Book: Тингль-Тангль



Тингль-Тангль

Виктория Платова

Тингль-Тангль

Все события, происходящие в романе, вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Автор

Тингль-Тангль – легенды о злоключениях ведьм (шопы.).

Часть 1

СЕДЛО ЯГНЕНКА. МИКА

* * *

…«Ямакаси» – представлялся этот тип. Татуированный казах, выдававший себя за японца. Любитель бутербродов с тунцом и ублюдочного мультяшного порно. Первое появление казаха прошло для нее незамеченным, оно не было ознаменовано ни фанфарами, ни литаврами, ни музыкой сфер; носки на батарее в их общей с Васькой ванной комнате – вот, пожалуй, и всё.

Ей надо было отнестись к чертовым носкам повнимательнее.

Впрочем, носки возникали и раньше: белые вискозные, свидетельствующие о чистоте намерений владельца; черные хлопчатобумажные, декларирующие приверженность патриархальным ценностям и (опосредованно) несогласие с расширением НАТО на восток. А были еще воинственные махровые (да здравствует Ирландская освободительная армия!) и пижонские из лайкры (да здравствуют виноградники в Клермон-Ферране!), были этно-экзоты из рисовых волокон (многие лета пагодам в джунглях Мьянмы!). Красные с золотом драконы на щиколотке тоже были.

Красные с золотом драконы – не что иное, как торжество Поднебесной.

Она не без оснований подозревала, что и вся остальная, время от времени появляющаяся на батарее трихомундия, произведена в Китае, и мальчики Васьки (о-о, мальчики Васьки!) соструганы там же, в тех же покосившихся фанзах, той же простодушной рабсилой, которая завалила мир дешевыми одноразовыми товарами.

Дешевые и одноразовые – такими они и были, мальчики Васьки.

Один гринписовец, один нацбол, один скинхед, один сопливый кандидат в правозащитники; прочую шушеру, как и миллионы, миллионы китайцев, можно смело отнести к коллективному бессознательному – и где только цепляла их далекая от политики Васька, остается только гадать.

Ха-ха, та еще загадка, секрет Полишинеля, прости господи!

Васькины еженедельные экстрим-заплывы в лягушатнике, ограниченном территорией Питера и области – вот что вызывало к жизни гринписовских и правозащитных зомби; сноуборд зимой, скалолазание и байдарочные party летом; погружение с аквалангом в Марианскую впадину как отдаленная перспектива, промышленный альпинизм как перспектива ближайшая, странно только, что при подобных амбициях Васька до сих работает официанткой.

Такая работа для Васьки – сущее наказание.

Но ни на что другое она не способна, как ни прискорбно. Даже в школу Васька никогда не ходила по-человечески: она толком не закончила ни одного класса, она не получила аттестат, и это не – получение было торжественно отмечено десятидневным переходом на лошадях в алтайской глуши, завершившимся почему-то через четыре месяца в Петропавловске-Камчатском. Да-да, она хорошо помнит – Петропавловск-Камчатский.

Васька позвонила именно оттуда и попросила выслать денег на авиабилет до Питера. Совершенно будничным, надменным, слегка искаженным помехами голосом. Пара минут ушла у нее на то, чтобы осознать: это действительно Васька, ее блудная младшая сестра, объявленная в федеральный розыск, трижды похороненная и четырежды оплаканная.

– С Новым годом, Микушка, – сказала тогда Васька. – Мне нужны деньги. Не слишком много, сумма тебя не разорит.

«Сумма тебя не разорит», вот как. Ничего другого за четыре месяца бесплодного ожидания, глухой неопределенности, страданий и слез она не заслужила. Ах да, еще поздравление с Новым годом! Иначе как издевательством это не назовешь.

Как и упомянутое всуе, почти забытое «Микушка».

Васька редко прибегала к ее детской домашней кличке, почти никогда. «Микушку» можно было бы считать намеком на раскаяние, примирительным жестом, если бы… Если бы она не знала Ваську. Но она знала Ваську – любое напоминание о родственных связях для нее – тоска смертная, любое проявление родственного тепла для нее – пустой звук.

– Ты сука, – выдохнула она в разом запотевшую, затуманившуюся трубку.

– Я в курсе, – парировала Васька все тем же надменным тоном. – Так ты вышлешь money?

– Если бы родители были живы…

– Если бы родители были живы, они бы уже давно умерли от горя. Месяца два как. Или три. Я права?

Тот давний петропавловский звонок накрыл ее в возрасте двадцати семи, Ваське соответственно только-только исполнилось семнадцать, и день рождения – 24 октября – пришелся аккурат на черную дыру Васькиного четырехмесячного отсутствия. Как отметила днюху Васька – неизвестно. Она же провела этот день в полном одиночестве, на грани нервного срыва, среди фотографий покойной семьи (о-о, покойной семьи!). Собственно, на фотографиях, заготовленных по случаю, они еще не были семьей: улыбающийся тощий паренек в майке и со сколотым передним зубом, в руках – винтовка-мелкашка; снимок сделан в городском тире и паренек и думать не думает, что станет отцом двух дочерей, одной – мое загляденье, и другой – оторви и выбрось. Юная загорелая девушка с холщовой сумкой из Гагр (хит сезона) тоже улыбается. На сумке – плохо пропечатанный оттиск квартета АВВА, кавказская интерпретация лиц не имеет ничего общего со шведским оригиналом: две утрированные копии Пугачевой времен песни «Арлекино» (женская часть квартета), мужская представляет собой разные ипостаси актера Бубы Кикабидзе. Она так никогда и не узнала, как мама относилась к Бубе Кикабидзе. И не узнает. Есть много вещей, узнать которые ей не суждено. Мама и лошади, например. Или – мама и кабельное телевидение. Или – мама и мексиканская кухня. Или – мама и всегдашние Васькины эскапады.

Мамы давно нет.

Мамы давно нет, а сумка с кавказско-шведским квартетом осталась, она и сейчас лежит на антресолях, набитая осколками их прежней счастливой жизни, так и есть: их прошлая жизнь была счастливой.

Васька придерживается на этот счет другого мнения.

Она никогда не уточняла какого именно: другого. И все тут. Мнение Васьки всегда диаметрально противоположно ее собственному мнению.

Наша прошлая жизнь была счастливой? – ни хрена не была!

Собака – друг человека? – ни хрена не друг!

Текила – лучший напиток? – ни хрена не лучший!

Сосите пиво и берегите лес от пожара.

Васька так и не простила родителям их ранней гибели. Раннего ухода. Раннего побега. Паренек в майке со сколотым передним зубом и юная загорелая девушка (на голову выше паренька и лет на семь старше, если совместить обе фотографии) – та еще парочка романтических недотеп, немудрено, что они разбились.

Ей было шестнадцать, когда это произошло. А Ваське стукнуло шесть. Возможно, шестилетняя Васька именно так и представляла их гибель, их уход, их побег: загорелая девушка и паренек в майке на ангельском велосипеде с жесткой рамой. Велосипед несется прямо в небо, под шинами хрустят звезды, ветер треплет волосы, а винтовка-мелкашка потеряна по ходу.

Возможно, именно так, хотя все было по-другому: они погибли очень взрослыми состоявшимися людьми, не имеющими ничего общего ни с пареньком, ни с девушкой. За рулем «Форда» сидела порывистая мама, но если бы даже сидел отец – ничего бы это не изменило. Лобовое столкновение с «КамАЗом», внезапно выскочившим на встречку, у них не было никаких шансов.

Никаких.

Она ни разу не дала повода усомниться в том, что лучшей дочки не сыскать, – не то, что капризная, деспотичная уже в младенчестве Васька; она почти не болела, и не ломала рук и ног, и не приставала к старшим с циничным вопросом «откуда берутся дети?», она с легкостью проскочила переходный возраст, нисколько не заметив его проблем. Она не требовала сапог-ботфортов, как у Линды Эванжелисты, не шлялась по сомнительным диско-заведениям, ни разу (даже из любопытства) не мастурбировала в душе и безропотно переходила из класса в класс схорошими и отличными оценками. Заставить себя через «не могу» учить алгебру и начала анализа – пожалуйста, заставить себя есть ненавистные гранаты для повышения гемоглобина в крови – да ради бога! Такой она была всегда.

Мика. Микушка. Мое загляденье – называл ее отец, только он. Микушкой она была для мамы, Микой – для всех остальных, теперь и не вспомнить, откуда что пошло.

Или ей просто неохота вспоминать? «Необыкновенные приключения Дони и Микки» – привет из детства.

Глупое обезьянье кино.

Обезьянье – в самом прямом смысле, сюжет и держался на бессовестно неправдоподобных похождениях двух шимпанзе. Дони и Микки.

В качестве кумира – смешно сказать – она выбрала Микки.

Очеловеченного. Прямоходящего.

Микки, Микки, Микки.

Слегка трансформировавшись (Микки-Мики-Мика), имя прижилось. Приклеилось к коже, наросло рыбьей чешуей, по-другому не скажешь. Если содрать чешую (вряд ли удастся сделать это без крови) – то проступит ее настоящее, то самое, что указано в паспорте – Полина.

Ее могли бы звать Полей или Линой, или Полинькой, или Линочкой, но нет же! – еще в детстве она настояла на Микки-Мики-Мике. Кажется, это был едва ли не единственный случай, когда она настояла на чем-то, проявила характер, обычно податливый и мягкий, как воск. Проявлять характер – была прерогатива Васьки. Васька делала это со страстью и надрывом, к месту и не к месту демонстрируя восхитительную склочность, фантастическую безбашенность, упоительное паскудство. Даже гибель родителей нисколько не повлияла на Ваську.

Нисколько – так хотелось думать ей.

И Васькино горе не шло ни в какое сравнение с ее собственным горем, горем старшей, почти взрослой дочери. Ее горе было всепоглощающим, осмысленным, эксклюзивным, она (не Васька) ездила в морг на опознание, она (не Васька) от начала до конца прошла весь ад похорон, она (не Васька) упала в обморок на кладбище, когда первые комья земли с глухим стуком ударились о крышку отцовского гроба, кто теперь будет звать ее мое загляденье?

Кто?..

Смерть делает людей несправедливыми. К себе и к другим, но больше – к другим. Должно быть, Мика была несправедлива и к Ваське, вернувшейся от дальних родственников отца через неделю после похорон. Всю эту неделю, проваливаясь в забытье их прошлой счастливой жизни и раздавленная кромешным ужасом нынешней, она мучительно соображала, как сказать шестилетней сестре о том, что увидеть родителей ей больше не суждено. Никогда.

Ни-ког-да.

Мика не отличалась особым воображением, не то, что Васька, – и потому не нашла ничего умнее, как сочинить стандартную историю о дальней командировке в другой город и другую страну. Другая страна, пусть будет так. Для начала. А потом… Бог знает, что она придумает потом, когда скрывать правду станет невозможно.

Египет? – поинтересовалась Васька.

За год до этого они всей семьей ездили в Египет, и Васька едва не утонула в Красном море, заплыв туда, куда пятилетние обычно не заплывают. Ко всем несчастьям они едва не опоздали на самолет, полдня проискав Ваську, которой вовсе не хотелось уезжать, а хотелось обернуться рыбой и поселиться в море навсегда. И другая страна так и осталась для нее Египтом. Больше ничем.

Египет? Ага. Пусть будет так. Для начала.

Стоило Ваське услышать про Египет, как ее паскудный характер развернулся в полную силу: это нечестно, – сказала Васька, уехать вот так. Они уехали, чтобы стать рыбами, я знаю точно, зачем еще ездить в Египет, а ведь это я хотела стать рыбой – не они, я. И раз так, раз они такие – пусть не возвращаются.

Тогда Мика ударила бедную Ваську первый раз в жизни.

Ни секунды не сомневаясь, что Васька затаит зло и запрется в кладовке, как запиралась всегда, когда бывала с чем-то несогласна. Маленькая Васька могла сидеть в кладовке часами и, чтобы выудить ее оттуда, требовалось приложить усилие. Обычно это делала мама, теперь придется делать это самой. Теперь все придется делать самой.

Васька выползла из кладовки спустя довольно продолжительное время. И, как ни в чем не бывало, потребовала мороженого на ужин в качестве моральной компенсации за страдания. Пришлось сходить за вредоносным высококалорийным мороженым, повторяя про себя на разные лады:

бедная сиротка. Бедная, бедная сиротка.

Так будет всегда? – поинтересовалась Васька. – Мороженое будет всегда?

Не знаю, – Мика пожала плечами. – Не знаю.

Пусть они подольше не возвращаются из Египта. Я согласна.

Она могла бы ударить Ваську второй раз в жизни. Но сдержалась.

О смерти родителей Васька узнала вовсе не от нее. Она кормила сестру россказнями про Египет несколько месяцев, пока хватало сил на вранье, на сочинительство одних и тех же телеграмм без обратного адреса в духе: «Задерживаемся неопределенное время любим скучаем будьте умницами ваши мама папа». Ни мама, ни отец никогда бы так не написали, что сделали бы они, окажись вдали от своих девочек? Мика не знала этого, не могла даже представить, предыдущие их разлуки были мимолетны, кажется, они вообще не расставались, они всегда были вместе: мама-папа-Васька-она, а краткосрочные командировки отца и несколько поездок мамы на историческую родину в Переславль-Залесский можно и вовсе сбросить со счетов. Да, именно так: они не расставались, и эта их разлука была первой. И обещала продлиться всю жизнь.

Дядя Пека, вот кто раскрыл Ваське глаза на произошедшее.

Дядя Пека, или Павел Константинович, ученик их с Васькой деда, друг маминой юности, мама вполне могла выйти замуж за него, а не за парнишку в майке и со сколотым передним зубом. Могла – но не вышла, а дядя Пека так и остался дядей Пекой, никем иным. Из друга маминой юности он плавно перекочевал в разряд друзей семьи – приобретение тем более ценное, что у их семейства с друзьями и родственниками было не густо, так: дальняя родня отца в Тосно и полумифические тетки мамы в Переславле-Залесском. Оба их рода – и материнский, и отцовский – преследовал странный рок, включающий ранние беспричинные смерти, нелепые несчастные случаи, были и самоубийцы, были еще задранные медведем и те, кого скинула лошадь, были не вернувшиеся из грибных лесов, был даже один утопленник. «Утопленник» – относилось к деду, тому самому, чьим учеником являлся дядя Пека. Родившейся много позже Ваське не удалось застать его в живых, она же смутно помнила монументальную фигуру деда. И лицо, как будто высеченное из мрамора, и бороду, приводившую ее в священный трепет. «Карабас-Барабас», с замиранием сердца думала Мика в раннем детстве, «Карл Маркс, да и только», пришла она к выводу впоследствии. Карабас-Барабас был известнейшим в прошлом скульптором, главой целой школы, основателем целого направления, почетным членом множества академических сообществ. Он и сам числился академиком, и депутатом городского созыва, и кем-то там еще – кажется, орденоносцем. Дедовская тяжелая трость с набалдашником в виде женской головы могла поспорить с трезубцем Посейдона по силе воздействия на окружающий мир. Трость была виновна в бесконечных питерских дождях, и в штормовом ветре, идущем с Ладоги; по воли трости куцее северное лето сменялось затяжной непроглядной зимой, трость нашептывала деду линию поведения с родными, «космополитами и вшивыми диссидентами, ужо я вас», относилось ли это и к ней, тогда еще совсем крохе, так и осталось невыясненным. Как остались непроясненными в ее сознании сложные взаимоотношения между дедом и мамой, лишь одно было очевидно: мама делала все наперекор дедовской воле. Возможно, это девичье мамино упрямство унаследовала Васька, отполировав до ослепительного блеска и сделав самоценным. Мама не вышла замуж за безответно влюбленного дядю Пеку, как того хотел дед, она предпочла перспективному начинающему скульптору голозадого инженера с нищенской зарплатой. Мама не стала искусствоведом, а устроилась на сезонную должность экспедитора в «Союзпушнине» – не особо обременительную, как раз такую, чтобы хватало времени на космополитизм и вшивое диссидентство. Мама, наконец, родила девочку (хотя дед страстно мечтал о мальчике, о внуке). Мало того, мама посмела назвать ее Полиной, в честь собственной матери, в то время как дед настаивал на имени Василиса, Васька. Странный выбор деда объяснялся присутствием в его жизни некоей натурщицы Василисы, чья мать тоже была натурщицей и всю юность провела в Париже, позируя самому Модильяни. О наличии натурщицы Мика узнала из писем своей бабки Полины: неизвестно кому адресованных и составленных в форме дневника. «Эта сука В.» – так и не иначе называла бабка давнюю соперницу, «эта сука В.» всплывала едва ли не на каждой странице; сука во фламинговом, бесстыже-розовом оперении порока, не русском и уж тем более не советском. Должно быть, в воображении бабки она была точно такой, какой утвердилась впоследствии и в Микином скудном воображении: психопатка, состоящая лишь из (привет Модильяни!) позвоночника, шеи и губ. Истеричка, плоская как холст. Концептуальная уродина, не способная толком оплодотворить ни одно чувство, но заставляющая мужчин безумствовать, стреляться и создавать направления в искусстве. Только благодаря таким психопаткам, истеричкам и концептуальным уродинам были изобретены блюз и джаз. И еще – речные трамвайчики, и еще – фуникулёры, и еще – дагеротипы, и еще – зеленый глаз светофора, и еще – рубашки с отложным воротничком, в вырез которых вечно забивается мошкара и густая пыльца с акаций.



Мика представляла «эту суку В.» парящей над эпохами в виде того самого холста. Холст был унизан кольцами. Холст был украшен сережками, цепочками и медальонами, (всё – сплошь подарки ставших безумцами мужчин) – и потому легко трансформировался в воздушного змея, надменного, беспечного, свободного от войн и потрясений.

То, что в бабкином дневнике не нашлось ни слова о войнах и потрясениях, а царила только восходящая к началу времен, по-женски абсолютная ненависть к «этой суке В.», нисколько не удивляло Мику. Еще в переходном возрасте (никак на ней не отразившемся) она прочла достаточное количество книг, и в них только и было разговоров, что о любви, ненависти и абсолюте. Три этих понятия, слитые воедино, создавали сквозняк, постояв на котором, легко было заполучить простуду или того похуже. Или вовсе умереть.

Сквозняки подобного рода счастливо миновали Мику, даже когда она повзрослела и с ней вполне могли случиться и любовь, и ненависть, и абсолют. Могли – но не случились. Добросовестно проштудированные в отрочестве алгебра и начала анализа подсказывали: ты не такая, как бабка, мама или Васька и уж совсем не такая, как «эта сука В.», и все прочие суки, и все прочие праведницы, включая торговок бумажными цветами, женские манекены в витринах, шпалоукладщиц и стюардесс. Ты – иная. Похожая внутри на Микки – очеловеченного, прямоходящего.

Не больше.

Ни один мальчик, ни один юноша, ни один мужчина ни разу не взволновал Мику, не заставил ее сердце биться чаще. Она с трудом выносила и женщин, о собаках, кошках и волнистых попугайчиках и говорить нечего. Единственным существом, к которому она питала чувство болезненной привязанности, была Васька. Сложись все по-другому, и она в одно прекрасное утро сумела бы стать для маленькой Васьки богиней. Богиней мороженого, например. Или богиней колеса обозрения. Или, на худой конец, просто и обыденно заменить ей мать и остаться в Васькиной повзрослевшей и благодарной памяти богиней самопожертвования. Но Мика упустила свой шанс. Даже о смерти родителей Ваське рассказала не она, а дядя Пека.

В первую годовщину после случившегося.

Командировка в Египет, растянувшаяся на триста шестьдесят пять дней, – что может быть глупее, что может быть нелепее? Тут даже эгоистичная и самодостаточная Васька начала страшно тосковать. Весь этот год Мика была занята сочинительством басен о маме в Каире и папе в Луксоре, стряпанием подложных телеграмм, сбором фальшивых посылок: для этой цели подходили копеечные безделушки из ближайшего к дому магазина «Бижутерия», жевательная резинка из соседнего гастронома и открытки с видами: их коллекцию удалось собрать после прочесывания букинистических. Прокол случился лишь однажды, когда Мика сунула в картонную коробку пять пиал, купленных на блошином рынке в трех кварталах от дома.

Что это? – спросила Васька. – Маленькие тарелки? Зачем нам тарелки? У нас полно тарелок.

Это не тарелки, – терпеливо пояснила Мика. – Это пиалы. На востоке все пьют чай из пиал.

А что такое восток? – спросила Васька.

То же, что и Египет. То же, что и другая страна.

И мама пьет чай из этих пиал?

И мама, и папа, и все.

И рыбы? – цепкую Ваську все еще волновали рыбы, брошенные на произвол судьбы в Красном море.

И рыбы, да, – соглашаться с Васькой нужно было по определению, и Мика соглашалась. – И не только чай.

А что еще?

Из них можно есть мороженое… Много чего можно…

Васька принялась сосредоточенно изучать египетские пиалы «от мамы», и только теперь (ну не идиотизм ли?) Мика заметила золотую, восхитительно русскую надпись на дне: «60 лет Каракалпакской АССР». Заметила ее и Васька.

Что там внутри? –  поинтересовалась она.

Никакого подвоха в голосе сестры Мика не услышала. Ваське было просто любопытно, и все. Каракалпакская АССР — другая страна? Каракалпакская АССР – часть Египта? В другой стране говорят на русском? Мама – там, и, значит, все просто обязаны говорить на русском? И вообще, что такое Каракалпакская и тем более – АССР? Запредельные, не поддающиеся никакому разумному объяснению вещи… И Мика сделала то, что делала обычно, что делала всегда: переложила всю ответственность на чужие плечи, в данном случае – на плечи Васьки.

Прочти сама. Ты ведь уже большая девочка и умеешь читать.

Вместо того, чтобы сосредоточиться на надписи, Васька вспыхнула, надулась и поплелась в любезную ее сердцу кладовку. Она просидела там много дольше, чем сидела обычно, и все это время в памяти Мики всплывали мелкие несуразности, связанные с чтением.

Васькиным чтением.

Она ни разу не видела Ваську с книжкой, хотя в доме было полно детских книг. В их прошлой счастливой жизни мама все время читала Ваське сказки, это Мика помнила хорошо. Папа отделывался четверостишиями из Маршака и Корнея Чуковского, она сама несколько раз попадала впросак, когда пыталась процитировать «Снежную королеву»: Васька моментально подмечала любую неточность, отсутствие любого предлога, любого, хоть раз упомянутого определения. Целые страницы текста отскакивали у нее от зубов. Но – только прочитанные вслух и не самой Васькой. Васька никогда не просила у Мики фальшивых маминых писем, не интересовалась конвертами с адресами, не изучала надписей на псевдопосылках, и почему она так вспылила, когда Мика уличила ее в равнодушии к чтению?..

А-а, все ясно.

Мика – преступная сестра, она совсем забросила Васькину подготовку к школе, а ведь Ваське почти семь. И если бы не Микино, грозившее перерасти в манию, желание скрыть от Васьки правду о гибели родителей, она смогла бы уделить гораздо большее время реальности. Той реальности, в которой Ваське вот-вот должно было исполниться семь. В которой ходил троллейбус № 12, в которой существовали счета за квартиру, свет и телефон, в которой день сменялся ночью, а осень – зимой. В которой существовали товарно-денежные отношения и просто отношения – между людьми. Нельзя сказать, чтобы реальность уж совсем не вторгалась в жизнь обеих сестер – вторгалась и еще как. В самом начале она явилась в виде двух расплывшихся теток из собеса и наробраза: их интересовала дальнейшая судьба Васьки, их обуревало неуемное желание запихнуть Ваську в первый попавшийся детский дом. Они едва ли не со сладострастием сообщили Мике о том, что чертов детский дом – самая вероятная перспектива, поскольку родителей больше нет в живых, и очереди из желающих стать опекунами тоже не наблюдается, и вообще, э-э… барышня…

– Меня зовут Полина, – сухо поправила Мика. – И я в состоянии позаботиться о своей сестре.

– Вряд ли у тебя получится, дорогая, – тетки стали еще сладострастнее. – Ты и сама еще ребенок. Хотя… Если бы ты дала согласие на продажу квартиры и мастерской, то смогла бы обеспечить будущее себе и сестре. Конечно, дело это непростое и далеко не быстрое, но мы возьмем на себя все хлопоты…

До сих пор Мика не имела ничего против теток в возрасте. Больше того, две таких сумасшедших поющих тетки были ее кумирами – Чезария Эвора и Tania Maria; а если покопаться, то можно было извлечь на свет божий и эбонитовую толстуху Эллу Фиццжеральд. И Нину Симон в придачу – от первых тактов ее «DON'T EXPLAIN» Мике неизбывно хотелось плакать, влюбляться, пить виски, носить пояс для чулок, цеплять матросов в несуществующих свинг-барах, пользоваться кремом от несуществующих морщин, эпиляторами и секс-уловками в стиле: «Кажется, у меня сломалась змейка на платье. Вы не взглянете, дорогой?» Босоногая Чезария и любительница шалей Tania вызывали сходные желания, за исключением матросов и эпиляторов. Зато две собес-наробразовские фурии ничего, кроме ненависти и страха, не вызвали. У Мики хватило ума не впадать в клинч в их присутствии, но, как только за ними закрылась дверь, она набрала телефон дяди Пеки.

– Приходили двое, хотят забрать Ваську в богадельню. И отнять квартиру, – от волнения Мика слегка сгустила краски.

– Ничего не объясняй, я сейчас буду, – тут же отозвался чуткий дядя Пека.

Ничего не объясняй. Don't explain.

Конечно же он все уладил. Каким образом – Мика не знала, да и вдаваться в подробности ей не особенно хотелось. Неудачливый мамин воздыхатель, дядя Пека со временем переквалифицировался в удачливого управленца, забросил скульптурное поприще и преуспел на поприще административном. Кажется, он был не последним человеком в правительстве города, пересидел нескольких губернаторов и сам бы мог баллотироваться в губернаторы, если бы не сомнительное семейное положение. Народные массы с недоверием относятся к холостякам за сорок, а дядя Пека так и остался холостяком. Бобылем, не обремененным бывшими женами и внебрачными детьми. Иногда – в шутку, во время нечастых приходов в гости, он называл своими внебрачными детьми Мику и Ваську – и это было правдой. Или почти правдой.

Ни Васька, ни Мика ни в чем не нуждались, опять же – благодаря дяде Пеке. Для внутреннего пользования он наскоро слепил сказочку в духе «Снежной королевы» – о сверкающем и ослепительном состоянии, которое оставил дед и приумножили мама с отцом. Сказочка оказалась совсем не волшебной и едва ли унизительной; выросшая щепетильная Мика и подраставшая, анархически настроенная Васька поняли это много раньше, чем следовало бы: мама и отец так и остались бюджетниками, даже на единственную семейную поездку в недорогой Египет они копили несколько лет. Даже «Форд», на котором они разбились, был сильно подержанной двенадцатилетней колымагой. С дедом все обстояло сложнее. По советским меркам он был человеком совсем не бедным, но, прежде чем утонуть, все свои сбережения завещал «этой суке В.»,последние лет сорок проживавшей в (кто бы сомневался!) несбыточном модильяньевском Париже. Маме, а впоследствии и Мике с Васькой, достались дедовы архивы, орденские книжки (сами ордена, вслед за дедом, уплыли в неизвестном направлении) и квартира с мастерской. Совсем нешуточные двести пятьдесят квадратов общей площади на Песочной набережной свидом на Малую Невку и заповедный Крестовский остров.

Тёртый дядя Пека рассуждал примерно так же, как и две фурии: квартира с мастерской – самый настоящий, несгораемый капитал. Но, в отличие от фурий, Павел Константинович был полон решимости оставить этот капитал за бедными сиротками.

Бедными, бедными сиротками.

Четко продуманный план по спасению сироток удался ему блестяще: ни фурии, ни кто-либо другой никогда больше не беспокоили сестер на предмет купли-продажи квартиры, не говоря уже об отъеме или уплотнении. И это в то время, когда в Питере шла самая настоящая война за квадратные метры. И люди, гораздо более защищенные, чем Мика сВаськой, сгорали, как свечки, и сплошь и рядом оказывались в безымянных могилах на безымянных кладбищах. Без админресурса тут не обошлось, так думала впоследствии Мика; админресурс она могла лицезреть едва ли не еженедельно – в образе дяди-Пекиного телохранителя Гоши, привозившего деньги; в образе дяди-пекиного шофера Саши, привозившего еду. И Саша, и Гоша были в глазах Мики воплощением жутковатого мифа о Франкенштейне; робокопами, универсальными солдатами, кикбоксерами-3-искусство-войны, вампирами и оборотнями по совместительству. За толстогубой улыбкой Саши скрывались клыки, в идеальном проборе Гоши копошились горгульи, скарабеи-терминаторы и крохотные демоны посудомоечных машин. Проблемы есть? – всякий раз заученно бубнил Саша, проблемы есть? – всякий раз без выражения цедил Гоша.

Проблем нет, – всякий раз с готовностью отвечала Мика.

Конечно же проблемы были, и прежде всего – с Васькой, но демоны посудомоечных машин не могли решить их по определению.

Если что – звони, – так выглядело еженедельное напутствие кикбоксеров, – И ничего не бойся.

– Они могут всё? – однажды спросила Мика у дяди Пеки. – Они могут всё, эти ваши ребята?

– Всё, – дядя Пека сдержанно улыбнулся, в общении с бедными сиротками он выбрал именно эту тактику: сдержанность в проявлении любого рода эмоций. – Они могут всё.

– Тогда пусть вернут нам родителей. Дядя Пека хмыкнул и надолго замолчал.

– Если бы это сказала твоя сестра, я бы понял. Но ты… Ты ведь уже большая девочка, Мика. И знаешь, что… Наверное, для всех нас будет лучше, если вы переберетесь ко мне. Хотя бы на время. Как ты относишься к такому предложению?

Дядя Пека уже высказывался в пользу великого переселения – сразу после похорон. И тогда Мика ответила ему так же, как ответила сейчас:

– Это исключено. А Васька… Васька даже не знает, что мамы и отца больше… больше нет.

– То есть как?! Столько времени прошло…

– Почти год, – безучастно подтвердила Мика.

– Почти год – и ты ничего не объяснила ей?!

– Нет. Я… Я не знаю, как это сделать…

– Что же ты говорила все эти месяцы?

Песок из якобы Красного моря, который Мика собирала на Заливе, а потом просеивала и просушивала на плите, пока Васька спала; дешевые, оставляющие налет на руках черноморские раковины с барахолок, открытки с видами – они говорили вместо Мики. Все эти месяцы. Проще было оказаться похороненной под слоем песка, проще было перерезать себе горло тупым краем раковины, чем открыть Ваське глаза на существующее положение вещей.

Во всяком случае – для Мики.

Дядя Пека думал совсем по-другому.

– Ты же понимаешь, что Ваське нужно все рассказать?

– Правда сейчас – убьет ее…

– А вранье будет убивать всю оставшуюся жизнь. С правдой еще можно справиться. А вот с неправдой – большой вопрос, – дядя Пека неожиданно продемонстрировал удивительную для чиновника городского масштаба философичность.

– Васька… Васька еще слишком мала для правды.

– Но она вырастет и никогда тебя не простит. Нас не простит.

– Я не могу, – сказала Мика, тупо глядя перед собой. – Пусть ваши вампи… Пусть ваши Саша или Гоша скажут… Раз они могут всё. А я – не могу.

– Хорошо, я сам ей скажу. Не волнуйся, я сделаю это осторожно. Сделаю правильно. Она поймет. Сходи куда-нибудь… В кино, к друзьям, у тебя ведь есть друзья… Исчезни на полдня, а я постараюсь ей все объяснить. Хорошо?

Тогда она ничего не ответила. Она скорбно смотрела на дядю Пеку, а дядя Пека смотрел на нее. Взглядом, который она не раз замечала впоследствии: испытующим, изучающим, препарирующим. Раз за разом снимавшим шелуху кожных покровов, раз за разом распутывавшим нити кровеносных сосудов и отделявшим мясо от костей – в тщетном желании добраться до сути, до сердцевины. Чтобы увидеть там – в шелухе, в нитях, в романтическом гроте черепной коробки – то, что увидеть невозможно: юную загорелую девушку с холщовой сумкой из Гагр.

– Черт возьми, Мика!.. Ты совсем не…

– Я совсем не похожа на маму. Вы ведь это ищете во мне? Это, да?

– Ну что ты, девочка!..

Он лукавил, конечно же – лукавил. Так же, как лукавила сама Мика, часами разглядывая себя в зеркале. Она была похожа на мать, пугающе похожа, но это «пугающе» относилось как бы не к самой Мике, а к отдельным чертам ее лица: глаза, разлет бровей, высокие скулы; крупный, немного смазанный рот – все это быломамино. Ничего отцовского, ничего своего, копия с оригинала, не более. Потому и целостной картинки не возникало, потому и поразительно точные детали никак не хотели складываться вместе. Если бы это нервировало только Мику – было бы полбеды, но это задевало еще и Павла Константиновича. Он хотел определенности, как хотел определенности всегда и во всем: либо ты не похожа на мать – и тогда ты просто Мика, дочь умершей подруги, слабая и нежная, вечно нуждающаяся в опеке – и это еще можно пережить. Либо ты – новое воплощение матери; слабость и нежность остаются, зато желание опекать вытесняется другим: самым древним, самым могучим – ради него не грех вступить в реку второй раз, и заново испытать судьбу.

Определенность наступила, когда Мике исполнилось восемнадцать: за какой-то месяц нерезкие и до сих пор непроявленные черты прояснились, намертво приклеились друг к другу, и старательная ученическая копия перестала быть копией. Она приобрела самостоятельную ценность и даже затмила оригинал. От этого нового – женского – сходства с матерью, от этой абсолютной идентичности впору было сойти с ума. К чести Мики – ей удалось сохранить здравый рассудок. Ей удалось, а дяде Пеке – нет. Впрочем, к тому времени он запретил ей называть себя дядей Пекой: какой я тебе дядя, право? Васька – конечно, Васька пусть называет меня как хочет, Васька ребенок, и еще долго будет ребенком, а ты… Мика не удивило это «а ты…», она и раньше предполагала, что «а ты…» когда-нибудь да наступит. Вопрос был лишь в том, что последует затем.

А ты… Ты так восхитительна, разве мог я подумать, мог представить? Вылитая Нина, просто бесовщина какая-то… Вот и не верь после этого в переселение душ…

– Я – не Нина, – как всегда мягко поправила ома. – Я Мика.

Ну, конечно – Мика. Мика, Микушка, моё загляденье, обещай выслушать спокойно все то, что я скажу тебе и не пугаться раньше времени…

Она пообещала, и человек, который запретил ей звать себя дядей Пекой и не придумал ничего взамен, торопливо и путано стал объяснять ей, как он влюблен в каждую ресницу, в каждый заусенец, в каждую родинку на ее теле; и в то, как она встряхивает волосами, и как она хмурится, и в ее милую привычку сидеть, поджав ноги по-турецки, – а он не старый, совсем не старый, в апреле ему исполнилось сорок три. Только сорок три, для мужчины это не возраст, и с большей разницей в летах люди прекрасно уживаются друг с другом, а ты…



Ты могла бы сделать меня счастливым, девочка.

– Что для этого нужно? – как-то уж чересчур по-деловому спросила Мика.

– Стать моей женой. Ты с гнешь моей женой?

– И только?

– Да. Одного этого будет достаточно.

Большего от Мики не потребуется, а уж он… Он сделает все, чтобы и ей, и Ваське было хорошо, ведь Васька будет жить с ними, это даже не обсуждается. До сих пор он ни разу не подвел ни Мику, ни Ваську, всегда был рядом, когда было нужно, ведь так, девочка?

– Да, – безвольно согласилась Мика.

Они ни в чем не нуждались все это время, он сумел защитить их, оградить от множества проблем, ведь так, девочка?

– Да.

– Ты станешь моей женой? Я понимаю, я застал тебя врасплох и потому не буду торопить…

– Вовсе нет. Вы не застали меня врасплох, – Мика даже удивилась своему спокойствию. – Я знала, что это произойдет.

– Значит, ты тоже думала об этом?..

Взрослый, сорокатрехлетний, легко справляющийся с кикбоксерами и универсальными солдатами, он оказался сбитым с толку. Застигнутым врасплох. Не она – он.

– И давно ты… об этом думала? И… как долго?

– Какое-то время.

Какое-то время. Шестнадцать минут. Она думала об этом ровно шестнадцать минут, но озвучить куцую цифру так и не решилась. Шестнадцать минут унизили бы всесильного дядю Пеку. А пространные объяснения унизили бы саму Мику. Объяснить – означало бы снова погрузиться в кошмар зеркального ателье, который она едва пережила. А ведь Мика не хотела ничего дурного – просто почистить зубы, оттого и сунула лицо в зеркало над раковиной.

Ничего экстраординарного. Так происходило каждое утро, и каждый вечер, и иногда – в течение дня, когда нужно было избавиться от одинокого прыщика на подбородке или поэкспериментировать с тушью «Moonlight serenade»[1], купленной на базарном лотке «Всё по 10». Но то, что она увидела тогда в зеркале… В недрах Микиного воображения, тонкий плодородный слой которого был истощен созданием образа «этой суки В.» и сочинительством писем от мертвых родителей, это родиться не могло. Это не могло родиться ни в чьем воображении, а – следовательно – было реальностью. Невидимые, потусторонние ангелы кройки и шитья с невидимыми булавками в невидимых ртах, с невидимыми сантиметрами на шеях управлялись с Микиным лицом так, как будто это был отрез ткани. Глаза из сатина, брови из шелка, велюровые вставки щек, атласные вытачки губ; здесь подвернуть, тут прострочить, там обметать – и главное, ни на йоту не отступить от выкройки. Чик-чик, вжик-вжик, вот оно и готово, платье маминого лица! Оно сидит на тебе как влитое, Мика! Из него не выбраться, Мика! Ты будешь носить его до скончания дней, Мика! Если тебе повезет, если Богу будет угодно и ты проживешь много дольше мамы, – то увидишь, как оно износится, залоснится, истлеет, – но пока оно совершенно. Идеально подогнано. Платье для коктейля и платье для любви, и для увеселительных поездок на пикник – тоже. Сидеть на веслах, сидеть в киношке па последнем ряду, рожать, покупать кинзу и укроп – оно для всего сгодится. Ну-ка, проверь – нигде не жмет, Мика?..

Нигде.

К исходу шестнадцатой минуты все было кончено: из зеркала на Мику смотрела мама. Такая, какой Мика помнила ее по девичьим фотографиям. И, вероятно, такая, какой ее полюбил дядя Пека, и позже – отец. Новое, выплывшее из невнятных глубин прежнего, лицо не прибавило Мике ни знаний, ни опыта. Оно лишь слегка изменило угол зрения. На всё.

– …И как бы вы хотели, чтобы я вас называла? «Павел Константинович»?

– Слишком официально и слишком длинно, девочка. Ты могла бы звать меня Павлом. Для начала. Потом… Э-э… когда мы познакомимся поближе… Когда ты доверишься мне… Возникнет что-нибудь другое.

Не возникнет, подумала Мика. Не возникнет, а жаль. Павел Константинович или просто Павел – не самый худший вариант, далеко не худший. Если оставить за скобками его положение и обратиться лишь к внешним данным, которые так ценятся молодостью, – то и здесь он выше всяких похвал. Высокий, поджарый, совсем не похожий на чинушу, скорее – на горнолыжника или автогонщика-профессионала в их гламурной, рекламирующей пену для бритья, ипостаси. Дозированная во все той же гламурной пропорции седина, никаких суетливых мелкотравчатых морщин под глазами – одна основательная складка на лбу и одна – на подбородке. Плейбой, умница, лев зимой, шикарный мужик – ни одно определение не было бы избыточным. Даже странно, что, обладая такой харизмой, такой потрясающей фактурой, Павел Константинович безнадежно влип – сначала в ее мать, а потом – в нее саму. Впрочем, насчет себя Мика не обольщалась: это всего лишь платье.

Платье маминого лица.

На мне оно выглядит даже лучше, чем на маме, подумала Мика. Во-первых, ей восемнадцать, и, глядя на нее, Павел Константинович возвращается в свои восемнадцать, в худшем случае – двадцать, именно тогда они с мамой познакомились. А кто откажется вернуться в молодость, хотя бы ненадолго? Никто. Тем более что в случае с Микой это возвращение может затянуться на годы. Во-вторых…

Множество аргументов в пользу второго пункта Мика пропустила и сразу перешла к третьему. Убийственному. Восемнадцатилетняя мама зависела от Павла гораздо меньше, чем восемнадцатилетняя Мика, она ничем не была ему обязана. Благополучие же Мики и Васьки держалось исключительно на плечах Павла Константиновича, он был главным божеством Мики-Васькиной жизни. Зевсом, Одином, солнцеликим Ра. Что еще она забыла?.. Ага, верховный жрец Каракалпакской АССР, солнцеликий легко бы справился и с этой ролью. Абсурдная, хотя и не лишенная живости мысль о Каракалпакии со дна пиалы придала Мике сил.

– …Не возникнет. Не возникнет ничего другого, Павел Константинович.

– Почему, Нина? – брякнул он.

– Я не Нина, – она поправила его со всей деликатностью, на которую была способна. – Как бы вам ни хотелось – я не Нина.

– Конечно, нет… Прости меня. Прости, девочка.

– Не нужно. Я понимаю. Все из-за лица, оно кого угодно введет в заблуждение. Я понимаю и не обижаюсь.

– Ты чудо. Хотя так ничего и не ответила мне… Я могу надеяться? Пусть не сейчас – потом…

– Когда вам исполнится сорок четыре?

– Желательно, чтобы это произошло раньше.

Не произойдет, подумала Мика. Не произойдет, а жаль. Искушение, с которым она приготовилась бороться, прошло стороной. А как бы было прекрасно – подчинить себе непоправимо взрослого, наделенного нешуточной властью, ворочающего немаленькими деньгами мужчину! Вертеть им, заставлять ревновать по самым ничтожным поводам, приучить исполнять любой каприз, выцыганить у него на лето бело-синий греческий остров Санторин и там и остаться. Или наметить в жертву другой остров и все равно остаться: девочкой, инфантой, чудом. Для него, Павла, а не для сопляков-ровесников в синтетических плавках, с преющими подними нищими пенисами. Если к восемнадцати годам она не удосужилась даже влюбиться, то какая разница – кого не любить? Павел Константинович куда предпочтительнее любого сопляка и синтетику уж точно не напялит.

Но так свойственная Мике прагматичность дала сбой. Все из-за изменившегося угла зрения, на Павла Константиновича – в частности. Мика точно знала, что поступит так же, как в свое время поступила мама.

Вежливый отказ, вот что ожидает всесильного Павла.

Вежливый отказ.

– …Хорошо, я не буду ждать, когда вам исполнится сорок четыре.

– Ты готова дать ответ сейчас?

– Да.

– И что это… будет за ответ?

– Нет.

– Я дурак, – только и смог выговорить Павел Константинович. – Круглый дурак, вылез со своим предложением… И даже неудосужился спросить… У тебя кто-то есть? Какой-то симпатичный парень?

Угол зрения.

Под этим углом Мике была хорошо видна горизонтальная морщина на лбу Павла Константиновича. И представить, что находится там, за восхитительно ровными краями морщины, тоже не составило особого труда: несколько разумных мыслей по поводу самой Мики и ее гипотетического парня. Ни один парень не даст тебе того, что смогу дать я. Твой парень, Мика, наверняка ездит на метро и стреляет у однокурсников по не самому престижному вузу деньги на пивасик. Его главные переживания связаны с провальной игрой «Зенита» в обороне и еще с тем, как скрыть от тебя триппер, случайно подцепленный на интернациональной вечерние «Yankee, go home!». Он никогда не будет заботиться о твоей сестре, а о ней, учитывая ее состояние, нужно заботиться. Ежедневно, ежечасно.

Что касается синтетических плавок… О них и говорить нечего.

– Нет. Парня у меня нет, – сказала Мика. – Но это ничего не меняет.

– И не изменит в дальнейшем?

– Не думаю, чтоб изменило.

– Ты еще больше мама… Еще больше Нина, чем я предполагал.

Самое время выставить счет, Павел Константинович, подумала Мика. За неприкосновенность квартиры, за безбедное существование на протяжении двух лет, за Сашу и Гошу, за деликатесы из дорогих супермаркетов, а главное – за Ваську. Мика никогда не забывала, что именно он, Павел Константинович, взял на себя трудный разговор о смерти родителей. Наверняка этот разговор потребовал гораздо большей изобретательности, чем вся Микина ложь – дядя Пека (тогда еще – дядя Пека) отличился и тут: он не подставил Мику, не выдал ее. Отсутствие вероломства – вот что делало Павла Константиновича непохожим на Зевса, Одина и солнцеликого Ра. И на всех остальных богов, только и умеющих, что выставлять счета в самый неподходящий момент. Быть может, он останется верен себе и сейчас – и санкций за дерзкое Микино «нет» не последует?..

– …Со временем я верну все деньги, которые вы на нас потратили, – это было не менее дерзкое, а главное – ни на чем не основанное заявление.

– Не нужно меня обижать, Мика.

Проклятье, он действительно остался верен себе. Он был даже более благороден, чем когда-либо, и от этого благородства Мику затошнило.

– Я считаю, что будет справедливым…

– Справедливо, когда сильный помогает слабым. И когда мужчина берет ответственность за женщину…

И уступает в трамвае место пассажирам с детьми и инвалидам, подумала Мика. Ей хотелось, чтобы Павел Константинович ушел, умер, разложился на атомы, пал бы к ее ногам цветком анемона, – или (пусть его!) снова обернулся бы дядей Пекой, тотемным столбом их с Васькой благополучия. Но Павел Константинович вовсе не желал раскладываться на атомы, он все вещал и вещал о справедливости и бескорыстии, а потом (как это бывало обычно) – переключился на Ваську.

– Я нашел замечательного специалиста, Мика. Он обещал посмотреть Ваську в самое ближайшее время. Конечно, это редкое заболевание…

– Васька не больна.

– Извини, я хотел сказать – редкая психологическая особенность…

Дислексия – вот как называлась редкая психологическая особенность, Васька была просто не способна читать и усваивать прочитанное. И совершать другие действия, хоть как-то связанные с чтением, письмом и их производными, – решать примитивные задачки, например, когда от нарисованной пятерки нужно было отнять нарисованную единицу, чтобы в сумме получилась нарисованная же четверка. Васька легко проворачивала математические операции в уме и на слух, она с неподражаемым изяществом манипулировала яблоками, конфетами или косточками от вишен. Но графическое изображение цифр, букв и символов оставалось для нее недоступным.

Запертый сад.

Возможно, у маленькой Васьки были другие ассоциации по этому поводу, но Мика представляла себе именно запертый сад с древними, почти библейскими стенами; упоительные фразы в плащах с красным подбоем бродили по его дорожкам, простодушные считалки и скороговорки расставляли силки для птиц, двузначные и трехзначные числа играли в крикет, объедались сахарной ватой и выстраивались в очереди на аттракцион «Только у ангелов есть крылья». А Васька, несчастная Васька, не могла даже одним глазком взглянуть на все это великолепие – просто потому что в древних, почти библейских стенах, не было ни одного пролома, увитого плющом, ни одной щели, заросшей терновником.

Ни одного пролома. Ни единого.

И никакой надежды на то, что ситуация хоть когда-либо изменится. Таков был вердикт первого психиатра, которому они с дядей Пекой показали Ваську. Все последующие лишь подтвердили сочувственное медицинское заключение, а вариации на тему были незначительны:

это – врожденное;

это – приобретено вследствие душевной травмы или сильного психического потрясения;

это – можно слегка подкорректировать, если сама девочка будет стараться;

это – неизлечимо.

Васькина дислексия была тотальной. Крайняя, редко встречающаяся форма, как выразился все тот же Первый Психиатр. Васька не просто не могла собрать воедино несколько стоящих рядом букв – она не воспринимала их в принципе. А все попытки выведать, что же конкретно видит Васька, наталкивались на глухую враждебность.

Девочка совсем, совсем не хотела стараться.

Поначалу она еще принимала участие в душеспасительных беседах Мики на заданную тему, плела небылицы о хорьках («я вижу хорьков»), воздушных шарах («я вижу шарики – два синих и один красный»), о кальянах, коралловых рифах и верблюжьих гонках по пустыне. Но чаще всего, по утверждению Васьки, она видела рыб. Рыбок, рыбешек, рыбин и сопутствующую им мелкую фауну, что-то вроде дафний и морских кольчатых червей. Рыбы, рыбешки, рыбины вязали крючком и плели кружева, нежились на пляже, ели пиццу, стреляли из подствольного гранатомета (сведения о гранатомете были выужены Васькой из какой-то телевизионной программы); и вообще – занимались самыми экзотическими вещами. На рыбах Мика сломалась. Она больше не могла слушать про склизких мокрых тварей, обитающих в книгах, в сетях уличных вывесок, на рекламных афишах и в программках театра «Русская антреприза» – время от времени в их почтовом ящике оказывалось и такое счастье. Себя Мика представляла доверчивой дурочкой, с ног до головы облепленной слюдяными пластинами с запахом тухлятины, в то время как хитрая Васька возвышалась над ней в защитной капсуле из рыбьего пузыря.

Такую не ухватишь. Такую за рубль двадцать не купить.

Ты врешь, уличала она Ваську, почему ты всегда врешь? Почему ты отказываешься мне помочь?

Потому что ты мне не нравишься.

Васька всегда умела находить именно те слова, которые уводили Мику от магистральной линии и погружали в долгие и муторные выяснения отношений: зачем ты так, Васька? это несправедливо, Васька, мы с тобой сестры и должны быть заодно, у нас никого нет, мы одни на целом свете, только ты и я, и уж будь добра…

Васька упрямо молчала, и, глядя на ее жесткие вихры, на резкие скулы, на плотно сжатый, совсем недетский рот, Мика понимала: доброй Васька не будет никогда.

Во всяком случае, к ней, Мике.

– А ты? Ты себе нравишься? – каждый раз спрашивала Мика, заранее зная ответ.

– Очень.

– Тогда ты должна помочь… пусть не мне, я ошиблась. Не мне – себе. Ты ведь не хочешь, чтобы так продолжалось дальше? Ты пропустила год… Не захотела учиться…

– Ну и что?

– Ты ведь собираешься ходить в школу и много знать?

– Нет.

– А друзья? Если все останется как сейчас, если ты не пойдешь в школу, – у тебя не будет друзей.

– У меня будут друзья. У меня есть друзья…

– И ты вырастешь неграмотным и неинтересным человеком. А такие никому не нужны.

– Нужны. Ты сама дура, Мика. И это ты – ты никому не нужна!..

В этом была доля истины. Единственного человека, который остро нуждался в Мике, – Павла Константиновича – больше не было рядом. Вскоре после неудачного разговора о любви, заусенцах и грядущем сорокачетырехлетии он уехал из города – то ли в Испанию, то ли на Кипр. Командировка, по его словам, была краткосрочной, как и все его – довольно частые – командировки, но из нее он так и не вернулся. Саша, привезший очередную – и последнюю – порцию деликатесов, туманно намекнул Мике: Хозяина шлепнули. Гоша, привезший очередную – и последнюю – порцию денег, сказал открытым текстом: тело изуродовано так, что мама не горюй, вместо лица – кровавое месиво, запястья обеих рук сломаны, в груди – несколько ран различной величины: от фасоли до грецкого ореха. В связи с произошедшим шерстят массу людей в подотчетной Хозяину госструктуре. И кто-то из этих людей может присесть – и надолго. А сам Гоша в срочном порядке увольняется, он уже нашел себе непыльную работенку у устроителей клубных вечеринок на заброшенном оборонном заводе. И, если Мика заинтересуется, он может оставить адресок завода, первый бокал мартини – за его, Гошин, счет.

Демоны посудомоечных машин враз покинули Гошу, следом за ними потянулись горгульи и скарабеи-терминаторы – от былого очарования универсального солдата не осталось и следа.

– Если что – звони, – сказал Гоша, впервые оглядывая Минину фигуру заинтересованным не – корпоративным взглядом. – И ничего не бойся.

– Ага, – вяло отреагировала Мика.

Она могла бы еще набрать номер кикбоксера, но вышибалы в ночном клубе – никогда. Бедный дядя Пека.

Бедный, бедный – кем бы он ни был самом деле. Она знала его как солнцеликого Ра, достойного компаньона бедным, бедным сироткам – и вот, пожалуйста, Солнцеликого больше нет. Ненамного же он пережил маму, и совсем ненамного – свои чувства к Мике. Бедный, бедный – кажется, Мика произнесла это вслух, как только Гоша покинул ее, насильно сунув в руки бумажку с адресом феерического оборонного вертепа. Ей было грустно, и хотелось плакать, и в то же время она ощущала странное облегчение. Никто больше не будет донимать ее своими признаниями, и можно снова безнаказанно встряхивать волосами и сидеть, сложив ноги по-турецки, – а ведь с некоторых пор она запретила себе это. Теперь запрет снимается, а деньги, переданные Гошей…

Она торжественно поклялась, что никогда к ним не прикоснется.

И оказалась клятвопреступницей ровно через месяц.

Пухлый (много толще обычного) конверт был вскрыт ночью, когда Васька мирно спала, а Мику мучила бессонница. Фасоль и грецкие орехи – только это и лезло ей в голову все последнее время. Фасолины с мягкими, сочащимися сукровицей отростками, битая скорлупа; сколько бы она не пыталась вспомнить лицо Павла Константиновича – выплывала лишь проклятая фасоль и орехи, перемолотые в пыль. Кровавое месиво, как выразился Гоша. Если приправить его чесноком, горчичным соусом и майораном – получится сносная закуска.

В конверте лежали три пачки стодолларовых купюр – десять тысяч в каждой, итого – тридцать. Сумма совершенно запредельная, до сих пор дядя Пека не был таким щедрым. И, кроме денег, в конверте находилось еще кое-что: конверт поменьше, в такие обычно вкладываются валентинки, прощальные послания самоубийц или беззубые плохо пропечатанные прокламации в духе арт-хауса: «Гори, Голливуд, гори!»

«Моим девочкам. Берегите себя».

Вот тебе и Голливуд.

К записке были пристегнута узкая бумажка, в которой даже неискушенная Мика признала банковский чек. Крошечный логотип (морской конек), утомительно длинный номер счета – на этом понятное заканчивалось. Непонятными оставались название банка, начинавшееся с «Deutsch», и само появление чека в конверте, ведь и тридцати тысяч, по разумению Мики, было более чем достаточно. За каким дьяволом нужен чек какого-то поганого немецкого банка? В Германию она не собирается и вряд ли когда-нибудь соберется, она и за пределы Питера выезжала только раз, в их единственное египетское лето. И потом – они с дядей Пекой никогда не говорили о Германии. Занятая мыслями о deutsch, Мика не сразу обратила внимание на цифру, проставленную в чеке – 1 000 000, алгебра и начала анализа подсказывали – миллион, миллион! Есть от чего прийти в крайнюю степень волнения, но и особого волнения Мика поначалу не ощутила. Скорее – недоумение, а потом и злость. Тридцать тысяч долларов еще можно было как-то переварить, как-то объяснить себе, а вот миллион…

Лишние неприятности, вот что такое миллион.

Лишние неприятности, бесплодные ожидания, напрасные мечты.

Миллион – опасен. Единица того и гляди проткнет тебя своим острием; провалиться в круглую полынью нуля – плевое дело, а их здесь целых шесть. Как они образовались – неизвестно, куда могут утянуть – неведомо, а Мика – робкая, пугливая и совсем не авантюрная Мика – точно не всплывет.

Целый час Мика уговаривала себя расстаться с чеком, еще час искала место упокоения его бумажной души – и ничего лучше сумки из Гагр не придумала. В принципе чек можно было спрятать где угодно: из двухсот пятидесяти квадратных метров как минимум двести тридцать годились для тайника. Но… этими двумястами тридцатью владела Васька. А от вездесущей Васьки ничего не скроешь, единственный уголок, куда она точно не сунется, – сумка с осколками их прошлой счастливой жизни. Вот уже год (с тех пор как Васька узнала о гибели родителей) на все воспоминания было наложено табу. И Васька так ни разу и не посетила погост с могильными плитами серого и красного фотоальбомов. В сером было много мамы (до того, как она стала мамой), и много деда, и дедовых давно умерших приятелей-академиков; и дедовых учеников – юных бородачей, всех, как один, влюбленных в маму. Кажется, там был даже дядя Пека, единственный не-бородатый. И Микина бабка Полина тоже была, и полумифические мамины тетки из Переславля-Залесского – в обнимку с краснофлотцами. Не наблюдалось лишь «этой суки В.», но Мика пребывала в уверенности: она где-то, да есть. Зашифрованная в ребусе солнечных пятен на полу террасы, поблизости от деда, поблизости от бабки – недаром тень, которую они отбрасывали, всегда была двойной.

В сером – «мамином» – альбоме царил образцово-показательный открыточный июль, там правили бал южные веранды, инжир, мандарины, ласточкины гнезда, юные бородачи и краснофлотцы.

Красный.

Красный альбом был всецело папиным, и еще – Микиным, и еще – Васькиным: семейным. Последние шесть листов занимали египетские снимки, а в самом конце, между последней страницей и обложкой лежала непрозрачная папка.

Фотографии с похорон.

Никакая сила не заставила бы Мику открыть папку, а даже если бы заставила, – то и на этот случай имелась подстраховка: все фотографии в папке лежали вниз лицом. Именно в эту папку Мика, после недолгих раздумий, сунула чек.

Упс. Можно считать – похоронила.

По-хорошему в запретную папку следовало отправить и записку, чтобы иллюзия упавших с неба тридцати тысяч была полной. Это совсем не означало, что неблагодарная Мика решила вычеркнуть из жизни их с Васькой благодетеля, просто…

Так будет спокойнее.

Общение с дядей Пекой носило частный характер; то, чем он занимается вне стен их квартиры, мало интересовало Мику, а сам он никогда не распространялся на этот счет. Чиновник – да, крупный пост в правительстве города – да, вот и все скудные штрихи к биографии: Не случись командировки с летальным исходом – штрихов бы не прибавилось. Теперь же Мика была вынуждена считаться с темной стороной жизни солнцеликого Ра. Она и сама переметнулась на эту сторону, взяв у Гоши конверте деньгами.

Гоша.

Он откровенничал не только о фасоли и орехах в груди покойного, не только о кровавом месиве лица. Были и другие откровения: в связи со смертью Хозяина шерстят массу людей. Не исключено, что масса станет критической,. – и тогда придут к ней, Мике. Робкой, пугливой, совсем не авантюрной Мике. К чему это приведет – Мика не знала.

Не думать, не думать, не думать. Запретить себе думать!

Лучше думать о том, что Гоша, памятуя о славном кикбоксерском прошлом, не выдаст ее и не укажет на тропинку, ведущую к ее дому. У него хорошее лицо, и обнадеживающий, без малейшего изъяна череп, и губы, как у американского актера Грегори Пека, а Грегори Пек никогда не играл злодеев. Первый бокал мартини за его, Гошин, счет – так выглядело предложение, которое ни за что не назовешь непристойным;

Он не выдаст Мику.

И потом – он просто привез деньги. Он делал это не раз, еще при жизни хозяина, он сделал это и после смерти.

Кстати, почему он сделал это?

Хозяина больше нет в живых, а Мика вовсе неждала этих денег, как не ждала их никогда, она могла и вовсе не узнать о них. Ничто не мешало Гоше присвоить содержимое конверта, тем более что конверт был много толще обычного. А Гоша даже не заглянул в него, Мика была почти уверена в этом: тридцать тысяч и анонимный чек на миллион – слишком большое искушение. Вряд ли бы Гоша удержался, никто бы не удержался. Значит, существовала причина, по которой а) Гоша не сунулся в конверт и б) сунулся, но не рискнул вытащить деньги. Существовало нечто гораздо более опасное, чем цифра на чеке. Не для нее – для телохранителя Солнцеликого. Что-то такое, чему он беспрекословно подчинился. И сам Гоша не так прост, как кажется. Обнадеживающий, без малейшего изъяна череп тоже может ввести в заблуждение, а что касается Грегори Пека… Он все-таки играл злодеев.

«Мальчики из Бразилии». Доктор Менгеле.

Так почему Гоша все-таки передал деньги?

Не думать, не думать, не думать. Запретить себе думать! Вдох-выдох, выдох-вдох, вот так, хорошо!.. запретить себе думать о банковской провокации и обо всем, что касается темной стороны жизни Павла Константиновича – и тогда все закончится ко всеобщей радости, ко всеобщему умиротворению.

Аутотренинг действовал пять минут – столько времени понадобилось Мике, чтобы вернуться в свою комнату, открыть конверт и вытащить записку. За время ее отсутствия клочок бумаги претерпел некоторые изменения, а именно – на обратной стороне обнаружились телефонный номер и имя:

Тобиас Брюггеманн.

В их микрорайоне не было ни одного Тобиаса. Вряд ли большое количество Тобиасов сыскалось бы и во всем городе, а сдвоенная в нескольких местах фамилия напрямую отсылала к Германии, о которой они с дядей Пекой не говорили. Никогда. Проклятый deutsch!.. Мика попыталась успокоить себя тем, что неведомый Тобиас вполне может оказаться специалистом по дислексии. Нужно только набрать номер – и всё прояснится.

Набрать номер, как же! Ищите дурачков!

Даже начертанный успокаивающей рукой дяди Пеки, номер не внушал Мике доверия. Он был слишком длинным (четырнадцать цифр или около того) и к тому же начинался на 8 104…

Не Питер и не Москва, тогда что? Кирибати, Кабо Верде, Клермон-Ферран?

Deutsch – и к гадалке не ходи.

Мика понятия не имела, что ей делать с Тобиасом Брюггеманном, а дядя Пека не оставил на этот счет никаких инструкций. Как не оставил никаких инструкций насчет логотипа с морским коньком. А если инструкций нет у нее – может быть, они есть у Тобиаса? По обналичению чека, к примеру. Милое дело! Она звонит Тобиасу и сообщает, что она – Мика из Петербурга, давняя знакомая Павла Константиновича Башлачева, и у нее случайно оказался номер, и ей зачем-то нужно связаться с господином Брюггеманном, это ведь господин Брюггеманн, не так ли?..

Она не будет звонить.

Она забудет обо всем. Сейчас же.

Чек надежно похоронен в папке, туда же отправится телефон Тобиаса Брюггеманна, и сам Тобиас. Живи спокойно, дорогой, и дай бог, чтобы с тобой не случилось то же, что случилось с дядей Пекой. Я забыла – и ты забудешь. Нет чека, нет номера из четырнадцати цифр – нет и никогда не было.

А теперь – спать.

* * *

…Последующие несколько месяцев Мика провела в тревожном ожидании. Ей то и дело мерещились слежка, прослушка и многозначительное эфэсбэшное покряхтывание на лестничной площадке. Но никто напрямую не беспокоил ее и со временем напряжение спало. Пронесло, решила Мика и сосредоточилась на текущих проблемах. Их было больше чем достаточно, и главная заключалась в Ваське. Васька всегда отличалась неуправляемостью и вздорным характером, а выведенная на чистую воду дислексия сделала ее и вовсе невыносимой. Будь Мика не такой правильной, не такой стерильной, не такой бесчувственной, заведи она любовника, заведи она подругу, заведи она пса – невыносимость Васьки проявилась бы в полный рост, Мика нисколько в этом не сомневалась.

Пункт первый – любовник. Васька непременно водила бы своих малолетних дворовых приятелей глазеть в щелку на плотские утехи Мики и ее любовника. Последующее обсуждение увиденного… хм-м… мало отличалось бы от текстов грузчиков из ближайшего гастронома.

Пункт второй – подруга. Васька непременно совала бы в ее сумку стриженые ногти, сопливые носовые платки и пучки волос с расчески.

Пункт третий – пес. То, что могла бы сделать Васька с гипотетическим Микиным псом, и представить себе страшно, срезанными под корень усами он бы точно не отделался.

Мудрая Мика обезопасила себя со всех сторон, она выкорчевала все корни, она выворотила все камни, она уничтожила всех медведок и колорадских жуков, она разрыхлила и аккуратно разровняла почву: если когда-нибудь Васька устанет от беспричинной ненависти к ней и решит двинуться навстречу – ее маленькие ножки побегут по мягкой земле безо всякого усилия, она не поранится, и не наколет пятку, и не собьет большой палец, и не оцарапает лодыжку.

Но все горе, вся беда заключались в том, что Васька не хотела двигаться Мике навстречу. Решительно не хотела. Она равнодушно глотала завтрак, обед и ужин, приготовленные Микой, равнодушно выслушивала Микины страшилки по поводу грядущей школы, и с некоторых пор стала отказываться от чтения вслух. «Чтение вслух» оставалось единственной формой зависимости Васьки от старшей сестры, «чтению вслух» были посвящены ежедневные полтора часа перед сном. Мика перетаскала к Васькиной кровати половину книжного шкафа, она уже покончила с Шарлем Перро и перешла к Андерсену, когда услышала от Васьки:

– Я больше не хочу.

– Чего не хочешь?

– Чтобы ты мне читала.

– Хорошо, – вечерняя Мика отличалась еще большей покладистостью, чем Мика утренняя и Мика дневная. – Если ты устала сегодня, мы продолжим завтра. Согласна?

– Завтра тоже не приходи, – Васька отвернулась к стене и сунула голову под подушку. – Никогда не приходи.

– Как скажешь.

Такой реакции Мика от себя не ожидала. Слезы, увещевания, призыв к здравому смыслу, апелляции к родственным чувствам – вот что должно было последовать за Васькиным демаршем. Но Мика устала. Если Васька окончательно решила отделиться, перегрызть зубами те немногие нити, что связывали их, – пусть. Делай что хочешь, солнце мое. А Мика устала. Выбилась из сил. Окончательно сдалась на милость победителя.

Победителем в данном случае была кладовка, разросшаяся до размеров вселенной. Теперь полтора часа перед сном, традиционно принадлежавшие «чтению вслух», Васька проводила именно там. Полтора часа – не больше и не меньше – каким образом Васька точно определяет время, Мика не знала. Как не знала, что происходит за дверью кладовки. Сидя на полу в коридоре и прикрыв глаза, Мика представляла кромешную, утробную темень и свою маленькую сестру в самой сердцевине этой тьмы. Возможно, тьма успокаивала Ваську, возможно – уравнивала ее шансы и шансы тех, кто умеет читать: еще бы, в таких условиях ни одной строчки не прочтешь, если ты не кошка, конечно. Или не совенок.

Понять кошку человеку не дано.

И, возможно… воз-мож-но… тьмы за дверью нет. А есть Васькин мир – ослепительный и сверкающий. Там плавают рыбы самых немыслимых расцветок и Васька ловит их в сеть своих жестких непослушных волос. Там летают воздушные шары самых немыслимых конфигураций, и Васька гладит их круглые монгольские лица; там снуют под ногами хорьки, и если хорошенько покопаться, то можно обнаружить ржавую раму от велосипеда. Того самого, на котором романтические недотепы – их мама и отец – совершили свой побег на небеса.

Больше всего Мика боялась, что наступит день, и Васька не выйдет из кладовки, растворившись в своем мире – сверкающем и ослепительном. Или, что хуже, – выйдет, но совершенно преображенная. Кошка, совенок – какой вариант предпочтительнее?

И тот, и другой.

Оба варианта предполагали молчание, неспособность к диалогу, и – следовательно – никогда больше она не услышит от Васьки:

ты мне не нравишься.

И других колкостей и несправедливостей тоже. Пожалуй что да: кошка устроила бы всех, даже имя Ваське менять не придется, оно и так вполне кошачье.

– …Если ты не перестанешь дурить, я сдам тебя в интернат для умственно отсталых детей! – на такие пассажи Мика отваживалась редко, а, когда отваживалась, получала стандартный ответ:

– Не сдашь.

– Это почему же?

– Потому что ты любишь меня.

– А ты? Ты любишь меня?

