий жест. - Пока еще не готовы, - смягчил он свое замечание. - Знаете, что я вам скажу, не обижайтесь только, но вот мой совет: продолжайте встречаться с нашими людьми, при случае оказывайте им ту или иную услугу, но главное - будьте свидетелем нашей борьбы. История нуждается в честных свидетелях не меньше, чем в непосредственных участниках.

Так он определил мою роль в событиях, очевидцем которых мне вскоре довелось стать.

Наступило лето. Все шло заведенным порядком. Я читал, занимался, так сказать, своим самообразованием, переводил из европейских газет заметки и корреспонденции о положении в Болгарии, случалось, составлял для газет обзоры текущих событий, пользуясь не очень-то складными письмами, получаемыми эмигрантами с родины... Ботев поощрял мои связи с болгарскими эмигрантами, и я частенько захаживал в кафе, где они собирались, и присутствовал при их нескончаемых спорах.

Смертью Левского национально-освободительное движение на какое-то время оказалось обезглавленным, но с каждым днем во мне росла уверенность в том, что преемником Левского становится Ботев.

Его самого я видел редко, он был поглощен налаживанием связей с Болгарией, поисками денежных средств, закупками оружия и переговорами с воеводами. Чаще я встречался с Каравеловым. Издаваемая им теперь газета называлась "Независимость", но в ней, на мой взгляд, не было того огня, каким зажигала читателей "Свобода". Ко времени моего возвращения в Бухарест ему исполнилось сорок лет. Он был старше Ботева, был признанным главой Революционного центрального комитета, казалось бы, ему и карты в руки, но в возглавляемом им комитете слов говорилось много, а дел делалось мало.

И все же ни у кого хоть мало-мальски знакомого с болгарскими делами не возникало сомнений, что близится народное восстание.

Беда заключалась в другом. Созданная Левским организация, охватившая чуть ли не все города и села Болгарии, была фактически разгромлена, и не находилось того, кто мог бы восстановить организацию, направить и возглавить стихию народного возмущения.

Каравелов был и умен, и талантлив, и честен. Когда несколько лет назад его избрали председателем комитета, силы национально-освободительного движения только начинали сплачиваться и оно очень нуждалось в ораторах и глашатаях, Каравелов находился на своем месте. Но теперь, в ситуации приближения народного взрыва, руководство движением было ему не под силу. Он по-прежнему издавал газету, писал статьи, участвовал в спорах, но все это были - слова, слова, слова!

Я часто заходил в знакомый дом, прячущийся в тени высоких каштанов. Каравеловы встречали меня приветливо, но говорить мне было легче с Натальей. Казалось, Любен утратил веру в собственные силы, и разговоры с ним постоянно заканчивались на безрадостной ноте, отчего руки опускались и делать уже ничего не хотелось. Рассуждая о будущем Болгарии, он обычно поминал Левского:

- Васил - и тот не смог ничего добиться. А его знала вся Болгария, и он знал каждого болгарина. Нам далеко до него.

- Он нам пример, - воскликнул как-то при мне Ботев в ответ на очередные минорные рассуждения Каравелова. - Мы идем по его пути и непременно дойдем до цели!

За последнее время Ботев превратился в настоящий сгусток энергии. Если Каравелов только рассуждал, да и рассуждал-то большей частью впустую, то Ботев предпочитал действовать и действовал.

Мне хотелось находиться как можно ближе к Ботеву. Не один раз предлагал я ему свою помощь. И всякий раз мягко, но решительно он ее отвергал. О недоверии не могло быть и речи, поскольку он бывал со мной довольно откровенен. И по-моему, он просто оберегал меня от опасности.

Как-то само собой вышло так, что по возвращении из России образ моей жизни изменился: я меньше проводил времени в бухарестских кафе, прислушиваясь к спорам извечных посетителей, - я уже наперед знал, от кого что услышу. Памятуя совет Ботева наблюдать и записывать, я стал хронистом происходящих в Болгарии событий, а точнее, хронистом деятельности Ботева и окружавших его людей. Конечно, знал я далеко не все, но наблюдал многое, а то, что от меня ускользало, пытался додумать и объяснить.

Вечера стал предпочитать проводить дома на половине хозяек. Нам ярко светила большая, висевшая над столом лампа. На столе стояла бутылка легкого вина. Мои хозяйки склонялись над своими вышивками, а я садился поближе к лампе и читал вслух какую-нибудь повесть или роман. Однажды затеял читать им "Накануне". Я прочел книгу в течение нескольких вечеров и, закончив ее, задал обычный, ничего не значащий вопрос:

- Ну как?

Йорданка ничего не ответила, только грустно улыбнулась. А Величка стиснула кулачки, подперла подбородок, уставилась на меня широко раскрытыми глазами и мечтательно заявила:

- Я тоже буду такой женой... - она вдруг покраснела и повторила с необычным для нее вызовом: - Такой же женой, как Елена.

Ночью, когда я ворочался в кровати, меня вдруг осенило: да ведь это мне - мне! - предназначались эти слова. И я порешил утром же объясниться с Величкой. Утром я, конечно, ничего не решился сказать Величке. Не решился сказать и на следующий день. Прошло еще немало дней, прежде чем мне удалось преодолеть свою робость.

Стояла отличная сухая осень. Было тепло и солнечно, почти как в июле. Рынки в Бухаресте были завалены виноградом, с треском лопалась зеленая оболочка каштанов. Все вокруг: жизнерадостная природа, изобилие фруктов, пенящееся вино нового урожая, - все благоприятствовало любви. И я решился.

- Величка, мне надо вам что-то сказать.

Мы вышли в сад позади дома.

- Величка... Я хотел бы... Я просил бы... Не знаю, как вам сказать...

- Чтобы я стала вашей женой? - с обезоруживающей простотой спросила Величка.

- Да! - воскликнул я с облегчением. - Да! Да!

- Поговорите с мамой.

- Но вы-то... Что скажете вы сами?

- Поговорите с мамой, - повторила Величка.

Она шагнула ко мне, едва коснулась моей щеки губами и тут же стремительно убежала.

Я неуверенно побрел в дом, точно к моим ногам привязали пудовые гири. Йорданка спешила мне навстречу.

- Мы бедняки, Павел, а вы...

- Да я все готов отдать, лишь бы Величка...

- Вот приедет Дамян, поговорите с ним. Что до меня, я не буду противиться.

С этого дня я считал Величку своей невестой, хотя ни любовных разговоров, ни поцелуев больше у нас не случалось, мы встречались лишь за ужином.

Впрочем, что это я о себе да о себе? Вернусь к хронике событий 1874 года.

Весной Ботев познакомил меня с Николаем Кодреану. Насколько мне известно, сын дьячка, служившего в одном из приходов Кишиневского уезда, наш ровесник, он, не доучившись в Кишиневской семинарии, какое-то время изучал медицину в Петербурге, там сблизился с русскими социалистами и вернулся в Румынию, как он говорил, поработать за идею румынского народа. В то лето вместе с ним мне не раз довелось переправлять недозволенные книги и газеты через румыно-русскую границу. Что удивительно, меня не только ни разу не задержали, но я никогда и ни в ком не вызвал ни малейшего подозрения.

В августе Ботев вошел в состав Болгарского революционного центрального комитета. Он предполагал, что объединение усилий всех руководителей ускорит подготовку всенародного восстания. Но ничто не могло преодолеть безучастность разочарованного, растерянного, безразличного после гибели Левского Каравелова. В сентябре вышел последний номер "Независимости". Каравелов прекратил издание газеты, которая определяла направление борьбы.

Горе согнуло Каравелова и выпрямило Ботева. Ботев намерен выпускать новую газету. Не в силах справиться со всеми обязанностями, которые взвалил на себя, он вынужден расстаться со школой. Тем более что впереди его ждут поездки. Множество поездок. И ближних, и дальних. В октябре Ботев уходит из училища. Свое место учителя он передает младшему брату Стефану.

В декабре выходит первый номер ботевской газеты - выстраданное и выпестованное "Знамя". Он и издатель, и редактор, и автор.

Одновременно Ботев выпускает настенный календарь на 1875 год. Каждая заметка в нем, каждая выделенная дата зовут на борьбу. И конечно - стихи Ботева. Среди них самое яркое посвящено памяти Димитра Хаджи, воеводы одной из болгарских чет, погибшего в 1868 году в бою с турками. "Жив еще, жив он! - восклицает поэт. - Кто в битве пал за свободу, тот не погиб, природа его оплакивает, а люди слагают о нем песни!"

Ранней весной произошло событие, внешне ничем не проявившееся, но я хорошо понимал его глубину. Произошел разрыв между Каравеловым и Ботевым.

Обычно я заходил к Каравеловым если и не каждый день, то через день это точно. Хотя бывать у них в последнее время было не так и приятно. Наташа оставалась приветливой и гостеприимной, но сам Любен становился все нелюдимей и раздражительней. В один из мартовских дней я заглянул к ним. Оба, и Любен, и Наташа, были мрачны. Вопреки обыкновению, она не предложила даже кофе.

- Что с вами? - спросил я ее.

Она не ответила.

- Что-нибудь случилось?

- У нас был Христо, - выговорила она.

- Что с того? - я был в полном недоумении.

Христо захаживал к ним все реже, но все же захаживал. И я не мог понять, почему на сей раз его посещение привело Каравеловых в такое расположение духа.

- У нас нет с ним согласия ни по одному вопросу, - произнес Любен, скорее обращаясь к самому себе, нежели ко мне.

Я не знал, по какому поводу возникли у них разногласия сегодня. Да и мне ли было быть им судьей. Я, разумеется, промолчал.

- Незачем лезть головой в петлю, - раздраженно сказал Любен. - Вы согласны со мной?

- Не знаю, о чем идет речь, - сказал я, поняв, что отмолчаться не удастся, но стараясь говорить возможно более мирно. - В последнее время вас трудно понять, в то время как Христо...

- Я наперед знаю, у вас прекрасные отношения с Христо и вы будете держать его сторону! Думаю, вам вообще незачем у нас бывать!

Мне отказывали от дома. Жаль было терять Каравеловых. Однако в выборе колебаться не приходилось. Я молча поклонился и повернулся к выходу. Наталья нагнала меня у двери.

- Павел Петрович, голубчик, не обижайтесь, - торопливо заговорила она. - Любену очень плохо, он устал, у него не осталось сил.

Я молча пожал ей руку.

Дома меня ждала Величка.

- Павел, - прошептала она, - приехал отец.

Она отступила, пропуская меня вперед.

Хозяин дома сидел у себя в горнице и лениво попыхивал трубкой.

- С приездом, Дамян Атанасович, - поздоровался я.

В Болгарии не принято называть людей по отчеству, но я узнал от Велички имя ее деда и нарочно так обратился, следуя русскому обычаю.

- Здравствуй, Павел.

Добрый знак. Он обратился ко мне на "ты", значит, не считал меня посторонним.

- Вы слышали?

- Слышал.

- Мы любим друг друга.

- Ты что же, - спросил Дамян, - хочешь увезти ее в Россию?

- Как скажете, - ответил я. - Как вы решите, так мы и поступим.

Моя покорность ему, кажется, не понравилась.

- Решать не мне, а тебе. Теперь ты принимаешь на себя заботу о Величке.

Я растерялся.

- Чего молчишь? - спросил Дамян с усмешкой и тут же определил наше будущее: - Поживете пока в Бухаресте. Освободим Болгарию, тогда будет видно, потянет тебя на родину или нет.

- Значит, вы согласны? - спросил я с замиранием сердца.

- Величка! - в ответ на это позвал Дамян дочь. - Где ты там?

Сперва показалась Йорданка, затем возникла в дверях и смущенная Величка.

- Поближе, - подозвал дочь Дамян, поднимаясь с оттоманки, и приказал жене: - Неси-ка сюда святого Тодора.

Йорданка вынесла из спальни старинную икону.

- На колени, - произнес Дамян.

Величка тотчас опустилась перед отцом и потянула меня за руку.

- Не знаю, веришь ты или нет, сам-то я не очень в него верю, - сказал Дамян. - Но таков обычай. И не нам его нарушать. - Он перекрестил нас иконой. - Да благословит вас Бог!

Величка поцеловала отцу руку, взглянула на меня, приглашая сделать то же. Я смутился.

- Ладно, будь здрав и так.

Я чувствовал себя на седьмом небе. Последнее препятствие на пути к Величке, если только ее отца можно было посчитать за препятствие, преодолено: он, как и Йорданка, дал согласие. Дело оставалось за малым - за свадьбой.

Впрочем, со свадьбой Дамян советовал повременить.

- Потерпите, - сказал он. - Болгария обливается слезами и кровью, Бог даст, жизнь скоро переменится, тогда мы и отпразднуем вашу свадьбу.

Я не спорил. Главное, Величка была мне обещана. Весь день потом я провел в разговорах с будущим тестем. И хотя мне очень хотелось поделиться с Ботевым радостью и заодно рассказать о своей встрече с Каравеловыми, я смог увидеть Христо только на следующий день.

Утром я несся к Ботеву на крыльях любви. Христо сразу заметил, в каком я приподнятом настроении, - чувства мои выплескивались наружу.

- Вы, случаем, не именинник сегодня?

- Конечно, именинник! - воскликнул я. - Добревы отдают за меня Величку!

- Поздравляю, - сказал Христо со всей сердечностью, на какую он был способен. - Только мне немного удивительно...

- Что?

- Согласие Дамяна.

Я, видимо, настолько опешил, что он поспешил объяснить:

- Ему сейчас, насколько я знаю, совсем не до свадьбы.

- Он и советует отложить свадьбу.

- Тогда все в порядке. Ведь ему надо возвращаться в Болгарию - сейчас дорог каждый день, иначе можно упустить победу.

- А вы верите в победу?

- Как в то, что я болгарин, а не янычар!

Я рассказал ему о последней встрече с Каравеловым.

Ботев живо заинтересовался:

- Что он вам говорил?

- Сказал, что не верит в возможность добиться чего-нибудь силой.

- Не верит! - Ботев иронически хмыкнул. - Его никто и не просит верить. Надо знать и предвидеть. - Он нахмурился, отвернулся к окну. - Жаль, жаль...

- Каравелова? - попытался я досказать его мысль.

- А!.. - махнул рукой Ботев. - Многое жаль. Жаль, что нити, связывавшие нас, порваны. Жаль терять Каравелова. Им руководит инстинкт самосохранения. И мне его жаль. Честный человек не имеет права убегать от опасности.

Ботеву нелегко было говорить, он помолчал, указал мне на стул и сел напротив.

- Чем талантливее человек, тем меньше у него прав уклоняться от борьбы, - продолжал Ботев. - Каравелов талантлив, очень талантлив, но позволил отчаянию овладеть собой. Когда талантливый человек отрекается от дела, которое составляло его жизнь, он становится изменником, прежде всего изменником самому себе. Он - писатель, публицист, воспитанник Московского университета, некогда друг Левского, - подумать только, не верит. А простой болгарский крестьянин Дамян, мелкий торговец, необразованный человек, продолжает изо дня в день рисковать головой, ведет бродячую жизнь, месяцами не видит жену и дочь, каждый вырученный пиастр жертвует на приобретение оружия, и все это ради отечества! Что, можно сравнить его нечеловеческое существование со спокойной и размеренной жизнью Каравелова? Но признанный вождь, видите ли, разочарован! Уж не тем ли, - Ботев взял какой-то листок со стола, - что только в последнее время в Тырново - пятнадцать убийств и свыше полутораста ограблений! В Дарвише - вырезаны два семейства. Близ Рущука напали на болгарскую семью и после бесчеловечных истязаний разграбили все их имущество. Возле Пазарджика банда турецких разбойников ворвалась в село Приберене и ограбила все население. Другая банда напала на пассажирский поезд вблизи Варны. Во Враце местные власти истязают болгар, только заподозренных в неповиновении. В селе Пянджар повешена семья крестьянина Минчто Радчева. В селе Игнатице вырезана семья Ватю Стойчева. В Оряхове власти сажают неплательщиков податей в яму с водой... - спазм перехватил голос Ботева. - И в такое время отказываться от борьбы?! - Он подошел ко мне, обнял за плечи и сказал с необычной даже для него теплотой: - Любите, любите Величку. Вы входите в хорошую семью.

...Кого-то удивит, что я мало пишу о собственно революционной деятельности Ботева, не привожу ярких подробностей - где? когда? с кем? как? - подготовки к восстанию болгарского народа. То, что она шла, мог увидеть и слепой. Но чем сильней накалялась обстановка в Болгарии, чем ближе было восстание, тем строже соблюдались правила конспирации - слишком много было позади казней, чтобы руководители движения не старались обезопасить от провалов тысячи связанных с движением людей.

Да, именно в это время он, знаю, неоднократно был в Кишиневе, Одессе, Николаеве, ездит по румынским городам, он то в Яссах, то в Браиле, заглядывает он и по ту сторону Дуная. Он встречается с десятками, рискую сказать - сотнями людей, в Браиле уговаривает старого гайдуцкого воеводу Христо Македонского снова взяться за оружие... Но меня там рядом не было. И мне остается лишь констатировать: Ботев захвачен подготовкой восстания, множество практических дел поглощают все его внимание.

Нет, не все!

Подхожу как-то к дому, в котором обитает Ботев. Бывая в городе, я иногда захожу к нему. Стучу. Немедленный отклик:

- Входите!

И тут же Ботев сам предупредительно распахивает дверь.

Первое, что я вижу, посреди комнаты стоит... женщина. В ярко-синем платье, таком же, как купола белеющего неподалеку храма. Раньше я никогда не заставал у Ботева женщин.

Я ее знаю. Нет, не то что знаю, но несколько раз встречал ее на церковном дворе. Она проходила мимо всегда гордой, поистине королевской походкой. Иногда шла одна, иногда с мальчиком лет семи-восьми. Очень красивая женщина, строгая и замкнутая, не обращающая ни на кого внимания.

Из любопытства я спросил одного из воспитанников училища:

- Не знаешь, кто это?

- Панаретова племянница, - небрежно ответил тот и спохватился, сказал более уважительно: - Племянница митрополита, живет у него в гостях.

И вот я застаю ее у Христо.

Темноватая келья Ботева точно раздвинулась ввысь и вширь. В ней стало уютнее и светлее. Вот что может сделать одно присутствие красивой женщины!

"Что ее сюда привело?" - подумал я.

Несколько лет знаю я Ботева и лишь однажды, во время совместного путешествия по Дунаю, вспомнил он при мне о своей юношеской влюбленности. И - все, и больше никогда никаких даже разговоров о женщинах.

Однако долго удивляться мне не пришлось.

- Знакомьтесь, - сказал Ботев. - Это Венета, моя жена. А это наш русский друг Павел Петрович Балашов.

Венета поздоровалась легким наклоном головы. Впрямь королева, ничего не скажешь!

- Поздравляю! Я бы сделал это раньше, но...

- Не могли вы поздравить раньше, - возразил Ботев, читая мои мысли.Свадьбы не было, мы заключили гражданский брак.

Я искоса поглядел на Венету. Держится спокойно и уверенно, я бы даже сказал, независимо. Это чувствовалось во всей ее гордой осанке. Родом она была из Тырново, древней столицы болгарских царей. Об удивительной красоте тырновских женщин молва шла без преувеличения по всем Балканам. Обаятельны, как француженки, говорили о них, и красивы, как болгарки. Венета была тому подтверждением.

Как они познакомились и сблизились? Должно быть, как две свободные птицы.

Рано овдовев, как я слышал, она вместе с малолетним сыном Димитром переехала в Бухарест и поселилась у своего дяди, митрополита Панарета. Ботев сразу приметил и пригрел Димитра. Может быть, с сына и началось их знакомство. Каждый осиротевший мальчик тоскует по отцу, и в Ботеве Венета нашла отца своему сыну. Может быть, в жизни так и было.

А в стихах Ботева:

Как увидел, заприметил

Свою радость сокол светел,

Сердцем ярым встрепенулся

И к юнакам обернулся:

"Гей вы, други мои, встаньте,

На мою невесту гляньте,

Вот она - лесная птица,

Трепеща, сюда стремится!"

Едва митрополит Панарет узнал о близости племянницы с учителем, бывшим учителем... с издателем какой-то эмигрантской газетки, к тому же поэтом, он потребовал, чтобы Венета порвала с Ботевым все отношения:

- Иначе... иначе...

Дяде не пришлось повторять угрозы - Венета покинула его дом, сняла квартиру на окраине города, подальше от резиденции митрополита.

Долгие годы Ботев жил, по сути, не заботясь о быте. Теперь же у него появились и жена, и ребенок, и надо было как-то налаживать доселе незнакомую семейную жизнь. Ботев вызвал к себе мать - не хотел оставлять Венету одну, сам он, понятно, не мог постоянно находиться возле Венеты.

Мать приехала вместе с младшим сыном Бояном. И еще два брата - Кирилл и Стефан, жившие в Бухаресте, - тоже переселились к Христо. Ботевы зажили большой семьей. Но устраивать семейную жизнь досталось женщинам. Самому Ботеву было не до того. Год выдался напряженный. Позиция Ботева была однозначной - медлить нельзя. Братья тоже стали его помощниками по подготовке восстания. Освобождение Болгарии было главным, чем он жил, о чем не переставал думать, чем занимался с утра до ночи.

Медовый месяц принято проводить в путешествии. Ботев и путешествовал. Только один. Венета оставалась дома. Но это была жена, достойная своего мужа. Она понимала, чему посвящена жизнь Ботева.

Весь 1875 год Ботев проводит в поездках. Самая заметная из них была в Константинополь. Там у Ботева намечалось несколько деловых встреч. Но прежде всего ему хотелось встретиться с Игнатьевым, русским послом при Блистательной Порте. Какое-то шестое чувство заставляло его желать этой встречи.