– А я – нет, – Васька упорно не хотела становиться кошкой. И не хотела становиться послушной младшей сестрой. И не хотела становиться маленькой железной леди, борющейся со своим недугом, – а ведь мог бы получиться отличный пример для других, не таких маленьких и не таких железных жертв лейкемии, опухоли мозга, псориаза и заикания… Васька не хотела почти ничего из того, что обычно хочет семилетний ребенок, жевательные резинки не в счет. Она и в школу-то не рвалась, и тогда еще находившийся в полном здравии дядя Пека посоветовал Мике не форсировать события, слегка повременить с Васькиной учебой. «Слегка» затянулось на год, ознаменованный мученической смертью Солнцеликого то ли в Испании, то ли на Кипре. Лишенная главного советчика, Мика сама приняла волевое решение. И выложила тысячу долларов директрисе соседней с домом гимназии, чтобы Ваську зачислили сразу во второй класс.

– Вашей девочке скоро восемь, – для виду посопротивлялась директриса. – Она училась где-нибудь?

– Она училась… Дома. У нас были сложные семейные обстоятельства. Мы потеряли родителей, и это не самым лучшим образом отразилось на ней… Вы должны понять…

Васька исправно посещала занятия ровно три дня, а потом заявила Мике, что больше не намерена терять время понапрасну и полдня находиться в обществе дураков.

– Почему же дураков, Васька?

– Они маленькие. Они глупые. Постоянно что-то пишут в тетрадях… А самый глупый знаешь кто?

– Кто?

– Учительница. Она похожа на тебя.

– О, Господи, – не сдержалась Мика. – Если бы мама была жива…

– Мама умерла, – напомнила ей Васька. – Но лучше бы ты умерла вместо нее.

– Да, да, да. Конечно. Лучше бы я…

Мика так устала бороться с Васькой, во всем уступать ей и жить с ней под одной крышей, что лучше бы и вправду умереть. Или заняться, наконец, собой и перестать обращать на Ваську внимание. Нет, она вовсе не отказывается от готовки обеда и стирки трусов, она согласна исполнять роль банкомата, выдающего Ваське деньги на мороженое, кассеты с японскими мультиками и бенгальские огни. Она даже готова водить Ваську в цирк по воскресеньям: все главные события происходят в цирке, клоуны вершат мировую политику, эквилибристы жонглируют голубыми фишками на товарно-сырьевых биржах, дрессированные медведи обрушивают цены на нефть, глотатели огня…

Как ты относишься к глотателям огня, Васька?

Большего ты от меня не дождешься, Васька.

– …Лучше бы я умерла, – сказала Мика.

– Ага, – откликнулась Васька.

– Ты можешь делать, что хочешь.

– Что хочу?

– Ты можешь не ходить в школу.

– Никогда?

– Никогда.

– И ты не будешь заставлять меня?

– Я же сказала: ты можешь делать, что хочешь.

Васька посмотрела на Мику со жгучей заинтересованностью – едва ли не впервые в жизни. До этого Мика была третьесортным массовиком-затейником с баяном и никчемными песнями советских композиторов в репертуаре. Теперь же, произнеся судьбоносную фразу, она моментально перешла в разряд недосягаемых и прекрасных див в платьях с блестками: блюз – как образ жизни, госпелс – как образ жизни, спиричуэлс – как образ жизни, соло на саксофоне – маэстро Дэвид Сэнборн, босоногая Чезария Эвора и любительница шалей Tania Maria отправляются в утиль.

– Так я могу делать все? – Васька ждала, что Мика собьется на фальшивую ноту, добавив приличествующее случаю «в пределах разумного», но Мика удержалась.

– Абсолютно все. Единственное, о чем я прошу тебя… Помни, мы – сестры. И я всегда помогу тебе, если понадобится. У тебя на этот счет свое мнение, я знаю… В любом случае, просто помни – и все.

Нельзя сказать, что Васька воспользовалась Микиным предложением на полную катушку. Она не забросила школу полностью, как предполагала Мика; это, да еще ежемесячные долларовые вливания в директрису, позволили Ваське переползать из класса в класс с тройками по всем предметам. Непритязательные, ручные, как лабораторные крысы, тройки успокаивали Мику: все формальности соблюдены, собес и наробраз могут спать спокойно, что же касается самой Васьки – придет время, она повзрослеет и сама решит, что делать дальше. Ведь повзрослеет же она когда-нибудь?..

Ждать придется долго, но Мика согласна подождать.

Смирение и кротость – вот что поможет ей.

Смирение и кротость оказались ненадежными союзниками, особенно по ночам, когда на Мику наваливалась привычная уже бессонница. Микины ночи были беззвездными, безлунными, и если бы только Васька узнала, какая темень стоит в них, она бы и думать забыла о своей кладовке. И перебралась бы в Микины ночи навсегда, добропожаловать, Васька!.. Еще одна отличительная особенность Микиных ночей состояла в том, что кротость и смирение так и норовили улизнуть, дезертировать, оставить расположение войск. Ночами яркие плюмажи смирения и сверкающие доспехи кротости абсолютно не видны, так стоит ли им тратить время на Мику?

Не стоит.

Брошенная союзниками, Мика часами просиживала у Васькиной кровати, глядя на сестру; ей в голову лезли самые крамольные, самые чудовищные мысли – нужно, нужно было отдать Ваську в детский дом, там бы ее живо приструнили, там бы никто не позволил ей кобениться, и пусть бы ее удочерила парочка толстых глупых американцев (mr. и mrs. Mystify[2]) и увезла бы куда-нибудь в Вайоминг или в Неваду – в самую что ни на есть глухомань, кишащую умалишенными сектантами, оборотнями, агентами ФБР (которые хуже оборотней) и серийными убийцами в хоккейных масках. Каждый день там – пятница, 13-е, каждый праздник там – Хеллоуин.А из всех инструментов предпочтение отдается бензопиле.

Вот так. Живи и радуйся, Васька. И поджидай своего хоккеиста с краденым мясницким ножом в руках…

Впрочем, крамольных мыслей хватало ненадолго, уж слишком умилительной была спящая Васька. Слишком родной. Всегда горячая, покрытая пушком кожа, непокорные темные волосы – ни у кого в их роду не было таких шикарных темных волос, разве что у «этой суки В.»,какой ее представляла Мика. Это сейчас Васька ловит в них рыб в своей кладовке, но придет время – и косяками пойдут мальчики, юноши, мужчины. Они будут умирать от любви, умничать и совершать глупости, распускать перья, поджимать хвост, покупать шоколадки, покупать «мерседесы» – такое периодически случается в жизни девочек, девушек, женщин. Всех или почти всех. Мика – счастливое исключение, ее кожа никогда не была горячей, «прохладной» – сказал бы покойный Солнцеликий, «холодной, змеиной, жабьей» – сказали бы все остальные.

Но до остальных Мике не было никакого дела.

Только до Васьки – было. И потом – почему бы Ваське когда-нибудь не вспомнить, что она – старшая сестра, любящая старшая сестра? Ведь она не так уж плоха – Мика. Рачительная хозяйка и очень экономная при этом, ну кто бы лучше нее распорядился капиталом в тридцать тысяч долларов?

Никто.

Еще при жизни Солнцеликого она отрывала небольшие суммы от его ежемесячных щедрот – так, на всякий случай, на черный день. Вкупе с тридцатью тысячами состояние получилось вполне приличное. Они, конечно, не роскошествуют, но и не бедствуют, все распланировано на несколько лет вперед, вот и квартиру продавать не пришлось. И Васька ни в чем не нуждается, так почему ей не любить Мику? Чем она хуже парочки толстых глупых американцев из Вайоминга? Чем она хуже дворовых приятелей Васьки, к которым та сбегает при каждом удобном случае? Ничуть не хуже – много лучше. Она не учит Ваську похабным словечкам, и не сует ей в руки подобие сигар из листьев черной смородины, и не ставит фингалы под глаз, и не дразнит ее дауном. Она могла бы взять Ваську за руку и ввести ее под сень Андерсена и шотландских народных сказок и преданий, а потом наступил бы черед дневников птицы Кетцаль, и дневников мотоциклиста, и дневников путешествующих автостопом (Вайоминг и Неваду они, как правило, обходят стороной), и даже Теннеси Уильямс… Даже он согласился бы подождать Ваську и Мику в условленном месте, на залитой дождем трамвайной остановке.

Трын-трын, дзынь-дзынь, трамвай «Желание» отправляется.

Васька – не то, что Мика, она из принципа – поедет на нем без билета.

Мика – не то, что Васька, она заплатит за оба, нет на свете вещи, которую она не сделала бы ради Васьки, к примеру – аргентинское танго, она могла бы научиться танцевать аргентинское танго…

– Хочешь, я научусь танцевать аргентинское танго? – шепчет Мика.

Васька не отвечает. Васька спит. Ее тело едва ли не горячее обычного, только у крошечных волнистых попугайчиков и голых кошек породы канадский сфинкс бывают такие горячие тела. А совы – о совах Мика не знает ничего, она отродясь не держала их в руках.

Если когда-нибудь и случится чудесное (ужасное) превращение Васьки в кошку – это произойдет ночью, и Мика просто обязана при этом присутствовать. Пока никаких тревожащих симптомов нет, но… Васька все равно меняется: полоска век не такая ровная и не такая короткая, какой была раньше, – день, неделю, месяц назад она выгнулась дугой, поднялась к вискам и явно удлинилась. Кто охраняет полоску по ту, недоступную Мике, сторону?

Coastguard.

Береговая охрана Васькиных снов.

Мике в них не сыщется и местечка, рассчитывать на контрамарку тоже не приходится, утром Васька откроет глаза, и это будут новые глаза – восточные, или, как пропела бы птица Кетцаль, – ориентальные, по форме напоминающие лимон. Почти как у голых кошек породы канадский сфинкс.

Васька спит.

Во сне у нее растут волосы, становясь еще темнее, еще шикарнее, руки-ноги тоже растут – ненамного, на тысячную долю миллиметра, на микрон, но подрастают. А потом, когда будут прочитаны дневники мотоциклиста и дневники путешествующих автостопом (они никогда не будут прочитаны, а если и будут, то совсем не Микой) – потом у Васьки начнет расти грудь.

Великое событие, равное по значимости изобретению колеса и созданию опытного образца автомата Калашникова. А потом…

Первая менструация, как же, как же.

Тут-то и пригодится Мика с ее скудными, но все же знаниями. С ее скудным, но все же опытом. Тут-то она и выкатит тампоны и прокладки, тут-то она и разразится нагорной проповедью о том, что со всеми девочками случается это, и: не. нужно ничего бояться, все в пределах физиологической нормы… тьфу ты, конечно же Мика подберет другие слова,, гораздо более поэтичные. Не лишенные мудрости и одновременно успокаивающие. Не исключено, что к тому времени Мика уже освоит аргентинское танго или обучится другим штучкам, недоступным дворовым приятелям Васьки, потому что вместо головы у них – футбольные мячи. Да, да, футбольные мячи – это еще не худший вариант. Васька – совсем другая, во-первых, потому, что она – девочка, и совсем не глупая, наоборот – смышленая, несмотря на редкую психологическую особенность, а, может, благодаря ей? Несомненно, Мика могла бы стать Васькиным лучшим другом, кому, как не сестре, рассказывать о своих первых мальчиках? Девяносто девять процентов из всего рассказанного наверняка будет враньем – и насчет поцелуев, и насчет места, где поцелуи застали парочку врасплох, и насчет возраста избранника (он не затрапезный семиклассник, каковым является на самом деле, а, по меньшей мере, девятиклассник) – пусть, Мика проглотит любое вранье. Конечно, до этого еще далеко, и ждать придется долго.

Но Мика согласна подождать.

…В четвертом классе Васька впервые заперла дверь своей комнаты на ключ.

Это случилось после того, как Мика допустила прокол – единственный за предыдущие два года, единственный за предыдущие семьсот тридцать ночей. Начало каждой из этих семисот тридцати ночей она проводила у Васькиной постели, полная тайных мечтаний об их будущей жизни, пусть и отличающейся от прошлой, но все равно – счастливой. Разное счастье – оно все же счастье. Мика отпускала на мечты полтора часа – не больше и не меньше, а потом, успокоенная, убаюканная, уходила к себе. Но уйти в тот раз она не успела, и все из-за того, что позволила себе взять Ваську за руку. Жест совершенно невинный, разве сестра не имеет права взять за руку сестру?..

Как давно она не касалась Васькиных пальцев? Очень давно, никогда. Даже в ванную Васька ее не пускала, сама мыла себе голову, реже – шею; единственное, что доставалось на долю Мики – подтирать лужи воды, вылавливать из стока застрявшие волоски, выбрасывать в мусорное ведро размякшие обмылки.

Как давно она не касалась Васькиных пальцев?

Даже спящие, они были полны жизни. Тонкая и жаркая кожа едва заметно пульсировала, Мика так и видела арбузы Васькиных детских секретов, покачивающихся на синих волнах прожилок и вен. А запах черной смородины? И еще чего-то запретного, но как-то связанного с футбольными мячами… Васька спала – и лишь потому не отняла руку. Вот так, хорошо, хорошо, моя девочка.

Мое загляденье.

Мика проснулась утром, в той же позе, в которой заснула. И Васькина рука все еще была в ее руке. Открой она глаза на минуту, на тридцать секунд раньше, чем Васька – непоправимого удалось бы избежать. Но несчастье заключалось в том, что глаза они с Васькой открыли одновременно.

– Что ты здесь делаешь? – заорала Васька, выдергивая пальцы из вспотевшей и безвольной Микиной ладони.

– Ничего, – только и смогла пролепетать Мика.

– Ты за мной подсматривала?!

– Ну что ты! Успокойся, успокойся, маленькая моя…

– Я не маленькая! И не твоя. Уходи, убирайся отсюда!

Пререкаться с Васькой было бессмысленно, и Мика посчитала за лучшее не раздувать скандал. Не говоря больше не слова, она попятилась к двери и плотно прикрыла ее за собой.

К завтраку Васька не вышла.

Это означало, что и в школу она, скорее всего, не пойдет. Обычное дело, Васька появлялась там, когда хотела (а чаще не хотела). Последующие телодвижения Васьки тоже были ясны, как божий день: телевизор до одури и дворовые приятели, если телевизор, дай-то господи, надоест.

Мика была вовсе не так свободна, как Васька. Каждое утро, кроме выходных, она отправлялась на работу. Не самую лучшую и не самую высокооплачиваемую на свете.

Raumpflegerin[3] – так называлась ее должность официально. Raumpflegerin или в просторечии пуц-фрау. Быть уборщицей – совсем не то, что быть менеджером по персоналу или звездой мыльных опер, и совсем-совсем не то, что быть Джоном Малковичем, – это не предел мечтаний и не вершина карьеры. Но Мика вовсе не стремилась к карьере, для карьеры необходимо как минимум высшее образование, требующее денег и времени, а ни того, ни другого у Мики просто не было. Из капитала в тридцать тысяч она и копейки на себя не потратит. Все должно принадлежать Ваське, если когда-нибудь она возьмется за ум. Но даже если не возьмется – ничего это не меняет.

На контору «Dompfaff»[4], логистика и международные перевозки, Мика наткнулась совершенно случайно, в нескольких кварталах от дома, на Левашовском проспекте, недели через три после известия о смерти Солнцеликого. Воспоминания о deutsch и сдвоенных буквах в фамилии Брюггеманн было слишком живо, чтобы не посчитать таинственную «Dompfaff» знаком свыше. Толкнув непрезентабелыгую дверь офиса, расположенного на первом этаже жилого дома, Мика оказалась чуть ли не в объятьях молодого человека с испуганным лицом ефрейтора, едва унесшего ноги из Сталинградского котла.

Типичный фашик. Немчура поганая, подумала Мика.

На бейдже немчуры значилось «Ralf Norbe», и, если бы не испуг, слегка искажавший черты, и общая пресность облика, Ральфа вполне можно было назвать симпатягой.

– Мне нужен Тобиас Брюггеманн, – сама не зная почему, брякнула Мика.

– Найн нет вы ошиблись фройляйн здесь нет Тобиаса Брюггеманна здесь есть Клаус-Мария Шенке Себастьен Фибелер Йошка Плауманн и ваш покорный слуга – у немчуры оказался вполне сносный русский, единственное, что портило его, – полное отсутствие интонаций, полное отсутствие знаков препинания в предложениях, как если бы Ральф читал с листа совершенно незнакомый и малопонятный ему текст. Русский текст, написанный немецкими буквами.

– Как странно…

Кроме Ральфа в небольшой двадцатиметровой комнате находились офисный стол, два стула, кресло, замотанное в полиэтилен и множество нераспечатанных коробок с оргтехникой. Дверь в соседнее помещение была приоткрыта, и за ней тоже высились коробки.

– Как странно, – снова повторила Мика. – Тобиас сообщил мне именно этот адрес… Вы ведь только что открылись?

– О да, – подтвердил Ральф.

– И, наверное, набираете персонал?

В слове «персонал» не было ничего трудного даже для перепуганного немца. Но Ральф несколько томительных секунд мялся, прежде чем ответить:

– О да.

– Вот и замечательно. Я готова приступить к работе в самое ближайшее время.

– Дело в том милая фройляйн что мы не берем людей с улицы. Я правильно выразился?

– Еще более странно, – кроткая Мика и не подозревала, что в ней скрыты такие обширные и совершенно неразведанные залежи нахрапистости и цинизма. – Тобиас уверил меня, что прием на работу пройдет без осложнений…

– Как вы сказали? Тобиас… – – Тобиас Брюггеманн:

– Хорошо оставьте пожалуйста свой телефон, я позвоню вам.

Как же, позвонишь, подумала Мика, покидая негостеприимное бунгало «Dompfaff'a».

И ошиблась.

Ральф Норбе позвонил через два дня и все тем же бесцветным бумажным голосом сообщил Мике, что руководство ждет ее в конторе.

– Так уж сразу и руководство! Зачем беспокоить руководство? – сразу же струхнула Мика. – На высокую должность я не претендую, а уровень моей компетенции… Его могли бы оценить и вы, Ральф.

– Это серьезный шаг фройляйн, – парировал юный ефрейтор.

…Клаус-Мария Шенке оказался бывшим лютеранским пастором, изгнанным из лона церкви за. прелюбодеяния с прихожанками, Себастьен Фибелер и Йошка Плауманн – потешной гомосексуальной парой, а младшенький из всей компании – Ральф Норбе – сводным братом Клауса-Марии и меланхоличным любителем нюхнуть кокаин по совместительству. Привязанность к кокаину вылилась в полтора года отсидки в JVA[5]. Именно JVA он был обязан своим почти безупречным русским – его соседом по камере был натурализовавшийся в Германии отморозок из Казахстана, которого загребли за вооруженный налет на супермаркет.

О прелюбодеяниях, кокаине и гомосексуальной связи Мика узнала много позже, а тогда Клаус-Мария, Себастьен, Ральф и Йошка были для нее работодателями с незапятнанной репутацией. Белыми воротничками, белыми ангелами, белыми-воронами, единственными из оставшихся в живых в Сталинградском котле. Высокое собрание ангелов предложило ей несколько должностей, из которых Мика, трезво рассчитав силы, выбрала ту самую пуц-фрау. А потом еще долго гадала – случай ли это, или… Или Тобиас Брюггеманн?

Епископ Тобиас Брюггеманн, единственный, кто до последнего считал, что Клаус-Мария Шенке не потерян для Бога.

Старый добрый дядюшка-трансвестит Тобиас Брюггеманн, не будь его – Себастьен и Йошка никогда бы не встретились.

Свой в доску надзиратель Тобиас Брюггеманн, за небольшую мзду закрывавший глаза на содержимое посылок для Ральфа.

У каждого есть собственный Тобиас Брюггеманн. справедливо решила Мика.

Все четверо немцев оказались милейшими людьми, совсем не похожими на проходимцев, – вот только какое отношение они имеют к логистике и международным перевозкам, Мика так и не поняла. При том уровне компетенции, который они демонстрировали, «Dompfaff» просто обязан был прогореть, если не через месяц, то, по крайней мере, через полгода. Но этого не произошло, напротив, фирма разрослась, как сорняк, пополнилась молодыми амбициозными сотрудниками сплошь с дипломами юридической, финансовой и прочих академий, и с задворков Левашовского проспекта Клаус-Мария – Себ – Йошка-Ральф перебрались на более респектабельную Введенскую, а затем и на Каменноостровский. Если так пойдет и дальше, то в скором времени они могут оказаться в Мариинском дворце, отобрав часть помещений у городского Законодательного собрания – и такой поворот событий не исключен, хотя не очень-то улыбается Мике.

Покидать Петроградку ей не хотелось категорически, а все из-за Васьки. И из-за времени, которое она тратила на дорогу, всего-то пятнадцать минут пешком, а если идти проходными дворами – можно выгадать еще пять. Самообман – вот как это называлось, как будто если Мика начнет ездить в центр и десять минут распухнут до часа, что-то непоправимо изменится.

Все и так непоправимо.

Особенно теперь, когда Васька начала запирать дверь своей комнаты на ключ.

Замок в ней существовал всегда, с незапамятных времен, возможно – со времен рокового влечения деда-академика к «этой суке В.». Замок существовал, только ключа к нему не было. Мика считала, что он утерян безвозвратно, задолго до ее рождения, задолго до рождения мамы, и каково же было ее удивление, когда он обнаружился висящим на Васькиной груди.

Васька нашла его в кладовке, не иначе. Под ржавой рамой велосипеда, на котором мама и отец совершили свой побег на. небеса.

Велосипеда никогда не существовало.

А ключ – существовал.

Старинный, тяжелый (и как только Васькина шея выдерживает такую тяжесть?), с фигурной бородкой, с растительным орнаментом, обвивающим длинное тело, похожий на стилет и флейту одновременно. Драгоценные камни – вот чего ему не хватало. Жемчуг, рубин, изумруд; кошачий глаз, делающий воина невидимым в бою; сапфир, помогающий творить чудеса…

– Что происходит, Васька? – спросила Мика. – Откуда у тебя этот ключ?

– Это мой ключ.

– Зачем он тебе?

– Не хочу, чтоб ты заходила в мою комнату, когда я сплю. Не хочу, чтоб ты вообще туда заходила…

– Ключ – это лишнее, Васька. Я могу пообещать тебе…

– Не нужны мне твои обещания.

Мика растерялась. Она была опустошена, раздавлена. Лишь теперь она поняла, как важны ей были несчастные полтора часа у постели спящей Васьки. Иллюзия мимолетной близости – только это у нее и было. Теперь – не будет. Мика могла бы устроить дискуссию на тему, что в Васькиной комнате нужно убираться – хоть изредка, менять белье, менять наволочки на подушках, да мало ли чего нужно. Все разговоры – в пользу бедных, не исключено, что и самой Ваське в скором времени надоест таскать на шее ленточку с ключом, она спрячет его под подушку, а потом переложит в ящик стола, а потом и вовсе забудет о нем. А если не забудет – то обменяет у своих дворовых приятелей на какую-нибудь мелочь, способную составить счастье десятилетней девочки.

Мимолетное, как и любое счастье.

Как бы то ни было – в Васькину комнату Мика не попадала. И полтора часа, принадлежавшие мечтам об их с Васькой будущей счастливой жизни, она впервые провела совершенно в другом месте, а именно – на кухне. Нельзя сказать, что до этой ночи кухня была центром Микиной жизни в доме, скорее – вызывала смутный, почти суеверный страх: огромная, слегка вытянутая, она заканчивалась эркером с тремя сводчатыми окнами. Верхние фрамуги каждого из окон были украшены витражами. Витражи (по преданию), лет сорок назад созданные кем-то из учеников деда, являли собой картинки из жизни средневековых городов: Гент, Утрехт, Антверпен, чем-то неуловимо напоминающие Ленинград шестидесятых; традиционный набор символов, традиционный набор ремесел, традиционный набор предметов, знакомых и совсем незнакомых Мике – астролябия, арбалет, дароносица, дарохранительница, двойная свирель, виноточило[6].

Подражание готике или, скорее, пародия на нее.

Под витражами спокойно текла Песочная набережная и спокойно текла река за набережной, и – в отдалении – спокойно зеленел Крестовский остров. Плоский (почти Гентский? почти Утрехтский?) пейзаж иногда перечеркивали ветки тополя, что придавало готическим окнам некую, не вписывающуюся в арт-концепцию, барочность.

Остальная начинка кухни была много старше витражей: все эти резные буфеты, стулья и шкафчики; пол, выложенный потрескавшейся местами метлахской плиткой; массивная дубовая столешница, вполне пригодная для Тайной Вечери; старинная плита, которую в прежние времена растапливали дровами, а последние лет пятьдесят использовали в качестве разделочного стола. Были еще ниши и нишки с вазами, сухими цветами и мелкой скульптурой. Часть скульптур была отлита и изваяна дедом, часть – подарена ему студентами Академии. Мика довольно быстро научилась отличать студенческие поделки, все они были с секретом, с начинкой, с двойным дном. Самым простым оказалось обнаружить надписи на недоступных для глаза частях скульптур, что-то вроде именных клейм. Надписи были самыми разнообразными:

«Ars simia naturae»[7]

«HOMO BULLA EST»[8]

«Верую в коммунизм, но в Святую Церковь больше»

«In viridi teneras exurit medulas»[9]

«НИНОЧКА, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»

«хочу в Америку»

«omnia vincit amor»[10] – и прочая отчаянная дребедень. По частоте упоминаний лидировала любовь в самых разных ее проявлениях, второе место прочно удерживалось за пигмейскими вызовами Советской Власти, третье – за низкопоклонничеством перед Западом. Бедные бородачи из серого маминого альбома! Не повезло вам со временем, что тут скажешь? Из одиннадцати кухонных скульптур две были величиной с тушканчиков, еще три – с мускусных крыс; одна, изображавшая эстонского рыбака с трубкой, – едва ли не с саму Мику, еще одна (узбек в тюбетейке, с русской девочкой на руках) сигала почти под потолок. Несостоявшийся памятник дружбы народов в Чирчике – так, после недолгих раздумий, решила Мика.

Она не любила кухню еще и из-за этих дурацких узбеков и эстонцев, уже давно пора перетащить их в дедову мастерскую, к девушкам с веслами, рабочим, колхозникам, сталеварам, лошадям Тамерлана и маршала Рокоссовского; Ведь совершенно невозможно принимать пишу на глазах у голодающего африканского ребенка, даром, что он деревянный!:. Ваське – той было совершенно наплевать, где глотать бутерброды и пить чай, а Мика – она другой человек.

Слишком впечатлительный…

Непонятно, что привело ее на кухню в ту ночь. В сочащемся из окон сумраке она предстала перед Микой еще более загадочной, чем всегда, еще более устрашающей. Она была наполнена шорохами сухих цветов в вазах, вздохами и лепетаньем скульптур, и сами скульптуры – Мика могла поклясться, что они движутся, сжимают кольцо вокруг нее.

И запах.

Запах табака, очень крепкого, ядреного, мужского.

Мика не помнила, курил ли дед, но мама и отец не курили точно. И дядя Пека не курил, а визиты Саши и Гоши были слишком кратковременны – и двух затяжек не успеешь сделать. И вот теперь этот запах, без всяких ароматических отдушек, ничего общего с запахом табака «Кэптэн Блэк», или «Боркум Риф», или «Амфора Ванилла»: они продавались в маленьком магазинчике «Табачная лавка № 1», куда Мика изредка захаживала поглазеть на кальяны.

Табак, запах которого плавал сейчас по кухне, не курят фальшивые матадоры и фальшивые писатели с глянцевых обложек, и уж наверняка не курит главный редактор сигарного журнала «Hecho а mano»[11], разве что эстонский рыбак… Эстонскому рыбаку он, безусловно, подойдет. Мика тотчас вспомнила, какая надпись скрывалась в складках медного рыбачьего дождевика – «Человек есть мыльный пузырь». Означает ли это, что жизнь человеческая так же хрупка, так же ненадежна, как мыльный пузырь? Означает ли это, что жизнь человеческая длится примерно столько же? А, может, она так же радужна?.. Готические витражные сумерки подталкивали Мику к неутешительным выводам о бренности бытия. И она уже готова была бежать из кухни, покинуть ее по крайней мере до утра, когда снова станет светло и уйдут шорохи, вздохи и лепетанья, а запах табака перестанет раздражать ноздри. Она уже готова была сделать это, когда над плитой, до сегодняшнего дня выполнявшей роль разделочного стола, неожиданно зажегся свет.

Такое случалось и раньше – лампы дневного света, сидящие в хлипких гнездах, любят пошутить. Обычно этому предшествует легкое потрескивание и короткие одиночные вспышки, но сейчас ничего подобного не происходило: ни тебе вспышек, ни потрескивания. И зажегшийся свет – в нем не было ничего мертвящего, совсем напротив. Желтый, густой, успокаивающий, вот каким он был.

Этот свет подействовал на Мику самым удивительным образом и самым удивительным образом изменил картину мира вокруг нее. Шорохи и вздохи затихли, нагло выпирающие из ниш скульптуры превратились в барельефы, а потом в шитые золотом тени на гобеленах, а потом и вовсе слились с фактурой стен. Гент, Утрехт, Антверпен медленно стекали с фрамуг по рамам – вниз, в стороны, – забираясь в самые дальние, потаенные уголки стекол, отвоевывая себе все большее пространство.

Настоящие Гент, Утрехт и Антверпен посередине.

Маленькие фигурки гентских птиц и утрехтских собак тоже были настоящими. Неподдельными. Как и глубокие морщины пейзажа. Астролябия и арбалет, двойная свирель и виноточило – все в полном порядке, пользуйся ими хоть сейчас. Нет никаких сомнений в том, что возраст витражей вполне соответствует возрасту Гента, Утрехта и Антверпена. Как нет никаких сомнений в том, что Гент, Утрехт и Антверпен еще очень молоды.

Катастрофически молоды. Не старше Васьки.

Мика засмеялась.

Не надрывным истерическим смехом, верным спутником душевной болезни, – легко и свободно. Астролябия и арбалет, двойная свирель и виноточило – все вместе и каждый по отдельности говорили ей: все хорошо, Мика. Ты вернулась домой, Мика. Ты никуда и не уходила, Мика. Все хорошо, а будет еще лучше, Мика.

Желтый свет над плитой становился все гуще, все теплее. А сама плита вдруг ненадолго потеряла резкость очертаний. Она как будто находилась в центре странного водоворота, или дыры в пространстве, – именно в этот водоворот, в эту дыру и влекло Мику.

Мика не стала сопротивляться.

Она двинулась вперед, ощущая томление в груди и покалывание в пальцах. И совершенно не боясь того, что может произойти через несколько секунд. Но ничего экстраординарного не произошло. Мика не стала частью гентского, утрехтского, антверпенского пейзажей, крылья птиц не задели ее лица, собаки виляли хвостами вовсе не для нее. Все по-прежнему оставалось на своих местах – и все же, все же… Это была новая реальность.

В новой реальности на (оказавшейся безбрежной) поверхности плиты лежала доска. Доска была совершенна – по-своему, конечно. Никогда еще Мика не видела такого гладкого, такого нежного, белого с коричневыми прожилками дерева. В него хотелось погрузить руки, как в ручей на исходе августа, к нему хотелось прикоснуться, его хотелось поцеловать и потом, с замиранием сердца, ждать ответного поцелуя. Мика не сделала этого – и только потому, что случайно перевела взгляд чуть вправо.

Ножи.

Рядом с доской лежали ножи! Один большой и широкий, напоминающий тесак, и два других поменьше и поизящнее. Их можно было принять за ножи крестоносцев, и за ножи самураев, и за ножи ловцов жемчуга, и за ножи охотников за головами – тоже. И они гораздо больше, чем Васькин ключ, заслуживали драгоценных камней – жемчуга, рубина, изумруда – это было несомненно. Лезвия ножей блестели и лоснились, а на темных рукоятках просматривались оттиски цветов: омела, мирт и тимьян. Никогда прежде Мика не видела ни омелы, ни тимьяна, тогда откуда эти знания?

Оттуда же, откуда сами ножи.

Омела, мирт, тимьян. Тимьян, омела, мирт.

– Итак? – спросила Мика, отстраненно наблюдая, как слова отлетают от ее губ и, одно за другим, падают в пучину желтого света. – Итак? Что я должна делать теперь?

Ответа не последовало ни от ножей, ни от доски, ни от утрехтских собак, ни от астролябии. Но Мика и сама знала ответ, он был внутри нее.

Рыба. Ну да, рыба.

Три неразделанных рыбьих тушки лежали в холодильнике с прошлой недели. Мика купила их па Сытном рынке: двух карпов и одного толстолобика. Толстолобик годился для жарки, а из карпов можно было соорудить воскресную уху. Хотя воскресенье и не рыбный день, но они с Васькой вполне могут пообедать. Настоящий семейный обед с переменой блюд. Первое и второе, вместо компота – лимонад «Байкал». Естественно, что за дрязгами и мелкими скандалами с Васькой Мика совершенно позабыла о карпах и толстолобике.

А сейчас вспомнила.

Сколько времени уйдет на разморозку? Нисколько.

Мика поняла это, как только вытащила из морозильной камеры задубевшую, не слишком хорошо пахнущую массу и швырнула ее на доску. Или. – вернее – в водоворот по-прежнему мягкого и спокойного желтого света.

Когда именно с рыбой произошли столь разительные метаморфозы, Мика объяснить так и не смогла. Ни тогда, ни потом. Но факт оставался фактом: непрезентабельные карпы и толстолобик легли на белое с коричневыми прожилками дерево совершенно преображенными. Да и от толстолобика с карпами ничего не осталось. Это были совсем другие рыбы.

Иные.

И они не меньше, чем ножи, чем ключ, заслуживали драгоценных камней. Их тела были сильны, они переливались всеми оттенками стального, всеми оттенками бирюзового; их плавники были янтарными, брюшка – молочно-белыми, а глаза – лимонными; их жабры светились кармином, их чешуя напоминала доспехи бога; мечта любой хозяйки, любого художника из Гента, Утрехта, Антверпена – вот чем. были эти рыбы! Не бесплотные тени из Васькиной кладовки, не побрякушки из Красного моря, нет… Рыб, лежащих на доске перед Микой, казалось, еще не покинула жизнь, от них исходил острый, кружащий голову запах свежей воды. и каких-то трав, между чешуйками то здесь, то там блестел песок – ничего прекраснее Мика не видела до сих пор…

– С ума сойти!. – прошептала она. – С ума сойти!.. Что я должна делать теперь?

Ответа не последовало, но Мика и сама знала ответ. Он, был внутри нее.

Тимьян для головы и хвоста. Омела – для чешуи. Мирт понадобится для того, чтобы вспороть живот. Давай же, Мика!..

Разделывая рыбу, Мика испытала странное смешанное чувство восторга и умиротворения. Как будто ее душа, наконец, успокоилась, обрела равновесие. Она – она, а никто другой! – владела этими чудесными рыбами безраздельно, а через них владела свежей водой, и травами, и всем песком на свете – вплоть до последней песчинки. Все было как в первый день творения, или как в последний день творения, или – как в еще неназванный, несуществующий день; ведь Мика отделяла части от целого, чтобы получилось новое целое. Видела бы меня Васька, подумала Мика, то, что я делаю сейчас, – много лучше, чем научиться танцевать аргентинское танго. Много лучше, чем освоить, наконец, дриблинг и удары головой в верхний угол ворот.

Крови было немного, и с ней у Мики не возникло никаких хлопот. Не то, что раньше, до этой волшебной ночи, волшебных ножей, волшебной доски. Доска – вот кто взял на себя все неприятные моменты: рыбья кровь не растекалась, как можно было предположить, совсем наоборот – она уходила в глубь белого дерева подобно влаге, уходящей в почву. То, что оставалось на поверхности, моментально загустевало, и Мике оставалось лишь собирать плотную вязкую массу на кончик ножа и стряхивать ее в медную миску, испокон веков стоящую на плите неизвестно для каких целей.

Теперь – понятно для каких.

Ни одна чешуйка не была потеряна, ни одна не прилипла к ножам. Руки и лицо Мики тоже остались чистыми – и после того, как сверкающая груда доспехов отправилась в медную миску.

– Специи. Теперь нужны специи, – сказала Мика непопятно кому: то ли ножам, то ли доске, то ли нежным мраморным кускам рыбы.

Анис, фенхель, шафран, куркума. А еще – гвоздика и имбирь, если они, конечно, понадобятся.

Звездочки аниса Мика нашла на нижней полке буфета, который до этого открывала раз пять от силы. Там же обнаружились фенхель и шафран. Все остальное стояло в резном шкафчике, подпирающем подоконник. Чтобы достать остальное, Мике пришлось вынуть казан и две сковороды с длинными деревянными ручками. И казан, и сковороды были сработаны из той же меди, что и миска.

Старая, очень старая посуда.

Мика хотела избавиться от нее не однажды, уж слишком громоздкой, слишком нефункциональной она казалась. Теперь, в желтом свете, все выглядело совсем иначе: благородная, с красноватым отливом медь, благородные выбоины, благородные неровности. Сковороды сияли подобно маленьким солнцам, и, заглядевшись в одну них, Мика вдруг увидела отражение собственного лица, тоже изменившегося до неузнаваемости.

Не мамино и не Микино.

Нет, все же – Микино. Только акценты на лице были расставлены по-другому, не так, как обычно: у Мики из медных глубин, в отличие от Мики настоящей, отсутствовали брови. И отсутствовали ресницы, оттого и глаза казались много больше обычного. А рот, напротив, уменьшился едва ли не вполовину и округлился, уголки губ загнулись вверх; не рот, а какая – то диковинная раковина, вот несчастье! Если бы сейчас кто-нибудь приложил ухо к Микиным губам – он наверняка услышал шум волн.

Ваське бы это понравилось, – подумала Мика.

И тряхнула головой. И тотчас же услышала звон.

Он шел не извне – с медного дна, в котором все еще плавало Микино отражение. Впрочем, и звоном назвать его было трудно. Так, легкое мелодичное позвякивание, как если бы ветер раскачивал маленькие китайские колокольчики, подвешенные к веткам сосны. Совсем маленькие колокольчики, с вишню, а может, с крыжовник. Мика из плоти и крови осторожно поднесла кончики пальцев к поверхности сковороды – и они сразу же заслонили рот и часть подбородка ее медного двойника. Как отреагировала на прикосновение медь, осталось неизвестным, зато сама Мика тихонько ойкнула: кто-то коснулся ее лица, ну надо же!

Кто-то? Да ведь это я сама! – развеселилась Мика, интересно, что будет, если я решу поковыряться в своем медном носу?.. Впрочем, через секунду она уже забыла об этом. И забыла о том, что у медной Мики нет бровей (нонсенс!) и нет ресниц (форменное издевательство!) – а все потому, что у своего отражения она обнаружила то, чего не было, не могло быть у нее. Никогда.

Сережки.

Уши настоящей Мики даже не были проколоты. Мамино, а потом – ее собственное упущение. Хотя это и упущением не назовешь: сама процедура почему-то пугала Мику. Добро бы дело ограничивалось мгновенной и скоро проходящей болью от иглы, так нет же! Боль может задержаться надолго, а мочки распухнут и начнут гнить, вот что самое неприятное. Хотя нет, самое неприятное – заражение крови, сепсис; иглу как следует не обработали, не продезинфицировали, и вот тебе пожалуйста: летальный исход.

Теперь, глядя на сережки, принадлежащие ее отражению, Мика совсем не думала о летальном исходе, до того они были хороши. С поправкой на недостаточную ясность изображения, конечно. Золото, тут же решила Мика, золото и жемчуг. Каждая сережка представляла собой конус, обвитый крошечными золотыми листьями и украшенный россыпью жемчужин. В основание конуса тоже было заключено по жемчужине, много крупнее остальных: с вишню, а может, с крыжовник.

Сережки.

Они и издавали звон. Если уж сегодня ночь чудес – то пусть случится чудо!

Мика крепко зажмурила глаза и дернула себя сразу за обе мочки: напрасные ожидания, они были голыми, куцыми – такими как всегда. Это сразу отрезвило Мику и заставило ее вернуться к банкам со специями: анис, фенхель, шафран, куркума. Гвоздика и имбирь. Одинаковые жестянки небольшого размера, только рисунки на них разные. Подробности рисунков ускользали от Мики из-за стертой местами эмали – хотя, при желании и при наличии лупы, можно было рассмотреть и подробности. Что-то подсказывало Мике – не сейчас, потом. Потом ты все увидишь, а сейчас возвращайся к ножам, к доске, к кускам рыбы. Стараясь не зацикливаться на рисунках, Мика по очереди открыла все жестянки. Раньше, до этой чудесной ночи, она имела дело лишь с лавровым листом и горошинами черного перца, ну и с корицей, и с засушенными стручками жгучего красного, как максимум. Анис и гвоздика тоже не вызвали вопросов, но откуда все остальное? Откуда Мика знает, что шафран – это шафран, а фенхель – это фенхель, а не что-нибудь другое, например – куркума? А есть еще множество других приправ – зира, рас-эль-ханут, самбаль, джелджлан…

Мика – большой специалист по специям? Это ново.

Рыбу лучше потушить.

Кроме специй Мике понадобились масло, лук, два салатных перца – красный и желтый, зелень и немного уксуса – все это нашлось в холодильнике и в шкафчике под окном. Мика даже не удивилась тому, что перец она не покупала: в желтом свете происходящего, когда все вокруг так реально и нереально одновременно, стоит ли обращать внимание на мелочи? Куски рыбы она сложила в казан, предварительно раскалив его на огне и залив донышко маслом. Скудное Микино воображение, вдруг переставшее быть скудным, подсказывало: что делать сейчас, а что позже, как резать лук и как – перцы. Зелень ластилась к ней, луковые кольца обвивались вокруг пальцев – каждое из них стремилось обручиться с Микой, признаться ей в вечной любви. В жизни своей Мика не была так счастлива, так спокойна. Это был совсем другой вид счастья, другой род. Впервые оно не зависело ни от кого. Не было ни с кем, кроме самой Мики, связанным.

Пожалуй, что я чего-то стою, – подумала Мика.

Пожалуй, имеет смысл заняться кулинарией, – подумала Мика.

…Через полтора часа все было кончено: в казане золотились куски рыбы, и золотился лук, то тут, то там вспыхивали яркие стрелы не потерявшего цвет перца, а запах стоял просто одуряющий. Именно на запах и выползла заспанная Васька.

– Что это? – хмуро спросила она, зевая и подперев плечом дверной косяк.

– В каком смысле?

– Что ты тут делаешь?

– Готовлю.

– Ночью?

– Ночью. Почему нет? Такое у меня настроение.

– Ясно, – Васька даже не думала приближаться, но и уходить не собиралась.

– Хочешь попробовать? – бросила пробный шар Мика.

Никакого заискивания в ее голосе не слышалось, даже удивительно. Но все еще сонная Васька не спешила удивляться переменам в старшей сестре. Уже потом Мика была склонна расценивать ситуацию именно так: Васька была сонная, оттого и не удивилась.

– Так положить тебе кусочек?

– Нет.

Васькины глаза, наконец, прояснились, очистились от сна. Даже сказав свое традиционное «нет», она не ушла, а все втягивала и втягивала ноздрями воздух.

– А что это?

– Рыба. Хочешь рыбки?

– Вот еще! Рыбы не хочу. Хочу сладенького! Васька прошлепала босыми ногами к холодильнику, достала из него начатую упаковку с йогуртом и так сильно хлопнула дверцей, что тимьян, мирт и омела звякнули в унисон. А у Мики бешено заколотилось сердце. Если бы они с Васькой были близки, как и положено сестрам, сейчас все было бы иначе. Она бы обязательно рассказала малышке волшебную сказку о волшебной ножах, и о рыбе, которая разве что говорить не умеет. А потом Мика и Васька вместе бы заглянули в медное зеркало сковороды, и построили бы ему рожи, и, может быть, нашли бы там что-нибудь более значительное, чем серьги с жемчугом.

– А я нашла коробочки. Хочешь посмотреть?

Васька молчала. Она смотрела прямо перед собой остановившимися глазами – минуту, две, пять. Мике даже пришлось повторить вопрос.

– Так хочешь посмотреть на коробочки?

– Не хочу, – казалось, ответ дается Ваське с трудом. – Они дрянные, твои коробочки.

Дрянные. Так и не иначе. Васька с трудом выносила Мику – даже ночью, даже сонная, даже стоя босиком на растрескавшейся плитке – в пижамке со смешными медвежатами. А если бы на пижамке были серьезные еноты или еще более серьезные якоря и кораблики с парусами? – ничего бы это не изменило.

* * *

…Васька уже давно ушла, а Мика все сидела и сидела на кухне, безвольно опустив руки на колени и глядя перед собой. Мимолетная власть над рыбьими тушками, над луковыми кольцами, над перечной мякотью – разве это ей нужно на самом деле? Нет. Ночь подходила к концу, а вместе с ней постепенно исчезала магия кухни, которую Мика (и что за помутнение на нее нашло в самом деле?) приняла за лабораторию алхимика. А она-то, дурёха, и вправду решила, что может быть счастлива сама по себе, без всякого постороннего вмешательства. Ночь подходила к концу, Тент, Утрехт, Антверпен прямо на глазах съежились до размера фрамуг и снова стали походить на Ленинград шестидесятых. И свет перестал быть желтым, успокаивающим – он тоже съежился, а потом и вовсе растаял под первыми лучами солнца. Астролябия и арбалет никогда не пригодятся тебе, Мика.

Запели невидимые в листве птицы, и мотивчик оказался так себе, подленький, дешевый: поделом тебе, Мика. не раскатывай губу, Мика. ничего не изменится, Мика.

Выбросить к чертям свой ночной кулинарный шедевр, слить его в унитаз – и дело с концом.

Но ничего подобного Мика не сделала.

Она даже не стала перекладывать рыбу из казана. А взяла его, как есть, поставила в большой полиэтиленовый пакет и, с трудом дождавшись приличествующего случаю времени (семь часов сорок пять минут), отправилась в контору «Dompfaff».

Первым, кого она встретила после охранника, был Ральф.

Ральф иногда ночевал в конторе – это объяснялось тем, что ночной клуб, в котором он постоянно ошивался и в котором с завидной периодичностью цеплял девок, находился в двух кварталах от «Dompfaff'а». За те несколько лет, что Мика проработала в конторе, с бывшим насмерть перепуганным юным ефрейтором произошли кардинальные изменения – он перестал бояться.

А ведь Мика еще помнила те времена, когда совсем нестрашный, местами очень европейский – по ее представлениям – Петербург вгонял Ральфа Норбе в состояние легкой прострации. Ральф с ума сходил от страха при виде раскрашенных в цвета «Зенита» футбольных болельщиков числом больше двух; его пугали гаишники (русские гаишники берут взятки), автомобилисты (русские водители не умеют ездить культурно), бродячие псы (русские собаки – переносчики холеры, тифа и бубонной чумы), женщины (русские женщины – все, как одна, – корыстолюбивые сучки, они спят и видят как бы окрутить treuherzig[12] Ральфа, женить его на себе, выехать в Европу и бросить сразу же после получения гражданства – ради первого подвернувшегося под руку турка с большим, всегда готовым к сверхурочной работе членом). А теперь – куда что подевалось? Ральф больше не treuherzig. Ральф удачно акклиматизировался, даже чересчур удачно. Ни гаишники, ни автомобилисты, ни футбольные фаны больше не смущают его; если русские женщины и сучки – то отнюдь не такие корыстолюбивые, какими представлялись Ральфу вначале. Лишь отношения с бродячими собаками остаются непроясненными, а пристрастие к кокаину сменилось пристрастием к грибам-галлюциногенам.

«She's A Carioca» – доносилось из-за дверей комнаты, в которой Ральф обычно перекантовывался после клуба. Собственно, это была не просто комната, а некое подобие гостиничного номера с санузлом, душем и широкой кроватью, призванной удовлетворять исследовательские инстинкты Ральфа в отношении der Russefraulein[13]. Иногда номером пользовались друзья Себастьена и Йошки, и друзья друзей Себастьена и Йошки, то и дело шаставшие в Питер для обмена опытом с местными гей-активистами. Об этом душноватом чилл-ауте мало кто знал, за исключением нескольких особо проницательных менеджеров и Мики. Как самый старый работник фирмы и почетная пуц-фрау, она имела высшую степень доступа и ей вменялось в обязанности ежедневная уборка и еженедельная сдача белья в прачечную. Чего только не находила Мика в заветной комнате! Презервативы, порножурналы, наброски манифеста «Гомофобии – нет!», цитатники Мао (друзья Себастьена и Йошки исповедуют леворадикальные взгляды), диски с текстами песен (друзья друзей Себастьена и Йошки без ума от караоке), бесплатные открытки из кафе, фривольные каталоги «Vip-досуг в Петербурге», порванный бланк заказа на куклу-матрасик («анус-вагина съемные»); женские трусики, заколки, помаду; салфетки, испачканные спермой, карманную библию, брошюру «Бог любит всех своих детей», четки – мусульманские и католические, а однажды на глаза Мике попался самый настоящий вибратор.

Легко усваиваемая бразильская «She's A Carioca» означала, что старина Ральф находится в чилл-ауте не один. В противном случае из-за дверей звучала бы совсем другая музыка – что-то вроде невыносимо концептуального acid-джаза.

Они появились минут через тридцать, когда Мика заканчивала протирать стекла (еще один пунктик немецкого руководства «Dompfaff'a»: стекла в конторе всегда должны быть чистыми, это – основа имиджа любой преуспевающей компании). Мика ненавидела стекольную часть своих обязанностей и давно бы взбунтовалась, если бы за нее не приплачивали сто пятьдесят долларов ежемесячно.

Она не так уж часто сталкивалась по утрам с Ральфом и его пассиями, но мизансцена, как правило, была одной и той же: дамочка и Ральф с одной стороны и Мика и тряпка – с другой. При этом Мика (в темно-синем (собственность «Dompfaff'a») комбинезоне) оставалась лишь деталью пейзажа, не больше. С ней не стоило и здороваться, ну кому придет в голову кланяться принтеру, или сканнеру, или экрану монитора? Во всяком случае Ральф, в присутствии своих фройляйн, не кланялся никогда. Это потом, проводив дамочку и вернувшись, он проявлял чудеса демократичности, мог пошутить в духе немецкого атлетического порно, мог расспросить Мику о бойфрендах, не особенно вслушиваясь в ответы; а иногда Мика удостаивалась и кюссена[14]. Не романтического – дружеского, в щеку. Кюссены не оскорбляли Мику, в них не было ничего скабрезного, но каждый раз она думала: «Лучше бы ты прибавил мне lohnes[15], немчура поганая».

Этих мыслей Мика не озвучивала никогда – вопросами заработной платы Ральф не занимался.

…Дамочка, или точнее – девка, вышедшая с Ральфом, была так себе, ни рожи, ни кожи, топ «100 самых амбициозных блондинок мира» обходился явно без ее участия. Хотя неизвестно, кем она казалась жертве грибов-галлюциногенов: может быть – Грейс Келли, а может – Мерилин Монро или тантрической богиней Вост. Но Мика – Мика видела суть вещей, особенно стоя на подоконнике. Особенно после волшебной ночи, проведенной на кухне. Она наивно полагала, что влияние ночи кончилось – ничего подобного! Если бы кончилось – Мика не почувствовала бы в руках тяжесть от невидимого арбалета. А она почувствовала.

– Фигня, – сказала Мика, пуская короткую, украшенную стальным оперением стрелу.

– Was ist los? – переспросил Ральф, останавливаясь. – Что такое?

– Фигня эта ваша фройляйн, – вторая стрела отправилась в цель, легла рядом с первой; прямо в центр бейджа, который Ральф уже успел нацепить.

– Was fur ein… Что за…

– Худшая из всех. Правда-правда… Остальные были хотя бы симпатичными.

Лицо дамочки побледнело и слилось с обесцвеченными волосами.

– Кто это? – просипела она.

Ральф стал пунцовым. Он несколько раз дернул кадыком и открыл было рот для ответа, но тут же благоразумно захлопнул его. Да и что было отвечать – «Это наша уборщица»? С каких пор уборщицы позволяют себе такие вольности в отношении начальства? – резонно спросила бы дамочка. И что это за контора, где всякая шваль плюет на субординацию? – резонно спросила бы дамочка. Так, значит, ты перетаскал сюда не одну девку? – резонно спросила бы дамочка. Так, значит, я недостаточно хороша для такого сморчка, как ты? – резонно спросила бы дамочка. И это был бы самый худший вывод, учитывая последствия. Для Ральфа и для самой Мики.

В надежде хоть немного исправить положение Ральф приобнял свою подружку, но тут же получил сумочкой по рукам.

– Оставь меня, скот! – взвизгнула оскорбленная фройляйн.

Очень по-русски.

– Но детка…

– Я тебе не детка!

– Das ist… Это недоразумение детка…

– Ты сам – недоразумение!

Мика проводила скандалящую парочку легким, едва слышным свистом и снова сосредоточилась на окне. Она уже домывала верхний, самый неудобный угол, когда появился Ральф.

– Зачем? – спросил он. – Зачем вы это сделали?

– Вы собирались на ней жениться? – Мика спрыгнула с подоконника и бросила тряпку в ведро.

– Нет конечно.

– Бурный роман без последствий?

– О нет, – Ральф как будто удивился сам себе. – Это даже хорошо что так получилось. Я бы не отделался так просто. Я очень порядочный человек.

– Ну кто бы сомневался, – улыбнулась Мика. – Если вам нужно будет от кого-нибудь отделаться и в дальнейшем… м-м… без ущерба для своей порядочности – обращайтесь.

– Вы милая.

Конечно, милая. Даже в темно-синем рабочем комбинезоне (собственность «Dompfaff'a»), даже с ведром в руках. Конечно, милая, хотя все тот же заезженный топ «100 самых амбициозных блондинок мира» совершенно не страдает от ее отсутствия. Мика – не амбициозная и не блондинка, но она – милая. Милая Мика – вот и Ральф это заметил. И только Васька не хочет ничего замечать. Воспоминание об этом должно вызывать грусть – так было всегда. Но сейчас Мика не чувствовала грусти: легкую пьянящую ярость – да; но не грусть. Нельзя зависеть от одиннадцатилетней соплячки, нашептывал Мике оставленный дома фенхель. Даже если бы ей было двенадцать, двадцать четыре, тридцать шесть – такая зависимость противоестественна, нашептывал Мике оставленный дома шафран. Живи своей жизнью, нашептывали Мике имбирь, анис, куркума.

Не так уж они неправы.

– …Хотите есть, Ральф?

Ральф уже давно не смотрел на свою спасительницу. Полиэтиленовый пакет с рыбой в углу – вот на чем сосредоточилось все его внимание.

– Что это?

– Рыба. Сегодня ночью я готовила рыбу. Такое у меня было настроение. Хотите попробовать?

– Пахнет многообещающе.

– Правда, я не захватила столовых приборов…

Мика едва успела закончить предложение, как Ральф оказался в опасной близости от пакета. Совсем не тот Ральф, которого ока знала, – не жертва грибов-галлюциногенов, не коллекционер женских трусиков и не юный ефрейтор – мальчишка Ральф.

Мальчишка жаждал одного – запустить руку в полиэтилен, покопаться в содержимом и выкрасть самый большой, самый сочный кусок. Кража, недостойная JVA; подзатыльник – вот тот максимум, который можно за нее схлопотать.

Отвешивать подзатыльники Мика не собиралась.

Она молча наблюдала за Ральфом, устроившимся на полу, рядом с пакетом. Ральф поглощал кусок за куском – все, как один, большие и сочные, – не забывая слизывать с пальцев загустевший соус. Глаза сентиментального мальчишки увлажнились, а на щеках проступил румянец.

– Мама оставила нас с отцом, когда мне едва исполнилось семь, – неожиданно сказал он. – Я очень переживал.

– Понимаю.

– Она была ведущей девятичасовых новостей на телевидении. Каждый вечер я устраивался перед экраном и смотрел на нее. Я старался не плакать – ей бы это наверняка не понравилось. Я не плакал я просто смотрел на нее и иногда прикасался к лицу. То есть я думал что прикасаюсь к лицу. А на самом деле там было только стекло. Холодное стекло.

На этот раз Мика даже не нашлась, что ответить.

– С тех пор ничего не изменилось. Стоит мне только прикоснуться к лицу женщины… Любой женщины которая мне нравится – я снова ощущаю холод стекла.

– И ничего больше?

– Ничего. Это проблема. Большая проблема.

– А… другие части женского тела так же холодны?

– Боюсь, что да.

– Бедный вы, бедный.

– Зачем я вам все это рассказываю?

И правда – зачем? Не самое подходящее время, не самое подходящее место, не самый подходящий антураж. Подобного рода откровения неплохо смотрелись бы в полутьме, за ресторанным столиком; в лифте, застрявшем между двадцатым и двадцать первым этажом; в обледеневшем кресле подъемника (конечный пункт – южный склон горы NN, австрийские Альпы); в баре для гомосексуалистов… о нет, это – персональная история Ральфа, а совсем не Йошки с Себастьеном.

– Я не знаю, зачем вы мне это рассказываете.

Не затем, чтобы понравиться или вызвать интерес. Ральф и сам не рад вырвавшимся у него признаниям, это видно невооруженным глазом. Жаль, что в наборе витражных инструментов не присутствовала лупа, тогда Мике удалось бы разглядеть признания Ральфа в деталях и, возможно, найти их исток. Кое-какие подозрения все же существуют: рыба. Ральф разнюнился после первого съеденного куска; необычная рыба, выловленная неизвестно где, неизвестно кем, неизвестно когда, – но приготовленная Микой, это уж точно сомнению не подлежит. Что-то здесь не так: либо с рыбой, либо с Ральфом. А с Микой…

С Микой все в порядке. Впервые за долгие годы – все в порядке.

– …Черт возьми, милая. Вы отменно готовите!

– Вам понравилось?

– В жизни не ел ничего вкуснее.

«Erschüttert»[16] «bezaubert»[17] – никогда еще Микина стряпня не удостаивалась таких эпитетов.

Через час к ним прибавились: «die göttlichgericht»[18] (тонкое замечание Клауса-Марии) и «verblüfft»[19] (коллективный вердикт Йошки и Себастьена). А еще через полчаса Мика сидела перед всеми четырьмя совладельцами «Dompfaff'a», пожиравшими ее глазами.

– Сколько вы работаете у нас, дорогая фройляйн Полина? – спросил Клаус-Мария, старший по должности и по возрасту.

– Почти три года.

– О-о, это довольно долгий срок! Вы всем довольны?

– В общем и целом – да. К тому же я получаю дополнительных сто пятьдесят долларов ежемесячно. За мытье окон. Знаете, сколько окон у нас в конторе?

– Никогда не задумывался, – это Клаус-Мария.

– А у нас есть окна? – это Йошка с Себастьеном, весельчаки.

– Сколько у нас окон? – это Ральф, после сакрального завтрака он так и норовит заглянуть Мике в рот, ловит каждое ее слово, смех да и только.

– Пятнадцать, – это Мика. – Получается десять долларов за окно. Неплохая прибавка к зарплате, согласитесь. Можно, конечно, накинуть еще сотню. У меня маленькая сестра, мы живем одни и иногда возникают трудности… А вообще я не жалуюсь, нет…

– Вы моете окна?!

«Вы моете окна, Она моет окна, Какой ужас, Какой кошмар, Форменное безобразие!» – Клаус-Мария, Ральф, Йошка с Себастьеном перебивают друг друга, закатывают глаза, вертят головами, как птицы. Теперь Мика будет знать, как выглядит птичий базар.

– Вы моете окна?! – Клаус-Мария первый понизил голос до трагического шепота.

Причины трагедии Мике неясны.

– Конечно. Это входит в мои обязанности.

– Вы не должны мыть окна.

– Почему же? Я и унитазы чищу. Делаю все, что положено уборщице.

Всеобщий вздох, переходящий в вопль отчаяния.

– Вы больше не уборщица, дорогая фройляйн Полина!

– Почему? Вы меня увольняете? – уж не погорячилась ли Мика с прибавкой к жалованью?

– О, нет! Нет! Мы хотим предложить вам другую работу. Ту, которая хоть немного будет достойна вас. Вашего таланта…

– Моего таланта?

Все дело в рыбе, съеденной утром. Львиная часть досталась Ральфу, но и Клаусу-Марии, и Йошке с Себастьеном тоже кое-что перепало.

– Вы прекрасно готовите, фройляйн. Мы имели возможность попробовать. Отведать. Вкусить. Это нечто… – Клаус-Мария щелкает пальцами.

– Потрясающее, – подсказывает Ральф.

– Умопомрачительное, – подсказывают Йошка с Себастьеном.

– Да-да. Я бы еще добавил, что вы создали божественное блюдо. Откровение Господне, по-другому не назовешь. Мы все были сражены наповал. Вы где-то учились кулинарному мастерству, дорогая?

– Нет, просто я люблю готовить, – Мике кажется, что она не врет, а если и врет – то самую малость.

– Врожденный дар? – интересуется Клаус-Мария.

– Можно сказать и так, – скромно соглашается Мика.

– Он… распространяется только на рыбу? Я хочу сказать – вы готовите что-нибудь еще? Мясо? Соусы? Паштеты?

– И даже спаржу. Я запекаю ее в молодых побегах хмеля, – Мика понятия не имеет, как выглядит спаржа.

Всеобщий вздох, переходящий в вопль восхищения.

– Вот и отлично, дорогая! Тогда сразу перейдем к делу. Через месяц у нас планируется переезд в новый, гораздо более удобный офис. И мы… Мы все хотели бы, чтобы в нашей фирме возникло еще одно подразделение… Оно взяло бы на себя приготовление пищи для сотрудников. Вы согласитесь его возглавить?

– Я?

– Да.

– И что я должна буду делать?

– То, что любите. Готовить. Скромные, не требующие особых затрат обеды… Плюс работа на выезде.

– Что значит – на выезде?

– Ну, к примеру… Если кто-нибудь из нас захочет поужинать в кругу друзей, в домашней обстановке. Это не будет обременительным для вас?

На виске Клауса-Марии бьется одинокая жилка, Йошка и Себастьен синхронно морщат лбы и только Ральф окаменел в ожидании ответа.

– Нет. Это не будет обременительным.

– Естественно, выезды будут хорошо оплачиваться.

– Наличными, – подсказывает Ральф.

– Оплата вперед, – подсказывают Йошка с Себастьеном.

– А как же моя основная работа? Как же окна?

– Забудьте о проклятых окнах, дорогая! Вы согласны? Странно, в эту минуту Мика испытала те же чувства, что и несколько лет назад, когда Солнцеликий сделал ей предложение: она застигнута врасплох, ей неловко и хочется, чтобы все поскорее кончилось. Единственный положительный момент: предложение верхушки «Dompfaff а» не таит в себе ничего опасного, оно не потребует дополнительных усилий с Микиной стороны. Усилий морального порядка.

– Вы согласны? – напирает Ральф.

– Вы согласны? – напирают Йошка с Себастьеном.

– Вы согласны, дорогая? – подытоживает благообразный Клаус-Мария.

– Да.

Всеобщий вздох, переходящий в вопль восторга.

Сборная Германии победила, существуют-таки виды спорта, где Германия побеждает всегда.

…За последующие несколько лет жизнь Мики изменилась самым кардинальным образом. Зайдя в кабинет Клауса-Марии Шенке банальной пуц-фрау, она вышла из него… Кем же она вышла? Определения были даны позже и не ей, и все они были связаны с блюдами, сочиненными Микиными руками. «Апостол кулинарии» – так выразился Клаус-Мария, когда Мика приготовила фасоль и чечевицу под шоколадным соусом; гости – два лютеранских патера – были с ним солидарны и даже исполнили в честь Мики псалом «Коль славен наш Господь в Сионе» – акапельно.

«Элтон Джон современной кухни» – так выразились Себастьен и Йошка, когда Мика приготовила грудинку по-эльзасски; гости – друзья Себастьена и Йошки и друзья друзей Себастьена и Йошки – были с ними солидарны, и даже исполнили в честь Мики песню «Подмосковные вечера» – караоке.

О бедняге Ральфе и говорить не приходится. За последующие несколько лет он неоднократно предлагал Мике стать его женой, уехать в Дюссельдорф, уехать в Нюрнберг, уехать в Ганновер; уехать в Португалию и купить там замок с виноградником; уехать на Таити и купить там бар на пляже; уехать на Сейшелы и ничего не покупать, а посвятить все время друг другу, купаться в океане, ловить рыбу и… и… готовить ее, запекать на открытом огне, запекать в углях, в золе, в глине, в пальмовых листьях, с корнем сельдерея, с листиками мяты, с лепестками чудесного цветочка асфодель – да мало ли что можно придумать, liebe[20] фройляйн Полина!..

С того первого спонтанного завтрака в «Dompfaff'e» Ральф остался верен рыбе, что, несомненно, свидетельствует о его верности вообще.

Отказывая Ральфу, Мика не испытывала никакой неловкости, никакого сожаления; Ральф не обидится, она знает это точно, да и как можно обижаться, если ее «нет» всякий раз облечено в самые разнообразные, причудливые, съедобные формы. Формы – пальчики оближешь. И неизвестно, какое «нет» можно считать самым вкусным: спрятанное в сердцевине пудинга из каштанов, или прикрытое створкой мидии, или вымоченное в подливе для телячьего рагу.

Мика никогда не задавалась вопросом, любит ли ее Ральф на самом деле, или все дело в болезненной привязанности к ее стряпне; сначала – кокаин, затем – грибы-галлюциногены, а теперь вот – еда. Тот еще наркотик, особенно в Микином исполнении. Ральф – наркозависимый тип, и всегда был наркозависимым, тут и к гадалке не ходи. И Клаус-Мария, и Йошка с Себастьеном хорошо это знают, потому и позволили Ральфу отрешиться от своих невнятных обязанностей в сфере логистики и международных перевозок и полностью сосредоточиться на помощи Мике.

У Ральфа был новенький «фольксваген-пассат», и таким образом Мика получила водителя с личным транспортом для вояжей за продуктами на городские рынки. В свою первую поездку она еще трусила: сможет ли она найти то, что нужно, и каким образом это находить? Да еще Ральф с его рассказами о рыбных рынках Неаполя, мясных рынках Тюрингии и рынке специй в Мекнесе, вы когда-нибудь покидали Россию,liebe фройляйн?

Нет.

– Странно очень странно. Да это просто невозможно! Та чудесная рыба которую я ел… Ее мог приготовить только человек поживший на Средиземноморье. На Адриатике. На греческих островах.

Санторин. Мике всегда хотелось побывать на Санторине. Бело-синем, увешанном колоколами. Но рыба – вряд ли она приплыла из Греции. Гент, Утрехт, Антверпен – это гораздо ближе к истине. Следовательно, и Ральф совсем не такой дока, каким хочет себя выставить.

– Мы можем съездить куда-нибудь liebe фройляйн. Если вы конечно пожелаете.

– На греческие острова?

– На острова. На полуострова. Куда угодно.

Ральф жаждет хоть чем-то заинтересовать Мику, быть полезным, быть нужным.

– Для того чтобы поехать куда-нибудь, нужен заграничный паспорт. А у меня нет заграничного паспорта.

– У вас трудности с паспортом?

Есть ли у Мики трудности с паспортом? Ни малейших. Она давно могла сделать паспорт – взамен самого первого, того, с которым ездила в Египет. Срок его годности вышел, но Мика не торопится заводить новый. Завести новый означало бы уехать, отправиться в путешествие. Странно, но путешествия совсем не прельщают Мику, помнится, в Египте она хотела лишь одного – поскорее вернуться домой.

И Васька.

Она не может оставить Ваську.

Не потому, что Васька маленькая (не такая уж она маленькая) – потому, что Мика совсем не уверена, что обнаружит Ваську, вернувшись. Ту кошмарную, омерзительную, несговорчивую, упрямую Ваську, которую она знает. За время Микиного отсутствия Васька вполне может превратиться в кошку – и это далеко не худший вариант. Хуже будет, если Васька превратится в человека, нисколько от Мики не зависящего. Ни в чем.

Не-ет, покидать Питер Мика не собирается. Не нужно ей такой радости.

– Если у вас трудности с паспортом я помогу вам liebe фройляйн.

– Не стоит беспокоиться, Ральф.

В свой первый визит на рынок в качестве «апостола кулинарии» Мика прихватила нож, самый маленький из трех – с омелой на рукояти. Опять же – от трусости. От неуверенности, что произошедшее на ее кухне повторится на всех других кухнях.

– Чем вы собираетесь удивить нас на этот раз дорогая? – почтительно поинтересовался Ральф.

– Еще не знаю.

– Решите позже?

Мика провела языком по пересохшему небу и инстинктивно прижала к груди пакет с ножом. Жест получился неловким, замаскированный пакетом нож кольнул ее острием – совсем не больно, а ласково, ободряюще: успокойся, Мика, не бери в голову, Мика, все устроится самым лучшим образом.

Хорошо, если так.

– Пожалуй что… Решу позже.

Ничего экстраординарного на рынке (как впоследствии – на всех других рынках) не нашлось. Стандартный набор свежих овощей и фруктов, стандартные мясные и молочные ряды, мед, сыры, бакалея – все в пределах унылой среднестатистической нормы, самое время вспомнить о Неаполе, Тюрингии и Мекнесе. На скуксившегося Ральфа лучше не оборачиваться.

Мика и не оборачивалась.

Мика вообще позабыла о Ральфе, так увлек ее новый, удивительный мир. Она и раньше бывала в подобного рода местах, а на Сытном рынке, находящемся в двадцати минутах ходьбы от дома, – так и вовсе едва ли не дважды в месяц. Засилье азербайджанцев и таджиков; торгаши, назойливые как мухи; пьяницы, калеки, нищие; несколько десятков крепких еще пенсионеров, втюхивающих краденые смесители, паяльные лампы, блесны и порнокассеты; павильон «Все для кухни», павильон «Все для дачи», павильон псевдоживой рыбы, китайский копеечный ширпотреб в зазорах между павильонами – и в тот раз все было как всегда.

Или все же нет?

Мика не торговалась.

Она подходила туда, куда хотела подойти, и рыночный гул сразу же стихал, стихали разговоры продавцов, все они склоняли головы и застывали в немом почтении, как если бы Мика была августейшей особой, а все они – ее подданными; как если бы Мика была чудотворной иконой, а все они – жаждущими исцелиться. Такая реакция не испугала и не позабавила Мику, напротив, она сочла ее совершенно естественной – иначе и быть не должно.

Да и как могло быть иначе, если гранаты в ее руках вспыхивали, как драгоценные камни, яблоки и персики смущенно краснели, виноград истекал соком желания, а сыры пускали светлую, ничем не замутненную слезу. Видел ли это еще кто-нибудь, кроме самой Мики? Наверное, да. Во всяком случае, пожилой кавказец, у которого она купила миндаль, вышел из-за прилавка и попытался благоговейно коснуться ее запястья; женщина – по виду крестьянка, – у которой она купила творог, сложила руки в тихой молитве, как будто Мика явилась с небес, в одеждах золотых и пурпурных. Эти люди и другие люди (приставленные к мясу, битой птице, ягодам можжевельника, зелени, картофелю) – они могли бы сделать для Мики все. Пожелай Мика – и она получила бы горы провизии бесплатно: никому и в голову не пришло требовать денег с чудотворной иконы. С матери-земли, пришедшей навестить своих детей. Именно так и ощущала себя Мика – матерью-землей, прародительницей гранатов, винограда, персиков и груш – всего того, что насыщает, доставляет удовольствие, поддерживает жизнь. В волосах Мики запутались веточки кинзы и петрушки, с Микиных плеч свисали бычьи хвосты, шею украшали ожерелья из маслин и чернослива; колосья, свиные лопатки, растительное масло, вино – из этого состояла теперь Микина плоть и кровь.

– Люди… Они так смотрят на вас… Как будто готовы съесть вас живьем, – шепнул Мике вконец сбитый с толку Ральф.

– Пусть смотрят, – улыбнулась Мика.

– Они… Они идут за нами…

– Это ничего, – Мика улыбнулась еще шире. – Они скоро отстанут.

Люди и правда отстали, стоило только выйти за ворота рынка, а Мика снова стала Микой – ничем не примечательной девушкой двадцати одного года от роду. О странном, малопонятном происшествии на рынке напоминали только сумки, набитые снедью (их нес Ральф) и легкое покалывание в груди Мики – в той самой точке, куда попало острие ножа.

Покалывание исчезло к вечеру, и Мика и думать забыла о нем.

Как и о предложении, которое сделал ей Ральф, едва они уселись в «фольксваген-пассат».

– У вас есть друг liebe фройляйн Полина? – спросил он, глядя перед собой.

– Ну какая же я фройляйн, Ральф, не смешите! И вообще… Можете звать меня Микой.

Худощавый, невысокий, с растерянным лицом ребенка, застывшего перед экраном в ожидании девятичасовых новостей, Ральф не таил в себе никаких опасностей и уже поэтому был симпатичен Мике. «Liebe фройляйн» каждый раз выползало из его рта с натужным скрипом, так почему бы не упростить отношения? Никаких препятствий к этому нет.

– Мика?

– Точно. Все близкие люди зовут меня так.

Мика лукавила. Уже давно никто не звал ее так. Те, кто мог бы, – давно умерли или хуже мертвых. «Хуже мертвых» – безусловно относится к Ваське, в их отношениях нет ничего живого, ничего сердечного, между ними – тот самый холод стекла, о котором говорил Ральф.

– …Вы приглашаете меня войти в круг близких вам людей? – Мика даже поморщилась, так пафосно это прозвучало.

– Ну… Что-то вроде того…

Неожиданное известие обрадовало Ральфа, оно было сродни выигрышу в лотерею мопеда, новенького, блестящего, со стилизованным изображением Мирового Червя на корпусе. Хотя зачем Ральфу мопед, ведь у него уже есть автомобиль.

– Означает ли это что могли бы сблизиться еще больше? Со временем, – тут же поправился Ральф.

– Еще больше? Это как? – включила дурочку Мика.

– Как могут быть близки… мужчина и женщина.

Вот он, прагматичный немецкий подход. Если сейчас Мика скажет «да», или «может быть», или «этого не может быть в принципе, хотя…», Ральф приложит все усилия, задействует все резервы, не остановится ни перед какими затратами, чтобы завоевать Мику, В противном случае он и пальцем не пошевельнет.

– Как мужчина и женщина? Вряд ли.

– «Вряд ли» значит «нет»?

– Именно. Категорическое и решительное «нет».

– Я глупец. Я должен был сначала спросить вас не занято ли ваше сердце.

И Солнцеликий в свое время интересовался чем-то подобным. Тогда Мика сказала ему правду, она могла бы сказать ее и сейчас. Ее сердце не занято и никогда не будет занято. В нем всегда будет темно, как в Васькиной кладовке. На что втайне надеется Мика? На то, что Ваську привлечет темень, и она, рано иди поздно, спутает двери, и просочится внутрь Микиного сердца, и, ни о чем не подозревая, разложит там весь свой немудреный сверкающий мир. А Мика – р-раз и захлопнет дверь. Запрет ее на замок – попалась, сестрёнка!

– Мое сердце не занято, Ральф. Но это не означает, что оно свободно.

– Русские… Почему они такие сложные? – Ральф предпринимает титанические усилия, чтобы понять Мику.

– Ничего сложного.

– Мы забыли купить рыбу, – способность Ральфа перескакивать с темы на тему удивительна.

– Мы не забыли купить рыбу. Мы будем готовить мясо.

– Мы? Вы позволите мне присутствовать при этом… этом действе? – Ральф цепляется за любое Микино слово зубами, с ним надо держать ухо востро.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Кухня требует сосредоточенности и поэтому вы не любите чтобы вам мешали.

– Да.

– Поэтому вы никого не хотите подпускать к своим кастрюлькам…

– Да.

– Поэтому вы никому не позволяете заглядывать в них…

– Да.

– Выходите за меня замуж liebe фр… Мика.

Так и есть. Первые впечатления от близкого знакомства с Ральфом Норбе, адептом грибов-галлюциногенов, оказались верными: с ним надо держать ухо востро. Он попытался усыпить Мику ее же собственным, монотонным, как дождь, «да». И выудить из нее еще одно «да», подтащить его к себе на обрывке дождевой струи. Напрасный труд, симпатяга Ральф, – улица полна солнца, в небе ни облачка и, по прогнозам синоптиков, в ближайшие сутки не предвидится никакого дождя.

– Нет.

– Нет?

– Я не выйду за вас замуж. Нет.

Ральф нисколько не расстроен, он слегка порозовел, расслабился и, кажется, вздохнул с облегчением; сидение перед телевизором в семилетнем возрасте не прошло даром, стеклянный экран все еще при нем. Стеклянный экран все еще отделяет Ральфа от женщин, от всех женщин, даже Мика, которая (как известно) не такая, как все, – даже Мика не является исключением. По здравому размышлению – зачем ему вообще избавляться от стекла? Возможно, Ральф ошибся в определении, и оно не холодное, на его поверхности господствует умеренный климат и проложены тенистые кокаиновые дорожки. По их обочинам, то здесь, то там, обнаруживаются веселенькие шляпки грибов-галлюциногенов; вот и повод перестать, наконец, дурить и заняться международными грибными перевозками.

И логистикой.

В этом случае Ральфа ждет хотя бы призрачная надежда на успех. А в случае с Микой (и со всеми другими женщинами тоже) нет даже надежды.

– Вы всем делаете предложения, Ральф? И той девушке в офисе?..

– Та девушка в офисе просто шлюха. Вы были совершенно правы.

– А вдруг и я окажусь шлюхой?

Мика первая готова рассмеяться своим словам: какая же она шлюха в самом деле, у нее и мужчины-то никогда не было! Как ни странно, Мика совершенно от этого не страдает.

– Вы шлюхой? – Ральф делает то, чего не сделала Мика: он смеется. – Девушка которая так готовит не может быть шлюхой.

– Вы правы. Вы меня поймали, Ральф.

Если кто и пойман – так это Ральф, а совсем не Мика. И не он один; есть еще Клаус-Мария, есть еще Йошка с Себастьеном. Мика изловила их всех – на живца. На живцов, тушеных в луке и перце, натертых фенхелем и шафраном, напичканных зеленью. Неожиданно открывшийся дар сделал ее почти всесильной, и это нравится Мике.

Очень нравится.

* * *

…Ее двадцатичетырехлетие ознаменовалось открытием ресторанчика «Ноль за поведение». Учредители: Клаус-Мария Шенке – Себастьен Фибелер – Йошка Плауманн – Ральф Норбе. Пятой в списке могла оказаться Мика, она могла бы стать даже первой, – если бы захотела. Но Мику вполне устраивает ее нынешнее положение – шеф-повара «Ноля».

Вряд ли название придумал кто-то из четверки. Оно подсмотрено, или подслушано, или украдено где-то на стороне, но при этом достаточно точно характеризует прошлое владельцев: и отставной церковный прелюбодей Клаус-Мария, и разнузданные гомосексуалисты Йошка с Себастьеном, и наркуша Ральф ничего, кроме ноля, не заслуживают. Ресторанная идея витала в воздухе уже давно, едва ли не со времен первого гастрономического консилиума в кабинете Клауса-Марии. Разночтения вызывала лишь направленность будущей точки общепита: Йошка с Себастьеном предложили устроить нечто вроде гей-клуба с кухней (таким образом мы получим устойчивый, мобильный и платежеспособный контингент); Клаус-Мария предложил устроить нечто вроде кухни с преподаванием основ лютеранства и песнопениями по воскресеньям (таким образом мы получим устойчивый, тянущийся к богу и респектабельный контингент). Ральф обвинил товарищей в сектантстве и предложил совместить обе идеи, хотя…

решать, как вы понимаете, будем не мы, а liеbe фройляйн Полина.

Liebe фройляйн все равно, но крайностей хотелось бы избежать – так Мика и заявила. Засилье гомиков – крайность, песнопения – крайность, имеет ли смысл остановиться на варианте самого обычного ресторанчика, где главное – хорошее меню?

Да.

В вашем случае меню не просто хорошее, оно будет отличным. Выдающимся. Единственным в своем роде – таков был общий вывод, и Мика согласилась с ним, скромно потупив глаза.

«Ноль за поведение» возник на месте бывшего гастронома площадью в сто пятьдесят квадратных метров, по четной стороне Каменноостровского, рядом с Австрийской площадью, в двух кварталах от «Ленфильма». Соседство «Лен-фильма» ничего не значит – никто из немецкой четверки не увлекается кино. Никто из людей, работающих на «Ленфильме», не заходит в «Ноль за поведение». Лишь однажды сюда забрел на чашку кофе непуганый кинокритик, заявивший, что ожидал большего от интерьера заведения. Ведь его имя полностью дублирует название одного из самых выдающихся фильмов мирового кинематографа, снятого то ли в начале, то ли в конце тридцатых, если нужно – он может уточнить по кинословарю.

Больше кинокритика никто не видел, тем более что кофе не является сильной стороной «Ноля».

Его сильная сторона – Мика. И то, что готовит Мика.

Мастерство приготовления пищи не покинуло ее, наоборот – оно оттачивается с каждым днем, становится все совершеннее. Мика сама сочиняет блюда (лучше сказать – блюда сочиняются по ходу), их нельзя отнести ни к какой конкретной кухне – ни к средиземноморской, которая так нравилась Ральфу, ни к французской, ни к итальянской, ни к арабской, ни к латиноамериканской, оттого и было принято предложение мудрого Клауса-Марии назвать ее «оригинальной». Вывеска на фронтоне выглядит следующим образом:

«НОЛЬ ЗА ПОВЕДЕНИЕ»

(оригинальная кухня, авторские блюда)

Никаких дополнительных манков в виде живой музыки, скидок на глинтвейн, стриптиза, бильярда, чемпионата по дартсу среди друзей ресторана или спортивных состязаний на большом экране не требуется. Как не требуется особого дизайна интерьера, которым остался так недоволен пришлый кинокритик. Себастьен и Йошка настаивали на двух десятках репродукций с коллажей Пьера и Жиля – еще одной мутноглазой парочки с сомнительной сексуальной ориентацией. Слава постмодернистов Пьера и Жиля не идет ни б какое сравнение с местечковой известностью Йошки и Себастьена; о Пьере и Жиле слышали, как минимум, три миллиона людей по всему миру, а еще двести пятьдесят тысяч видели их коллажи на разных носителях, в том числе – электронных.

Даже Мике до славы Пьера и Жиля далеко.

Но она и не стремится к ней, она довольствуется тем, что есть.

Каждый вечер в небольшом зальчике «Ноля» яблоку негде упасть – это ли не радость? Столики заказывают за неделю, а то и за две – это ли не радость? Клаус-Мария уже подумывает о расширении – это ли не радость? Правда, для того, чтобы расшириться, пришлось бы оттяпать площади у коммерческого банка по соседству. Не такая уж невыполнимая задача, учитывая, что глава администрации района – хорошо знаком с Клаусом-Марией, а вернее – с Микиным кулинарным искусством. Он бывал в «Ноле» раз пятнадцать, в качестве простого посетителя – vip-персон здесь не существует в принципе. Или нет: каждого завсегдатая «Ноля» владельцы рассматривают как vip-персону. Или нет: vip-персонами здесь являются блюда, которые при – готовила Мика.

Не в восторге от идеи расширения только она – это потребовало бы привлечения еще нескольких поваров – и неизвестно, как бы они поладили с Микой. И главное, – во что бы тогда превратилась «оригинальная кухня»? Это ведь Микина оригинальная кухня, ничья другая.

В «Ноле» неизменна лишь карта вин.

С основным меню все обстоит по-другому; Мика ненавидит повторения в своих экспериментах, ее угнетает строгое дозирование в закладке продуктов, как-то она спросила у Клауса-Марии: можно ли решить вопрос с меню ко всеобщему удовлетворению?

– Это трудно, дорогая фройляйн. В каждом ресторане необходимо меню с перечнем блюд. Клиенты должны получать именно то, что они заказывают.

Клиенты должны получать радость от еды и еще массу неуловимых, плохо поддающихся определению эмоций – так думает Мика. Свой идеальный ресторан она иногда представляет неким тайным сообществом. Для того чтобы вступить в него, необходимо пройти несколько ступеней посвящения. Скучное меню – для новичков, для тех, кто пришел сюда первый раз, или просто заглянул переждать грозу, или скоротать время до начала сеанса в ближайшем кинотеатре. Они-то и тычут пальцем в судака по-польски, дурацкий эскалоп без гарнира, свинину, запеченную в грибах, во фруктовый салат и три шарика мороженого.

Завсегдатаи – дело другое.

Они знают – можно не заказывать мясо, а просто произнести: сегодня у меня был трудный день, моя девушка призналась, что уходит к другому. Можно не заказывать рыбу, а просто произнести: сегодня у меня был замечательный день, я таки успел сбросить эти акции еще до того, как котировки пошли вниз. Можно не заказывать овощи и салат, а просто произнести: сегодня снова дождь, и мне немножко грустно, неужели солнце не появится никогда?..

Солнце обязательно появится. Или то, что люди определяют для себя как солнце.

Самое удивительное, что идея идеального ресторана не так уж абсурдна.

Уже сейчас для каждого, кто приходит в «Ноль» не единожды, у Мики припасено что-то особенное: и для того, кого бросила девушка, и для того, кто играет на бирже, и для того, кто ненавидит дожди, и для того, кто души в них не чает. Есть масса поводов, по которым можно грустить или радоваться, или впадать в ярость, или решиться изменить свою жизнь раз и навсегда, или купить себе новый костюм от Gianfranco Ferre, или купить котенка в подземном переходе – Мика учитывает каждый.

Ее соусы веселят, а подливы добавляют уверенности, а сложносочиненное сотэ – утешает. Во имя утешения на кухне «Ноля» постоянно горят восемь газовых конфорок и ни одна из них не пустует: кастрюли, гусятницы, сотейники, сковороды – большие и малые, в них постоянно что-то тушится, жарится, варится, томится, доходит до кондиции на пару. Во имя утешения Мика сечет головы овощам и расчленяет куски мяса, и выскребает внутренности птицы; стук ножа не прекращается ни на минуту. Стук всех трех ножей: тимьян, омела, мирт по очереди сменяют друг друга. Ножи не тупятся, они остры так же, как в ту ночь, когда Мика впервые увидела их на собственной кухне. Кроме ножей, Мика перенесла в «Ноль» все, что смогла, – сковороды, казан, и оказавшиеся невостребованными поначалу кастрюли, жестянки со специями, и белую с коричневыми прожилками разделочную доску, и даже несколько скульптур – тех, что влезли в салон «фольксвагена-пассата». Монументальные эстонец и узбек с русской девочкой на руках остались дома. Так же, как витражи с Утрехтом, Гентом и Антверпеном посередине. На качестве приготовления пищи это не отразилось, из чего следует вывод: дело не в них, а в самой Мике. Дар заключен в ней, а не пришел откуда-то со стороны. Дар творит чудеса. Когда Мика священнодействует над своими кастрюлями, над разделочной доской, – кажется, что у нее не две руки, а целых шесть, как у индийской богини. Мика проводит в «Ноле» большую часть суток: ей нравится то, что она делает, она находит свою работу не только нужной людям, но и философичной, полной высшего смысла, открывающей новые горизонты. Нет ничего, к чему бы Мика не нашла подход – будь то крошки-анчоусы или громадная рыба-меч, доставленная самолетом прямиком из Неаполя.

С того самого рыбного рынка, о котором когда-то говорил Ральф.

Ральф – ее главный помощник, ее правая рука.

То, что он оказался в должности завпроизводством, получилось само собой. Он же ведет бухгалтерию, занимается торговым оборудованием, закупкой посуды и поставкой продуктов, которые заказывает Мика.

Клаус-Мария устроил на должность администратора «Ноля» свою бывшую любовницу из хора при лютеранской церкви, Йошка и Себастьен подогнали парочку интеллигентных гомиков для работ на кухне – словом, обслуга ресторанчика состоит из людей, проверенных немецким квартетом и вполне устраивающих Мику.

Раз в неделю она отдает Ральфу список с названиями продуктов, которые невозможно достать на рынках города. О вкусовых качествах некоторых из них Мика не имеет представления, другие и вовсе не видела в глаза – и все же они нужны ей. Почему – Мика и сама не знает. Иногда случались и проколы: но только в тех случаях, когда речь шла о растениях и плодах. Так, однажды она внесла в список пейот и еще два названия, без смеха их не выговоришь:

Ололюки и аяхуаска.

Прочтя это, Ральф впал в глубокую задумчивость.

– Вы в курсе что это такое Мика?

– Что именно?

– Пейот. Ололюки и аяхуаска.

– Нет. Но я думаю, что они могут понадобиться мне в качестве приправ. Они придадут известную тонкость блюдам. Изюминку, вот.

– Вообще-то и пейот и ололюки с аяхуаской – сильнодействующие наркотики.

– Разве? – Мика потрясена.

– Вытяжки и экстракты из них до сих пор используются в самых разных обрядах в Колумбии и Мексике. Они вводят человека в состояние глубокого транса. Делают его ясновидящим и вызывают галлюцинации которые могут длиться несколько дней.

– О Боже!..

О наркотиках Ральф знает все, и у Мики нет никаких оснований не доверять его словам.

– Для южноамериканских индейцев эти растения священны. И вряд ли я смог бы достать их даже если бы захотел.

– Не стоит, Ральф! Давайте просто вычеркнем их из списка. Как будто бы их там и не было никогда. Хорошо?

– Хорошо.

– И вот еще что… Я ненавижу наркотики, и мне не хотелось бы, чтобы вы думали…

– Ничего дурного я не думаю. Не стоит так переживать. Совсем напротив…

– Что – «напротив»?

– Я думаю что вы самая удивительная самая загадочная девушка которую я когда-либо встречал…

Самая загадочная девушка по ту сторону экрана. На рыбном рынке Неаполя, на мясных рынках Тюрингии, на рынке специй в Мекнесе такую не сыскать. Очередное (тысячное, миллионное) признание Ральфа оставляет Мику равнодушной. Единственное, чем она обеспокоена, – как бы история с пейотом, ололюки и аяхуаской не стала достоянием общественности. Даже намек на подобный слух поставил бы крест на Микиной репутации: она добавляет наркотики в пищу, вот тебе и секрет популярности оригинальной кухни. Ужас-ужас-ужас, во-первых. И неправда, во-вторых.

Напрасное беспокойство – Ральф будет молчать.

Он слишком сильно зависит от Мики.

Ему, единственному, позволено присутствовать на кухне в то время, когда Мика занимается приготовлением блюд: Ральф находит это зрелище исполненным магии и поэзии, liebe Мика – настоящая маленькая колдунья,liebeМика могла бы вести кулинарное шоу, следующее сразу за девятичасовыми новостями,liebeМика могла бы выступать с перформансами в галереях по всей Европе и они имели бы колоссальный успех,liebeМика позволит мне порезать манго и папайю для фруктового салата? а приготовить фиалковый соус?..

Ни за что.

У Мики уже был печальный опыт. Как-то раз она разрешила Ральфу принять участие в судьбе фаршированных баклажанов – и результат оказался плачевным. Не то, чтобы баклажаны были несъедобны, – они были самыми обычными, такие подают везде, в любом ресторане, в любом кафе с большим или меньшим количеством чеснока. Клиент, получивший их, не выказал недовольства, но па полгода забыл о существовании «Ноля».

О таких просчетах Мика предпочитает не вспоминать.

И Ральф, вместо того, чтобы готовить священный фиалковый соус, отправляется к двум тишайшим интеллигентным гомикам – мыть картофель, морковь и латук.

Подбор официантов – единственное, что взяла на себя Мика, кроме кухни. Многого от них не требуется: быть немножко психологами, немножко поэтами и хоть чуть-чуть нравиться публике. Мика ни с кем особенно не сблизилась, кроме двоих. Мулат Иван (он предпочитает, чтобы все звали его Ив) – бывший стриптизер, бывший жиголо, бывший чемпион Питера по акробатическому рок-н-роллу. Что заставило его бросить стареющих богатых овец и осесть в «Ноле» – неизвестно. Второй – Виталик – закончил театральную академию, но ни дня не проработал в театре. Запах пыльных кулис его не прельщает, кино – дело другое. С такой фактурой, как у него (порочный героиновый бэби), Виталик запросто отхватил бы главную роль у самого Квентина Тарантино. Виталик свято верит, что рано или поздно Квентин в очередной раз заглянет в Россию, и – следовательно, – в Петербург, тут уже идо «Ленфильма» недалеко. А «Ленфильм» – это почти «Ноль за поведение», двести метров решающего значения не имеют. Так что Виталику остается спокойно дожидаться, когда жертва забьётся в сетях, он называет это «стратегией паука».

– Каковы шансы, что Тарантино появится здесь? – спросила как-то Мика.

– А каковы шансы, что здесь появится Иисус? – улыбка Виталика сродни улыбке Чеширского кота. Когда он так улыбается, Мика тотчас начинает жалеть, что Тарантино ни разу не забегал в «Ноль» хотя бы отлить. Без Виталика он бы точно не ушел.

– Не знаю. Один на миллион?

– Что-то вроде того.

– Не проще ли тогда уехать в Америку? Уехать в Голливуд? Послать Тарантине фотки с лос-анджелесского почтамта?

– Не проще. Уехать – значит переключиться со стратегии паука на тактику мухи. Как заканчивает жизнь большинство мух, нам известно.

– Совсем не так известно, как ты думаешь, – Мика обожает незатейливые инсектицидные беседы с Виталиком.

– Разве? Мух прихлопывают, потому что они суетятся и не умеют ждать. Ничего им в жизни не светит, ничего. А все счастливые случаи происходят только…

– С пауками?

– Представь себе.

Сколько раз они с Виталиком болтали о мухах и пауках? Двадцать, не меньше. Каждый из таких разговоров укрепляет Мику: она всю жизнь, сама не зная того, придерживалась паучьей стратегии – в отношении Васьки, во всяком случае.

Всю жизнь Мика ждала.

Сначала – что маленькая Васька привяжется к ней; затем – что подрастающая Васька перестанет ее дичиться; затем – что выросшая Васька определит ее в подруги, пусть и неблизкие. Даже этого было бы достаточно.

Васька выросла, ей уже почти двадцать, но ничего подобного не произошло.

Исключение составляют лишь спорадические контакты на бытовой почве, хотя и их Васька предпочитает сводить к минимуму. Она давно покинула свою комнату и живет в дедовой мастерской, среди девушек с веслами, счастливых колхозников, одухотворенных сталеваров, гарцующих лошадей Тамерлана и маршала Рокоссовского. Место не слишком комфортное, но Ваську оно вполне устраивает: мастерская имеет отдельный вход, через него-то и льется неиссякаемый поток Васькиных мальчиков. Иногда Мика встречается с ними у ванной или туалета. И никто из мальчиков с ней не здоровается, а если здоровается – то через губу, неизвестно, что там плетет о Мике Васька –

а-а, это моя сестра, не обращайте на нее внимания, она – шизофреничка.

а-а, это моя сестра, не обращайте на нее внимания, она – посудомойка в столовке и редкая сука.

а-а, это моя сестра, держитесь от нее подальше, она – больна проказой.

а-а, это моя сестра, держитесь от нее подальше, она – киллерша.

кто это? я и сама не знаю – кто. Домработница, наверное.

Встречи с мальчиками редки, куда чаще Мика встречается с их носками на батарее в ванной. Мика старается относиться к таким вещам снисходительно; в конце концов, Васька – взрослый человек и вольна поступать так, как ей заблагорассудится, а секс и либидо (что бы по этому поводу ни думала Мика) еще никто не отменял.

Пожалуй, Васька сексуальна, насколько Мика вообще может судить о сексуальности.

У выросшей Васьки смуглая кожа (и в кого только?), иссиня-черные и все такие же непокорные волосы (Васька усмиряет их стрижкой – слишком короткой, слишком экстравагантной на Микин непросвещенный взгляд), у нее отличная фигура, которой чуть-чуть не хватает женственности. Всего остального у Васьки с избытком: дерзости, куража и бесстрашия. Васька предпочитает экстремальные виды спорта (о некоторых Мика и слыхом не слыхивала), любит выходить на кухню за соком в голом виде (а у нее, оказывается, есть татуировки!) и не всегда закрывает дверь в мастерскую, когда занимается любовью со своими мальчиками.

Это происходит не так часто, чтобы быть злым умыслом, но каждое показательное выступление выбивает Мику из колеи как минимум на педелю.

А однажды…

Однажды она делала это сразу с двумя.

Слава богу, Мика не видела всех подробностей (она бы просто умерла от стыда), но слышала все довольно хорошо. Салфетки, испачканные спермой, чертов вибратор из чилл-аута в давно забытом «Dompfaff'e» – вот что лезло Мике в голову, вот что сопровождало все эти хлюпающие звуки, вздохи, подвывания – не мужские и не женские.

Звериные.

Что-то еще. Там было что-то еще. Ни диски караоке, ни цитатник Мао, ни брошюра «Бог любит всех своих детей», нет. Тогда что? А-а – порванный бланк заказа на куклу-матрасик («анус-вагина съемные»). Трудно поверить, что Ральф – кроткий организатор производства и добытчик экзотических съедобных штучек Ральф – промышлял такими гадостями. Нет, это определенно не он. Тогда кто? Йошка и Себастьен? Друзья Йошки и Себастьена? Друзья друзей Йошки и Себастьена? Тоже нет. Все они – голубые, вагина голубым ни к чему. Остается Клаус-Мария.

Прелюбодей.

Можно ли назвать прелюбодеянием то, что происходит сейчас в мастерской?

Определенно.

Потому что их не двое, а трое? Алгебра и начала анализа – ни к чему, тут и арифметики достаточно: один плюс один еще может сойти за любовь, а два плюс один – сплошное прелюбодеяние. Заниматься такими немудреными подсчетами лучше на кухне, накрывшись полой медного эстонского дождевика:

«Человек есть мыльный пузырь».

То, что слышит сейчас Мика, – соитие трех мыльных пузырей.

Они вот-вот лопнут, сверкнув напоследок радужной пленкой, и все закончится. Все закончится. Все.

…Васька появилась на кухне неожиданно. Во всяком случае, для Мики, уж слишком сосредоточившейся на молитве о скорой кончине мыльных пузырей. Не заговори Мика с Васькой – возможно, все бы и прошло гладко, как проходило всегда: голая Васька хлопнула бы дверцей холодильника, достала бы пакет с соком и убралась восвояси. Нет, почему-то именно сейчас Мике понадобилось открыть рот.

– Отвратительно, – сказала она, тут же испугавшись громкости своего голоса.

Васька тоже могла промолчать (какая разница, что там лепечет жалкое создание?), но и она не сдержалась:

– Что именно?

– То, чем вы там занимались.

– Разве?

– Отвратительно. Омерзительно. Гнусно.

– Скажу тебе по секрету, дорогая сестренка: мы собираемся продолжить эту гнусность. Не хочешь присоединиться?

Наглая сучка. Наглая молодая сучка с персиковым телом, с айвовым телом; с самодовольной грудью, с раскосыми бедрами, с бритым лобком; с татуировками, каждый штрих которых презирает Мику. А она еще мечтала быть необходимой своей сестре, подставить плечо, если понадобится. Научить тому, что знает сама.

Ничегошеньки-то Мика не знает, а гнусности и мерзости Васька выучилась и без нее.

– Так ты не хочешь составить мне компанию? Будет весело, – продолжает изводить ее Васька. – Полное самовыражение, никаких запретов, а в финале мы можем обменяться партнерами.

– Уволь меня от этой грязи.

– Ах, да. У тебя ведь есть дружок.

Уж не Ральфа ли имеет в виду Васька? Нет.

Эстонский рыбак из меди, вот на ком остановился насмешливый, уничижительный Васькин взгляд. Немудрено: она и застала Мику рядом со скульптурой – руки под дождевиком, как раз в том самом месте, где выбита сакральная надпись – «Человек есть мыльный пузырь».

Едва не задев Мику, Васька подходит к рыбаку и стучит по его лбу согнутым пальцем: звук получается жалобным, протяжным и каким-то далеким.

– Вы столько лет вместе, а я даже не знаю, как его зовут. Может, представишь нас друг другу, в конце концов?

– Не говори чуши.

– Это не чушь. Это совсем не чушь. Медный болван – вот и все, на что ты способна.

Не одна Мика умеет пользоваться арбалетом с витража, Васька тоже владеет им. И весьма искусно. Это раньше он был неподъемным для ее детских рук. А стрелы летели вкривь и вкось, и если и задевали Мику, то ранения не были смертельными: Васька маленькая, у Васьки переходный возраст, Васька не ведает, что творит; Васька кусает руку, из которой ест, но со временем все образуется, может быть. Ничего не изменилось, стало только хуже: теперь Мика истекает кровью, она готова кричать от боли, она вот-вот упадет замертво. А наглая молодая сучка кладет и кладет стрелы.

Одну за одной.

– Кто же еще на тебя польстится, кроме медного болвана, моя целомудренная сестра?

– Не смей так со мной разговаривать!

– Почему? Разве я сказала что-то, чего ты сама не знаешь про себя?

– Ничтожество! Неблагодарная тварь!..

У Мики была масса поводов бросить это Ваське в лицо, но до сих пор она сдерживалась. Даже когда Васька позвонила из Петропавловска-Камчатского после четырехмесячного отсутствия и попросила денег на билет до Питера – даже тогда Мика нашла в себе силы не впадать в истерику. А Васькино бесстыдство, а Васькино похабство, а Васькины бесконечные мальчики, такие же никчемные, как она сама?.. При всем этом Мика вела себя, как ангел, и ей не в чем себя упрекнуть. То, что она чувствует сейчас, – ненависть, ненависть, ненависть.

Плотина прорвана – и слава богу.

Ненависть брызжет из Микиных глаз, ненависть брызжет изо рта, ненависть сочится сквозь поры, застаивается в волосяных луковицах. При желании Мика могла бы соорудить из нее салат, приправленный базиликом, кедровыми орешками и чудесной травкой рукула. И еще как минимум сто тысяч блюд, Микиной жизни не хватило бы, чтобы переделать их все; ни одно не похоже на другое, а послевкусие от них держится до Рождества. До Пасхи. До родительской субботы. Кто мог подумать, что ненависть бывает такой бодрящей, такой освежающей? Мике скоро тридцать, и почти половину своей жизни она потратила на то, чтобы завоевать любовь ничтожества.

Неблагодарной твари.

Больше так не будет.

– Ничтожество! – еще раз повторяет Мика.

– Ну, наконец-то, – Васька кажется вполне довольной Микиной реакцией. – Наконец-то ты это произнесла. Хоть раз сказала, что думаешь. А то все это твое сюсюканье, все твои причитания, вся твоя сопливая любовь – в них и грамма правды не было.

– Так ты хочешь правды?

– Жажду.

В подтверждение своих слов Васька опрокидывает пакет с соком и жадно пьет: желтая мутноватая жидкость стекает по подбородку, капает на ключицы, капает на живот и на бритый лобок тоже, – никогда еще Васька не была такой отталкивающей.

– Изволь. Ты – неблагодарная тварь.

– Это я уже слышала.

– Где бы ты была сейчас, если бы не я? Что бы тебе светило? Детский дом, а потом специализированный интернат… Ты парилась бы в нем до конца жизни, с такими же даунами. И это в лучшем случае.

– А в худшем? – Васька все еще выглядит спокойной.

– В худшем тебе просто оторвали бы башку и выбросили на помойку. Никто не стал бы терпеть твое…

– Паскудство, – подсказывает Васька.

– Да. Твое…

– Похабство, – подсказывает Васька.

– Да. Твое…

– Бесстыдство, – подсказывает Васька.

– Да. И твою тупость тоже. Ты бы и дня без меня не прожила, тупая неблагодарная тварь.

Дислексия – вот на что намекает Мика.

Васькина дислексия никуда не делась с годами; крайняя, редко встречающаяся форма так и осталась крайней и редко встречающейся. Обучение в школе можно считать условным, Ваську не выкинули из нее только потому, что сердобольная Мика из года в год вливала деньги в школьную директрису.

– Ты забыла? Ты забыла об этом, Васька? Конечно, забыла. Это было первым, чтоя забыла. Ни о каком институте, ни о какой карьере и речи быть не может. В жизни Васька не прочитала ни одной книги, весь ее словарный запас сформирован телевидением, радиостанциями FM-диапазона, придурковатыми фильмами про экзорцизм, трах в Голубой Лагуне и бойню на лесопилке; дворовыми дружками (впоследствии – мальчиками) и Микиными причитаниями. Возможно, были и другие источники, Мика не знает о них ничего. Васька давно забросила свою кладовку, она так и не превратилась в кошку, но, кажется, превратилась в самую банальную потаскуху.

– Ты самая банальная потаскушка! – «потаскушка» звучит еще унизительнее, чем «потаскуха» – пусть. Микина задача (если у нее вообще есть задача) – побольнее ударить Ваську, а лучше и вовсе сбить с ног. И канализировать ненависть, направив ее в нужное русло.

– Ну какая же я потаскушка? – Задеть Ваську так же трудно, как вручную столкнуть с колеи пригородную электричку. – Денег-то я не беру. А это уже по-другому называется, согласись.

– Тебе виднее… А все эти твои хахали – может, они и не платят тебе денег. Может, ты спишь с ними потому, что они читают тебе вслух названия станций метро? Ведь прочесть их сама ты не в состоянии… Что, права я?!

Мика почти торжествует. Но и Васька торжествует, скалится в ухмылке, выпячивает молодые, наглые, сучьи зубы:

– Не исключено, моя целомудренная сестра! Не исключено, что я сплю с ними именно поэтому.

– Хорошо, что мама с отцом не дожили до такой грязи.

– Это положительный момент, безусловно. Хочешь сказать что-нибудь еще?

О, да, Мика многое могла бы сказать. Только благодаря Мике Васька не подохла с голоду и ни в чем не нуждалась все эти годы. Только благодаря Мике ее взяли на работу в «Ноль»; сначала – официанткой, в компанию к Виталику и Иву. И не Микина вина, что Васька не удержалась в должности, – уж слишком много она дерзила в адрес клиентов, слишком многое себе позволяла. С подобными выбрыками Васька не дожила бы и до конца первого рабочего дня, так нет – Клаус-Мария и Йошка с Себом терпели ее сколько могли, и то из уважения к Мике. А потом, когда терпение иссякло, перевели на варку кофе.

Кофе не является сильной стороной «Ноля».

– Пошла вон отсюда! – В таком регистре Микин голос еще не работал, до таких высот еще не добирался.

– Уже ухожу, – Васька проявляет несвойственную ей покладистость, даже удивительно. – Но сначала мне бы хотелось обсудить с тобой одну проблему.

Обсуждать проблемы с голой Васькой Мика не намерена.

– Я же сказала – пошла вон.

– Я хочу разменять квартиру.

– Что?

– Я хочу разменять квартиру, – Васька выговаривает каждое слово едва ли не по слогам. – Мы терпеть друг друга не можем, ведь так?

Мика молчит.

– Я ненавижу тебя, ты ненавидишь меня – так не лучше ли нам разъехаться?

Ненависть, еще секунду назад любовно поддерживавшая Мику, куда-то улетучилась. О чем говорит Васька? Об их квартире с мастерской, о двухсот пятидесяти квадратах, в которых свободно умещается все то, что дорого Мике. И Гент с Утрехтом, и дароносица, и виноточило, и прошлая счастливая жизнь, от которой и следа не осталось. И от Васьки не останется никакого следа, она уйдет от Мики и даже не обернется на прощанье – смуглая, дерзкая, черноволосая. И ее мальчики уйдут. И Мика останется одна. Совсем одна. Совсем. Конечно, можно завести кошку, канадского сфинкса с горячим голым тельцем, говорят, что сфинксы привязчивы как собаки и даже спят в одной постели с владельцами. Беда в том, что Мика не любит кошек. Не любит собак, не любит волнистых попугайчиков, не любит мужчин – так что участь Ральфа Норбе, захоти он здесь натурализоваться, будет еще плачевнее, чем участь канадского сфинкса.

– Я не позволю тебе разменивать квартиру. Так и знай.

– Мне плевать. Я имею на нее такое же право, как и ты. И я поступлю, как считаю нужным, а на тебя мне плевать.

– Ты этого не сделаешь.

– Сделаю и еще как.

– Нет.

– Да! Маленькая дрянь.

Маленькая дрянь совершает то, чем промышляла все детство: швыряет в Мику первый попавшийся предмет. На этот раз – пакет с остатками сока. Удар получается не сильным, но обидным до неприличия. Желтая мутноватая жидкость стекает по Микиному подбородку, по домашней футболке с надписью «practic emakes perfect», по заношенным спортивным штанам. Если кто-либо когда-либо и был похож на «эту суку В.», так это Васька, отстранений думает Мика.

Ее и зовут так же, воля деда была исполнена, хотя бы и после его смерти.

В отличие от «этой суки В.», Васька совсем не уродина, хотя концептуальности в ней не меньше. Направления в искусстве под ее влиянием не создадут, но поразбивают друг другу морды точно. Васька в представлении Мики выглядит таким же воздушным змеем, как и «эта сука В.», только гораздо более усовершенствованным.

Модифицированным.

Этому змею и определение имеется – новомодное английское словечко «кайт», неразрывно связанное с экстримом, которому, как одержимая, поклоняется Васька.

Воздушный змей по имени Васька никогда не принадлежал Мике, не она запустила его в небо – разве что совсем недолгое время подержалась за кончик нити. Но до сегодняшнего дня он хотя бы находился в поле ее зрения – отныне Мика будет лишена и этого. Письма в форме дневника, неизвестно кому адресованные, – вот что ей остается (когда-то их сочиняла бабка, теперь наступил Микин черед). Описание мелких, ничем не примечательных событий, происходящих в ее мелкой, ничем не примечательной жизни. Кулинарные рецепты, придуманные на ходу. Подробное изложение разговоров с Виталиком о стратегии паука – для создания своей собственной стратегии у Мики не хватило бы клепки. Подробное изложение всех других разговоров, в которых Мика является действующим, но не главным лицом. Мика, Мика! – она не может никого заинтересовать сама по себе. Солнцеликий любил ее за сходство с мамой, Ральф и все остальные любят за умение готовить, ничего больше.

А ничего больше и не нужно.

Вот только продать квартиру она не позволит.

…Он появился в мастерской спустя полтора месяца после разговора о квартире. За полтора месяца Васька не предприняла никаких шагов в направлении к агентству по недвижимости или хоть какому-нибудь риэлтору-одиночке с лицензией. По здравому размышлению, продажа квартиры для Васьки – неподъемноедело. Оно связано с массой бумаг, с огромным количеством документов, заполнять и отслеживать которые Васька не в состоянии, опять же – из-за своей дислексии. С такой редкой психологической особенностью Ваську впору признать недееспособной. Этот факт хоть немного да утешает Мику, в глубине души она продолжает надеяться: ночная ссора была лишь всплеском эмоций и все останется так, как есть.

Не дура же Васька, в самом деле! Кому она может доверить хлопоты по квартире? Своим одноразовым мальчикам? Смех, да и только. Своим подругам? Никаких особых подруг у Васьки нет. Ральфу, Клаусу-Марии, Йошке с Себом? Немцы всегда будут на стороне Мики, что бы ни произошло, – иначе они лишатся своего liebe шеф-повара и весь их ресторанный бизнес накроется медным тазом. Виталик и Ив откажут по сходной причине.

Ну и что ты будешь делать, Васька?

Васька сделала то, что делала всегда, с тех пор как стала взрослой: она завела себе дружка. То есть это поначалу Мика думала, что он – дружок, такой же одноразовый, как и все остальные. Нейтральные мужские носки на батарее не предвещали никакой опасности.

Ее первые признаки возникли вместе с зубной щеткой в стаканчике, где до сих пор стояла только Васькина щетка. И усилились вместе с появлением геля и моделирующей тянучки для волос, да еще мужского одеколона неизвестной марки. Недоставало только бритвенного станка и большого купального полотенца, чтобы картина стала полной. Законченной. И чтобы Мика смогла, наконец, поставить подпись в правом нижнем углу:

«это не дружок. Это – возлюбленный».

В любом случае двери мастерской теперь запирались наглухо.

А двери ванной – нет.

Там, в ванной Мика и увидела его впервые.

Средство для очистки стекла и средство для очистки никелированных поверхностей – вот что понадобилось Мике. В тот вечер она затеяла генеральную уборку на кухне, включавшую в себя и мытье стекол с витражами. Она мыла окна много чаще, чем их моют нормальные люди – сказалась-таки ностальгия по тем временам, когда Мика была самой обычной пуц-фрау.

Домашняя футболка с надписью «practice makes perfect», застиранные спортивные штаны, невразумительные, забранные в пучок волосы, резиновые перчатки по локоть – такой предстала Мика новому возлюбленному Васьки.

Вернее – его спине.

Он только что вынырнул из душа, но вода (вместо того, чтобы стекать на пол и образовывать лужицы у ног) странным образом собиралась в капли и улетучивалась с тела – оно высыхало прямо на глазах. Прежде Мика никогда не видела обнаженных мужчин так близко – картинки из анатомического атласа, фильмы категории «В» и телевизионные репортажи с чемпионатов мира по плаванию – не в счет. К тому же у нового возлюбленного Васьки, в отличие от адептов баттерфляя и вольного стиля, не было даже плавок.

Сплошные голые ягодицы.

Еще один помешанный на ню, с неприязнью подумала Мика, тут же вспомнив о Ваське: хороша пара, гусь да гагара.

Впрочем, неприязнь почти сразу сменилась острым любопытством.

Все из-за татуировок, подобных Мика даже по телевизору не видела. Даже в tattoo-салоне, куда однажды заглянула тайком, чтобы выяснить, что означает странный пятилистник, выбитый на Васькином плече.

Вразумительного ответа она так и не получила.

А татуировки на теле нового Васькиного возлюбленного и вовсе были экзотическими, их оказалось так много, что у Мики зарябило в глазах. Самые маленькие татушки (по виду похожие на манжеты) украшали щиколотки и запястья. Геометрический орнамент поднимался от ступней к бедрам, от пальцев к плечам; он украшал и ягодицы, так что, строго говоря, их можно было считать не такими уж голыми. Татуировки – все эти круги, лепестки, маленькие солнца, подобия крестов, волнистые и прямые линии, – обвивали позвоночник, сидели на лопатках, прятались под ребрами. При кажущейся беспорядочности, в них прослеживалась строгая система, и, как ни странно, – иерархия, одни подчинялись другим, другие – третьим, и все вместе пытались подчинить себе Мику.

Гипнотические штучки.

Мика почувствовала, как у нее слабеют ноги, а к горлу подступает тошнота, как будто она заглянула в колодец или в пропасть. Лучше отойти от края, перестать пялиться, а то так недолго и сознание потерять.

Между тем новый Васькин возлюбленный не обращал на вцепившуюся в косяк Мику никакого внимания. Он натянул белые полотняные штаны прямо на татуированные ягодицы (посредничества трусов или плавок не понадобилось), он накинул на плечи такую же белую полотняную жилетку, – и только после этого, так и не обернувшись к Мике, тихо сказал:

– Привет.

С первыми звуками этого вкрадчивого, убаюкивающего голоса Микина тошнота усилилась, а через секунду к ней добавилось пересохшее горло.

– Это вы мне? – прошелестела Мика.

– Кому же еще? Мы ведь здесь вдвоем, не так ли? Привет.

Резиновые перчатки по локоть явно проигрывали ослепительно белым штанам, но Мика даже не подумала их снять.

– Вы новый Васькин возлюбленный? – она нарочно употребила именно такую, жалящую формулировку. «Новый» предполагало наличие огромного количества старых, что автоматически переводило Ваську в разряд потаскух по призванию, рабынь собственного либидо, дешевых экспериментаторшей, нимфоманок с дисконтной картой на посещение частного венерологического кабинета.

На условиях полной анонимности.

– …Не думаю, что новый. Думаю, что единственный. Лихо.

Мике почему-то захотелось расплакаться. Татуированному типу в белых штанах за смешное количество времени удалось то, чего не удалось Мике за всю жизнь: приручить Ваську.

– Я бы на вашем месте не обольщалась, молодой человек, – только и смогла выговорить она.

– Я и не обольщаюсь.

Наконец-то он повернулся, наконец-то!..

Буйство татуировок продолжилось, казалось, они просто переползли со спины на грудь, на ключицы, на нижнюю часть шеи. Этот тип управляется с ними, как со стадом послушных овец, как с табуном объезженных лошадей, он настоящий пастух, настоящий ковбой, да-да-да! Немудрено, что и Васька оказалась в поголовье, должен же был хоть кто-нибудь укротить ее неистовую младшую сестру.

Пусть это будет он.

Единственный.

Тип и вправду оказался единственным в своем роде. Даже смуглая Васька рядом с ним выглядела бы отбившейся от гномов Белоснежкой. И все же он не был черным и не был мулатом, как Ив. Его кожа имела странный древесный оттенок – то ли сандал, то ли каучуковое дерево, Мика так и не решила. Его кожа была абсолютно гладкой, как будто смазанной оливковым маслом или медвежьим жиром; ни единого волоска Мика на ней не заметила.

В первом приближении его можно было бы назвать азиатом: из-за глаз, суженных, как и положено азиатским глазам. В комплекте с такого рода глазами обычно идут приплющенный нос, широкие скулы и чахлая растительность на щеках и подбородке – ничего подобного в этом (единственном) случае не наблюдалось. Скулы и нос были нормальными, европейскими. А от висков к подбородку шли тоненькие фигурные полоски, которые Мика поначалу приняла за модный в этом сезоне фасон щетины.

– Вы – ее старшая сестра, так?

«Ее» – стало быть, Васькина. Он не произнес имя Васьки вслух, слишком уж простодушным, кошачьим оно было – не для этих татуировок, не для этой щетины. Как же он называет Ваську? Cara[21], femme aimee[22], querida mia[23]? Или вообще предпочитает обходиться жилистым и так хорошо знакомым Мике liebe? А может, он оперирует иероглифами, которые, как нинзя, перескакивают через частокол его зубов?.. От такого типа можно ожидать чего угодно.

– Да. Я ее старшая сестра.

– Я думал, вы совсем другая. Не такая… симпатичная.

– Представляю, что она наговорила обо мне.

– Нет. Не представляете.

Никакая это не щетина. Татуировка, только исполненная еще более филигранно. Вот чем объясняется отсутствие бритвенного станка в ванной: татуировка заменяет парню вторичные половые признаки.

– Меня зовут Мика, – сказала Мика.

– Теперь мы будем часто встречаться, Мика, – Микино имя далось ему легко, не то, что Васькино.

И потом, он заговорил с ней. И даже нашел ее симпатичной. До сих пор все Васькины мальчики вели себя по-хамски и, в лучшем случае, просто не замечали ее. Этот – совсем другое дело. Этот пробует установить контакт и общается с Микой довольно доброжелательно. И вообще…

Он милый.

Такое определение родилось против Микиной воли и мало соответствовало действительности. Во-первых – татуировки. От них за версту воняло тем, что впечатлительный Ральф Норбе называл Mystik[24]; черно-белый рефрен из геометрических фигур и ломаных линий мог ввести в транс кого угодно, а людей со слабыми нервами – так просто испугать до смерти. А еще – глаза, слишком узкие, чтобы разглядеть, что там у парня на уме. И странные свойства кожи, заставлявшие воду испаряться прямо на глазах. И все же – он был милым. Он был единственным ключом, которым открывалась дверь в Васькину жизнь. Один такой ключ (самый настоящий, похожий на стилет и флейту одновременно) Мика в свое время прощелкала, теперь надо быть настороже.

– Очень необычные татуировки. Никогда таких не видела. Просто произведение искусства, – сказала она, исключительно ради того, чтобы польстить парню, расположить его к себе. – Девушки, наверное, с ума по ним сходят?

– Большинство девушек это напрягает.

– Меня – нет.

Слишком быстро она это сказала. Слишком неосторожно. И к тому же – приписала себя к девушкам, хотя ей почти тридцать. Тридцатилетняя девушка, а лучше сказать – старая дева.

Только без кота.

– С такими татуировками все пляжи должны быть вашими. От Ниццы до Монреаля.

– Если честно, Мика, я не люблю пляжи.

Он снова назвал ее по имени, о счастье! Положительно, ее имя идет этим губам, немного суховатым, но все же красивым; до сих пор еще Мике не приходилось встречаться с такими губами, похожими на две лодки, или, скорее, – на два боевых корабля. На два ганзейских когга, на два норманнских шнеккера, на два гокштадских дракара. Он не был королем пляжа, Мика ошиблась. Он мог стать королем пляжа, если бы захотел. Если бы он только захотел – он мог стать кем угодно. Он мог основать правящую династию в центре Европы, и первое поселение на Диком Западе, и киностудию «Баррандов», и киностудию «Чинечитта», и новое государство на каком-нибудь из островов, где в ходу похожие татуировки и где за все расплачиваются раковинами и пьют молоко из выбеленных черепных коробок врагов.

Он – не король пляжа, но самый настоящий пират, и все когги, все шнеккеры, все дракары мира принадлежат ему.

Мике грозит опасность.

Она не слишком искушена в мореплавании, она утонула бы и в чайной ложке, и в стакане с неразбавленным виски.

не говоря уже о черепных коробках для молока. Что будет, если два ганзейских когга, два норманнских шнеккера, два гокштадских дракара приблизятся к ней?

Ничего.

Они не приблизятся, они уже давно стоят в бухте ее сестры.

– …Я тоже не люблю пляжи, – воодушевляется Мика. – Зато я люблю Клода Шаброля. Вам нравится Клод Шаброль?

– Кто это? – В голосе парня проскакивают ревнивые нотки: как можно любить кого-то еще перед лицом таких татуировок?

– Режиссер. Французский. Он снимает детективы.

– А-а, ясно.

И зачем только Мика вылезла со своим Шабролем? Хотела произвести на парня впечатление? Или что-то шепнуть ему между строк? – окажись поблизости Васька, тупая Васька, она бы ни за что не поняла тонкого Микиного посыла, тонкого намека на среду, в которой много лет существуют обе сестры. Среда – вполне шабролевская, надо признать. Огромная, старинная, запущенная квартира, при желании ее можно принять за фрагмент провинциального поместья: одного из тех поместий, которые так любит Шаброль. В нем полно мест, куда можно сунуть труп. Зимой там царит невыносимый холод, а летом – страшная духота, промежуточных погодных состояний как будто не существует вовсе. А обитатели поместья находятся в сложных отношениях друг с другом, их головы распухают от преступных мыслей; любой предмет, даже самый невинный, они рассматривают с точки зрения гипотетического орудия преступления. Вопрос лишь в том, кто нанесет удар первым.

Стоп-стоп-стоп.

Мика не собиралась вести разговор о Шаброле, она не в курсе, жив Шаброль или уже умер, как умерли все, кто когда-либо где-либо снимал великое кино. И кто озвучил самую популярную в мире фразу: «Честно говоря, дорогая, мне на это совершенно наплевать».

Кажется, это был Кларк Гейбл.

Из-за разницы во времени, разницы в возрасте, из-за нестыковки эпох и полнейшего стилевого и эстетического антагонизма Кларк Гейбл не мог бы появиться ни в одной картине Шаброля. Даже в небольшой, но важной для сюжета ролюшке cameo[25].

– …Черные детективы. Чернее не придумаешь, – Мика никак не может успокоиться с проклятым Шабролем. – Он мизантроп.

– Кто?

– Шаброль.

Неизвестно, знакомо ли новому (единственному) Васькиному возлюбленному слово «мизантроп».

– Я не очень-то люблю детективы, – наконец изрекает он. – Порно мне нравится больше.

– Порно?

– Ага. – В словах парня нет никакого вызова, просто констатация факта и все. – Но не обычное…

Не обычное? Тогда какое же, судорожно думает Мика, есть несколько разновидностей, о которых она слышала краем уха: гомосексуальное порно, секс с животными, секс с подростками не старше тринадцати лет – чудовищная мерзость, за нее дают срок, и немаленький; секс с последующим поеданием гениталий, что можно смело приравнять к каннибализму… Самые различные варианты никогда не виденного порно всплывают в тине Микиной души подобно посиневшим, раздувшимся утопленникам, бр-р… Этот парень – он во всем виноват! И пяти минут не прошло, как он поселился в ее голове и теперь копается там, вытягивая на свет таких червей, таких опарышей подсознания, о которых она даже не подозревала.

– …Мультики, – улыбается парень.

– Какие мультики?

– Мультяшное порно. Японское. Японцы большие мастера по этой части. Кстати, я знаю несколько мест в городе, где можно достать самые последние новинки.

– Боюсь, это не мой любимый жанр…

– Не обращай внимания… Просто к слову пришлось. После темы о японской мультяшной порнографии самое время перейти на «ты», что парень и делает с грацией и ловкостью. Ничего, кроме грации и ловкости, от его подсушенного стройного тела ожидать не приходится. В любом другом случае, с любым другим человеком строгая Мика возмутилась бы такой скоропалительности и сразу поставила бы нахала на место. Не так уж много существует людей, особенно мужчин, которым позволительно обращаться к Мике на «ты». Для этого нужен веский повод – вроде стратегии паука, все четверо немцев до сих пор его не нашли.

Но этот парень… Он сам и есть повод.

Странно, но Мике больше не хочется думать о нем, как о новом Васькином возлюбленном, или как о Васькином возлюбленном, или как вообще о возлюбленном. Этот парень звучит куда лучше. Вполне возможно, что он ровесник Васьки, но с тем же успехом может оказаться ровесником Мики; гладкое лицо, гладкая кожа никаких подсказок не дают. Единственное, что не подлежит сомнению: мотивы татуировок много старше, чем тело, на которое они нанесены.

Чертовы татуировки все больше занимают Мику, втягивают в себя, как воронка. Манят, как занавес передвижного цирка, стоит приподнять его, и тебе откроется парад уродов. Сиамские близнецы, играющие на цитрах, бородатая женщина и карлик – метатель ножей. Все они – вовсе не гвоздь программы.

Гвоздь программы – этот парень.

– Интересно, где делают такие татуировки? – спрашивает Мика.

– Неподалеку от места, где я родился. Исчерпывающая информация.

Неизвестно, почему они оказались рядом, Мика и этот парень, и кто был инициатором сближения. Скорее всего – Мика, противостоять воронке, равно как и засасывающему занавесу передвижного цирка, невозможно.

Пака-хопе, говорит парень.

Пака-ити, говорит парень.

Пака-нуи, говорит парень.

Матаио-аниата, говорит парень.

И еще что-то вроде кофати, фатина, хику-ату, ваи-о-кена, поз-поэ, тии-нути-ои, пакека.

Очевидно, это и есть названия татуировок. Или заклинания, которые приводят в движение черно-белые геометрические фигуры, вращают маленькие солнца, ломают и выпрямляют линии. Голос у парня такой же древесный, как и тело, чего только в нем нет! Ящерицы, богомолы, личинки, скукоженные плети растений-паразитов, капли влаги, останки цветов.

– Хотите кофе? – спрашивает Мика.

– Хочешь, – поправляет парень. И прижимает указательный палец сначала к своим губам (коггам, шнеккерам, дракарам), а затем – к губам Мики:

– Хочешь. К чему все эти церемонии, мы ведь почти родственники!

– Почти родственники?

– Ну да. Я ведь собираюсь жениться на твоей сестре. Если ты не возражаешь.

– Возражаю.

Зачем Мика сказала это? В сложившейся ситуации женитьба этого парня на Ваське была бы лучшим выходом, долгожданным перемирием после десятилетий позиционной войны. Стоит ему пошевелить пальцем (лучше – указательным, только что побывавшим на губах Мики), и все изменится самым волшебным образом. Васька перестанет ненавидеть Мику, потому что этот парень не хочет ненависти – он хочет понимания. Он хочет войти в семью и стать ее основой, так же, как его древесный голос является основой жизни ящериц и богомолов. Они с Васькой произвели бы на свет детей – двух, а лучше трех, и добрая Мика нянчила бы их, читала им сказки, которые не успела прочесть Ваське. И баловала бы чем-нибудь вкусненьким по воскресеньям.

И не только по воскресеньям.

Мика – великий кулинар, не стоит об этом забывать.

– …Почему? – Микин отказ скорее позабавил, чем разозлил его.

Мика пожимает плечами: вразумительного ответа у нее нет. Вернее, он есть, но плавает в тине Микиной души, еще более посиневший и раздувшийся, чем порноутопленники. Такой ответ Мика бы никогда не решилась озвучить.

– Почему? Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься.

– Я недостаточно хорош для твоей сестры?

– Слишком. Слишком хорош. – Вот она, правда, которой так опасалась Мика. – Боюсь, это моя сестра… Тебя не стоит. Она вздорная.

– А мне она показалась покладистой.

– Упрямая, как осел. Она истеричка.

– Не замечал.

– Она… Она не в состоянии никого любить, кроме себя.

– Постой… разве мы говорим об одном и том же человеке?

Суженные азиатские глаза мешают этому парню увидеть всю картину целиком. Ящерицы пака-ити и богомолы пака-нуи, вот что замечает в них Мика, не стоит тревожить насекомых и пресмыкающихся без крайней на то необходимости.

– Мы говорим об одном и том же человеке. И это не самый лучший человек на свете, поверь.

– Честно говоря, дорогая, мне на это совершенно наплевать.

Произнесенной фразе лет шестьдесят, не меньше, – по кажется, она родилась только что, так свежо всё выглядит. Положительно, этот парень действует на Мику как морской бриз, как внезапный дождь посредине засушливого лета; ей хочется улыбнуться, и она улыбается, втайне вознеся хвалу небесам за то, что в прошлом месяце не поленилась отреставрировать передний зуб. Маленькое черное пятнышко испортило бы улыбку.

– Я уже слышала эту фразу, – говорит Мика.

– Нуда. Она из сериала «Страстные учителя-чудовища».

– Мультяшное порно? – теперь Мика не просто улыбается, она смеется.

– Точно.

– Название выглядит многообещающе… Ты так ничего и не ответил насчет кофе.

– От бутерброда с тунцом я бы не отказался.

– Можно отправиться на кухню и поискать тунца, – Мика точно знает, что никакого тунца на кухне пет. И в холодильнике, в лучшем случае, сыщутся лишь банка горошка и французская горчица. Совсем недавно там стояли Васькины соки, весь спектр соков – от грейпфрутового до морковного. Но с некоторых пор Васька перестала выходить на кухню по ночам, и соки исчезли.

Теперь Мика в курсе – почему.

…Он устраивается на столе, хотя мог выбрать любой из стульев. Одной ногой он болтает в воздухе, а другую поджал под себя. Пальцы ног этого парня цепкие, длинные, идеальной формы. Ногти аккуратно подстрижены, а может, и вовсе не растут. Он получил их такими, как есть, – так же, как безволосое тело. Так же, как татуировки. Так же, как крепкий скелет. Как мышцы, утопленные в кожу.

– Чем ты занимаешься? – спрашивает Мика.

– Ничем. Или всем понемногу. Какой ответ тебя устроит больше?

– И тот, и другой. Ты свободный художник?

– Свободный, но не художник.

Мика мелет кофейные зерна в ручной кофемолке; хорошо, что она не увезла кофемолку в «Ноль» со всей остальной утварью. Задача Мики – отвлечь парня от мыслей о тунце, и она надеется, что запах свежемолотого кофе этому поспособствует. Попутно Мика думает о том, что до сегодняшнего дня мало заботилась о надлежащем оформлении собственной карьеры. Информационном (кажется, это называется пиаром) и всяком другом. Почему она не принимала участие в кулинарных конкурсах? – титул «Лучший шеф-повар ресторанов России» принадлежал бы ей по праву. Это все немцы – они всегда довольствуются тем, что есть; Мика не проявляет никаких амбиций, сидит на попе ровно и почти не покидает «Ноль» – вот они и рады. Вот они и счастливы безмерно.

Mißgestalten!..[26]

А еще неплохо было бы организовать школу десертов и авангардную студию шоколада, и сайт в Интернете, – и месяца не пройдет, как он станет лучшим гастрономическим сайтом, Мика в этом уверена: пять, а то и десять тысяч посещений в день, форум, гостевая книга, персоналии, пресса о нас, рецепт недели.

Мика никогда не была в Интернете, и у нее даже нет своего почтового ящика.

– …Одно время я работал на скотобойне.

– Чудесно.

– Отлавливал бродячих собак.

– Потрясающе.

– Был санитаром в морге.

– Великолепно.

– Был помощником таксидермиста.

– Таксидермисты – это люди, которые изготовляют чучела?

– Именно.

– Восхитительно.

О чем могла бы рассказать Мика? О городских рынках, за чертой которых она превращается в богиню и толпы людей жаждут одного – прикоснуться к складкам на ее платье? О соусах, которые развязывают языки и заставляют откровенничать об ушедшей любви, о невстреченной любви и о вещах, не имеющих с любовью ничего общего? О мясных блюдах, число ингредиентов в которых никак не меньше тридцати? О салатах, в которые она всегда добавляет листик мяты? Гм-м… Все это блекло, тускло и не идет ни в какое сравнение с феерической работой на скотобойне.

– Ты много повидал.

– Да уж, немало.

– А… моя сестра? Как вы с ней познакомились?

– Через одних знакомых парней. Я просвещал их в таком вопросе, как промышленный альпинизм. В последнее время я как раз этим и занимаюсь.

– Промышленным альпинизмом?

– Да.

Познания Мики в промышленном альпинизме не так уж велики: растяжки и рекламные щиты на уровне двадцать пятого этажа, мытье окон на двадцать втором, монтаж стальных конструкций на семнадцатом, а еще установка ангелов на шпилях и нанесение сусального золота на купола – слой за слоем. Необходимо ли для этого патриаршее благословение, или вполне можно обойтись локальным – от местного отца-настоятеля?..

– Это опасная работа, – замечает Мика.

– Для тех, у кого есть крылья – нет. – Ящерицы и богомолы в глазах парня совершают немыслимые кульбиты, оторваться от их созерцания невозможно.

– Это шутка?

– Почти. Когда мы с твоей сестрой поженимся и когда она получит сертификат…

– Какой сертификат?

– Да промышленного альпиниста же!.. Можно будет считать эту работу семейным бизнесом.

Семейным

Семья

Когда мы поженимся – такие перспективы почему-то совсем не радуют Мику – в данный конкретный момент. Быть нянькой двум или трем обормотам, которых наплодят Васька и этот парень, вытирать им сопливые носы и грязные задницы? Увольте, увольте, увольте!.. Готовить им – земноводным, насекомым, пресмыкающимся – манную кашу (вкусненького они от Мики не дождутся), в то время как счастливое семейство будет парить над городом с сертификатом, пришпиленным к основанию крыльев – ни-ког-да.

– Ты как будто сердишься? – Этот парень легко соскакивает со стола, вынимает из Микиных рук турку с едва не сбежавшим кофе и сам разливает его по чашкам.

– Чашки не мешало бы прогреть… – Микин голос слаб и слегка подрагивает.

– И так сойдет. Ты сердишься?

– Нет. Просто считаю эту работу опасной. Для девушки, во всяком случае.

– Ясно. Переживаешь за сестру?

Открытие последней минуты, а может, последних тридцати секунд: Мика совсем не переживает за Ваську, хотя бы она и висела на верхотуре какого-нибудь бизнес-центра, держась за карниз одними руками. Ничего с Васькой не случится. С такими никогда ничего не случается, такие всегда выходят сухими из воды. И, прожив долгую жизнь, благополучно отклячиваются в собственной постели, накачанные витаминными препаратами, обколотые ботоксом, с круговой подтяжкой лица: даже перед смертью они пытаются молодиться, раз уж не пришлось умереть молодым.

– …Переживаю. Да.

– Не волнуйся. Я всегда буду рядом с ней.

Странно, но этот парень вовсе не выглядит влюбленным в Ваську, а уж Мика знает, как должны выглядеть влюбленные: один бедолага Ральф чего стоит!.. А впрочем, откуда Мике знать, как вообще выглядят влюбленные промышленные альпинисты, и влюбленные таксидермисты, и те, кто работал на бойне? С Ральфом все более или менее понятно – блеклый фашик, немчура поганая, готовая шлепнуться в благоговейный обморок от одного запаха пирога с капустой и грибами, томящегося в духовом шкафу.

Ни одной татуировки на бледной коже Ральфа нет.

Вот если бы поменять их местами – Ральфа и этого парня…

Нет.

Нет-нет-нет.

Мика совсем так не думает, Мика совсем этого не хочет (думает, хочет!) сделать Ваську счастливой – разве не о подобной перспективе мечтала Мика всю свою жизнь?…

Она совершенно не помнит, о чем мечтала всю свою жизнь.

Вот черт.