Более разноликого города Ботев не мог себе и представить. Многие народы оставили здесь свои следы. Но даже за несколько веков безраздельного владычества османы не смогли преодолеть византийских влияний - сильнее всего, удивлялся Ботев, ощущалась в Константинополе Византия.

На узких и грязных улочках Галаты в лавчонках коммерсантов можно было купить все, начиная с изюма и каракульчи и кончая женщинами и пушками. Последние, кстати, Ботеву были нужнее всего. Но купцы дико дорожились, узнавая, что имеют дело с болгарскими повстанцами. Английские и французские ружья сразу повышались в цене. Все же Ботеву удалось договориться о партии английских винчестеров, которые инкассо будут доставлены в Одессу, а оттуда переправлены в Румынию.

Из Галаты он поднялся на Перу, отыскал особняк русского посольства. Вошел в ограду, миновал клумбы пышных роз, поднялся по мраморным ступеням подъезда и очутился в просторном и прохладном вестибюле. Тотчас рядом оказался молодой человек в светло-сером пиджаке:

- Сударь?..

- Мне хотелось бы видеть посла.

- Вряд ли он сможет вас принять.

Для общения с теми, с кем Ботеву обычно приходилось иметь дело, визиток не требовалось. Но на всякий случай в типографии, где печаталось "Знамя", Ботев изготовил с десяток карточек:

СHRISTO BOTEFF

Redacteur en chef du journal

"ZNAMIA" ("LE DRAPEAU")

Bucarest

И вот случай! Ботев подал карточку молодому человеку.

- Все же я попрошу...

- Обождите, я узнаю.

Молодой человек удалился без излишней поспешности и вскоре появился вновь.

- Вас просят...

Ботев никак не ожидал, что встретиться с Игнатьевым будет так просто. Он был наслышан об Игнатьеве. Именно здесь, в русском посольстве в Стамбуле, плелись нити всех заговоров и восстаний на Балканах. Царский посол при Оттоманской Порте Игнатьев имел большое влияние на султана Абдул-Азиса. Вместе с тем он открыто сочувствовал славянскому движению, понимал боснийцев и болгар. На это и рассчитывал Ботев, передавая свою визитную карточку.

Молодой человек повел Ботева через анфиладу нарядных комнат и указал на высокие белые двери.

- Прошу, вас ждут.

Ботев очутился в кабинете посла. Беглый взгляд говорил о том, что это был рабочий кабинет посла: стол, заваленный книгами, старинный резной секретер, диваны и вдоль стен раскрытые книжные шкафы, стоящие здесь, со всей очевидностью, совсем не для декорации.

Сам посол стоял за столом, видимо, чуть рисуясь перед посетителем - так обычно позируют художникам. Узкое, пытливое лицо, большой лоб с залысиной, пышные усы... Умен и надменен, подумал Ботев.

Едва наклонив голову - этим движением он как бы приветствовал Ботева и не выжидая ни секунды, Игнатьев спросил:

- Что привело вас?

- Мне хотелось бы...

Ботев не знал, как положено обращаться, то ли "господин посол", то ли "ваше превосходительство".

Игнатьев угадал причину паузы.

- Николай Павлович, - подсказал он.

- Николай Павлович, - повторил Ботев. - У меня нет к вам прямого дела.

- Тогда... садитесь, - пригласил Игнатьев гостя, выходя из-за стола и протягивая руку.

Они обменялись рукопожатием. Игнатьев подождал, пока Ботев сядет, и лишь тогда сам легким, балетным движением опустился в кресло.

- Давайте познакомимся, - сказал Игнатьев.

Ботев с удовольствием ощутил, что этот петербургский аристократ ничуть перед ним не кичится. И чувство неловкости, которое им все-таки владело, рассеялось.

- Вы... - посол растянул это слово.

- Я издаю в Бухаресте болгарскую газету...

- И кроме того, насколько мне известно, входите в состав Болгарского революционного центрального комитета?

Ботев обратил внимание, что Игнатьев полностью и правильно выговорил название организации.

- Вам известен состав нашего комитета?

Игнатьев рассмеялся:

- Моя агентура не ограничивается Константинополем. Я неплохо осведомлен о настроениях болгар. Как, впрочем, и вы, вероятно, о моих, иначе вряд ли пришли ко мне.

- Да, нам известно, что вам не безразличны дела славян, - согласился Ботев.

- Так что же вам от меня нужно? - прямо спросил Игнатьев. - Оружие? Деньги? Протекция?

Ботев покачал головой.

- Я пришел, пусть не покажется вам это странным, просто поговорить. Если, конечно, это возможно в наше непростое время и совсем не простых обстоятельствах.

Игнатьев прищурился, поднял со стола колокольчик, коротко звякнул. В дверях тотчас возник "лакей, должно быть", подумал Ботев, - в серой куртке, с серыми бакенбардами, с выжидательным выражением лица.

- Позволите предложить вам кофе? - Игнатьев, даже не взглянув на лакея, обращался к Ботеву.

На круглом столике, как на скатерти-самобранке, появились кофе, сухое печенье, коньяк.

- Что ж, здесь мне не часто доводится просто поговорить, - Игнатьев выделил два последних слова.

Он сам пододвинул гостю чашку, сам разлил в рюмки коньяк.

- Рекомендую. Мой любимый. - Посол желал быть гостеприимным. - За Болгарию?

- За Болгарию.

- За свободную Болгарию.

Ботев улыбнулся.

- Спасибо.

- Я читал вашу статью о революции на Балканах. Не со всем в ней согласен, но обстановку, должен признать, вы оценили верно.

"Вот почему он меня принял", - подумал Ботев, а вслух спросил:

- Вы читаете "Знамя"?

- Я был бы плохим послом, если бы не знал, чем дышат болгарские эмигранты.

- Увы, моя газета больше не будет выходить.

Игнатьев пытливо взглянул на Ботева.

- Разочарование?

- О нет.

- Нуждаетесь в субсидии? - участливо поинтересовался Игнатьев.

- Дело не в этом. На газету не остается времени. Есть... более неотложные задачи.

- Вы зачем в Константинополе? - опять, что называется, в лоб спросил Игнатьев.

- Говорят о вашем большом влиянии...

- На кого?

Игнатьев, конечно, понимал, кого имеет в виду его гость.

- На Абдул-Азиса.

- Абдул-Азис... - Игнатьев усмехнулся. - Мы влияем на него поочередно, английский посол и я, для этого требуется лишь потакать его дурным инстинктам.

Они заговорили о нравах турецкого двора, - султан и его окружение интересовали Ботева. В случае успеха восстания вопрос о будущем Болгарии перейдет в сферу политики, и знать своих противников будет крайне необходимо.

- Абдул-Азис, пишут, просвещенный монарх, любит живопись, покровительствует художникам... - Ботев специально повторял отзывы европейцев, пользовавшихся султанскими подачками: было интересно, как отреагирует на это русский посол.

- Болгары, кажется, уже достаточно вкусили плодов этого просвещения, спокойно ответил Игнатьев. - Дикий двор и дикие нравы. Он действительно послал во Францию нескольких молодых людей учиться живописи, но сам предпочитает любоваться петухами.

- Петухами?

Игнатьев пересек кабинет по диагонали и вновь опустился в кресло.

- Его любимое развлечение - петушиные бои. - Игнатьев презрительно улыбнулся. - Это зрелище приводит его в такое неистовство, что во время боя он собственноручно отсекает саблей ноги петухам.

Усмехнулся и Ботев:

- О петухах забудут, в истории султан останется покровителем искусств...

Собеседники понимали один другого и даже, похоже, начинали друг другу нравиться.

И вновь Игнатьев задал прямой вопрос:

- Что же вы от меня хотите слышать?

- Я скажу, - откровенно ответил Ботев. - Только вы способны дать мне ответ на один вопрос...

Прощупывающий разговор закончился. Возникшее чувство взаимопонимания позволяло одному - открыто спросить, другому - честно ответить.

"Искусство дипломатии - далеко не всегда умение уйти от ответа, делился впечатлениями по возвращении Ботев. - Теперь знаю, что дать вовремя нужный ответ - тоже искусство высокой дипломатии".

Разговор, собственно, только начинался, предстояло главное, то, ради чего он сюда и пришел.

- Вы позволите, Николай Павлович...

Ботев ладонью обхватил подбородок, прижав к шее свою густую бороду. Как бы вторя этому жесту, Игнатьев также поднял руку и, приложив пальцы к губам, задумчиво ими пошевелил.

- Вы позволите, Николай Павлович, спросить вас, как откликнется Россия, если в Болгарии вспыхнет восстание? Я имею в виду широкое народное восстание. Какова будет реакция вашей страны, если восстанию будет сопутствовать успех? И какова будет реакция России, если восстание потерпит поражение?

Напряжение Ботева передалось Игнатьеву.

То, что это не случайный вопрос, Игнатьеву было совершенно очевидно. Но слышалось в нем и нечто большее, чем только забота о судьбе задуманного и, надо полагать, скорого восстания, его собеседник заглядывал в более отдаленное будущее. И тут он, посол великой державы, не должен был, не имел права ошибиться с ответом.

- Смею думать, Россия вступит в войну, - вырвалось вдруг у Игнатьева, если вас интересует ближайшая перспектива. - И он тут же принялся развивать свою мысль. - Русское общественное мнение не простит правительству равнодушия к судьбе болгарского народа. Безусловно, в правительственных сферах сильны немецкие влияния, нельзя пренебрегать влияниями английскими, но в России в некоторых обстоятельствах прямо пренебречь желаниями собственного народа не только невозможно, но и опасно.

- Значит, вы считаете, что в случае успеха восстания, - уточнил Ботев, - братская Россия поддержит нас?

- И даже в случае неуспеха, - подтвердил Игнатьев. - Брат не оставит в беде брата, если в нем бьется христианское сердце.

Ботев с облегчением отвел руку от шеи.

- Благодарю, это все, что мне было нужно.

Могли ли встретиться более противоположные люди? Русский сановный аристократ - и бездомный поэт-революционер. Но в этот миг они мыслили едино.

Игнатьев первым взял себя в руки.

- Еще кофе?

- Благодарю.

- Есть ли ко мне какие-нибудь практические вопросы?

- Пожалуй, нет.

- Вероятно, вы нуждаетесь в оружии, в средствах...

- Разумеется.

- Я могу познакомить вас с одним из своих чиновников, драгоманом нашего посольства Василием Павловичем Вязьмитиновым.

Ботев широко улыбнулся.

- Вряд ли мне здесь понадобится переводчик.

Улыбнулся в свою очередь и Игнатьев.

- Он мог бы связать ваших людей с кое-какими коммерсантами. То, что не положено послу...

- Я признателен вам, но коммерческие связи у нас налажены.

Вязьмитинов был как раз тем неприметным чиновником, через которого осуществлялись связи русского посольства с балканскими княжествами. Но не мог же Ботев признаться Игнатьеву, что имя Вязьмитинова ему небезызвестно и что агентам болгарского комитета не раз уже доводилось пользоваться посредническими услугами этого драгомана.

- Я доволен нашей встречей, - любезно заключил разговор посол. - Всегда приятно познакомиться с поэтом, стихи которого тебе нравятся.

- И я рад, - искренне отозвался Ботев.

Игнатьев проводил посетителя до дверей кабинета.

- Желаю успеха.

На Перу шумела разноголосая толпа, сверкали витрины магазинов, мальчишки предлагали прохожим цветы. Досадно было, что он не может отнести их Венете.

Любен Каравелов.

Заметки историка Олега Балашова,

позволяющие полнее воссоздать события и лица,

представленные в записках Павла Петровича Балашова

Любен Каравелов родился в семье торговца, окончил гимназию, хорошо узнал, сопровождая отца в поездках по торговым делам, жизнь своего народа. Ему исполнилось двадцать три года, когда он уехал в Москву продолжать образование. В Москве провел около десяти лет: учился в Московском университете, сблизился со славянофилами, был завсегдатаем "пятниц" у И.С. Аксакова, печатался в "Московских ведомостях". В Москве сформировался как писатель, свои первые повести написал по-русски. В 1867 году вернулся на Балканы и после двухлетнего пребывания в Сербии переехал в Бухарест.

Здесь он - признанный уже писатель, автор нескольких книг - активно участвует в национально-освободительном движении, пользуется громадным авторитетом, издает газеты - сперва "Свободу", потом "Независимость".

Противоречивая натура! В Москве - вхож к Аксаковым и в то же время сотрудничает с Катковым, хотя, справедливости ради, с редактором "Московских новостей" сближают их не политические взгляды, а сострадание Каткова к Болгарии. В Бухаресте Каравелов то призывает соотечественников к революционному насилию, то проповедует умеренность и просветительство.

Любен Каравелов заслуживает особого внимания историков, я же хочу лишь отметить существование определенной общности между ним и Ботевым в первые годы их знакомства. Каравелов охотно принял молодого Ботева в число своих сотрудников. Ботев много и охотно пишет. Повседневное участие в газете помогает Ботеву шлифовать свое перо. День ото дня он пишет ярче, глубже.

Однако бурная натура побуждает Ботева к более активной работе. Он не довольствуется только деятельностью литератора. Одними стихами и фельетонами, сознает он, свободы не приблизить, нужно распространять литературу, вести агитацию, объединять борцов за правое дело, доставать деньги, следить за шпионами и провокаторами...

А Каравелов... Талантливый писатель? Несомненно. Но, увы, недостаточно последовательный революционер. Потому что вести борьбу - это вовсе не то же самое, что ей сочувствовать. У Даля сказано, что революционер - это "смутчик, возмутитель, крамольник, мятежник". Таким революционером Каравелов не был. А вот Ботев - именно возмутитель и мятежник.

Профессия журналиста - отличное прикрытие для революционера-практика. Без конспирации нельзя добиться успеха, поэтому о деятельности Ботева за годы его жизни в Бухаресте сохранилось немного свидетельств, о ней можно только догадываться.

...За шеренгой высоких зеленовато-серых платанов широкая дорожка, вымощенная плитами белого известняка, и, чуть отступя, в глубине палисадника приземистый розовый дом. На входной двери на листе картона одно слово "Типография".

Раннее утро. С чердака спускается Христо, на секунду повисает над крыльцом и с юношеской легкостью спрыгивает на землю. Он идет к колодцу, сбрасывает рубашку и штаны, пока никто не проснулся, обливается ледяной водой.

У него ни денег, ни знакомых, у которых он мог бы остановиться. Каравелов разрешил ему ночевать на чердаке и жалованья не платит, Ботев работает за стол и крышу.

Часом позже приходят Бойчо и Стефан, один - наборщик, другой печатник. Им жалованье платят, не слишком большое, денег у Каравелова в обрез: богатые болгары поддерживают его неохотно, а на подписную плату не разгуляешься.

В доме раньше всех просыпается Наташа Каравелова. Она удивительным образом все успевает, силы и бодрости ей не занимать. Она как бы прячется в тени своего мужа, но значение ее в истории тех дней не меньшее, чем самого Каравелова. Она и кухарка, и швея, и уборщица, и домохозяйка, по дому все делает сама, и мужу бесценная помощница: письма малограмотных корреспондентов она превращает в краткие, выразительные заметки, она и набирает, и печатает, и рассылает газету, у нее хранятся деньги, она ведет им счет, держа в памяти приход и расход и сводя концы с концами,- на все руки мастер, разве что не пишет книги. Только неведомо, как бы их писал Любен, если рядом не было бы Натальи.

- Наташа, где рукописи, я вчера их на наборной кассе оставил? - это легок на помине Любен. - На утро оставались письма с родины...

- Уже в полосе. Я вчера вечером немного поколдовала.

- Наташа, тут конверты лежали...

- Я их уже отправила.

Обедают все порознь. Наталья в положенный час накормит Бойчо и Стефана. Каравелов и Ботев отсутствуют. Где они - неизвестно.

Под вечер в кабинете Каравелова собираются члены комитета. Сидят за полночь.

Я не собираюсь задерживать внимание читателей на истории болгарского освободительного движения, на изменениях, какие претерпевали различные болгарские либеральные и революционные организации, все эти комитеты, которые то возникали, то распадались и постоянно меняли свои названия - БРК, ЦБРК, ТЦБРК, играя словами: революционный, центральный, тайный, - меняли свои составы в первую очередь из-за вечно возникающих разногласий.

Всего многолюдней у Каравеловых в те вечера, когда к ним сходятся самые молодые и горячие головы из среды болгарских эмигрантов.

Влияние Каравелова на Ботева в первые годы его пребывания в Бухаресте неоспоримо. Сам талантливый писатель, он помог Ботеву найти себя как литератора.

Здесь я забегу немного вперед, коснусь 1873 года - времени размежевания между Каравеловым и Ботевым.

Известно, потерю Левского тяжело восприняли все болгары. И те, кто ратовал за решительные действия, и те, кто их боялся. Даже те, кто был готов хоть как-то ладить с турками. С Левским, признаваясь или не признаваясь в этом, связывали надежды на будущее. Второго такого не существовало.

- Все пропало, - уныло выговаривал Каравелов, свидетельствуют очевидцы.

- Бороться, бороться, еще смелее, еще ожесточеннее, - спорил с ним Ботев, тому тоже есть свидетели.

- Будь реалистом, - упрямо убеждал товарища Каравелов. - Смешно идти в бой, зная, что ты обречен. Обстановка неблагоприятна для восстания. Для нас в Болгарии остался один путь - на эшафот. У турок сила, у турок власть...

- Никто не властен над головой, которая полна решимости скатиться с плеч ради свободы и блага людей, - Ботев весь во власти идеи, которая вела Левского и ведет его самого.

Он повторит эти слова в своей статье "Революция народная, немедленная, грозная". Ее многие заметят. На состоявшейся позже встрече Ботева с Игнатьевым русский посол отметит сделанный в ней анализ как заслуживающий самого пристального внимания.

Так началось размежевание Каравелова и Ботева. И разошлись их жизненные пути.

Ботев пошел по пути Левского. Каравелов как-то сник, и, хотя пытался еще участвовать в национально-освободительном движении, это был уже не прежний Каравелов.

Каждый новый день отсчитывает приближение народного восстания Каравелов выпускает журнал "Знание" и восхваляет в нем науку как силу, определяющую развитие народов.

Вспыхнуло и подавлено восстание в Старой Загоре, утоплено в крови Апрельское восстание - Каравелов где-то в стороне.

Разгорается русско-турецкая война, приведшая к освобождению Болгарии от османского ига, - Каравелов участвует в войне обычным переводчиком при Главной квартире русской армии.

Вскоре, в возрасте сорока пяти лет, он незаметно уходит из жизни.

Короткая жизнь, необыкновенные и удивительные приключения

Павла Петровича Балашова, российского помещика, ставшего свидетелем

и участником исторических событий и решившего письменно запечатлеть их

для последующих поколений. Написано им самим

(Продолжение)

Уж не помню точно, чем был я занят тем вечером. Ботева я видел не часто той осенью, последней его осенью на земле. Он был полностью захвачен подготовкой восстания. Думаю, что даже своей молодой жене он уделял мало времени. И потому несказанно удивился, когда увидел его у себя. И минуты для дружеских разговоров у него не было, только чрезвычайные обстоятельства могли привести его ко мне.

Величка без стука распахнула ко мне дверь.

- К вам Христо.

- Не помешаю? - он уже сам появился на пороге.

- Что-нибудь случилось? - встревожился я.

- Решительно ничего, - успокоил Ботев. - Просто решил вас навестить.

Он пересмотрел лежащие на столе книги и вздохнул.

- Завидую, у меня сейчас нет времени для чтения.

Потом сел и приступил к тому, ради чего, собственно, он пришел:

- Помнится, вы просили помочь вам найти одну русскую женщину?

Еще бы не помнить.

- Стахова! - воскликнул я и тут же поправился: - Инсарова! Елена Инсарова!

Ботев улыбнулся.

- На самом деле, вы знаете, ее зовут иначе. Но для вас пусть она останется Инсаровой. Да, я говорю о ней. Вы хотите ее видеть?

- Не столько видеть, сколько выполнить данное мне поручение.

- У вас еще цела вещь, которую вам дала ее мать?

Я с упреком глянул на Ботева.

- Прошу простить, могло случиться всякое, - извинительно сказал Ботев.

- Серьги при мне, и я готов их отдать.

- Вот и захватите их с собой. Вам устроят свидание с Еленой... Еленой Николаевной Инсаровой. Но хочу предупредить, что свидание это сопряжено с риском.

Я сделал жест, означавший, что меня это не пугает.

- Потому что вам придется отправиться в Болгарию, - закончил Ботев.

- В Болгарию? - воскликнул я. - Да я давно мечтаю...

- Мечты тут ни при чем, - сухо остановил меня Ботев. - Ее уговорили встретиться с вами, хотя сама она не жаждала этой встречи. Обстоятельства складываются так, что она не может покинуть Болгарию, поэтому ехать придется вам.

- Когда? Куда? - с готовностью воскликнул я.

- Через несколько дней, - объяснил Ботев. - Вас проводят, переправят из Журжево в Рущук. Вы встретитесь и тут же назад.

- Но почему же? - попытался возражать я. - Попасть, наконец, в Болгарию...

- Потому что это грозит опасностью и ей, и вам, - жестко продолжал Ботев. - Вы едете не путешествовать, а выполнить поручение и тут же вернуться.

Я понял, что спорить бессмысленно.

- Будьте готовы к поездке. Ни документов, ни вещей с собой не брать. Вам не доведется воспользоваться пароходом.

Ботев ушел, оставив меня в волнении, которое нарастало. Года четыре назад я заикнулся об этой встрече, но ни Ботев, ни позже Левский не придали, как мне казалось, серьезного значения просьбе. Ан нет, оказывается, все это время Ботев хранил в памяти мое обращение, что-то предпринимал, и вот всему свое время - настал срок моей встрече с Еленой Николаевной Стаховой, встрече, на которую я уже, честно говоря, не очень и рассчитывал.

Судьба преподнесла сюрприз. Что ни говорите, такое не выдумать ни одному литератору: мне предстояло увидеть героиню литературного произведения самого Ивана Сергеевича Тургенева, которая оказалась доподлинной женщиной, а вовсе не плодом его богатой фантазии.

Я кинулся к книжной полке. Роман был в числе книг, какие сопровождали меня все время моей жизни в Бухаресте. Я перелистывал страницу за страницей, вбирая в себя подробности, относившиеся к Елене. Какой она стала сейчас, милая тургеневская девушка, ушедшая из дома, покинувшая Россию ради выполнения "дела" Инсарова - освобождения родины? Как сложилась ее судьба?

"Но уже мне нет другой родины, кроме родины Д. Там готовится восстание, собираются на войну, - написала она матери перед тем, как отплыть в Зару с гробом Инсарова. - Я не знаю, что со мною будет, но я и после смерти Д. останусь верна его памяти, делу всей его жизни".

Кто она теперь, что делает? В ближайшее время я должен был получить ответ на эти вопросы... Действительно, через несколько дней Ботев вновь появился у меня. Он был сосредоточен, спешил сам и торопил меня.

- Готовы? Деньги с собой взяли? А та вещь?

Я указал на старые ботинки, извлеченные из баула, - они были у меня на ногах.

- Отправляйтесь на вокзал и на ближайшем поезде - в Журжево. Там, на площади, запоминайте, станете у входа в кофейню. К вам подойдет мужчина в шапке из серого барашка и передаст привет от Димитра. Отдайтесь на его волю и ни о чем не беспокойтесь.

Все так и произошло. В Журжеве ко мне подошел парень, не мужчина, а именно парень лет двадцати, поправил на голове серую смушковую шапку и сказал:

- Привет от Димитра.

И пошел, не оглядываясь, уверенный в том, что я следую за ним. Он привел меня на берег Дуная.

В стороне от пристани на воде покачивалась черная просмоленная лодка. В ней сидел другой парень и виднелись рыбачьи снасти.

- Лезьте, - приказал мой спутник, первым прыгая с берега.

Я забрался в лодку, и меня отвезли на один из прибрежных островков. Там указали на шалаш, едва заметный среди зарослей камыша.

- Побудете здесь, - сказал мой провожатый. - Ночью мы за вами придем. Кроме нас, никто не должен здесь появиться, но если что, скажете, приплыли порыбачить.

Они бросили возле меня на песок сачки, удочки и уплыли. Я покорно стал ждать темноты. Лежал в шалаше и размышлял обо всем, что случилось со мной после смерти матушки. И, признаюсь, ни о чем не жалел.

Ночь пала на землю внезапно. Сумерки клубились, клубились, и вдруг природа погрузилась в темноту. И тут же раздался плеск весел. Свистнула во тьме птица, свистнула еще раз. В проеме шалаша появилась фигура, это был тот же провожатый.

- Что ж вы не откликаетесь? - упрекнул он.

А мне и невдомек было, что это меня вызывают свистом.

- Пошли, - поторопил провожатый. - Какие-нибудь документы есть с собой?

- Нет, - сказал я. - Было велено не брать с собой ничего.

- Верно, - одобрил спутник. - Думаю, все обойдется. Но если нас задержат, говорите, что едете на свадьбу. Еще лучше - притворитесь пьяным. Можете?

- Попробую, - пообещал я.

Лодка ожидала в камышах. Мы забрались в нее, оттолкнулись. На веслах сидел мой второй спутник. За все время совместного нахождения в лодке он так и не обмолвился со мной ни одним словом. По сноровке, с какой мы плыли, я понимал, что обоим провожатым не впервой перебираться таким манером через Дунай.

Ночь стояла темная. Вода была черным-черна. По воде бежали неясные серые тени. Волны поплескивали, а ударов весел о воду я не слышал. Сколько времени мы плыли, затрудняюсь и сказать. То казалось, что мы стремительно пересекаем реку. То было полное ощущение, будто еле-еле движемся. Но вот впереди замелькали огоньки. Их становилось все больше. И я ощутил, как днище лодки зашуршало по песку.

- Быстро выскакивайте!

Разглядеть что-либо было мудрено, и я, конечно же, замешкался. И потому очутился по колено в воде. Раздосадованный, судя по тому, как он брал за руку, провожатый вывел меня на берег и шепотом сказал:

- Идите за мной и ни на что не обращайте внимания.

Пустырем мы дошли до каких-то сараев, свернули в темный проулок и очутились среди домиков на одной из окраинных улиц города. Стали попадаться редкие прохожие. И вот - запертая калитка, высокий забор, в глубине двора довольно высокий дом. Провожатый постучал, за калиткой послышались шаги.

- Кого Бог несет?

- Бабушка Тонка, это я, - отозвался провожатый.

Так это сама бабушка Тонка! Ее не раз поминали при мне болгарские эмигранты.

Загремела щеколда.

- Заходите.

Нас провели в просторную комнату с закопченным потолком, с маленькими окнами, с низкими диванами вдоль стен: то ли трапезную, то ли комнату для гостей. Прямо перед нами на стене висели два старинных кремневых ружья, на полках тускло поблескивали глиняные кувшины, в очаге тлели угли.

Бабушка Тонка, которой в ту пору было, наверное, немного за пятьдесят, но казалась она явно старше своих лет, внимательно осмотрела меня при свете.

- Садитесь, будьте гостем.

- Он от Христо, - сказал приведший меня сюда парень.

- Знаю, - ответила бабушка Тонка. - Мне передали.

- Мне сказали... - начал было я.

- Знаю, - прервала она меня. - Все знаю, что тебе сказали. Садись и ты, - повернулась к моему попутчику. - Отдыхайте с дороги.

- Мне бы хотелось... - опять начал я.

И вновь Тонка не дала мне договорить:

- После, сперва за стол, а потом уж за разговоры.

Ушла, вернулась с девушкой:

- Моя дочка Петрана.

Накрыла с ее помощью на стол, внимательно проследила, чтобы мы поели, сама подливала нам вино, изредка расспрашивая моего провожатого о неизвестных мне людях в Журжево.

Лишь уверившись, что мы сыты, Тонка кивком головы выслала из комнаты дочь и моего спутника:

- Иди, дорогой, отдыхай, у тебя глаза слипаются...

После чего Тонка повернулась ко мне. Строгие и пытливые глаза смотрели на меня.

- Так зачем послал тебя Христо?

- Он сказал, что я смогу увидеться, - я не знал, как объяснить ей, с кем я должен встретиться, - с одной женщиной. С русской женщиной, когда-то уехавшей из России.

- С русской? - Тонка усмехнулась. - Не знаю, какая русская тебе нужна, но одну болгарку я сейчас сюда пришлю.

Она поправила в лампе фитиль и ушла.

Сердце во мне замерло. Болгарку? Какую болгарку? Христо не мог меня обмануть. Ведь я ему все объяснил... Тургеневская героиня... Почему Тонка говорит, что... Сейчас...

И она вошла. Так входят в класс строгие и усталые школьные учительницы.

Мы молча рассматривали друг друга. Пожилая женщина со смуглым лицом, с морщинками на лбу. Я стоял, не зная, с чего начать разговор. Я искал в ней черты, оставшиеся от той, кем она когда-то была, от нежной русской девушки из дворянской семьи.

Она первая нарушила молчание:

- Вы хотели меня видеть?

Нет, это была женщина, для которой родным языком был болгарский. Она обратилась ко мне по-русски, но ощутимый акцент все же звучал в ее голосе. "Узнал бы ее Тургенев? - мелькнуло у меня. - Неужели она настолько отвыкла от русского языка?"

И вдруг она... Села и жестом руки указала мне место против себя. Это был жест Анны Васильевны Стаховой, каким она приглашала садиться своих гостей.

Елена! Елена! Я узнал ее, я видел ее лицо, пятнадцать лет назад описанное Тургеневым: большие серые глаза под круглыми бровями, совершенно прямые лоб и нос, сжатый рот, острый подбородок... Да, это была она, только не просто повзрослевшая, а постаревшая, еще больше посмуглевшая и недоступная.

Я кивнул головой, отвечая на ее вопрос.

- Кто вы? - спросила она.

- Балашов, Павел Петрович Балашов. Я ваш сосед по имению.

- Балашов? - задумчиво переспросила она.

Я видел, моя фамилия ничего ей не говорит.

- Мне передали, что какой-то молодой русский ищет со мною встречи.

Я еще раз поклонился.

- Так я слушаю вас, - сказала она тоном светской дамы.

- Я имею честь... Я имею честь видеть... - повторил я, - Елену Николаевну Стахову?

- Катранову, - поправила она.

- Но в романе Тургенева...

- Иван Сергеевич вывел меня под фамилией Инсарова. - и очень просто и естественно подтвердила: - Да, это я. Но зачем сейчас все это?

- Моя матушка была в соседках ваших родителей по имению.

Ни одна черта не дрогнула в ее лице.

- Вы, конечно, не можете меня знать, - продолжал я. - Мне едва исполнилось пять лет, когда вы покинули Россию. Но моя матушка хорошо знала ваших родителей.

- Как они там? - спокойно спросила Елена Николаевна, впервые обнаружив какой-то интерес к прошлому.

- Ваш папенька скончался вскоре после вашего отъезда...

- Нет! Нет! - перебивая меня, вскричала Елена Николаевна. - Мой отъезд не мог быть тому причиной!

Она отвергала саму возможность, само предположение причастности к случившемуся.

- А как маменька? - неуверенно спросила она после некоторой паузы, опасаясь, видимо, снова услышать тяжелую весть.

Я не решился сразу сказать о смерти Анны Васильевны.

- У меня от нее письмо.

Я достал его. Елена взяла конверт, секунду поколебалась и все же не выдержала.

- Извините меня, - произнесла она, надорвала конверт и побежала глазами по письму.

- Нет, я не могу вернуться домой, - заговорила она, тут же вслух отвечая на письмо. - Я связала свою судьбу с судьбой Дмитрия Никаноровича, у меня нет другой родины, кроме родины мужа. Я вполне здесь освоилась... Секунду она молчала, точно собиралась с духом. - Передайте маменьке, что я верна памяти моего мужа. Здесь я нашла свое место. Стала учительницей, приношу пользу, воспитываю детей, и не только воспитываю, но и сама участвую... - Она не произнесла, в чем участвует, но это и без того было понятно, иначе меня не послал бы к ней Ботев. - Кланяйтесь маменьке, я не буду ей писать. Да и что писать, она не поймет меня...

- По правде, мне и некому было бы передать ваше письмо, - сказал я, набравшись мужества. - Письмо вашей матушки писано четыре года назад.

- И маменьки уже нет? - Елена на мгновение закрыла глаза. - Божья воля, - сказала она. - Я все равно не могла бы к ней вернуться. - Она протянула мне руку. - Спасибо, и дай вам Бог никогда не пережить такой потери, какую пережила я.

- Это не все, - обратился я к ней. - У меня есть еще поручение вашей матушки.

- Ах да, - вспомнила Елена. - Мне передали, что у вас есть для меня какие-то деньги.

- Не деньги, а серьги.

- Ну, это все равно.

Сказано было с таким безразличием, что я сразу сообразил: деньги или серьги ее интересуют лишь как ценность, способная быть обращенной в ружья или пистолеты. И мне стало понятно, почему Ботев нашел нужным устроить мне встречу с Еленой.

- Они с вами?

- Мне надо только разуться, - пробормотал я и стал расшнуровывать ботинки, снял их и огляделся по сторонам.

- Мне нужен нож.

Искать нож не пришлось. Откуда-то из складок своего платья Елена достала и протянула мне кинжал, короткий, остро отточенный.

Да, передо мной была не Елена Стахова, а Елена Инсарова!

Я срезал набойки, сковырнул вар, развернул обвертки, и камни засверкали даже при тусклом свете керосиновой лампы.

Я положил серьги на ладонь Елены. С минуту она рассматривала их.

- Маменькины сережки, - промолвила она, грустно улыбаясь. - Помню. Что ж, пригодятся сейчас.

Мне стало очевидно, что им недолго оставаться при ней. Ей для того только и помогли встретиться со мной, чтобы она могла распорядиться драгоценностями.

- Спасибо, - еще раз сказала она. - И прощайте. Вы благородно выполнили поручение. Вряд ли мы с вами еще когда встретимся. Поклонитесь от меня России.

И ушла. Так же решительно и быстро, как появилась. Мужественная россиянка, верная Болгарии. Провидел ли Тургенев, что станется с его Еленой?

Сразу же в комнате появились бабушка Тонка и мой провожатый. На этот раз Тонка улыбалась.

- Твой проводник говорит, что вам лучше не задерживаться, - обратилась она ко мне. - Лодка ждет. И да благословит вас Боже!

По ночным рущукским улицам мы добрались до темного Дуная, сели в лодку, высадились на румынском берегу. Провожатый не стал сопровождать меня далее, в одиночестве я добрался до вокзала, дождался утреннего поезда и вскоре отбыл в Бухарест.

...Вероятно, ничто в природе не происходит внезапно. Даже землетрясения или извержения вулканов. Думаю, что и народные возмущения не вспыхивают сами по себе, неожиданно, их можно предсказать.

Я утверждался в этой мысли, наблюдая за деятельностью Ботева. Он руководствовался не пламенными порывами души, а даром политического предвидения.

- Нужен еще год, - говорил он в задумчивости, точно размышлял вслух сам с собой, ни к кому, собственно, и не обращаясь, а так, скорее отвечая нахлынувшим мыслям.

В один из дней он прислал за мной одного из хышей, что вечно крутились около него в несметном количестве.

- Христо просит зайти.

Я предполагал найти его в окружении друзей и соратников. Но увидел мать, жену, ребенка - и никого больше, даже братьев не было.

- Дошла очередь и до вас, Павел Петрович, - объявил мне Ботев. Разговор серьезный, поэтому позвал вас к себе. Вы много раз предлагали свою помощь, но всякий раз...

- Вы ее отвергали.

- Не отвергал, поверьте, а лишь отклонял, сознательно сдерживая ваши порывы, - продолжал Ботев. - Впрочем, вы оказали нам не одну услугу, смею заверить, немаловажную. Но я не хотел привлекать к вам ненужное внимание. За это время в Румынии к вам присмотрелись, и, уверен, никто не считает вас революционером.

- Это похвала? - спросил я не без горькой иронии.

- В данном случае похвала, и немалая, - серьезно сказал Ботев. - Кто вы для властей? Молодой русский помещик, заявившийся сюда, на Балканы, движимый отвлеченными идеями славянофильства. Чего проще было втянуться в дела русских и болгарских революционеров, но вы счастливо избежали искушения.

- Не без вашей помощи?

- Пусть так, - признал Ботев. - Но это избавило вас от ненужных неприятностей. Вы чисты, как луковица, очищенная от шелухи.

- Но ведь луковицу чистят для того, чтобы съесть?

- Вы сообразительны, - похвалил меня Ботев. - Меня интересует другое: хочет ли луковица быть съеденной?

- Хочет! - воскликнул я, начиная угадывать смысл прелюдии.

- Тогда поговорим...

На этот раз он привлекал действительно к серьезному делу. Речь шла о транспортировке оружия. Планировалось сначала доставлять его из России в Румынию, а затем уже переправлять в Болгарию. Речь шла не об эпизодической операции. Работа могла занять по крайней мере несколько месяцев. Доставка должна была производиться небольшими партиями, но с достаточной регулярностью. Мне отводился участок в дельте Дуная. Я должен был принимать и передавать оружие, вести его учет и производить расчеты с поставщиками.

Почему выбор пал на меня? Ботев не касался этой темы, но, думаю, все было довольно просто. За эти годы ко мне успели приглядеться и не сомневались в моей порядочности и добросовестности. Мне можно было доверить деньги, и я - не предатель. И еще одно очень существенное - у полиции составилось прочное мнение, что я живу личными интересами. И если поддерживаю знакомства с какими-то там неблагонадежными элементами, то исключительно из своеобразного любопытства, но никакого при этом участия в их делах. Я мог объявить, что интересуюсь историческими памятниками или записываю народные песни, поэтому слоняюсь в дельте Дуная. И этому легко поверят, настолько безобидное сложилось обо мне впечатление.

Впоследствии я осознал, насколько дальновиден был Ботев в своем отношении ко мне. Не знаю, насколько изначальны были его планы использовать меня, но не все сразу, всему свое время - этому правилу Ботев следовал всегда.

Опять приходилось покидать Бухарест. Версия, на которой мы с Ботевым остановились: еду собирать материал для очерка об исторических памятниках в низовьях Дуная.

- Христо не советует откладывать эту работу, - обмолвился я дома.

Его мнение сразу изменило отношение женщин к моей поездке. Ни Йорданка, ни Величка ни о чем больше не спрашивали. Благословение Ботева придало моим изысканиям понятную окраску.

- Время от времени я смогу наведываться в Бухарест, - обещал я своим хозяйкам.

Меньше всего я намерен рассказывать о себе, скажу лишь, что работа оказалась не самой простой, а достаточно хлопотной и беспокойной, иногда даже опасной. Я ходил по разным адресам, встречался с незнакомыми людьми, перевозил с места на место различные тюки, корзины и свертки, от кого-то получал, кому-то вручал, одним давал, от других брал расписки, расплачивался за доставленный товар, мне передавали для этого деньги, но, случалось, расплачиваться было нечем, и тогда поставщики лезли ко мне с ножом к горлу. В промежутках мне приходилось притворяться бездельником. Расспрашивать местных старожилов о событиях, которых никогда не происходило в действительности, и разыскивать руины, которых никогда не существовало. Не совру, мне удавалось производить требуемое впечатление.

О том, что происходило в Бухаресте, я узнавал урывками, потому как имел дело преимущественно с контрабандистами и коммерсантами. С деятелями болгарского освобождения я сталкивался реже, а только от них я и мог что-либо узнать.

Сперва я обосновался в Браиле. Этот город, расположенный на левом берегу Дуная, был мне знаком. Он был удобен своими пойменными зарослями камыша - здесь легко было прятать тюки с оружием. Но Браил отстоял слишком далеко от границы, и я перебрался в Измаил.

Вот где для доморощенного историка открывалось настоящее раздолье. Правда, остатки средневековой генуэзской крепости давно уже превратились в груду камней. Зато мечеть, построенная в пятнадцатом веке, стояла монолитным памятником, мусульмане отправляли в ней богослужения.

В сентябре в моих делах наметилось короткое затишье, и я решил съездить на несколько дней в Бухарест - отчитаться перед Ботевым, как уверял я себя, а на самом деле больше для того, чтобы повидаться с Величкой.

Ставший уже традиционным маршрут: проходящий пароход, журжевский поезд, и вскоре я в Бухаресте. Прямо с вокзала я отправился в цветочный магазин. Великолепные чайные розы, последние розы осени, в синей фаянсовой вазе стояли посреди магазина. Я купил огромный букет - эта красота должна была принадлежать Величке. Она и открыла мне дверь.

- Это - тебе!

Она растерялась, обрадовалась, засмущалась...

- Я поставлю их... к тебе в комнату, - пролепетала она.

- Нет, нет, я же сказал, это - тебе.

Йорданка при виде цветов покачала головой и только сказала:

- Сколько денег!

И все. Была она чем-то взбудоражена, наспех поздоровалась, даже заговорила о чем-то, но мысли ее были далеко.

- Что-то случилось? - спросил я.

- Разве Величка не сказала? - Йорданка укоризненно глянула на дочь.

Величка растерялась, она так обрадовалась мне, что у нее все вылетело из головы.

- В Старой Загоре восстание.

- Какое восстание? - воскликнул я.

- Христо лучше расскажет.

Я помчался к Ботеву.

Встретил он меня недружелюбно.

- Вы почему здесь?

Я доложил, что уже несколько дней никто не появляется, возникли, видимо, какие-то осложнения, и я приехал узнать, что делать дальше.

Похоже, он несколько смягчился. Но раздражение его не покидало.

- А что в Старой Загоре? - осмелился я спросить.

- Восстание, - хотел еще что-то сказать, но не стал.

Он долго молчал. Я чувствовал, он волнуется. Должно быть, в Старой Загоре произошло нечто страшное. Ботев всегда тяжело переживал гибель соотечественников, даже если он лично их не знал.

- Я вышел из состава комитета, - неожиданно сказал он. - Не хочу... И не могу делить ответственность за медлительность, за половинчатость, за их... - он искал слово, - за их безучастность. Одни разговоры о сострадании. А надо не сопереживать, а действовать... Действовать, черт возьми! Народ не может больше терпеть и ждать. Людям нужно оружие, а не прокламации. Надо поднимать всю Болгарию!

Я снова спросил:

- А что же произошло в Старой Загоре?

- Люди не выдержали, - на этот раз ответил он. - Вы знаете, сколько еще нужно оружия? Связи революционных комитетов налажены еще не везде... Преждевременное начало! Я понимаю, терпеть нет мочи. Но наша цель, чтобы восстание вспыхнуло одновременно и повсеместно. Тогда туркам с нами не справиться. Иначе трагедии будут повторяться и повторяться.

Он замолк, собираясь с мыслями, думаю, он не раз для самого себя оценивал сложившуюся обстановку.

- Я отсутствовал месяц, и, пока я ездил в Россию и Константинополь, люди, стоящие во главе комитета - они считают себя вождями народа! устранились от руководства движением... - Он с размаху ударил по столу кулаком, я впервые наблюдал такую вспышку гнева у Ботева. - Чего стоят вожди, которые не жалеют свой народ! А чего его жалеть, благо Болгария богата героями: умрут одни, на смену придут другие... - Он смотрел на меня и с тоской, и с грустью, и с негодованием.