– Ты действительно любишь ее? – Прежде, чем произносить это, Мике не мешало бы позаботиться об акцентах – чтобы вопрос не казался откровенно двусмысленным.

А он кажется. Вот черт.

– Какой ответ тебя устроит больше?.. Он еще издевается, сукин сын!

Определенно – издевается. Вот и ящерицы с богомолами – они, наконец, оставили в покое его глаза, переползли ниже и уже здесь разделились: богомолы выскакивают через ноздри, а ящерицы просачиваются сквозь губы: один за другим, одна за другой.

Их конечная цель – Мика.

Мика знает это. Она чувствует, что все эти твари через секунду-другую оккупируют ее тело, – но не предпринимает никаких попыток, чтобы им помешать.

Готово. Есть.

Ощущения не кажутся особенно неприятными; так, легкое покалывание в сердце, легкое жжение в животе или чуть ниже – и еще голова.

Мика испытывает что-то похожее на головокружение. С высоты этого головокружения ящерицы и богомолы вовсе не так страшны и совсем не омерзительны; милашки, по-другому не скажешь. Сучат лапками – вот и колет. Трещат крыльями – вот и жжет. Чертовы твари перемалывают Микины внутренности, как лед в шейкере, взбивают микину кровь, как яичные желтки в миксере… Мика, прочитавшая тысячу книг, смутно догадывается о причинах столь необычных тектонических сдвигов в ее организме – подумать об этом означало бы обречь себя на никому не нужные душевные страдания. Куда уж ей тягаться с Васькой – смуглой, дерзкой, сексуальной. Или лучше сказать – сексапильной? Мика до сих пор путается в понятиях.

К тому же Васька моложе ее на десять безнадежных лет.

– В любом случае я рада за свою сестру. – Правдоподобно ли ее вранье?

Мику нисколько это не волнует.

– Правда?

– Конечно. Хотя наши отношения не назовешь безоблачными…

– Я знаю.

– Надеюсь, с твоим появлением что-то изменится. И потом… Она говорила тебе о квартире?

– О какой квартире?

– Об этой. О нашей.

– Что-то такое было, но в подробности я не вникал.

– Она хочет разменять ее, но я – против.

– Это разумно.

Кофе давно выпит, о бутерброде с тунцом никто больше не вспоминает. Странные волны внизу живота мешают Мике сосредоточиться: разумно менять квартиру или разумно оставить всё, как есть?

– Я хотел сказать, что лишиться такой квартиры было бы неправильным шагом.

– Значит, ты на моей стороне?

– …она большая. Удобная. – Кажется, этот парень совсем не слышит Мику, а разговаривает сам с собой. – В ней чувствуется что-то…

– Мистическое, – подсказывает Мика. – Как и в любой старой петербургской квартире.

– Может быть. Не-ет, менять ее нельзя. Есть уйма других способов решить вопрос.

– Например?

– Например? Убить.

– Кого? – Микино горло мгновенно пересыхает, притом что волны внизу усиливаются и накатывают одна за одной. Без передышки.

– Ее или тебя. Оставшаяся и получит эту замечательную жилплощадь в безраздельное пользование. И ничего разменивать не придется.

Лицо этого парня безмятежно, в суженных азиатских глазах (с тех пор, как ящерицы и богомолы перебрались к Мике) нет ничего, кроме пустоты.

– Это шутка? – недоверчиво спрашивает Мика.

– Почти. Но на твоем месте я бы задумался.

– О чем?

– О том, что я сказал.

Мысли о Шаброле и о провинциальном поместье в духе Шаброля вовсе не были такими уж случайными и немотивированными – теперь Мика убедилась в этом окончательно. Возможно, этот парень и выглядит чересчур экзотично, но все остальное – в пределах нормы. Кинематографической, снятой широкоугольником, нормы: край стола больше не невинен – он так и ждет, чтобы кто-то (Мика или Васька) со всей дури стукнулся о него виском. Консервный нож больше не банален – он так и ждет, чтобы кто-то (Мика или Васька) со всей дури пропорол им внутренности. Даже на простенький деревянный молоток для отбивки мяса нельзя положиться: несколько сильных ударов по затылку (Микиному или Васькиному), и перелом основания черепа обеспечен.

А добить жертву можно, обмотав ее горло проводом от тостера.

Веселенькая перспектива.

– Если тебя… Или ее… волнует проблема, как избавиться от тела… – Он никак не хочет уняться, ну что за наказание!

– Не волнует…

– Так это и не проблема вовсе. В мастерской уйма укромных уголков, да и здесь их можно найти, если постараться.

Под укромными уголками он, очевидно, подразумевает садово-парковую скульптуру, оставшуюся от деда. Ее реестра не существует, как не существует подробного описания каждого, отдельно взятого экземпляра. Но даже Мике (не посещавшей мастерскую несколько лет) известно: некоторые скульптуры полые внутри. И как получилось, что вполне мирный и местами приятельский разговор перешел в такую опасную плоскость? Она впервые видит этого парня, не прошло и часа с тех пор, как они познакомились – и вот, пожалуйста, трупы, убийства, сокрытие улик.

Дичь какая-то.

– Это ведь шутка, правда?..

Неужели этот парень не сжалится над Микой?

– Ну, конечно! А ты испугалась?

– Не то, чтобы…

– Да нет, ты испугалась, я же вижу. Ты вся дрожишь…

– Нет.

– Прости. Никто из работавших на скотобойне не произвел на свет ни одной приличной шутки. Проверено опытным путем. С юмором у меня напряг.

– Ты… – Мика силится что-то выговорить, но комок, подступивший к горлу, мешает ей. Задействованы ли в образовании комка богомолы и ящерицы – неясно.

– Я мудак. Согласен, согласен.

Этот парень улыбается Мике. Вернее, просто растягивает губы, ни на секунду не размыкая их.

– Иди сюда, – тихонько зовет он.

– Зачем?

– Просто хочу тебя успокоить. По-родственному. Мы ведь почти родственники. Разве ты забыла?

Здравый смысл подсказывает Мике: не стоит приближаться к этому парню. А лучше вообще отойти на безопасное расстояние, ни на секунду не выпуская татуированное тело из виду. Выскользнуть из кухни, выскользнуть из квартиры, выскользнуть из города. И очнуться в самолете, совершающем рейс на бело-синий греческий остров Санторин.

За двадцать минут до посадки в аэропорту назначения.

Скорее всего, на Санторине нет аэропорта, – есть только причалы для яхт, катеров и прогулочных пароходиков, а этот парень все улыбается и улыбается.

Руки у него такие же цепкие, такие же длинные, как и пальцы ног.

Разглядеть их волнующие подробности Мика не успевает. Белая жилеточная ткань вовсе Не такая гладкая, какой казалась издалека. И древесная кожа этого парня тоже совсем негладкая. Совсем. Больше всего она смахивает на наждак, малейшее прикосновение к ней приносит Мике страдание и боль. И татуировки – они перестали быть плоскими. Они выпустили усики и выбросили споры подобно растениям-паразитам. Если бы Микино тело состояло из рыбок, рыбешек, рыбин, когда-то придуманных Васькой, – все они оказались бы сейчас на крючке.

И Мика оказалась на крючке.

Висит, не трепыхается.

– Ты и вправду дрожишь, – ласково шепчет этот парень, обнимая Мику.

– Ты не боишься, что сюда придет… моя сестра?

– Нисколько. Мы ведь не делаем ничего дурного, правда?

Правда, – такая прозаическая и жестокая мысль исторгает из Микиной груди вздох сожаления. Что с ней происходит в самом деле? Что, что?..

– Думаю, она не придет. Думаю, она спит и видит сны.

– С тобой в главной роли? – иронией в голосе Мики даже не пахнет.

– Конечно. Ты чудесная. Когда мы вернемся из свадебного путешествия, то обязательно привезем тебе эспарденьяс.

– Что такое эспарденьяс?

– Узнаешь, – он улыбается и кладет ладонь ей на губы.

– Хочешь, я расскажу тебе, какой она была в детстве? Моя сестра… – Высвободиться из-под его ладони не так-то легко.

– У нас еще будет время. Мы теперь будем часто видеться. Каждый день. И каждую ночь… Ты не против?

Мика молчит.

– А кофе был просто замечательный. – Этот парень осторожно (очень осторожно) и нежно (очень нежно) целует ее в лоб.

– Я вообще хорошо готовлю. – Мике кажется: еще секунда и она потеряет сознание. – Я работаю в ресторане. Она говорила тебе?

– Что-то такое было, но в подробности я не вникал. Теперь Мика знает, что ей делать. И как она раньше не сообразила – ресторан! Кухня, где все и вся подчинено только ей. Соусы, которые развязывают языки. Мясные блюда, количество ингредиентов в которых никак не меньше тридцати. Салаты с мятным листком. Имбирь ничуть не хуже пака-ити,а фенхель даст сто очков вперед пака-нуи,и где ты будешь тогда, смуглая, дерзкая, сексуальная Васька?..

Тебя останется только пожалеть.

Но теперь пусть это делают другие, пусть это делает гипсовая лошадь маршала Рокоссовского, а Мика умывает руки.

И берет в руки нож, нее-ет – сразу три ножа: омелу, мирт, тимьян. И… И…

– Я бы хотела пригласить тебя…

– В свой ресторан?

– Да. Приготовлю тебе что-нибудь особенное. Седло ягненка, например. Ты не против?

– Нет.

– Ты придешь?

– Конечно.

Теперь уже не этот, парень – Мика целует его в лоб. Осторожно. Нежно.

Что такое эспарденьяс?..

Часть 2

СТРАХОВОЧНЫЙ ТРОС. ВАСЬКА

* * *

… – Она пригласила меня в свой ресторан, – сказал Ямакаси. – Смех, да и только.

– Что же здесь смешного? – хмуро спросила Васька.

– Ты, наверное, переживала все эти дни? Места себе не находила?

– Еще чего!

– Не злись. Ты должна мне доверять. Тем более, что несколько событий уже произошло.

Он переспал с ней – вот и событие. Чем не событие? Эпохальное событие. Но Васька не унизится до расспросов о том, как это произошло.

– Потерпи немного, и я расскажу тебе о них. Пока мы будем пить шампанское и ждать развязки. А может, ты предпочитаешь «Совиньон Бланк»? Помнишь «Совиньон Бланк»?

– И думать о нем забыла.

– Ты тогда испугалась, признайся.

– Нисколько не испугалась.

– Испугалась, я знаю. Хочешь узнать, как я подцепил твою сестру на крючок?

– Нет.

– Мне и часа не понадобилось, чтобы влюбить ее в себя. Но если честно, я произвел на нее впечатление уже в первую секунду. Когда стоял к ней задницей.

– Ну, конечно. Твоя задница неподражаема. Перед ней невозможно устоять.

– И татуировки тоже. Ты забыла про татуировки.

– Ты меня уже достал со своими татуировками.

– Ты могла бы быть со мной повежливее, кьярида миа[27]… Учитывая то, что я делаю для тебя. И что еще собираюсь сделать.

Оба они – Васька и Ямакаси – висели на тросах в метрах ста от земли. Ваське давно хотелось опробовать, распечатать именно это здание. Недостроенный небоскреб в центре города – то ли зародыш будущего бизнес-центра, то ли элитный жилой комплекс, так сразу и не распознаешь. Территория стройки была огорожена забором, а у самых ворот висел щит с выходными данными строения. Выходные данные – как и все прочие данные, – выведенные буквами, украшенные цифрами, – всегда оставались за гранью Васькиного понимания.

Проклятье.

Да нет же, она умеет справляться со всем этим. И справлялась всегда. Только в последнее время приступы неконтролируемой, плохо сдерживаемой ярости становятся все чаще.

Приходится признать, что мир устроен несправедливо.

Конечно, в нем есть прекрасные вещи: это парение на стометровой высоте, например. Или спуск по горной реке – она впервые попробовала спуститься по горной реке, когда ей не было еще семнадцати. Незабываемые ощущения. Ей нужно было остаться там – на Алтае. Или в Сибири. Или – позднее – в Петропавловске-Камчатском. В любом месте, где есть горы, скалы, неоседланные снежные склоны, опасная вода, засасывающий песок. В любом месте, где с бешеной скоростью вырабатывается адреналин, где вообще существует скорость, высота, глубина.

Она не осталась. Вернулась в Город.

Не в этот конкретно, вообще – в Город. Ее собственный город (Васька всегда это подозревала) мало отличается от всех остальных, таких же ленивых, заплывших жиром, дряблых, немощных городов. Жеманные фитнес-клубы – вот и все, что они могут предложить. Растрясание телес на обкуренных open-air в парке культуры и отдыха – вот и все, что они могут предложить. Уличные гонки на шестидесяти километрах в час – вот и все, что они могут предложить.

Дерьмо.

При известной изобретательности можно найти выход и из этой ситуации: лазание без страховки по фасадам (Васька делала это раз пятьдесят), прыжки с парашютом, прыжки с тарзанки, прыжки с крыши на крышу (Васька делала это раз пятьсот); количество спусков на сноуборде и полетов на дельтаплане в ближайших к городу окрестностях исчислению не поддаются.

Ничто не может утолить Васькину жажду экстрима.

Экстрим – единственное, что ей остается в мире, напичканном информацией, считывать которую она не в состоянии. Она неспособна прочесть название самого заурядного фильма на афише, неспособна без посторонней помощи заполнить самую элементарную анкету. Посторонняя помощь – вот что Васька ненавидит больше всего.

За исключением сестры, разумеется.

Блаженная дурочка Мика – вот главный источник ненависти.

– Ты спал с ней? – Васька легонько оттолкнулась носками ботинок от стены. Она все-таки не удержалась от вопроса, который поклялась ни за что не задавать ему.

– Какой ответ тебя устроит больше?

Ямакаси – странный тип. И самый лучший любовник, из тех, что у Васьки были, – это не мешает ему оставаться странным типом. Он не потеет, когда занимается сексом; утверждает, что может летать; утверждает, что пересек границу России по воде, с семейством занесенных в Красную книгу косаток; утверждает, что был единственным, кто выжил после знаменитого падения сингапурского боинга в Атлантику в 1997 году; утверждает, что он – новая реинкарнация Будды.

Никто из знакомых Васьки никогда не слышал о сингапурском боинге.

Темные люди.

Татуировки на теле Ямакаси раздражают Ваську: их слишком много, они слишком навязчивы, слишком напыщенны. И такие же самодовольные, как и новая реинкарнация Будды. Каждый раз, ложась с ним в постель, Васька опасается, что татуировки отпечатаются и на ее теле – причем зеркально. И, если Ямакаси утверждает, что именно они придают ему силы, – следовательно, и Васька получит какую-то силу. С противоположным знаком.

Сила с противоположным знаком – означает слабость.

Уже поэтому пора бы перестать трахаться с Ямакаси. Но Васька трахается и трахается. И не то, чтобы она получала какое-то неземное удовольствие от этого; и не то, чтобы она была смертельно влюблена, – Васька никогда не была влюблена. Но чертов Ямакаси умеет обставить дело так, что возню в койке запросто воспринимаешь как фристайл. Или как полет на дельтаплане. Или как подъем по отвесной скале. Или как затяжной прыжок с парашютом. Спать с Ямакаси – все равно, что заниматься экстремальными видами спорта.

Сплошной адреналин.

Она и дня не может прожить без Ямакаси.

Они познакомились на крыше одного из домов – не так уж давно, месяца полтора назад или около того. Дом отличался от соседних тем, что был расселен: разбитые лестницы, выломанные двери, пустые глазницы окон; но на мусор, груды кирпичей и огромное количество человеческих и кошачьих экскрементов можно закрыть глаза.

Главное – крыша.

С крыши хорошо просматривались высотные ориентиры исторического центра: Адмиралтейство, Троицкий и Казанский соборы, Исаакий. Чуть поодаль (по ту сторону реки) – Петропавловка, чуть правее – леденцовый Спас-на-Крови. Чем ближе к небу – тем оно светлее и тем темнее ущелья прилегающих к дому улиц. В тот вечер на крыше их было трое – Васька и два ее приятеля, Чук и Гек. Она спала сначала с Чуком (серфером и велогонщиком), потом – с Геком (дайвером и дельтапланеристом), потом – с двумя сразу. Отставку Чук и Гек получили одновременно, и теперь страдают оба. Чук зовет Ваську на юго-западную оконечность Португалии – качаться на волнах; Гек зовет Ваську на Гоа – нырять с аквалангом, но главный их козырь – Ямакаси.

– Сейчас тебя ждет встреча с удивительным человеком, – сказал Чук.

– С человеком-пауком, – сказал Гек.

– С человеком-ядром, – добавил Чук.

– С человеком-кошкой, – добавил Гек.

– Что-то запаздывает ваша кошка, – заметила Васька.

– Это просто люди опаздывают, а он… Он всегда приходит вовремя.

Чук – высокий мускулистый брюнет, Гек – высокий мускулистый блондин, красавцами их, конечно, не назовешь, но, в общем и целом, они – милые ребята.

И чего только Ваське не хватало?..

Его, Ямакаси.

Васька поняла это сразу, как только он возник на крыше. Именно – возник. Не поднялся по лестнице, не вылез через чердачный люк, не спустился с неба – а как будто материализовался из чуть сгустившегося вечернего воздуха. На нем были белые штаны свободного покроя, чуть суженные книзу, и такая же белая жилетка. И масса украшений на шее и на запястьях. То есть, это поначалу Васька думала, что украшения. Оказалось – татуировки.

Ямакаси был вытатуирован весь, живого места не найдешь.

Он стоял, широко расставив ноги, прямо против их троих – Васьки и Чука с Геком, и, несмотря на легкий ветер, ни один волосок не шевелился на его голове.

Чук и Гек вскинули руки одновременно:

– Привет, брателло!..

Он не удостоил их ответом, лишь сплюнул на проржавевшую крышу.

– Это еще кто? – Его подбородок, описав в воздухе пренебрежительную дугу, уставился на Ваську.

– Это Василиса, – синхронно объяснили Чук и Гек. – Васька. Лучшая девушка Питера.

– Лучшая девушка страны, – подумав, добавил Чук.

– Лучшая девушка планеты, – подумав, добавил Гек.

– Мудачье, – ухмыльнулся Ямакаси.

Ухмылка могла означать лишь одно: лучшим в Питере, лучшим в стране и лучшим на планете был, безусловно, он сам, а не какая-то стриженая девка.

– Вы зачем ее притащили? Группа поддержки, что ли? Чук и Гек озадачились, притихли, прикусили языки.

И правдамудачье, решила Васька, толку от вас, как от козла молока. И, следовательно, объясняться с белой жилеткой и татуировками будут не эти козлы, а она сама.

– Слушай, брателло, – сказала Васька. – Я не группа поддержки. Я собираюсь заняться тем же, чем будете заниматься вы.

Ямакаси тихонько присвистнул и, проигнорировав Ваську, снова обратился к Чуку и Геку:

– Что вы напели ей в уши?

Человек-паук, человек-кошка, человек-снаряд. Или они сказали – ядро? В любой из этих ипостасей новоявленный мессия в жилетке был неприятен Ваське. Да что там неприятен – она едва сдерживалась, чтобы не подойти к нему и не смазать по его самодовольной, лоснящейся физиономии. Азиатской, если судить по узким глазам.

– Девушка, а девушка? – наконец он обратил на нее внимание, поманил пальцем.

– Чего? – Васька и не думала приближаться, как же тогда она оказалась рядом с азиатом?

Загадка.

– Девушка, мы здесь не сексом собираемся заниматься. И красить ногти тоже не планируем. И прокалывать пупки. Мы даже не будем курить анашу.

– Я в курсе.

– Мы немножко… Только немножко… Полетаем.

Он не такой высокий, как Чук и Гек, он всего на сантиметр выше Васьки, для мужчины такой рост – и не рост вовсе. Что же касается мускулов, то Чук и Гек по сравнению с ним – настоящие атлеты, чемпион и вице-чемпион микрорайона по бодибилдингу. А впрочем, Васька может и ошибаться: все дело в коже Ямакаси. Ее можно назвать смуглой, безволосой, татуированной, одно не вызывает сомнений: этой коже есть что скрывать. Она живет какой-то тайной, неведомой Ваське жизнью. И если вдруг из-под ее гнета восстанут бицепсы и трицепсы, а за спиной расправятся и заполощутся крылья – Васька нисколько не удивится.

– Я тоже хочу… полетать.

– Раз так… Отговаривать тебя я не буду. Знаешь, что надо делать?

– В общих чертах.

– Эти, – кивок в сторону Чука и Гека, – тебя просветили?

– Они.

– Забудь все, что они сказали. Слушай только меня.

– Хорошо.

– Дай руку.

Нет, Васька не давала ему руки, она и не думала давать, – тогда как ее горячие пальцы оказались в его – прохладных и жестких, как оселок для заточки ножей?

Загадка.

Край крыши был совсем близко, и без того символическое заграждение – сломано, жесть под ногами угрожающе стонала, ветер усиливался; Ямакаси ничего не стоит разжать пальцы и слегка подтолкнуть Ваську – и она свалится вниз, пролетит семь этажей и ударится о земли. Шансы выжить равны нулю, ведь Васька не кошка, которой ей так хотелось стать.

Почему, ну почему она не стала кошкой?

Нужно забыть о своих детских мечтах и сосредоточиться на настоящем – что она будет делать, если вероломный азиат (Васька уже думала о Ямакаси, как о вероломном азиате, сострадания к ближнему у узкоглазого, узкоголового человека-ядра не может быть по определению) и вправду выпустит руку и спихнет ее с крыши.

Балка, торчащая из окна этажом ниже – Васька вполне может ухватиться за балку, а при самом удачном раскладе – оседлать ее, и уже оттуда перебраться внутрь. Нужно только сосредоточиться, сгруппироваться, мысленно выбрать траекторию и…

– Все еще хочешь полетать? – спросил он.

– Да.

– Не смотри вниз.

Совет для идиотов, сколько раз она слышала его за последние три года, от самых разных типов, мнящих себя учителями и наставниками. Мнящих себя проповедниками экстрима. Двое из них разбились насмерть, еще один был накрыт снежной лавиной где-то в Альпах, еще один валяется у себя дома со сломанным позвоночником в пяти кварталах отсюда.

Васька ни разу его не навещала.

– Не смотри вниз.

– Придумай что-нибудь посвежее.

– Не обращай внимания на расстояния. Они всегда меньше, чем кажутся.

– Что еще?

– Думай не о том прыжке, который совершаешь сейчас, а о последующем. А лучше рассчитать сразу три или четыре прыжка. В запасе должно быть несколько вариантов, так проще выбрать оптимальный. У тебя есть кто-нибудь?

– В каком смысле? – удивилась Васька.

– Кто-нибудь, кто сильно расстроится, если ты разобьешься?

Блаженная дурочка Мика, – вот кто сильно бы расстроился. Дурочка устроила бы грандиозные (haute couture) поминки в ненавистном Ваське «Ноле», они плавно бы перешли в вечер классической музыки в джазовой обработке – ради такого случая дебилы-немцы, нынешние Васькины работодатели, притаранили бы весь свой замшелый винил и наняли диджея за 100 евро в час. Прелюдия и фуга ре-минор – она, наконец, подохла! Аллегро нон молто – теперь мы возьмем на ставку профессионального человека, настоящего баристу. Рондо каприччиоззо – кофе был не самой сильной стороной нашего ресторана, теперь все изменится.

Кретины.

А в финале вечера, по многочисленным просьбам рыцарей ресторанного бизнеса, обязательно прозвучит композиция «How Deep Is The Ocean – How High Is The Sky»[28], что, несомненно, актуально: Васькина ранняя смерть откроет перед кретинами новые, невиданные горизонты.

– …Нет. Нет никого, кто бы сильно расстроился. А это так важно?

– Важно, что ты не будешь чувствовать неловкости перед теми, кто может сильно расстроиться. Не будешь чувствовать угрызений совести. Если что и мешает человеку оттолкнуться от земли, так это – сраная любовь. И сраные обязательства.

– У меня нет сраной любви. И сраных обязательств – тоже.

– Тогда все в порядке. Налокотники и наколенники?

Куцая теоретическая подводка Ямакаси вполне ясна: налокотники призваны заменить сраную любовь, а наколенники – сраные обязательства. Во всяком случае, проку от них гораздо больше.

– С этим все в порядке.

– Они, конечно, не спасут тебя, если ты сорвешься, по смягчат возможные удары.

– Не лечи меня, брателло. Это знают даже те, кто катается на детских роликах в сквере. А я уже вышла из этого возраста.

– Значит, ты опытный человек?

– Более-менее.

– Посмотрим.

Его голос не звучит угрожающе, он скорее весел, – и это веселье, это возбуждение немедленно передается Ваське.

– И вот еще: то, чем мы будем заниматься сейчас – не альпинизм и не скалолазание. Так что предыдущий свой опыт можешь засунуть себе в задницу. Здесь главное, чтобы тебя перло. Знаешь, что такое, когда тебя прет?

– Предпочитаю называть это вдохновением.

– Называй, как хочешь.

Если это можно считать инструктажем, то Васька получила самый хреновый инструктаж в своей жизни, а Чук и Гек еще расписывали этого типа как нечто выдающееся. Нечто экстраординарное.

Идиоты хуже немцев.

Но стоит Ваське только додумать эту мысль, поставить в конце жирную точку, как Ямакаси отпускает ее пальцы. Мгновение – и его уже нет рядом с Васькой, она одна на краю крыши, черная бездна внизу, светлая – наверху; до соседнего дома метров десять, ей ни за что не перепрыгнуть, не покрыть этого расстояния даже с разбега, даже с шестом – или все-таки не десять?

Расстояния всегда меньше, чем кажутся.

– Это не опасно. Для тех, у кого есть крылья.

Он никуда не ушел. Он стоит у Васьки за спиной. И, кажется, обнимает ее за плечи. В этом объятии нет никакого подтекста, но что-то подсказывает Ваське – так он поступает далеко не всегда. И не со всеми женщинами. То есть своих женщин он обнимает совсем по-другому, для них у Ямакаси припасены совсем другие уловки, другие жесты. Татуированный павлиний шлейф тянется за ним там, внизу; здесь, на крыше, он совсем не павлин, а…

А кто?

Васька растеряна, она теряется в догадках – и чертов Ямакаси не горит желанием ей помочь. Он как будто измеряет на прочность ее плечевой пояс и крепость позвоночника, и силу рук. Теперь он кажется Ваське бортмехаником в шлеме и очках, совсем как Джуд Лоу в фильме «Небесный капитан и мир будущего», на начало сеанса Васька тогда опоздала.

Нуда, такой себе Джуд Лоу, только подретушированный. Скорректированный для проката в абсолютно самодостаточных странах Юго-Восточной Азии.

Он не очень-то доволен осмотром Васькиного фюзеляжа, подкрылков, лонжеронов; Васькины аэродинамические характеристики далеки от совершенства – потому он и пытается видоизменить устройство прямо на ходу. Ничем другим объяснить прикосновения его рук невозможно. Они подкручивают невидимые гайки, подтягивает невидимые болты, продувает клапаны, ослабляет сцепления, меняет углы плоскостей. И по мере того, как вся эта угрожающая машинерия перестраивается и приходит в движение, Васька чувствует себя все легче и легче.

Такой легкой она не была никогда, законов притяжения для нее больше не существует.

– Ты со всеми такое проделываешь? – спрашивает Васька, не поворачивая головы.

– Нет.

– Есть какая-то определенная система?

– Никакой системы.

– Значит, я тебе нравлюсь? – Предположение насколько смелое, настолько же и беспочвенное.

– Если бы ты мне нравилась, я бы предпочел видеть тебя в койке и голой, а не на крыше и в кроссовках.

– Кстати, что ты скажешь о кроссовках? Кроссовки – Васькина гордость. Профессиональные, высокотехнологичные, они стоили Ваське месячной зарплаты в «Ноле» (чаевые ей отродясь не давали, даже когда она – недолгое время – работала официанткой).

– Ну… Таким кроссовкам можно только позавидовать.

В чем был сам Ямакаси? Стоя к нему спиной, Васька пытается вспомнить эту ничего не значащую деталь: кажется, из-под белого брючного полотна проглядывали такие же белые парусиновые сандалеты с подошвой, которая показалась Ваське чуть толще обычной и слишком мягкой – веревочной или пеньковой. «Чуть толще» – с этим все понятно, Ямакаси невысок, но хочет казаться таким, как все; вот ты и попался, дружок, – даже человек-ядро не чужд обычным мужским комплексам.

Легкость, поселившаяся в теле Васьки, никуда не уходит, и уже из-за одного этого можно простить Ямакаси его дешевые прихваты с обувью.

– Ты готова?..

– Похоже, что да.

– Тогда идем.

– А… разве мы не стоим на исходной точке? – Теперь десятиметровая пропасть между этой и соседней крышами кажется для Васьки пустяком.

– Нет. Выберем что-нибудь попроще. Для начала. Он наконец отпускает Ваську и поднимается вверх;

странно, но кровля под его ногами не прогибается и не дрожит, не издает ни одного звука, как если бы по ней расхаживали голуби или ангелы. Удивительный человек,думает Васька, Чук и Гек были правы…

Чук и Гек оказались ровно на том месте, где Васька оставила их: за кирпичной, в копоти трубой. После модернизации, наскоро проведенной Ямакаси, Ваське неожиданно открылись новые знания. Или, скорее, – ощущения. Или – предчувствия.

Чук и Гек слишком тяжелы.

Слишком неуклюжи для грядущих свершений. Наскоро склепанный дельтаплан еще выдержал бы их тупую мышечную массу, и велосипедное седло выдержало бы, и доска для серфинга, но с потоками воздуха им не справиться. Ни налокотники, ни наколенники, ни дурацкие шлемы не помогут. Ни любое другое приспособление, которым набиты их рюкзаки.

– Ну как? – спросили Чук и Гек, стоило только Ваське приблизиться к ним.

– Что – как?

– Как тебе он?

Фраза звучит прелюдией к предложению. Васька так и видит, как этот накачанный тяни-толкай (ЧукГек) вытаскивает из ушной раковины кольцо и пытается водрузить его на Васькин палец. Жемчужина в кольце стоит баснословно дорого и так хороша, что имеет собственное имя – «Ямакаси». Блеск жемчужины призван заворожить любую женщину и вырвать у нее однозначное «да».

Не дождетесь, мальчики.

– Как тебе он, а?

– Самый обыкновенный парень.

Они разочарованы, но все еще бодрятся.

– А что он сказал тебе?

– Он должен был что-то сказать?

– У него есть волшебное слово. Или заклинание. Или что-то вроде того. Оно помогает ему… Прыгать по крышам. Он не открыл его тебе?

– Нет. С чего бы ему делиться со мной своим волшебным словом? Ведь вы его друзья – не я.

Васька сильно сомневается, что у этого азиатского Джуда Лоу, у хохлатого голубя, у ангела с хорошо законспирированными крыльями, вообще есть друзья.

– Ну да, ну да, – мнутся Чук и Гек. – Хочешь сказать, вы молчали целых полчаса?

Полчаса. Васька и не заметила, что прошло полчаса. Расстояния всегда меньше, чем кажутся. Может, та же хреновина происходит и со временем?

– Не молчали, говорили. О вас.

– Интересное кино, – произносят Чук и Гек, как всегда – синхронно.

Гораздо менее интересное, чем «Небесный капитан и мир будущего», хотя к началу сеанса Васька и опоздала.

– Он считает, вам не нужно прыгать по крышам.

– Почему?

– Не знаю. Просто считает и все.

Об обладателях железобетонных мускулов Ямакаси даже не заикнулся, оно и понятно: какое ему дело, что Чук и Гек слишком тяжелы, что они могут разбиться или покалечиться, – сами виноваты, сидели бы лучше на своем Гоа, на юго-западной оконечности Португалии. Но Ваське – Ваське не все равно: Чук и Гек – душки, обаяшки, зайцы-«Энерджайзеры», она спала с обоими и воспоминания, оставшиеся об этом, не самые плохие.

– Он думает, что у вас ничего не получится. И пробовать не стоит. Вот так.

– Пошел он в жопу, – щерит зубы Чук, не ожидавший такого вероломства от человека-ядра.

– Или еще куда подальше, – добавляет преданный человеком-кошкой Гек.

Жемчужина «Ямакаси» подложила им свинью, обломала всю малину, а они так на нее надеялись, придурки.

Даже будучи придурками, Чук и Гек небезразличны Ваське. А она знает, что если ЧукГек решат покуражиться, погнуть понты перед бывшей-любимой девушкой, то обязательно разобьются насмерть, ни опыт серфера, ни опыт дайвера им не помогут. Васька же еще может их спасти, стащить с крыши прямо сейчас, увлечь идеей культпохода в Манеж, на выставку современного японского искусства (часы и дни работы выставки давно закончились, да и черт с ней); увлечь идеей поездки на озера в Каннельярве, да мало ли что еще можно сочинить на скорую руку, включая оперативный секс?

Чук и Гек небезразличны Ваське.

Но вечереющее небо, подоткнутое темными разломами крыш, небезразлично еще больше. Ямакаси неплохо поработал над ее телом, но кое-что от прежней Васьки все же осталось. Дрожь в пальцах, дрожь в груди, сведенный живот и пульсирующие молоточки в висках. Так бывает всегда, когда Ваське хочется попробовать что-то новое, испытать себя. И стоит ли менять такие чудесные, такие сверхъестественные ощущения на придурков Чука и Гека?

Не стоит.

Пошли они в жопу.

– Смотрите сами, перцы, – сказала Васька. – Я просто хотела предупредить.

Ждать ответа она не стала, она даже не обернулась на жалобные стенания кровельных листов: это Чук и Гек топтались на месте, решая, как им поступить.

– Эй, Васька! Эй!.. – кто из них крикнул, кто позвал ее, Васька так и не узнала.

Она перемахнула через гребень крыши и, спустя секунду, и думать забыла о Чуке и Геке: прямо перед ней, в центре окружности, соединяющей Гоа и Португалию, стоял Ямакаси.

Что произошло потом?

Он легко и беззвучно оттолкнулся пятками от поверхности и взмыл в воздух. Впереди вверх, локти чуть расставлены, ноги чуть согнуты в коленях; казалось, он попал на середину почти невидимого, овальной формы, коридора. А может, он сам и создал этот коридор? В любом случае основные воздушные потоки обтекали его, вихрились и становились плотнее у самых границ. От безотчетного страха за Ямакаси Васька крепко зажмурила глаза, а, когда открыла их, – он был уже на соседней крыше. Он смотрел на Ваську и улыбался. А потом помахал ей рукой и крикнул:

– Давай!..

Он предлагал Ваське сделать то же, что сделал он: перед лицом вечереющего неба, перед темными разломами крыш.

– Давай, ну же!..

Если она не решится на это сейчас, то не решится уже никогда. Именно эта мысль гвоздем сидела сейчас в Васькиной голове, никакая другая. Выдернуть его можно только в одном случае – последовав за Ямакаси. А не выдернешь, так вечно будешь натыкаться на проклятый гвоздь, царапать кожу до крови и горько сожалеть о несбывшемся.

Коридор.

Васька до сих пор видит его. Она, конечно, не такая ловкая, как азиат, купол Троицкого собора слева, купол Исаакия – справа; Васька бежит под горку, к краю крыши. И, оттолкнувшись от края (впереди вверх!), взлетает. Она рассчитывала на пустоту под ногами – ничего подобного, все дело в спасительном коридоре: он слишком плотен, он не даст ей упасть.

Не смотреть вниз.

Она и не смотрит, она сосредоточена на себе, на пьянящем чувстве полета (неизвестно, сколько он продлится).

Васькино сердце готово выпрыгнуть из груди, разум ликует, никогда еще она не была так счастлива.

Так свободна.

Впрочем, абсолютная свобода длится недолго, всего-то несколько мгновений. И за эти мгновения ее (ставший необыкновенно цепким) взгляд выхватывает мельчайшие подробности, мельчайшие детали ландшафта:

вот площадка, на которую Васька, скорее всего, приземлится,

вот вбитый в основание трубы крюк, за него можно ухватиться, чтобы сохранить равновесие,

вот металлический шест с антеннойеще один вариант подстраховки.

Слуховые окна, невысокие бордюры, швы в месте соединения листов металла, обрывки пожарных лестниц – всё служит отправной и конечной точкой одновременно, всё соединено между собой, небесный маршрут, вот как это называется.

Страстное желание снова и снова ощутить чувство полета, чувство абсолютной свободы, гонит Ваську вперед, по небесному маршруту. Каждый мускул ее тела напряжен и находится под жестким контролем, и прямо на ее глазах частокол труб превращается в чудесный лес, где главное – не потерять тропинку, иначе сгинешь навсегда. На тонких прутьях антенн сидят диковинные птицы, из-за кирпичных стволов выглядывают единороги, вепри и олени с расписанными граффити боками, – жаль, что Васька не может прочесть из них ни строчки; нет ничего прекраснее этих железных холмов. Нет ничего прекраснее огромного, чисто вымытого неба над ними.

А самое прекрасное заключается в отсутствии цели.

Движение – вот главная цель.

Кажется, оно никогда не кончится, хотя у Васьки уже гудят руки и ноги, а один раз она чуть не сорвалась с пожарной лестницы, бездумно понадеявшись на ее крепость.

Васька останавливается внезапно, как перед обрывом. Это и есть обрыв, крыши кончились. Прямо перед ней – свинцовое тело реки. Если Васька правильно сориентировалась в пространстве, это должна быть Фонтанка.

Ямакаси сидит на самом краю, уперевшись пеньковой (веревочной) ногой в водосточную трубу.

– Здорово, – подходя к нему, говорит Васька.

К чему относится это Васькино «здорово» – неясно. К реке, к крышам; к тому, что она как минимум трижды могла рухнуть вниз, но не рухнула; к единорогам, которые промелькнули перед ней подобно теням в волшебном фонаре; к диковинным птицам на прутьях антенн – и когда только им, наконец, раздадут листы с нотами и текстом песни «How Deep Is The Ocean – How High Is The Sky»?

Никогда.

Васька собирается жить долго. По крайней мере, до тех пор, пока на свете существуют крыши.

– И правда неплохо, – Ямакаси достает из кармана жилетки мятую сигарету и протягивает Ваське. После всего случившегося Васька нисколько не удивилась, если бы он добыл огонь из указательного пальца. Ничего такого не происходит: Ямакаси совершенно прозаически щелкает одноразовой зажигалкой.

– А где парни? – спрашивает он.

– Понятия не имею.

У сигареты странный привкус, но это не расслабляющая анаша, как можно было предположить, – смородиновый лист.

– Они давно просили меня встретиться, показать им, что такое настоящий ямакаси. Дать пару советов, если буду в хорошем настроении…

Настоящие ямакаси мелькали на экранах года два назад. Они пришли на смену навязшим на зубах монахам Шаолиня, они жонглировали крышами, взнуздывали верхние этажи зданий, оставляли следы на абсолютно вертикальных стенах; беспринципный монтаж, вот как думала тогда Васька, либо – «все трюки выполнены профессиональными каскадерами, не пытайтесь их повторить». Выходит – не монтаж.

– А ты в хорошем настроении?

– Вроде того.

К чему относится это татуированное «вроде того»? К реке, к крышам; к тому, что он управляет воздухом и только что продемонстрировал это потрясающей девушке (последние года три Васька воспринимает себя не иначе, как потрясающей девушкой); к мятой сигарете с привкусом смородинового листа.

– Ты смелая, – особого восхищения в голосе Ямакаси не чувствуется, он просто констатирует факт. – Только не думай, что в следующий раз получится так же гладко.

– Я не думаю.

– Вот и умница.

– Расскажи о себе. Чем ты занимаешься, кроме того, что бегаешь по крышам?..

Васька не очень любит задавать этот вопрос: что бы не ответил собеседник, он автоматически получает право на симметричное а чем занимаешься ты?

А я – такая потрясающая – до сих пор не покорила ни одного семитысячника, не принимала участие в гонках «Париж – Даккар», не топтала снегоступами предбанник Арктики, – и к тому же варю бездарный кофе в бездарной забегаловке, ты и глотка не сделаешь, не поморщившись.

– Ничем. Или всем понемногу. Какой ответ тебя устроит больше?

– И тот и другой.

– Вообще-то, у меня есть лицензия на занятия промышленным альпинизмом.

Табак в Васькиной сигарете едва слышно потрескивает, на смену смородиновому запаху приходит запах жженой бумаги; промышленный альпинизм – вот о чем она мечтала. Вот что могло составить ее счастье, раз уж она приклеилась намертво к этому чертовому Городу. Представить себя в роли промышленного альпиниста Ваське не составляет особого труда – о-о, она справилась бы с этим в два счета. Другое дело – Ямакаси. За купол Троицкого собора заходит солнце, и в его лучах Ямакаси похож на птицу Кетцаль. Когда-то давно блаженная дурочка Мика пыталась рассказать ей об этой птице, да только Васька и слушать не стала, жаль. Но и без того Васька уверена – Кетцаль, Кетцаль.

Кетцаль, повелительница всех диковинных птиц, сидящих на антеннах, хотя в случае с Ямакаси, скорее, – повелитель. Зачем повелителю какая-то дурацкая лицензия? Это во-первых. И во-вторых – татуировки. Они лениво омывают кожу Ямакаси, и волосы Ямакаси, и глаза Ямакаси – с таким же налетом ленцы, восточной созерцательности. Он никогда не будет делать то, что ему не нравится. Никогда не будет добывать в поте лица хлеб насущный. Удивительный он человек.

Или все же – птица?

– …Ха! Ты купил эту лицензию, признайся.

– Украл. А ее хозяина – убил. И забрал все остальные документы. Без документов у вас здесь не проживешь.

Ваське неожиданно становится весело – еще веселее, чем минуту назад. Не потому, что она не поверила ни одному слову Ямакаси, напротив – поверила. Но даже слово «убил» в его исполнении выглядит каким-то праздничным, керамическим, терракотовым: как древний сосуд для благовоний, как блюдо для жертвоприношений. В мякоть плодов, лежащих на блюде, так и хочется вонзить зубы, к ним приклеились перышки, лепестки, одинокие травинки; по ним ползают муравьи, а Васька всегда испытывала слабость к муравьям.

Как теперь испытывает слабость к Ямакаси.

– Я бы никого не смогла убить…

– Тебе только кажется, что не смогла бы.

– Может, и так. Однажды я едва не пришибла котенка. Он не хотел сидеть на руках, не хотел мурлыкать, не хотел привязываться ко мне.

– И ты расстроилась?

– Очень. А ведь мне было нужно совсем немного…

– Чтобы он мурлыкал?

– Чтобы он любил меня.

– Это проблема, – вполне серьезно замечает Ямакаси.

– Теперь уже нет.

– Нашла котенка, который тебя полюбил?

– Просто отказалась от мыслей о любви. Теперь сплю спокойно.

– А эти парни… Они вроде бы к тебе неравнодушны. И были бы не прочь… помурлыкать у тебя на руках.

– Меня они не интересуют.

– А я?..

Это не флирт в привычном понимании. И в самом вопросе гораздо больше детского любопытства, чем примитивного мужского желания вступить в борьбу за самку – вдруг что обломится. Ямакаси вовсе не горит желанием обладать ею, такие вещи Васька просекает моментально. Тогда чего он хочет?

– Говорят, у тебя есть заветное слово.

– Какое еще слово? – удивляется Ямакаси.

– Слово или заклинание. Ты произносишь его прежде, чем прыгнуть. Это правда?

– Враки.

– Так-таки и нет ничего?

– Ну-у… Почти. Хоть я и не люблю раскрывать свои тайны, но тебе скажу…

Только что они сидели на краю крыши, как старинные приятели; сидели и обменивались ничего не значащими репликами про убийство, любовь и котят – а теперь Васька ощущает лопатками нагретое за день железо. И не видит пи куполов, ни реки, а лишь высокий, категорически не желающий темнеть небосвод. Грозовой фронт справа – лицо Ямакаси. Он заслоняет четверть неба, затем – треть, и вот уже безраздельно властвует над Васькой. Перистые облака бровей, кучевые облака скул, один глаз – луна, другой – солнце (и солнце, и луна не круглые – вытянутые, ущербные); то, что казалось щетиной, – на самом деле тоже татуировки.

Пака-ити, раздается вкрадчивый голос возле самого Васькиного уха, пака-нуи.

– Это и есть слово? – Васька немного разочарована.

– Может быть.

Ямакаси не торопится очистить горизонт, если он полезет целоваться, – как придурки Чук и Гек, как все остальные придурки, – то обязательно все испортит.

– И что нужно делать с этим словом? С этими словами?

– Что хочешь. Можешь с маслом съесть, можешь с водкой выпить.

Он и не думает целоваться, его губы даже не смотрят в ее сторону, они смотрят вверх: произнеся бессмысленные слова, Ямакаси отлип от Васьки и теперь лежит, закинув руки за голову. Пака-ити, пака-нуи, прокручивает Васька у себя в голове, все заклинания не что иное, как глупейший набор звуков, в этом и заключается их сила.

Интересно, сколько ему лет?

С азиатами всегда так: думаешь, что двадцать, а па самом деле – сорок или тридцать пять. Морщины обходят их стороной, седина не приживается, а если уж решит обосноваться в волосах, то делает это вероломно, под покровом ночи, захватническим путем: еще с вечера все было черно, а утром – уже бело, как будто снег выпал.

Занятные люди – азиаты.

А этот – самый занятный.

– Ты ведь не питерский, правда? – спрашивает Васька.

Дело не в том, что Ямакаси не вышел мастью для этого Города, и не в том, что его кожа чересчур свежа для этого Города, и не в татуировках, за которые ни в одном местном салоне не возьмутся. Дело в том, что Васька никогда не слышала о нем раньше и узнала о его существовании только сегодня. Летающий парень или лучше сказать Мальчик-звезда из сказки – явление выдающееся даже для сообщества экстремалов, слухи о таких вещах уже давно просочились бы, обросли фантастическими подробностями, превратились в миф – как превратилась в миф история о парне по кличке Питон: он-де навесил на кораблик на шпиле Адмиралтейства пиратский флаг «Веселый Роджер» (как вариант – флаг США, как вариант – флаг Берега Слоновой Кости, как вариант – флаг с изображением Красного Креста и Красного Полумесяца). Васька слышала этот миф по меньшей мере в десяти интерпретациях, и каждый раз расцветка флага менялась, а один тип так и вовсе заявил, что речь шла не о флаге, а о рождественской елке.

Приключения летающего парня много лучше приключений Питона, ха-ха!..

Она ведь теперь сама – летающая, достаточно вспомнить небесный маршрут.

– …Нет, не питерский. Просто захотелось пожить здесь немного. Мне нравится город.

– А потом?

– Что – потом?

– Что ты будешь делать, когда закончится «немного»?

– Подамся еще куда-нибудь. Подамся в Европу. Крыши есть везде.

– С такими способностями тебе надо работать в кино. Каскадером.

– Я не люблю кино. Мультики еще куда ни шло…

– Мультики? – Впервые в жизни Васька столкнулась с человеком, который не любит кино, предпочитает настоящей жизни рисованную. – Какие еще мультики?

– Мультипликационное порно. Слыхала про такое?

– Нет.

– Зря, оно забавное. Вообще-то я уже отчаливаю.

– Уходишь?

– Уезжаю.

Ничто не предвещало такого развития событий – они только что познакомились, прониклись симпатией друг к другу (Ваське очень хочется верить в это), мило поболтали, повалялись на крыше, избежали поцелуя – и вот, пожалуйста, он собирается уезжать!..

– Куда же ты уезжаешь?

– Из города.

– Ты ведь сказал, что хочешь пожить здесь немного.

– Хотел. Но у меня мелкие неприятности со старухой, которая сдает комнату. Словом, мне отказали от дома. Да ладно, фигня все это…

Васька и слова сказать не успела, как Ямакаси исчез из поля ее зрения. Все, что остается Ваське: сгустившийся воздух, молочно-белая дымка. Она образовалась в том самом месте, где еще мгновение назад находился Ямакаси, повторила все контуры его тела и, померцав немного, исчезла. Природное явление или природная аномалия, достойные стать еще одним мифом. Но на мифы у Васьки нет времени. Больше всего она боится, что Ямакаси просто растворился – ровно так же, как час или два назад материализовался перед Васькой и ЧукГеком: прямо из воздуха.

Если так, то ловить нечего, единственное, что поддерживает ее, – воспоминания об одноразовой зажигалке. Раз зажигалка у него обыкновенная, значит, и сам он, при всех своих способностях, – все же человек.

Так и есть.

Свесив голову вниз, Васька видит пожарную лестницу в торце, а затем и Ямакаси, вернее – спину Ямакаси, облаченную в белую жилетку. Он далеко внизу, идет по тротуару параллельно набережной и вот-вот свернет за угол.

– Эй, Копперфильд! – в отчаянии кричит Васька. – Подожди!..

Ямакаси, – сукин сын, пес-призрак (сеанс 21.00), небесный капитан и мир будущего (сеанс 13.00), император и убийца (сеанс 19.40) – Ямакаси и ухом не ведет.

Ну ладно, так просто я от тебя не отстану.

Васька не спускается – съезжает по лестнице; то, что лестница заканчивается в трех метрах от земли, для нее вовсе не препятствие, она брала препятствия и покруче. Главное – выкинуть тело вперед под сорок пять градусов, выдвинуть плечевой пояс и постараться удержаться на ногах.

Все проходит гладко, под Васькиными кроссовками пружинит асфальт, а Ямакаси между тем уже скрылся из виду. Сукин сын, продолжает думать Васька, корчит из себя бог весть кого, корчит из себя Ангела Света, а на самом деле приперся сюда из какой-нибудь зачумленной среднеазиатской дыры, с пересохшего Аральского моря, или из этой, как ее…

Каракалпакской АССР.

Пробежав еще метров двадцать, Васька натыкается на что-то жесткое, похожее на стену из известняка: но это не известняк, это объятья Ямакаси. Он поджидал ее за углом, чтобы напугать хорошенько, и теперь смеется, довольный произведенным эффектом.

– Ты куда-то спешишь? – спрашивает он.

– Спешу закончить разговор. – Васька пытается выскользнуть из рук Ямакаси – напрасные усилия, дохлый номер.

– Разве мы не договорили?

– Нет. И вообще, невежливо уходить не попрощавшись, особенно если дело касается девушки.

– Странно, мне показалось, что заветное слово я тебе сказал. Разве не этого ты от меня добивалась?

– Нет. Я хотела предложить… одну вещь. Тебе совершенно необязательно уезжать из Питера. Ты можешь пожить у меня.

– Сколько?

– Сколько хочешь. Пока не надоест.

Васька сама себя не узнаёт, и это при том, что совершенно не чувствует себя влюбленной или как-то по-особенному очарованной Ямакаси. До сих пор все ее парни оставались в мастерской на ночь, на две – в лучшем случае на неделю. Они оставались ровно до тех пор, пока не надоедали Ваське хуже горькой редьки. Или не начинали зачитывать вслух буклеты из магазина «СпортМастер», куски из скучнейшего Толкиена, или куски из косящего под философа болвана Коэльо, или из Костанеды, мода на которого прошла еще до Васькиного рождения. Таких книгочеев Васька сразу отправляла куда подальше вместе с их гребаными книгами. Вместе со всеми гребаными книгами: один вид книги, или журнала, или бесплатной газеты в почтовом ящике, или рекламного листка, какие почем зря раздаются на улицах – один их вид вызывает у Васьки ярость.

Не слишком ли она неосмотрительна? Вдруг и Ямакаси…

– Ты случайно не читал Костанеды? – осторожно спросила Васька.

– А кто это?

– Писатель.

– Даже не слышал о таком.

– А Толкиена?

– Подожди-ка, – Ямакаси почесал переносицу. – Это который финн? Биатлонист?

– Нет. Он тоже писатель. Но про Коэльо… Про Коэльо ты должен знать наверняка.

– И он что-то сочиняет?

– Еще как! Его и танком не остановишь.

– Должен тебя огорчить, но мой единственный знакомый Коэльо был ослом в алма-атинском зоопарке. У него на клетке еще табличка висела: «Осел домашний». А чего ты так паришься по поводу писателей?

– Я не парюсь.

– Дело в том, что я не читаю вообще. Так что извини, поддержать беседу на этот счет не смогу.

– И не надо.

– Правда? А то я как-то забеспокоился даже.

– Да пет, все в порядке. Теперь уж точно в порядке.

– Я когда спрашивал – сколько… Я имел в виду, сколько нужно будет платить тебе за хату…

– Нисколько. С чего ты взял, что нужно платить? Я ведь пригласила тебя просто так.

– И… никто не будет против?

– А некому быть против.

– Ты разве живешь одна?

– Да, – сейчас Ваське совершенно не хочется думать о блаженной дурочке Мике, провалиться бы ей пропадом, но внутреннее напряжение остается. Рано или поздно терракотовая, керамическая птица Кетцаль столкнется с ходячим сборником кулинарных рецептов, с бледной, вечно ноющей старой девой. Что сделает старая дева? – попытается прикормить птицу. Такое бывало не раз: она вступает в разговор, хватает за руки своими липкими марципановыми руками, щурит свои паточные глаза, округляет губы цвета малинового чупа-чупса – сплошная химия, гадость. Стоит только зазеваться, повестись на чупа-чупсовые губы, как она тут же выложит, какое Васька неблагодарное чудовище, она всю жизнь положила на сестру – и ничего, кроме неприятностей, не получила, может, вы повлияете на нее, молодой человек? вы кажетесь мне очень порядочным…

Ни одного из Васькиных приятелей порядочным не назовешь. Такого слова в их лексиконе просто нет.

– Ты как будто загрустила? – Ямакаси все еще не выпускает Ваську из своих объятий (не самые неприятные ощущения), и ей бы прислушаться к этим ощущениям и подумать, к чему они могут привести (даже вариант мультяшного порно не исключен), – но вместо этого она вынуждена месить в голове бесконечное вязкое тесто по имени Мика. Еще один аргумент (десять тысяч сороковой, сто двадцать пять тысяч девяносто первый) в пользу ненависти к ней.

– Я не загрустила.

– И когда можно… переехать к тебе?

– Когда хочешь. Прямо сейчас.

Пальцы Ямакаси ерошат Васькины волосы, пытаются скрутить пряди в кольцо – ничего не получится, дружок, слишком уж они коротки, а подчинить их себе и вовсе невозможно.

– Значит, не будем понапрасну терять время?

– Значит, не будем. Для начала отправимся за твоими вещами… Ты где живешь?

– Здесь неподалеку, у Сенной площади.

– Тогда пошли.

Дом, где до последнего времени жила птица Кетцаль, и правда оказывается неподалеку – один из тех грязных доходных домов, которые испокон века лепятся к каналу Грибоедова: облупленный фасад, разбитые двери парадных, плакаты «SALE» едва ли не в каждом окне. Представить его обитателей не так уж сложно: алкаши-грузчики с Троицкого рынка; спившиеся старухи, еще в пионерском возрасте видевшие Сергея Мироновича Кирова; азеры, торгующие фруктами и зеленью.

– Подождешь меня? – спрашивает Ямакаси. – Я быстро.

Он и правда возвращается быстро – минуты через три, Васька даже не успевает устроиться на каменной тумбе парапета. Уже издали он машет ей рукой, но вместо того, чтобы подойти, скрывается в ближайшей подворотне.

Подворотня занимает гораздо больше времени, Васька уже начала волноваться, – и напрасно. Сначала она слышит чихание мотора, и лишь потом появляется сам Ямакаси с синим мопедом между ног. Он лихо подкатывает к Ваське и ставит обе ноги на мостовую.

– Едем?

– А где же вещи?

То, что болтается за спиной Ямакаси, трудно назвать вещами: худосочный холщовый рюкзак, какими торгуют в сети псевдоэтнических магазинов «Ганг», однажды Васька купила там браслет с раковинами каури – застежка от него сломалась через пятнадцать минут. Нет никакого сомнения в том, что и рюкзак обладает той же степенью надежности.

– Это все. Подержишь его? А то мне будет неудобно вести.

– Конечно.

Легкость рюкзака смущает Ваську и заставляет строить догадки: что же там навалено? Пара трусов, пара носков, пара футболок. Более тяжелой (на случай снегопада, на случай затяжного дождя) одежды нет и в помине, да и невозможно представить Ямакаси в чем-нибудь другом, кроме белых летних брюк и жилетки. Впрочем, даже в этом легкомысленном тряпье угадывается со скрипом найденный компромисс между внешним миром и татуировками. Посмотреть бы их целиком, да-а… И о чем только она думает?

О Ямакаси.

И еще о том, что в пока недоступном для нее рюкзаке что-то шуршит и позвякивает.

На корпус мопеда нанесен странный рисунок – нечто, свивающее узкое длинное тело в кольца: то ли червь, то ли змея.

– Ну что же ты? Садись.

– Седло чем-то вымазано…

Сиденье мопеда, действительно, испачкано: три или четыре бурых пятна, не слишком свежих.

– Это краска, она не оттирается. Ничего страшного, садись.

Васька набрасывает лямки рюкзака на плечи и устраивается у Ямакаси за спиной.

– Куда ехать?

– На Петроградку. Я покажу короткий путь.

– Да ладно. Я сам знаю короткий путь.

Ямакаси берет с места так резко, что Васька едва не падает с седла. Единственная возможность доехать до места без приключений – это ухватиться за его торс и как можно плотнее к нему прижаться. Васька подозревает, что минимум восемь из десяти порномультяшек начинаются именно так.

* * *

…Они снова возвращаются к Фонтанке, сворачивают налево и идут параллельно реке. Мопед – не самое быстрое средство передвижения, но Ямакаси выжимает из него все соки, легко обходя скучающие в перманентных пробках легковушки. Светофорами он тоже не слишком-то озабочен, он вообще ведет себя так, как будто их не существует и никого не существует, – что ж, это вполне в духе птицы Кетцаль, привыкшей к свободе воздушных потоков.

Не светофоры беспокоят Ваську – бурые пятна на сиденье.

На краску они непохожи.

Один только вид пятен вызывал неприязнь, теперь же, усевшись прямо на них, Васька чувствует легкую тошноту.

– Это кровь? – Вопрос следует после того, как Ямакаси наконец соизволил остановиться на светофоре у площади Ломоносова.

– Какая еще кровь?

– На седле.

– Понятия не имею. Мопед достался мне даром, а дареному коню… сама понимаешь, в зубы не смотрят. Сказали, что краска, а в подробности я не вникал.

Ваську не проведешь. И потом, сам Ямакаси, – обнимавший ее за плечи на краю крыши; копавшийся в механизмах ее тела, – подарил ей новые знания. Или – скорее – ощущения. Или – предчувствия. Васька наивно полагала, что они относятся лишь к прогулкам по железным холмам. Оказалось – нет, оказалось – они никуда не ушли, что чувствует Васька теперь?

Что бурые пятна и Ямакаси как-то связаны между собой.

Гораздо крепче, чем связаны Чук и Гек, чем Гоа и юго-западная оконечность Португалии, ну, и что в этом страшного?

Ничего.

Еще секунду назад Ваську мучила тошнота, теперь от нее не осталось и следа, от спины Ямакаси пахнет кровельным железом. Ваське хотелось бы пробежаться по нему, оглашая окрестности бессмысленным криком. Упасть на него и подставить лицо солнцу (луне), таким же серповидным и узким, как глаза Ямакаси.

– Я ее ненавижу, – эти слова вырываются из Васьки помимо волн, она не думала их произносить и все же произнесла.

– Кого?

– Свою сестру.

– У тебя есть сестра?

– Лучше бы ее не было.

– Старшая сестра или младшая?

– Старшая. Мы живем вдвоем, сколько себя помню.

Это не вся правда. Васька, конечно же, помнит родителей, хоть и смутно, – обрывками, клочками. А еще она помнит милого дядю Пеку, который оставался милым до тех пор, пока не сообщил, что родители погибли. Васька может вызвать сцену признания в любую минуту, стоит только закрыть глаза, набрать в легкие побольше воздуха и впиться ногтями в ладони. Вот он гладит ее по голове и вручает куклу Барби (на следующий день Васька оторвала ей голову и выбросила в окно) и заявляет, что ему нужно поговорить с чудесной умницей Васькой.

Все знают, что Васька умница, рассудительная девочка, а разговор будет серьезным.

Конечно, соглашается Васька, конечно, дядя Пека.

Ты ведь соскучилась по маме и папе, Васька?

Еще бы не соскучилась! Мика мне надоела, и их письма из Египта надоели тоже. Мика не умеет меня усыплять, а мамочка умеет, она пела мне песенки перед сном. И рассказывала сказки.

Разве Мика не рассказывает тебе сказки?

Это совсем не те сказки. И Мика пахнет совсем не так, как мамочка, а я люблю как пахнет мамочка. А папочка обещал сводить меня в зоопарк.

Разве Мика не водила тебя в зоопарк?

Водила, но что с того? Мике нравится то, что совсем не нравится нам с папочкой. Мы всегда идем туда, где змеи и птицы, а Мика боится змей. Она вообще трусиха. Чуть что – у нее глаза на мокром месте. А когда приедут мама с папой? Может, ты знаешь, дядя Пека? А то от Мики ничего нельзя добиться.

Об этом я и хотел поговорить с тобой, моя умница. Видишь ли, они не приедут. Они умерли.

Несмотря на свой ничтожный возраст, Васька уже кое-что слышала о смерти, а однажды даже приняла в ней самое активное участие. Их такса Филимон или попросту Филя, которого Васька обожала таскать за уши и которому исподтишка скармливала манную кашу, вдруг не откликнулся, когда она позвала его. Так и остался лежать на своей подстилке, было ли это связано с суетой вокруг Фили все последние дни? Ему ставили капельницы и делали уколы, а мама так вовсе не выпускала его из рук, и вот теперь он лежит на подстилке без движения. «Филя умер, – сказала тогда мама, заворачивая собаку в старую Васькину курточку с Санта-Клаусами – merryChristmas. – Он был старенький, долго болел и умер. Попрощайся с ним, Васька…» Филю похоронили на Крестовском, и Васька тоже присутствовала на церемонии, она сама настояла на этом. Папа выкопал яму, не слишком глубокую, но вместительную: в ней и исчезли Санта-Клаусы с Филей. Мама плакала, папа хмурился и держал ее за руку, а Мика… Васька не помнит, была ли там Мика или она осталась дома. Зато хорошо помнит, что целый час думала о том, что Филе будет холодно по ночам или когда наступит зима. И будет нечего есть, бедный, бедный Филя! «Ничего этого ему больше не нужно, – сказала тогда мама. – Он ведь умер». «Совсем-совсем ничего?» – переспросила Васька.

«Совсем. Разве только, чтобы мы помнили о нем. Не забывали, какой он был хороший и веселый. И как много радости нам доставлял».

Филя еще какое-то время брезжил в Васькином сознании, а потом его вытеснили египетские рыбы, хорошие и веселые, доставившие Ваське много радости.

Так что же получается теперь? Что мама и папа… Что они умерли, как Филя, или, того хуже, превратились в такс специально для того, чтобы умереть? Но никаких капельниц и никаких шприцов в доме не было, и в Васькину куртку (хоть бы она была и новой) мамочку и папочку не завернешь. И потом, они пишут Ваське письма, а собака уж точно не смогла бы написать ни одного письма!

Дядя Пека врет.

Ты врешь, дядя Пека,заявила Васька,они не были больными и не были старенькими. И они не таксы, тогда с чего бы им умирать?

Умирают не только таксы, умница моя. Умирают не только от старости или болезни. Иногда происходит такая вещь, как несчастный случай. Они умерли иникогда больше не вернутся.

Не вернутся, как не вернулся Филя. Несколько раз Васька видела на улице такс, похожих на Филю как две капли воды, она даже окликала их. Но таксы совсем не реагировали на нее, не виляли хвостом, не бросались к Ваське со всех ног, не заливались радостным лаем и гордо уходили прочь со своими новыми хозяевами. Так что же получается теперь? Когда Васька увидит на улице людей как две капли воды похожих на мамочку и папочку, они не откликнутся? Не подойдут к Ваське, не обнимут, не поцелуют, а гордо уйдут прочь со своими новыми детьми? Это невозможно.

Невозможно.

Не плачь, моя умница. Так случилось, и никто в этом не виноват Мы всегда будем рядом, я и Мика. Мы асе для тебя сделаем.

А Мика знает об этом?

Знает. И очень, очень переживает. Вы остались вдвоем и должны во всем поддерживать друг друга. Бедные сиротки… Бедные, бедные сиротки.

Васька так напряжена, что пропускает «сироток» мимо ушей.

А можно поменять мамочку и папочку на Маку? Мика мне надоела, цепляется по мелочам, каждый день варит мне каши, а я их терпеть не могу. И с ней скучно.

Боюсь, что нет. Они умерли, а Мика жива. Обмена не получится.

А если бы Мика… если бы она не была жива?

Большой и очень важный дядя Пека знает ответы на все вопросы, Мика называет его крестным и еще «мы бы без него пропали». Но теперь Ваську одолевают сомнения, так ли он всезнающ, так ли всесилен. Вместо того чтобы ответить по существу, предложить вариант обмена, который кажется Ваське вполне разумным, он начинает неистово гладить ее по голове и прижимать к груди.

Ну что ты такое говоришь, детка? Это живые становятся мертвыми, а мертвым никогда не стать живыми. А Мика… Она так тебя любит, так заботится о тебе.

Мамочка делала это лучше. Скажи, она с папочкой не захотели больше оставаться с нами?

Васькин ничтожный возраст все-таки не позволяет до конца осознать происшедшее: вполне здравые размышления о смерти таксы Фили перемежаются обидой на бросивших ее родителей. И воспоминаниями о проступках, которые могли бы подтолкнуть родителей к такому решению. Васька переколотила фамильный сервиз, разломала пульт от телевизора, разобрала до последнего болта ходики на кухне, высыпала в суп пачку соли, порезала на кусочки мамино любимое платье, отбила парочку носов у каменных чудовищ, стоящих в мастерской, была покусана лошадью из-за собственной беспечности. Достаточно ли этого, чтобы покинуть Ваську навсегда?

Определенно нет, если не учитывать платье.

Параллельна Васька представляет, как мог бы происходить обмен; так же, как в каком-то фильме про шпионов, их меняли друг на друга у реки, там были две машины и туман. Река – совсем рядом, но можно поискать и другую реку поблизости, машин тоже полно, да и туман время от времени появляется.

Нет, это замечательная идея, вот только как убедить в ее неотразимости дядю Пеку?

И согласится ли Мика?

А ее никто и спрашивать не будет. К тому же дядя Пека сказал, что они все для Васьки сделают.

Пусть делают.

…Они очень хотели остаться с вами и любить вас. Но произошло несчастье. На все воля Божья, умница моя.

Чья воля?

Бога.

Васька уже что-то слышала о боге, ну да: «уймись, ради бога», «ну что за наказание божье», «бог мой, что же ты тут натворила!», «слава богу, что ты не мальчик, иначе ты просто взорвала бы дом». Высказывания принадлежат Мике, мамочка и папочка богом не злоупотребляли. Надо бы выспросить дядю Пеку о таинственном боге, и Васька обязательно выспросит, но только не сейчас. Сейчас нужно решить вопрос с родителями.

А подчиняться его воле обязательно? И не захочешь, а подчинишься, грустно говорит дядя Пека. Значит, бог может все? Абсолютно, на то он и бог.

Значит, он может вернуть мамочку и папочку, если его попросить?

Это вряд ли. Но он о них позаботится. Дядя Пека разражается длинной, скучной и малопонятной тирадой о том, что хоть родители и ушли, но все равно остались: в Васькином сердце, в Микином сердце, в сердце самого дяди Пеки. И будут там всегда. А еще, что они наблюдают за Васькой с небес каждую минутку, и радуются, когда Васька поступает хорошо, и огорчаются, когда Васька поступает плохо.

Ты ведь не хочешь, чтобы они огорчались? Нет.

Значит, будь хорошей, послушной девочкой, чтобы они гордились тобой. Во всем помогай Мике, во всем ее слушайся.

Как можно находиться в нескольких местах одновременно? В Васькином сердце, в Микином сердце, в сердце дяди Пеки да еще при этом на небесах? Что-то здесь не так. И дядя Пека опять врет. Мы можем съездить к ним. К мамочке и папочке? А куда?.. На небеса, что ли? Они полетят самолетом? Васька ничего не понимает.

Но согласна ехать куда угодно.

Вместо самолета их с дядей Пекой ждет огромная машина, Васька уже каталась на ней однажды: воспоминания о прогулке незабываемы. И хорошо, что с ними нет Мики – Мика бы все испортила своим кислым видом.

Место, куда они приезжают, называется кладбищем. Слово «кладбище» уже проскальзывало в тихом разговоре дяди Пеки и его шофера; теперь шофер останавливает машину у глухой и длиннющей кирпичной стены. Крепко держа Мику за руку, дядя Пека покупает у входа огромный букет роз и они проходят вовнутрь. На кладбище множество камней, черных и белых, побольше и поменьше, самой разной формы: все они установлены вертикально. Иногда встречаются кресты, иногда встречаются звезды, – совсем как на елке, которую они наряжают каждый Новый год. Между камнями высятся оградки и проложены тропинки, а кое-где есть и столики, врытые прямо в землю.

Вид у столиков блеклый.

И здесь почти совсем нет людей. А те, что есть, похожи на тени.

Васька в жизни не видела места неприятнее.

Хотя по телевизору и показывали что-то похожее, и каждый раз показ сопровождался тоскливой музыкой. Представить, что мамочка и папочка променяли свой большой и теплый дом на такое вот уныние, выше Васькиных сил.

Мы пришли, говорит наконец дядя Пека.

Хорошо, что пришли, вот только мамочки и папочки не видно. Наверное, придется подождать какое-то время. Чтобы скрасить томительное ожидание, Васька принимается наблюдать за стрекозой, потом к ней присоединяется еще одна; стрекозы кружатся в воздухе, улетают и снова возвращаются, и снова улетают, теперь уже навсегда.

Увлекшись стрекозиным танцем, Васька совсем выпустила из виду дядю Пеку, а он тем временем избавился от цветов, положил их на край плиты (на этот раз – горизонтальной). И замер, опустив голову. Он может простоять так тысячу лет, если его не потревожить.

Ну где же они? – Васька теребит дядю Пеку за край рукава.

Они здесь.

Где же?

Васька никого не видит.

Они здесь похоронены.

«Быть похороненным» означает быть зарытым в землю. Так, во всяком случае, ей объяснила мама, – в тот день, когда все они лишились Фили. Васька пытается связать концы с концами, и ничего не получается. Любимой темной кладовки – вот чего ей сейчас не хватает. Там, в темноте, она бы могла хорошенько подумать обо всем, отделить смерть Фили от того, что случилось с родителями. Но темноты нет, есть солнце и дядя Пека, который что-то говорит ей.

Ага —

Они здесь. Они здесь похоронены. Произошел несчастный случай. Они попали в аварию…

В Египте? – уточняет Васька.

Почему в Египте? При чем здесь Египет?

Онивсе это время были в Египте, так сказала Мика.

А-а, ну да, нуда, Мика все правильно сказала.

Васька начинает подозревать неладное: если они попали в аварию в Египте, то каким образом оказались здесь? И почему не заехали домой хотя бы на секундочку? – Ваське тоже хочется домой, в кладовку.

Но дядя Пека вовсе не собирается уходить, стоит и стоит, и при этом разговаривает с Васькой:

Если ты захочешь приехать сюда… Тебе достаточно будет сказать об этом мне или Мике и мы обязательно тебя привезем. И ты сможешь рассказать родителям, что происходит в твоей жизни, попросить совета.

У кого? – удивляется Васька. – У этого камня? С чего бы мне просить совета у камня, да еще отчитываться перед ним?

Ты ведь умница, Васька, ты всегда казалась мне не по годам смышленой… И ты уже большая, чтобы понимать какие-то вещи. Странно, что ты их не понимаешь. Или ты просто не хочешь понимать?

Васька молчит. Ее единственное желание – поскорее убраться отсюда. Выкрашенная в серебро оградка не имеет, никакого отношения к мамочке и папочке, и светлый хорошо отшлифованный камень тоже не имеет, и выбитые на нем лица какой-то женщины и какого-то мужнины.

Что там написано? – спрашивает Васька.

Разве ты еще не умеешь читать?

Что там написано?

Имена твоих родителей. Дата их рождения и смерти.

Я больше не хочу здесь оставаться. Не хочу.

Хорошо, мы уже уходим. Успокойся, детка.

Они возвращаются тем же путем, мимо крестов и звезд, к длиннющей стене из красного кирпича. Машина больше не кажется Ваське огромной, а дядя Пека – милым. В том, что произошло и происходит до сих пор, есть чудовищная несправедливость: дядя Пека время от времени посещает их дом, а Мика – так мозолит глаза круглые сутки, и только мамочка и папочка все не приходят. Масса вещей осталась на своих местах, а…

Только теперь Васька сообразила: не все вещи остались на своих местах, некоторые исчезли бесследно. Мамин махровый халат, например, и папины комнатные тапочки. И мамина расческа, и мамина косметика (Васька и пальцем к ним не притрагивалась), и огромный пазл с изображением старинной картины – папа собирал его по воскресеньям, после обеда, и всегда радовался, когда Васька подбирала ему нужный кусочек.

Она даже помнит, как называлась картина: «Любовь земная и небесная».

Если кто и виновен в пропаже вещей, так это Мика.

Мика – самое большое Васькина несчастье. Она липнет к Ваське как кусок давно прожеванной жвачки, контролирует ее каждую минуту, пристает с дурацкими вопросами, и потом, глаза Мики вечно на мокром месте. Особенно, когда она приносит египетские письма и маленькие египетские посылочки от родителей, Васька не читает писем, очень ей нужно – читать. Посылочки тоже не вызывают особенного любопытства.

Они – странные.

Васька никак не может решить, в чем заключается странность посылок. Наверное, в том, что в них нет ничего такого, что могло быть послано исключительно ей, Ваське, Безделицы из посылок подошли бы любой девочке, Васька здесь ни при чем. Как будто мамочка и папочка не знают, что она терпеть не может пластмассовые бусы и браслетики, и наборы игрушечной посуды, и носовые платки, пусть они хоть трижды будут кружевными. А песок?

Мика сказала ей, что это песок из Красного моря, но Васька хорошо помнит, что там были камни, ходить по ним не всегда удобно, а папа называл камни галькой. Они ездили в Египет всей семьей, и Мика тоже ездила, так неужели она забыла про гальку?

Что-то здесь не так.

А хуже всего Микины разговоры про книжки. Васька прекрасно знает, что на свете существуют книжки, она миллион раз держала их в руках, рассматривала картинки, гладила обложки – в книжках можно много чего найти, каким-то удивительным образом черные полоски на белой бумаге трансформируются в истории. Да такие истории, что прямо дух захватывает.

Мама умела извлекать истории из черных полосок, и папа умел – но на то они и мама с папой.

А теперь оказалось, что и скучная Мика обладает этим чудесным даром, кто бы мог подумать! Каждый вечер она устраивается рядом с Васькиной кроватью, и, раздуваясь от собственного величия, демонстрирует дар, тем самым унижая Ваську. Васька не очень-то вслушивается в то, что произносит Мика, она молча наблюдает за тем, как из круглого Микиного рта то и дело выскакивают эльфы, драконы, тараканища и немытые тарелки из «Федориного горя»; как движутся Микины веки, перескакивая со строчки на строчку – истории не получается.

Во всяком случае, она не такая яркая, какой могла быть в исполнении мамочки. Мамочка как будто брала Ваську за руку и уводила в волшебный мир, и заставляла Ваську смеяться, и заставляла замирать от страха, – давать руку Мике Ваське совсем не хочется.

Той самой Мике, которая постоянно бубнит: ты должна учиться читать, Васька. Скоро в школу, скоро в школу, скоро в школу!

Васька честно пробовала учить буквы – еще с мамой, – получалось не очень-то хорошо. Она знает, как звучит каждая буква, но плохо понимает, как она должна выглядеть. Как будто перед ней высится целая гора крошечных пазлов, но найти нужный нет никакой возможности. Гора пазлов преследует Ваську, единственная возможность нейтрализовать ее – кладовка. Темнота никогда не пугала Ваську, а с некоторых пор и вовсе стала ее другом. В кладовке она не думает о книжках и о том, что не умеет читать книжки; она не думает о Мике, она вообще ни о чем не думает. Ей некогда думать – она видит разные картинки, в основном это рыбы, плававшие в Красном море, а еще – воздушные змеи, а еще воздушные шары и множество приятных глазу маленьких существ: хорьки, стрекозы, крабы, морские ежи, лягушата с желтым брюшком. И множество приятных глазу маленьких вещей: ножи с двенадцатью лезвиями, увеличительное стекло, игральные карты, кость от домино «Дубль-Пусто», колокольчик с насечками, глиняная свистулька, стойкий оловянный солдатик. И никто из этого множества не требует, чтобы Васька учила проклятые буквы, никто не говорит, что она вырастет неучем и вся ее будущая жизнь будет бесконечной цепью страдании.

Мамочка и папочка не являлись Ваське ни разу.

Но, может быть, завтра появятся?

Мика и ее подкаблучник дядя Пека озабочены совсем другими проблемами: в один прекрасный день они ведут Ваську к врачу. Намерения у пик самые благие: избавить ребенка от горы пазлов, заполонивших его голову.

Именно так этот исторический поход интерпретирует Васька.

Воспоминания о нем ужасны.

Врач (с унылым лицом Мики и фальшивыми манерами дяди Пеки) мучает ее вопросами, показывает какие-то картинки (понять, что на них изображено, невозможно), заставляет произносить вслух буквы и слова, которые начинаются на эти буквы. А потом, с гнусной улыбкой, предлагает найти произнесенные буквы на карточках.

И в ту же минуту оказывается послан Васькой на словообразование из трех букв, которым частенько пользуются ее дворовые приятели. Смысл словообразования не совсем понятен Ваське, но на врача он производит потрясающее впечатление.

Из его кабинета Васька вышла с диагнозом дислексия.

Очевидно, это как-то связано с книгами, читать которые она по-прежнему не в состоянии.

Потом было еще несколько врачей, а потом из их жизни навсегда исчез дядя Пека, и только Мика – блаженная дурочка Мика – осталась. И остается до сих пор.

…Пора бы открыть глаза и разжать сведенные пальцы.

Продолжая держаться одной рукой за Ямакаси, Васька подносит к лицу другую: так и есть, на ладони проступила красная полоска, ее нечастые погружения в детство никогда не проходит бесследно. Ямакаси уже мчится по Троицкому мосту, к запаху кровельного железа прибавился запах нечистых перьев, и зачем только Васька затеяла разговор о Мике?

– Ты там случайно не заснула? – Ямакаси старается перекричать ветер с реки. В какой-то момент ему это удается.

– Нет, а что?

– Молчишь всю дорогу.

– Разве?

– Мы говорили о твоей сестре, и ты вдруг замолчала. Она что, такая сука, что слов нет?

Назвать Мику сукой было бы слишком просто. Мика сложнее, гораздо сложнее. Или пытается быть сложной, чтобы хоть как-то заинтересовать в себе кого бы то ни было. Ваську – в первую очередь. Именно так: она пытается быть сложной, пытается быть доброй, пытается быть нужной. Все эти годы Мика ни на секунду не прекращала попыток, она сплела из них целую паутину и сама превратилась в паука. Теперь паук сидит в центре паутины и ждет, когда в нее влипнет привлеченная добротой и состраданием жертва. И не дай бог влипнуть: паук тотчас же подскочит, впрыснет яд, обездвижит и окуклит, обволочет паутиной. И – все, привет.

Был человек и нет человека.

Внешне Мика совсем не похожа на паука. Объективности ради, ее можно назвать даже симпатичной: светлые волосы, приятное, хотя и немного пресное лицо, гладкая кожа, в чертах – ни одного изъяна. Мика так же безупречна, как и ее поведение. Странно, что при таком наборе добродетелей у нее никогда не было мужчины. Мужчины почему-то совсем не интересуют Мику, а ведь Васька знает как минимум одного, кто хотел бы трахнуть ее блаженную дурочку-сестру, и еще одного, кто хотел бы жениться на ней, и еще полсотни, кто хотел бы стать заправкой в ее салатах. И еще полмиллиона, кто хотел бы поселиться на кухне, где царствует Мика, навсегда.

Кулинарные таланты паука раздражают Ваську.

В них есть что-то опасное, ненастоящее.

Блюда, которые готовит паук, вызывают настоящий психоз, заставляют людей совершать несвойственные им поступки, заставляют произносить несвойственные им слова, они – хуже любого психотропного препарата. Сравнение с героином тоже подойдет. До тех пор пока Мика будет раздувать дьявольскую духовку и орудовать дьявольскими ножами, поток жаждущих приобщиться к затейливому меню «Ноля за поведение» не иссякнет никогда.

Васька ни разу не прикасалась к блюдам, которые готовит Мика.

Сколько ей было, когда все началось? Одиннадцать, двенадцать?

Что-то около того.

Раньше Мика не отличалась никакими особыми способностями в области кулинарии, примерно варила каши и бесцветные овощные супы, покупала полуфабрикаты и изредка баловала Ваську высококалорийными приветами из «Макдоналдса».

И все.

А потом, в одну ночь, все изменилось.

Васька хорошо помнит эту ночь. Она спала, когда в ее сон проник этот запах. Он был сладостным, чарующим, он обладал голосом, и голос звал Ваську: иди сюда, Васька! ты не пожалеешь, Васька! вставай же, котенок… вставай, солнышко.

Мамочкин голос.

Так Васька и подумала тогда: мама. Меня зовет мама.

Она вскочила с кровати и бросилась в коридор. Запах не отставал от нее, забивался в ноздри, ластился к ногам, рисовал в воздухе силуэты рыб и раковин, и еще много чего, что так нравилось Ваське. Он шел из кухни, совершенно определенно – из кухни.

Там не может быть мамы, – сама себе сказала Васька и распахнула дверь. Или дверь была открытой?

Теперь – не суть важно.

Важно, что на кухне не было никого, кроме Мики. Она стояла у плиты, которой никто никогда не пользовался. А если и пользовались, то только для того, чтобы порезать на ровной поверхности хлеб, сыр или колбасу. Над плитой (ее с полным на то основанием можно было считать старинной) располагались две, вполне современные, лампы дневного света. Их бледные вытянутые тела обычно окрашивали все вокруг в такие же бледные, рахитичные оттенки. Не так было той ночью: лампы не горели вполсилы, они сверкали. И это был не бледный, а ослепительно желтый свет. Иногда в нем появлялись красные, иногда – оранжевые тона. Больше всего он напоминал живое существо, обладающее силой, чувствами, разумом. И все это…

Все это принадлежало скучной Мике.

Лишь слепой мог не заметить, как чертов свет выписывает вокруг Мики кренделя, как он обволакивает Микину фигуру и едва ли не мурлычет ей песенки. Добро бы только этот, невесть откуда взявшийся свет, был без ума от Мики, так нет же!.. запах, поднявший Ваську с постели, тоже переметнулся на Микину сторону. Он стал еще более соблазнительным, еще более плотным, еще более густым. Васька сразу же вспомнила двух своих дворовых приятелей – Леху и Бычка, несколько дней назад они подрались из-за Васьки, из-за поцелуя, который она им якобы обещала. По большому счету Ваське было наплевать на обоих деятелей, но одно она уяснила точно: когда двое делят третьего – без мордобоя не обойтись. Здесь же – в такой понятной днем и такой странной ночью кухне – все было совсем по-другому. Свет и запах явно хотели обладать Микой, но при этом вели себя достаточно мирно, дополняли и поддерживали друг друга, – да так, что купавшуюся в них старшую Васькину сестру было просто не узнать.

До сих пор Васька не задумывалась, красива ли Мика или, наоборот, уродлива: для нее Мика была самым обыкновенным нытиком, мелким квартирным злом, домашним недоразумением, с которым приходится мириться. А теперь оказалось, что отвести от нее взгляд невозможно. Микины волосы, обычно прямые и тусклые, клубились вокруг лица грозовым облаком; ноздри раздувались, на щеках горел нежный румянец, губы влажно блестели, а глаза были такими большими и прозрачными, как будто в них отражались десять тысяч морей и десять тысяч небес.

Сраженная фантастическим зрелищем наповал, Васька ухватилась за косяк.

Это не Мика.

Красавица, больше похожая на фею, не может быть Микой, – а она, Васька, до сих пор спит. И видит сон про Мику, которая совсем не Мика. И во сне страстно желает быть похожей на «совсем не Мику», чтобы Леха и Бычок не просто набили друг другу морды, а поубивали бы друг друга.

Да…

Поубивали.

Додумав эту мысль почти до конца, Васька тотчас же испугалась своей кровожадности. И с чего бы ей вообще вдруг было возникнуть – кровожадности? Без «совсем не Мики» дело тут не обошлось. Без нее и без ее ножа.

Нож. Нож-нож-нож.

«Совсем не Мика» держала в руках нож. До этой минуты Васька питала к ножам известную слабость, особенно к перочинным крохам о двенадцати лезвиях. Блестящие, с пронзительными узкими телами, они завораживали Ваську. Совершенно другой экземпляр находился сейчас в руках «совсем не Мики». Ее нож был огромен и больше похож на тесак, снести таким голову (хотя бы и Васькину) – пара пустяков. К тому же по лезвию ножа лениво перемещалась темно-красная полоска – вверх-вниз, вверх-вниз.

С подобной темно-красной субстанцией Васька сталкивалась не раз: когда разбивала колени или разбивала нос. Разве что собственная Васькина кровь была чуть посветлее, разве что собственная Васькина кровь не была такой тягучей. И она уж точно не смогла бы перемещаться вверх-вниз по чему бы то ни было.

О, если бы все дело ограничилось кровью на лезвии!

Рукоять ножа (та ее часть, которая просматривалась сквозь пальцы «совсем не Мики») тоже являла собой выдающееся зрелище. Она была живой, опасно живой, к такой живности Васька – при всем своем безрассудстве – и на метр бы не подошла. Что же напомнила ей рукоять? – август, вторая половика бесконечно длинного дня, утопающего в бесконечно длинной жаре, от нее не спасают и тени от деревьев на Крестовском. От воды тоже никакого проку, – она не холоднее воздуха. Васька и Леха с Бычком путешествуют по острову в поисках прохладительных приключений. Весь их улов за день:

– стр-рашная история о кровососущем тополе, рассказанная Лехой;

– связка заржавленных ключей, найденная Бычком; пора бы и Ваське отличиться.

Случай предоставляется довольно скоро: она видит в пожухлой желтоватой траве что-то инородно-черное.

Мышь-полевка, крот-недомерок или еще какое-то мелкое животное. Животное и не думает убегать, лежит себе неподвижно – и при этом каждый сантиметр его тела находится в непрерывном движении. Крота (мышь) можно прихватить с собой, кормить кукурузными хлопьями и обучать бегу в колесе – так думает Васька, приближая к животному лицо.

И тут же отшатывается в ужасе.

Тело крота (мыши) кишит червями, они извиваются, наползают друг на друга, сворачиваются в кольца и снова выпрямляются, что-то подобное происходит и сейчас.

С рукоятью ножа.

Впрочем, у Васьки не было полной уверенности, что рукоять облепили именно черви. С тем же успехом роль колышущейся студенистой массы могли исполнять тараканы, мокрицы, крохотные змеи, жуки и их личинки – все то, что в большом количестве вызывает отвращение.

Наваждение длилось недолго, червей сменили вполне нейтральные лепестки каких-то цветов, а затем – и сами цветы, большие и яркие; потом наступил черед плодов, в основном – высушенных, с гладкой костяной оболочкой; возможно, последовательность была иной, возможно, в нее вклинивалось еще что-то, – одно не подлежало сомнению:

на Васькиных глазах разворачивается драма какого-то весьма сложного жизненного цикла.

Целиком зависящего от «совсем не Мики».

Стоило только Ваське понять это, как лицо красавицы-феи начало меняться. Грозовое облако волос перестало быть таковым, пряди успокоились и безвольно повисли вдоль щек (Мика, это и правда ты?), – не успела Васька как следует обрадоваться, а паутина тут как тут.

Да-да, прекрасный овал теперь обрамляет паутина, невразумительный пух, тонкие стекловидные волокна – и вот уже лицо перестает быть красивым, приобретает ярко выраженный землистый оттенок; глаза и рот вваливаются, нос заостряется, подбородок выпячивается вперед. До этого момента в ушах феи висели роскошные жемчужные серьги, а теперь?

Что видит Васька теперь?

Черных скорпионов с хищно загнутыми хвостами.

От страха у Васьки свело челюсти. Она и рада была бы заорать, да звуки застряли в горле. Она и рада была бы убежать, да ноги вросли в пол. Васька стояла, не двигаясь, а ввалившиеся глаза смотрели и смотрели на нее. А ввалившийся рот тщился изобразить улыбку.

Если бы этот кошмар продлился чуть дольше, Васька наверняка умерла.

Но он закончился, едва начавшись.

Перед ней с самым обычным, хотя и немаленьким, ножом в руках стояла Мика. Такая же пресная, какой была всегда. И с лицом у нее все обстояло нормально, и в ушах не было не то что скорпионов, а даже тех замечательных жемчужных серег, которые так потрясли Ваську.

Серег не было, а улыбка была.

Васька делила Микины улыбки на несколько категорий:

заискивающая

просящая

примирительная

жалостливая

слезливая

«как насчет луна-парка в воскресенье?»

«почему ты не хочешь мне помочь, малыш?»

Потому что ты мне не нравишься, – обычно отвечала Васька.

Но сейчас, обретя свой первозданный вид, Мика даже понравилась Ваське. Впервые в жизни. Лучше уж быть сестрой жалкого ничтожества, чем сестрой монстра. А не лучше, – так безопаснее наверняка.

– Что это? – выдавила из себя Васька.

Может, Мика объяснит ей, что происходит на кухне этой ночью? А если это происходит каждую ночь? Даже одна мысль о подобном вызывает к жизни мурашки на спине.

– В каком смысле? – ушла от прямого ответа Мика.

– Что ты тут делаешь?

– Готовлю.

«Кручу-верчу, обмануть хочу», – говорил в таких случаях продвинутый Леха. Мика – крутит и вертит, в этом не может быть сомнений. С другой стороны, – запах, витающий в кухне, вызывает активное слюноотделение, каждый сантиметр кухонных поверхностей облепили благополучно материализовавшиеся мысли о пище, еде, трапезе. На доске перед Микой лежат ошметки зелени, и сердцевинки салатных перцев, и лиловая шелуха от лука, и еще много чего.

– Ночью? – глупо спросила Васька, как будто луковой шелухе не все равно, когда лежать на столе – ночью или днем.

– Ночью. Почему нет? Такое у меня настроение.

– Ясно, – Васька с трудом подавила в себе желание отлепиться от косяка и с разбегу нырнуть в соблазнительные волны запаха. Не-ет, она не будет неосмотрительной дурой, да и кто знает, что ожидает ее на дне волны?

Черные скорпионы с хищно загнутыми хвостами.

– Хочешь попробовать? – улыбнулась Мика. Улыбкой, выходящей за рамки составленной Васькой классификации. Определенно, – это новая улыбка. И новая посуда на плите. Вернее, хорошо забытая старая посуда. Васька, облазившая в доме каждый уголок, прекрасно знала, что в кухонных шкафах хранятся закопченные, перелуженные, покрытые серым налетом времени кастрюли, сковороды, сотейники. И даже один казан.

На газовой конфорке, над слабо тлеющим огнем, тоже стоял казан. Такой же величины и формы, но при этом – восхитительно прекрасный, восхитительно чистый, сверкающий червонным золотом подобно шлему рыцаря. Не казан, а произведение искусства. Единственное, что роднило его с тем, старым, казаном, – клеймо на боку.

Васька хорошо знала, что изображено на клейме: маленькая птичка. Почему-то она решила для себя, что это обязательно должен быть зимородок.

И вот теперь Мика предлагает ей отщипнуть частицу от священной плоти зимородка, положить ее в рот и подождать, пока она растает. А вместе с ней в Васькино тело проникнут божественный запах и божественное желто-оранжевое сияние. Проникнут – и осветят все самые темные, самые потаенные его уголки.

– Так положить тебе кусочек? – продолжала искушать Мика.

– Нет.

У Васьки свело губы – так не в жилу оказалось это «нет», таким навязчиво-неотразимым был дух только что приготовленной еды.

– А что это? – не выдержав, спросила она.

– Рыба. Хочешь рыбки?

Хочет ли она рыбки? Еще бы не хотеть! Она засунула бы во внутренности казана сразу обе руки, и никаких вилок, никаких ложек не надо, что же останавливает ее? Воспоминание о червях на рукояти, воспоминания о паутине вместо волос. Если уж Мика в какой-то момент может оказаться «совсем не Микой», то трудно представить, чем обернется рыба в казане.

И какими будут последствия для нее, Васьки.

– Вот еще! Рыбы не хочу. Хочу сладенького!.. Собрав в кулак все свое мужество, Васька прошлепала мимо ныне здравствующей газовой плиты, мимо плиты, исполняющей роль разделочного стола, мимо самой Мики и мимо Микиного ножа. Силы оставили ее у холодильника, пришлось даже ухватиться рукой за дверцу, чтобы не упасть. Крепко хлопнув ей, Васька схватила первую попавшуюся плошку с йогуртом: надо же было как-то оправдывать «сладенькое».

Хотя бы и перед Микой.

Первый этап завершился благополучно, теперь нужно возвращаться. Тем же путем, мимо Микиного ножа и мимо самой Мики. Главное, чтобы опять не случился кошмар с паутиной, со впавшим, похожим на сожженный муравейник, ртом. Второго такого превращения Васька просто не переживет.

До спасительной двери было далеко – гораздо дальше.

чем обычно, и расстояние увеличивалось прямо па глазах, – и какой только черт понес Ваську к холодильнику? Она вполне могла обойтись без йогурта, а во всем виновато ее упрямство и неизбывное желание казаться храбрее и бесстрашнее, чем есть на самом деле. Пока Васька тихо проклинала себя на все лады, с Микой опять начали происходить изменения. Правда, не такие кардинальные, как в тот, первый раз: как будто невидимый, но всесильный фотограф, проявлявший снимки Микиного лица, устал, или находился в раздумье, или находился в ожидании: какими же именно получатся фотографии? И какая личина больше всего подходит Мике? Прекрасная, ужасная, самая обыкновенная?..

– А я нашла коробочки. Хочешь посмотреть?

Коробочки.

Новая напасть.

Несмотря на страх, Васька все же продвигалась к заветному выходу, и мимо нее (слепка искаженные, как в ночном светильнике), плыли сердцевинки от салатных перцев и луковая шелуха. Она решила смотреть именно на них, чтобы не сосредотачиваться на Мике и ее тесаке. Откуда Ваське было знать, что за невинным фасадом перца, зелени и лука прятались какие-то коробочки?

Впрочем, «какими-то» они были совсем недолго.

Микин вопрос вывел их на передний план, все шесть.

Поначалу они показались Ваське самыми обыкновенными, хотя и не лишенными изящества. Одинаковой формы и одинакового размера жестянки: не маленькие, но и не так чтоб очень большие, во всяком случае в Васькиной руке вряд ли поместилось бы больше одной. И, если с кухонной утварью Васька уже сталкивалась, то эти коробочки она видела впервые.

Странно.

Еще более странными выглядели рисунки на коробочках.

Почти каждый рисунок состоял из нескольких человеческих фигур, и не совсем человеческих фигур, и совсем нечеловеческих. Там были и животные, но какие-то не слишком приятные.

Свинья, например.

Огромная толстая свинья.

Но никакая, даже самая огромная, самая отвратительная свинья не могла сравниться со страшным человеком, убивающим ребенка. Уже убившим ребенка. Кровь так и хлестала из детской шеи, а в руках у страшного человека было то, что любитель ржавых ключей Бычок называл странным словом палаш. Что-то вроде большого меча или (ой-ой-ой!) Микиного тесака. По словам Бычка удар такого палаша немедленно и сразу вызывал гангрену. С тем, что означает «гангрена», Васька так до конца и не разобралась.

Но и на палаше ужасы не кончались.

Женская голова, покоящаяся на теле змеи (змеиный хвост венчался жалом). Еще одна женщина, облепленная жабами и все теми же змеями. Множество зеркал со зловещими силуэтами в них: злобная, с горящими глазами собака; черные угри, копошащиеся в чьих-то волосах; черные угри, вылезающие из чьих-то ртов, – а наивную Ваську еще соблазняли рыбой!..

От рисунков тянуло смрадом.

Смрад был не слишком силен, перебить божественный запах еды он не мог, но все же чувствовался. Больше того, он как будто был необходимой частью божественного запаха, вплетался в него тонкой нотой. Попробуй избавиться от этой ноты – и вся гармония тут же нарушится.

Неужели Мика не слышит ее? Не чувствует?

Васька могла бы поклясться, что все фигуры на коробочках – живые. Двигались люди и те, кого назвать людьми было нельзя, двигались угри, жабы, змеи; даже огромная-толстая свинья то и дело поводила мордой в разные стороны.

Что, если всему этому сборищу монстров станет тесно в своих коробочках и они выползут на свет, увеличатся в размерах, заполонят всю кухню, а затем – весь дом?..

Даже думать об этом невыносимо.

– Так хочешь посмотреть на коробочки? – голос Мики неожиданно помог ей, вывел из оцепенения, но в свете женской фигуры, которую пожирали змеи и жабы, в свете десятка других фигур это было не так уж важно.

Зачем Мика мучает Ваську?..

– Не хочу. Они дрянные, твои коробочки, – наконец произнесла Васька. Неизвестно, услышала ли ее Мика за омерзительным шуршанием десятков перепончатых крыльев, стонами, всхлипами, похрюкиванием, поскуливанием, лаем.

Ваське было все равно.

Из последних сил она рванулась к выходу: шаг, еще шаг, еще два, и вот она свободна!

Пробежав по коридору, она оказалась в своей комнате: в комнате ничего не изменилось, все вещи лежали на своих местах, и, главное – они были обыкновенными. Точно такими же, как всегда. Стараясь унять выскакивающее из груди сердце, Васька заперла дверь на ключ (два оборота вместо обычного одного) и забилась в дальний угол кровати.

Она не заметила, как заснула, она не видела снов, а когда проснулась, то даже не сразу вспомнила о том, что произошло ночью.

А ведь что-то произошло, в этом нет никаких сомнений. И потом, откуда у нее в руках пластмассовая кюветка с йогуртом?…

На крышке из фольги были нарисованы черника и малина, толстощекие и вполне миролюбивые, – они-то и вытащили на свет божий змей и жаб. А заодно – тесак в руке Мики и маленького медного зимородка с котелка: что заставило безобидную пичужку вступить в сговор с ужасными тварями, принять участие в бесчинствах на кухне?

Васька не находила ответа. Васька не находила себе места. Бесцельно наматывая круги по комнате, она совершила лишь один осмысленный поступок: выбросила так и не начатый йогурт в окно, черт его знает, что может обнаружиться под крышкой. Несколько раз Васька подходила к двери и прикладывала к ней ухо.

Полная тишина.

Ничего удивительного, по утрам Мика ходит на работу.

Васька никогда не интересовалась, какая у Мики работа и связана ли она с тем, что происходило сегодня ночью на кухне. Если да (только не это! только не это!), то леденящий душу рассказ о тополе-кровососе покажется детской сказочкой. Впереди Ваську ждут сказочки пострашнее.

Ясно одно: она не сможет просидеть в своей комнате всю жизнь. А значит, надо выбираться.

Последний раз окинув взглядом тихую пристань – с кучей вещей на стульях, с двумя незаконченными картинками из паззлов (с некоторого времени Васька пристрастилась к паззлам), с ярким утренним солнцем в окне, – она решительно взялась за ручку.

Для того чтобы открыть дверь, хватило одного оборота, хотя Васька хорошо помнила, что их было два. Тогда, ночью, она провернула ключ дважды, – и тут без чертовой Мики не обошлось, только и жди от нее неприятностей!..

Чертовой Микой в квартире и не пахло.

И чарующего, божественного запаха, который гнал ее на кухню, тоже не наблюдалось.

Крадучись, Васька прошлась по коридору, заглянула в Микину комнату (там, как обычно, царил сводящий скулы порядок), заглянула в зал, заглянула в гостиную, заглянула в спальню, которая прежде принадлежала родителям. О ванне и туалете Васька тоже не забыла.

Все чисто… гм-м…

Все чисто, по остается кухня.

После вчерашнего кухня была распоследним местом на земле, где Ваське хотелось бы появиться; от одного вида кухонного проема у нее подкашивались ноги и пересыхало во рту; Леха и Бычок наверняка подняли бы ее на смех: ди-ивчонка, трусиха, сопля зеленая, хо-хо!..

Сами вы дураки, – бросила она в пространство и решительно перешагнула порог кухни.

Ныне здравствующая газовая плита была вымыта. Зимородок улетел, зажав в лапах медный казан со всем его содержимым. Плиту, исполнявшую роль разделочного стола, больше не загромождали заросли зелени, луковая шелуха и останки перцев. Все большие и маленькие скульптуры стояли на своих местах, а в отполированной до блеска трубке типа из ниши (широкополая шляпа, плащ, сапоги с отворотами) Васька обнаружила фантик от конфеты, который сама же туда и сунула месяц, назад.

Кухня, как и ее собственная комната, была залита солнечным светом, который пробивался сквозь ветки тополя (не того ли самого кровососа? – запоздало подумала Васька), но ни солнце, ни тополь не интересовали ее.

Дрянные коробочки.

Вчера ночью они стояли на столе, а теперь их нет.

Даже любопытно.

Отважная Васька тут же принялась перебирать содержимое шкафов и полок, заглядывая в самые укромные уголки. Консервные ножи, емкости для круп, трубочки для коктейля, обглоданные винные пробки, воронки – синяя и белая, яйцерезка, сломанная машинка для закатки банок, сломанный штопор, фарфоровая солонка в виде лошадиной головы, перечница в виде головы слона, деревянная кофемолка, больше похожая на сказочный дворец, – все вместе и каждая в отдельности эти вещи (особенно кофемолка и штопор), несомненно, представляли огромную ценность. Но Ваське было не до ценностей – куда же запропали коробочки?

Она нашла их совершенно случайно, и не в укромном, скрытом от посторонних глаз месте, – а па самом что ни на есть видном.

Коробочки стояли на открытой полке в буфете, они и не думали прятаться.

Их по-прежнему было шесть, не больших и не маленьких, с плотно притертыми жестяными крышками. Вот только рисунки…

Рисунки отсутствовали.

То есть – не совсем отсутствовали: на битой эмали, местами прикрывавшей ржавчину, просматривались какие-то линии, черточки и точки, но цельной картины не получалось. Не было ни жаб, ни змей, ни угрей, не было страшного человека, убивающего ребенка; свинья и собака тоже куда-то подевались.

Васька подтащила стул к буфету, забралась на него и, секунду поколебавшись, достала крайнюю слева жестянку. Жестянка оказалась легкой, внутри нее что-то перекатывалось и глухо постукивало о стенки. Снять крышку не составило труда, зато с определением того, что же спрятано в коробочке, сразу возникли трудности.

Кажется, это были сухие плоды неизвестного Ваське растения. Пять одеревеневших лепестков, прикрепленных к черенку и торчащих в разные стороны. Плодов было немного, они едва прикрывали дно, и, когда Васька наклонила коробочку, – сразу же ссыпались ей на ладонь. Запах, который издавали плоды (тонкий, нерезкий, с едва заметной кислинкой), был отчего-то знаком Ваське. А на блестящем полированном дне она моментально заметила горку паззлов. Паззлы все прибывают и прибывают, они вот-вот вывалятся из жестянки, чтобы избавиться от их присутствия, Ваське приходится закрыть глаза и крепко помотать головой.

Наличие паззлов означало только одно: на дне коробочки что-то есть.

Написанное. Выбитое.

Не то чтобы Васька с ума сходила от невозможности прочитать, что же выбито на дне, потерпеть издевательства еще и от дурацкой жестянки она не собиралась. Поставив ее обратно в буфет, Васька («в режиме ускоренной перемотки», как сказал бы продвинутый Леха) оприходовала оставшиеся жестянки:

– мелко нарезанная трава,

– зернышки размером с ноготь,

– еще трава, но порезанная покрупнее,

– узловатые корешки,

– пестрая смесь из кожурок и палочек.

Пахло все это добро по-разному, но ничего выдающегося, ничего захватывающего дух в жестянках не было.

Немного оскорбленная таким неутешительным выводом, Васька сразу же потеряла к дрянным коробочкам всякий интерес. Она еще с минуту покружила по кухне, а потом забралась с ногами на подоконник и сунула в рот мизинец – чтобы лучше думалось.

Что, если произошедшее с нею – часть ночного кошмара, не больше? Ну да, все это, включая жаб и рукоятку ножа, ей приснилось. Она терпеть не может Мику – вот Мика и явилась ей в образе злой колдуньи с ввалившимся ртом и паутиной вместо волос. Она не забыла историю с кротом (мышью) – вот ей и показалось, что рукоятка обычного кухонного ножа засижена омерзительными насекомыми. Она до дрожи в пальцах обожает Лехины страшные истории, она помешана на фильмах ужасов, которые демонстрируются после одиннадцати вечера – вот ей и привиделась всякая чушь, которой не место в голове одиннадцатилетней девочки. В жестянки напиханы специи – а где же им еще лежать, как не в жестянках?

Очень удобно.

Что же касается рыбы в казане – так никакой рыбы и не было, просто Васька любит рыбу, и любит наблюдать за рыбой, и всегда любила. А Мика только и знает, что пихать в нее каши, картошку и полуфабрикаты из ближайшего к дому магазина, – у Мики не забалуешь.

С вечера Васька закрыла дверь в свою комнату на один поворот ключа – тот же поворот она сделала и утром.

Ей приснился сон. Кошмар. На этом и нужно остановиться.

Тем более, что так оно и есть.

Единственным слабым звеном во всей цепи оставался йогурт. Вечером она точно не забирала его из холодильника, а…

Ладно.

Столько всяких вещей говорит в пользу самого обыкновенного ночного кошмара, что о йогурте можно и позабыть.

Раз, два, три. О-опс! Забыла!

Ваське стало так легко, что она даже рассмеялась от удовольствия. Теперь самое время возвратиться к своим обычным делам, а вечером не забыть попросить боженьку, чтобы он больше не посылал ей подобных кошмаров. А уж она со своей стороны…

Что бы такого совершить, чтобы умаслить боженьку, генерального продюсера всех ужастиков на свете., Васька придумать не успела: за окном раздался призывный свист. Это Леха и Бычок вызывали ее на улицу.

Втроем они провели чудесный день (и почему все дни, которые начинаются с прогула школы, выглядят такими чудесными?), выкурили три сигареты, принесенные Бычком; выкурили огрызок сигары, принесенный Лехой; синхронно проблевались, украли в супермаркете две банки с кока-колой, украли в гипермаркете пачку чипсов; пугнули влюбленную парочку в кустах на Крестовском, пугнули мужика со спущенными штанами в других кустах; подняли на смех двух целующихся в машине парней – продвинутый Леха тут же объяснил, что такие типы называются пидарасами. К несомненным достижениям этого дня можно было отнести четыре проколотых автомобильных шины, три поцарапанных гвоздем крыла и поджог помойки.

К вечеру Васька так устала, что, конечно же, напрочь выбросила из головы намечавшийся с утра диалог с боженькой. Но он все-таки внял ее просьбе: во всяком случае, кошмары, похожие на тот ночной кошмар с Микой в главной роли, больше не посещали ее.

А в скором времени из дома постепенно исчезла вся копившаяся десятилетиями кухонная утварь. Шесть жестянок – в первую голову. Да и Мика перестала ежесекундно мозолить глаза Ваське. Все происходящее объяснялось просто: у стари/ей сестры появилась новая, гораздо более интересная работа, и она требует концентрации душевных и физических сил.

Ты стала шлюхой? – угрюмо поинтересовалась Васька.

Где ты только набираешься подобной гадости? И как у тебя рот от таких слов не перекашивает?! – вспылила Мика. – Теперь я готовлю еду для сотрудников нашей компании. Это большое и ответственное дело. И, представь себе, твоя сестра пользуется большим уважением. А ты…

Значит, ты теперь повариха?

Это называется по-другому, – парировала Мика, но как именно, уточнять не стала.

И вся ваша компания ест твою стряпню?..

Каши, яичница, замороженные овощи, магазинные котлеты и битки – вряд ли такой набор мог устроить какую бы то ни было компанию; но Васька предпочитала думать именно о них и совсем не думать о рыбе в медных лапах зимородка. Думать о рыбе со специями из жестянок означало вновь и вновь возвращаться к ночному кошмару. С ним все произошло совсем не так, как с другими кошмарами, – он не позабылся, не стал смешным, нелепым и не стоящим внимания. Напротив, каждый раз случайно наткнувшись на него в темных закоулках памяти, Васька испытывала иррациональный ужас.

Он потускнел лишь со временем.

Года через три-четыре, когда Ваське удалось завалить его массой других событий, тут же становившихся воспоминаниями. Такими, как гибель Бычка, например. К пятнадцати нелепый и мешковатый Бычок вытянулся и оброс легкими мускулами: он серьезно увлекся фристайлом и прыжками с трамплина, принял участие в нескольких соревнованиях городского; и областного масштаба и даже успел завоевать место в первой двадцатке. Васька нравилась обоим – и Лехе, и Бычку, детская дружба незаметно переросла в некое подобие первого робкого чувства. И, если бы Ваське пришлось выбирать, она, несомненно, выбрала бы продвинутого Леху – рассказчика сумасшедших историй, кладезя всевозможных (в основном – бесполезных) знаний; рот у Лехи не закрывался, и в этом он выгодно отличался от молчаливого Бычка.

Они признались Ваське в любви одновременно. Так и сказали: вот мы. Вот ты. Тебе и решать, чьей девчонкой быть, Васька.

Конечно, она бы выбрала Леху, если бы Леха не был активным интернет-пользователем.

С некоторых пор он зависал в чатах и на каких-то диковинных интернет-конференциях, скачивал музыку и картинки, входил сразу в десяток интернет-сообществ и соорудил собственную страничку, которая (не сегодня-завтра) грозилась перерасти в полноценный сайт.

Леха взахлеб рассказывал об Интернете, считая его самым гениальным изобретением человечества. И никак не мог взять в толк, почему же Васька так к нему равнодушна.

Нет, Васька не была равнодушна к Интернету.

Она его ненавидела.

С ее крайней, редко встречающейся формой дислексии пялиться в экран монитора бесполезно. Все равно ничего не прочтешь, а если уж особенно сильно напряжешься, то разум выдаст тебе гору разрозненных паззлов, на каждом сантиметре поверхности, – только и всего.

Интернет-Леха потерян для нее навсегда.

А Бычок – вот он. Молчун, не склонный что ни секунду изрекать премудрости. К тому же Бычок занимался опасным делом, а опасные дела всегда привлекали Ваську, Благодаря Бычку она и сама втянулась в экстремальный спорт, обросла собственными новыми друзьями с ветром в голове и сноубордами подмышкой. С одним из них она даже закрутила роман, в то время как Бычок отправился на соревнования куда-то в Карелию. И уже подготовила небольшую речь, общий пафос которой сводился к «мы расстаемся». Речью Васька так и не воспользовалась – Бычок погиб.

Сломал себе шею – исполнение тройного сальто оказалось неудачным.

Гибель Бычка совпала по времени с открытием ресторана «Ноль за поведение».

Тогда новое место работы сестры мало волновало Ваську, кто мог знать, что через каких-нибудь три года и она окажется там.

Любая другая работа, кроме совсем уж бросовой (типа посудомойки, или дворника, или уборщицы, или сотрудника собачьего приюта), представляла для Васьки определенные сложности. Она не могла устроиться даже курьером: от курьера требовалась не только мобильность, исполнительность и хорошая память, но и умение ориентироваться в массе адресов, кабинетных табличек и телефонных номеров. При Васькинойредкой психологической особенности (как называла дислексию политкорректная Мика) это тоже было весьма проблематичным.

И когда Мика предложила ей поработать официанткой в «Ноле», Васька неожиданно для себя согласилась. Хотя и понимала, как это выглядит со стороны:

триумф паука.

Паук, не мытьем так катаньем, добился своего: он стал нужным Ваське.

Трудно представить что-либо более ужасное, чем этот скорбный факт.

И вот теперь чудесная птица Кетцаль, за спиной которой сидит Васька, спрашивает: не сука ли ее сестра?

Долго, слишком долго Васька обдумывала ответ.

– Она не сука. Она – ведьма…

* * *

…Когда у нее возникла мысль убить Мику?

После секса с Ямакаси.

Самого первого секса, в тот вечер, в ту ночь, когда Ямакаси впервые появился в мастерской и повесил свой тощий рюкзак на гипсовое стремя лошади Рокоссовского.

– Сейчас или потом? – спросил он.

– Что? – не поняла Васька.

– Когда будем трахаться – сейчас или потом?

С предложениями перепихнуться Васька сталкивалась едва ли не ежедневно. И, в зависимости от обстоятельств, а также от личности сделавшего предложение либо сразу давала в морду (устраняя возможные разночтения), либо меланхолично ссылалась на вагинальный кандидоз. Последний аргумент, как правило, срабатывал безотказно.

Но в случае с Ямакаси все вышло совеем по-другому.

Во-первых, он был птицей. И не просто птицей, каких миллионы и миллионы, – птицей Кетцаль. С гладкой, как эмаль, кожей. С блестящими, как перья, татуировками. В вопросе птицы не было ничего пошлого, ничего оскорбительного, напротив – он был таким же невинным и простодушным, как недавние терракотовые рассуждения об убийстве.

Разве можно сердиться на птицу?

– Как хочешь, – сказала Васька.

– А ты сама-то хочешь?

Хочет ли она? Не то чтобы очень, но… Его тело умеет летать. В его теле нет ни одного изъяна, во всяком случае, в той его части, что находится на поверхности. Что не скрыта жилеткой и легкими полотняными брюками. Васькина память всегда была избирательна: события последнего времени часто стираются или сбиваются в один маловразумительный ком. Но она хорошо помнит себя пятилетней, в волнах Красного моря, поблизости – коралловый риф, тогда он показался ей огромным. Коралловый риф безумно нравится Ваське, но настоящий шок она испытывает, когда ныряет под воду. Риф – не мертвая крепость (вид сверху), а самый настоящий живой сад, полный восхитительных, никогда не виданных цветов. Цветы поворачивают к ней свои головки, между цветами снуют рыбы – пятилетняя Васька потрясена.

Подводная часть рифа «Ямакаси» все еще скрыта от глаз, но у Васьки, которой почти двадцать, учащенно бьется сердце:

ее ждут великие открытия.

– У тебя забавные сандалии, Ямакаси.

– Эспарденьяс? – Ямакаси как раз занят сбрасыванием сандалий с ног.

– Что такое эспарденьяс?

– Эспарденьяс – так они называются. Национальная обувь… испанская по-моему. Говорят, даже Папа Римский каждый год заказывает себе одну пару эспарденьяс.

– Ты снял их с Папы Римского? – пробует пошутить Васька. Ничего не получается.

– Снял, но не с папы.

– Ты был в Испании?..

Любой из тех, кто жаждет перепихнуться с Васькой, обязательно бы воспользовался случаем. И принялся бы заливать про корриду в Аликанте (он сидел в первом ряду и видел все подробности), про бег быков в Памплоне (он принимал в нем самое активное участие, и только чудо спасло его от смерти). И про пересечение Гибралтара на надувном матрасе.

– …Никогда не был в Испании, – говорит Ямакаси.

– Значит, туфли – подарок?

– В какой-то степени… Мне они очень понравились, эти эспарденьяс. Удобные, легкие. Лучше не придумаешь.

– И тебе их подарили? – Васька и сама не понимает, что заставляет ее так настойчиво расспрашивать про эспарденьяс. Пеньковая подошва? Не слишком-то чистые носки сандалий? Пятна на носках не такие масштабные, как на седле мопеда, но, кажется, окрашены в тот же бурый цвет.

– Они в чем-то выпачканы…

– Тебя это смущает? – улыбается Ямакаси.

– Нет. Хочешь принять душ?

После полетов над крышами, после езды на мопеде (способствующим напряжению сил и активному выбросу энергии) от любого другого парня за версту несло бы резким потом, это вопрос физиологии, не больше. Но Ямакаси – не любой парень, и запах от него не беспокоит Ваську.

Запаха просто нет…

Он никак не проявляет себя и в постели, где они оказываются ровно через минуту. При желании Ямакаси мог бы стать королем воров: вся Васькина одежда, до последней, самой мелкой детали, украдена с тела. Как это произошло – Васька не понимает.

– Здорово, – только и может выговорить она.

– А будет еще лучше, – Ямакаси касается ее лица жесткими пальцами. – Доверься мне…

То, что происходит потом, – не совсем секс, хотя все внешние атрибуты сохранены: постель, сбитые простыни, легкие прикосновения, сменяющиеся затяжными поцелуями; изучение особенностей друг друга посредством рук, губ и ног; покусывание сосков, поглаживание живота, ритуальные танцы вокруг паха, учащенное дыхание, еще более учащенное дыхание, всхлип, стон, – Ваське очень хорошо, внутри тела взрываются петарды, один за другим вспыхивают фейерверки, – и это не какая-нибудь дешевая китайская пиротехника. А по меньшей мере, пиротехника made in Japan.

Или в странах Евросоюза.

Ваське очень хорошо, и при этом она ни на секунду не теряет контроль над собой.

Совсем как во время сегодняшних прогулок по железным холмам, а раньше – во время прыжков с парашютом, и полетов на дельтаплане, и полетов на сноуборде, и на лыжах без палок; стоит только потерять контроль, не суметь вовремя сгруппироваться, не рассчитать силы, расстояние, скорость ветра – считай пропало.

Сломанные конечности тебе обеспечены. И это еще не самый худший вариант.

Ямакаси вовсе не собирается ломать Ваське конечности, так, во всяком случае, кажется на первый взгляд.

На второй – тоже.

Он делает все ровно так, как делало несколько десятков парней до него, разве что заходит в своих притязаниях чуть глубже, чуть дальше. И глаза у него открыты: настолько широко, насколько позволяет узость азиатских век. Васька обнаруживает это случайно, открыв собственные глаза. Так она делала всегда – открывала глаза в самый неподходящий для парня момент. Наблюдать за распаренными, искаженными от страсти, перевернутыми физиономиями в преддверии выброса – одно из самых любимых Васькиных занятий. Такого насмотришься, что никакой комнаты смеха не надо.

Вряд ли Ямакаси вообще закрывал глаза.

И хотя его член проникает в Ваську все глубже, все дальше, и движется все быстрее, – лицо остается спокойным и безмятежным. Ни одна черта не сдвинулась с места, на лбу не проступила испарина, он не закусывает губ, не трясет головой и не дергает кадыком.

Живущий своей жизнью член вовсе не мешает Ямакаси глазеть на Ваську. Нельзя сказать, что он рассматривает Васькино лицо. Как нельзя сказать, что он отслеживает, Васькину реакцию на происходящее или пытается угадать – хорошо Ваське или не очень.

Тут что-то другое.

До сих пор взгляд Ямакаси не казался Ваське обремененным особой мыслью, нет ее и сейчас.

То, что есть:

инородные тела в гнездах век.

Багры, крючья, кузнечные щипцы, щипцы для колки сахара, плоскогубцы, клещи, поддон для ловли креветок, поддон для намывки золотого песка. Все то, что призвано вытаскивать, выбивать, вырывать, просеивать, подтягивать к себе. Васька понятия не имеет, каким инструментом воспользуется Ямакаси, все будет зависеть от того, что именно он хочет вытащить.

Из нее, Васьки.

Та часть Ямакаси, которая вошла в Ваську, – тоже в доле.

Теперь, увидев в его глазах крючья и багры, Васька в этом не сомневается. Можно назвать член членом, или дружком (если парень тебе нравится), или пиписькой (если парень тебе нравится не очень); можно вообще никак его не называть или придумать ему тысячу имен, – ни одно из них не подходит Ямакаси.

То, что находится у него между ног, – тоже инструмент. Гораздо более сложный, чем багры и крючья, чем даже щипцы для колки сахара; возможно, этот инструмент сродни тем, что изображены на витраже в кухне, Васька не знает их названий, она вообще ничего о них не знает, кроме одного: им всем не одна тысяча лет.

Внутри Васьки тоже полно тысячелетних наслоений.

В основном это ничего не значащая тина старых, еще детских обид; окаменелости неудовлетворенных амбиций; черепки напрасных стенаний («я никогда не былав Непале», «я никогда не буду участвовать в формуле-1»

и прочая дребедень); придонный ил повседневности, гниющие останки предыдущих связей – и во всех этих тысячелетних наслоениях орудуют сейчас багры и крючья. И поддон для ловли креветок не забыт.

Вытаскивать, просеивать, подтягивать к себе.

Я ХОЧУ ЕЕ УБИТЬ —

вот что лежит сейчас на поддоне. Золотой самородок, который Васька столько лет хранила в себе, даже не подозревая о его существовании. Но стоило Ямакаси подтолкнуть снизу, подтянуть сверху и просеять – как он тотчас же всплыл со дна Васькиной души.

Как все просто. Проще не придумаешь.

– Я хочу ее убить, – заявляет Васька, глядя в потолок и машинально поглаживая затылок Ямакаси.

Кетцаль – птица-старатель, птица-археолог, птица-рыбак – все еще покрывает ее тело своим, но Васька не чувствует никакой тяжести. Она увлечена созерцанием золотого самородка, она не может отвести от него глаз, так он прекрасен.

– Я хочу ее убить, – снова повторяет она. – Свою сестру.

– Я понял, – Ямакаси нисколько не смущен.

– Знаешь почему?..

Объяснения нужны не ему – самой Ваське. Мика, никто другой, отравляла ей жизнь много лет, она почти целый год скрывала от Васьки смерть родителей (Васька узнала об этом случайно, достаточно было уточнить даты, выбитые на могиле родителей, у кладбищенского сторожа). Мика, никто другой, не спасла Ваську отредкой психологической особенности, а прояви она настойчивость и волю – крайних проявлений болезни удалось бы избежать. Мика, никто другой, радовалась Васькиной зависимости, она поставила Ваську в дурацкое положение, устроив на унизительную работу в ресторане, разве об этом Васька мечтала всю свою жизнь?

Совсем не об этом – всю жизнь она мечтала убить Мику…

О, нет, нет, об убийстве речи не шло никогда, Ваське просто хотелось, чтобы Мика ушла из ее жизни. Исчезла, испарилась, не беспокоила бы Ваську навязчивой, слюнявой опекой. Не лила паточные слезы из засахаренных глаз по поводу черной неблагодарности, которую демонстрирует Васька. В глубине души Васька понимает, что ненависть к кровной и единственной сестре – еще одна ее редкая психологическая особенность, а проще – патология, в связи с ней Ваську можно назвать моральным уродом. Но это совсем не важно, если речь идет о золотом самородке с насечками на боках:

Я ХОЧУ ЕЕ УБИТЬ.

– Знаешь почему?

– Валяй.

– Просто так.

Только произнеся это, Васька понимает, что «просто так» и есть настоящая причина. Она готова к тому, что Ямакаси поднимет ее на смех, или в ужасе отшатнется, или постучит пальцем по лбу, ты с ума сошла, детка, говорить такие вещи малознакомому человеку! Ямакаси не делает ни первого, ни второго, ни третьего. Он целует Ваську в переносицу и произносит:

– Это достойная причина. Может, самая достойная из всех достойных.

– Ты думаешь?

– Знаю.

Наконец ее тело получает свободу. Ямакаси поднимается с постели, впихивает татуированную задницу в штаны и подходит к стремени лошади Рокоссовского. Из рюкзака извлечена расческа, и, кажется, теперь только она занимает все воображение Ямакаси. Закинув руку, он принимается расчесывать блестящие гладкие волосы, вернее – вычесывать их, долго и основательно.

Совсем как птица.

Но не как птица-старатель, не как птица-археолог, не как птица-рыбак, а как самый обыкновенный ублюдочный голубь городского разлива. Весь ублюдочный смысл существования такого голубя – класть ублюдочные килограммы дерьма на все мало-мальски пригодные к этому поверхности. Оттого и вычесывание выглядит как поиск насекомых в нечистых перьях.

Ямакаси мгновенно становится неприятен Ваське.

Ей нужно пойти в душ, смыть с себя… Смыть с себя что?

Пот Ямакаси? Но он даже не вспотел, когда занимался сексом. Сперму Ямакаси? Ее не достанешь, она уже давно утекла в глубины Васькиного организма. Его запах, его дыхание? Запах так себя ничем и не проявил, а дыхание до самого конца оставалось ровным.

С тех пор как он вынул из Васьки свой безупречный член, она только и думает, что об убийстве Мики.

Никаким душем это не смоешь.

Ямакаси между тем то пропадает из поля зрения Васьки, то вновь появляется: он изучает мастерскую и содержимое мастерской.

– Забавное место.

– Обычная скульптурная мастерская. Она принадлежала деду.

– И скульптуры его?

– Да.

– А где сам дед? Помер?

– Еще до моего рождения.

– Значит, ты живешь здесь?

– Уже несколько лет. Мне здесь нравится.

– А твоя сестра?

Он возвращается к Ваське окончательно, ставит ногу в гипсовое стремя лошади Рокоссовского и перебрасывает узкое тело в гипсовое седло. Васька не может скрыть улыбки: девять из десяти парней, бывавших здесь, делали то же самое и выглядело это нелепо. Еще и потому, что размеры гипсовой лошади несколько отличаются от размеров обыкновенной живой лошади.

Соотношение масштабов: 1:1,5.

Самое удивительное, что Ямакаси, оседлавший лошадь, вовсе не выглядит нелепо. Напротив, они смотрятся как единое целое. Ямакаси рожден для лошадей (пусть даже и гипсовых), как рожден для крыш, мопедов, разводных мостов, пожарных лестниц. Эта мысль приходит к Ваське внезапно: несмотря на свою исключительность и уж совершенно оголтелую экзотичность, Ямакаси идеально подходит для обыденного мира во всех его обыденных проявлениях.

Она не должна сердиться на птицу Кетцаль.

– …Что – моя сестра?

– Где обитает твоя сестра?

Васька делает неопределенный жест рукой в сторону двери: там.

– Вот как? И что же находится там?

– Наша квартира. Сначала она принадлежала деду, потом родителям, а теперь в ней живет ведьма.

– Я слыхал, что раньше деятелям культуры обламывались самые настоящие хоромы.

– Так и есть, – с готовностью подтверждает Васька. – Квартира шикарная.

– И при этом ты живешь в мастерской…

– Я сама так решила. Не могу ее видеть.

– А родители?

– Родители давно умерли. Мне было шесть…

– А ей? – Ямакаси проявляет подозрительный интерес к блаженной дурочке Мике, Ваське это неприятно.

– Шестнадцать.

– И вы все это время жили одни?

– И мы все это время жили одни. Каждая сама по себе.

– Надо полагать, она о тебе заботилась все то время, пока ты не выросла? Не превратилась в такую… такую…

Жокей Ямакаси намеренно затягивает с определением: в такую неблагодарную скотину в такую омерзительную гадину, что просто с души воротит

– …в такую – что?

– В такую потрясающую девушку. Иди-ка сюда, кьярида миа.

Васька понятия не имеет, что означает «кьярида миа»: очевидно, обращение к женщине, которое позволяет мужчине считать ее своей собственностью.

– Мы и так достаточно побыли вместе. Пора бы отдохнуть друг от друга, – говорит она, но все же поднимается с постели. Изящно натянуть на себя джинсы не получается, обычно ловкая Васька путается в штанинах, скачет на одной ноге, едва не падает, вот проклятье! Ямакаси взирает на сцену со снисходительной улыбкой всадника-монаха, только что вошедшего в Иерусалим.

– Иди сюда, – говорит он. – Давай руку.

Васька вовсе не собиралась протягивать ему руку, – восседать на гипсовой лошади еще глупее, чем восседать на куцем седле мопеда, к тому же гипс пачкается, – она не собиралась, но уже через мгновение оказывается на лошадином крупе. Единственное утешение – теперь она сидит не позади Ямакаси, а впереди него.

– Вы всегда жили одни?

– После смерти родителей – да.

– И никто вам не помогал, бедным сироткам? «Бедные сиротки», «бедные, бедные сиротки», «бедные вы мои сиротки», – Васька уже когда-то это слышала.

– Что значит – не помогал?

– Не было никого, кто проявил в вас участие?

– Зачем ты спрашиваешь?

– Просто… Интересно было бы узнать про твою жизнь побольше. Ты считаешь это излишним любопытством?..

Васька медлит с ответом.

Что, собственно, произошло? Она познакомилась с парнем, который так ловко перемещается по крышам, что и зовут его – Ямакаси. Она познакомилась с ним, как знакомилась со всеми другими из разношерстного сообщества экстремалов:

это Ильич, он занимается фристайлом; это Кузя, он занимается кайтингом и только вчера вернулся из Австралии; это Вован, он альпинист, потрать на него вечер, если не сложно. Только не заговаривай о горах: Вован с тремя ребятами ездил на Хибины, они все погибли и лишь он остался жив, об этом даже в новостях сообщали.

Она переспала с Ямакаси, как до этого спала с Ильичом, Кузей и альпинистом Вованом: секс, как перемена впечатлений, как тренировочный лагерь перед очередным восхождением, перед очередной попыткой взлететь в небо, перед очередным спуском через пороги вниз по реке. Никто из них не пытался особо вникнуть в Васькину жизнь – и она тоже не вникала. Собственно, тут и вникать не во что: большинство этих парней гораздо менее интересны, чем дело, которым они занимаются. И Васька нужна им не для всепоглощающей и вечной любви (хотя встречались и такие экземпляры, она выпроваживала их быстрее, чем всех остальных). Васька нужна им, чтобы расслабиться, чтобы не думать о том, что следующее восхождение, следующий полет, следующий спуск могут оказаться последними. Васька нужна им, чтобы подтвердить собственную состоятельность.

Они нужны ей по той же причине.

К чему клонит Ямакаси, куда он ведет гипсового коня? – Васька не может избавиться от ощущения, что они и вправду движутся, мерно покачиваясь в седле: знакомое до последнего штриха пространство мастерской неуловимо меняется. Стен больше не существует, впереди неожиданно образовался коридор, почти такой же, какой оставался за Ямакаси там, наверху, в прогалинах между железными холмами. Так же клубится сгустившийся воздуху входа, но есть и разница.

Коридор там, наверху, был абсолютно пустым, абсолютно стерильным.

Этот же наполнен тенями, смутными (хотя и когда-то виденными) силуэтами, он уходит в темноту или, вернее, в черноту, которая времени от времени вспыхивает слепящими точками, змейками, спиралями. Точно такая же спираль притаилась между большим и указательным пальцем левой руки Ямакаси, Васька видит эту татуировку перед собой и сейчас. Когда-то продвинутый Леха рассказывал им с Бычком о спиралях и еще о витраже с розой, и еще о рыбьем пузыре, и еще о гало. Занятные были побасенки, вот только Васька не может вспомнить из них ни слова, столько лет прошло!.. Кажется, все эти штуки были не менее опасны, чем тополь-кровосос, и (если с ними неловко обращаться) убивали наповал. Должна ли она опасаться черной спирали, вытатуированной на руке Ямакаси или стоит опасаться чего-то еще, не менее знакомого? Она не особенно вглядывалась в татуировки, но наверняка в их зарослях сыщутся и рыбий пузырь, и витраж с розой, и гало…

Взрослая Васька нисколько не боится спирали (еще чего!), но ей смертельно хочется спать.

– …Ты считаешь это излишним любопытством, ответь?

– Нет, но…

Движение лошади укачивает Ваську, копыта постукивают цок-цок-цок, глаза слипа-аются, куда же все-таки они едут?..

– Куда мы едем?

– Мы стоим на месте, кьярида миа…

Движение лошади укачивает Ваську, а тихий голос птицы Кетцаль убаюкивает.

– Значит, жили-были на свете две бедные сиротки?.. бедные, бедные сиротки…

– Бедные сиротки. Знаешь, так называл нас один человек когда-то.

– Что за человек?

Если бы Ваське не хотелось спать, она бы наверняка заметила, что сквозь вату птичьего клекота проскакивают иголки вполне целенаправленного интереса: ни один вопрос еще не был задан просто так.

– Я плохо его помню…

– Но кое-что все-таки помнишь?

– Смутно… Его звали дядя Пека.

– Странное имя.

– Скорее, прозвище. Это мы с Микой… с сестрой так его называли. А на самом деле он был Павлом… Павлом Константиновичем. Павел Константинович, точно.

– Так-так… Продолжай…

Засыпающая Васька не вполне понимает, куда клонит Ямакаси.

– Что тебя интересует?

– Этот… дядя Пека… Он что, помогал бедным сироткам?

– Вроде бы. Помогал деньгами, помог сохранить квартиру…

– Да, сохранить такую шикарную квартиру без посторонней помощи двум бедным сироткам очень трудно.

Ямакаси не видел квартиры, он не выходил за пределы мастерской, и трех часов не прошло, как он появился здесь впервые, – и при этом уже живо рассуждает о достоинствах их с Микой жилплощади. Почему? Васька должна бороться со сном, иначе что-то очень важное пройдет мимо нее.

– Откуда ты знаешь про шикарную квартиру?

– Ты сама мне об этом сказала. Ровно этими же словами – «квартира шикарная». Вспомни!..

– Ну-у, может быть…

– И где теперь дядя Пека?

Спираль между большим и указательным пальцами вращается и вращается, засасывая Ваську.

– Его нет.

– Что значит – нет? Он больше не поддерживает вас?

– Он умер. Точнее – погиб. Точнее – его убили.

– Вы, наверное, очень переживали?

– Ведьма переживала. А про себя я не очень-то помню.

– А как его убили?

– Темная история… Он ведь был каким-то крупным функционером, или бизнесменом, или что-то в этом роде. Ворочал большими деньгами и наверняка нажил массу врагов. Словом, его убили. Не здесь, не в России.

– А где?

– Я не знаю. Кажется, речь шла об Испании.

– Он был одинок?

– Одинок?…

– Я имею в виду семью… Жена, дети и все такое.

– Никогда ничего не слыхала про его семью. Он всю жизнь любил нашу мать, поэтому и не женился.

– Завидное постоянство. Значит, если я правильно понял, когда с вашей матерью случилось несчастье, он попытался заменить вам отца?

– Он не пытался заменить нам отца.

– Не важно… Но он очень вам помог. Это факт?

– Да, наверное. Он как-то сказал мне: мы всегда будем рядом, мы все для тебя сделаем…

– Кто это – «мы»?

– Он имел в виду Мику.

– Твою сестру? Ведьму?

– Да. Он был очень к ней привязан.

– Почему именно к ней?

– Она ведь была уже почти взрослая и к тому же походила на маму. Одно лицо. Так все говорили.

Никто так не говорил, никто не сравнивал блаженную дурочку Мику с мамой. Васька лишь однажды услыхала нечто подобное. И то в диалоге, предназначенном совсем не для ее ушей. «Одно лицо, вот и не верь после этого в переселение душ…» – так думал о дурочке гонец смерти дядя Пека. В Ваське тогда все восстало: мамочка – та мамочка, которую она помнила, уж нисколько не была похожа на Мику, еще чего!.. Но со временем черты маминого лица стерлись, ушли из памяти, чтобы никогда больше не возвращаться. Конечно, Васька могла в любой момент обновить их, стоило только влезть на антресоли, где хранились семейные альбомы, – серый и красный.

После смерти родителей Васька ни разу не прикасалась к ним.

Она не стала бы этого делать, даже если бы очень захотела: из страха, что слова дяди Пеки недалеки от истины. А если они недалеки, то что ждет ее в сером и красном альбоме? Растиражированная физиономия сестры, умудрившейся подменить собой мамочку, украсть ее лицо и воцариться при его помощи в самых разных временах.

То-то она будет торжествовать по ту сторону глянца, по ту сторону зерновой печати! – среди навсегда застывших улыбок, деревьев, солнц, людей, памятников архитектуры, новогодних елок и шашлыков на природе. Нет, Васька никогда не доставит заснятой Мике такой радости…

– А ты совсем не похожа на свою маму?