Ботев обреченно махнул рукой и дальше уже говорил деловым тоном, подчеркнуто спокойно и ровно, хотя я видел, как нелегко ему дается это спокойствие, просто он взял себя в руки.

- Время не ждет. Мне известна причина задержки с доставкой оружия. Это даже хорошо, что вы сами объявились. Вам придется перебраться в Вилково. Оружие теперь будет поступать туда и уже оттуда морем переправляться в Болгарию. Сегодня же отправляйтесь.

Я не прекословил. По доброй воле приняв на себя свои обязанности, я теперь не мог их не выполнять. Признаться, мне хотелось услышать от Ботева какую-то оценку моих действий, слова ободрения, но ему было не до меня. Думаю, он и не предполагал, что я нуждаюсь в теплых словах. Я, на его взгляд, справлялся с порученным делом, и он посылал меня его продолжать все в порядке.

- "Знамя" больше не будет выходить, - уже прощаясь, сказал Ботев не без грусти. Он достал из ящика стола и протянул мне газету - это была его газета. - Последний номер...

Я посмотрел на дату - 14 сентября 1875 года. Двухнедельной давности.

- На публицистику у меня не остается времени. Сейчас за идеи нужно драться клинками и пулями.

Этим напутствием он меня и проводил.

Я вернулся домой. Дом Добревых стал моим домом. Женщины меня ждали. На столе стояли мои розы, стол был накрыт на четверых. Я вопросительно взглянул на Величку.

- Мама ждет отца, - сказала она. - Мама загадала, что отец появится вслед за тобой.

Но хозяин дома так и не появился.

- Ты надолго или насовсем? - спросила Величка.

- Сейчас уезжаю, - ответил я. - Христо велел ехать обратно.

В доме Добревых указания Ботева не обсуждались.

- Я тебя провожу, - сказала Величка.

Она впервые решилась выйти вместе со мной на улицу.

Мы мало говорили: Величка всегда была застенчива и оттого неразговорчива, а я не в силах был говорить ей о своей любви, когда мимо нас сновали прохожие. Всю дорогу я смотрел на нее и думал: где мы будем жить, когда поженимся, в России или в Болгарии? Потом мы долго стояли у поезда. В вагон Величка не решилась зайти, словно боялась нечаянно уехать.

Третий звонок. Я потянулся к ней, и она поцеловала меня. Я вошел в вагон. Мог ли я тогда предположить, что больше уже никогда не увижу Величку!

...Вилково. Если Бухарест румыны называли маленьким Парижем, то Вилково можно было назвать маленькой Венецией. Расположенное в устье Дуная, неподалеку от Черного моря, Вилково было изрезано множеством каналов и протоков, во многих местах водные пути заменяли обычные улицы. Заниматься транспортировкой оружия здесь было удобно. Половина населения - рыбаки. И когда они возвращались с уловом, кто заподозрит, что в иной лодке под грудой ставриды запрятаны немецкие штуцера.

У меня оставалось бы больше времени, если бы партии оружия были крупнее и поступали более регулярно. Редко когда приходила партия в сорок-пятьдесят ружей, чаще доставляли пять-десять винтовок или мешок пороха. Все это приходилось принимать, прятать и перепрятывать, потом упаковывать, ночами грузить в шаланды и с трепетом ждать сообщений, не перехвачен ли груз турецкой береговой охраной. Подчас после ночной работы, приняв и отправив драгоценный груз, мне начинало казаться, что это серьги Анны Васильевны возвращаются к Елене Николаевне Стаховой-Инсаровой-Катрановой в виде ружей, пистолетов и пороха.

В октябре полили дожди, начался осенний паводок. Тайнички мои начало заливать водой, и у меня прибавилось хлопот.

Неожиданно я получил от Ботева записку. Он писал, что мне следует появиться хоть на день в Бухаресте, побывать у себя дома, есть неотложное обстоятельство, о котором он мне скажет при встрече. Я тотчас собрался в дорогу и, прибыв в Бухарест, не заходя домой, отправился к Ботеву.

Мне передали, что он у доктора Судзиловского. Я раньше слышал о Судзиловском, но знаком с ним не был. Отправился на Липскую улицу, как было сказано, отыскал квартиру Судзиловского, вызвал доктора. Появился симпатичный господин с русой бородкой, принял меня, должно быть, за пациента. Я объяснил, кто мне нужен, и он провел меня в тесную комнату, где Ботев был в окружении своих хышей.

Увидев меня, Христо вышел со мной на лестницу.

- Печальная весть, Павел. Печальная для всех, но для вас особенно. Погиб Дамян.

Я как-то не сразу взял в толк, что речь идет о моем будущем тесте.

- Он был проездом в Старой Загоре. О восстании узнал за несколько часов до выступления крестьян. Разыскал членов Старозагорского революционного комитета, пытался предостеречь их, предупреждал, что даже соседние села не подготовлены к выступлению. Голосу рассудка, да еще и не местного, не вняли. В итоге... Дамян мог уехать, ему и следовало уехать, но делать это почти что в момент выступления - значило вроде как выказать себя трусом. Его отсутствие иначе бы не расценили. И он взял в руки винчестер. А через несколько часов был зарублен башибузуками. Я узнал о его гибели с опозданием, поэтому не мог сообщить вам об этом раньше. Идите домой, утешьте Йорданку, она нуждается в добром слове, и... возвращайтесь в Вилково.

Он не упомянул Величку, я решил - из деликатности.

Йорданку я нашел постаревшей лет на десять-пятнадцать. Она превратилась в старуху, потемнела, потускнела, платок надвинут на глаза, стала похожа на прячущуюся от людей турчанку.

- Это ты, Павел...

- А где Величка? - удивился я, что не она вышла мне навстречу. Но едва спросил, понял, что не услышу ничего хорошего.

- Ее нет.

- А где она?

- Ушла на тот берег.

"Тем берегом" в разговорах обычно называли Болгарию.

Время для меня остановилось.

"Мне надо вернуться в Пловдив", - твердила она матери, услышав о гибели отца. И ушла.

- А мне что-нибудь передавала?

- Сказала напомнить, будто она тебе говорила что-то о Елене Инсаровой из романа, что ты нам читал как-то, помнишь?

Я помнил... "Я тоже буду такая же". И слышал, как бьется мое сердце. На свою голову читал я Величке "Накануне"!

- А как ее найти?

- Она запретила ее искать. Сказала, сейчас не до свадеб. Свидимся, когда освободим Болгарию...

Я отправился в Вилково. Но оставался там недолго. Погода сделала невозможной переброску оружия морем, мне велено было возвращаться. Кончились дожди, установилась ветреная осенняя межень, старожилы обещали холодную зиму.

Дом Добревых стал пустым и неуютным. Йорданка замкнулась в себе. Она была из породы не плачущих, а молчащих. Молчал и я. Если бы не Ботев, не знаю, что я сделал бы с собой.

По примеру прошлого года он задумал выпустить настенный календарь. Заниматься им самому возможности не было, и он просил меня помочь. Я занялся подбором материалов.

Выход календаря на 1876 год, изданный Христо Ботевым, стал настоящим событием. Говорю так вовсе не потому, что был причастен к его появлению. Ботев как будто предчувствовал, что это будет за год. Он поднял знамя Васила Левского, напечатав в календаре посвященное Левскому стихотворение.

Пророческие стихи! Много раз читал и перечитывал я тогда и потом эти пронзительные строки, читал и вспоминал Елену Инсарову и Величку, Васила Левского и самого Ботева, вспоминал всех мучеников, погибших в борьбе за свободу Болгарии.

Ботев же в ту пору почти все свое время отдавал формированию четы, в составе которой намеревался вторгнуться на родину. Подбирал людей, обучал их. Ботев хотел видеть во главе четы Филиппа Тотю, опытного гайдуцкого воеводу. Они часто встречались, обсуждали планы вторжения.

Часто я слышал фамилию Бенковского. Ботев высоко его ценил и как-то в узком кругу сказал о нем, что это будущий военный министр свободной Болгарии. Он тогда высоко отозвался о его военном таланте, хотя с сожалением заметил, что Бенковскому не хватает образования.

Разгром восстания в Старой Загоре не только не развеял надежд на освобождение, но еще больше усилил жажду свободы. Всю зиму в городах и селах чистили ружья, точили сабли, изготовляли пушки. Крестьяне, ремесленники, учителя, торговцы, священники, десятки тысяч патриотов из всех слоев болгарского народа готовились с оружием в руках свергнуть ненавистное османское иго.

Для Болгарии настали решающие дни. Это понимали все, чья судьба хоть как-то была связана с судьбой болгарского народа. Я и сам тоже был готов устремиться за Ботевым в тот час, когда он выступит со своей четой.

Нет, я не берусь связать воедино все слухи и вести о великом восстании, какие доходили до меня от очевидцев событий. Я поведаю лишь об отдельных эпизодах. О том, что больше запомнилось.

И начну с рассказа о Бенковском, одном из самых примечательных предводителей повстанческих легионов. Почему с него? Потому что, рассказывая о восстании и о Ботеве, обойти Георгия Бенковского невозможно.

Без преувеличения вся Болгария готовилась к восстанию. По всей стране из подвалов и с чердаков доставали спрятанные ружья и сабли, а те, кому не на что было купить оружие, переделывали ножи в кинжалы, а косы - в сабли. В Панагюриште, в Батаке, в Копривштице каждый дом стал арсеналом или мастерской оружия. Во всей округе за зиму не справили и десяти свадеб, мужчины и юноши, женщины и девушки думали только об одном: пришел час освобожденья.

Вот как настоятель Калугеровского монастыря отец Кирилл исповедовал четников:

- Сколько турок собираешься зарезать? Ружье и пистолеты добыл? Нож маслом смазал? Сухарей насушил? Сколько патронов изготовил? Если меньше трехсот, не дам тебе причастия...

Строг был отец Кирилл. Боялись его четники, на исповедь шли, обвязав себя перевязями с патронами и нацепив под куртки кинжалы и пистолеты.

Центром восстания стало Панагюриште. Здесь Бенковский, избранный Болгарским революционным центральным комитетом руководителем военными операциями восставших, держал совет с другими руководителями и вожаками, отсюда рассылал он гонцов по селам и городам, оповещая всех, кто точил сабли и чистил ружья, что сроком общенародного восстания избран солнечный апрель.

В городе он останавливался в доме священника Георгия Футекова. Хозяин дома и вся его семья, было известно, почли за святое дело отдаться общему делу освобождения родной земли. И еще одна была причина внимания Бенковского к этому дому. Многие поговаривали, Бенковский неравнодушен к дочери Футекова.

Двадцатилетняя Райна по окончании учительской семинарии служила в родном городе учительницей. Отец ее было забеспокоился, уж не завоевала ли Райна сердце Бенковского, ей - двадцать, ему - тридцать, чем не пара? Но поглощенный подготовкой восстания Бенковский как-то мало походил на влюбленного.

И все же в один из вечеров Бенковский оторвал Райну от ученических тетрадей:

- Эх, смотрю я на тебя, все сидишь корпишь, глаза ясные портишь, только ведь грамматикой родину не освободишь!

- А с саблей мне не справиться, - весело, в тон ему, отозвалась Райна.

- При чем тут сабля? - засмеялся Бенковский. - Для такой красавицы найдется дело поважней. Не возьмешься вышить для нашего войска знамя?

И Райна принялась по ночам вышивать знамя для создаваемой Бенковским повстанческой армии.

Он был из тех, кто себя не жалел и с других строго спрашивал. Одно время приблизил он к себе Генчо Димчева, молодого повстанца, пограмотнее и порасторопнее других, сделал его при себе вроде как адъютантом. Но однажды, явившись ночью на одну из своих временных квартир, застал того в постели.

- Срам и позор повстанцу спать раздевшись, в нижнем белье! Боец всегда должен быть готов к бою. За десять дней я не спал и десяти часов!

И прогнал его от себя.

Бенковский был одним из вождей восстания. Вождей было много, может быть, даже слишком много. Все это были люди смелые, сильные, умные, честные, но Бенковский больше других годился в народные полководцы.

Вот только не было среди них стратега, дальновидного мыслителя и деятеля, который повел бы народ к победе и смог бы привести к ней. Не было пока рядом с ними Ботева, скажу я, опережая события. Именно ему судьба предназначала стать во главе освободительной борьбы.

...Пришла пора определить конкретный день выступления.

На 14 апреля в урочище Обориште было назначено всеболгарское собрание представителей революционных комитетов.

В густой чаще зеленеющего букового леса, меж величественных горных хребтов, раскинулась поросшая мелким кустарником котловина. Люди все прибывали. Кто ехал на коне, а кто и на осле. Большинство добиралось пешком. Потому собрались только к ночи.

Шумела река, горели костры, теплый ветер покачивал фонари на ветвях буков. Кто-то подошел к Бенковскому со смоляным факелом, и фигура предводителя выступила из мрака. Был он красив грозной и поистине сказочной красотой: ленты патронов на груди, пистолеты за поясом, строгое, светлое лицо.

- Братья! Каждый, кто пришел с оружием, поднимите свои курки!

И тысячи ружейных стволов поднялись над головами собравшихся со всей Болгарии.

Факел пылал, алые блики пробегали по лицу Бенковского.

- Скажите, братья, - обращался он к людям, вроде даже не повышая голоса и все-таки слышимый всем урочищем, - чего вы хотите? Восстать или остаться рабами султана?

Волна пронеслась над головами собравшихся:

- Хватит пяти веков!!!

Это были слова Ботева. Я слышал их от него. Но это были и мысль, и тоска, и желание всего народа.

Горели костры в долине. Но всем здесь светило солнце, яркое солнце свободы, солнце Болгарии. Какой-то юнак протиснулся сквозь толпу к Бенковскому, подал ему письмо.

- Зачем говоришь вполголоса? - бросил Бенковский подателю письма.- У нас тут секретов нет. - Он помахал в воздухе бумагой, произнес во всеуслышание: - Письмо от генерала Кисельского привезли из Одессы. Он из болгар, этот генерал, предлагает свою помощь, пишет, что может принять командование над нашей армией.

Бенковский обвел рукой пространство вокруг себя, как бы включая в круг все собрание.

- А ты нам для чего? - выкрикнули из толпы.

Бенковский усмехнулся.

- Сколько еще таких генералов явится! Особенно в случае победы. - он за всех давал ответ генералу Кисельскому. - Надеяться мы должны на свои курки, а не на генералов со стороны.

Какой тут поднялся крик.

- Веди же, веди нас, Георгий!

Условились начать первого мая. В оставшиеся две недели предстояло все подготовить, известить все революционные комитеты. Восстание должно было охватить всю Болгарию.

Но нашелся предатель, лавочник Ненко Стоянов, - до чего удивительны гримасы истории! - имя гнусного предателя сохранилось в летописи тех дней. Вместе со всеми кричал: "Пора! Доколе! Вперед!", вместе со всеми взмахивал над головой ружьем, а не успело еще опустеть Обориште, как поспешил он в Пловдив. И стали туркам известны и день, намеченный для выступления, и имена руководителей восстания.

Как только прознали, что туркам известно о назначенном дне и что знают они имена предводителей, возникло естественное желание опередить карателей.

В Копривштице полиция готовилась к облаве, собиралась арестовать революционный комитет. Медлить было нельзя. И повстанцы первыми напали на турецких аскеров. Турки не ожидали от болгар такой наглости: резали-резали их, жгли, насиловали, убивали, и вдруг оказывается, болгары тоже могут стрелять и рубить саблями!

Первая победа пришла как бы сама собой. Турки в Копривштице легко повержены. Об этом надо известить соседей. Кровью одного из убитых турецких солдат повстанцы пишут Бенковскому письмо. Это "кровавое письмо" птицей полетело по городам и весям истерзанного отечества. Восстание вспыхивает в Панагюриште, в Батаке, в Перувштице.

19 апреля в Панагюриште создано Временное правительство, провозглашена Среднегорская республика. Начались повсеместные стычки с турецкими отрядами, переходящие в ожесточенные бои.

22 апреля у здания Временного правительства торжественно освятили народное знамя. Сошлось чуть ли не все население города, пришли жители ближних деревень, построились четы повстанцев. Все молились.

- Господи! Дай победу правому делу!

Прекрасная Райна на вытянутых руках несла знамя, труд своих бессонных ночей. Приблизилась к Бенковскому, развернула. И все увидели на зеленом поле золотом вышитого поднявшегося на задние лапы льва, низвергнутый полумесяц и девиз: "Свобода или смерть!"

Священный трепет овладел всеми.

Отец Грую осенил знамя крестом, окропил святой водой.

- Коня для знаменосицы! - вскричал Бенковский.

Подвели вороного коня, опоясали девушку саблей, помогли сесть в седло. Взяла Райна в руки древко, зеленое полотнище с золотым львом взвилось над головами, и двинулась она на коне через весь город.

Знамя освятили на второй день свободы.

А на третий к городу подошли регулярные турецкие войска. И опять случилось невероятное. Повстанцы обратили их в бегство.

На четвертый день четыре тысячи мужчин и женщин рыли окопы и возводили насыпи. Чтобы затруднить подходы к Панагюриште, над одной из пропастей взорвали мост. Крестьяне даже сжигали свои деревни. Чтобы нечего было терять.

26 апреля в виду Панагюриште вновь появился большой отряд турецкого войска: пять тысяч солдат регулярной армии и три тысячи башибузуков. Бенковский вывел им навстречу свои отряды, занял позицию в лесу. Завязался бой, кремневые ружья против митральез, - и опять регулярная армия отступила.

А ночью полил холодный проливной дождь. И то, что не сделали пушки, сотворила природа. Плохо одетые повстанцы, справлявшиеся с турецкими солдатами, не смогли справиться с потоками воды и холодом. Отсыревали самодельные патроны и порох. Черешневые пушки отказывались стрелять.

Турки под командой Хафиз-паши вплотную придвинулись к городу. Силы повстанцев иссякали.

28 апреля Райна Георгиева взяла в руки саблю, хотя прежде и говорила, что ей с саблей не справиться. Женщины и девушки присоединялись к восставшим, дряхлые старики сражались плечом к плечу с юношами.

30 апреля Панагюриште пал. Началась резня, город пылал, как зажженная сосна. Немногим удалось миновать турецкие кордоны и уйти в прилегающие леса.

Так же разворачивались события и в Батаке. И здесь восстание началось ранее назначенного срока. Турки подошли к селу 24 апреля.

А накануне священники Илиев и Пауков отслужили торжественный молебен за успех христианского оружия, после которого вооруженные юнаки с песнями и с зажженными свечами под колокольный звон разошлись по своим боевым постам. Утром начались стычки.

Через неделю к туркам добавилась орда башибузуков под командой Ахмеда Барутанлии. Восставшие отбили несколько атак. Самое ожесточенное сражение разгорелось первого мая. Нападающие несколько раз приближались к позициям болгар и каждый раз вынуждены были отступить.

Второго мая башибузуки затеяли переговоры. Противник восстания Ангел Кавлак отправился в турецкий лагерь договариваться. Ахмед-ага клялся: "Если батакчане сложат оружие, у них и ссадины на носу не появится". Местные чорбаджии - "крещеные турки", как презрительно называл их народ, - принялись уговаривать жителей сложить оружие.

Село раскололось на две партии. И те, кто был за сдачу, взяли верх, перекричали остальных. Начали собирать и валить в кучу оружие. Его погрузили на подводы и повезли в турецкий лагерь.

Убедившись, что батакчане безоружны, башибузуки с обнаженными ятаганами кинулись в Батак.

Сотни жителей-мужчин собрались в церкви. Башибузуки ворвались в нее и всех перерезали. Женщины и дети укрылись в училище. Их сожгли заживо. Всех.

Село опустело. Ушли убийцы, налетели мародеры. Схлынули мародеры, набежали собаки. Сожженный и разграбленный Батак превратился в пристанище одичавших и озверелых собак.

Судьба Батака - судьба многих болгарских селений, преданных турками огню и мечу.

Мало кому удалось уйти и спастись. Бенковскому удалось. Вместе с еще тремя соратниками удалось ускакать во мраке ночи от преследователей. Они устремились в горы: Бенковский, отец Кирилл, Стефо и Захарий Стоянов. По горным тропам, под холодным, промозглым дождем беглецы уходили все дальше, поднимались все выше.

На вершине Лисеца, на второй день мая, Бенковский осадил измученного коня, обернулся назад. Стоянов и Стефо еле шли, держась за холку одного коня, второй сломал ногу при подъеме, и его пришлось пристрелить. Да и у коня, что под отцом Кириллом, вот-вот подкосятся ноги.

- Куда теперь? - спросил Стоянов в изнеможении.

- Куда ни иди, угодишь в плен, - безнадежно сказал Стефо. - Турки прочесывают все горы.

- Все одно уйдем, - ответил, спрыгнув на землю, Бенковский преследуемый, но не побежденный, измученный, голодный, но по-прежнему красивый. Над беглецами нависло хмурое, свинцовое небо, а в глазах Бенковского сияла лазурь.

Еще при жизни он был человеком из легенды. Таким и останется навсегда. Крестьянин из Копривштице по имени Гавриил Хлытев, в честь Георгия Победоносца назвавшийся Георгием Бенковским, он от всех скрывал, что он местный уроженец. Скрывал, опасаясь, что его не станут слушаться, если узнают, что он такой же крестьянин, как все.

- Пойдем еще выше? - спросил отец Кирилл.

Они отпустили своих лошадей на волю. Дальше легче было идти пешими. Несколько дней брели беглецы по горным кручам, счастливо избегая ловушек карателей.

На восьмой день пути они набрели на заброшенную пастушью хижину. Шел сильный снег, но теперь они могли хотя бы укрыться под какой-то крышей.