Странно, но этот вопрос выглядит самым человечным из всех заданных, хотя и немного отклоняется от генеральной линии, которую до сих пор гнул Ямакаси.

– Я – нет. Я – совсем другая.

– Ни на кого не похожая… – он прикасается губами к Васькиному затылку. Движение вовсе не выглядит спонтанным проявлением нежности, оно хорошо просчитано: Васька понимает это даже сонная.

– Давай обойдемся без дурацких комплиментов, – говорит она сквозь зевоту.

– Это не комплимент. А как же вы жили потом?

– Когда?

– Когда лишились покровителя.

– Нормально.

– А я после смерти родителей долго бедствовал. Долго скитался. Иногда без крыши над головой…

А ты и сейчас без крыши, хочется сказать Ваське. Неожиданное откровение Ямакаси взбодрило ее, привело в чувство. Откровение выглядит излишне сентиментальным, излишне мелодраматическим, городской романс, да и только: его впору переложить на музыку и поставить в жесткую ротацию на радио «Шансон», – жаль, что здесь нет паука. Паук уж точно бы разразился овацией, а потом долго бы рыдал на груди скитальца, сраженный его жизненной историей наповал. И, все так же обливаясь слезами, напек бы ему в дорогу горы всякой снеди.

Кнедликов, пончиков, венских булочек, круассанов с яблочным повидлом.

Васька – не паук.

– Что-то не особенно верится.

– О чем ты, кьярида миа?

– Что у тебя вообще были родители.

Он с готовностью смеется. И сидящая к нему спиной Васька чувствует, как отголоски этого, на первый взгляд добродушного, смеха вползают в ее волосы подобно насекомым. Тем самым, которых Ямакаси выщелкивал из нечистых перьев.

– Ну как-то же я появился на свет…

– Да, этого я не учла. А что касается нас – не помню, чтобы мы особенно бедствовали. Удалось кое-что отложить на черный день.

– Надо полагать, твоя сестра постаралась? – и снова Ваське неприятно упоминание о Мике.

– Думаю, в этом была не ее заслуга.

– А чья?

– Не знаю. Я была тогда слишком маленькой.

– Ясно. А чем занимается твоя сестра сейчас? Варианты ответов у Васьки всегда под рукой: шизофреничка

посудомойка

домработница у Пьехи

пациентка лепрозория

они производили неизгладимое впечатление на всех ее парней. Но никому из них Васька не говорила, что ее сестра – ведьма. И что Ваське хотелось бы убить ее.

– Она работает в ресторане. Целыми днями стоит у плиты.

– Почтенное занятие. Я бы сейчас и сам чего-нибудь пожевал.

Они были на крыше – достаточно долгое время. Потом добирались до Петроградки, потом переключились на секс, оседлали гипсовую лошадь и бог знает сколько проговорили. Не мудрено, что он проголодался.

– Боюсь, что особых разносолов нет. Мика не готовит дома, а я – тем более.

– Я могу сходить в магазин. Есть здесь какие-нибудь «24 часа» поблизости?

Когда Ямакаси успел соскочить с седла и к тому же проделать это так незаметно? Васька ощущает пустоту за спиной, а он уже стоит перед ней и улыбается. Не слишком-то хорошая улыбка, двусмысленная. Что, если он задумал улизнуть под предлогом внезапно навалившегося голода? Такое вполне возможно, свой секс (едва ли не безличный) он уже получил.

Сейчас он снимет рюкзак со стремени, закинет его за плечо и уйдет навсегда. Дай бог, чтобы без последствий, а ведь могут быть и последствия. Ничто не помешает ему раззвонить всем другим ямакаси, ямакаськам и ямакасишкам об одной телке, которая дает после трехчасового знакомства, не требуя справки из вендиспансера, водительских прав международного образца и предварительного посещения городской бани. К тому же она немного с приветом и настолько ненавидит свою сестру-повариху, что готова убить ее. В общем, цирк, да и только… А что, если он поспорил с Чуком и Геком? Мол-де, оседлать эту бабу не труднее, чем гипсовую лошадь, и ничего выдающегося в ней нет, так что не заморачивайтесь, отцы.

Чук и Гек.

Они и без того занимали в сердце Васьки весьма скромное место, а сейчас и вовсе превратились в бесплотные тени на стене.

Не то, что Ямакаси.

Повелитель крыш, он стоит перед Васькой еще более восхитительный, чем в тот момент, когда она увидела его впервые. Татуировки на его теле сверкают, маленькие черные солнца слепят глаза, маленькие черные луны щекочут ноздри, маленькие черные спирали срезают кожу слой за слоем, маленькие черные стрелы пронзают сердце, уж не влюбилась ли Васька?

Определенно нет.

– …Поблизости точно ничего подходящего не найдется. Пришлось бы пилить на Каменноостровский, а это лишнее. Знаешь, если покопаться в холодильнике, наверняка можно кое-то найти.

– Ничего, что я спросил о еде?

– Конечно, ничего.

– Ты проводишь меня?

– Я не бываю на кухне без крайней необходимости. Это только часть правды, хотя Васька, действительно, сократила свои визиты в ту сторону квартиры, где находится кухня, до минимума. Кухня много лет оставалась убежищем ведьмы, а детское воспоминание о жабах и змеях, и о человеке, убивающем ребенка, живо до сих пор. Васька отлично понимает, что все ее страхи беспочвенны и иррациональны, она даже пытается с ними бороться, иногда – самыми экстравагантными способами. Выйти голой на кухню, особенно если поблизости слышны унылые вздохи Мики – почему нет?…

Но это только часть правды.

А вся правда заключается в том, что сейчас ей хочется одиночества. Пусть и недолгого.

– …Вон та дверь, видишь? Она ведет в квартиру. Пройдешь по коридору, поднимешься по ступенькам вверх и свернешь направо. Там будет еще один коридор, а в самом его конце – кухня.

– Понятно. А я не столкнусь с твоей сестрой?

– Если столкнешься – поздоровайся. Но в разговор лучше не вступать.

– Почему?

Васька делает круглые глаза и трагическим шепотом предупреждает:

– Она заговорит тебя до смерти!

Дверь за Ямакаси захлопывается, и Васька остается одна. Наконец-то!…

Ей больше не хочется спать, мастерская приняла свои обычные очертания, все снова находится на местах: девушка с веслом (Васька зовет ее Хиллари Клинтон) – справа от лошади Рокоссовского; мужик в робе (Васька зовет его Джеком-Потрошителем) – слева. Стена с фризом из колхозной жизни – впереди. Еще о лошади:

это всего лишь куча старого дерьмового гипса.

Васька легко соскакивает вниз и тут же упирается рукой в рюкзак Ямакаси. Мысли о содержимом рюкзака время от времени посещали ее: не факт, что после изучения содержимого Ямакаси предстанет перед ней в новом, неожиданном свете, но попробовать стоит.

Инстинктивно оглядываясь на дверь, Васька принимается рыться во внутренностях, то и дело натыкаясь на фрагменты каких-то вещей, общий их смысл ускользает. Промаявшись секунд двадцать, она приходит к соломонову решению: нужно вывалить веши на пол – и вся недолга.

– нож-выкидушка с аляповатой наборной ручкой из плексигласа и грязным лезвием (Васька ожидала увидеть как минимум мачете)

– два потертых китайских шара с покрытыми эмалью символами инь и ян (Васька ожидала увидеть как минимум магический кристалл)

– книга без обложки (он утверждал, что не читает книг)

– колокольчик без языка – плеер без наушников

– сломанная палочка для ушей

– две сломанные зубочистки

– зажигалка «Зиппо» с изображением кактуса и койота, воющего на лупу

– одноразовая зажигалка

– полупустая пачка сигарет, ни в одном ларьке Питера такие не продаются

– карманный календарик с зажеванными углами; на календарик нанесена схема метро, явно не питерского и не московского

– мятый буклет с изображением взлетающего лайнера на первой странице. Поверхностный просмотр буклета выявляет ряд однотипных колонок – очевидно, речь идет о расписании вылета и прилета самолетов в каком-то неведомом Ваське аэропорту

– пухлая, видавшая виды записная книжка. Учитывая Васькину редкую психологическую особенность, на книжке можно сразу ставить крест

– что-то вроде медальона или амулета; дешевый камень неизвестного происхождения на такой же дешевой, едва ли не медной цепочке —

И всё.

Уже сейчас эту рюкзачную феерию можно смело вынести на помойку и быть совершенно спокойным за ее будущее: ни один бомж на такое добро (за исключением ножа и зажигалки) не польстится. Васька уязвлена, но вынуждена признать: Ямакаси предстал перед ней в новом, неожиданном свете. Жаль только, что не высветились документы (не важно, что Васька ни бельмеса в них не поймет, но у любого человека должны быть документы!).

Деньги, хотя бы и не слишком большая сумма, тоже не высветились. Не говоря уже о кошельке. А у любого человека должен быть кошелек, и потом: каким образом Ямакаси собирался отправиться в магазин «24 часа», не имея при себе ни копейки денег?

Неужели попросил бы в долг?

А еще – вещи.

У любого человека, путешествующего от дома к дому, должен быть определенный запас вещей. Хотя бы пара белья, сменные носки (у парней нередко попахивают ноги), зубная щетка, полотенце, что сказал Ямакаси?

Что в рюкзаке все его вещи.

Это сейчас в городе стоит невыносимая жара, но синоптики обещают циклон из Скандинавии, температура упадет градусов на десять. А потом наступит осень, а потом зима – что будет делать Ямакаси в своей жилетке, полотняных брюках и сандалиях эспарденьяс? Ваське почему-то хочется, чтобы Ямакаси остался здесь до зимы, уж не влюбилась ли она?

Определенно нет.

Времени у Васьки немного, но она успевает сложить вещи в рюкзак, повесить его на прежнее место, усесться на кровать с самым независимым видом и щелкнуть пультом телевизора. По телевизору показывают киношку. Старую, если судить по костюмам актеров. Французскую, если судить по их изысканно уродливым физиономиям. Васька не очень любит такие киношки: сплошная говорильня, ложная многозначительность, полутона, обертона, пляски вокруг одного-единетвенного трупа (при наличии трупа), пляски вокруг одной-единственной страсти (при наличии страсти), дурно пахнущие семейные тайны и скрытая реклама блейзеров от Кристиана Диора.

Или от Лагерфельда.

Полная фигня. Шайзе[29], как любит выражаться сообщество карманных Зигфридов из «Ноля за поведение».

Ямакаси появляется в то мгновение, когда Васька готова переключить канал – на первых тактах мелодии, которая обычно предшествует обнаружению тела зверски убитого персонажа второго плана; в его руках зажата тарелка с вываленными на нее кусками неразогретой тушенки и крупно нарезанными ломтями хлеба.

– Все в порядке? – спрашивает Васька, не чувствуя никаких угрызений по поводу скудости трапезы.

– Никого не встретил, – докладывает Ямакаси, отправляя в рот кусок холодного мяса. – Проскользнул незамеченным.

– Курить хочется… Есть у тебя сигареты? А то я забыла купить… – Васька почти не курит, та сигарета на крыше была единственной за последнюю неделю (воспоминаний о ней хватило бы еще на две), – но уж очень хочется получить хоть какое-то объяснение по поводу вещей из рюкзака.

Хитрая птица опять путает Ваське все карты.

Вместо того, чтобы достать пачку целиком (как это сделал бы любой нормальный человек), Ямакаси запускает руку в рюкзак и вынимает всего одну сигарету – в прошлый раз он вытащил ее из жилетки. На манипуляции ушло не больше пяти секунд, каким образом его руке удалось так быстро сориентироваться в пространстве – загадка.

От сигареты снова тянет смородиновым листом.

– Странный запах. Необычный, – говорит Васька.

– Табак и табак, – Ямакаси вовсе не расположен к разговору о вкусовых качествах сигареты, он методично поглощает тушенку, невзирая на сомнительного вида волокна, торчащие из нее, и совсем уж неаппетитный слой жира.

– Мне нравится, – Васька полна решимости добить тему с сигаретой до конца. – Никогда таких не курила.

– И слава богу.

– Кстати, как они называются?

– Понятия не имею. Какой-то тип забыл их на столике в кафе, а я вот… прихватил. Не пропадать же добру, верно?

Ваське остается только глупо покивать головой в знак согласия.

Что еще было в рюкзаке? Нож, плеер, книга, буклет, колокольчик, медальон на медной цепочке, записная книжка, карманный календарик – ни об одной из этих вещей нельзя заговорить без подозрений со стороны Ямакаси:

меньше всего Васька хочет предстать перед ним банальной соской-недоумком, роющейся в чужих вещах.

Шайзе, шайзе, шайзе!

Сосредоточившись на мыслях о чертовом содержимом чертова рюкзака, она совсем забыла о киношке на экране телевизора. А киношка между тем катится своим чередом и скоро перейдет в эндшпиль с последующим сбрасыванием масок и разоблачением внешне добропорядочных господ. За благообразной и местами романтической личиной скрывается звериный оскал? – кому, как не Ваське, столько лет прожившей под одной крышей с пауком, знать об этом.

ТВ-3, Дискавери, Animal Planet, Евроспорт – пусть уж лучше по экрану бегают зверюшки и женские сборные по хоккею на траве.

– Ты напрасно переключила, – говорит Ямакаси. – Кино было хорошим.

– Я и не знала, что ты его смотришь.

– Смотрел когда-то. Это Шаброль. Не последний, между прочим, режиссер.

– А я думала, что для тебя существуют только порномультфильмы, – Васькино самолюбие уязвлено.

– Так и есть, но как раз этот фильм мне понравился. Ты не будешь против, если я его досмотрю?

Васька послушно пролистывает каналы, возвращаясь к исходному, – черт знает что! Она и оглянуться не успела, как птица Кетцаль села ей на голову. Мало того что она протаранила Ваську своим изразцовым пенисом, прокатила на гипсовой лошади, походя выведала подробности ее жизни и сожрала запасы гвардейской тушенки, – теперь она еще и разложилась на Васькиной кровати, сыто отрыгнула и к тому же претендует на роль королевы пульта!..

Вернее, короля.

– Я тебя напрягаю? – вежливо интересуется птица Кетцаль, пялясь в телевизор.

– Да нет.

– Я могу уйти.

– Ты меня не напрягаешь. Оставайся.

Тон получился просительным, и это не нравится Ваське. Совсем не нравится, уж не влюбилась ли она?

Определенно, нет.

Ямакаси щелкает на красную кнопку пульта, как только на экране появляется заставка какой-то информационной программы: это означает, что Шаброль, не последний, между прочим, режиссер, кончился. И телевизор больше не представляет для Ямакаси никакого интереса, теперь можно похлопать ладонью по простыне, предлагая Ваське разделить постель с восхитительным парнем, умеющим летать над крышами.

– Иди-ка сюда, кьярида миа!..

До сих пор Васька сидела в кресле метрах в трех от кровати и слушала плеер, стараясь не обращать внимание на новоиспеченного киномана. Тем более что в ее плеере (в отличие от плеера Ямакаси) имеются не только наушники, но и радио.

Она уже давно не включала радио, в нем нет ничего познавательного. А бессмысленный треп и дебильные шутки диджеев, мнящих себя пупами земли, раздражают. Есть и еще одна причина, по которой Васька обходит радиостанции десятой дорогой: они множат список недоступных ей профессий. Ямакаси – тот точно пришелся бы ко двору любой из FM-помоек. Татуированный экзот, к тому же азиат, к тому же экстремал, к тому же обладатель в меру ленивого и в меру изящного тела, к тому же… к тому же… к тому же ему пойдет бандана и джинсы со спущенной мотней. RnBфорэва?пошливы в жопу, друзья мои!

Вряд ли чудесная птица напялит на себя джинсы со спущенной мотней.

Она уже здесь, эта птица, сидит перед Васькой, сложив ноги по-турецки и смотрит на нее снизу вверх.

– Что ты слушаешь?

– Группу «Корни», – Васька криво улыбается, слушать группу «Корни» – западло, как сказал бы ее бывший любовник фристайлер Ильич. Муйня Муйнёвна, как сказал бы ее бывший любовник кайтингист Кузя. Чем слушать «Корни», лучше северным олешкам муди чесать, как сказал бы ее бывший любовник альпинист Вован. Лицо же Ямакаси непроницаемо: как он относится к группе «Корни» – неясно.

– Хорошая музыка?

– Джаз. Они играют джаз.

– Тоже неплохо.

Васька не может понять, шутит ли Ямакаси или говорит серьезно, нет ни одного человека в этой стране, кто не знал бы о существовании кретинического бой-бэнда «Корни», хуже только кретинический герл-бэнд «Фабрика» и испанское трио «Лас Кетчуп».

Васька слушает совсем не «Корни» – аудиокнигу.

«Колыбель для кошки» Воннегута.

Идею с аудиокнигами подсказал ей Чук, а первый диск принес Гек, они единственные в курсе редкой психологической особенности Васьки, свою дислексию она старается не афишировать. Аудиокниги вызывают у нее смешанное чувство удовольствия и ярости: удовольствие всегда сопутствует процессу прослушивания, ярость возникает потом. Сложись все по-другому – сколько книг она могла бы прочесть? Тысячу, десять тысяч, миллион, как блаженная дурочка Мика? Не факт, что она прочла бы и одну – но сама возможность… Сама возможность сделать это в любой момент – вот чего не хватает Ваське. Отсутствие возможности – вот что вызывает ее ярость. Васька хорошо помнит: у них была роскошная библиотека, сплошь академические издания, память о деде. Она первая подняла руку на библиотеку – в приступе детского негодования, от неспособности совладать с собственными комплексами. Она первая отправила в камин два самых роскошных, с золотым обрезом, фолианта. И долго смотрела, как они горят. Знаешь, что ты уничтожила? – сказала тогда Мика, самоотверженно вытащив из открытого огня обугленные останки. – «Римские деяния» и первое русское издание Торкватто Тассо.

По лицу Мики было видно, что она сейчас ударит Ваську, да так, что голова Васькина не удержится на тонкой шее, слетит и закатится в камин. В золу, бывшую когда-то Торкватто Тассо.

Не ударила.

Развернулась и пошла прочь.

Кто такой Торкватто Тассо? Или, может, он – Тарква-Татасса, сводный брат Муми-Тролля? Никто так и не смог объяснить Ваське популярно, даже продвинутый Леха встал в тупик. А спрашивать у Мики Васька не стала: спрашивать что-то у Мики – значит снова попадать в зависимость от нее. А это почти то же самое, что жечь книги: от неприятного осадка после совершенного избавляешься не скоро.

Васька больше ничего не сожгла, но с книгами в огромном книжном шкафу произошла странная вещь: они исчезли. Трудно установить, произошло ли это в одночасье или на исчезновение потребовалось время, но в один прекрасный день Васька столкнулась с пустыми полками. Это все Мика, решила она, ее римские деяния, больше некому: побоялась, что и с остальными книгами случится то же, что случилось с Торкватто Тассо, и спрятала их подальше, а может, продала.

Васька ждала облегчения от пропажи книг, но оно почему-то не приходило.

Потом, конечно, все забылось, стерлось в памяти; остался лишь единственный вопрос, до решения которого у нее так и недошли руки – кем же на самом деле был загадочный Торкватто Тассо?…

– …Торкватто Тассо, – задумчиво произносит Васька. – Ты знаешь, кто такой Торкватто Тассо?

– Понятия не имею, – пожимает плечами Ямакаси. – Фамилия итальянская… Может быть, художник?

– Может быть.

– Или скульптор, как твой дед.

– Может быть.

– Я, кстати, тоже знавал одного скульптора. Достаточно известного. Правда, он был немцем. Тобиас Брюггеманн. Не слыхала о таком?

Имя Тобиас Брюггеманн ни о чем не говорит Ваське, история искусств и уж тем более современное искусство никогда не были сильной ее стороной. И потом, что значит достаточно известный в понимании Ямакаси? Человек, который подсел к нему в баре, угостил пивом и представился скульптором? Человек, который подвез его на своем малолитражном «жуке» до центра какого-нибудь города, разговорился в пути и представился скульптором? Человек, который делал надгробия для его родителей, и уже поэтому заслуживший определение скульптор?

Известность – понятие относительное.

– Никогда не слыхала. Он же немец, а здесь Россия.

– Он работал и в России. И в Питере тоже.

– Извини…

Васька никак не может взять в толк, почему Ямакаси, до того спокойный и уравновешенный (даже на секс он потратил сил не больше, чем на компостирование билета в трамвае) – так распалился. Дался ему этот скульптор!..

Видимо – дался.

Узкие глаза Ямакаси впились в лицо Васьки с явным желанием содрать с него кожу, брови сошлись на переносице, а на щеках играют желваки. Ямакаси больше не похож на чудесную птицу Кетцаль, скорее – на разгневанного бога из джунглей, или из сельвы, или с высокогорного плато… Где еще обитают разгневанные боги?

– Я не совсем понимаю, милый… – Васька впервые назвала Ямакаси «милым». – Разве не знать имя какого-то немецкого скульптора – преступление?

Кажется, ей удалось разрядить обстановку. Лицо Ямакаси разглаживается, он явно стыдится внезапного выброса ярости и пытается спрятать смущение за улыбкой. Своей обычной добродушной улыбкой, которая вызывает к жизни насекомых в корнях Васькиных волос.

– Действительно, глупо получилось. Просто этот человек… открыл мне глаза на интересные вещи. Он много для меня значит.

Представить, что хоть кто-нибудь из смертных играет существенную роль в жизни Ямакаси, Васька не в состоянии. Главный человек для Ямакаси – сам Ямакаси.

– Чем же это были за интересные вещи?

– Когда-нибудь я расскажу тебе. И обещаю, ты очень удивишься. Очень.

«Когда-нибудь» означает, что Ямакаси собрался задержаться здесь, что он не исчезнет завтра, и, возможно, останется до послезавтра. Васькино сердце бьется медленнее, чем обычно, уж не влюбилась ли она?

Определенно нет.

* * *

«Кьярида миа» означает любимая моя.

Васька выяснила это, задав вопрос Ямакаси напрямую. Правда, с национальной принадлежностью кьяриды дело обстоит туманно. До сих пор не понять, идет ли речь об испанском (Ямакаси никогда не был в Испании), португальском (Ямакаси никогда не был в Португалии) или одном из диалектов итальянского (Италия тоже прошла мимо Ямакаси).

С национальной принадлежностью самого Ямакаси все еще запутанней. Он говорит и думает на русском, и нет никаких свидетельств того, что ему знаком какой-либо другой язык, кроме русского; колченогая кьярида предстает в этом контексте забавным недоразумением.

Ямакаси ничего не рассказывает о местах, в которых родился, и о местах, в которых жил, кто же он на самом деле?

Васька теряется в догадках.

Казах, выдающий себя за японца? Киргиз, выдающий себя за казаха? Кореец, выдающий себя за киргиза? Бурят, якут, китаецентричный малаец? А может, побочный продукт связи воронежской пейзанки и шамана из ненецкого стойбища? Вразумительного ответа от Ямакаси получить так и не удалось. Как не удалось узнать его настоящего, а не подсмотренного в фильме, имени. Как не удалось определить (хотя бы примерно), сколько ему лет.

После бесплодных размышлений Васька останавливается на возрастном промежутке от двадцати до двадцати пяти, только он позволяет безнаказанно сигать с крыши на крышу. После двадцати пяти выжившие в этом необычном виде спорта переходят на тренерскую работу.

Они спят в одной постели, хотя не всегда занимаются сексом. Спать с Ямакаси одно удовольствие, особенно в это, почти тропическое, лето. Несмотря на жару, его тело остается прохладным, а иногда – так просто холодным. Один раз холод, идущий от Ямакаси, сыграл с Васькой дурную шутку: она проснулась среди ночи в полной уверенности, что птица Кетцаль мертва. То есть – абсолютно мертва. Тщетные попытки уловить ее дыхание привели Ваську к тому, что она просто приникла ухом к груди, к той стороне, где расположено сердце.

Тишина.

Тишина длилась секунду, вторую, третью. И по мере того, как они наползали друг на друга, складывались в минуты, Васькой овладевало оцепенение, она и сама – холодела. Смерть может быть заразна, подумала Васька, смерть может быть заразительна.

Стоит ли это открытие гибели птицы? – большой вопрос.

Стоит ли это открытие гибели самой Васьки?..

Тогда она и вправду была близка к гибели – или ей казалось, что близка. Ухо примерзло к груди Ямакаси, скрюченные пальцы рук не разгибались, тонкие ледяные иглы покалывали кожу, что ей теперь делать и чего не делать? Волевым усилием оторвать себя от тела, затрясти его, закричать, зарыдать, вызвать скорую?..

– Опс, – насмешливый голос Ямакаси прозвучал как гром с ясного неба. – Что случилось, кьярида? Ты как будто чем-то взволнована?

– Кто научил тебя этому дурацкому слову? – от неожиданности она задала самый глупый вопрос из всех возможных.

– Парень, у которого я одолжил эспарденьяс, – странно, раньше шла речь о подарке. – Так что же все-таки произошло?

– Ничего. Мне просто показалось, что… что у тебя не бьется сердце.

– Решила, что я умер? – Ничего я не решала.

– Не переживай, я не умру, кьярида. А если умру – то совсем не так, поверь мне.

– Я верю.

Васькино ухо по-прежнему покоилось на груди Ямакаси, и по-прежнему в ней была тишина. Пустота. Ни одного звука. От осознания этого у Васьки путались мысли: даже у птиц есть сердце и вряд ли чудесная Кетцаль – исключение. А если сердца нет…

– Ты удивлена, что не можешь его найти? – искусством влезать в чужие головы он овладел в совершенстве, чертов клоун. Вот и сейчас: влез, взялся за кончик утка, взялся за кончик основы – и быстренько все мысли и распутал.

– Ничего я не удивлена.

– Ты просто не там ищешь.

– Что значит – не там?

– Сместись правее.

Васька не совсем понимала, к чему клонит Ямакаси, но послушно сдвинула ухо правее. А потом – еще правее и еще – пока наконец не услышала долгожданное тук-тук.

Тук-тук.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

– Ничего не понимаю…

– Я совсем не такой бессердечный, каким ты представляешь меня, детка. Просто сердце у меня справа.

Васька была сражена наповал этим неожиданным признанием. Чудесная птица Кетцаль с сердцем с правой стороны – это уже слишком. Слишком даже для птицы.

– Вот черт, как такое может быть?!

– Может, как видишь. Внутренние органы расположены зеркально, только и всего. Не такой уж редкий в медицине случай.

– Но и не частый, – среди Васькиных знакомых нет никого с зеркальными внутренними органами. Ямакаси и без этого был личностью исключительной, теперь же его котировки взлетели до небес.

– В этом есть и свои преимущества, поверь. Во всяком случае, если кому-нибудь придет в голову выстрелить мне в сердце, они не найдут его в положенном месте. Мое сердце ускользнет. Разве это не потрясающе?

– Потрясающе.

Оно ускользнет в любом случае, вне зависимости от того, придет ли кому-нибудь в голову выстрелить в сердце Ямакаси, пырнуть его ножом или просто попытаться поймать его в силки; Ваське становится грустно, уж не влюбилась ли она?

Определенно нет.

Иногда Ямакаси исчезает.

Не слишком надолго, этого времени хватило бы, чтобы добраться до Петродворца, бросить монетку в фонтан, съесть мороженое, пофотографироваться с белками в парке, искупаться в месте, где «купание запрещено, проход судов», – и вернуться. Этого времени хватило бы, чтобы посмотреть в спортбаре футбольный матч, а потом финал Уимблдона, а потом – королевскую регату, – и вернуться. Этого времени хватило бы, чтобы сесть в поезд дальнего следования и отъехать от Питера километров на триста. Что расположено в трехстах километрах от Питера?

Таллин, Хельсинки, Бологое.

Насчет Таллина и Хельсинки Васька не совсем уверена.

Как не совсем уверена, что Ямакаси будет возвращаться всегда. Единственное, что хоть немного ее успокаивает, – он никогда не берет с собой рюкзак. И все вещи в нем находятся на своих местах, ни одной не пропало. Васька уже сто раз подолгу держала в руках каждую из вещей, за исключением записной книжки, просто книги и буклета с самолетами. У нее даже появились свои любимцы: китайские шары, например, их можно вертеть в руке и при этом они издают тихий мелодичный звон. Затем идет зажигалка «Зиппо» с кактусом и койотом, воющим па луну. В зажигалке отсутствует кремень, Васька выяснила это опытным путем.

И еще календарик.

Иногда Ваське кажется, что схема метрополитена, нарисованная на нем, меняет свою конфигурацию. Да нет же, она совершенно уверена в этом! Еще вчера красная и желтая линии сходились вместе под углом в сорок пять градусов, а сегодня идут параллельно друг другу. Еще вчера черная и синяя линии пересекали желтую, а сегодня черная исчезла и осталась одна синяя. Ваську злит, что все судьбоносные для неизвестного ей метрополитена события происходят помимо нее. Она часами вглядывается в календарик, стараясь схватить линии за руку в момент их трансформации – куда там! Они всегда находят способ объегорить Ваську.

Глазение на календарик часто вводит ее в состояние некоего транса. Тогда границы матовой поверхности календаря раздвигаются, зажеванные углы перестают существовать, и Васька явственно видит черноту туннелей, светофоры, стрелки для перевода рельсов, проносящиеся мимо платформы и даже людей на платформах. И даже таблички с названиями станций. Названия на них прочесть невозможно (редкая психологическая особенность Васьки и здесь даст о себе знать), но…

В этом «но» все и дело.

Ей кажется – нет, она уверена! – что могла бы их прочесть. Могла, могла! – при определенном стечении обстоятельств, под определенным углом зрения, в определенное время суток; единственное необходимое условие: Васька должна быть в этом чертовом метрополитене!

Она должна найти чертов метрополитен. Или хотя бы узнать, в каком городе он расположен. Она отправится в тот город (где бы он ни находился), и тогда проблема, столько лет мучившая ее, разрешится сама собой.

Сумасшедшая на первый взгляд идея овладевает Васькой настолько, что она не возвращает календарь на место, а оставляет себе. И мысль о том, что этот поступок выставит ее перед Ямакаси в невыгодном свете соски-недоумка, роющегося в чужих вещах, больше не волнует Ваську. Едва добравшись до работы, она поочередно показывает календарь сразу нескольким людям из «Ноля» с просьбой прочесть надписи на линиях, под линиями и, если удастся, – на обороте.

По-моему, тут написано по-английски, после недолгого изучения календарика говорит официант Ив, Уточни у Виталика, он в этих делах волочет.

Васька терпеть не может Виталика, порочную тварь, отдаленно напоминающую сторчавшегося Джонни Деппа, к тому же Виталик ходит в друзьях блаженной дурочки Мики. Она бы в жизни с ним не заговорила, но календарь заставляет ее с легкостью отступить от принципов.

– Это не английский, – после минутного молчания заявляет Виталик, нимало удивленный вниманием Васьки. – Это скорее, немецкий. Видишь эту букву с двумя точками сверху?

– Вижу, – цедит Васька, ей очень хочется вломить Виталику по морде, да так, чтобы оказался задействованным его красный мокрый рот и чтобы кровь брызнула из него фонтаном. И залила бы к едрене-фене не только Виталикову физиономию, но и опознанную им букву с двумя точками сверху.

– В английском таких нет, как ты сама понимаешь.

– Понимаю.

– Это точно немецкий… Вот здесь, внизу, одна из станций заканчивается на «-штрассе». А штрассе – это как раз и будет улица по-немецки. Ферштейн?..

Он еще издевается, подонок. Сейчас побежит докладывать пауку, что сестра совсем взбесилась и пристает ко всем со схемой метро.

Подонок и есть.

– Шайзе! – с энтузиазмом произносит Васька. Виталик с не меньшим энтузиазмом вытягивает губы в трубочку и причмокивает им, имитируя поцелуй:

– Пупхен!..[30]

Ваське ничего не остается, как направиться к Ральфу.

Ральф, еще один обмылок, еще одно человеческое недоразумение. Младший из четырех совладельцев «Ноля за поведение», он до смерти влюблен в паука. И в то, что сооружает паук на своей дьявольской паучьей кухне. Ральф-мямля, Ральф-рохля, Ральф-тюфяк – таким он видится Ваське. И если Виталик представляет собой самодостаточное шайзе, то Ральф становится таковым лишь в контексте ее блаженной дурочки сестры. А сам по себе он вполне безобиден, и даже местами симпатичен, такой себе немчик с типичной баварско-саксонско-вестфальской физией и аккуратными очочками на кончике носа. Ральф – главный вассал паука, он занимается снабжением кухни, (а в свободное от кухонных дел время) сидит в маленьком темном закутке, отделяющем кухню от общего коридора и с вожделением наблюдает за ведьмовскими манипуляциями. Специально для этих целей в закутке установлен барный стул, и все знают, что это – стул Ральфа, и не тревожат его. Ну разве это не сумасшествие, не полный распад личности?..

Возможно, это всего лишь последствия приема наркотиков.

В «Ноле» поговаривают, что Ральф баловался ими еще в Германии и даже отсидел в тамошней тюрьме какой-то микроскопический срок, но теперь вроде бы завязал и переключился на кулинарные изыски шеф-повара их ресторана.

Лучше бы уж продолжал ширяться, курить крэк и жрать экстази – так, во всяком случае, думает Васька.

Ральф относится к ней с большой симпатией, если не сказать – почтением; даже странно, что ведьма не рассказала о сложностях и противоречиях в их семье… семье, ха! —

Они никогда не были семьей.

Иногда (не очень часто) Ральф принимается причитать и жаловаться Ваське на холодность паука, и просить содействия в разрешении этой проблемы. Он рисует радужные картины будущего, которое никогда не наступит. В этом будущем Ральф выкупает «Ноль» у своих подельников (отставного попа и двух педиков) и открывает целую сеть других ресторанов, и даже не в России, а в Германии или на Таити. Бизнес нисколько не мешает личной жизни, и они с liebe Мика становятся счастливыми Jungverheirateten[31], а потом – счастливыми Ehepartner[32], а потом – счастливыми Eltern[33] троих здоровеньких, толстощеких и толстоногих киндеров.

А лучше – четверых.

В этом месте Ральфова бреда Васька всегда мысленно показывает ему «фак».

Мы не оставим и вас,liebeВаска (Ральф так и произносит – «Васка», вот умора!). Вы непременно будете жить с нами, и мы конечно же постараемся устроить вашу жизнь ко всеобщей радости и благополучию.

В этом месте Ральфова бреда Васька всегда мысленно показывает ему пять «факов».

В самое последнее время она стала замечать, что распад личности Ральфа Норбе вышел за пределы чистой психологии и перенесся на внешний облик. Уже несколько раз она становилась свидетельницей тому, что у сидящего в своем темном закутке Ральфа меняется лицо.

Вернее – черты лица.

Вернее – отдельные его детали.

Куски отбивных вместо щек, креветки вместо глаз, куриное крылышко вместо носа; на губах можно заметить устриц (устрицы пищат); изменения нестойки и мимолетны, появившись на мгновение они тут же исчезают – но они есть.

Это все ведьма, ее проделки.

Пора бы Ральфу перестать так сильно увлекаться кухней «Ноля». Васька все время хочет сказать ему об этом, и о креветочных глазах, и о пищащих устрицах, но как-то не подворачивалось случая. Да и разве Ральф ей поверит?

Люди никогда не видят себя со стороны.

Она находит медитирующего Ральфа там, где он и должен быть: на барном стуле. С лицом Ральфа, слава богу, все в порядке.

– Здравствуйте, Ральф.

– Здравствуйте, Васка… – Ральф даже не смотрит в Васькину сторону. – Ваша божественная сестра готовит божественных каплунов, божественный окорок с инжиром и божественный земляничный крем.

– Обалдеть. У меня к вам просьба, Ральф.

– Слушаю.

– Здесь слишком мало света…

– Для чего?

– Для моей просьбы. Давайте выйдем туда, где можно что-то разглядеть.

Васька бесцеремонно тянет Ральфа за рукав – иначе, чем бесцеремонностью, его в такие божественные моменты не проймешь.

– Вот, взгляните, – она протягивает ему календарь, едва оказавшись в светлом нешироком коридоре, отделяющем ресторанный зал от кухни с предбанником.

– Что это?

– Надо полагать, схема метро какого-то немецкого города. И мне бы очень хотелось знать какого.

Некоторое время Ральф рассматривает календарь и даже шевелит губами от усердия.

– Ну? – не выдерживает Васька.

– Кто вам сказал про немецкий город? Он совсем не немецкий. Это испанский город.

– Что значит – испанский? – Васька начинает злиться.

– Названия всех станций указаны на испанском. Я думаю, это Барселона.

– Спасибо, вы мне очень помогли.

– Я всегда готов вам помочь, вы же знаете, liebe Васка. Жду не дождусь, когда мы станем родственниками. Уговорите свою божественную сестру.

Почти родственная непристойность в стиле Ральфа: приложить два пальца ко рту и развернуть их, имитируя воздушный поцелуй.

– Сделаю все, что в моих силах, – Васька мысленно посылает пришибленному немцу десять «факов» подряд.

– Что-нибудь еще?

– Год. Меня интересует год, который указан на календаре.

Ральф снова начинает шевелить губами и, спустя пару секунд, выносит вердикт:

– Текущий.

Последующие четыре часа проходят в страшных мучениях. Фирменный омерзительный эспрессо, который обычно готовит Васька, оказывается еще более омерзительным, чем когда-либо. И у каждого, кто имеет несчастье подойти к барной стойке, она пытается выведать, какому же, черт возьми, городу принадлежит схема метро на календаре. Через четыре часа она становится обладательницей целой коллекции городов:

Лондон

Мадрид

Кёльн

Сан-Паулу (где это вообще?)

Рим

Монреаль

Мехико

Токио

Варшава

Париж

Берлин

Сеул

Пхеньян (до этого коммунистического счастья Васька точно не добраться)

Вена

Прага

Будапешт

Добро бы каждый из городов был упомянут хотя бы дважды, но нет: все существует в единственном экземпляре. Исключение составляет лишь год на обратной стороне календаря – здесь ни у кого не возникло разночтений, он – текущий.

Истины Ваське не добиться, но, может, Ямакаси знает истину?

Едва дождавшись конца смены, Васька чуть ли не бегом отправляется домой и находит Ямакаси, лежащим на диване. Обычно к лежанию добавляется еще и беспрерывное щелканье телевизионным пультом. Ни на одном канале красавчик-азиат не задерживается дольше тридцати секунд, если, конечно, речь не идет о просмотре порномультфильмов по видео. И о широко разрекламированном Шаброле, не последнем, между прочим, режиссере. Ямакаси вылавливает его из общего стремительного потока программ в таких количествах, что Ваське скоро начнет казаться: весь мировой кинематограф состоит из одного Шаброля.

С другой стороны, Шаброль (смысл фильмов которого постоянно ускользает от Васьки) все-таки предпочтительнее, чем порномультяшки.

На Шаброля птица Кетцаль хотя бы не дрочит.

Зато на мультяшках делает это с завидным постоянством. Вне зависимости от того, находится рядом Васька или пет. Справедливости ради, при ней Ямакаси старается не циклиться на всех этих «Голубых девушках», «Невестах-эльфийках» и «Сливках первой ночи».

Но сейчас, кажется, Васька пришла не вовремя.

Ямакаси косит глазом на очередную пургу про щупальца (канонически олицетворяющие мужские гениталии) и запутавшихся в них крутобедрых красоток со стоячей грудью, булавочным ртом и широко распяленными глазами.

Ни трусов, ни плавок он не носит (очевидно, для того, чтобы легче было добираться до члена, если приспичит) и не приспускает штанов. Его лицо остается спокойным и безучастным даже тогда, когда он кончает, и в этом отношении мастурбация ничем не отличается от их с Васькой секса.

– Тебе помочь? – спрашивает Васька, пристально глядя на торчащий из белых полотняных брюк член Ямакаси и испытывая острую тоску по им обоим, уж не влюбилась ли она?

Определенно нет.

– Не стоит, кьярида, – в голосе Ямакаси нет ни тени смущения. – Я уже заканчиваю. Три минуты… Ты подождешь?

Любитель мультяшных sexy-герлз обладает уникальной способностью ставить в глупое положение даже такую отвязную девчонку, как Васька. Она же борется сразу с тремя искушениями: развернуться и уйти, съездить Ямакаси по морде и прилечь рядом с ним. Лучше все-таки уйти, не видеть, как победительная густая струя взлетит вверх и шлепнется ему прямо на живот, на некоторое время похоронив под собой татуировки.

Ровно через три минуты спрятавшаяся в глубине мастерской среди мрачных гипсовых и мраморных фигур Васька слышит голос Ямакаси:

– Все в порядке, детка!…

Ямакаси поступил по-свински, и это неожиданным образом освобождает Ваську от переживаний по поводу соски-недоумка, роющейся в чужих вещах. В конце концов, она имеет право на ответное свинство и потому с легкостью бросает календарик со схемой на липкий живот Ямакаси.

– Что это? – спрашивает он, приподняв календарь двумя пальцами.

– Нашла сегодня утром на полу. Наверное, вывалился из твоего рюкзака. Он тебе нужен?

– Нет, – он совсем не удивлен, да и Васька придумала отличную версию – и чего было бояться?

– Календарик на этот год. В нем можно отмечать памятные даты…

Пожалуй, Васька погорячилась, выпустив недостижимое метро из пальцев. Что, если Ямакаси придет в голову смять календарь, подчистить им следы восхищения порномультом или вообще порвать на части? Это было бы для Васьки самой настоящей трагедией.

– Памятные даты? Я не настолько сентиментален.

– Тогда я возьму его себе, если не возражаешь, – быстро, слишком быстро говорит Васька.

– Конечно, возьми. У меня где-то был еще один… Был еще один? Интересно, где он сейчас, этот «еще один»? По крайней мере, в рюкзаке у этого календарика не было братцев.

– Кстати, что за метро там изображено?

– А там изображено метро?

– Да. Схема линий метрополитена.

– Никогда не всматривался.

– Зачем же ты его купил?

– Я его не покупал. Это подарок.

Главное, чтобы Ямакаси помнил об этом, когда Васька поинтересуется происхождением календаря в следующий раз.

– Вещь слишком незначительная, чтобы быть подарком, ты не находишь?

– К чему ты клонишь? – Ямакаси наконец-то соизволил приподняться и застегнуть брюки.

– Пустячок. Безделица, – Васька никак не может успокоиться. – Не представляю человека, который отделался бы таким подарком.

– Да что ты пристала ко мне с этим календарем? Ей-богу, я не помню, как он мне достался.

– Я и не настаиваю, чтобы ты вспомнил.

– Слушай… Мне даже самому вдруг стало интересно… ну да, это не был подарок. Календарь лежал в пачке сигарет, точно.

– Какой пачке?

– Той, которую я подмел в кафе.

– Которую оставил какой-то тип и ты решил – не пропадать же добру?

Удивительно, но Васька помнит все, что когда-либо говорил Ямакаси, – до последней фразы, до последней буквы в предложении. Она могла бы стать биографом междометий и многоточий Ямакаси, она могла бы стать реставратором его обветшавших со временем историй, она могла бы организовывать этнографические экспедиции в дебри его высказываний.

– Да. Только это был не просто случайный тип. Мы с ним познакомились часа за три до того, как он ушел… Выпили пивка.

Дело обстоит именно так, как и предполагала Васька. Если сейчас Ямакаси предъявит ей Тобиаса Брюггеманна, скульптора, она нисколько не удивится.

– И кто же это был?

– Тобиас Брюггеманн. Вот оно!

– Тобиас Брюггеманн, – с нажимом повторяет Ямакаси. – Помнишь, я говорил тебе о нем?

– Скульптор?

– Да. Он представился скульптором. Достаточно известным.

– И ты ему поверил?

– Он показал мне свои работы.

– Прямо в кафе?

– Ну, работы не в буквальном смысле. Фотографии работ.

– И как?

– Что?

– Как тебе его работы? Произвели впечатление?

– Я не большой ценитель. Но скажу так: это оригинальные скульптуры, я таких больше не видел. Он ваяет мертвых. Твой дедуля никогда бы до этого не додумался.

– Почему это? Здесь тоже полно мертвецов. Лошади Рокоссовского уж точно нет в живых. А еще имеется макет памятника писателю Чехову, а он лет сто как нас покинул. Не говоря уже о Марксе и Энгельсе. Такого добра полмастерской наберется.

По большому счету, Ваське глубоко плевать на дедулю и его творческие достижения; имя Чехова вызывает у нее не больше эмоций, чем имена ураганов, терзающих юго-восточное побережье США; ей все равно, оставила ли после себя потомство лошадь Рокоссовского или так и подохла, ни разу не ожеребившись. Но есть вещи, которые раздражают Ваську не на шутку. Частые упоминания Тобиаса Брюггеманна, например. Совершенно нелогичные упоминания, выставляющие Ямакаси дурачком, вралем и застревающей личностью! Ваську раздражает, что Ямакаси путается в показаниях: сначала он говорил, что скульптор Брюггеманн много для него значит и даже обещал рассказать историю, подтверждающую этот тезис. Теперь же он признался, что знакомство с сомнительной знаменитостью произошло в кафе, за пивом и разглядыванием картинок. Непонятно, чего хочет сам Ямакаси – чтобы Васька признала существование Тобиаса Брюггеманна как известного скульптора? Или чтобы Васька признала его существование вообще?..

– Это совсем другое, кьярида. Когда я говорил о мертвых, я и имел в виду мертвых. Он изображает людей в момент их смерти. Или через какое-то время после нее.

– Я потрясена, – Васька принимается хохотать. – Это, конечно, новое слово в истории искусства.

– И что здесь смешного?

– Да нет, просто…

Ямакаси не дает Ваське договорить:

– На самом деле, история довольно забавная. В том кафе, где мы познакомились, его не очень-то любят. Можно сказать – ненавидят лютой ненавистью. Хотя он столуется там каждый день и задолжал ребятам кругленькую сумму.

– Зачем же они его обслуживают?

– Боятся. Про него ходят всякие слухи. Что он-де страшный жмот и обходится без услуг натурщиков. Просто сидит тихонько в том кафе с утра до вечера и делает всякие наброски с посетителей и персонала.

– И что же в этом ужасного?

– В этом – ничего. Сначала он делает наброски. Потом переносит их на материал, из которого получаются скульптуры… Я не слишком силен в технологии, что там может быть? Дерево, камень, глина?.. Словом, он лепит всех этих случайных людей и лепит их смерть. В натуралистических подробностях. Жертва автомобильной катастрофы, жертва авиационной катастрофы, жертва взрыва газового баллона. Жертва, погибшая от рук серийного убийцы. Жертва, повесившаяся на брючном ремне. Жертва заказного преступления: полголовы у нее отсутствует и все это воспроизведено очень достоверно… Здорово, да?

Ямакаси ждет от Васьки хоть какой-то реакции, но она молчит.

– Его скульптуры так и называются: «Жертва № i», «Жертва № 2», «Жертва № 3» и так далее.

– Сколько же их всего?

– Последней в альбоме была «Жертва № 16». Рассказ про скульптора и его жертвы не кажется Ваське таким уж привлекательным, в нем нет никакой изюминки, – как нет изюминки в большинстве унылых криминальных сводок. Рассуждения птицы Кетцаль на тему керамических, терракотовых – праздничных – убийств были намного ярче.

– И что случилось с жертвой № 16?

– Она утонула. Ты бы ее видела!

– Не горю желанием…

– Раздувшаяся туша, под остатками одежды – какие-то речные твари, шея обмотана водорослями.

– Ты находишь это забавным? По-моему – так самая настоящая мерзость.

– Не спорю, но главное не в этом.

– А в чем?

– В том, что он лепил эту тушу с главного администратора кафешки. Сделал набросок исподтишка, а затем… воплотил задуманное в глине. А администратор – уже после этого творческого акта – возьми да помри. И знаешь, как он умер?

Та еще загадка.

– Поехал на рыбалку, свалился с мостков, хлебнул воды – его и затащило в омут. Нашли беднягу недели через две.

– С шеей, обмотанной водорослями? – уточняет Васька.

– Бинго! – теперь уже Ямакаси заливается смехом и щелкает пальцами. – С шеей, обмотанной водорослями, с речными тварями под одеждой и даже с двумя рыболовными крючками и обрывком лески в щеке. Понимаешь, этот Тобиас – он все предвидел! А может, сам все и спровоцировал.

– Действительно… Великий человек, – соглашается Васька, помолчав. – С остальными пятнадцатью случайными натурщиками из кафе случилась та же лажа?

– Абсолютно. К ним одно время захаживал один бизнесмен: выпить кофе по утрам, биржевые сводки почитать…

– А теперь?

– Теперь не ходит. Заказное убийство, паф-паф-паф, та-та-та – и нет бизнесмена. Таков он – Тобиас Брюгге-манн: сделает набросок, сделает скульптуру, а через некоторое время объект его творчества – кирдык, и отправляется к праотцам. Теперь ты понимаешь, почему эти ребята из кафе так его боятся?

– Неизвестно, кого он может нарисовать в следующий раз?

– Бинго, бинго, бинго! Половина уже поувольнялась к чертовой матери, но это же не спасает… Что, если он понаделал сотню эскизов впрок?..

У каждого есть свой Тобиас Брюггеманн, неожиданно думает Васька. Он сидит в неизвестном кафе, на неизвестной улице, в неизвестном городе, – и это может быть самая грязная кафешка; и самая короткая, состоящая из одного дома и брошенной бензоколонки улица. И самый неказистый город, заваленный мусором и занесенный песком с ближайшего карьера. Где бы не находился этот город – рано или поздно ты все равно окажешься там. Это будет выглядеть случайностью, досадным недоразумением, незапланированной остановкой в пути – встречи с Тобиасом не избежать.

Бумага для набросков у него всегда под рукой.

– Ты как будто загрустила, кьярида?

– Нет… Слухи о всех шестнадцати смертях подтвердились?

– Достоверно известно только о трех.

– Администратор, бизнесмен… И?

– Еще официантка. Пала от руки серийного убийцы, я ее не застал.

Тобиас Брюггеманн почему-то волнует Ваську все больше и больше.

– Расскажи мне про него, – едва произнеся это, она начинает ощущать сухость во рту. Ладони, наоборот, становятся влажными: те же чувства Васька испытывала в детстве, когда Леха мучил их с Бычком страшилками из жизни тополя-кровососа.

– Рассказать про кого? Про серийного убийцу?

– Про скульптора.

– Ага! Ты тоже заинтересовалась! – Ямакаси торжествует. – Ему лет сорок пять или около того. Невзрачный мужичонка при пиджаке и галстуке. Запомнить лицо невозможно, я, во всяком случае, не смог. Бывают такие стертые хари, все в них вроде правильно, все на месте – а пролетают мимо кассы.

– Бывают, – подтверждает Васька.

Ведьма обладает точно такими же внешними данными.

– Конечно, потом, когда специально начинаешь всматриваться, проявляются кое-какие особенности.

– Особенности?

– Ну, например, у него аккуратный пробор на голове, и прическа волосок к волоску. А сами волосы – не очень хорошие. Тусклые и какие-то жидковатые. Родинка на щеке. Или, скорее, небольшая бородавка. Глубоко посаженные глаза. Немного скошенный подбородок. В общем, симпатягой его назвать трудно.

– Что же ты тогда к нему подсел?

– Я бы и не подсел. Просто я несколько раз заходил в то кафе, и он всегда был там, сидел за столиком у окна. Это его столик, никто больше за него не садится… Приду – он сидит, собираюсь уходить – он сидит. А однажды случилось так, что он ушел раньше. Тут-то ребята мне все и рассказали. И про то, что он за скульптор, и про его наброски, и про то, как у них откинулись администратор с официанткой. И про то, что все они теперь трясутся и гадают: кто же будет следующим?

Васька так и видит эту картину: в маленькую ничем не примечательную кафешку, затерроризированную инфернальным скульптором-смертью, влетает чудесная, переливающаяся всеми цветами радуги птица Кетцаль. Птица ходит по столам, склонив голову набок, опрокидывает чашки, выклевывает ягоды из десертов, накачивается сладким вином, портит клювом обивку стульев, потрясает татуировкой перед впечатлительными посудомойками, но ей всё готовы простить. Только бы она разобралась по-мужски с тухловатым гнилозубым захватчиком.

– Зубы у него хорошие, – неожиданно говорит Ямакаси, и Васька вздрагивает. – Что правда, то правда. У меня у самого зубы что надо, проволоку можно грызть. Но у него – так просто загляденье, хотя он и дымит, как паровоз. Курит одну за другой. Вообще-то он оказался занятным мужиком. Философом. Сначала он угостил меня пивом, потом я его. Мы с ним даже поговорили какое-то время. Он сказал, что никому не желает зла, просто работает, потому что это его работа. А другой работы он не знает и не хочет знать. Он ведь художник, творец… И тут же, в подтверждение своих слов, нарисовал меня. Получилось очень похоже.

– И ты позволил ему себя нарисовать? Хочешь стать жертвой № 17?

Ямакаси почти слово в слово повторяет то, что уже говорил Ваське однажды:

– Не переживай, я не умру, кьярида. А если умру – то совсем не так, как предполагает этот скульпторишка.

В прошлый раз Ямакаси относился к Тобиасу Брюгге-манну с гораздо большим почтением.

– А как он предполагает?

– Не знаю, я ведь больше его не видел. Придумает, наверное, чего-нибудь оригинальное. Вон твой дедуля тоже… сколько всего нагородил.

– Мой дедуля не ваял утопленников. И жертв серийного убийцы.

– Да не важно, что он ваял, а что нет… Речь-то не о твоем дедуле, а о Тобиасе Брюггеманне. Он, кстати, очень удивился, когда узнал, что его творчество имело такой неожиданный резонанс. И что на него все здесь смотрят косо. Пообещал не напрягать ребят. Пообещал, что сменит кафе, вот только с долгом заведению придется повременить. Он, мол, еще не продал ни одной скульптуры, но когда продаст – сразу расплатится.

Интересно, найдутся ли дураки, которые купят растерзанную жертву маньяка или утопленника с двумя рыболовными крючками в щеке – пусть бы они были хоть из чистого золота.

– Ясно, что желающих приобрести такие страсти немного. Так я и сказал Тобиасу, когда пролистал его фотоальбом…

– На немецком? – вдруг спрашивает Васька.

– Почему на немецком? Обычный альбом с подписями от руки.

– Вы разговаривали на немецком?

Ямакаси хмурит лоб, он не совсем понимает, куда клонит Васька.

– Но ведь Тобиас Брюггеманн – немец. Ты же сам сказал.

– А-а… нуда. Если он немец, значит и говорили мы на немецком, по-другому-то как?

– Ты знаешь немецкий?

– Как родной.

За недолгое время работы в «Ноле» Васька выучила несколько ходовых фраз, которыми пользуются liebeгости отставного попа и двух педиков, время от времени появляясь на горизонте барной стойки:

ich esse gern Eis[34]

ich lieben der schönt Mädchen[35]

ihr Kaffee schmeckt nicht[36]

(хотя в последнем случае они, как правило, употребляют обтекаемое – «не совсем удачный»).

Именно эти фразы Васька и вываливает перед Ямакаси, скрепив их для надежности абстрактным Schlagsahne-Zucker-Mitch[37] и добавив леворадикальное «шайзе».

– Что я произнесла, а?

Васька почти торжествует, но ухватить птицу Кетцаль за самоуверенный хвост не так-то легко.

– Думаю, это просто набор слов, – после недолгого раздумья говорит Ямакаси.

– Немецких слов, – уточняет Васька. – Может быть, переведешь хоть одно?

– С чего бы это мне их переводить? Решила меня проверить?

– Не тебя. Тобиаса Брюггеманна.

На лицо Ямакаси набегает тень, и без того узкие глаза сужаются еще больше, скулы подтягиваются к уголкам рта: секунда – и он ударит Ваську или того хуже: сомкнет железные пальцы на Васькиной шее. Бедные шейные позвонки, их остается только пожалеть.

Японец, выдающий себя за казаха, зажмурив глаза, думает Васька, – средневековый японец. Актер театра Кабуки в маске разгневанного демона; она смотрела колоритный сюжет о Кабуки вполглаза, а нужно было отнестись к нему с гораздо большим почтением.

– Ладно, ладно. Ты меня поймала!.. – если он и рассердился, то на какую-то минуту, не больше, а теперь – хохочет. – Я всё это придумал. Развел тебя, как ребенка, а ты и купилась!

– Всё?

– Ну, не совсем все… Но про официантку, рыболовные крючки в щеке и шестнадцать жертв – придумал. Тут у тебя с ума сойдешь, среди этих чертовых памятников. Может, выкинем хотя бы половину барахла? А то здесь народу столько, что яблоку упасть негде, чувствуешь себя как на митинге обманутых вкладчиков.

– Может, и выкинем половину, – соглашается Васька. – А лучше сразу всех. Сдадим оптом в музей городской скульптуры.

– Отличная идея.

– А календарь? А сигареты? Все, что ты рассказал о них, тоже розыгрыш?

– Нет, это-то как раз правда.

– Какая из правд?

– Слушай, их забыли на столике в кафе, а я подобрал. Вот и все.

– Значит, их забыл не скульптор? – Васька совсем запуталась.

Ямакаси обнимает Ваську за шею, притягивает к себе и шепчет на ухо:

– Нет. И ему не сорок пять, и у него нет близко посаженных глаз и нет бородавки на щеке. Но это не значит, что Тобиаса Брюггеманна не существует.

Васькино ухо мгновенно покрывается ледяной коркой. Тобиас Брюггеманн скользит по ней на коньках, беспечно заложив руки за спину: коньки привязаны к тобиасовым башмакам куском веревки, впереди него – канал, позади – собаки и мельницы, а сверху – птицы. Все как на картинах художника Брейгеля, Васька тоже видела о нем сюжет. Или даже целый фильм.

По каналу «Культура».

Если Ямакаси будет так настойчив в упоминаниях Тобиаса Брюггеманна, то рано или поздно она увидит по телевизору и его.

Шайзе!

– На календаре есть схема метро.

– И что?

– Мне нужно знать, в каком городе находится это метро.

– А там разве не указано?

– Я просто прошу тебя объяснить. Ты ведь носил этот календарь с собой.

Она настойчиво сует календарик в руки Ямакаси. Тот смотрит на него ровно секунду, потом поворачивается к Ваське и аккуратно касается кончиками пальцев ее подбородка. В глазах его – легкий налет сострадания, или Васька ошибается?

Так и есть: сострадание и еще что-то.

Любопытство. Удовлетворенность происходящим.

И снова – обычная для Ямакаси пустота.

– Вообще-то здесь нет никакого метро. Только дом и деревья…

– О чем ты говоришь?

– Сама посмотри. Дом и деревья.

Он прав.

Стоит только вернуть себе календарь, чтобы убедиться в этом. Размеры календарика не изменились ни на миллиметр, это по-прежнему пластиковый прямоугольник с зажеванными краями. Но вместо линий (черной, синей, желтой, красной) на нем пропечатан пейзаж: цветные холмы, строй пирамидальных тополей и вдали, на вершине одного из холмов, – дом под плоской черепичной крышей.

Замечательная картинка.

Тем более что она уже видела ее и даже мечтала попасть внутрь.

Местность называется Тоскана, это в Италии.

Впервые она узнала о Тоскане (как узнала о многом другом) из телевизионной программы. Да нет, это был фильм, романтическая баллада об одной американке, купившей дом в Италии; перипетии сюжета не так уж важны, а вот дом Васька запомнила.

Она хотела такой же тосканский дом, какой был в фильме.

Она хотела такой же сумасшедшей красоты мотоцикл, какой был в другом фильме.

Она хотела так же бродить с большой собакой по берегу моря, как это было еще в одном фильме.

Слишком много препятствий, чтобы осуществить хотя бы одну из этих идей, к тому же героиня фильма про дом в Тоскане была писательницей и уж наверняка не страдала редкой психологической особенностью, которой страдает Васька.

Все дело в дислексии.

Она – причина всех Васькиных несчастий. И еще – сестра. Ведьма. Паук.

Всякий раз отправляясь по невидимой дороге от тосканского дома до берега моря (с большой собакой, лающей на волны), Васька натыкается на паука, паук не дает ей сделать и шага, то и дело напоминая: ты беспомощна, ты беспомощна, ты беспомощна.

А у самого паука тем временем все в полном порядке.

Васька уверена – будь с ней рядом любой другой человек, а не блаженная дурочка… не будь с ней рядом вообще никого – все обернулось бы по-другому.

Много лучше.

Почти счастливо.

Ямакаси что-то говорит, следовательно – нужно ответить ему и прекратить, наконец, снова и снова падать в бездну своей ненависти к пауку.

– Что с тобой происходит, кьярида?

– Ничего. Здесь и правда сфотографирован дом. Наверное, я просто спутала календарики, у меня их накопилось с десяток. Валяются по всей мастерской…

– Давай выкинем все это гипсовое дерьмо. Получится отличная студия…

– Тут не только гипсовое дерьмо. Есть и мраморное дерьмо, и глиняное дерьмо, и деревянное, а в общем, я согласна.

– Хочешь, займемся сексом?

Ваську так и подмывает сказать ты уже занимался сексом, но в данной ситуации лучше промолчать. Ямакаси бывает очень милым, он, несомненно, привязался к ней, развлекает историями, в которых трудно отличить правду от вымысла. При его красоте, экзотичности, грации, умении летать над крышами и вечной сиесте, которую он носит в карманах штанов, – при всем этом он мог выбрать не Ваську, любую другую. И любая другая с радостью согласилась бы стать его девушкой.

Исключение составляют лишь оголтелые феминистки, лесбиянки, Валерия Новодворская и те ненормальные, что мечтают о карьере в крупных компаниях, адвокатских конторах и органах государственного управления.

Васька искренне верит: таких наберется немного.

– Скажи, милый… Я хоть немного тебе нравлюсь? – голос Васьки немного подрагивает, черт знает что, уж не влюбилась ли она?

Определенно нет.

– Нравишься ли ты мне? – он с готовностью закрывает глаза и принимается ощупывать ее лицо кончиками пальцев, как это сделал бы слепой. – Ты хочешь знать, нравишься ли ты мне?

– Да.

– Что это? Берега прекрасных озер? – пальцы Ямакаси касаются Васькиных век. – Они заросли лилиями? Они заросли камышом?..

– Это всего лишь глаза, – уточняет Васька.

– А это? Что это? Чудесный склон чудесной горы? – пальцы перемещаются ниже.

– Это всего лишь нос…

– Может быть, это – вершина бархана? Гребень волны?

– Это губы, милый…

Густопсовая банальщина, любовный примитив. Штамп, стершийся от частого употребления, как правило, за ним следуют манипуляции с застежкой от лифчика и просьба раздвинуть ноги; услышав такую неказистую игру слов Васька рассмеялась бы в лицо любому парню, попросила его покинуть помещение и больше не утруждать ее визитами.

Но в исполнении Ямакаси банальщина вдруг приобретает сакральный смысл.

– Ты все еще хочешь знать, нравишься ли ты мне?

– Да.

– Вот что я скажу тебе, кьярида… Только не обижайся на меня.

– Я постараюсь, – упавшим голосом говорит Васька.

– Я… Я хочу жениться на тебе!

Ослепительно сверкнув, глаза птицы Кетцаль на мгновение подергиваются матовой пленкой и тут же снова выпускают свет; перья птицы переливаются и дрожат. Она распускает хвост (украшенный картинками непристойного содержания) и оглашает окрестности победным криком.

В этом – весь Ямакаси. Никогда не поймешь, шутит он или говорит серьезно.

– Я согласна, – хохочет Васька. – Только при одном условии.

– Можешь не прописывать меня в своем колумбарии…

– Нет-нет… Я не то хотела сказать… При условии что Тобиас Брюггеманн будет на нашей свадьбе шафером.

– Не волнуйся, кьярида, – улыбка сходит с лица Ямакаси и все черты его обостряются. – От Тобиаса Брюгге-манна тебе не отвертеться.

* * *

…Они повторяют полеты два или три раза в неделю: предпочтение отдается центру, Васильевскому и Петроградке, Чук и Гек не встретились им ни разу. Взбираясь на крышу, Васька непременно вспоминает о Гоа и юго-западной оконечности Португалии (живы ли перцы? что-то они запропали, могли хотя бы звякнуть, вот и верь после этого в вечную любовь).

Вспоминает – и тут же забывает.

Ревнивая близость неба не позволяет ей думать ни о чем другом, кроме самого неба. Касаясь макушкой его внешнего края, видя впереди себя (или чуть справа, или чуть слева) полотняную спину Ямакаси, Васька чувствует себя почти счастливой.

И нет никаких других причин, чтобы не чувствовать себя подобным образом.

Ямакаси вовсе не альфонс, как можно было бы предположить, исходя из содержимого рюкзака. Каждое из его возвращений после непродолжительной отлучки знаменуется фруктами, мясной нарезкой, холодными вареными креветками и пивом. А недавно он подарил Ваське дорогое белье из дорогого магазина: говорят, девушкам нравятся, когда их парни дарят такие вещи. Ямакаси считает себя ее парнем – это произвело на Ваську гораздо большее впечатление, чем само белье.

Лучше не думать о нем – о белье, не о Ямакаси.

Выбор белья обнаруживает, что Ямакаси знает в нем толк. Фирма не самая раскрученная, скорее – отличающаяся аристократизмом и респектабельностью. К тому же фактура и цвет белья идеально подходят к Васькиной коже. Для парня, у которого есть только одна жилетка, одни штаны и сандалии эспарденьяс, такой выбор можно считать поразительным. Скольким же еще девушкам он дарил то же самое?

– Оказывается, ты большой специалист по женскому белью, – подначивает Ямакаси Васька.

– Совсем не специалист. Купил первое попавшееся.

– Что-то непохоже.

– Неужели ты ревнуешь, кьярида?

– Вовсе нет, – гневно отвечает Васька и в ту же секунду понимает:

конечно же это ревность. Ревность и больше ничего.

– Можешь выбросить, если хочешь, – теперь уже Ямакаси подначивает ее.

– Еще чего!..

Белье действительно прекрасно. Но лучше не думать о нем.

Можно, например, подумать о татуировках. У нее тоже есть татуировка (пятилистник на правом плече); татуировка была сделана года три назад в состоянии алкогольного опьянения, в какой-то сомнительной tattoo-лачуге на окраине города. Владелец лачуги, явно находившийся под кайфом, представился как мастер, гы-гы, татуажа. Одного взгляда на мастера хватило бы, чтобы бежать из лачуги куда глаза глядят. Но Васька была не в состоянии передвигаться и к тому же безумно хотела испохабить тело хоть каким-нибудь изображением. После получасового рассматривания каталога, она остановилась на крылатом солнечном диске, и, согласовав с мастером, гы-гы, татуажа рисунок, место расположения рисунка и вопрос оплаты за рисунок, со спокойной совестью заснула в кресле.

Мастер разбудил ее через четыре часа.

У Васьки раскалывалась голова и страшно жгло плечо, но все это стоило перетерпеть ради потрясающего своей красотой крылатого солнечного диска.

– Можно уже посмотреть? – трепеща от радости, сказала Васька.

Мастер, гы-гы, татуажа надолго задумался.

– Может, пивка? – неожиданно предложил он.

– Не покатит.

– Водочки?

Васька никогда не похмелялась, а потому отвергла и водку.

– Тогда косячок, а? – не унимался мастер. – Есть косячок с отличной таджикской анашой.

– Не парь мне мозги. И дай сюда зеркало.

Шумно вздохнув, мастер, гы-гы, татуажа вручил ей небольшое круглое зеркало в металлической оправе и, пятясь задом, затрусил в противоположный конец комнаты.

То, что Васька увидела в зеркале, потрясло ее до глубины души и минут на пять лишило дара речи. Вместо роскошного солнечного диска, украшенного крыльями и драконами, она увидела жалкую пародию на цветок яблони или пятипалой сирени; во времена ее покойного дедули и покойных родителей такие стилизации именовались фестивальной ромашкой.

Васька не стала устраивать скандал (хотя могла бы) и не покалечила мастера, гы-гы, татуажа (хотя могла бы), она просто сказала ему: «Чтоб ты сдох», и гордо покинула салон. Некоторое время горе-мастер бежал за ней и высказывался в том духе, что пятилистник – это совсем неплохо и ненамного хуже, чем крылатый солнечный диск, и что сам по себе такой пятилистник означает тайны пола, и что он передает скрытые значения и скрытую сущность вещей.