Днем перед хижиной появился старик в свитке из домотканого сукна, в растрепанных царвулях из сыромятной кожи. Сказался пастухом, чьи овцы пасутся неподалеку. Он был какой-то чудной, этот пастух. Ни о чем не расспрашивал и мало что говорил. Похоже было, что до него не дошли вести о происходящем внизу, в долинах. Старик обещал принести лепешек и брынзы: спустится, мол, в деревню, а наутро вернется. Бенковский насторожился, но старику поверили, отпустили.

К вечеру ударил мороз. Холод стоял нестерпимый. И хоть это было опасно, в стороне от хижины разожгли костер. Отогрелись, задремали...

Беглецов разбудил яркий свет. Горела хижина. Как она загорелась? Еще шел снег, и все вокруг отсырело. Как мог огонь переброситься от костра на хижину? Точно кто-то нарочно поджег их укрытие...

Забрезжило утро.

Старый пастух выполнил обещание, принес и сыра, и хлеба. Беглецы приободрились, осторожно расспросили, не заходили ли в деревню турецкие солдаты. Старик успокоил их, сказал, что нигде никого не видно, обещал принести еще сыра и мяса. Значит, можно было собраться с силами, провести на пепелище день-другой перед дальней дорогой.

Сложили из сучьев шалаш. Через день пастух появился опять, принес вяленого мяса. Но на этот раз старик сказал, что в деревню заходили турецкие солдаты, расспрашивали сельчан, не видел ли кто посторонних, не забредал ли кто снизу, поэтому им лучше уходить, советовал старик, долго ли до греха. Пастух вызвался показать им переход через пропасть.

Все решительно поднялись. Пастух указывал путь.

Тропа вилась зигзагами, была плохо видна под снегом. Пастух не торопился, останавливался, прислушивался.

- Ты уверен в дороге? - спросил его Бенковский.

- А как же, - сказал пастух, - иду как надо.

Он вывел их все-таки к переходу. Шаткий мост на веревках висел над пропастью. Длинные, плотно пригнанные жерди были накрепко связаны и могли выдержать больше, чем четырех беглецов. Пастух остановился.

- Вот и все, - сказал он и отошел подальше от моста.

- Спасибо, отец. - Бенковский благодарно кивнул пастуху.

Он первым ступил на зыбкие жерди. И тут сверху, из-за кустов, раздались выстрелы. Засада!

Бенковский взмахнул руками и полетел вниз. Упал отец Кирилл. За ним Стефо. Покатился по откосу Стоянов, его побило о камни, но он нашел в себе силы отползти и спрятаться в кустах.

Солдаты полезли в пропасть, вытащили Бенковского, пинали его, мертвого, ногами, один из солдат ятаганом отрубил ему голову, бросил в мешок и перекинул мешок за спину.

А пастух стоял и смотрел.

Аскеры наградили его, позволили взять куртку Бенковского, в ней он и вернулся в деревню.

Голову Бенковского сперва отнесли в Тетевен. Там, насадив на кол, показывали любопытным. Потом отнесли в Софию и показывали там. Наконец, когда голова Бенковского стала уже сама на себя не похожа, бросили ее в конскую торбу и ночью, тайком, закопали.

Где? Никому не ведомо.

Из автобиографии панагюрской учительницы Раины Георгиевой,

прозванной турками болгарской королевной.

Заметки историка Олега Балашова,

позволяющие полнее воссоздать события и лица,

представленные в записках Павла Петровича Балашова

Болгарской королевной Райну Георгиеву за красоту души и поступков сами турки прозвали, хотя она наравне с болгарскими юношами стреляла в этих самых турок.

Нашелся литератор, который, рассуждая о борьбе болгар против османского ига, решился сказать, что "турки никогда не отличались по отношению к христианам западных вилайетов садистской кровожадностью или склонностью к геноциду... Историки отмечают относительную терпимость турок". Находятся и такие историки!

Однако чем тогда объяснить ярость, с какой болгарские повстанцы сражались с турецкими солдатами?

О том, что происходило после поражения повстанцев в Панагюриште, в Батаке, в Копривштице, сил нет писать. Страшны рассказы очевидцев событий.

Читатель, быть может, запомнил имя Райны Георгиевой, учительницы из Панагюриште? Да, той, что вышивала знамя по поручению Бенковского. Судьба ее хранила. После долгих мытарств ей удалось бежать в Россию. В Москве она издала воспоминания о пережитом.

Вот они передо мной - тоненькая книжечка в бумажной обложке зеленоватого цвета. Издание Дамского отделения Славянского благотворительного комитета. Москва, 1877. Печатня С.П. Яковлева, Софийка, д. Аргамакова.

Райна Георгиева запечатлела пережитое всего год спустя после Апрельского восстания. Не стану пересказывать то, что написано.

Лучше сами прочтите небольшой отрывок из этого дамского издания.

"Победитель был у ворот, однако он медлил почему-то войти в город. Прогнав инсургентов и заняв их позиции, турки расположились как следует, а потом открыли по городу пушечную канонаду. Однако их огонь причинял не очень большой вред, так как жители принялись тушить начинающиеся пожары. По прошествии трех часов половина низама и все башибузуки бросились в город, но здесь их встретили спрятавшиеся за заборами инсургенты. Опять завязалась драка, в которой погиб какой-то неприятельский подполковник; после чего турки опять убежали назад и продолжали канонаду до самого вечера.

В продолжение наступавшей ночи только весьма немногие из наших горожан догадались бежать. Они предвидели роковые последствия проигранного дела и поэтому, пользуясь мраком южной майской ночи, успели убраться из города, оставив свои дома и все имущество на произвол судьбы. Другие же, в том числе и наше семейство, не могли и подумать о том, что могло совершиться впоследствии. Самое страшное, что мы могли себе представить, это то, что турки переловят завтра всех виновных и отведут их связанными в Филиппополь для наказания; с остальных же возьмут военной контрибуции, сколько вздумают или, скорее, сколько найдут. Что же касалось нашего семейства, то мы были до некоторой степени спокойны насчет ответственности, так как имели в виду выставить то обстоятельство, что меня насильно заставили шить знамя. Итак, мы оставались в городе, думая этим показать, что за собою не чувствуем никакого греха.

Как только стало светать, в турецком лагере началось движение; через несколько минут уже ясно было, что правый и левый фланги желали отделиться от среднего, который стал расширять занимаемое им пространство, оставаясь, однако, на восточной стороне города; еще далее эти два фланга начали окружать город кольцом. Теперь уже многие из наших убедились, что произойдет что-то недоброе. Разумеется, многие начали бежать из города, но уже было поздно, ибо низам пустился за ними в погоню и положил их на месте, не различая ни пола, ни возраста. После этого в городе произошла страшная паника, все спешили укрыться и не находили себе места; мужчины, женщины, дети и старики толпами переходили из дома в дом и перебегали переулки. Несколько минут спустя подоспели и турки. Тогда началось то, что всем известно, - резня самая беспощадная и самая возмутительная. Турки целый день бегали по городу, грабили, что попадалось, убивали, кого вздумалось, не исключая даже домашних птиц и животных. Особенной жестокостью они отличались в лучших домах, где предполагалось богатство. Там они производили такие истязания и пытки, что они просто непостижимы разуму человеческому. Проклятия, последние крики умирающих, рев испуганных коров, лай разъяренных собак, треск тлевших домов, наконец, гром ружей и пушек составляли такую страшную картину, о которой трудно себе составить даже понятие.

Еще с самого утра мы приготовились к смерти. Отец благословил нас и прочел молитву... Затем мы остались в комнате и стали безмолвно дожидаться. Минуты ожидания казались вечностью... Наконец калитка распахнулась, и во двор вошли пять-шесть отвратительных фигур. Дети в испуге закричали, и у всех сильно забилось сердце. Отец, не говоря ни слова, окинул нас последним томным взглядом и вышел во двор неверными шагами; мы не могли промолвить ни слова, не могли спросить у него, куда он идет и зачем. Через минуту он уже был посреди двора, у ног палачей, и о чем-то молился. У нас трепет прошел по всему телу, и мы с нетерпением следили за каждым его движением. Вот он уже встает, вынимает из кармана кошелек и отдает им, не переставая молиться. В это время до нас доносятся слова: "Эх, папас-эфенди! Видно, ты хороший человек был, но таких не велено оставлять". "Проклятые!" - произнесла мать и пошатнулась. Я поспешила поддержать ее и тотчас же опять посмотрела в окно. Но, Боже мой, он уже крестится, а в его грудь прицелились в упор из ружья. В эту минуту раздался выстрел, и он упал на землю... Мать вскрикнула и упала из моих рук на пол; малютки заревели страшным голосом и попрятались в углах; у меня потемнело в глазах, и я ухватилась за револьвер... Но рука тотчас же опустилась, ноги подкосились, и я упала возле матери. Через минуту я почувствовала холодный пот на лбу и открыла глаза. Мать тихо стонала, а дети ее окружили и целовали. Я поднялась на ноги и бессознательно выбежала во двор, где упала около тела родителя. В пяти шагах турки делили деньги и окинули меня свирепым взглядом. Я начала молиться, и слезы ручьем потекли из моих глаз. В это время послышались глухие стоны матери, которая упала в двух шагах. Я встала помочь ей, а потом мы вместе зарыдали... Через несколько минут двор уже был полон турок, и нас грубо заставили подняться на ноги. Я никогда не забуду эти безмилосердные удары прикладом!

Что делалось в это время в доме, что сталось с детьми, мы этого не знали. Часть турок уже давно хозяйничала в доме, а другая повела нас на улицу и заставила идти вперед. Однако скоро, пройдя некоторое расстояние, турки заметили один красивый и богатый дом, и все устремились туда, оставив нас на улице. Теперь чувство самосохранения приказывало нам бежать, и мы мгновенно осмотрелись вокруг. К счастью, поблизости находился один совершенно невзрачный дом, куда мы и устремились. Войдя в дверь, мы нашли внутри старые платья, которые поспешили надеть на себя в надежде, что они помогут нам скрыться. Но, пробыв здесь около трех или четырех часов, мы побоялись, что нас очень легко отыщут, и поэтому перебежали в другой, соседний дом, где, как нам было известно, находился потаенный погреб. Здесь уже прятались сорок шесть женщин и детей. Турки беспрестанно приходили в этот дом, но им не удалось отыскать наше убежище. По прошествии полутора суток загорелся один дом по соседству, и мы, побоявшись пожара, вышли оттуда с намерением убежать в горы.

Было уже три часа пополудни, и солнце в это время сильно пекло, улица представляла страшный вид, ибо она вся была усеяна трупами, которые начали разлагаться. На ней не было видно ни одного живого существа. Мы пустились бежать, ибо страшно было глядеть на эти трупы; когда перешли на другую, на третью улицу, и там было то же самое. Мы уже были недалеко от заставы, но в это время из-за угла показалось такое множество солдат, что они совершенно загородили дорогу; тогда мы в один голос вскричали и начали просить у них пощады. Турки окружили нас и начали бить прикладами и колоть штыками, требуя денег. У кого что было, разумеется, отдали, но этим они себе больше навредили, так как турки стали их еще больше мучить. Так, у одной несчастной находилось 10 тысяч пиастров, и, когда она их отдала, один из солдат потребовал еще; а так как у нее не было больше, то он вынул саблю и замахнулся, после чего голова несчастной повисла на грудь, и она тут же упала; затем он распорол у ней живот и стал изливать свой гнев над ее зародышем... Пока это происходило, нас били и кололи, продолжая требовать денег; мы клялись, что у нас ничего нет, но турки не хотели верить. Наконец они обыскали нас всех и, убедившись, что мы говорили правду, повели дальше. Куда нас ведут, мы этого не знали; но, услыхав по дороге, что "он находится около церкви", мы подумали, что нас ведут к паше, чтобы испросить позволения убить всех.

Действительно, нас вели к церкви. На площади лежало около пятидесяти трупов, страшно обезображенных; у одного выколоты глаза, у другого отрезаны уши, руки, ноги и т. д. Рядом с ними лежала женщина, еще полуживая, метавшаяся в предсмертной агонии и державшая в руках голову убитого около нее ребенка... Наконец мы прошли эту площадь и повернули за угол. Там Адил-паша находился около пушек, разрушавших церковь. Заметив нас издали, он послал нам навстречу какого-то офицера, который сказал что-то солдатам, и они повели нас обратно. По дороге возле одного забора лежала женщина с отрубленной головой, а ее шестимесячный ребенок сосал у нее грудь... Заметив это, один из солдат захохотал и, повернув ружье, проколол ребенку живот; несчастный младенец перестал плакать... Пройдя еще несколько переулков, нас остановили перед одним богатым домом, принадлежавшим Петру Дудакову, все семейство которого было зверски убито. Там жил теперь Афыс-паша. Когда нас привели к нему, то бывшие с нами дети, по совету своих матерей, поклонились ему в землю и стали целовать полу его кафтана. Тогда великодушный паша произнес: "Я вам дарю жизнь, потому что вы очень бедны". После сего он приказал солдатам отвести нас к "другим", и они немедленно повели нас обратно. Через несколько минут нас впустили на один двор, где было заперто девять тысяч женщин и детей и немного мужчин. Половину этого числа составляли поселяне окружных деревень, искавшие во время восстания спасения в Панагюриште. Войдя на двор, мы уселись вместе с другими, ибо ноги уже отказались служить. Здесь все сидели неподвижно и безмолвно, только по временам раздавались глухие стоны раненых и невинные крики младенцев. Лица у всех были бледны, загорелы и покрыты пылью; тусклые глаза то и дело возводились к небу, а из груди вырывались немые вздохи.

Спустя несколько часов ко мне осторожно подошла одна старушка и сказала, чтобы я не сидела рядом с матерью, а отошла бы на другое место, ибо одна женщина, которая меня хорошо знает, отправилась по приказанию паши отыскивать меня по городу вместе с солдатами. Я послушалась совета старушки и вместе с нею пробралась на другой конец двора, где одна поселянка переменила со мною часть своей одежды, а старушка замарала у меня лицо отысканным ею углем. Не успели мы это окончить, как во двор взошла вышеупомянутая женщина с десятью-двенадцатью солдатами. Но хотя она и искрестила двор несколько раз по всем направлениям, ей не удалось узнать меня. когда же она разыскала мою мать, то солдаты начали ее расспрашивать: есть ли у нее дочь и где она находится? Мать отвечала им, что я погибла вместе с отцом и теперь, следовательно, нахожусь на том свете. Они ей поверили и удалились. На этом дворе мы находились три дня и только два раза получили по небольшому куску хлеба.

В это время пожар все еще продолжался. Войско тщательно обыскивало все дома и строения. Сам Афыс-паша ходил повсюду с солдатами и, отыскивая деньги, рылся по сгоревшим домам, по сараям, погребам, конюшням и колодцам. После этого обыска в недавно цветущем городе не осталось ни одного пиастра, ни одного платья, ни одного горшка. 300 повозок увезли все в соседние турецкие деревни. Материальные убытки нашего города простирались до 30 миллионов пиастров (2 миллиона рублей), не включая в это число до 400 сожженных домов и до 2 тысяч людей убитых. Обе церкви, оба мужских училища, все лавки и магазины, наконец, все лучшие дома в городе обратились в мусор и пепел.

После этой катастрофы участь нашего города постигла и все окружные деревни. В это время исчезла и чуть ли не единственная во всей Болгарии редкость - церковь в деревне Мечка, оставшаяся от времени болгарского царства, сооружена в девятом веке.

После трехдневного ареста, на шестой день убийств, грабежа и пожаров, нас выпустили на свободу. Тогда же было объявлено прощение и позволение вернуться домой тем, кто прятался в горах; но несмотря на это, у заставы всех поголовно обыскивали и подвергали побоям. Первым делом освобожденных из-под ареста было погребение убитых, потому что атмосфера была невыносимая до крайности.

Наш дом остался цел и теперь должен был приютить мою тетку, у которой погорело все. Все мои маленькие братья и сестры остались живы; их привела домой одна наша соседка, вместе с которой они находились на том же дворе, где и мы. В доме было сохранено только около четверти оставшейся муки, а все остальное исчезло. Возвратившись домой, я боялась выходить не только на улицу, но и во двор. Поводом к этому послужило то, что несколько солдат еще в первый же день навестили наш дом, но, не отыскав желаемого, удалились, не говоря ни слова. После этого они перестали беспокоить нас, и мы стали думать, что они обо мне забыли, тем более что некоторые из наших соседей как-то узнали, что я осталась жива. Но спустя двадцать пять дней в наш дом неожиданно нагрянули десять солдат и двое из наших горожан. Так как мне не удалось спрятаться, то они, подошедши, попросили, чтоб я последовала за ними, так как бинбаши, в это время еще оставался один полк в городе, желает меня видеть и о чем-то расспросить. Услышав эти слова, моя мать заплакала, ибо полагала, что меня взяли с тем, чтобы убить; но я вместе со своими соотечественниками постарались убедить ее, что ничего дурного не будет. Однако по дороге я сама стала сомневаться в этом.

Мне невольно вспомнились слова, произнесенные еще задолго до восстания другом моего покойного родителя. Я живо себе представила его глубокомысленное молчание во время моего рассказа о насильственно исторгнутом у меня согласии сшить болгарское знамя и потом сказанные им с глубоким вздохом слова: "от турок придется тебе пострадать". Теперь я поверила, что это не простые слова, а настоящее пророчество, которое исполнится во всех своих подробностях. Мне невольно вспомнились рассказы о турецких тюрьмах со всеми их ужасами... пожизненное заключение... и меня тотчас объял какой-то необыкновенный страх: руки и ноги тряслись, сердце громко стучало и стремилось вырваться наружу, кровь с шумом проносилась по всему телу, в глазах совершенно потемнело, и я упала на землю... Через несколько минут оба моих соотечественника помогли мне подняться на ноги и смотрели на меня испуганными взглядами. Солдаты шли безмолвно и не понуждали меня ускорять шаги. Я постепенно приходила в себя и стала мириться с предстоящими испытаниями... Однако тюрьма и медленная смерть все же казались мне жестоко мучительными. Я стократ стала сожалеть о том, что мне не пришлось умереть еще тогда, вместе с отцом, ибо та смерть была легкая и скорая, безо всяких душевных волнений и телесных мучений; притом там меня прямо ожидал венец болгарских мучеников и мучениц. И скажут некогда будущие поколения: "Она умерла за болгарское имя и свободу". А теперь приходилось изнывать где-нибудь в тюрьме и окончить жизнь позорною смертью, не будучи никем замеченной... А мать, эта нежная и любящая мать, и без того горем убитая женщина? За что она должна выносить этот постоянный страх, эти жгучие страдания? Нет, надо постараться умереть, решила я, надо покончить разом, чтобы не отравлять по крайней мере невинные воображения малолетних братьев и сестер!..

В это время мы подошли к конаку. На диване полулежа сидели бинбаши и мидюр, покуривая длинные чубуки. Они внимательно смотрели на меня несколько минут, а потом бинбаши обратился ко мне с таким вопросом:

- Ты ли носила знамя?

- Достославный вельможа, - ответила я. - Я училась всем наукам и читала все книги, я хорошо знаю девятую заповедь нашего закона и поэтому скажу тебе настоящую истину: да, я его носила.

Этот ответ, как и следовало ожидать, ему не понравился. Турки никогда не любят прямого признания, так как оно скорее ведет к разрешению дела и отнимает у них возможность подвергнуть подсудимого пыткам"...

Счастлив народ, имеющий таких женщин! Тонка Обретенова, Райна Георгиева, Наталья Каравелова, Венета Ботева, Йорданка и Величка Добревы великие дочери великого народа!

Короткая жизнь, необыкновенные и удивительные приключения

Павла Петровича Балашова, российского помещика, ставшего свидетелем

и участником исторических событий и решившего письменно запечатлеть их

для последующих поколений. Написано им самим

(Окончание)

Шла вторая неделя мая. Полыхало зеленое пламя весны, теплой, ликующей, раскручивались на деревьях молодые листочки. Под вечер одного из дней зашел я к Судзиловскому. Здесь находилась штаб-квартира отряда, с которым Ботев собирался вернуться на родину.

Чаще всего я видел там одни и те же лица. Но мелькали среди них и люди, которые появлялись и исчезали, как в калейдоскопе; не все отвечали требованиям Ботева, он подбирал бойцов в отряд, как в гвардию.

Четники сидели на полу, на диванах, поджав ноги под себя. Сизое облачко висело поверх голов хышей. Кто курил, кто потягивал винцо прямо из горлышка бутылей, стоявших тут же под рукой. Они очень походили на грачей, спустившихся во время перелета на межу и о чем-то между собой совещающихся. Не по доброй воле скитаются.

Каждому из них хочется вернуться домой! Сейчас там во многих селах и городах разбиты повстанцы. Да не везде же разбиты, стоит лишь вновь начать бой, поднимутся и те, кто побывал в бою, и те, кто в бой еще только рвется.

Доктор Судзиловский тоже выпивал вместе с четниками. Очень примечательной фигурой был этот доктор Судзиловский. Родом с Могилевщины, он учился в Киеве, входил в кружок, участники которого только физический труд считали нравственным и собирались в Америку, намереваясь организовать там коммуну по коллективной обработке земли. В 1873 году Судзиловский отправился на заработки в Швейцарию, там прокладывали туннель через Сен-Готард, строили железную дорогу. Когда вернулся в Россию, кинулся спасать умирающих в Самарскую губернию, где свирепствовал голод. Преследуемый полицией, бежал в Лондон, стал ярым сторонником Первого интернационала. Потом его занесло в Бухарест. Он был убежденным сторонником революции, где - в России, Польше или Болгарии - для него не имело значения.

Тут же на низеньком табурете посреди комнаты сидел Ботев.

Я примостился возле двери, потому как был здесь лишь гостем. Другие собирались в бой, а меня с собой не брали, хоть я и рвался пойти.

Когда я вошел, Ботев выговаривал четникам:

- Эх, Тодор, Тодор! Да и вы, Атанас и Генчо, не лучше. Куда вас понесло в такой момент? Что было, если вас не отпустили бы?

Я догадался, о чем шла речь. Опять парни навестили какого-нибудь болгарина или грека из тех, кто побогаче, попросили у него "милостыни" на божье дело...

Хыши не раз появлялись непрошеными гостями то у того, то у другого торговца. Просили поддержать святое дело оружием и деньгами. Просили сдержанно, внешне доброжелательно, однако в их словах проскальзывала скрытая угроза. Оружия им не давали, откуда было его взять, откупались деньгами. А после ухода гостей жаловались в полицию.

- Прости их, Христо, - сказал кто-то рокочущим басом.

- А что еще остается? - Ботев усмехнулся. - Не оставлять же их здесь!

"Не оставлять?" - мелькнуло у меня.

- Пора, пора, - сказал он.

Все поняли, что это означает, один я спросил:

- Далеко?

- Далеко, Павел Петрович, - негромко и мечтательно произнес Ботев.

Это был необычный вечер. Все будто чего-то ждали и с особым вниманием прислушивались к Ботеву.

- Мы собрались здесь, братья, в последний раз, - не спеша произнес Ботев, как бы продолжая начатую речь.

Ботев не часто так обращался к четникам. Думаю, в последние дни перед походом он на самом деле с ними сроднился. Он называл четников братьями, и это были для него не только слова.

- Завтра все отправляются вниз по Дунаю, каждый ждет "Радецкого" на той пристани, где ему назначено...

Он поискал меня глазами.

- Прощаемся мы сегодня, Павел Петрович. Теперь нескоро увидимся.

Я понял, что чета выступает в поход. Где и когда, я не знал, но ясно со дня на день.

Меня удивило отсутствие Филиппа Тотю - Ботев часто говорил, что хочет видеть во главе своей четы старого гайдуцкого воеводу, - ему самое время было находиться среди четников.

- А где же Тотю? - негромко спросил я Ботева, стараясь не привлекать к своим словам ничьего внимания.

Но Ботев не собирался держать в секрете причину отсутствия старого воеводы.

- Уклонился старик, устал, - громко ответил Ботев. - Говорит, подождем год-другой, Россия сама за нас вступится.

- Она вступится, - сказал Апостолов. - Только повод ей нужен для того, чтобы вступиться!

- Причин для вмешательства сколько угодно! Но мы сами-то должны быть впереди! Болгария - наша родина...

Как он это сказал!

- И кто поведет чету? - спросил Судзиловский, хотя заранее предвидел ответ.

Ответили на вопрос сами четники.

- Христо! Христо! - закричали они. - Христо нас поведет!

И это было не только справедливо, всем было ясно, кому должно предводительствовать ими.

Тем вечером говорили преимущественно о практических деталях предстоящего похода - где садиться на пароход и где высаживаться, как распределить и как упаковать оружие, что брать из припасов и на что надеяться после высадки. Короче, это уже были люди дела или быстро становились таковыми. Все горели желанием вступить скорее в бой и отомстить угнетателям за мучения своего народа...

Ботев, умело направляя разговоры разгоряченных голов, не забывал и о другом, не менее важном.

- Помните, - наставлял он четников, - со слугами султана расправляться надо немилосердно, но ни в коем случае не посягать на жизнь мирных турок, они такие же страдальцы, как и мы.

Сейчас, когда я пишу эти строки, вспоминая обыденность картины того вечера, думаю, что, глядя на этих людей, никто не мог бы сказать, что эта, такая обычная для них, встреча - последняя, и каждый тем не менее мог предположить, что эта встреча - последняя.

...Наконец доктор Судзиловский извлек из кармана жилета пузатый брегет, хранимый им пуще собственного глаза, нажал пружинку, и часы прозвонили "длинь-длинь".

- Не пора ли, господа, - обратился ко всем доктор, - расходиться? Вам и выспаться не помешает, прежде чем вы выступите против султана.

Вместе с Димчевым, если мне не изменяет память, он вышел из комнаты и вернулся с подносом, уставленным стаканами. А Димчев внес бутыль с вином. Судзиловский, смею полагать, не очень верил в удачу будущего предприятия, но проститься хотел как положено.

Разлили вино, подняли стаканы.

- Тебе слово, Христо!

Ботев поднял наполненный до краев стакан.

- За вас, братья! Что вам сказать? Среди нас нет кое-кого из тех, кому надо бы здесь находиться. Ничего не поделать, так случается часто. Большие люди нередко занимаются мелочами, а большие дела делаются маленькими людьми. За нас, братья!

Выпили. До дна. И, не торопясь, пошли к выходу.

Во дворе я подошел к Ботеву.

- Простите, Павел, тороплюсь, - извинился он. - Нам не удастся поговорить дорогой.

Тут к нему подошли несколько четников, среди них были Войновский и Апостолов. Видимо, Войновский хотел о чем-то спросить Ботева или даже спросил, но тот оборвал его:

- Все. Хватит! Все вопросы решены, цель намечена, время и место определены. Так что теперь нужна уже не молитва, а мотыга.

Звездная южная ночь обливала нас призрачным голубоватым светом. Из плодовых садов наплывал аромат цветущих деревьев. И посреди этого сказочного сияния и сумасшедших запахов стоял удивительно спокойный, высокий, красивый, статный, сильный Ботев. Все было именно так...

Он протянул мне руку. Не мог и не хотел я думать, что пожимаю ему руку в последний раз, но больше видеть Ботева мне уже не довелось.

Дальнейшее, о чем мне придется рассказать, я пишу уже с чужих слов, подспорьем в работе мне служит не столько увиденное, сколько услышанное от очевидцев, которых мне удалось встретить и расспросить.

Утром 13 мая Христо простился с семьей...

В апреле у него родилась дочь. Ботев назвал ее в честь матери Иванкой.

- Самый большой подарок, какой ты только могла мне сделать, Венета.

Дочь родилась, можно сказать, под аккомпанемент Апрельского восстания. Треск выстрелов и лязг сабель, крики казненных и сжигаемых заживо людей звучали в момент появления на свет этой болгарки. В Бухаресте, разумеется, было спокойно и тихо, и кроме утешительных слов повивальной бабки до Венеты не доносились никакие звуки. Но в это же время по всей Болгарии стон стоял от терзаний, обрушенных на болгар султанскими войсками. Да, в Бухаресте было тихо. Но Ботев слышал эти стоны... Будь он в апреле рядом с Бенковским, может быть, события развивались бы иначе. Но что гадать зря!

...Утром 13 мая Христо был весел, жизнерадостен.

- Еду, Венета.

- Далеко?

- Как обычно.

Ботев не лгал: все его поездки были связаны с борьбой за освобождение родины. Он не сказал только, куда едет. Он не сказал только, насколько эта поездка опасна. Не хотел Венету тревожить, она кормила Иванку и не должна была нервничать.

Ботев поднял Димитра с земли, поцеловал. Подергал кончик одеяла, в которое была завернута Иванка, высвободил розовую ножку, перецеловал пять крохотных пальчиков.

- Венета!

Обнял жену. При всех. Чего почти никогда не случалось. Прижал к себе, как если бы прижимал нечто хрупкое, что легко сломать.

- Я скоро вернусь...

И ушел. Ему предстоял путь на самый, если так можно выразиться, пик восстания. Ушел в Историю.

...Плицы огромного белоснежного парохода тяжело шлепали по воде. Пароход носил имя "Радецкий", он принадлежал Австрийскому пароходному обществу и шел в Вену, неторопливо поднимаясь вверх по Дунаю, останавливаясь у каждой пристани.

Не успевали матросы закрепить на пристани швартовы, как пассажиры победнее сразу устремлялись к сходням. Палубным пассажирам хотелось поскорее очутиться на борту, чтобы захватить себе место, - не под солнцем, оно уже припекало совсем по-летнему, а в тени, где можно было и закусить в прохладе, и выспаться.

На каждой пристани садились группы сезонных рабочих, обычно безземельные румынские, а чаще болгарские крестьяне, отправляющиеся на заработки в Сербию, в Австрию и даже в Италию. Эти неимущие батраки приносили пароходству дохода больше, нежели привилегированные пассажиры, ведь в третьем классе народу едет всегда во много раз больше, чем в первом.

А этот рейс для "Радецкого" удачен, как никогда. Наплыв сезонников был особенно велик. По десять-пятнадцать человек садились на каждой остановке. Обычные крестьянские парни в овчинных куртках и широких штанах из домотканого сукна. Разве что багажа у них на этот раз вроде как побольше. Видимо, мало надеясь на хозяйский инвентарь, они прихватили с собой собственные лопаты, мотыги и грабли, что именно - рассмотреть было нельзя, все тщательно обвернуто мешковиной и перевязано веревками. Трюм уже переполнен говорливыми, шумными людьми, стронувшимися из родных мест на поиски заработков и счастья.

В первом классе пассажиров совсем немного. Правда, в Журжево к ним присоединились еще два господина. Один из них - видный, высокий красавец с черной ухоженной бородой - сразу привлек внимание капитана Эрландера. Что-что, а у него наметанный глаз, из толпы пассажиров он всегда умел выделить тех немногих, кто заслуживает особого обхождения.

Рейс продолжался. Все как всегда: пассажиры прогуливались на палубе, в салоне официанты накрывали столы к обеду, на корме играли в кости. Но капитану показалось, что на пароходе что-то... Эрландер сам не очень-то понимал, что изменилось на пароходе, но чувствовал: что-то изменилось. Даже в третьем классе пассажиры вели себя не так, как обычно, не пили, не шумели.

Ближе к ночи полил частый весенний дождь, лиловая тьма становилась все непроницаемее. На борту зажгли сигнальные огни, и "Радецкий" прямо посреди реки стал на якорь. Пассажиры стали расходиться из салона по своим каютам. Капитан пожелал гостям "Радецкого" доброй ночи и тоже отправился к себе. все предвещало спокойный и хороший сон.

Спустились к себе в каюту и два пассажира первого класса, поднявшиеся на борт в Журжево, - два брата, Христо и Кирилл Ботевы. Четники, под видом сезонных рабочих заполнившие пароход, тоже укладывались спать. Никто не догадывался, что на пароходе ночуют двести гайдуков, собравшихся на войну.

Ночь. Спят пассажиры. Спят матросы и официанты, кочегары и горничные, спит капитан Эрландер. Не спят лишь помощник капитана в рубке и дежурный матрос на корме. Да еще в своей каюте не спит Ботев, поразивший капитана своей элегантностью.

Тяжело вздыхает приглушенная машина. За иллюминатором поплескивают дунайские волны. Шумит ветер, проносясь над водой.

Христо пишет письмо семье:

"Милая Венета, Димитр и Иванка!

Простите, что я не сказал вам, куда еду. Любовь моя к вам заставила меня сделать это. Я знал, что вы будете плакать, а ваши слезы для меня очень дороги!

Венета, ты - моя жена и должна меня слушаться и верить мне во всем. Я просил своих друзей не оставлять тебя, и они должны тебя поддержать. Бог меня сохранит, и, если я останусь жив, мы будем самыми счастливыми людьми на свете. А если погибну, то знай, что я, после родины, больше всего любил тебя,- поэтому береги Иванку и помни любящего тебя

Христо.

17 мая 1876

"Радецкий"".

На обороте он надписывает: "Это письмо передать жене моей Венете Х. Ботевой, в Бухаресте".

Затем пишет заметку о высадке четы в Болгарии. Заметку эту он отправит завтра для тех газет, которые пожелают известить своих читателей об этом событии:

"Сообщение.

Двести болгарских юнаков под предводительством Христо Ботева, редактора газеты "Знамя", органа революционной партии, захватили сегодня австрийский пароход "Радецкий" и принудили переправить их через Дунай. Они сошли на правый берег между городами Ряхово и Лом, подняли знамя с надписью "Свобода или смерть" и выступили на помощь своим восставшим братьям-болгарам, которые давно борются против пятисотлетнего угнетения за свою человеческую свободу и народные права. Они верят, что цивилизованные европейские народы и правительства подадут им братскую руку помощи".

Еще он пишет обращение к капитану Эрландеру, не желая подвергать неприятностям человека, пусть даже поневоле оказавшему ему услугу. Пишет по-французски, чтобы обращение легко прочли и в Вене, и в Париже.

Теперь, кажется, все. Ботев любит законченность в каждом поступке. Теперь можно действовать. Кроме Ботева, никто не знает, где высадится отряд.

Занимается рассвет, за окном бегут голубые тени.

Христо трогает за плечо брата. Крепко спит. Молодость!

- Кирилл, пора!

Тот вскакивает. Вопросительно смотрит на брата. Нет, уже не на брата, а на воеводу, под чьей командой он пойдет в бой.

- Иди к нашим, пусть начинают готовиться к высадке.

Спят еще пассажиры, спит капитан Эрландер, но матросы уже драют палубу и на кухне орудуют повара.

Кто-то из матросов будит Эрландера:

- Господин капитан! Идите скорей! Там пассажиры третьего класса заняли кают-компанию второго класса. Они вооружены...

- Что?!

Капитан, застегивая на ходу китель, поспешает во второй класс. Дверь в кают-компанию заперта изнутри. Он выходит на палубу и снаружи заглядывает в иллюминатор. В кают-компании происходит нечто странное. Там люди... переодеваются. У них действительно ружья. Неужели собираются грабить пароход?

Чья-то рука ложится на плечо капитана. Эрландер оборачивается. Как будто он видел этого человека. Но вчера, в толпе пассажиров третьего класса он выглядел смирным батраком, а сейчас... Фуражка, куртка, перетянутая ремнем, за поясом пистолет.

Солдат, а не крестьянин.

- В чем дело?

- Вас зовут в рубку.

- Кто?

- Воевода.

Говорится без угрозы, спокойно и достаточно вежливо. Что ж, в рубку так в рубку...

Там кроме помощника чернобородый господин, тот самый, что вчера произвел на него приятное впечатление. И вновь метаморфоза! Прямо маскарад какой-то: на нем темно-синяя куртка с золотым шитьем на обшлагах и воротнике, эполеты, брюки с лампасами, лакированные сапоги, на голове барашковая серая шапка с белым пером и кокардой в виде золотого льва и надписью "Свобода или смерть".

- Вам нет причин волноваться, капитан.

- Кто вы такой и что здесь происходит?

Незнакомец достает из-за обшлага сложенный листок и подает Эрландеру.

- Все, что я мог бы сказать, изложено здесь письменно. Это позволит снять с вас любые обвинения.

Бородач - может быть, и бандит, но обращается, надо признать, с предельной вежливостью. Эрландер с некоторым облегчением читает поданную бумагу:

"Капитану и пассажирам парохода "Радецкий".

Господин капитан!

Господа пассажиры!

Имею честь объявить вам, что на борту находятся болгарские повстанцы и я имею честь быть их воеводой.

Продав свой скот и земледельческие орудия, не жалея усилий, пожертвовав всем своим имуществом, отказавшись от всего, что нам дорого в этом мире, приобрели мы (без ведома и несмотря на преследование властей страны, нейтралитет которой мы всегда уважали) то, что нам было необходимо, чтобы прийти на помощь своим восставшим братьям, храбро сражающимся под знаменами Болгарского льва за свободу и независимость нашей дорогой родины - Болгарии.

Мы просим господ пассажиров не тревожиться и сохранять спокойствие. Что же касается вас, господин капитан, я, к сожалению, вынужден предложить вам передать пароход в мое распоряжение до нашей высадки, одновременно предупреждая, что малейшее ваше сопротивление поставит меня перед печальной необходимостью применить силу и, против своего желания, отомстить за отвратительное происшествие, имевшее место на пароходе "Германия" в 1867 году.

В том и другом случае наш боевой клич:

"Да здравствует Болгария!

Да здравствует христианская Европа!"

Х.Ботев.

17 мая 1876".

Читая документ, позволявший ему оправдать свои действия в случае, если он пойдет навстречу болгарским повстанцам, Эрландер отметил про себя, что, упомянув о нейтралитете Румынии, бородач позаботился и гостеприимную Румынию избавить от упреков, будто она сквозь пальцы смотрела на поведение болгарских эмигрантов. Он благороден, этот атаман, или как там его... воевода мятежников.

- Во избежание кровопролития вынужден подчиниться, - ответил Эрландер. - Пассажиры и экипаж полагаются на ваше милосердие.

Они вышли из рубки и спустились на прогулочную палубу. Апостолов и Войновский уже успели повсюду расставить часовых. Столпившиеся на носу пассажиры растерянно и испуганно глядели на неизвестно откуда взявшихся вооруженных людей.

- Объясните им положение, - негромко посоветовал Ботев капитану.- Пусть успокоятся.

- Господа! - обратился к пассажирам капитан Эрландер. - Наш пароход захвачен болгарскими повстанцами. Но прошу не беспокоиться. Мне гарантировали, что никто не будет ограблен и обижен и при первой же возможности мы продолжим рейс. - Он повернулся к Ботеву. - Я вас правильно понял?

- Да, вы меня верно поняли, - подтвердил Ботев. - Распорядитесь поднять якорь и продолжить движение.

У Ряхова Ботев остановил пароход и приказал спустить на воду шлюпку. Отправил Кирилла с письмами на берег, дождался его возвращения и велел двигаться дальше.

Никто из повстанцев не нарушал естественного течения пароходной жизни. Пассажиры могли свободно передвигаться, матросы выполняли свои обязанности, официанты в положенный срок накрыли столы к обеду. Лишь у всех дверей и лестниц встали вооруженные гайдуки, следя, чтобы никто не проник в машинное отделение или на капитанский мостик. Гайдуки даже вступали с пассажирами в разговоры, посмеивались и успокаивали дам, что тревожиться нечего, что повстанцы скоро сойдут на берег.

А в капитанской рубке Ботев мирно беседовал с капитаном.

- Вы поставили меня в затруднительное положение, - пожаловался Эрландер, впрочем, без особой обиды.

- Мы были в еще более скверном положении. И сочли, что это не самый плохой способ перебраться через Дунай.

- Вам так уж необходимо попасть на турецкий берег? - удивился Эрландер.

- На болгарский берег, - поправил его Ботев. - Даже более чем необходимо.

- Турки перестреляют вас.

- К нам присоединится население, и тогда посмотрим, кто кого.

- Помилуйте, люди боятся турок.

- Вы же не побоялись пойти на возможный конфликт с турками, помочь нам.

- Я подчинился силе. - Эрландер рассмеялся, он сам не понимал чем, но этот повстанческий воевода вызывал у него симпатии. - Вы скажете, где нам надлежит пристать?

Ботев достал из сумки, висевшей у него через плечо, карту, сверился, взглянул на берег.

- Вот у этого села. - Ботев подчеркнул название ногтем и показал Эрландеру. - Козлодуй.

- Даже жаль с вами расставаться, - сказал капитан, отдавая в машинное отделение команду сбавить ход.

Высадка проходила так гладко, точно гайдуцкий отряд был регулярной воинской частью. Последними с борта парохода сходили Ботев и два его ближайших помощника - Апостолов и Войновский.

Эрландер по-приятельски протянул захватчику руку:

- Желаю успеха.

В свою очередь Ботев достал из нагрудного кармана записку и протянул капитану:

- На всякий случай наше вам удостоверение.

Лаконичная записка была написана по-немецки, на родном языке Эрландера:

"Настоящим удостоверяем, что мы, повстанцы Болгарии, силой заставили капитана парохода "Радецкий" высадить нас в непредусмотренном месте на турецкий берег.

Воевода повстанцев Ботев".

- Благодарю, - сказал Эрландер.

И "Радецкий" пошел дальше вверх по течению. Впрочем, вскоре пришлось вновь стопорить машины. У Лома, от пристани, наперерез пароходу вышла многовесельная лодка, с которой дали предупредительный выстрел, требуя остановиться. С борта парохода легко было рассмотреть в лодке двух турецких офицеров и сидящих на веслах солдат.

"Радецкий" застопорил ход. Лодка приблизилась к пароходу.

- Эй! - резко крикнул один из офицеров. - Спустить трап!

Офицеры поднялись на борт. Один остался у борта, другой подошел к Эрландеру.

- Капитан? Придется задержаться, - безапелляционно объявил он. - Возле Козлодуя высадилась шайка болгарских разбойников. Сейчас мы погрузим на пароход солдат, и вы доставите нас к месту высадки.

- Увы, - вежливо произнес Эрландер. - Невозможно.

- Как это невозможно? - опешил офицер.

- На борту пассажиры, - объяснил Эрландер. - Я отвечаю за них перед своим пароходством.

- Однако вы сочли возможным предоставить свой пароход разбойникам?

- Нисколько. По пути следования я любого пассажира высажу, где только он пожелает. Разбойники, как вы их изволите именовать, пребывали на пароходе в качестве пассажиров и все до одного оплатили свой проезд.

- Вы напрасно вступаете в конфликт с турецкой армией.

Эрландер покачал головой:

- Правительство моей страны не давало мне таких указаний. Я австрийский подданный, пароход принадлежит австрийскому пароходному обществу. И если вы намерены поссорить султана с нашим императором, вы действительно возьмете на себя ответственность...

Короче, ссылаясь на статус, установленный для судов, курсирующих по Дунаю, Эрландер отказался перевезти турецких солдат до Козлодуя. Благоприятное впечатление, оставленное о себе Ботевым, было таково, что капитан не захотел нанести ему удар в спину. А бумага, предусмотрительно врученная Ботевым, впоследствии помогла Эрландеру оправдаться в том, что он не воспрепятствовал высадке болгарских повстанцев. Да и как он мог этому воспрепятствовать?

...Они ступили на желанный берег.

Гайдуки становились на колени, иные припадали к земле - к своей, родной, болгарской земле, - Мать-Родина! - и целовали ее, и клялись ей в верности, клялись до последнего вздоха отдать ей свое сердце, всю свою кровь!