Со временем Васька привыкла к пятилистнику и больше не мечтала избавиться от него, и даже стала находить в нем суровую прелесть.

О татуировках Ямакаси не скажешь, что они прелестны. Их слишком много, они перетекают друг в друга и иногда противоречат друг другу, невозможно выявить, что доминирует в этом сообществе: геометрические узоры, растительные узоры или стоящие особняком символы (крылатого солнечного диска среди них нет).

Васька почти уверена: в необычных татуировках Ямакаси зашифровано нечто, что помогает ему летать, а значит, помогает летать самой Ваське…

А может, в них нет ничего такого, и то, что делает с крышами и со своим телом Ямакаси, – не совсем полет. А хорошо рассчитанная, проверенная многолетними тренировками цепочка трюков.

Голая акробатика.

Впрочем, все это не так уж важно.

Железные холмы редко бывают пустынны, они скрывают в своих складках определенное количество самых разнообразных персонажей, из наиболее часто встречающихся:

– романтически настроенные влюбленные парочки с неизменным шампанским и пластиковыми стаканчиками к нему

– психоделически настроенные бомжи с неизменной жидкостью для очистки стекол

– настроенные на премиальные кровельщики, трубочисты и установщики спутниковых антенн

– молодые люди с гитарами и пивом

– нудисты с детективами в мягких обложках

– абитура с учебниками в твердых обложках

– потенциальные самоубийцы

В основном все они – милейшие люди, улыбчивые и открытые; на Ямакаси они реагируют, как реагировали бы на появление в воздухе покойного дирижабля «Италия», открытой платформы с президентом РФ или выездной лавочки секс-шопа:

хлопки, свист, одобрительное улюлюканье.

Иногда в тело крыш бывают вмонтированы мансардные окна, и нужно помнить еще и об этом, чтобы не влезть в историю.

В тот раз они тоже обнаружили мансардное окно.

Вернее, обнаружил его Ямакаси, Попадись окно на Васькином пути – она бы просто обошла его стороной.

Ямакаси, как обычно, то исчезал, то появлялся в поле ее зрения, расстояние между ними всегда остается одним и тем же. А теперь оно сократилось до минимума: так бывало всегда, когда свободный полет Ямакаси прерывала слишком широкая улица или площадь, или река.

Но ни площади, ни реки за ближайшим кровельным обрывом не было.

А Ямакаси сидел на корточках посередине уходящей под горку крыши и рассматривал что-то под ногами.

Как ему только удается всегда сохранять равновесие?подумала Васька.

Самой опасной частью полетов были именно остановки, – постоянное движение, напротив, давало определенную устойчивость.

– Эй! – крикнул Ямакаси. – Иди-ка сюда, кьярида. Я кое-что нашел!

«Кое-что» оказалось мансардным окном, каких они за последние недели перевидали как минимум десятка полтора. Но это, в отличие от остальных, было приоткрыто.

– Не хочешь зайти в гости? – спросил Ямакаси.

– С чего бы это? – удивилась Васька.

– Просто так.

– Не думаю, что это хорошая идея…

Очевидно, у них были разные представления о хороших идеях: Ямакаси не торопился отлипать от окна.

– А я бы зашел, – задумчиво сказал он.

– Во-первых, слишком узкая щель. Сюда и кошка не пролезет, – это было явным преувеличением: кошка пролезла бы вовнутрь наверняка.

Ямакаси поскреб подбородок и легонько толкнул алюминиевую раму. Она тотчас же приподнялась и стала перпендикулярно плоскости окна. Теперь в помещение за окном можно было бы протащить не только кошку, но и животное покрупнее: бойцового пса или самого Ямакаси.

– А так? Пролезет?

– Послушай, мы даже не знаем, есть кто дома или нет. Мы не знаем, что это за дом… Вдруг нас примут за воров?

– Тебя это смущает?

Чудесная птица Кетцаль пользуется малейшей возможностью, чтобы продемонстрировать полное отсутствие понятий о том, что есть хорошо и что есть плохо. Границу между добром и злом, проходящую по душе Ямакаси, никто не охраняет: погранотряды распущены, контрольно-следовая полоса затоптана, колючая проволока на ней проржавела, истончилась и порвалась.

Ваську это нисколько не напрягает.

– Меня ничто не может смутить, ты же знаешь.

– Вопрос с хозяевами решается в течение двух секунд, – наставительно сказал Ямакаси и постучал костяшками пальцев в стекло.

В комнате внизу не наблюдалось никакого движения. Перед глазами Васьки проплывали отдельные ее детали: широкая низкая тахта, покрытая клетчатым пледом, такое же низкое кресло, пустой письменный стол справа, стеллаж с какой-то аппаратурой слева, огромный плакат над тахтой.

Что изображено на плакате – неясно.

– Видишь, никого нет дома.

– Не факт, – Васька все еще осторожничала. – Что, если хозяин принимает ванну? Хороши же мы будем, если он нас застукает.

– Хорош будет он, – парировал Ямакаси. – Мы хотя бы одеты. Идем?

– Я подожду тебя здесь…

Он уже не слушал Ваську, так ему хотелось оказаться внутри. Через мгновение он уже стоял в комнате, оглядываясь по сторонам.

– Ну что?

– Пока тихо. Пойду осмотрюсь.

Его не было около минуты, и всю эту минуту Васька ждала приглушенных криков, стука падающих предметов и тел, звона чего-то бьющегося – в случае, если Ямакаси застанет хозяина (хозяйку) пьющими чай на кухне, и хозяин (хозяйка) окажутся слабонервными. Наконец Ямакаси снова появился в комнате и махнул Ваське:

– Здесь никого нет. Влезай!

С крыши комната выглядела гораздо привлекательнее, – может быть, потому, что часть ее была скрыта от глаз. Теперь же, когда она раскрылась полностью, к тахте, низкому креслу, письменному столу справа и стеллажу слева добавилось не слишком много деталей интерьера: платяной шкаф в нише и шпалера на противоположной от тахты стене.

«Кое-что из аппаратуры» оказалось музыкальным центром с двумя колонками.

Телевизора в комнате не было.

Странное место, подумала Васька, ни одна вещь в комнате не в состоянии пролить свет на личность хозяина, непонятно даже, кто тут живет: мужчина или женщина; или женщина, расставшаяся с мужчиной; или мужчина, бросивший женщину.

Семейная пара? Вряд ли – все здесь говорит об одиночестве и о временности жилья – самый настоящий гостиничный номер, а не квартира.

Огромный плакат, висящий над тахтой, тоже не слишком порадовал Ваську: мужик на черном фоне, но не Киану Ривз, не Брэд Питт и не Джонни Депп – лысоватое, одутловатое, очкастое чмо с прилизанными жиденькими волосами на косой пробор, в пиджаке и водолазке по моде каменного века. Повесить у себя над кроватью такое счастье не решился бы и слепой.

– Небогатый антураж, – сказал Ямакаси. – Там еще есть кухня, туалет с ванной и маленький коридор. На кухне шаром покати, зато смотри, что я нашел!

Он вытащил из-за спины распечатанную бутылку с вином и два пластиковых стаканчика.

– «Совиньон Бланк», Новая Зеландия!

– С ума сойти. Хорошее вино?

– Понятия не имею. Прочитал название на этикетке. Разлив вино по стаканчикам, Ямакаси подхватил свой и принялся ходить по комнате, заглядывая во все ее немногочисленные уголки.

– Совершенно нечем поживиться, – сказал он. – Похоже, что здесь и не живет никто. А все, что можно было вынести, вынесли до нас.

– Только почему-то оставили музыкальный центр. Музыкальный центр на стеллаже – вещь, безусловно, дорогая: аэрокосмический дизайн корпуса, серебристая передняя панель, стильные маленькие колонки.

– Ты большая умница, кьярида, – Ямакаси приподнял свой стаканчик и поднес к губам. – За тебя.

Вино оказалось тягучим, вяжущим, со слегка заметным привкусом – то ли ягодным, то ли травяным. Ничего особенного, по большому счету. В том, чтобы пить чужое вино в чужой квартире, может, и есть кайф, но при условии, что это должны быть совсем другое вино и совсем другая квартира.

А эта квартира не нравилась Ваське – и гостиничной безликостью, и отсутствием какой-либо тайны; даже Ямакаси со всей своей экзотичностью не расшевелил ее. Напротив, это она как будто поглотила развеселую ярко окрашенную птицу, прибила к земле.

– Смотри-ка, что я нашел!.. – он стоял у распахнутых створок платяного шкафа и рассматривал его внутренности: одинокий костюм на перекладине, белая рубашка, светло-голубая рубашка, светло-бежевая рубашка. И дорожная сумка в углу. Мельком скользнув взглядом по одежде, Ямакаси присел на корточки перед сумкой и бесцеремонно дернул молнию на ней. Васька вздохнула: а она-то еще переживала из-за инспекций его чахлого рюкзака, идиотка!…

– И как? Есть что-нибудь интересное?

– Погоди…

Он запустил обе руки в сумку – глубже, еще глубже, а потом стал просто выбрасывать вещи на пол: футболка, еще одна, несессер, прозрачный пакет с носками, фляжка из белого металла, сувенирная матрешка с лицом Петра Первого, сувенирная тарелка с разведенными пролетами Дворцового моста, туристическая карта города, вельветовые шорты песочного цвета, несколько буклетов, узкий белый конверт.

– Как думаешь, кьярида, мне пошли бы такие шорты? – спросил Ямакаси.

– Безусловно. Хочешь примерить?

До сих пор Васька имела счастье видеть Ямакаси только в двух ипостасях: в полотняном casual и абсолютно голым. Возможно, смена декораций пойдет ему на пользу.

– Пока воздержусь… А костюм? Как думаешь, хорош бы я был в костюме?

– Просто неотразим.

– А сейчас я недостаточно неотразим?

– Никакая одежда не сделает тебя лучше, чем ты есть, – сказала Васька и, помолчав, добавила. – И хуже тоже.

Оставив идею с шортами и костюмом, Ямакаси вскрыл конверт:

– Санкт-Петербург – Дюссельдорф. Вылет через двенадцать дней. Кажется, мы нарвались на гостя нашего города.

– Давай оставим его в покое, а?

– Хочешь уйти? – он больше не выбрасывал вещи из сумки: может быть, потому, что они закончились. А может, подругой, пока еще неизвестной Ваське причине. Спина его напряглась, и, спустя мгновение, он обернулся, держа в руках совершенно одинаковые кожаные мешочки.

Да, их можно было назвать мешочками с затягивающимся на горле кожаными же шнурками. Или кисетами, чей размер несколько превышал обычный. Ямакаси по очереди подбросил каждый из них и подмигнул Ваське.

– Какой?

Она наугад ткнула в левый, и мешочек тут же выпорхнул из руки Ямакаси: чтобы поймать его, Ваське пришлось изогнуться в прыжке. Операция по поимке кожаного кисета обошлась без травм и без отбитых ладоней, хотя он оказался тяжелым. И тяжесть его была настолько приятной, что Васька в первую секунду даже сдуру подумала о золотых слитках.

– Открывай, – скомандовал Ямакаси. – Но… Это не совсем прилично…

– Разве ты не хочешь знать, что там внутри?

– Хочу, – честно призналась Васька. – Тогда открывай.

Когда она, слегка подрагивающими от волнения пальцами, потянула за шнурок, то загадала: золотой слиток, там должен быть золотой слиток; Или колбаска из ткани, туго набитая монетами. В этом призрачном и пока еще полностью не проявленном золотом свете и комната заиграла совсем по-другому. Как именно – этого Васька понять не успела. Края мешочка отогнулись, кожа легонько затрещала, и на свет божий выполз утюг.

Маленький складной утюг для путешествующих из Дюссельдорфа в Питер и обратно.

Утюг, никакое не золото!

У-тюг!

Васька была так уязвлена оскорбительным явлением какого-то сраного утюга, что едва не расплакалась. А подлец Ямакаси принялся хохотать.

– По-моему, ты нашла клад, кьярида! – По-моему, тоже.

Васька с трудом подавила в себе желание запустить утюгом в голову зарвавшейся птице, но удержалась: Ямакаси не виноват, она сама выбрала его левую руку.

Что же тогда в правой?

– Думаю, не утюг, – сказал Ямакаси. – Два утюга это слишком даже для человека, прилетевшего из Дюссельдорфа.

– А может, он прилетел совсем не из Дюссельдорфа.

– Тогда тем более слишком.

Ямакаси уселся на пол, сложил ноги по-турецки и поставил кисет перед собой. А потом подпер татуированной рукой татуированный подбородок.

– На что ставишь, кьярида?

– Ни на что… Я уже поставила. Ты видел сам…

– Да. Но кому-то из нас двоих должно повезти, ведь так?

– Не факт.

– А я думаю, это было бы справедливо.

Он медлил, и чем дольше медлил, тем глупее становилась ситуация. Он медлил и с каждой, минутой что-то неуловимо менялось в нем. Что сделал бы пересмешник Ямакаси, которого она знала? Уже давно бы обнюхал неожиданный рождественский подарок со всех сторон, уже давно распотрошил бы кожу нетерпеливыми руками; несмотря на свой взрослый вид, он все равно остается ребенком. Большим хулиганистым, знающим толк в жестокости ребенком. Трудно представить, куда завели бы их шалости, появись Ямакаси не сейчас, а тогда, в Васькином детстве. И что тогда было бы с Лехой и Бычком.

Ничего.

Они бы просто признали безоговорочное лидерство Ямакаси. Они бы приняли присягу на верность ему и, в подтверждение серьезности и значительности момента, сожрали бы полкило сырой земли и сожгли бы дохлую крысу.

– Ну что же ты? – подстегнула Васька Ямакаси. – Давай.

– Может, не стоит? – неожиданно спросил он.

– Почему?

– Мы можем оставить все как есть, положить вещи на место и уйти. Еще не поздно.

Искать логику в словах и поступках Ямакаси бесполезно.

– Мы не можем оставить все как есть. Потому что все уже не так, как есть. Вино…

– При чем здесь вино?

– Мы выпили хозяйское вино, – в подтверждение своих слов Васька постучала ногтем по пластиковому стаканчику.

– Ты права, – после недолгого раздумья согласился Ямакаси. – Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Даже не подняв распухший кожаный кисет с пола, он потянул за шнурок: так же, как это сделала Васька пять минут назад. И вынул из него пистолет. От неожиданности Ямакаси присвистнул, а Васька судорожно втянула в себя воздух.

В пистолете не было никакой умиротворенности, никакой сентиментальности, он оттягивал руку Ямакаси и, судя по всему, готов был управлять ею.

– Он настоящий? – тихо спросила Васька. Неизвестно, на какую кнопку, на какой рычажок нажал Ямакаси, что именно он поддел пальцем, но из рукояти пистолета тотчас выскочил стальной прямоугольник обоймы. Золотой слиток, который до самого последнего момента плавал в Васькином воображении, имел такую же форму и такой объем.

– Похоже, что настоящий. Но если хочешь, мы можем проверить.

– Не хочу.

Не выпуская из руки пистолета, Ямакаси принялся выщелкивать патроны из обоймы другой рукой. Они падали на почти стерильный светлый паркет с глухим стуком – как падают на землю желуди, недозревшие плоды или капли дождя.

Одна, другая, третья, четвертая, пятая…

Настоящий ливень, когда же он закончится, так немудрено и до нитки вымокнуть, вот черт!..

Шайзе.

– Пятнадцать, – сообщил Ямакаси. – Должно хватить…

– На что?

– На что-нибудь… На всё.

Расставив все пятнадцать патронов в линию и полюбовавшись полученной картиной несколько секунд, Ямакаси смешал их, как смешивают костяшки домина. И снова принялся запихивать патроны в обойму.

– А ведь это еще не конец, кьярида…

Что он имеет в виду?

Глушитель, вот что.

Глушитель, вынутый следом за пистолетом и поначалу показавшийся Ваське обыкновенной стальной трубкой, лейтой-недомерком. Она столько раз видела такие штуки в кино – и вот, пожалуйста, не признала.

Ямакаси больше не обращал на Ваську никакого внимания. Он вставил обойму обратно в рукоять и принялся накручивать глушитель: вз-ззы, вз-ззы, взззз-зззы, от этого звука мурашки бегут по коже. А до сегодняшнего дня она еще наивно полагала, что такие чувства может вызвать лишь царапанье куском пенопласта по стеклу.

Ошибка, хотя и не очень существенная.

Главной ошибкой было то, что она выбрала не тот мешок, ведь ничто не мешало ей сказать «правый» вместо «левого». Главной ошибкой было то, что она вообще согласилась спрыгнуть в эту мансарду, хотя…

Ничего бы это не изменило.

Даже если бы она осталась стоять на крыше, Ямакаси все равно отправился бы вниз и нашел бы сумку, и нашел бы этот пистолет, и патроны к нему, и трубку глушителя, какие проблемы можно решить с ее помощью?.. Можно колоть ею орехи, можно забивать гвозди и проталкивать в бутылку винную пробку, когда под рукой нет штопора… что еще? Еще ее можно использовать вместо утяжелителя для скатерти. Можно толочь чеснок, а это почти то же самое, что колоть орехи, такая вещь пригодилась бы пауку на его дьявольской кухне… Стоп-стоп-стоп, о чем она думает? Ни о чем.

Она просто пытается отвлечься от пистолета. И не просто от пистолета, а от пистолета в руках Ямакаси. Один вид вооруженного Ямакаси вызывает у нее безотчетный страх. – :

Непонятно только – почему. Это же Ямакаси – король воздуха, чудесная птица Кетцаль, парень, с которым она спит и с которым частенько совершает путешествия по питерским крышам. Он столько времени развлекал ее историями, в которых невозможно отличить правду от вымысла, он живет в ее доме, он купил ей дорогое белье, наконец. Он сказал, что хочет жениться на ней (она ему не поверила и наверняка он сам себе не поверил, но ведь слова – слова! – были произнесены); " так почему же она его боится?

• В нем ничего не изменилось, вся та же жилетка и полотняные штаны, и волосы той же длины, и та же татуировка на лице, имитирующая тоненькую бородку. Ямакаси остался прежним, таким, каким был всегда, – и именно этого Васька боится больше всего.

Самое главное в жизни Ямакаси – он сам. И его желания. Ямакаси никогда бы не стал подавлять их, перекрывать им кислород или откладывать на будущее. Они должны быть реализованы: сию минуту, немедленно, в худшем случае – при первой удобной возможности. Вот и сейчас – ему хочется выстрелить.

Потребность в этом настолько велика, что Ямакаси, взведя пистолет на уровень глаз, мечется в поисках цели, переводя его с одного предмета на другой. Несколько раз подслеповатый зрачок ствола останавливался на Ваське, и тогда Ямакаси громко и отчетливо произносил

пау-пау-пау,а затем

паф-паф-паф! пиф!

И па лице у него сразу же появлялось выражение блаженства, – во всяком случае, блаженства в Васькином понимании. Ни во время мастурбации, ни во время секса с Васькой – ни разу у Ямакаси не было такого лица, а в тот момент, когда он разбегается и перескакивает с высокой крыши на низкую крышу, и хватается за пожарные лестницы, и хватается за водосточные трубы, – за его лицом не уследишь: слишком оно далеко, слишком неприступно.

Ей давно пора было сказать ему: успокойся, милый, что ты размахался, еще подстрелишь меня ненароком, а может, этого он и хочет – подстрелить кого-нибудь ненароком. В комнате они одни, следовательно, «кто-нибудь» и есть Васька.

– Ну что ты размахался? – наконец, не выдержав, прошептала она.

– Опасаешься, что подстрелю тебя ненароком, кьярида? – это была самая неотразимая из всех его улыбок, жаль только, что увидеть ее пришлось при довольно сомнительных обстоятельствах.

Лучше сказать правду.

– Опасаюсь. Да.

– Я и сам опасаюсь. Очень уж хочется пустить ее вдело. Да.

– Можно выйти отсюда и пострелять… по банкам из-под пива… по воронам…

– Патронов всего пятнадцать. Не будем тратить их на пустяки.

Банки из-под пива – пустяк. Вороны – безусловный пустяк. Не пустяк то, что может привести к необратимым последствиям, вот на это имеет смысл потратиться: именно такую нехитрую комбинацию мыслей можно прочитать сейчас на лице Ямакаси.

– Ты когда-нибудь стрелял… в кого-нибудь?

– Нет. Если мне нужно было решить проблему, я обычно обходился подручными средствами, – непонятно, шутит он или говорит серьезно.

– Тогда, может, не стоит и начинать?

Ямакаси не торопился с ответом, он приподнял ствол пистолета вертикально вверх и опустил на него подбородок.

– Думаю, пистолет – это очень интеллигентно. А этого мне всегда не хватало – интеллигентности. Ты бы хотела видеть меня интеллигентным человеком, кьярида? Он не собирается стрелять в Ваську.

– Я бы хотела видеть тебя без этой штуки, да. Без нее ты выглядишь гораздо привлекательнее.

– Ты говоришь неправду, детка.

Он отвел пистолет от своего подбородка и снова перевел его на Ваську.

Он собирается выстрелить.

– Давай оставим все как есть, положим вещи на место и уйдем…

– Я уже предлагал тебе это, но ты не согласилась, помнишь?

– Я была не права, признаю. Но еще не поздно…

– Поздно, – сказал он.

И в ту же минуту раздался хлопок. Не резкий, приглушенный и какой-то нежный. Ямакаси все-таки выстрелил. Но не в Ваську, а в плакат над тахтой. На лбу неприятного одутловатого очкарика в водолазке появилась небольшая дырка.

– Мертв, – констатировал Ямакаси. – Завтра об этом сообщат все информационные агентства.

– Он был известным человеком? – коченея от страха, подыграла Ямакаси Васька.

Известность в понимании Ямакаси – вещь относительная, нужно помнить об этом всегда.

– Скорее всего. Иначе его чудесное личико не поместили бы на плакат… Мы не можем оставить все как есть, кьярида. Потому что все уже не так, как есть.

– Плакат, – проницательно заметила Васька.

– Ага. Дырка в плакате. Дырка в стене. Теперь патронов осталось четырнадцать, и мы больше не будем тратить их на пустяки.

– А не пустяки – это что?

– Твоя сестра. По-моему, пистолет решает все проблемы, да?

Ведьма. Паук. Блаженная дурочка Мика.

Васька впервые подумала о том, что неплохо бы избавиться от ведьмы после первого секса с птицей Кетцаль. Проще говоря – убить ее, уничтожить. Все, конечно, могло бы обойтись и разрешиться ко всеобщему удовлетворению, если бы ведьма согласилась разменять квартиру. Учитывая ее месторасположение, планировку и заоблачный метраж, никто бы не остался внакладе. Продав родовое гнездо какому-нибудь нуворишу, они вполне могли рассчитывать на две приличные хаты вдалеке друг от друга. Васька даже согласилась бы на съезд с Петроградки (черт с ней, Петроградкой, лишь бы никогда больше не видеть паука), но Мика…

Блаженная дурочка сказала ей: не рассчитывай, не раскатывай губу, только через мой труп.

Как будто ей мало было всех этих разнесчастных лет, проведенных под одной крышей, и нужно тянуть – тянуть до конца. Быть поблизости, держа под мышкой свою дурацкую, липкую, вонючую паутину в надежде, что рано или поздно Васька ослабит бдительность и попадется.

Эта квартира принадлежала родителям, принадлежала деду, и не нам вершить суд над ней, и не нам ее продавать, и бла-бла-бла…

Пошла ты в жопу, ведьма.

Пошла ты в жёппу!..

Ведьма не уступит. Не может уступить. Не исключено, что именно в наличии квартиры и кухни на ней заключается сила ведьмы. Кухня подпитывает ее дьявольские способности к гастрономии, кулинарии, к лысому черту, – почем Ваське знать?

Неизвестно, кто вызвал к жизни Ямакаси и за руку подвел его к Ваське, – но это хорошо уже тем, что она стала честна сама с собой и сказала себе:

Я ХОЧУ УБИТЬ ЕЕ.

А Ямакаси услышал. Он был готов услышать, потому что слышит только это. Даже татуировки на его теле – побочный промысел, даже бег по пересеченной местности крыш – лукавое хобби, не более того. А на самом деле…

На самом деле Ямакаси и есть Тобиас Брюггеманн.

Скульптор-смерть.

Фигурально выражаясь, конечно.

Ствол пистолета, совсем недавно разрядившийся в злосчастный плакат на стене, нисколько не устал и снова эрегирован – это вполне в духе Ямакаси, что же касается Васьки:

опасная близость ствола заставляет ее быстрее шевелить мозгами, делать далеко идущие выводы и обобщения и смотреть на вещи взглядом, лишенным шор. Неискоренимые бурые пятна на сандалиях Ямакаси, неискоренимые бурые пятна на седле его мопеда; каждый раз устраиваясь на них, Васька испытывает все новые и новые чувства. Сначала это была тошнота, потом настал черед активной неприязни, потом легкой неприязни, потом неприязнь прошла вовсе. Теперь Васька находит их забавными, провоцирующими воображение.

Да, именно так: они забавны.

Как забавны рассуждения птицы Кетцаль об убийстве, как об одной из разновидностей керамического производства. Одна история про рыболовные крючки в щеке администратора кафе чего стоила!.. Они часто разговаривают о смерти, вернее: о чем бы они не разговаривали, разговор все равно упирается в чью-то смерть, конкретную или абстрактную. Ямакаси перекормлен порномультяшками, может, поэтому и смерть кажется ему рисованной?

Влезть в голову Ямакаси невозможно.

Слишком узки его глаза, слишком узок рот, слишком незначительны круглые выразительные ноздри – не протиснешься.

Так же невозможно убить паука.

Было невозможно – до самого последнего времени, до того, как они провалились в эту мансарду, как проваливаются в полынью. Рано или поздно это должно было случиться: в другом месте, при других обстоятельствах, на крыше с мансардным окном или вовсе вне крыши. Они могли найти пакет с пистолетом водном из многочисленных, если не мансардных, – то слуховых окон, или на одном из чердаков, или за одной из печных труб. Они могли найти пистолет просто на улице. Они могли сбить своим мопедом какого-нибудь зазевавшегося прохожего и уехать с места происшествия, прихватив его сумку, а в ней бы оказался пистолет. В конце концов, Ямакаси мог просто купить пушку – вместо бессмысленно дорогого белья для Васьки.

Пора признаться себе: желание убить паука было слишком сильно, чтобы не материализоваться.

Однажды, еще до того, как пропасть без вести в Интернете, умник Леха рассказывал ей об учении каббалы и о древней мудрости, связанной с каббалой: «если вы по-настоящему страстно чего-то желаете – желание обязательно осуществится».

Тогда она не рискнула ничего пожелать.

Теперь – самое время.

– …По-моему, пистолет решает все проблемы, – снова повторил Ямакаси.

– Чьи?

– Твои. Твоя сестра – это проблема, разве нет? Ну, давай же, Васька!…

– Да, – сказала она. – Моя сестра – это проблема. Ты предлагаешь решить ее с помощью пушки?

– Почему нет?

Ведьма – не плакат на стене. Крошечной, бесцветной дыркой во лбу дело не ограничится. Наверняка будет много крови, мозгового вещества и обломков кости в мозговом веществе. При условии, что пуля (одна из четырнадцати) попадет в лоб паука. Если Ямакаси направит ствол в сердце – крови будет еще больше, а это – морока. Непредвиденные хлопоты.

Они покончат с пауком в квартире, где же еще? Васька почти уверена, что не будет испытывать угрызений совести после того, как это случится. И спокойно проживет на месте казни все оставшуюся жизнь. Спрятать труп тоже не составит особого труда: в квартире полно подходящих мест, в одной безбрежной мастерской их наберется с десяток. Нет, избавиться от трупа – не фокус.

Последствия – вот о чем необходимо подумать.

Дьявольский кулинарный талант-паука сделал ее незаменимой фигурой на кухне «Ноля за поведение». Для отцов-основателей «Ноля…» (отставного попа, двух педиков и припадочного Ральфа) исчезновение их liebe шеф-повара равносильно краху их бизнеса. И они бы с этим не смирились, они стали бы искать паука. И не они одни: к делу подключились бы важные шишки, столующиеся в «Ноле» – Васька много раз видела эти шишки не только за столиками, но и на экране телевизора, в местных аналитических программах и программах новостей. Куда направится все это шобло, лишенное гарантированной пайки из трех-четырех блюд и десерта?

Конечно же к ней – к Ваське.

Васька – сестра, и они живут вместе.

До сих пор Ваське казалось, что паук не любит распространяться о трениях в их малочисленной семейке. Что, если Васька ошибается, и кое-кто уже в курсе, что они живут, как кошка с собакой?

Ральф, например.

А если не Ральф – то дерьмо образный официант Виталик.

А если не Виталик – то кто-то из педиков (не руководящих педиков, – других, помогающих пауку управляться с делами на кухне; педики множатся в геометрической прогрессии и с этим ничего нельзя поделать).

А если не педики…

Все равно найдется кто-то, кто капнет на Ваську.

Все остальное будет делом техники – найти труп, а по нему вычислить и убийц, ищи того, кому это выгодно, Васька отдает себе отчет, она – разумная девушка.

Она – разумная, а Ямакаси – неряха.

Шайзе.

Шайзе, шайзе, шайзе, почему мысль об этом пришла ей в голову только сейчас? – Ямакасинеряха.

Не в общепринятом смысле слова, конечно. В повседневной жизни он очень следит за собой: постоянно полощет задницу под душем, оголтело стирает единственную пару носков, а его штаны и жилетка, кажется, вообще никогда не пачкаются. Ничто к ним не пристает, несмотря на возмутительно белый цвет. Но на сандалиях Ямакаси – неискоренимые бурые пятна, и на седле его мопеда – точно такие же, а нож-выкидушка из рюкзака?

Лезвие ножа тоже не блещет чистотой, но Ямакаси нисколько этим не заморачивается.

Чудесная птица Кетцаль привыкла оставлять следы, и ее не переделаешь.

– …Это слишком сложно, милый.

– Что же в этом сложного? Ты хочешь избавиться от сестры?

– Да. Но не таким способом.

– А по-моему, это самый удачный способ. Самый радикальный.

– Не думаю… У нее много покровителей.

– Неужели? А ты никогда не говорила мне, что у нее есть покровители.

– Просто к слову не приходилось.

– Можно шлепнуть ее прямо на улице, если ты боишься осквернить дом.

– Это тоже не слишком блестящая идея… – неужели они всерьез обсуждают возможное убийство паука?

Да.

– Почему?

– Потому что у нас с ней дерьмовые отношения. Дерьмовее не придумаешь. Это ни для кого не секрет, – возможно, Васька несколько преувеличила, но для драматического эффекта сойдет. – И если с ней что-нибудь случится… Не важно где… Все обратят свои взоры ко мне.

– А-а… Нуда. Ищи, кому выгодно.

– Точно.

Ямакаси заметно огорчился: как ребенок, которого лишили любимой игрушки. Не стоит злить и расстраивать его,подумала Васька, во всяком случае, пока пушка у него в руках; что, если он пальнет от расстройства?..

– Вот если бы можно было придумать что-нибудь такое, – медленно, почти по складам произнесла она. – Что-нибудь неожиданное…

– Ты имеешь в виду план? – оживился Ямакаси.

– Ага. Что-нибудь потрясающее.

– Необычное.

– Феерическое, – продолжала наращивать темп Васька.

– Чтоб у всех дыхание сперло, – Ямакаси не отставал.

– Чтобы все стали в тупик.

– Чтобы у всех челюсти отпали!

– Какой-нибудь парадоксальный ход, – Васька почти выдохлась, но не собиралась сдаваться.

– Идеальное убийство, – припечатал Ямакаси. – Всегда мечтал совершить идеальное убийство, но до сих пор как-то не везло. Не складывалось. Все через пень-колоду. Начинаю за здравие, а кончаю за упокой.

Шутит он или говорит серьезно? Ваське все равно.

– Иди сюда, кьярида.

Он все еще сидит на полу, а она взобралась к нему на колени, обхватив ногами спину. Руки Ямакаси обнимают Ваську за плечи, руки Васьки лежат у Ямакаси на груди. Где-то далеко внизу, в ущелье, образованном их телами, – пистолет.

– Он не выстрелит? – спросила Васька без всякого волнения.

– Не знаю.

Хорошо ли она изучила его лицо? Достаточно, чтобы понять: в нем никогда ничего не меняется, а мелкие сиюминутные эмоции – не в счет. Ямакаси – не Чук и не Гек, лица которых – не что иное, как подробная географическая карта Гоа и юго-западной оконечности Португалии, с указанием высот и глубин. Ямакаси – не Ральф с его время от времени всплывающими вместо глаз упадническими креветками. Ямакаси всегда остается самим собой.

Но теперь Васька видит не красавчика-азиата, и не чудесную птицу Кетцаль, и даже не порочного типа, мастурбирующего под аккомпанемент японских порномультяшек – она видит такую же Ваську, одержимую идеей убийства сестры.

Ямакаси зеркально отражается в Ваське (или Васька зеркально отражается в Ямакаси) – ничего удивительного, учитывая, что и органы внутри его тела расположены зеркально.

– Тебе-то это зачем, милый? Зачем тебе ввязываться в эту историю? Зачем убивать?

– Хочу тебе помочь.

– Удивительно.

– Моей девушке отравляют жизнь, разве я не имею права вмешаться? Что же тут удивительного?

– И это вся правда?

– Конечно.

– Ты даже не спросил, есть ли у меня основания для убийства…

– А зачем? Если ты думаешь об этом и готова на это решиться – у тебя наверняка есть веские основания.

– А если их нет?

Он не раздумывает ни минуты, он касается губами Васькиного лба, никогда раньше она не удостаивалась такого нежного, почти братского поцелуя.

– Тогда все еще проще, кьярида. Ничтожность повода – лучшая почва для идеального убийства. Ни ярость, ни злость, ни дурное настроение, ни нетерпение не помешают его продумать. Доверься мне…

«Доверься мне». Кажется, Ямакаси уже говорил это однажды. В реестрах Васькиного архива-фраза отнесена к папке «Первый секс с Ямакаси».

Содержимое папки еще не классифицировано.

– У тебя уже появились идеи? – Васька и не заметила, как ее руки оказались на животе Ямакаси, а потом спустились еще ниже.

– Не идеи, нет… Кое-какие наметки. Но сначала я должен познакомиться с ней. С твоей сестрой, я имею в виду.

– Зачем? – идея или наметка, как бы это не называлось, не слишком удачна, она отдается в сердце мгновенным острым толчком, уж не влюбилась ли Васька?

Определенно нет.

– Ну как – зачем? Чтобы понять, что она за человек.

– Я сама расскажу тебе, что она за человек. Я многое могу рассказать о ней, поверь.

– Нет-нет, твой взгляд будет слишком субъективным.

– И насколько близко ты собираешься с ней познакомиться? Так? – Васька уже вовсю орудует в паху Ямакаси: он не мешает ей, но и не особенно реагирует на ее ласки.

– Ты говорила, она работает в ресторане…

– Да. Шеф-поваром.

– Не мешало бы ее навестить как-нибудь.

– Ну, это в случае, если мы прихватим отсюда костюм. В твоем обычном виде тебя в наш ресторан не пустят.

– Там жесткий дресс-контроль?

Ямакаси никогда не производил на Ваську впечатление человека, знающего, что такое дресс-контроль, а вот поди ж ты! Откуда что взялось!…

– Не то чтобы такой уж жесткий… Но очень многие, в том числе толкущиеся там учредители, наверняка отреагируют на тебя неправильно.

– Это почему же?

– Они педики.

Васька благоразумно упоминает педиков и выносит за скобки отставного попа и припадочного Ральфа. Быть может, Ямакаси отпугнут хотя бы педики. А уж на попа, и тем более на Ральфа с креветками вместо глаз, он точно наплюет.

– Да и черт с ними, с педиками. К тому же в любом ресторане есть черный ход, ведущий прямиком на кухню. Я прав?

– Да, – Ваське очень не хочется говорить это. – Да, конечно…

– Постой… Ты сказала – «наш ресторан».

– Разве?

– Я запомнил. Ты тоже там работаешь?

– Да. Не на кухне, не переживай. Я варю кофе.

– Это называется бариста, – довольный собой, Ямакаси легонько щелкает Ваську по носу, попутно освобождаясь от ее руки в своем паху.

Сверхделикатно, приходится признать.

– Это называется хериста, – поправляет Васька. – Кофе у нас омерзительный. Его никто не пьет.

– Отчего же тебя держат?

– Из-за сестры. Если бы не она – меня бы давно выкинули. Но поскольку она заправляет на кухне и без нее ресторан просто развалился бы, владельцам приходится мириться и со мной… Они не могут ни в чем ей отказать, и я, неблагодарная скотина, этим пользуюсь. Я достаточно объективна?

– Вполне. Ты меня восхищаешь.

– Значит, тебе не обязательно знакомиться с моей сестрой?

– Послушай, кьярида… Ты должна мне Доверять…

«Ты должна мне доверять» и «доверься мне» – насколько тождественен смысл этих фраз? Он совершенно разный. Доверься мне – всегда было направлено на Ваську, делало ее главным действующим лицом. Ты должна мне доверять означает: отойди в сторону, мать твою, кьярида. Разберемся без твоих соплей и желательно тогда, когда ты полностью очистишь горизонт.

– Не вижу смысла тебе доверять…

– Напрасно.

– …но хочу предупредить. Если уж так случится, что ты все-таки просочишься в «Ноль…». Это название ресторана – «Ноль за поведение». Так вот, если ты просочишься туда, лучше бы тебе не заказывать блюда, которые готовит моя сестра.

– Как скажешь, кьярида.

– Поверь, так будет лучше.

– Я понял, понял… А заказать у тебя кофе не возбраняется?..

Они все еще сидят в чужой квартире, хозяин которой может появиться в любой момент. Но Васька почему-то уверена, что он не появится. Хотя бы до того момента, пока они не уйдут отсюда.

Уйдут же они в конце концов?…

Это происходит даже раньше, чем рассчитывала Васька, не бросившая даже прощального взгляда на простреленный бумажный лоб типа на плакате. Они покидают мансарду тем же путем, которым пришли – через окно; в активе визита – пушка с четырнадцатью патронами, в пассиве – секс, которым они так и не занялись.

В последующие дни тоже не было никакого секса.

Равно, как не было самого Ямакаси. Во всяком случае, Васька видела его гораздо реже, чем обычно. Раньше его отлучки были не слишком продолжительны, – щадящи, сверхделикатны. Теперь они удлинились, как тени в предчувствии сумерек, а предыдущей ночью она не обнаружила птицу в своей постели.

Это вовсе не означает, что Ямакаси покинул квартиру, он просто переместился в ту ее часть, где до сих пор безраздельно властвовал паук.

Все последующее происходит под лозунгом «Ты должна мне доверять».

Они уже знакомы – Васька знает это точно.

Он не приходил в ресторан – в этом Васька не совсем уверена, потому что в «Ноле» существует черный ход.

– Что происходит? – каждый раз спрашивает Васька.

– Все идет замечательно. Ты поразишься, насколько удачно все складывается, – каждый раз говорит Ямакаси.

И прижимает ее к себе.

Лучше бы он этого не делал.

Все дело в запахе, который стали источать татуировки Ямакаси. Запах слишком слаб, чтобы разложить его на составляющие, слишком тонок, но он существует. И он знаком, хорошо знаком Ваське. То есть – был знаком когда-то очень давно, в детстве, и она сделала все, чтобы избавиться от него. Изгнала его навсегда. Это как-то связано со снами, ну да – с ее собственными, плохо охранявшимися снами. Она была недостаточно бдительна (а какой бдительности можно ожидать от ребенка?), она беспечно разгуливала по своим снам, пока в один прекрасный момент не поняла, что ее сопровождают. Поначалу это были просто силуэты, – легкие, как бумажные кораблики, плывущие к водостоку. Хотя сами кораблики не просматривались, Васька помнит это хорошо; кораблик из бумаги – псс-ы, он никогда бы ее не увлек. Нет, там были вещи посерьезнее корабликов и много красивее:

мотоцикл, сверкающий хромированными деталями, с фарой и подфарниками, наполненными лунным светом умная птица с такими древними глазами, что зрачки в них растрескались и превратились в пыль новехонький трамвай с огромными колесами и поющим на все лады звонком: «исполняю желания, исполняю желания, исполняю желания»

однажды Васька едва не вскочила на его подножку, и ей бы это удалось, если бы трамвай не набрал скорость и не ушел из-под носа в самый последний момент. И остановился чуть поодаль, как будто выжидая – побежит за ним Васька или нет.

Она бы побежала, она готова была побежать, но что-то остановило ее: липкая темнота, сгустившаяся над головой трамвая, притаившаяся в углах открытой задней площадки.

В этой липкой темноте, так не вовремя, так неосмотрительно явившейся маленькой Ваське, и крылась разгадка: ни чудесного мотоцикла, ни прекрасной птицы, ни восхитительного новехонького трамвая со звонком никогда не существовало. А существовала только темнота: это она создавала и проецировала образы, она заманивала Ваську, чтобы сожрать, слопать ее и косточек не оставить. И у этой темноты было имя.

МИКА.

Мика – вот кто обманом пролезал в ее сны, вот кто сопровождал ее, прикидываясь тем, что так нравилось Ваське, вот кто норовил подойти близко-близко. Что же тогда сделала Васька? – быстренько проснулась и поймала Мику прямо на месте преступления: Мика сидела у кровати и подло, по-змеиному держала Ваську за руку. Она пыталась приручить Ваську хотя бы во сне. Тогда-то Васька и почувствовала этот запах – такой же липкий, душный, приторный. Запах человека, который до обморока хочет, чтобы его любили.

И готов заплатить за это любую цену.

Выросшая Васька давно позабыла – и про сны, и про запах.

И вот сейчас он сам напомнил о себе.

Ведьма ничуть не изменилась за столько лет. Она до сих пор до обморока хочет, чтобы ее любили. И готова заплатить за это любую цену. Вот и Кокетничает с татуировками Васькиного парня. Метит их, как мартовский кот.

«Ты поразишься, насколько удачно все складывается», – говорит Ямакаси.

Еще бы – не удачно. Но лучше не думать об этом.

Лучше – довериться.

А ещё лучше – поймать пряничную суку, курсирующую между собственным логовом и сортиром, прижать к стене, накрутить ее патлы себе на кулак и спросить напрямую: «положила глаз на моего парня, ведьма?»

Ваську так и подмывает сделать это.

А совсем недавно желание разобраться с пауком настигло ее прямо на чертовой работе, за барной стойкой. И она обязательно осуществила бы его, если бы не Чук.

Неформальный Чук в (если не пафосном, то, во всяком случае, – изысканном) интерьере «Ноля» – в этом была первая странность. Обычно люди Чукова склада, да и Васькиного склада тоже, довольствуются демократичной кофейней, где в меню обязательно присутствуют пирожки с капустой и с рисом и яйцами. Васька не помнила, говорила ли ЧукГеку, где именно работает (может, и говорила), но они никогда не приходили в «Ноль».

Ни разу.

Вторая странность заключалась в том, что Чук был один.

Существовала и третья странность – Васька даже не сразу сообразила, кто именно стоит перед барной стойкой: Чук или Гек. Конечно же они не были похожи. Вернее, были похожи, как могут быть похожи брюнет и блондин. Вернее, Васька просто забыла, кто из них брюнет, а кто блондин, в её воображении они с некоторых пор проходили под довольно расплывчатым оперативным псевдонимом перцы,

как вариант – отцы

как вариант – зайцы-энерджайзеры

как вариант – Гоа и юго-западная оконечность Португалии.

Оба они нравились Ваське. Нравились настолько, что Васька даже выучила одно слово по-португальски: специально для того, чтобы доставить удовольствие кому-то из них. Тому, кто бывал на юго-западной оконечности Португалии.

Там бывал Чук.

Или Гек?

Не суть важно, а русский перевод прекраснейшего португальского слова гласил: «тросик для фотоаппарата».

Не слишком впечатляюще.

Оба они нравились ей, и секс с ними тоже нравился, так почему Васька не может сообразить, кто же стоит сейчас перед ней – Чук или Гек? Масть могла бы ей помочь, но полумрак у барной стойки обманчив, блондин? брюнет? – так сразу и не разберешь.

– Привет, – сказала S часть дуэта ЧукГек.

– Привет, – ответила Васька, тотчас нацепив на себя приятельскую улыбку. – Куда же вы запропали, парни? Я думала о вас.

– Вряд ли ты о нас думала, Гек погиб.

В первую секунду Васька почувствовала облегчение: если Гек исключается, то перед ней – Чук, двух мнений быть не может. Значит, она назовет Чука именно Чуком и не поставит себя в дурацкую ситуацию. Но что сказал Чук?

ВрядЛиТыОнасДумалаГекПогиб.

Вот так, безо всякой интонации, плотно подогнав слова друг к другу и оставив лишь небольшие зацепки, зазоры, выступы, чтобы, ухватившись за них и подтянув тело, можно было добраться до вершины смысла: ГЕК ПОГИБ.

– Как погиб? Что значит погиб?

– Это значит, что его больше нет, – Чук смотрит на Ваську так, как будто она виновата в смерти Гека.

– Мне очень жаль… Сварить тебе кофе?

– Свари.

На Чука уже оборачиваются, весь его вид диссонирует с обстановкой «Ноля»: потрепанные джинсы, черная майка, тяжелые ботинки на ногах, уйма кожаных браслетов на запястьях, а еще скейтборд, торчащий из рюкзака. Чук чертовски молод, чертовски высок, чертовски загорел, мускулист, пропорционально сложен; он – явная угроза для постоянных посетителей ресторана, всех этих небедных людей, не таких молодых, высоких, загорелых и мускулистых. Пришедших сюда с подружками, невестами и любовницами, Васька ни секунды не сомневается, что в непристойных фантазиях подружек, невест и любовниц парни, подобные Чуку, фигурируют всегда. В качестве водопроводчиков, сантехников, садовников, инструкторов по фитнесу и горным лыжам, шоферов-дальнобойщиков, коммивояжеров с набором насадок для пылесоса.

Насадки интересуют скучающих самочек больше всего.

Дерьмообразный официант Виталик уже смотрит в их с Чуком сторону и недвусмысленно семафорит Ваське рукой: «сплавляй своего дружка к чертовой матери, пупхен, не зли папашек».

Иди ты в жопу, мысленно отвечает Васька.

– …Как это произошло? Когда?

– В тот вечер, когда мы виделись в последний раз. Помнишь?

В последний раз они виделись в тот вечер, когда Васька познакомилась с Ямакаси. К несчастью, Васька почти не помнит Чука и Гека в контексте этого вечера, они не были водопроводчиками, сантехниками и коммивояжерами, их роль свелась к тому, чтобы представить Ваське

человека-паука

человека-кошку

человека-ядро

но Васька думала о них тогда, – прежде, чем забыть окончательно. С печалью. С предчувствием возможного несчастья. Они слишком тяжелы, слишком неповоротливы для того, чтобы одолеть крыши, пусть качаются на волнах, пусть качаются в небе, пусть присасываются к загубникам аквалангов и крутят педали, а крыши им не по зубам – и вот, пожалуйста. Так и случилось.

– Гек сорвался с крыши? Разбился насмерть?

– Точно, – кофе уже стоит перед Чуком, но он даже не думает к нему прикасаться.

– Я ведь говорила вам…

– Я тоже говорил ему – «не стоит, брателло, может, человек-паук и прав». Он не послушал меня. И тебя тоже. Почему ты не пришла на похороны, Васька?

Чук – странный парень, как она могла прийти на похороны, если даже не знала, что Гек погиб?

– Я ничего не знала про похороны.

– Разве Ямакаси ничего тебе не сказал?

Это что-то новое. Настолько новое, что Васька машинально берет чашку с кофе, до сих пор стоявшую перед Чуком, и отхлебывает из нее глоток.

Самая настоящая бурда.

Шайзе.

– А он должен был сказать?

– Он ведь теперь твой парень, я прав?

– Он ничего мне не говорил… Он знал?

– Он знал. Мы виделись.

– Когда?

– На следующий день… После того… После того как это произошло.

На следующий день после того, как они с Ямакаси познакомились. На следующий день после того, как погиб Гек. Какое из событий важнее?

То, что связано с Ямакаси.

В том, что связано с Ямакаси, слишком много неясностей, недоговоренностей, она и раньше подозревала это. Неясность, недоговоренность, зыбкость воздушных потоков, обманчивая надежность кровельного железа, обманчивая доступность пожарных лестниц, хитросплетение татуировок, хорошо отрепетированная пустота азиатских глаз. Он кажется наивным простачком и хитрым змием одновременно, он пялится в дурацкие порномультяшки и вынюхивает места, у которых когда-либо задирал лапу Шаброль.

Не последний, между прочим, режиссер, уж не влюбилась ли Васька?

Определенно да.

Да. Да. Да.

Кем бы он ни был на самом деле. Не Шаброль – Ямакаси. Она влюблена в него, как кошка. Кошка влюблена в человека-кошку. Смешно.

– Чему ты улыбаешься? Ведь Гек погиб, ты разве не поняла? – на скулах Чука появляются красные пятна. – Какие тут могут быть улыбки?

– Прости, – в этом месте не мешало бы устыдиться, но Васька не испытывает никакого стыда. – Это не имеет никакого отношения к Геку. Я сожалею, что он погиб. Я потрясена… Вы что, случайно встретились?

– С кем?

– С Ямакаси.

Чук долго и пристально вглядывается в лицо Васьки, прежде чем ответить:

– Нет, он заходил ко мне.

– Зачем?

– Забрать сумку.

Какая сумка, при чем здесь сумка? До сих пор Ваське был известен чахоточный рюкзак из «Ганга», а сумка никогда не всплывала. Но все еще можно прояснить, если расспросить Чука обстоятельнее.

– Ты имеешь в виду рюкзак?

– Да нет, это была сумка, – Чук смотрит на Ваську с недоумением. – Обыкновенная спортивная сумка.

– А почему эта сумка оказалась у тебя?

– Он жил у меня пару дней, когда появился в городе. Мой друг – не Гек, другой парень… Он попросил приютить одного крутейшего человека… На время, пока тот осмотрится в Питере.

– Ямакаси был этим крутейшим человеком?

– Да.

– И откуда же он приехал?

– Я не знаю. Никогда не спрашивал. Видел только бирку от ручной клади на его сумке. Но она как-то быстро исчезла.

Бесполезно выспрашивать у Чука, что именно было написано на бирке, он наверняка не запомнил. Вряд ли он вообще придал ей хоть какое-то значение. Но Васька – разумная девушка, хотя, в силу редкой психологической особенности, ни за что бы не поладила с надписями на бирках и со всеми другими надписями тоже. Это не мешает Ваське оставаться разумной, и разум подсказывает ей, что именно означает бирка: Ямакаси прилетел в Питер самолетом. А для того, чтобы попасть в самолет, необходимо пройти паспортный контроль. А для того, чтобы попасть в объятья паспортного контроля, а до этого купить сам билет, нужно как минимум, иметь паспорт.

Конечно же у Ямакаси был паспорт.

И в него была вклеена фотография (узкие азиатские глаза, узкий рот, узкие полоски татуировок вместо бороды), и был вписан год рождения, и место рождения, и настоящее имя.

Конечно же у Ямакаси есть настоящее имя.

Васька – не романтическая дура, она прекрасно отдает себе в этом отчет. Будь он японцем – его еще могли бы звать Ямакаси, и то не факт. Но Ямакаси – не японец. Он прекрасно говорит по-русски, и без всякого акцента. Русский – его родной язык, это не подлежит сомнению. К тому же японцы не выговаривают уйму букву, составляющих основу русского языка. Они не могут выговорить их в принципе. Ваське известны как минимум две – «р» и «л».

Ямакаси – не японец.

И самое ужасное – он может оказаться кем угодно: керамическим убийцей, птицей Кетцаль, человеком, укравшим у другого человека сертификат промышленного альпиниста, королем воздуха, королем воров, королем мопедов, королем телевизионных пультов, поклонником Шаброля, горячим поклонником порномультфильмов, Васькиным возлюбленным, наконец. Все это, даже сложенное вместе, никогда не прольет свет на истинную личность Ямакаси.

– …Он расспрашивал меня о тебе, Васька, – голос Чука слегка подрагивает от обиды: он хотел бы говорить о своем друге Геке, но вынужден говорить о Ямакаси, потому что этого хочет она. Девушка, которую Чук никогда не переставал любить.

– Когда забирал сумку?

– Нет. Много раньше. Он и Гека расспрашивал… Вот это да! А Васька еще наивно полагала, что ее уже ничем нельзя удивить.

– Мне казалось, что это была ваша идея – познакомить нас.

– Нет. Это была его идея познакомиться с тобой. Сказанное Чуком не то, чтоб так уж неприятно Ваське – она вообще предпочла бы никогда об этом не узнать. На случайности знакомства держались все последующие, довольно искренние (с ее стороны – так точно) отношения с Ямакаси, теперь же придется искать в каждом из совершенных им поступков двойное дно.

– Мне показалось, что он был не слишком доволен, когда увидел меня на крыше…

– Да нет же. Он хотел тебя увидеть. Он попросил, чтобы мы привели тебя с собой.

– А зачем – он не объяснил?

– Нет. Сказал, что много слышал о тебе и хочет познакомиться…

– От кого он слышал обо мне?

– Откуда же я знаю – от кого? В этом городе есть немало парней, которые могли бы рассказать о тебе.

Все это правда или почти правда, учитывая слухи и домыслы, курсирующие в среде экстремалов о легендарных, полулегендарных и мифических личностях. Но еще одна правда состоит в том, что Васька никогда не была ни легендарной, ни полулегендарной, ни мифической личностью. Она не была намба ван, как бы ей этого не хотелось. Избери она что-то одно – возможно, ей бы и удалось достигнуть вершин, но она всегда занималась всем понемногу, ни на чем подолгу не застревая: дельтапланеризм, фристайл, прыжки с трамплина, парашют, горные лыжи. Экстрим для нее не узкопленочная философия, как для всех остальных, не способ поднять уровень адреналина в крови, хотя и такое случается. Скорее – дорога, на которой нет ни одного указателя (все равно Васька не смогла бы прочитать, что написано на них); эта дорога никуда не ведет, а придорожные закусочные всегда оказываются закрытыми на обед, а в придорожных мотелях всегда отсутствуют свободные номера, она могла бы купить карту местности, но карта бесполезна для человека, который не в состоянии ее изучить. Ваське остается только бежать, и бежать, не останавливаясь, беги, Васька, беги – это как раз про нее.

Версия с парнями не выдерживает никакой критики, тем более что Васька никогда не была намба ван и в том, что называется секс. В сексе она все делает правильно и ее парни – они тоже все делали правильно, и всегда достигали нужной точки (среднестатистический парень без отклонений в сексуальной сфере всегда достигает нужной точки), но в этом нескончаемом потоке актов нет ничего особенного. Нет ничего, о чем бы имело смысл снять большое кино. Ее совместная с парнями история никогда не послужила бы основой самого ожидаемого фильма сезона, совокупный бюджет – 150 млн долларов. Дешевенький порнофильм, растиражированный на кассетах, – вот и все, на что они могут претендовать. История любви могла бы получиться с Ямакаси – если бы он только захотел, если бы оказался способен на любовь. Но до сих пор с Ямакаси получались только видовые фильмы об экстремальных видах спорта. А еще долгоиграющий проект «Прогулки с динозаврами». А еще долгоиграющий проект «Неукротимая планета».

Но даже того, что есть, – достаточно.

Единственный мотель у дороги, который в состоянии приютить бегущую Ваську, – мотель Ямакаси. И в нем полно свободных мест, Васька может получить ключ от любого номера и, наконец-то, отдохнуть. Важно только, чтобы с ней не случилась та же неприятность, какая случилась с героиней фильма «Психо». Белокурая и не слишком щепетильная героиня тоже доверилась владельцу мотеля, а тот оказался самым настоящим маньяком.

– …Мне нужен парень, который познакомил тебя с Ямакаси. Который сказал тебе, что он – крутейший человек.

– Васька! – Чук накрывает Васькину лежащую на стоике руку своей ладонью. – Гек погиб. Ты поняла? Гек. Погиб.

– Я поняла, – нельзя злиться, нельзя впадать в беспричинную ярость, Чуку это может не понравиться, Чука это отпугнет. – Я ведь говорила… Мне жаль. Я потрясена. Я очень расстроена. Очень.

– Гек погиб, а ведь он любил тебя…

– Я тоже его любила, ты знаешь. Послушай, Чук… Мы обязательно поговорим о Геке… Мы будем долго говорить. Просто встретимся в самые ближайшие дни. Встретимся завтра. И поговорим. А сейчас мне нужен тот чертов парень, который познакомил тебя с Ямакаси. Чертов адрес чертова парня!!! Чертов телефон!!!..

Она не должна срываться, она не должна повышать голос. Чуку это может не понравиться, Чука это отпугнет.

– Не будь такой сукой, Васька.

– Я прошу тебя…

– Этого парня сейчас нет в городе. Он уехал куда-то на Кавказ, с французскими скалолазами… Я не знаю, когда он вернется.

Уточнения Чука глупы и бессмысленны, они раздражают Ваську – французские скалолазы, британские игроки в поло, индийские погонщики слонов, – какая разница, если парня, который мог пролить свет на появление Ямакаси в жизни Васьки, нет в Питере. Питер наводнен людьми, их здесь не меньше пяти миллионов, а еще ротозеи-туристы, и бесконечные участники международных конгрессов, форумов и саммитов, и лица, сопровождающие чудотворные иконы, и хренова туча гастарбайтеров, и хренова туча нелегалов-корейцевкитайцеввьетнамцев, ждущих окна в Скандинавию, и труппа передвижного цирка в Автово.

А единственного человека, который нужен Ваське, – нет.

Шайзе.

Васька так удручена, что даже не замечает, как Чук отделяется от стойки и идет по направлению к выходу – высокий, мускулистый, полный скрытой сексуальной энергии, которая присуща лишь водопроводчикам из летних грез скучающих пресыщенных самок.

А она так и не успела вспомнить, блондин он или брюнет.

* * *

…Недостроенный небоскреб в центре города – то ли зародыш будущего бизнес-центра, то ли элитный жилой комплекс, так сразу и не распознаешь.

Да, пожалуй, эту часть города вполне можно назвать центром: отсюда просматриваются все городские доминанты: Исаакий, Адмиралтейство, Смольный собор, Ростральные колонны на Стрелке, Петропавловка. Петропавловка – ближняя к небоскребу точка. Когда он будет построен, то тоже станет городской доминантой, а за ним потянутся другие небоскребы: правительство города вынашивает амбициозный проект создания на Выборгской набережной питерского Манхэттена, Васька сама слышала об этом по телику. А пока место будущего Манхэттена занимает унылая промзона: брошенные фабрики, склады, автосервисы. Они подходят к небоскребу с тыла, а его фронтон упирается в излучину реки, самое заметное здание поблизости (за исключением Петропавловки) – гостиница «Санкт-Петербург».

Васька давно мечтала распечатать небоскреб, но все упиралось в снаряжение и компаньонов, и в сложности с проходом, теперь никаких сложностей нет.

Ямакаси сам предложил ей подняться сюда, что было совсем уж неожиданно: в последнее время они даже крыши забросили, так он был увлечен пауком. И безумной идеей раздавить паука.

– Ты темнишь, Ямакаси, – так и заявила Васька. – С чего это ты вдруг решил, что сейчас самое подходящее время для таких вылазок?

– Самое подходящее. Поверь, кьярида.

– Я не понимаю…

– Я мог бы сказать тебе – место за барной стойкой не для тебя, а как насчет профессии промышленного альпиниста? У меня есть сертификат, я могу работать по специальности и помог бы нам обоим. Разве тебя не интересует будущее, в котором мы сможем спокойно заниматься тем, что лам нравится?…

– Это краденый сертификат. Ты его украл, а хозяина убил.

– Ты запомнила, ну надо же!

Ей не стоило признаваться себе, что она влюблена в Ямакаси; признаться – означает столкнуть камешек с вершины горы. Камешек летит вниз, увлекая за собой другие камни, их становится все больше, больше, больше, и вот уже весь склон заволокло, и камнепад сметает все на своем пути. Ваське не устоять, еще секунда – и она окажется погребенной под камнями, они раздробят ей конечности и перешибут позвоночник. Последнее, что она запомнит в этой жизни: у каждого камня, даже самого маленького, лицо Ямакаси.

– Я мог бы озвучить всю это лабуду про барную стойку и счастливое будущее под небесами, но я не буду этого делать…

– Потому что сертификат краденый?

– Дался тебе этот сертификат! Забудь о нем и вспомни о сестре. Ты ведь хотела избавиться от нее?

– Да.

– Я все взял на себя. Я все подготовил, кьярида. Можешь считать наше предстоящее восхождение и предстоящий спуск частью плана. Не спрашивай меня ни о чем. Просто… Доверься мне.

– Хорошо.

Ямакаси целует ее, – пусть не страстно (страсти у него не выпросишь), но очень нежно. Последние восемь часов он вообще подозрительно нежен. А с вечера вообще не отходит от Васьки ни на шаг, хотя до этого то и дело пропадал (так нужно, это часть плана, доверься мне, кьярида, доверьсядоверьсядоверьсямне). Он даже встретил Ваську, когда она вышла из ресторана после смены. Конечно, Ямакаси не ждал ее на тротуаре перед «Нолем», но посигналил светом мопедной фары из ближайшей подворотни.

Васька была удивлена.

– Что это ты решил приехать?

– Разве я не могу встретить любимую девушку?

– До этого прецедентов не было.

– Никогда не поздно начать. А твоя сестра? Она тоже закончила работу?

– Не знаю. Я ее. не видела. Обычно ее отвозит Ральф на своем «Фольксвагене».

– Садись, прокатимся.

Ямакаси не спросил, кто такой Ральф, а ведь до этого он требовал объяснений по самым ничтожным поводам. Ральф – не ничтожный повод, он вечная тень паука, не удлиняющаяся и не укорачивающаяся, унылая немецкая тень. Ральф – человек, который всегда держится поблизости, в радиусе пяти метров, в радиусе пятидесяти метров, в радиусе ста пятидесяти метров. Сто пятьдесят метров – тот максимум отдаления, который Ральф может себе позволить. Чтобы быть рядом с обожаемым пауком, он даже снял квартиру в соседнем доме и платит за нее бешеные деньги, хотя квартира того и не стоит.

А Ямакаси не спросил о Ральфе.

Значит, он знает о его существовании. Узнать об этом можно было двумя способами – либо посетив «Ноль» с черного хода (об этом Васька даже думать не хочет), либо выслушав рассказ самой ведьмы. Оба варианта отдают тухлятиной.

– Ты даже не спросил, кто такой Ральф, – Васька не торопится садиться за спину Ямакаси.

– Разве? – он делает удивленное лицо. – – Не спросил.

– Это мой прокол. Так кто такой Ральф?

– Ты разве не знаешь?

– Нет.

– А мне кажется, ты врешь. Ты знаешь, кто такой Ральф.

Эмоции, пусть даже и самые незначительные, редко взбираются на лицо Ямакаси, – тем они отчетливее. Вот и сейчас на нем застыло выражение мелкотравчатой досады.

– О чем ты, кьярида?

– Ты не был в «Ноле»?

– Ты же знаешь, что не был.

– В каждом ресторане существует черный ход.

– Я ни разу им не воспользовался, поверь.

– И ты не знаешь, кто такой Ральф?

Ямакаси хмурится, Васькины неожиданные нападки ему не слишком-то приятны.

– Это ее воздыхатель, он прохода ведьме не дает. Если вы воркуете, она должна была тебе о нем рассказать.

– Ладно… Что-то такое было, но в подробности я не вникал.

Васька тотчас же перестает ненавидеть двурушника Ямакаси и с новой силой переключается на знакомую до мельчайших деталей ненависть к пауку; впрочем, не такую уж и знакомую. Если сравнить Васькину ненависть с рекой, то каждый раз в ее акватории появляются все новые рукава и ручейки – десятки, сотни только что проложенных устьиц. Одно из устьиц и оказалось забито святочной историей про немца: паук наверняка не удержался, чтобы не пустить ее в дело. Ах-ax, жеманно куксится паук, ну что вы, Ямакаси, я очень устаю от мужчин, один так вообще преследует меня много лет без всякой надежды на взаимность… он вообще-то очень милый человек, иностранец и совладелец ресторана при этом…

Тьфу ты черт. Гадость.

Шайзе.

Шайзе, шайзе, шайзе.

– Поехали домой, а? – просит Васька.

– Конечно. Как скажешь, кьярида.

Дома, в мастерской, Ямакаси пи на минуту не выпускает Ваську: сначала из поля зрения, затем из объятий. Он даже в ванную не пошел, – прежде такого никогда не случалось.

– Ты сам на себя не похож, – самое глупое замечание из всех возможных, хотя бы потому, что Васька понятия не имеет, каков Ямакаси на самом деле. Она прожила с ним больше месяца, но оказалась еще дальше от разгадки, чем была вначале. Ее так и тянет спросить у Ямакаси напрямую: что за история приключилась с Чуком и куда делась дорожная сумка, с которой ты пришел к нему; и что было написано на бирке от ручной клади, и от кого ты узнал о моем существовании, и почему так хотел познакомиться со мной? ведь совершенно не потому, что я такая потрясающая девчонка и не менее потрясающая любовница, ни то ни другое не соответствует действительности, так почему ты здесь, Ямакаси? Впрочем, мне надоело называть тебя Ямакаси. А назвать тебя Тобиасом Брюггеманном я не могу, в твоих узких глазах, в твоих субтропических татуировках нет ничего немецкого, уж прости меня, милый.

И кстати, кто же такой Тобиас Брюггеманн?

Все это готово слететь с Васькиного языка, но в самую неподходящую минуту его обволакивает язык Ямакаси.

– Хочешь заняться любовью, кьярида? – шепчет он, что-то новенькое, раньше в ходу было выражение «хочешь, займемся сексом». Васька вот-вот поднимет Ямакаси на смех, но что-то останавливает ее: быть может, неожиданно прорвавшаяся в его голосе тоска по настоящей страсти. Та же тоска ощущается и в теле, в каждом изгибе, в каждом заломе многочисленных татуировок. Ямакаси как будто нажрался «виагры», или еще какой-нибудь химии, якобы повышающей потенцию, или находится под мощным влиянием неизвестного Ваське афродизиака. Две минуты назад они едва не поругались из-за завтрашнего восхождения на стену небоскреба, Ямакаси даже пришлось прибегнуть к традиционному «доверься мне» и экзотическому «завтра все решится», уж не предчувствие ли близкой расправы над ведьмой сыграло роль афродизиака?

С Ямакаси станется.

– Ты любишь меня? – спрашивает Васька.

– Конечно. То, что я собираюсь сделать для тебя, – разве не доказательство любви?

Раздавить паука, вот что он собирается сделать. Убить ведьму, тем самым освободив Ваську от многолетних пут. И не только Ваську – дьявольской кухне тоже придет конец. Но так ли уж виновата ведьма?…

Эта мысль приходит неожиданно, в самый неподходящий момент: Васькино тело покоится на волнах тела Ямакаси. Васькино тело покачивается, вода прозрачна и пронизана солнечными лучами; они достают до самого дна и в их преломленном свете хорошо видно, чем усыпано дно.

Обломками невинных мечтаний Мики быть нужной ей, Ваське.

Крошечный трамвайчик со звонком «исполняю желания, исполняю желания, исполняю желания»; крошечный мотоцикл – раньше его фара и подфарники были наполнены лунным светом, но теперь не горят; крошечная фигурка керамической птицы, не такой кровожадной, как птица Кетцаль, – почему все это так пугало Ваську в детстве? Почему она думала, что Мика вторгается в ее сны? быть может – она просто охраняла их? Почему в любом поступке, в любом душевном движении Мики ей чудилось притворство? Да, она врала Ваське о смерти родителей, но почему Васька увидела в этом только ложь, а не желание защитить ее от страшной правды, пусть и ненадолго. И потом… Редкая психологическая особенность Васьки: Мика никогда не называла ее болезнью. Наверное, она сделала не все, чтобы помочь Ваське, но Васька… Васька вообще ничего не делала, чтобы помочь самой себе. Сколько раз она отталкивала Микину руку? Не сосчитать. Проклятье, почему она думает об этом только сейчас, когда судьба блаженной дурочки предрешена?