Не прозвучало еще никакой команды, но четники уже строились рядами, каждый знал свое место, - чета находилась хоть и на своей, на родной земле, но на земле, захваченной жестоким и беспощадным врагом, отступать было некуда, с минуты на минуту предстоял бой, и оружие было наготове у всех.

Из-за ближних складских строений появились несколько человек, внешне обычные болгарские крестьяне. Один из них отделился от остальных, почти бегом направился к отряду.

- Христо!

- Младен!

- Наконец-то! Ждем уже четвертые сутки.

Они обнялись. Это был Младен Павлов, учитель из Козлодуя, завербованный в тайную организацию еще Левским. Ботев уже несколько месяцев как установил с ним связь, и он один, кроме Ботева, был осведомлен о месте и времени высадки четы.

- Где люди? - спросил Ботев.

- Собираются у Врацы.

Именно там Ботев рассчитывал обосновать штаб-квартиру, поднять окрестные деревни, постепенно охватывая восстанием всю Западную Болгарию.

Младен подозвал парней, вместе с ним ожидавших прибытия четы.

- Примешь их?

Они стояли перед воеводой безоружные, с надеждой глядя ему в глаза. Лишнего оружия у Ботева не было.

- А чем будете сражаться?

- За оружием дело не станет, - сказал Младен.

Вместе с парнями он скрылся за строениями, и вторично они появились оттуда с дедовскими саблями и старинными гладкоствольными ружьями.

Ботев только покачал головой:

- Что с вами делать...

Тут Младен подвел к Ботеву оседланного коня - это был прекрасный молодой жеребец вороной масти, достойный того, кому он предназначался.

- Тебе, Христо, - сказал Младен. - У нас есть еще несколько, но этот тебе.

Глаза Ботева заблестели - так он был пленен конем; не заставляя себя упрашивать, он принял от Младена поводья и, как заправский кавалерист, вскочил в седло.

- Двинулись, братья!

В горы! В горы! В сторону Врацы. Все понимали, какой перед ними лежит путь.

В Козлодуе гайдуки наскоро подкрепились и двинулись дальше.

Ближе к ночи их обнаружили черкесы. Завязалась первая стычка. Черкесские части были одними из самых отчаянных и безжалостных в турецкой армии. Но на сей раз то ли их было немного, то ли они лишь хотели заманить гайдуков в горы, отрезав их от Дуная, только после недолгой перестрелки черкесы исчезли так же внезапно, как и появились.

В этой стычке под Ботевым убили коня. Ботев еле успел спрыгнуть, чтобы не оказаться подмятым лошадью.

- Плохая примета, спешили в первом же бою, - заметил кто-то за спиной Ботева.

Ботев быстро оглянулся. Стоявшие позади гайдуки сочувственно смотрели на воеводу.

- Напротив, хорошая, - пошутил он. - Нельзя будет отступать, без коня далеко не убежишь.

Движение в глубь страны отвечало планам Ботева.

Добрались до Баницы и сравнительно спокойно переночевали. Наутро, чуть тронулись дальше, вновь появились черкесы. Опять завязалась перестрелка. Черкесы появлялись, исчезали. То сзади, то спереди завязывались схватки. Они возникали все чаще и продолжались все дольше. Нетрудно было сообразить, что турки подтягивают силы.

Во время одной из передышек Ботев подозвал пятерых бойцов, самых расторопных и ловких, и приказал им вновь преобразиться в батраков, уйти в сторону от отряда и окольными путями как можно быстрее пробираться во Врацу. Он дал адреса верных людей. Нужно начинать восстание. Пусть вооруженные отряды крестьян и ремесленников выходят на соединение с четой Ботева. Турок надо взять в тиски.

Христо обнял каждого из посланцев. Вот они скрылись за валунами. Ботев вернулся к отряду, собрал людей.

- Вы устали, но придется идти, необходимо оторваться от врагов и занять такую позицию, чтобы турки не могли к нам приблизиться, пока не подойдет помощь из Врацы.

...Во мраке ночи горными тропами, рассыпавшись цепочками, пробирались четники во Вратчанских горах. К полуночи Ботев нашел искомое плато.

- Здесь!

Горная гряда тонула во тьме, и мало что было видно. Тихо было окрест. Только не то плакали ночные птицы, не то постанывали сами горы. Из ущелий подкрадывался ночной холод. Но костров не разжигали, следовало дождаться утра, укрепить позицию и тогда уж думать о горячей похлебке.

Дремлют четники, прижавшись друг к другу. Многим думается о том, что ждет их завтра. Утренняя заря позволяет осмотреться. Недосчитались нескольких человек: потерялись в ночном переходе, сбились с пути, - среди них и Кирилл Ботев. Лишь бы не попали в руки туркам.

Повыше, на склоне горы, около старого каштана притулился шалаш и вокруг стадо овец, те тоже просыпаются, посматривая выпуклыми глазами на неведомо откуда взявшихся людей.

Вместе с Войновским Ботев идет к краю плато и в подзорную трубу рассматривает окрестности.

Далеко внизу расположились бивуаком, если судить по выкрикам и шуму, башибузуки. В турецком лагере, видно, полыхают костры и снуют у палаток солдаты.

- Надо воспользоваться передышкой, накормить людей, - говорит Ботев, отходя от обрыва и обращаясь к Апостолову. - Смени охранение, разожгите костры, раздайте продукты.

К Ботеву подошли руководители подразделений.

Один указал на овец:

- Сколько мяса! Перед боем горячая похлебка не помешала бы.

Ботев обернулся в сторону стада:

- Прежде пусть люди проверят оружие.

- А как быть с мясом?

Все посмотрели на воеводу.

- Поговорите с пастухом, - дал согласие Ботев. - Объясните ему: мы не турки, за овец будет заплачено.

Разбрелись по склону горы собирать валежник. Кто-то еще разговаривал с пастухом, другие уже свежевали овец.

И на турецком, и на болгарском биваках царило спокойствие. Люди, казалось, не помышляли ни о каком бое.

Тем временем Ботев обследовал плато. Невелико оно было: с одной стороны обрыв, наиболее безопасное место для обороняющихся, с другой - пологий спуск, поросший густым кустарником, хорошее прикрытие для наступающих, отсюда и следует ждать наступления, выше - горный склон, лес, прогалины, камни, отсюда тоже можно ждать опасности, если башибузуки не поленятся обойти гору.

В стороне нашли пещеру.

- Здесь разместим штаб, - указал Ботев Войновскому. - Хорошее обозрение, отсюда будем руководить боем.

Он еще раз указал, где и как расставить людей.

Только-только приступили к еде. Что может быть вкуснее зажаренного на углях барашка! Но не успели подкрепиться, как свистнула пуля - и не пролетела мимо, убила доброго гайдука. Он так и замер с непрожеванным мясом во рту.

Еще выстрел, еще. Пули летели сверху. Нет, не поленились башибузуки, одолели перевал.

Замешательство длилось мгновение. Четники быстро разобрались в обстановке. Последовали ответные выстрелы. Двое или трое из нападавших упали. И атака сразу оборвалась. Турки скрылись за деревьями. Но стрельба с их стороны послужила сигналом тем, кто расположился ниже болгарского лагеря. Оттуда тоже начался беспорядочный, но все учащавшийся огонь.

Ботев заторопился к тем, кто готовился встретить наступление снизу, Ботев не сомневался, что главное наступление турки поведут от основного лагеря. Он прикидывал, где выгоднее разместить стрелков, как вдруг перед ним появился леший... Тьфу ты, он и вправду точно вынырнул из-под земли, этот пастух в своем грязном, драном кожухе. Зашел откуда-то сбоку и что-то бормотал. Ботев не сразу разобрал, о чем тот говорит. Мелькнула было мысль, что пастух хочет указать, откуда появятся янычары, старик знал здесь каждую тропку.

- Тебе чего, отец?

- Деньги.

Ботев ничего не понимал: какие еще деньги? А старик не отставал, угрожая божьим наказанием, он требовал, чтобы с ним расплатились за взятых овец.

- Сейчас не до того, отец, - отмахнулся Ботев. - Бой идет, понимаешь? Вот отобьем турок...

Однако пастух настаивал. Бой его не интересовал. Может, тут всех поубивают в бою, как тогда? Обещал - вынь да положь. И Ботев вынул. Старик мешал, отвлекал от боя, - не отрывая взгляда от турок, следя за их движением со стороны нижнего лагеря, Ботев вытащил бумажник и бросил его на землю, пропади ты пропадом, нечистая сила!

Наверное, тогда-то Ботев что-то и недосмотрел - вот Атанаса ранили, вот Генчо сразила пуля. Может быть, он успел бы их предостеречь и уберечь, да отвлек проклятый старик...

Турки двинулись беспорядочным строем.

Ботев быстро собрал группу четников.

- Они не ждут атаки. Опрокинем их. Никого не миловать, они заколеблются!

Турки и впрямь не ждали удара. Шли довольно беспечно, уверенные в своей силе, привыкшие к легким победам над безоружными. Стремительность четников, кинувшихся на них из-за укрытия, принесла первый успех. Болгар было много меньше турок. Но кто считает, сколько на тебя кинулось человек - двое, трое, десятеро, - когда над головой свистят сабли? И турки отхлынули вниз.

Стрельба сверху тоже вскоре прекратилась: чтобы приблизиться к противнику, туркам приходилось выходить из-за деревьев, и они тут же превращались в мишени. Турки были обозримы, а болгары, прячущиеся за валунами, невидимы. Турки падали, а болгары оставались целы.

Против уходящего вверх склона Ботев оставил лишь с десяток стрелков, но тех, кто мог на лету подстрелить птицу. Остальные отошли на ту оконечность плато, против которой были сосредоточены главные турецкие силы.

Ботева - поэта, публициста, писателя хорошо знали читатели газет, издававшихся на болгарском языке. Ботева - политического деятеля знали участники болгарского национально-освободительного движения. Ботева военного руководителя знали только те, кому довелось сражаться под его командованием. Он обладал двумя самыми, пожалуй, ценными для военачальника качествами - умением быстро разбираться в постоянно меняющейся обстановке и страстным желанием уберечь своих сподвижников от гибели.

"Задача каждого - не только поразить врага, но и сохранить жизнь товарищу, - учил Ботев. - Смерть одного четника наносит удар всему отряду".

Турки наступали. Волна за волной накатывались они на позиции повстанцев. Стреляли, не жалея патронов. Болгары же вынуждены были беречь патроны, поэтому стреляли только по цели. Сражение продолжалось весь день. Чтобы дать людям хоть немного отдохнуть, прийти в себя, поесть, Ботев регулярно отзывал из боя то один десяток, то другой, а через полчаса возвращал в бой и подзывал других. Не давал передышки только себе. Он и стрелял, и участвовал в рукопашных схватках, делил остатки хлеба, сто раз прикидывал в уме, надолго ли хватит патронов, вместе с Войновским словно заново изучал карту - помощь, помощь нужна из Врацы.

С наступлением сумерек бой стих. Чудом было, что горстка храбрецов (а их в сравнении с нападавшими действительно была горстка) выстояла. Эх, если бы ночью подошли врачане!

Наступила тишина. Турки вернулись в свой лагерь. Запалили костры. Неудачные попытки подняться на плато вымотали обе стороны.

На верхнем склоне с полудня не было заметно никакого движения. Ближе к вечеру буки, росшие вперемешку с пихтами, потемнели, не слышно было ни шелеста, ни шороха. Но четники продолжали неотступно держать склон под наблюдением. Уже в темноте заметили на склоне то ли крупного зверя, то ли человека, ползающего по россыпям камней. Доложили о замеченном Ботеву, тот глянул, - и впрямь непонятное, ползает кто-то промеж убитых турок, ворочает трупы.

- Васил, Митю, а ну, взгляните поближе...

Гайдуки с ножами поползли по склону. Приводят. Нечистый его забери, опять пастух!

- Ты чего там, дед, шарил?

- Табаку искал.

За пазухой - турецкая куртка с серебряными позументами, кинжал, два ремня... Мародер!

- Пристрелить?

Следует пристрелить, да не поймет дикий старик, за что его расстреляют. Такой куртки у него отродясь не бывало, польстился на позументы, как сорока на оловянную пуговицу. Стар, глуп, нищ.

- Он нам в отцы годится, - амнистировал его Ботев. - Скройся, дед, и чтоб мы тебя больше здесь не видали.

...И опять тишина, невесомая, неощутимая.

- Отдыхайте, - говорит Ботев четникам. - Завтра опять бой.

Какой там сон между сражениями, а усталость берет свое. Ботев обходит часовых. Идет к обрыву бросить взгляд на турецкий лагерь. Потом заглядывает в пещеру, вызывая на совещание ближайших соратников.

Им четверым - Христо Ботеву, Георгию Апостолову, Петру Герцоговинцу и Николаю Обретенову - предстоит определить дальнейшие шаги.

- Так что, братья, будем ждать помощи из Врацы? Отстреливаться и ждать или уходить не медля, пробиваться?

- Куда? - спрашивает Герцоговинец.

Из кожаной сумки Ботев достает карту, разворачивает и указательным пальцем проводит невидимую линию.

- В Сербию.

- Полагаешь, помощи из Врацы не дождаться? - задумчиво переспрашивает Апостолов.

- Не дождаться, - утвердительно произносит Обретенов, отвечая и себе, и Апостолову.

Ботев соглашается:

- Надежды мало.

- А как пойдем? - спрашивает Апостолов.

- Разобьемся на небольшие группы, перебежками, не теряя друг друга из виду. Чета не должна распасться в движении. Если башибузуки оставят нас на некоторое время в покое, позволим людям отдохнуть еще часа два и двинемся в темноте.

Обретенов все же не выдерживает, спрашивает:

- Думаешь, удастся уйти?

Уверенность - первый шаг к победе, Ботев резок:

- Должно удаться!

Он еще раз пытливо всмотрелся в карту, бережно сложил по сгибам, но спрятал не в сумку, а у себя на груди - слишком дорог сейчас для них всех этот ориентир. Еще раз оглядел товарищей, намереваясь отправить и их отдыхать. И вдруг короткий, отрывистый треск нарушил тишину; Ботев поднял руку, будто хотел схватиться за грудь, и рухнул на землю.

- Христо! - не своим голосом закричал Апостолов.

И до чего же чутко спали четники, если их разбудил этот одинокий выстрел, - один, другой, третий начали подбегать.

- Турки?

- Атака?

- Кто стрелял?

Не сразу и поняли, что произошло.

Подбежал Войновский, бывший при Ботеве кем-то вроде начальника штаба.

- Как же вы не уберегли?!

Обретенов торопливо расстегивал на Ботеве куртку. Прицельный выстрел. Точное попадание в сердце. Пуля, вылетевшая, судя по всему, откуда-то из-за кустов, против которых стоял Ботев, пробила карту, рана едва заметна.

- Христо, Христо! - воскликнул Герцоговинец. - Ты же должен...

Он не договорил, что должен Ботев.

Случайность? Кто мог выстрелить? Перестрелка давно прекратилась, турок вблизи вроде бы не было. Или предательство? В решающий момент все решивший выстрел! Пулю сочтут случайной, потому что убийца не был обнаружен.

...Замешательство прошло. Все поняли, что остались без Ботева - без руководителя, без того, в кого верили, на кого надеялись.

Обретенов опустился возле павшего Ботева на колени, сложил на груди его руки.

Рядом с Ботевым валялась выпавшая из-под куртки карта. Войновский стряхнул с нее прилипшую землю и спрятал ее к себе за пазуху.

- Пойдем по его маршруту.

Апостолов указал на Ботева:

- Не оставим же мы его на растерзание?

- Быстро, - скомандовал Войновский. - Поднимайте.

Подняли тело Ботева - душа его оставалась с гайдуками, - понесли. Апостолов нашел выбоину в земле, близко от кустов.

- Положим здесь.

Не было ни лопат, ни кирок, ни даже штыков. Большинство четников было вооружено английскими охотничьими ружьями. А саблями с каменистой почвой не справиться. Не сговариваясь, осиротевшие четники кинулись в заросли шиповника. Колючки вонзались в ладони, никто не обращал на это внимания, наломали веток, забросали замолкшего Ботева охапками розовых цветов.

- А теперь за мной, - командует Войновский, указывая на свою грудь.Путь известен. Всем отступать к лесу!

Но сам идет не к лесу, а к обрывистому склону, где что-то медлят гайдуки, сторожившие подходы со стороны спуска. И тут пуля, вторая случайная пуля, - вы можете в это поверить? - вновь впивается в карту, спрятанную на груди Войновского, в карту, уже обагренную кровью Ботева.

...Всего нескольким человекам удалось ускользнуть в лес, прорвавшись сквозь окружение башибузуков. Утром турки на склонах нашли много убитых и семнадцать тяжело раненных четников. Им, еще живым, отрубили головы, запихали их в торбы и отвезли в Оряхово. Смотрите, мол, вот она, победа над бунтовщиками - семнадцать голов насажены на колья.

Семнадцать отрубленных голов, семнадцать гордых голов, семнадцать вознесенных в высоту голов не смотрят на своих палачей.

Смельчаки смотрят в будущее, видят Болгарию свободной, сильной, счастливой...

Среди раненых и убитых не нашли турки самого опасного своего врага. Куда он мог деться? Где ж он? Приказано искать! И находят. Не так уж трудно увидеть груду вянущих ветвей и на них поникшие цветы. Разбросаны ветви, затоптаны цветы. Это он!

И вот торопятся победители во Врацу. Им нужен город побольше, помноголюдней. Насажена голова на пику, и толпа озверелых солдат несет голову по улицам Врацы, сопровождая свое шествие довольными криками, улюлюканьем и нечеловеческим воем.

Апрельское восстание закончилось поражением. Но именно с него началось возрождение Болгарии. Бывает так: поражение кует победу!

...Не помню кто, кажется, доктор Судзиловский, сказал мне при встрече, что Ботев подло убит. Я этому не поверил и пошел к Каравеловым. Мои отношения с Любеном восстановились, хотя прежней задушевности в них не было. В этот раз он держался достойно и не без мужества.

- Да, это правда, - ответил он на мой молчаливый вопрос. - Христо мы потеряли.

Должен признать, известие о гибели Ботева совершенно выбило меня из колеи. Невыносимо пусто стало вокруг меня. Я даже не предполагал, как много значил для меня Христо. Даже Величка была для меня некоей ипостасью Ботева. А вместе они были Болгарией. Удивительно красивой и бесконечно страдающей.

Бухарест для меня опустел. Без Ботева и Велички я не находил себе места и потому решил ехать к себе домой.

Сборы были недолги. Оставалось проститься с тремя женщинами. За время пребывания здесь, как оказалось, круг моего общения не стал очень уж широк.

Первой из них была Наташа Каравелова. Душевная и сильная женщина.

- Вы правильно поступаете, Павел, что возвращаетесь на родину. Там вы найдете применение своим силам. Все-таки здесь вы были гостем... - она тут же смягчила сказанное: - Очень милым и приятным. Пройдет несколько лет, время залечит раны, и сердечные тоже, не грустите, быть может, вас снова потянет сюда. Мы рады будем встретиться с вами, и нам будет что вспомнить.

Затем пошел проститься с Венетой. Я, собственно, мало был с нею знаком. Даже разговаривать нам почти не доводилось. Но я не мог исчезнуть из Бухареста, не сказав ей хоть несколько слов.

Я подходил к знакомому дому с опаской - слишком глубока была рана, нанесенная судьбой матери и жене Ботева. Меня встретили сдержанно, но любезно, посещение мое восприняли почти как официальный визит: как если бы я пришел на похороны. Я отдавал последний долг дорогому для меня человеку, его семья соответственно этот долг принимала.

Мать Христо вскоре ушла, в соседней комнате, нетрудно было догадаться, попискивала крохотная Иванка, и бабушка отправилась к внучке. Заглянул в комнату маленький Димитр, посмотрел на меня с мимолетным любопытством и тоже ушел к бабушке.

- Я хотел выразить вам...

- Не надо, - мягко остановила меня Венета. - Все понятно.

- Вот, собрался домой.

- Обратно в Россию?

- Да, к себе в деревню.

Мне трудно было обмениваться с ней общими фразами, а иных слов для выражения чувств не находилось. Мы простились, чтобы никогда уже больше не встретиться.

К третьей женщине и идти было не надо. С Йорданкой Добревой мы встречались и без того несколько раз на дню... и почти ни о чем не разговаривали. Она по-прежнему кормила меня обедами, по-прежнему подолгу сидела за вышивкой, по-прежнему молилась.

- Матушка, - обратился я к ней перед отъездом. - Я собрался в Россию.

- Добрый тебе путь, Павел, - спокойно отвечала Йорданка. - Здесь тебе все одно делать нечего, а там ты, может быть, еще найдешь свое счастье.

- Ах, матушка, - сказал я со вздохом. - Счастье мое находится по ту сторону Дуная.

- Или несчастье, если ты ее до сих пор любишь. Вряд ли тебе суждено ее видеть.

- Но я еще вернусь!

- Может быть, и так. Только вот Величка навряд ли вернется.

- А если уцелеет?

- Если уцелеет, думаю, уйдет в монастырь - молиться об убитых и казненных.

Йорданке нельзя было не верить. Слеза покатилась по ее щеке. Однаединственная слеза. Железная была женщина - и вдруг заплакала.

...И вот я вернулся в Россию.

Балашовку я нашел в совершенном запустении. Моя Анфиса Ивановна еще не утратила бодрости, но, ссорясь с уцелевшей дворней из-за каждой копейки, умудрялась не замечать, как мужики вырубали лес и пасли на барских, на моих, зеленях свое стадо. Пришлось опять заняться хозяйством самому: что-то починить, кое-что продать, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

Жил я без определенной цели, только в книгах находя какое-то утешение. Но и чтение не могло занять полностью мои мысли. Снова и снова возвращался я на берега Дуная.