Это жалость или что?

– Давай оставим все как есть, – шепчет она, не открывая глаз. Она бы и не смогла открыть их: губы Ямакаси завладели веками, завладели ресницами, избавиться от их тисков невозможно.

Что значит – оставим все как есть? – Не стоит ее убивать…

Он больше не целует Ваську, по и не собирается выпускать ее тело из объятий.

– Ты передумала? Воспылала сестринскими чувствами? Или она вдруг перестала быть ведьмой?

– Нет, но…

– Ты разговаривала с ней?

– Ты же знаешь, что нет. Мы не общаемся…

– Тогда объясни мне, что происходит, – Ямакаси по-прежнему говорит с ней ласково, пи на йоту не повышая голоса.

– Я не знаю… Может, и правда имеет смысл просто разменять квартиру.

– Она не даст тебе разменять квартиру.

– Я могу это сделать без нее. Сама.

– Ты? – и снова он не повышает голоса. – Разве ты потянешь такое грандиозное мероприятие?

– Почему нет? – Васька чувствует подвох, но не может сообразить, с какой стороны его ждать. – Почему бы мне не потянуть такое грандиозное мероприятие?

– Разве у тебя нет проблем с бумагами? Вот оно.

– Каких проблем? С какими бумагами?

– Ты ведь больна дислексией, Васька. Разве не так? Вот оно!

– Я нормальный человек… Ты же видишь… – она пытается высвободиться, оттолкнуть от себя Ямакаси, но его татуировки вдруг отделяются от кожи и перехватывают Васькины руки, плечи и запястья, разоряют гнезда шейных позвонков, узлами завязываются на бедрах – ну, конечно, ей только кажется это.

Кажется.

– Я нормальный человек, – в отчаянии повторяет она. – А дислексия – это не болезнь…

– Вот как? Тогда что же это?

– Редкая психологическая особенность. И откуда ты… Откуда ты узнал о ней?

– Твоя расчудесная сестра. Она мне все рассказала.

– Она? Вы говорили об этом?

– Мы вообще говорили о тебе. Она сказала, что ты больна. И еще, что ты психопатка. И еще, что ты шлюха.

– Она так и сказала? – Васька не знает, за что ухватиться в первую очередь: за «психопатку» или за «шлюху».

– Да. А еще она сказала, что у тебя не все в порядке с головой, – Ямакаси безжалостен.

– Зачем?

– Откуда же я знаю? Наверное, для того, чтобы понравиться мне.

Трамвайчик, птица, мотоцикл… ах ты, сука!…

– Все еще хочешь оставить все, как есть? – татуировки Ямакаси ослабили хватку, он и сам ослабил хватку и готов отпустить Ваську на свободу.

Васька не в состоянии произнести ни слова.

– Я не хотел говорить, кьярида… Не хотел расстраивать свою девочку. Я думал, ей хватит решимости и уверенности. Но я вижу, что она колеблется… Ты колеблешься?

Ямакаси больше не держит ее, он даже отодвинулся, но почему тогда Васька не может избавиться от ощущения, что его холодные пальцы все крепче и крепче сжимаются на ее шее?

– Ты колеблешься, – печально констатирует он. – А она – нет.

– О чем ты?

– О том, что если этого не сделаешь ты, то сделает она.

– Что она сделает? Что должна сделать?

– Она хочет убить тебя.

Смысл произнесенного не сразу доходит до Васьки. Оказывается, мотоцикл был нужен пауку для того, чтобы сбить Ваську на пустынном шоссе; трамвай – для того, чтобы перерезать ее пополам, а птица – для того, чтобы выклевать Ваське глаза. Васька терпеть не могла свою старшую сестру (да, да, да!), – но она и подумать не могла, что Мика платит ей той же монетой.

– Неправда. Ты врешь… Поганый узкоглазый азиат!

– Я не вру, – Ямакаси смотрит на Ваську с сочувствием, как на тяжелобольную, коей Васька, безусловно, является. – Она сама мне это предложила.

– Ты врешь…

– А разве ты… Ты сама не предложила мне то же самое?

– У меня… были основания, – жалко лепечет Васька.

– У нее их было не меньше, поверь… Во всяком случае, по тому, что она мне рассказала, тебя нужно было пристрелить еще в нежном возрасте.

Васька вот-вот расплачется. Ей жалко себя и хочется спрятаться в упоительно-черной кладовке, о которой она не вспоминала последние лет семь. Никому, никому нельзя верить, она правильно делала, что не верила пауку все эти годы, но чуть не попалась на удочку Ямакаси: вот и сейчас он смотрит мимо нее своими пустыми узкими глазами, определить направление взгляда невозможно. Что, если сейчас распахнется дверь и на пороге возникнет ведьма? И оба они будут долго смеяться над Васькой, прежде чем уничтожить ее.

– Боишься, что она сейчас придет? – Ямакаси нельзя отказать в проницательности. – Сколько она не была здесь?

– Не знаю, – подбородок у Васьки предательски дергается. – Она никогда сюда не заходила… С тех пор, как я тут обосновалась.

– И сейчас не придет. Я ведь на твоей стороне, кьярида.

– На моей?

– Ну, конечно. Я ведь люблю тебя. Ничего не изменилось, поверь.

– Но ты же сам сказал – она хочет меня убить…

– Я просто слушаю ее. Играю с ней в игру. Тяну с ответом. Ты еще хочешь вернуть все обратно? Оставить все, как есть?

– Нет. Сделаем то, что задумали.

– Вот и умница, кьярида… А, в общем, с вами не соскучишься, девочки. Кровь в жилах стынет от такой взаимной сестринской любви.

Васька силится что-то сказать, возразить, объяснить, но Ямакаси накрывает ее губы сначала ладонью, а потом жадным ртом. Рот почти такой же, как и крыши, по которым путешествует странный азиат; он сделан из того же материала – кровельного железа, с самыми разными добавками: ржавчина, пакля, битум, птичий помет. Васька то скользит вниз по водосточным трубам тела Ямакаси, то взлетает вверх – по пожарным лестницам тела Ямакаси; на юго-западной оконечности тела Ямакаси – Смольный, на юго-восточной – Исаакий, из сердца (расположенного справа) торчит шпиль Петропавловки, в головах у Ямакаси – январское солнце, в ногах – июльская радуга,

и весь он – вода

и весь он – железо

и весь он – гранит

тебе хорошо? – шепчет Ямакаси, и в Васькиной голове гремит гром, а в глазах сверкают молнии, а грудь и живот облепляют голуби, выпорхнувшие из слуховых окон: они пронзают острыми маленькими клювами и грудь, и живот, то, что происходит сейчас с Васькой так ново, что она не в состоянии даже крикнуть. А этого ей хочется больше всего кричать, кричать, кричать.

Вопить от радости, от сумасшедшего чувства свободы и от страха, что такое больше не повторится.

Никогда.

Тебе хорошо?

Надо бы что-то сказать ему, но Васькино иссохшее горло не в состоянии протолкнуть ни одного слова, а иссохшая тьма ее тела ждет, когда же он прольется в нее, оросит, омоет, – и он проливается, и орошает, и омывает, еще раз и еще.

А потом все повторяется по повой, и она снова слышит в отдалении раскинувшееся радугой тебе хорошо? – и снова ничего не отвечает.

Это могло бы длиться бесконечно, но заканчивается внезапно.

Не потому, что он устал – птица Кетцаль в принципе не знает усталости, ее перья крепятся к телу стальными болтами, – устала сама Васька. Она и рада бы повторить все сначала, и повторять снова и снова, но не сейчас, позже.

А сейчас она устала.

– Тебе было хорошо? – шепчет Ямакаси, и его татуировки подхватывают шепот, множат его, раскидывают над Васькой шатер из листьев, солнц и геометрических фигур.

– Ты еще спрашиваешь…

– Скажи, ведь с тобой никогда такого не было, правда? Ни один мужчина не был с тобой так, правда?

– Правда. Ни один. Ты удивительный.

– Я знаю.

Ямакаси улыбается, и блеск его зубов пронзает темноту, как прожектор одинокого маяка, выхватывая из нее осколки никому не нужных скульптур, надо бы выбросить к чертям всю эту рухлядь, Ямакаси прав, рассеянно думает Васька, надо выбросить все и оставить только лошадь Рокоссовского, иначе на чем будет висеть его рюкзак?

Раньше он висел на стремени, потом переместился на луку седла, и Васька точно знает, что к бесполезным вещицам в нем прибавился пистолет с четырнадцатью патронами. Ямакаси даже сказал ей, как называется смертельная игрушка – ЗИГ-Зауэр, вроде бы именно это название выбито на стволе, страна производства – Швейцария, но так ли уж важна страна производства пистолета ЗИГ-Зауэр? страна, где произведен Ямакаси, волнует Ваську больше всего…

А вот и нет, вот и нет.

Ее не волнует страна, где был произведен Ямакаси, и не волнует страна, которая была указана на бирке ручной клади, и настоящее имя Ямакаси тоже не так уж важно. Важно, чтобы то, что было между ними сейчас, не закончилось. Не перешло в разряд тупого механического секса, которым они до сих пор занимались. И что делать с порномультяшками? И что делать с Шабролем?…

Одна лишь судьба ведьмы просматривается более-менее ясно.

– Так будет всегда, кьярида, – ясновидец Ямакаси осторожно укладывает Васькину голову на ту сторону своей груди, где нет сердца. – Так будет всегда.

– Ты обещаешь?

Вместо ответа он снова улыбается, и снова блеск его зубов, подобно одинокому маяку, выхватывает из темноты скульптуры и самую главную, самую первую из них – лошадь Рокоссовского.

– Давай спать. Завтра будет длинный день. Длинный и трудный.

Завтра все должно решиться.

Все.

Васька уже готова смежить веки, но что-то останавливает ее.

Рюкзак.

Гипсовая лука седла была пуста, а еще вчера рюкзак висел на ней. Так куда же он подевался? Васька периода Шаброля и порномультяшек обязательно бы подумала: ну вот и все, решил смотаться, сукин сын, потому и эвакуировал вещи,но, кажется, сейчас все изменилось? А раз так – значит, всему найдется объяснение.

– Куда ты дел рюкзак, милый?

– Ты успела по нему соскучиться? – голос у Ямакаси совсем не сонный.

– Нет, правда…

– Я его выбросил. Ни одной ценной веши там не было, ты же знаешь.

– Откуда мне знать?

Вместо ответа он еще крепче прижимает Ваську к себе: зачем понапрасну сотрясать воздух, кьярида, когда нам обоим известно, что ты паслась в рюкзаке неоднократно; и я бы сильно удивился и расстроился, если бы это было не так.

Плеер без наушников и колокольчик без языка, потертые китайские шары (за всю жизнь Васька не видела ни одного идиота, который вертел бы их в руках), зажигалка «Зиппо» (в ней все равно не было кремня), отстойные зубочистки и ватные палочки для ушей; нож-выкидушка, годящийся только для того, чтобы срезать им картофельную кожуру, – Ямакаси прав, все это не стоит ни одного доброго слова, зато Васька подсуетилась и успела выцепить календарь. Она и сейчас с ним не расстается: календарь лежит в заднем кармане ее джинсов, – правда, со времен тосканского дебюта на лицевой стороне, Васька старается в него не заглядывать.

Пистолет.

Вот что было самым ценным в рюкзаке, неужели Ямакаси позабыл?

– А пистолет?

– С ним все в порядке.

– Ты его перепрятал?

– Скажем, переложил в другое место.

В подтверждение своих слов он приподнимает край подушки – пистолет находится там, он повернут дулом в Васькину сторону. Не слишком приятное соседство.

– Отверни его.

– Боишься, что выстрелит?

– Отверни.

Ямакаси послушно исполняет просьбу и снова обнимает Ваську, прижавшись к ней всеми своими татуировками – теперь тебе не вырваться, кьярида; странно, но за последние несколько минут что-то неуловимо изменилось. Вернее, вернулось к истокам: тело Ямакаси, обещавшее Васькиному телу абсолютную свободу, теперь снова похоже на клетку – и даже больше, чем когда-либо. Невесомый шатер из листьев, солнц и геометрических фигур самым неожиданным, предательским образом трансформировался в склеп, и нужно приложить известное усилие, чтобы выбраться из него. Закрыв глаза, Васька бродит по склепу в поисках выхода. Ничего похожего найти пока не удается, склеп слишком велик, но и падать духом тоже не стоит – расстояния всегда меньше, чем кажутся.

Так говорил ей Ямакаси, но он – по другую сторону склепа и ключи, скорее всего, тоже находятся у него. Васька не станет окликать Ямакаси, не станет орать, как оглашенная: в склепах не принято кричать, если, конечно, тебя не похоронили заживо.

Она не считает себя похороненной заживо, она просто прогуливается, рассматривая рисунки на сырых, плохо отштукатуренных стенах:

листья

солнца

геометрические фигуры

это все, что она в состоянии рассмотреть, но есть и кое-что еще, что всегда от нее ускользало. Надписи и даты. Отсутствие надписей и дат делает существование склепа бессмысленным; склепы для того и возводятся, чтобы надписям и датам было где приткнуть голову, было где переночевать. Наверное, здесь они тоже есть.

Наверное, это сон, думает Васька во сне.

С тех пор, как троянский мотоцикл, троянский трамвайчик и троянская птица были с позором изгнаны, Ваське никогда не снились сны. Сначала они не снились, дабы ими не смогла воспользоваться блаженная дурочка Мика; потом, когда угроза вторжения прошла, они не снились Ваське безотносительно паука – просто стали обходить ее стороной.

Даже обидно.

Она всю жизнь мечтала о том, чтобы по ночам, вместо черноты, перед глазами возникала чудесная картинка. Но картинка склепа – увольте.

Васька не слишком искушена в снах, иначе она знала бы, что сон волевым усилием можно изменить. Или проснуться, что тоже было бы вполне благоприятным исходом. Неискушенная Васька не делает ни того, ни другого, она просто бродит по склепу, то и дело цепляясь взглядом за листья, солнца и геометрические фигуры.

Пейзаж меняется неожиданно: в самой середине склепа, которая еще мгновение назад была пустынной, возникает некое странное сооружение – пять одинаковых прямоугольников. Они расходятся от общего центра, образуя так хорошо знакомый Ваське пятилистник. С той лишь разницей, что татуированные лепестки на Васькином плече были скругленными, а эти имеют рубленые формы.

Что говорил ей о пятилистнике мастер, гы-гы, татуажа?

Что пятилистник означает тайны пола и что он передает скрытые значения и скрытую сущность вещей.

На сей раз скрытая сущность вещей оказывается открытой: пять прямоугольников, сходящихся в одной точке, – не что иное, как прозрачные надгробные плиты. На них нет надписей и дат (Васька все равно не смогла бы их прочесть), но хорошо видно, что находится там, внутри.

Вернее – кто.

Она ходит по внешней границе круга, образованного пятью расходящимися надгробиями, и без страха заглядывает в каждый.

Бычок – он спокоен и умиротворен, но он совсем не юноша, каким был в день, час и минуту гибели, нет. Васька видит мальчика из лета на Крестовском, того самого лета, когда они нашли облепленное червями мелкое животное – то ли мышь-полевку, то ли крота.

Гек – оказывается, Гек был блондином, он и сейчас блондин, и так же спокоен и умиротворен.

Филя – любимая такса Васькиного детства, вот удивление так удивление, разве таксы покоятся под надгробными плитами? к тому же Филя слишком мал для такого огромного, человеческого, надгробия, он ютится в уголке, свернувшись калачиком, как любил сворачиваться калачиком при жизни. Шерсть у Фили не потускнела, а если потускнела – то совсем немного; Васька даже в состоянии различить седые волоски вокруг морды.

А этого человека Васька не знает, она никогда не видела его, – во всяком случае, он неизвестен ей, и его смерть Ваське неизвестна. Об этой смерти она ничего не слыхала – как в случае с Геком и Бычком, она не наблюдала ее воочию, как в случае с таксой, эта смерть не имеет к ней никакого отношения.

Несправедливость.

Васька расценивает это как несправедливость, под гнетом двух оставшихся надгробий она рассчитывала увидеть совсем другое, совсем других, – гораздо более важных для нес существ, чем Гек и Бычок, чем какая-то такса. Увидеть их было бы логично, но разве можно требовать логики от сна?..

Человека в толще стекла нельзя назвать мускулистым, как Гека; он, скорее, щуплый, невысокого роста, – но, конечно, много мощнее, чем мальчишка Бычок. И его темные, не слишком густые волосы, аккуратно расчесанные на косой пробор, тусклы и кое-где побиты сединой, как морда Фили.

Глубоко посаженные глаза.

Чуть скошенный подбородок.

Родинка, а может, бородавка на щеке.

Тобиас Брюггеманн! черт возьми, это же Тобиас Брюггеманн, скульптор-смерть из сказочки, рассказанной Ямакаси!

Возможно, что он и не существовал никогда, так что же он здесь делает?

Пока Васька продумывает варианты появления Тобиаса Брюггеманна в ее сне, он вдруг открывает глаза и принимается в упор рассматривать Ваську, вот ужас! Васька хочет сдвинуться с места, убежать, укрыться, но ноги как будто приросли к полу, а Тобиас все смотрит и смотрит на нее, – прищурив левый глаз. Уж не ракурс ли для наброска он выбирает?..

Крикнуть тоже не получается: рот Васьки забит слюной, а еще землей, – смешавшись, они образуют вязкую тягучую субстанцию, основу раствора для кладки кирпичей. Если Васькин рот заложат кирпичами, ей будет плохо, очень плохо, но почему она не может сдвинуться с места, вот шайзе!

Неизвестно, сколько бы продлилось обоюдное рассматривание, но стекло над Тобиасом Брюггеманном начинает трескаться. Трещины возникают у лица Тобиаса, затем спускаются ниже: на первый взгляд их движение хаотично и не имеет смысла, но только на первый взгляд. Присмотревшись к трещинам, Васька обнаруживает довольно внятный рисунок.

Схема линий метрополитена с календаря!

В их первозданном, не обремененном ни Кельном, ни Сеулом, ни Лондоном, ни Барселоной, виде. Срок жизни схемы – не больше нескольких секунд, после чего стеклянные осколки разлетаются в разные стороны, надгробная плита перестает существовать, а. Тобиас Брюггеманн вот-вот выйдет на свободу.

Восстанет.

Сейчас, сейчас…

По Васькиному лицу струится пот, сердце колотится, как ненормальное, но – слава богу! – она проснулась.

Это был всего лишь сон.

Кошмар.

Она все так же лежит в постели, в объятьях спящего Ямакаси, в недрах мастерской, где огромные окна с давних пор занавешены огромными же кусками холщовой ткани, где полно фигур из дерева, камня и глины, где прямо напротив кровати стоит телевизор, по которому с некоторых пор показывают только Шаброля и порномультфильмы. Эта мастерская – все, что есть у Васьки, она, может, и не самое прекрасное место на земле, но, безусловно, лучше склепа.

Это был всего лишь сон.

Кошмар.

Нужно поскорее забыть его, но Васька знает, что не забудет. Не из-за того, что картинка в кошмаре была четкой, явственной, мало отличимой от реальности, совсем не поэтому. Бычок, Гек, Филя, Тобиас Брюггеманн – именно в таком порядке она увидела их всех. Она шла по часовой стрелке, но если бы пошла против, и начала с Фили, Гека или хотя бы с Бычка – тогда бы она наверняка узнала бы всё про пятую надгробную плиту.

Ее тайна навсегда останется неразгаданной, и почему только события, случившиеся во сне, так волнуют Ваську?

Потому что в них был знак, было предзнаменование.

А Васька его не разглядела.

Все еще мокрая от пота, Васька осторожно высвобождается из объятий Ямакаси, который сейчас час? Три ночи? Пять утра? Совсем недавно Васька отлично ориентировалась во времени и без всяких часов; редкая психологическая особенность, отняв в одном месте, несомненно добавила Ваське в другом – обостренное чувство времени произрастает отсюда и – еще обостренное чувство расстояний. Васька всегда интуитивно точно выверяла расстояния: качество, которое ценится любым экстремалом на вес золота. Хотя, что там говорил Ямакаси? – расстояния всегда меньше, чем кажутся.

Он много чего говорил, се странный азиатский дружок. И что паук хочет избавиться от псе – тоже, стоит ли верить Ямакаси?.. В последние дни он плотно общался спауком, корчил из себя приверженца семейных ценностей (что не соответствует действительности), и представлялся Васькиным парнем (что соответствует действительности лишь отчасти); он сам рассказывал об этом Ваське, – Васькин парень, ха! Ямакаси может быть только парнем самого себя, привет всем педикам из «Ноля за поведение». Сегодняшняя история о криминальных планах паука повергла Ваську в шок. Ей хочется думать о той абсолютной свободе, раскрепощенности и остром счастье, которую доставила ей близость с Ямакаси; ей хочется думать о том, что это повторится еще не раз, и о том, что она, наконец-то, влюблена и изнывает от желания быть такой же любимой, но вместо этого она думает о проклятом пауке.

Даже здесь паук вмешался и все испортил, задумала убийство, блаженная дурочка? решила меня извести и обратилась за помощью к моему же возлюбленному?

Ничего не выйдет, Мика. Я сделаю это первой.

Рукоять пистолета, вынутого из-под подушки спящего Ямакаси, шершава на ощупь, слабо различимый узор на ней напоминает рыбью чешую; Ваське всегда нравились рыбы, рыбины и рыбешки, еще с детства, споездки на Красное море (теперь она не совсем уверена, что Красное море вообще существует), – пойти бы сейчас с этой стальной рыбкой на половину паука и решить все сразу.

Одним махом.

Нет, так не получится. Ямакаси будет недоволен.

Он посвятил не один день созданию плана ликвидации паука, он много рассуждал об идеальном убийстве и, кажется, придумал его. Так, во всяком случае, он говорит, но стоит ли верить Ямакаси?.. Васька не знает ни подробностей, ни деталей плана, она даже слабо представляет себе, как все осуществится, все это время она только и слышит:

«доверься мне»

«ты должна мне доверять»

хорошо, хорошо, она будет послушной девочкой, ведь до сих пор он ни разу ее не подводил. Единственное, что можно поставить ему в вину, – он не рассказал Ваське о смерти Гека. Наверное, у него были свои причины, но и Васька, если уж быть совсем честной, не особенно расстроилась. Ей и раньше ни до кого не было дела, а с появлением Ямакаси все усугубилось.

И плевать. Даже такая – Васька вполне себя устраивает.

Она все никак не может расстаться с пистолетом, вертит его то так, то эдак, пока, наконец, из рыбьей рукояти не выскакивает обойма: Васька не предполагала, что она такая тяжелая, такая увесистая (тяжесть самого пистолета, как ни странно, произвела на Ваську гораздо меньшее впечатление). Что делал Ямакаси – выщелкивал патроны.

Не преследуя никакой цели, – скорее для того, чтобы скоротать время до утра и подольше не расставаться с замечательной всесильной игрушкой – она аккуратно вынимает литые, тускло блестящие тельца патронов с фалангу толщиной: один, два, три, пять – и так далее.

Тринадцатый – последний.

Патронов – тринадцать, хотя Васька хорошо помнит, что – после того, как они покинули мансарду, – их оставалось четырнадцать. Куда же делся еще один?

Она пересчитывает патроны в обратном порядке, и снова начинает считать сначала, она разбивает их на тройки, двойки и пятерки (каждый раз что-то да выпадает в остаток) – количество остается неизменным.

Тринадцать.

Получается, что еще одним Ямакаси воспользовался?

Не лучше ли разбудить его и попросить объяснений?.. Не лучше. Разбудить Ямакаси среди ночи было бы настоящим свинством с ее стороны, дались ей эти патроны в самом деле!..

Даже не собрав начинку ЗИГ-Зауэра с простыни, Васька снова засыпает – на этот раз без сновидений.

– …Вставай, кьярида миа, вставай!

Она открывает глаза не сразу, сквозь веки просачивается молочный рассеянный свет, – и в этом молоке по-прежнему плавает мысль о четырнадцатом патроне. Впрочем, ее тут же сменяет другая: Ямакаси никогда не просыпался позже, чем она, ине засыпал раньше. Вчерашнюю ночь можно считать исключением, подтверждающим правило.

– Вставай же! – он бесцеремонно треплет Ваську за плечо. – Мы почти проспали, слышишь?

– А разве мы куда-то собирались? – Васька хлопает глазами, пытаясь сбросить остатки сна. – Мне приснился чудовищный кошмар… Что-то кладбищенское.

– Ты забыла, кьярида… На повестке дня у нас одно небольшое восхождение.

– Что-нибудь изменится, если мы отложим восхождение на час? Небоскреб рухнет?

– Рухнет план, – Ямакаси хватает Ваську за подбородок. – У нас есть четко продуманный план, и отступать от него нельзя.

– У тебя, – осторожно поправляет Васька. – У тебя есть четко продуманный план. Я ничего о нем не знаю.

– Доверься мне, – Ямакаси прибегает к старому испытанному средству – поцелую; в его исполнении поцелуй выглядит неподражаемо.

– Да, да, я помню: я должна тебе доверять.

– Умница.

Над головой Ямакаси снова вспыхивает огненный солнечный шар, – значит, где-то внизу уже появилась радуга; запахи кровельного железа, битума и пакли кружат Ваське голову: остается дождаться голубей из слуховых окон, пожарных лестниц и водосточных труб, она хочет заняться любовью.

– Я хочу тебя, вот черт, – севшим голосом произносит Васька. – Я очень хочу тебя, милый… Давай забьем на этот час… Час ничего не решает.

Лучше бы он не целовал ее так сладко.

– Я обещаю тебе… У нас будет очень много времени для этого…

«Для этого» – очевидно, Ямакаси имеет в виду секс, который Васька со вчерашнего вечера предпочитает называть любовью.

– У нас будет масса времени, вся жизнь. Но сначала мы должны сделать все, что задумали. Мы должны освободиться от твоей сестры. Ты сама этого хотела. Разве я не прав?

– Ты прав, конечно…

– Тогда одевайся быстрее и пойдем.

– Я должна хотя бы принять душ.

Со стороны это выглядит обыкновенным капризом, а на самом деле Ваське совершенно все равно, чем заниматься сейчас, если не заниматься любовью: отправляться к дурацкому небоскребу, или почтить своим присутствием барную стойку «Ноля», или прямо на месте пристрелить паука и поджечь его увешанную сковородками, ножами и жестянками паутину – жаль, что зажигалки «Зиппо» (хоть она и была без кремня) больше не существует. Ваське совершенно все равно, но Ямакаси хмурится и готов впасть в неистовство. Неужели ей снова будет предъявлена маска разгневанного демона из театра Кабуки?

С чего бы это? Повод-то смехотворный.

– У нас нет времени на твой душ.

– Ну что ты привязался ко времени?

Вместо ответа Ямакаси бросает на постель Васькину одежду: джинсы и черную футболку с надписью «toi et moi»[38] Свет на надпись в ее французском и русском варианте пролил в свое время покойный Гек, и он же подарил футболку Ваське в ознаменование начала их романа. Тогда «ты и я» выглядели как ГЕК И ВАСЬКА, теперь – как ВАСЬКА И ЯМАКАСИ, но «ты и я» остаются в любом случае.

Против футболки у Васьки нет никаких возражений, но с джинсами Ямакаси, кажется, погорячился. Джинсы – не самая удобная вещь для восхождений, спортивные штаны или лосины подошли бы больше. Тем более что из всех Васькиных джинсов Ямакаси выбрал самые попсовые. Те, в которых она ходит в «Ноль» варить кофе. Те, в которых она была вчера вечером. Джинсы были брошены в кресло, а футболка лежала в маленьком платяном шкафу около двери. Он взял джинсы с кресла, но футболку достал свежую, с многообещающей надписью «Ты и я». Он побеспокоился о Ваське.

Милый.

– Думаешь, эти подойдут? – спрашивает Васька.

– Вполне.

Утреннее поведение Ямакаси не совсем понятно ей: непонятна спешка и безаппеляционность, и то, что он ни словом не обмолвился о разоренной пистолетной обойме, а ведь Васька заснула, так и не собрав ЗИГ-Зауэр.

– Тебе не стоило вытаскивать пистолет, – говорит Ямакаси, наблюдая за тем, как Васька облачается в джинсы.

– Я просто хотела посмотреть…

– И потеряла один патрон.

– Что значит – «потеряла»?

– Теперь их тринадцать.

– Да нет же… Их еще с вечера было тринадцать.

– Не говори глупостей. Когда мы нашли пистолет – обойма была полной. Пятнадцать штук. Так?

Васька молчит.

– Один я израсходовал на глупость, но про остальные сказал тебе, что мы не будем тратить их понапрасну. Так?

Васька молчит.

Может, Ямакаси и прав, может, и правда патронов было четырнадцать, а редкая психологическая особенность пометала Ваське правильно их посчитать? Но тогда бы… тогда бы, разбитые на двойки, они никогда не дали бы остатка. А Васька разбивала их на двойки, и на тройки, и на пятерки тоже, но двойки и остаток запомнились больше всего.

– Их было тринадцать, – упрямо повторяет Васька.

– Ладно, не важно, сколько их было… Нам пора.

Они выходят из мастерской прямо на старенькую, местами проржавевшую лестницу. Потрясающая академическая квартира, в которой много лет царит паук, находится на третьем этаже. В распоряжении паука – парадный вход, закрывающийся на ключ, лифт, два эркера и шесть окоп; и это только со стороны фронтальной части дома. Лестница, ведущая в мастерскую, находится в торце, а торец упирается в глухую стену соседнего дома. Крохотное пространство, ограниченное двумя стенами, выглядит мрачновато – лопухи, битое стекло, завяленные трупы крыс, пластиковые бутылки, собачье дерьмо и жизнерадостная наскальная живопись, датированная прошлым веком. Самая примечательная из надписей:

ЕЛЬЦИН-КРОВОХЛЁБ

И все же Васька научилась находить в этом разнузданном уголке природы особую прелесть, особенно теперь, когда Ямакаси паркует под лестницей свой мопед. Он еще ни разу не пристегивал легкомысленное транспортное средство к лестнице (во избежание угона), а с мопедом ничего не случается.

Даже странно.

– Мы без вещей? – спрашивает Васька, когда они с Ямакаси достигают нижнего пролета.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты же говорил, что мы собираемся покорять фасад. Значит, нужно хоть какое-то снаряжение…

– Все подготовлено, кьярида, – успокаивает Ваську Ямакаси. – Все уже лежит в нужном месте и ожидает нас. Не о чем волноваться.

Не о чем так не о чем.

Васька стоит рядом с Ямакаси и терпеливо ждет, когда он заведет мопед.

– Подожди-ка, – неожиданно говорит он. – Я кое-что забыл. Дай мне ключи, я быстро.

Получив от Васьки ключи, Ямакаси стремительно взлетает по лестнице и скрывается за дверью, из которой они только что вышли. Что он мог забыть? Ведь он никогда ничего не забывает. Пока Васька гадает, Ямакаси снова появляется на площадке третьего этажа – и двух минут не прошло. Обычный трюк птицы Кетцаль: вскочить на перила, а потом солдатиком рухнуть вниз, и в полете ухватиться руками за перила этажом ниже. И, не снижая скорости, бросить тело снова вверх, сделать свечку, – и приземлиться уже на лестничной площадке, браво, Ямакаси!

Вуаля.

Ваське очень не хочется казаться умной Эльзой из сказки, чья недалекость воспета даже в алтарных створках и гобеленах, и все же она не может удержаться от вопроса:

– Что же ты там такое забыл, милый?

– Самое важное, кьярида миа. Пушку, – говорит Ямакаси и для убедительности хлопает себя по левому бедру: за штаны и правда заткнут кусок холста с завернутым в него ЗИГ-Зауэром.

– По-моему, это не слишком надежное место для пушки.

– А по-моему – самое то, – не соглашается Ямакаси, но все же передвигает холщовый сверток поближе к спине. – Ты готова?

– Уже давно.

– Тогда поехали.

…Они оставляют мопед в квартале от недостроенного небоскреба, прислонив его к металлической стене какого-то автосервиса. Неясно – работает автосервис или нет, как неясна грядущая судьба мопеда: его наверняка свистнут. Слишком уж соблазнительно смотрятся его обтекаемые формы на фоне унылой, крашенной серебрянкой стены.

– Не боишься, что уведут? – Ваське страшно не хочется лишиться мопеда, хотя бурые пятна на сиденье до сих пор никуда не делись.

– Неуведут, – успокаивает ее Ямакаси. – А если уведут – так и черт с ним. Сегодня начинается новая жизнь, и мы не будем тащить в нее всякую рухлядь.

– Как же мы вернемся обратно?

Ямакаси раздувает щеки, округляет рот и выпускает из него очаровательную в своей хулиганской беспечности фразу:

– Угоним «Бентли»!

– Ловлю тебя на слове, – Васька смеется.

Небоскреб обнесен глухим частоколом в полтора человеческих роста высотой, но, похоже, Ямакаси предусмотрел такой вариант событий и успел подготовиться к нему: пройдя шагов пятьдесят, он останавливается и аккуратно отодвигает одну из досок («прошу!»). Образовавшаяся щель так узка, что даже миниатюрной Ваське приходится поджимать себя со всех сторон, чтобы протиснуться в нее. Гуттаперчевый же Ямакаси проникает вовнутрь совершенно свободно, не потревожив ни единого волоска, ни одной татуировки. Он как всегда безупречен. Совершенен. Неуязвим.

Умная Эльза любуется им.

Умная Эльза ревнует.

Ей предстоят нелегкие времена, даже если случится чудо и Ямакаси останется с ней: она всегда будет вынуждена его делить – с его татуировками, с его крышами, с его сандалиями эспарденьяс, с его способностью исчезать на три часа. но обставлять дело так, как будто он отправляется в кругосветное плавание, к чему еще можно ревновать Ямакаси?

К Луне, на которую высаживались американцы.

К Солнцу, на которое не высаживался никто.

К пистолету ЗИГ-Зауэр, который, по словам самой птицы Кетцаль, придает так недостающую ей интеллигентность. Ведьма – вот кто всегда отличался интеллигентностью, вот кто всегда ею кичился; она бы тоже могла придать интеллигентность птице, не-ет…

Ведьма скоро перестанет существовать.

– Странно, что здесь никого нет, – замечает Васька, окидывая взглядом панораму стройки.

– Сегодня выходной.

– А объект не охраняется? Даже собак не видно. На любой стройке должны быть собаки.

– Тут тоже были собаки. Но я их убил, а тушки отнес в корейский ресторан. – Как всегда непонятно, шутит Ямакаси или говорит серьезно.

– Сторожа ты тоже убил?

– Сторож мертвецки пьян. На то он и сторож.

Что бы ни говорил Ямакаси, в одном он прав: стройка абсолютно пустынна.

Недостроенное, уходящее в небо здание находится чуть в отдалении, путь к нему преграждает целая россыпь строительных бытовок, небольшой котлован с торчащими из него штырями арматуры, подъемный кран и целые терриконы из песка, глины и керамзита.

Дорога к небоскребу (с учетом всех мыслимых и немыслимых преград) занимает минут семь, после чего Ямакаси торжественно представляет Ваське забранный тонированным стеклом вестибюль. На дверях, ведущих в вестибюль, висит металлическое кольцо с замком. Покопавшись в малоприметном деревянном ящике, стоящем тут же, Ямакаси вынимает ключ – крак-крак, щелк-щелк, путь открыт.

В вестибюле оказывается неожиданно чисто и пусто, если не считать нескольких мешков со строительными смесями, сваленных в дальний угол. С десяток необлицованных колонн поддерживают потолок, Васька замечает даже четыре лифта (по два с каждой стороны) с плотно подогнанными друг к другу створками.

– Может быть, ты запустишь для меня лифт, милый? – спрашивает Васька.

– Для тебя – все что угодно, кьярида. Но только не лифт.

– Предлагаешь идти пешком?

– Настаиваю на этом.

– И сколько же здесь этажей?

Еще находясь снаружи, Васька пыталась подсчитать этажи, – тщетно. Отчасти потому, что почти весь фасад, так же как и вестибюль, уже одет в тонированное, серо-голубое стекло.

– Двадцать пять.

– Двадцать пять?! А ты не мог выбрать здание пониже? Мы же не с парашютом собираемся прыгать!

– Не злись, кьярида…

– Если ты думаешь, что мы сможем заманить сюда ведьму, то ты глубока ошибаешься. Такие подвиги ей не по плечу, – Ваське до сих пор неизвестны подробности сногсшибательного плана Ямакаси, так что приходится строить предположения на ходу. Если здание никак не связано с пауком и его возможным появлением здесь, то этот утренний поход можно считать бессмысленным.

– Ты скоро все узнаешь, – уверяет Ваську Ямакаси. – Обещаю тебе.

– На двадцать пятом этаже?

– Скорее всего.

…Двадцать пять этажей они преодолевают минут за тридцать, учитывая небольшие привалы на восьмом и шестнадцатом. Всю дорогу Ямакаси развлекает Ваську, скача по цементной, забрызганной известью и краской лестнице, как оглашенный. Специально для Васьки он повторяет любимый трюк со свечкой и последующим сальто, он не выглядит ни усталым, ни даже особенно запыхавшимся: если бы не Васька, ему вряд ли вообще понадобился бы привал: и на восьмом, и на шестнадцатом.

– Я больше не могу, – заявляет она на двадцать первом.

– Осталось всего ничего, кьярида миа.

– Меня ноги не несут…

– Два этажа, и мы у цели.

– Сейчас умру. Ты этого добиваешься?

– Ты умрешь, но не сейчас, – парирует не слишком успешный юморист Ямакаси. – Ладно. Придется нести тебя на руках.

От тона, которым он сказал это, Ваське неожиданно хочется расплакаться: влюбившись – глупо, совершенно на пустом месте, и, главное – в самого неподходящего человека в мире, – она вдруг поставила себя в один ряд с миллиардом домохозяек, призванных олицетворять махровое бабское бессознательное. Она чувствует себя страдающей героиней бразильских сериалов, которые никогда не смотрит, и страдающей героиней муторно-экзистенциальных европейских мелодрам, которыми всегда жертвует в пользу «Формулы-1». Она полностью зависит от мужчины и потому – несчастлива. Кем была Васька до сих пор, если отбросить барную стойку в «Ноле» (посредничество паука)? – относительно свободной двадцатилетней девушкой, обладающей смуглым, хорошо тренированным шармом, перед которым невозможно устоять. По ней вздыхал не один десяток парней, и это она всегда выбирала – кого допустить к своему телу, кому позволить подержаться за него, а кого отправить в Хибины или в Пакистан, на склон горы Машербрум, изучать тамошние морены, сераки и цирки посередине плато; или в Австралию, качаться на волнах. Она могла представить себя бегущей в никуда по хорошо асфальтированной дороге, и угоняющей тачку – тоже, и угоняющей крейсерскую яхту – тоже, и угоняющей самолет; она могла представить себя играющей в рулетку во взятых напрокат коктейльном платье и драгоценностях. И представить себя грабящей все банки, в названии которых присутствует звук «Р», и даже киллером… Она могла представить себя даже киллером, которому заказано все руководство Международного валютного фонда. Но представить себя влюбленной среднестатистической дурой, зависящей от мужского чиха и от того, под каким углом взглянет на нее самодовольная мужская татуировка…

Нет, на это она не рассчитывала.

И самое ужасное состоит в том, что уже невозможно ничего изменить.

– Мы пришли, – говорит Ямакаси, с видимым облегчением освобождаясь от Васькиного, не такого уж тяжелого, тела.

Прямо перед ними – оцинкованная дверь на крышу, или на то, что служит этому грандиозному зданию крышей. Дверь приоткрыта и слегка покачивается на скрипящих петлях, – очевидно, из-за ветра, гуляющего снаружи. Прежде чем распахнуть ее, Ямакаси подходит к пожарному щитку и вынимает – не рюкзак, нет: спортивную сумку.

Возможно, это та сумка, с которой он приехал в Питер.

Ямакаси никогда не окружал себя большим количеством вещей, он и теперь не изменил своим принципам: сумка выглядит почти пустой, и только на ее дне что-то гремит и перекатывается.

– Ну что, ты готова? Васька лишь кивает головой.

…Не так уж он не прав, что заставил ее преодолеть двадцать пять этажей.

От пространств, открывшихся за дверью, у Васьки захватывает дух.

Плоская крыша по своим масштабам больше напоминает футбольное поле (здесь можно было бы сыграть финал чемпионата мира при желании), чуть поодаль высится недостроенная, больше похожая на часовню башенка, чуть поодаль стоит умилительная, ярко-оранжевого цвета строительная техника (что-то вроде автокаров или миниатюрных машинок по закатке асфальта); штабеля из досок, поддоны с кирпичом и трубы, проложенные по периметру крыши, завершают картину.

Стоя в самой середине футбольного поля, Васька не видит ничего, кроме неба, обволакивающего здание со всех сторон: нужно сместиться к краю, чтобы небесный ландшафт изменился. Ямакаси уже проделал это.

Теперь он возится у одной из труб, то и дело вынимая из сумки детали крепежа. Сейчас он закрепит тросы и сбросит их концы вниз, а потом проверит карабины и зажимы, повернет голову в сторону Васьки и скажет что-то вроде: «Самое трудное сделано, кьярида миа, можно начинать». Васька лицезрела подготовку к подобного рода мероприятиям неоднократно, в ее активе уже был один альпинист, правда, без приставленного к основному термину определения «промышленный».

Вован.

Или это был Кузя? Или это был Ильич? Или это был ЧукГек?..

Прошлое странным образом вымывается из памяти, его полки покидают Ваську, не особенно утруждая себя арьергардными боями; можно быть уверенной лишь в одном – существует только сейчас, а в этом сейчас существуют только она, Васька – и Ямакаси.

… – Самое трудное сделано, кьярида миа, можно начинать! – Ямакаси машет ей рукой.

Гуляющий по крыше ветер относит его голос в сторону, до Васьки долетают лишь обрывки фразы, отдельные звуки, оттого и получается: с…м…е…е…р…ть…

Смерть.

Васька вздрагивает.

Да нет же! Это всего лишь неудачная шутка ветра. И нервы. Они чересчур напряжены, все последнее время она только и думала, что о пауке, и о том, что скоро паука не станет. И вот, пожалуйста, ей мерещатся всякие ужасы, нельзя быть такой впечатлительной, к добру это не приведет.

– Ну что же ты?

Ощущая сосущий под ложечкой страх, Васька медленно подходит к краю крыши и останавливается рядом с Ямакаси: ветер стал еще сильнее, внизу проступили очертания огромного города – не парадной его части, а той, что находится в окрестностях Выборгской набережной, телевышки и Кантемировского моста. В этих пейзажах тоже есть своя прелесть, и они обязательно заворожили бы Ваську – при других обстоятельствах.

– Я передумала, – упавшим голосом говорит она, в то время как Ямакаси молча и сосредоточенно закрепляет на ней страховочный пояс.

– Что значит – передумала?

– Я не буду спускаться. Вернее – буду, но по лестнице.

– Что это на тебя нашло?

– Трос может не выдержать. Я могу разбиться… Я не хочу… Отпусти меня, пожалуйста.

– С чего бы тебе разбиваться? Человечество не изобрело ничего надежнее этих тросов.

– Зажим может соскользнуть…

– Человечество не изобрело ничего надежнее этих зажимов.

– Карабин… Карабин может расстегнуться.

– С карабином все тоже будет в порядке. – Он старается не выказывать недовольства, а руки его между тем работают все быстрее и быстрее. – Ты перелетала с крыши на крышу без всякой страховки, ты и думать не думала о тросах и карабинах, и о том, что разобьешься, а теперь вдруг испугалась?

– Мне приснился сон… Кошмар… Сегодня ночью. Я говорила тебе. Зачем ты привел меня сюда? Ты ничего не объясняешь. Я не буду прыгать.

– Будешь, – избавиться от объятий Ямакаси, вдруг ставших стальными, невозможно. Он не выпустит ее из рук, не оставит в покое, теперь Васька знает это точно. Как она могла поверить азиату с пустотой в глазах, с вудуистскими татуировками на теле, с бурыми пятнами крови невинных жертв на сандалиях? – а он даже не потрудился их замыть!.. Догадка, – простая, как конструкция пожарной лестницы, – молнией проносится в Васькином мозгу: вероломный азиат заодно с пауком! Он только прикидывался, что выступает на Васькиной стороне, а на самом деле водил шашни с ведьмой; ведьма его привечала, подкармливала, вылавливая со дна своих дьявольских котлов самые жирные куски. Как же называются эти психотропные средства, которые паук всем, без зазрения совести, прописывает в меню? Теленок из провинции Лимузэн в бальзамическом уксусе? фламбэ с виски? рисовый пудинг с карамелизованными бананами, лакрицей и свежим инжиром? трюфели со шпанской мушкой, посыпанные крупной морской солью? шпинат по-монашески, артишоки по-иудейски?.. Отсюда, сверху, видна вся Петроградка, и, не находись Васька в таком смятении, она наверняка могла бы найти глазами свой дом, вернее – ее, паука, дом; вернее – их, паука и азиата, будущий дом.

Скоро, очень скоро они будут плести паутину вместе.

– Я не буду прыгать. И ты не заставишь меня… Васька поступила неосмотрительно, приблизившись к краю крыши и позволив Ямакаси приблизиться к себе, – и все это время он теснил ее к пропасти глубиной в двадцать пять этажей. Васька все еще стоит спиной к телевышке и Кантемировскому мосту, но это не мешает ей знать, не мешает чувствовать: до края не больше полуметра, а то и сантиметров тридцати.

– О-опс! – тихо и почти нежно произносит Ямакаси. И с силой толкает Ваську в грудь.

Конечно, она не смогла удержаться и камнем полетела вниз.

И остановилась, пролетев метров тридцать и так и не успев воспользоваться зажимом, альпинист из нее никакой, что и говорить. Амплитуда раскачивания троса довольно велика, Васька болтается на его конце, неожиданно превратившемся в тарзанку или в какой-то другой немудреный аттракцион.

Занятие увлекательное, особенно если запрокинуть голову и взглянуть на перевернутую чашу города: он так хорош, что Васька на мгновение забывает о мучавших ее страхах.

– Как тебе полет, кьярида миа? Здорово, да?! – Это Ямакаси, он парит поблизости, выделывая в воздухе самые немыслимые кульбиты.

Ямакаси – гораздо более опытный акробат и верхолаз, чем Васька, это не подлежит сомнению.

И потом…

Он не собирается ее убивать.

Напротив, укротив свой трос, он перехватывает и Васькин, и подтягивает ее к себе. Сделать это довольно сложно, и получается лишь тогда, когда Ямакаси находит точку опоры: полуразобранную строительную лебедку, торчащую из межэтажных перекрытий.

– Альпинист из тебя никакой, что и говорить.

– Все так плохо?

– Отвратительно.

– Ничего, я научусь. Я способная. Закрепившись как следует сам, Ямакаси закрепляет и безвольную, полностью доверившуюся (он не собирается меня убивать) ему Ваську. Под ними метров сто – сто двадцать пустого пространства, отсюда хорошо видны крошечные, похожие на спичечные коробки, гаражи, и разбросанные в беспорядке ангары, и мертвые кирпичные здания складов.

– Ничему ты не научишься. Ты можешь делать только то, что знаешь, и только то, что тебе нравится, кьярида.

Если он имеет в виду редкую психологическую особенность Васьки – он прав. Если он имеет в виду ту легкость, с которой Васька до сих пор, без всяких предварительных тренировок, перемещалась по крышам – он прав, куда же подевался четырнадцатый патрон?..

Он не собирается убивать Ваську, и он до сих пор не сделал этого – выходит, он на ее стороне?

Трепещи, паук!

Ваське становится весело, от недавних страхов и следа не осталось. А Ямакаси что-то говорит ей: о том, что ведьма пригласила его в ресторан, и, кажется, влюбилась в него до смерти; испытывать муки ревности в ста метрах от земли Ваське еще не приходилось.

– Ты спал с ней? – Васька отталкивается носками ботинок от стены. Или от окна – из-за задрапированного стеклом фасада не понять, где что находится.

– Какой ответ тебя устроит больше?..

Тот, который не позволил бы блаженной дурочке пережить те же ощущения, что пережила вчера ночью Васька. Не кошмар, нет, – то, что было до кошмара: радуга, Солнце, хрустальные клювы голубей, выстукивающие по Васькиным животу и груди – то, что Ямакаси называет «займемся любовью». Впрочем, о кошмаре тоже можно вспомнить, кошмар оказался не бесполезен. Под единственным, не исследованным Васькой стеклянным надгробием, вполне мог оказаться паук.

И в этом случае кошмар перестает быть кошмаром, а становится вещим сном.

– Ну и когда ты собираешься осуществить свой грандиозный план? – спрашивает Васька.

– Я уже его осуществляю, – несмотря на ветер, ни один волосок на голове Ямакаси не шелохнется, – все как обычно. И его улыбка кажется Ваське обычной, неподвижной, как поплавок на реке в отсутствие клева. Границы между верхней и нижней губой Ямакаси не существует, как не существует границ между сексом и любовью, жизнью и смертью, убийством и первой затяжкой сигареты.

Ямакаси не курит.

Во всяком случае, Васька ни разу не видела, чтобы он курил.

– В обойме было тринадцать патронов. Не четырнадцать. Тринадцать.

– Может быть, – она и не ждала, что он согласится так быстро.

– Куда же делся еще один? Ты ведь говорил, что мы не должны тратить пули на пустяки.

– Я не потратил его на пустяки, – Ямакаси резко откидывается на спину: теперь он висит вниз головой и болтает свободными от всяких обязательств, женщин и пистолетов ЗИГ-Зауэр руками. – Я распорядился им с пользой. Распорядился им с умом, да.

Мика.

Мысль о сестре отдается в Васькиной голове неожиданной болью, чуть более тупой, чем боль ревности, чуть более приглушенной, – но все же болью. Боль гнездится в тех участках мозга, которые Васька считала давно погибшими; в тех участках мозга, которые должны были отвечать за буквы, цифры и символы, за их последовательность, их союз; в тех участках мозга, где до сих пор обитает Снежная Королева, Калле Блюмквист и пузатая мелочь из шотландских народных сказок и преданий – читала ли их Мика маленькой Ваське или только собиралась прочитать?

Кажется, там присутствовали еще Калиф-Аист и Маленький Мук.

А на Микиной половине вчера было тихо. Да нет же, там тихо всегда, плетение паутины требует тишины и сосредоточенности, но это была какая-то другая тишина – особенная.

– Ты убил ее? – Ваське с трудом дается каждое слово.

– Кого? – Ямакаси даже не подумал сменить позу; все, что видит перед собой Васька – страховочный пояс и пробивающиеся из-под него ростки татуировок.

– Ее. Вед… Мою сестру.

– Нет, конечно. Это было бы слишком просто. И это бы не было идеальным убийством, а мы ведь хотели соорудить такое, что все варежку бы разинули. Помнишь?..

– Тогда куда подевался этот проклятый патрон?

– Твоя сестра жива, успокойся… Пока еще жива.

– Я тебе не верю.

– Хорошо.

Ямакаси не был бы самим собой, если бы не сделал «солнце», используя балку строительной лебедки как перекладину турника. Снова оказавшись рядом с Васькой, он вынимает из жилетного кармана мобильник (откуда у него мобильник?) и протягивает его Ваське.

– Звони.

– Кому?

– Ей. Своей сестре.

В это трудно поверить, но Васька разговаривала с блаженной дурочкой по телефону лишь однажды, когда звонила из дурацкого Петропавловска-Камчатского и просила выслать денег на дорогу домой; воспоминаний об унижении, которое она тогда испытала, хватит на все оставшуюся жизнь. К тому же она не совсем внятно помнит свой (вернее – ведьмин) домашний телефон, и понятия не имеет, есть ли у Мики мобильник или нет. Наверняка есть. Сейчас все шляются с мобильниками.

– Я не знаю номера ее телефона.

– Зато я знаю. Значит так, кьярида, – Ямакаси вплотную придвигается к Ваське и даже берет ее за руку. – Сейчас ты позвонишь своей сестре и скажешь следующее: ты никого не хотела убивать, это произошло случайно, и теперь тебе нужна помощь. Попросишь ее зайти в мастерскую и отключишься. Это не так сложно. Ты поняла, что нужно сказать?

– Что значит – «я никого не хотела убивать»? Я ведь никого не убивала…

– Пока еще нет. Но собиралась и собираешься. Ведь так? – он снова пользуется своим неоспоримым татуированным преимуществом, гипнотическими штучками: одна из них (спираль между большим и указательным пальцем левой руки) мерцает сейчас у Васьки перед глазами; и как только он добивается, чтобы Васька смотрела именно на нее и никуда больше? Перехватив рукой Васькину шею – вот как.

– Ты все поняла?

– Да.

– Скажешь все, как нужно?

– Да, – Васька едва ворочает языком, а неутихающий ветер свистит так сильно, что у нее закладывает уши.

– Тогда я набираю номер. Смотри, не подведи меня.

Пальцы Ямакаси бегают по кнопкам мобильника не дольше нескольких секунд, после чего он протягивает телефон Ваське; длинные гудки – вот что она слышит поначалу. Затем в трубке раздается щелчок, а затем – голос. Ни с чьим другим голосом спутать его невозможно.

– Алло, – говорит ведьма на другом конце провода, на другом конце Петроградки, на другом конце вселенной. – Алло, кто это?

– Это я, – после непродолжительного молчания говорит Васька.

– Васька? Откуда ты… – голос замолкает, теряется, слабеет. Кажется, он вот-вот упадет в обморок и привести его в чувство можно будет лишь с помощью нашатыря.

Мика сразу узнала ее, но ведь и она сразу узнала Мику; хорошо бы, чтоб на этот раз обошлось без «шлюх», «сук» и «уволь меня от этой грязи», хорошо бы вообще побыстрее закончить разговор.

– Васька… Тебя очень плохо слышно… Какой-то шум… Что случилось, Васька?

Васькина шея покоится в петле азиатского локтя; не стоит злить и расстраивать его. Черт его знает, что он может предпринять от расстройства.

– Что же ты молчишь, Васька?

– Я никого не хотела убивать, – медленно, с расстановкой говорит Васька, она очень старается заглушить ветер. – Это произошло случайно…

– О чем ты, Васька?!

– Я не хотела… Убивать… Мне нужна помощь…

– Кого ты убила?!

– Мне нужна помощь… Очень нужна, Микушка… Запрещенный прием. Насколько фальшиво прозвучало это «Микушка»? Наверняка фальшиво, еще бы не фальшиво, если «Микушка» вынимается из сундука памяти раз в сто лет. В складках «Микушки» полно личинок и блох, фасон «Микушки» давно вышел из моды, «Микушку» не рискнешь напялить на себя даже для того, чтобы вынести среди ночи мусорное ведро. Это самое настоящее сумасшествие обращаться к пауку именно так: МИКУШКА.

– Я ничего не понимаю, – в голосе паука слышится отчаяние, как будто бы он тоже пытается избавиться от ветра, которого нет.

Ничего удивительного, в затхлой жизни паука всегда царило безветрие.

– Мне нужна помощь, – тупо повторяет Васька. – Зайди в мастерскую, и ты все поймешь…

Последняя часть последней фразы была чистой импровизацией, насколько это понравится Ямакаси – неясно.

Видимо, не слишком, раз он выхватывает из Васькиной руки мобильник и жмет на кнопку отбоя.

– Ну что? – хмуро спрашивает Васька.

– Отлично. Просто отлично. Ты была великолепна.

– Правда?

– Неподражаема.

– Лихо я развила тему про мастерскую?

– Нет слов, кьярида миа!

Мобильник чрезвычайно понравился Ваське. До сих пор у нее не было такой игрушки: не потому, что она была не в состоянии купить ее. Ведь даже бомжи пользуются услугами мобильной связи, такие нынче пошли времена. В отсутствии у Васьки мобильника виновато вовсе не безденежье, а комплексы, связанные средкой психологической особенностью. Что, если телефонная навигация окажется для нее китайской грамотой? Что, если она не справится с управлением?

Опыт последних двух минут показал: не так все и сложно, а расположение кнопок на панели можно просто запомнить; положительно, Ваське хотелось бы иметь телефон.

– Симпатичная штука, – Васька кивает в сторону мобильника.

– И недешевая, – подтверждает Ямакаси.

То, что происходит потом, объяснить логически невозможно: он жмет на заднюю панель телефона, вынимает из него сначала миниатюрный аккумулятор, а затем еще более миниатюрную сим-карту и с силой швыряет мобильник о стену.

Пластмассовые осколки разлетаются в разные стороны, сверкнув напоследок ослепительными брызгами.

– Зачем ты это сделал? – Васька чуть не плачет.

– Так было нужно. Это тоже часть плана.

Ямакаси снова привлекает Ваську к себе и рассеянно целует.

– Ты, наконец, объяснишь мне, что происходит?

– Да. Теперь самое время, кьярида миа…

Часть 3

ГАРРОТАДА. МИКА

* * *

…Сколько лет она не входила сюда?

Семь.

За семь лет в организме полностью изменяется состав крови (сведения, почерпнутые в бесплатной газете «Мой район», Мика берет ее в соседнем гастрономе, ей, как всегда, достается последний, не слишком презентабельный экземпляр с лотка).

«Мой район» – самая полезная газета в мире.

Там можно найти разнообразную информацию по коммунальным платежам и по субботнему шоппингу, там работают несколько горячих линий по юридическим, медицинским и правовым вопросам, там печатают милейшие необязательные impressions[39] анонимных Кэрри Брэдшоу. Вершина подобных откровений выглядит абсолютно по-гамлетовски: «Верить ли на слово продавцу?» Каждый раз, открывая газету, Мика надеется, что обнаружит там хоть строчку о взаимоотношениях двух сестер, у которых нет никаких взаимоотношений.

Две сестры, находящиеся в состоянии холодной войны друг с другом, вещь не слишком актуальная.

Две сестры, влюбленные в одного и того же человека, заинтересовали бы гораздо более широкий круг читателей, но таким историям в позитивно-информационном «Моем районе» не место. «СПИД-Инфо» – другое дело, канареечный журнал «Отдохни» – другое дело, подметный листок «Новости криминала» – другое дело; да, «Новости криминала» определенно подойдут.

То, что она собирается сделать – преступно.

И во всем виноват этот парень.

До самого последнего времени он оставался этим парнем, назвать его Васькиным парнем у Мики не поворачивался язык. Назвать его Васькиным парнем так же нереально, как назвать себя Конни, Труди или все той же Кэрри Брэдшоу, тем более что у Кэрри – кривые ноги, и ничто – ни владение английским языком, ни проживание на Манхэттене, ни широко разрекламированная связь с потускневшим танцором Михаилом Барышниковым – не сделает их ровнее.

Мика страшно сожалеет, что ее зовут не Конни и не Труди, и не Кэрри Брэдшоу-кривоножкой, и что она живет не на Манхэттене.

У нее был шанс уехать в Германию с Ральфом Норбе и шанс уехать на Таити все с тем же Ральфом Норбе, но она, идиотка, им не воспользовалась.

Ах, как было бы прекрасно очутиться на Таити – прямо сейчас!

Ах, как было бы прекрасно проснуться в собственном Wohnhaus[40] в предместье Ульма или Равенсбурга, под пение политкорректных соек, дождаться кофе, принесенного верным Ральфом прямо в постель, и потребовать от него поездки в Швейцарию на Ruhetagen[41].

А она научилась вставлять в речь немецкие слова, ну надо же! И семи лет не прошло.

Чем бы они с Ральфом занялись в Швейцарии?

Одним глазком посмотрели бы на Цюрих. Одним мазком посмотрели бы на Берн. Одним глазком взглянули бы на Женевское озеро. А потом она потребовала бы от Ральфа brissago.

Что такое бриссаго, не совсем ясно. То ли городишко с названием Бриссаго, то ли табачная фабрика Бриссаго в городишке с названием Бриссаго, то ли название сигар Бриссаго, которые выпускаются на табачной фабрике Бриссаго в городишке под названием Бриссаго.

В самое сердце сигары brissago вставлена травяная лучинка, и, прежде чем раскурить сигару, ее необходимо вынуть. Табак в сигаре brissago темный, тягучий, приятный на вкус.

Ральф конечно же откажется от сигары и от ознакомительного тура по табачной фабрике Бриссаго – тогда Мика с легким сердцем отпустит его погулять по самому городишке Бриссаго, пусть наслаждается камелиями, глициниями и магнолиями, которые увивают старинные виллы.

А она будет наслаждаться сигарой, не забыв предварительно вынуть лучинку.

Над ней будет подниматься струя совсем не вонючего, а сладковатого дыма, и в его клубах она вдруг увидит волшебные письмена:

Пака-хопе

Пака-ити

Пака-нуи

Матаио-аниата,

а еще кофати, фашина, хику-ату, ваи-о-кена, поэ-поэ, тии-нути-ои, пакека.

Во всем мире не найдется слов чудеснее.

Вырвавшись вместе с клубами дыма на свободу, волшебные письмена коснутся Микиного лба, и Микиных глаз, и Мининых губ, и она обязательно вспомнит о поцелуях этого парня, как о самом прекрасном, что было у нее в жизни. Нет, она не будет плакать: когда вспоминают о прекрасном – не плачут. Легкая щемящая грусть – вот единственное достойное воплощение воспоминаний о прекрасном.

Лучинку от сигары brissago она обязательно сохранит.

Впрочем, у нее уже есть одна такая лучинка.

Как это произошло?

Был дождь, Мика помнит это хорошо.

Была какая-то крыша – Мика помнит это уже хуже.

И был он, этот парень, который категорически не хочет становиться воспоминанием. Во всяком случае, сейчас, пока у нее нет Wohnhaus в предместье Ульма или Равенсбурга. И нет политкорректных соек под окном.

Как это произошло?

Когда?

На следующий день после их странного знакомства в ванной, после явления водонепроницаемой спины и водонепроницаемых, украшенных татуировками, ягодиц. Мике до сих пор стыдно, когда она вспоминает о том, как глупы были ее резиновые перчатки, как нелепы футболка с надписью «practice makes perfect»и спортивные штаны с вытянутыми коленями, а жалкие волосы, забранные в жалкий пучок?

За один лишь этот пучок стоило себя возненавидеть.

Этот парень был чрезвычайно мил, несмотря на Минин пучок и «practice makes perfect».Они провели в ванной, а потом на кухне целый час, а может, два или три, они так славно беседовали о том, как он работал на бойне и занимался набивкой чучел, и еще о том, что у него есть крылья и поэтому он получил сертификат промышленного альпиниста.

А потом…

Он поцеловал ее.

Речь не шла о разнузданном поцелуе, какие показывают в фильмах после полуночи с предупреждающей биркой «детям до двенадцати лет смотреть не рекомендуется», отнюдь нет. Он поцеловал ее целомудренно. В целомудренный лоб.

И Мика ничуть не устыдилась того, что и остальные части ее тела столь же целомудренны.

Надо признаться, что иногда она испытывает чувство м-м… неловкости за свою порядком затянувшуюся девственность, ведь ей уже тридцать. Почти тридцать.

Но в ту ночь никакой неловкости не было.

Хотя в этом поцелуе присутствовала не только родственность, которую он, как потенциальный жених Ми-киной младшей сестры, тут же задекларировал. Мика поцеловала его в ответ, вообще не думая о родственности.

Ей просто захотелось поцеловать этого парня. Только и всего.

Заострять внимание на странных щекочущих ощущениях внизу живота Мика не стала. Не то чтобы она совсем не знала об их существовании, нет. Прекрасно знала, учитывая тысячу прочитанных книг, где это физиологическое явление анализировалось со всех сторон и было подано во всех ракурсах – от откровенно непристойного до пошло-романтического.

Странным было то, что это случилось с ней, Микой.

До сих пор ни один мужчина не вызывал такой сладкой паники в придонных слоях ее живота, и, уж если это все-таки случилось, она предпочла бы, чтобы это был совсем другой человек, а не этот парень. Весь остаток ночи Мика убеждала себя в неправильности реакции и тщете ожиданий. Он азиат, и к тому же чересчур экзотичен, и растатуирован как каторжник, пират или ловец жемчуга, и совсем не носит трусов, что, несомненно, негигиенично; он не имеет никакого понятия о макабрическом режиссере Клоде Шаброле и предпочитает смотреть мультипликационное порно.

Страшно даже представить, чем он занимается под аккомпанемент этого порно. Наверняка (о, ужас!) мастурбирует.

И потом – что тоже наверняка – он младше Мики.

Удивительно, что в размышлениях по поводу этого парня Мика ни разу не вспомнила о том, что он является женихом ее сестры.

Заснуть удалось только под утро, и даже во сне мысли об этом парне преследовали ее. В лучших традициях пиратской беллетристики Вашингтона Ирвинга и Рафаэля Сабатини. Два ганзейских когга, два норманнских шнеккера, два гокштадских дракара были набиты этими мыслями под завязку; они размахивали кривыми саблями и закатывали ядра в пушки в предчувствии близкого абордажа, да так угрожающе и лихо, что у бумажной бригантины по имени «Мика» не было никаких шансов уцелеть в столкновении. Лишь приблизившись, когги, шнеккеры и дракары стали тем, чем и были на самом деле – губами этого парня.

Губы.

Остаток ночи Мике снились его губы. Они были везде, они бесстыдно прикасались к ней, вызывая срамные желания в духе Эммануэль и возвышенные грезы в духе Шарлотты Бронте, причем Эммануэль переигрывала Шарлотту с хоккейным счетом 11:1.

Проснувшись в холодном поту, Мика обнаружила торчащие соски и подозрительную влажность между ног и впервые подумала о том, что мастурбация, которой она в жизни не занималась, не такое уж бессмысленное времяпровождение.

Жаль только, что учиться этому в ее годы уже поздно.

– …Ты когда-нибудь мастурбировал? – спросила она у официанта Виталика на следующий же день.

– Я и сейчас мастурбирую, – с готовностью ответил Виталик. – Последний раз проделывал это как раз вчера, в Доме кино, на утреннем сеансе.

– А что за фильм показывали? – поинтересовалась Мика.

– «Депутат Балтики».

– Это ведь не Тарантино.

– Нет, потому и кайфа особого не схватил. На Таран-типе у меня три раза кряду получается.

– Кстати, как там Тарантино? Все еще не собирается в Питер?

– Нет пока, но жду.

…Весь день Мика пытается отвлечься от навязчивых мыслей об этом парне. Даже готовка, которой она до сих пор с пылом отдавалась, не радует ее. А ведь речь идет всего лишь о шпинате по-монашески, что будет, когда она переключится на трюфели со шпанской мушкой?..

Днем ганзейские когги, норманнские шнеккеры и гокштадские дракары не столь агрессивны, как ночью, во всяком случае, они больше не швартуются у возбужденных Микиных сосков. Главное несчастье дня – татуировки.

Пака-хопе

Пака-ити

Пака-нуи

Матаио-аниата

Татуировок на теле этого парня было огромное количество, она не запомнила ни одной, но, кажется, там присутствовали солнца, спирали, геометрические и растительные орнаменты, что означает пака-хопе?То, что сине-черной змеей обвивает его грудь? А может быть, запястья? А может быть, щиколотки? Мика натыкается на них случайно, взяв жестянку с фенхелем, одну из шести.

Много лет назад она принесла все шесть заветных коробочек со специями на кухню «Ноля», и все эти годы коробочки служили ей верой и правдой.

Специи в них не заканчиваются никогда.

Более того, в каждой из жестянок могут возникать (и таким же необъяснимым образом исчезать) смеси из тертых корней неизвестных ей растений, мелко протертые или цельные плоды с запахом, кружащим голову, порошки немыслимого цвета (их тоже, при желании, можно отнести к специям). То, что роднит содержимое жестянок:

они всегда приходятся к месту.

Мика знает точно: когда и какую бы коробочку она не открыла – там обязательно найдется то, что нужно в данный конкретный момент, для данного конкретного блюда.

Мика считает содержимое жестянок нежданным подарком из витражно-средневековых Гента-Утрехта-Аитверпена, принесенным на крыльях стеклянных птиц, принесенным на хвостах стеклянных собак, как обстояли дела со специями в шестнадцатом веке