Да и не во мне одном сохранялся интерес к Болгарии. Все с большей силой разрастался он в русском обществе. Злодейское, ни с чем не сравнимое по своей жестокости истребление болгар при подавлении Апрельского восстания всколыхнуло всю Европу.

Виктор Гюго произносит во Французском национальном собрании гневную речь, которой клеймит султанское правительство. Тургенев откликается на события в Болгарии трагическим стихотворением, завершая его беспощадными словами: "...не смыть той крови невинной вовеки!" Цензура препятствует публикации этого стихотворения, оно ходит по рукам во множестве списков. Один из моих московских знакомых в декабре прислал мне эти стихи, отпечатанные в Германии на отдельных листках.

Балканы стонут под турецким игом. Неотвратимо приближается русско-турецкая война.

12 апреля 1877 года Россия вступает в войну с Турцией. Не прошло и года после подавления Апрельского восстания - началось освобождение Болгарии.

Мог ли я усидеть в Балашовке? Что сказал бы Ботев, останься я в стороне, когда русские выступили на защиту болгар? Бросив имущество на руки Анфисы Ивановны, я волонтером вступил в нашу армию и вскоре был отправлен на Балканы. Я попал в Суздальский пехотный полк, входивший в состав дивизии, которой командовал Скобелев.

Не скажу, что мне было легко. Все-таки до того, как попасть в армию, я жил по своей воле и вдруг очутился в положении солдата. Конечно, мне было чуть легче, чем другим, как-никак я был вольноопределяющимся, человеком с образованием, дворянином. Многие офицеры со мной обращались мягче и спускали то, что необразованным солдатам никогда не прощалось.

К чести своей должен сказать, что я прошел весь страдный солдатский путь, выпавший на долю участников этой войны. Прознав о том, что я бывал на Балканах и, следовательно, знаком с местностью, где нам предстояло воевать, хотя я не скрывал, что на самом деле, кроме как в нескольких румынских городках, расположенных по берегам Дуная, я нигде не бывал, в полку меня зачислили в команду охотников, или, как нас еще называли, в команду разведчиков. Нам приходилось опережать все полковые части, мы разведывали местность и расположение противника, и, честно говоря, я действовал не хуже других.

До этого похода я плохо представлял себе, что такое зима в горах Болгарии, с ее серым туманом, мокрым снегом, скользкими скалами. Бредешь целый день по рыхлому снегу, до крови оттопаешь себе ноги, свалишься вечером у дымящего костра, вспомнишь Балашовку, отчего станет, право слово, еще холоднее, - и прежняя жизнь в моей бедной деревушке покажется благостным раем.

С жутью вспоминаю ноябрь 1877 года. Подступы к Плевне. Длительная осада - знаменитое "плевненское сидение". Ветер сдувает со скал снег, приходится взбираться на обледенелые поверхности, падать, взбираться и снова падать. А чуть одолеешь неприступную крутизну, как валишься в расселину, утопая по грудь в рыхлом снегу.

Узкие лесные тропы - продвигаемся по ним гуськом, заросли приходится раздирать руками, колючки незнакомых кустарников впиваются в лицо, и, чтобы утолить жажду, снег приходится брать прямо из-под ног. Страшны были перестрелки и бои, но переходы в заснеженных горах были куда страшнее.

Я не вправе судить о стратегических способностях наших командиров, но за одно не только я вспоминаю генерала Скобелева: на каждом привале нас всегда поджидали горячие похлебка и каша. За них, эти суп и кашу с пылу с жару, я до сих пор испытываю по отношению к нему чувство глубокой благодарности. Много ли солдату надо!

До сих пор не понимаю, как нам удавалось преодолевать крутизну гор, протаптывать в глубоком снегу тропы для лошадей и орудий, обходить стороной глубокие пропасти. И ведь все это происходило в тяжелых боях, под разрывы снарядов, при постоянных перестрелках. К январю армия вступила в долину Казанлыка. И именно перед вступлением в Казанлык я вышел из строя. Стыдно сказать, но судьба обошлась со мной безжалостно. Вместо того чтобы послать мне достойную мужчины смерть в бою, она обрекла меня на затяжную мучительную болезнь.

Штык и пуля пощадили меня - я свалился в жестокой лихорадке. Не знаю, где настигла меня простуда, я перемогался как мог в течение всего декабря, как вдруг разом почувствовал такую слабость, что однажды не смог устоять на ногах. Товарищи положили меня на шинель, выволокли из траншеи и отнесли полковым санитарам. Братья милосердия, или, как их там, фельдшера, принялись отпаивать меня кипятком и ставить мне банки... Неделю я провалялся без памяти.

Видя, что я почему-то никак не умираю от воспаления легких, полковой лекарь решил взяться за меня сам. Выслушал, выстукал, прощупал мой живот и обложил фельдшеров немыслимой бранью.

- Какое ж это воспаление легких? - кричал он на своих помощников.Воспаление-то оно воспаление, да только не легких, а почек. Подать сюда чистую миску!

Миску подали, откинули с меня одеяло, подставили.

- Мочись, мочись! - кричал на меня лекарь. - Тужься!

Миску он сунул фельдшерам к носу.

- Он же кровью мочится, ее простым глазом видать! Закутать его в два одеяла, поить магнезией, не давать соли...

Он оказался грамотным медиком, потому только я и пишу эти строки.

Вскоре меня переправили в госпиталь, расквартированный в Рущуке. В нем я лежал почти четыре месяца.

Ухаживали за больными и ранеными сестры милосердия, набранные из местных жительниц. Разговорился как-то с одной из них.

- Не знаете здесь такую - Обретенову?

- Ну как же! - воскликнула сестра. - Бабушка Тонка!

- Как она живет? - поинтересовался я.

- Да ничего, - отвечает сестра. - Как и все.

- У нее все целы? - продолжаю расспрашивать я. - Сколько при ней сыновей?

- Было пятеро... - сестра грустно вздохнула. - Георгия турки два года назад поймали в Пейково и зарезали, запихнули в рот письмо, которое при нем нашли, и принесли голову в Сливен. А Никола и Ангел вернулись недавно из плена.

К тому времени Россия и Турция уже подписали Сан-Стефанский мирный договор, по которому пленных болгар отпускали по домам.

Николай Обретенов оказался одним из немногих, кто уцелел из четы Ботева. Некоторое время после гибели Ботева он скитался в горах, пока не попал к туркам в руки. Его заслали в Акку, сирийский город на Средиземном море, заточили в крепость Сен-Жан-Д'Арк, сооруженную еще крестоносцами.

- А вы что, знаете бабушку Тонку? - спросила сестра.

- Знаю.

- Никто ее не знает. Камень скорее заплачет, чем бабушка Тонка. Видели бы вы, как встречала она Николу! Люди рассказывали, что, когда сын, вернувшийся из плена, оказался перед матерью, истощенный и поседевший прежде времени, в рваном арабском бурнусе и разодранной феске, покачивающийся от слабости, бабушка Тонка отступила на шаг, покачала головой, усмехнулась. "Узнаю, узнаю дурака! - громко закричала она. - Скажи-ка, да ты старее меня! Как это тебя угораздило попасть в плен?" И даже не обняла сына, во всяком случае, на людях не обняла.

Я попросил сестру зайти к бабушке Тонке, передать ей, что один русский спрашивает, не навестит ли она его в госпитале.

Бабушка Тонка появилась на другой же день. Вместе с Николаем. Тот еще не пришел в себя и походил на мучеников со старых икон, отчего бабушка Тонка рядом с ним точно помолодела, - в черном платье, в черном платке, с умным и гордым лицом, она выглядела моложе своего сына.

- Кто меня тут звал? - спросила она, входя в палату, обвела больных глазами, подошла ко мне. - Здравствуй, сынок.

- Здравствуйте, - ответил я. - Не помните меня?

- Почему ж не помню? - возразила она. - Только не помню, как зовут.

- Павел.

- Правильно, Павел. Помню, помню. Присылал тебя ко мне Христо, вечная ему память и слава! Ночью пришел и ночью ушел...

- Спасибо, - сказал я.

- За что спасибо? - удивилась она.

- За то, что помните.

- А разве можно забыть хоть кого, с кем вместе боролся за святое дело?спросила она. - Забудешь людей, а Бог тебя забудет.

Села возле меня, а Николая не посадила. Он так и стоял, почтительно глядя на мать.

- Принесла тебе изюму, сынок. Хотела вина принести, да побоялась лекаря.

- А помните, зачем я к вам приезжал? - спросил я.

Недоуменно посмотрела на меня бабушка Тонка.

- Встречался я у вас с одной женщиной.

Глаза бабушки Тонки потускнели.

- С одной русской женщиной. Вы еще тогда сказали, что не знаете, русская она или болгарка. Где она?

- Не помню, - сказала, как отрезала, бабушка Тонка. - Не помню никакой женщины.

- Ну как же? - настаивал я. - Как раз к ней меня и присылал Христо.

- Не помню, - повторила бабушка Тонка. - Чего-то ты, сынок, путаешь.

Не захотела она говорить со мной о Елене. Так что узнать о дочери Анны Васильевны Стаховой от бабушки Тонки не удалось, а больше сделать это было не у кого.

Николай несколько раз заходил ко мне уже без матери. Он-то и поведал мне обо всем, что произошло во Врачанских горах.

Вскоре меня выписали, сказав, что еще долго придется лечиться. Но перед отправкой домой я не мог отказать себе в посещении Бухареста.

Веселый и жизнерадостный город был полон русских офицеров, приехавших развлечься после войны, музыка звучала во всех ресторанах и кафе. С трудом получил я номер в самой захудалой гостинице - от постояльцев везде не было отбоя. И с дрожью в сердце пошел по знакомым местам.

Домик Добревых я нашел без труда. Но дверь мне открыла незнакомая женщина.

- Госпожу Добреву можно видеть? - спросил я.

Та покачала головой:

- Она здесь больше не живет.

- Ведь это дом госпожи Йорданки Добревой?

- Она его продала еще до войны.

Продала и уехала. Куда? Ничего не могла женщина сказать мне ни об Йорданке, ни о Величке.

...Я пошел к дому, где когда-то печаталась "Свобода".

Наталья жила еще на старом месте. Но самого Любена я не застал. Она не сразу узнала меня, до того я, должно быть, изменился.

- Неужели это вы, Павел? Были ранены?

Я почему-то постеснялся сказать ей о своей болезни.

- Я всю войну одна. Любен где-то при Главной квартире русской армии переводчиком.

Известный деятель, писатель - в роли армейского переводчика? Может, нужда заставила?

- Пишет, что часто болеет. Собираемся отсюда уехать, поселимся в Рущуке.

...Я побрел к знакомому храму. За церковной оградой царили мир и спокойствие. Вошел в ограду, по белым плитам подошел к дому, где когда-то жил Христо. Больше мне идти было некуда. От Наташи знал, что Венета с детьми уехала из Бухареста.

...Проездом через Москву я побывал в Старо-Екатерининской больнице. Был проведен консилиум. Полковой лекарь не ошибся.

- Nephritis chronica, - сказал один врач.

- Morbus brightii, - сказал другой.

- Понимаете, дело вот в чем, - объяснили мне. - Ваши почки выделяют вещества, которые должны в организме удерживаться, и задерживают вещества, которые должны выделяться.

- И долго это будет продолжаться? - спросил я.

- Всю жизнь.

- А какова продолжительность этой жизни?

- А это уж, батенька, зависит от вас, - услышал я. - Если не будете ни пить, ни курить, ни волноваться, соблюдать диету, жить на свежем воздухе...

...Свежего воздуха мне хватает. Четвертый год я безвыездно живу в Балашовке. Обо мне заботится Анфиса Ивановна, хотя она окончательно впала в детство.

Болезнь моя прогрессирует. Изредка ко мне заезжает врач из Мценска. Считается, что он наблюдает меня. Каждый раз он с трудом скрывает удивление, что я еще жив. Да я и сам понимаю, что жить мне осталось недолго.

Хозяйство мое в полном запустении, но я об этом не тревожусь. В зеркало я стараюсь не глядеть. Я мало похож на того Павла Петровича Балашова, каким был лет десять назад. Бледное, одутловатое лицо с потухшими глазами и набрякшими веками... Нет, лучше на себя не смотреть!

К своим хворям я привык: мучают меня головные боли, одышка, бессонница, зрение мое ослабло...

И все же, оглядываясь на прошедшие годы, я ни о чем не жалею.

Два года назад я получил письмо из Рущука. От Наташи Каравеловой. Она извещала, что Любен скончался в возрасте сорока пяти лет. Да будет ему земля пухом. Болгария его не забудет. Он был талантливый человек, но очень уж неуравновешенный. Ботев сначала учился у него, а потом настолько перерос, что их даже не поставишь рядом.

Я не представляю себе более законченной жизни, чем жизнь Ботева. В ней все совершенно - от общественной деятельности до личных чувств.

Понимал ли он, что шел на смерть? Думаю, да. Он был земной, сильный, жизнерадостный человек, но превыше всего в нем проявлялось высочайшее, можно сказать, почти неземное, духовное начало. Он представлял редкое сочетание человека действия и рыцаря идеи.

Вспоминаю "Символ веры болгарской коммуны", написанный Ботевым в первый год нашего знакомства: "Верую в единую общую силу рода человеческого на земном шаре - творить добро". Ботев погиб 1 июня 1876 года. Но смерть его вершина Апрельского восстания; мне кажется, что выстрел во Врачанских горах прозвучал в апреле.

Пять лет я был с ним знаком, но и после своей гибели он остается со мной. Он для меня не умер. Жив по сей день. Его образ придает мне силы. Сегодня я могу сказать, что он научил меня не только достойно жить, но и достойно умереть: человек обязан достойно уйти из жизни. Я почти беспомощен и мог бы умирать в тоске и смятении. Но Ботев не допускает меня до этого.

Моя собственная жизнь малопримечательна и не богата событиями, но я был близок к Ботеву, и запечатлеть то, что я знаю о нем, стало смыслом моей жизни. Христо меня жалел. Может быть, для того и пожалел, чтобы я рассказал о нем... Кому? Людям. Верю, надеюсь, кто-нибудь да прочтет мои записки.

Собственно, на этом можно бы и поставить точку. Одна мысль только гложет меня. Двадцать с лишним лет после событий, описанных Тургеневым в романе "Накануне", мне удалось отыскать героиню Ивана Сергеевича, я смог увидеть ее, встретиться и поговорить, сумел выполнить просьбу ее матушки передать фамильные серьги. Смею думать, я знаю, что она с ними сделала. Но есть тайна, так и оставшаяся для меня неразгаданной: почему бабушка Тонка не стала говорить со мной о Елене? И это не дает мне покоя. Почему?..

Звездные годы.

Заметки историка Олега Балашова,

позволяющие полнее воссоздать события и лица,

представленные в записках Павла Петровича Балашова

В жизни каждого человека бывает время, когда наиболее полно проявляются его способности, наступает момент наивысшего испытания и подъема всех его сил, он как бы достигает вершины своей жизни. Это время порой называют звездным часом. У выдающихся натур иногда случается, что их звездный час длится даже не месяцы, а годы. Таким временем были у Ботева последние три года его жизни.

Талантливый юноша рос, учился, совершенствовался, рано овладел искусством руководства общественной борьбой - и стал, по признанию самих болгар, "самым дальновидным вождем болгарского национально-освободительного движения".

Говорить об этих трех годах трудно. Потому что никаких особо видных, тем более занимательных происшествий за это время в жизни Ботева не происходило. Он больше был политиком, нежели поэтом. А жизнь серьезного политика не блещет приключениями. Дни его походили один на другой. А противоречия в свидетельствах очевидцев побуждают подвергать сомнению многие события и даты. Поэтому я перечислю лишь неоспоримые факты.

В 1873 году Ботев перебирается в Бухарест. Он искал службу, которая могла обеспечить его существование. Пришлось идти на поклон к митрополиту Панарету Рашеву, настоятелю болгарского собора в румынской столице. Наперед трудно было сказать, как встретит он Ботева. О Рашеве отзывались по-разному: человек, как говорится, ни то ни се. Он как будто даже сочувствовал деятелям освободительного движения, но сам в нем участия не принимал.

Лучшей рекомендацией Христо служит репутация отца, Ботьо Петкова. Результат встречи с митрополитом - есть жалованье, есть квартира, надо сразу же браться за работу.

Редкий человек способен нести бремя, добровольно возложенное на себя Ботевым.

Христо - учитель. Утренние часы посвящены урокам. Он отдает детям всю свою душу.

Христо - публицист. Он много пишет для издаваемой Каравеловым "Независимости", сотрудничает в других изданиях. Его статьи назидательны, он не только рассказывает о происходящих в мире событиях, но и поясняет читателям, как на них следует реагировать и как нужно действовать патриотам.

Христо - издатель. Каравелов прекращает выпускать "Независимость". Ботев живет впроголодь, но приобретает типографию. Издает газету, журнал, книги, календари.

Христо - переводчик. За эти годы перевел немало книг. С русского. Учебники, исторические исследования, пьесы.

Христо сам неустанно учится, стремится глубже познать мир. Есть свидетельства, что он изучал "Капитал", первый том которого вышел в русском переводе в 1872 году.

Но прежде всего Христо - политический деятель, профессиональный революционер. Он принимает непосредственное участие в подготовке народного восстания. Встречается с единомышленниками и с теми, кто может стать единомышленником, встречается с представителями тайных революционных комитетов, корректирует их деятельность, достает для них деньги, приобретает и переправляет через Дунай оружие и литературу, приходит на помощь каждому, в чьем сердце теплится огонь свободы, часто выезжает за пределы Румынии: бывает в Одессе, в Триесте, в Стамбуле...

Лучше всего содержание своей жизни за последние три года определил сам Ботев в письмах к своим друзьям и соратникам по борьбе за освобождение Болгарии.

Вот что он пишет в письме Ивану Драсову 26 июня 1875 года: "На мою голову свалилось все: и процессы, и несчастья в семье, и ссоры с доброжелателями, и гайдучество, и борьба за типографию, и хождение в разные места в поисках денег, и еще многое другое".

А вот из письма Михаилу Грекову от 30 августа 1875 года: "Уже три дня, как я нахожусь в Николаеве по поручению комитета. Побывал в Кишиневе, Одессе и Николаеве. Наши дела идут на лад. Революция подготовлена, деньги будут собраны, так что дней через пять-шесть ты услышишь, что вся Болгария взялась за оружие".

И еще из письма Тодору Пееву от 12 февраля 1876 года: "Раз все вопросы решены, цель намечена, время и расстояние указаны, следовательно, теперь уже нужна не молитва, а мотыга".

Времени ему не хватает, в 1874 году он уступает учительский стол своему брату Стефану.

А еще именно в это время в его судьбу входит любовь. Ее зовут Венета Везирева. Родом из Тырново. Порвала со своим мужем, богатым деспотичным торговцем, и уехала с сыном в Бухарест, поселилась у своего дяди, Панарета Рашева, ведет у него хозяйство. Красивая молодая женщина, она сама выбрала Ботева. Взяла и как-то постучала в комнату Ботева.

- Это вам дядя прислал, - сказала она, протягивая Ботеву тарелку с жареными лепешками. - Учителю, говорит, некогда о себе заботиться.

С чего бы это митрополит проявил вдруг такую заботу? До приезда Венеты такого не случалось.

Венета - образованная женщина, много читает, особенно ей нравятся французские романы. Христо помогает Венете пополнить пробелы в образовании, приносит Тургенева, Толстого, Достоевского...

Конечно же, митрополиту донесли, что его племянница и учитель что-то слишком уж часто встречаются: то прогуливаются под платанами, то сидят на ступеньках храма.

- Как бы учитель не вскружил ей голову, говорить он умеет, а молодой женщине тоскливо одной...

Митрополит Панарет рассмеялся:

- Говорить он умеет, верно подмечено, только он не представляет для женщин опасности. Думаете, он о своей любви к ней говорит? Как бы не так! Он ей говорит о любви к Болгарии, для него только такая любовь и существует.

Митрополит Панарет не ошибся. Только он недооценил Венету. Прогуливаясь с ней под платанами, Христо действительно говорил ей о любви к родине, делился с ней мечтами об освобождении Болгарии. Но потому-то Венета и полюбила Ботева. Будучи человеком независимым, Венета решительно порвала с мужем, когда тот стал ей нетерпим, уехала в Румынию. Женщина строгая, незаурядная, она не поддалась бы одним мужским чарам, даже если бы они исходили от такого красавца, как Ботев.

Прозрев наконец, митрополит Панарет пригрозил племяннице порвать с ней, если она не расстанется с Ботевым. Панарет был уверен, что племянница не посмеет лишиться покровительства богатого и влиятельного родственника. Но Венета пренебрегла ханжеской моралью, ушла из митрополичьего дома, наперекор обывателям открыто стала жить со своим избранником. Отдала Христо свои сбережения на приобретение типографии. Стала верным другом и преданной женой.

Перебравшись на новую квартиру, Ботев выписал в Бухарест мать и младших братьев, и Венета сразу же приняла их в свою семью. А потеряв Ботева, намного его пережив, осталась верна его памяти, всю последующую жизнь хранила ему верность и воспитала дочь достойной своего великого отца.

За несколько дней до смерти Христо напишет жене: "Я, после родины, больше всего любил тебя". Полагаю, редкой женщине дано услышать подобное признание. Быть может, именно эти слова помогли Венете обрести столь необходимое мужество, когда трагическое известие достигло Бухареста. Убежден, жгучие горестные чувства не могли заглушить память о минутах любви, дозволенных им судьбой.

Короткая жизнь - короткое счастье...


home | my bookshelf | | Короткая жизнь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу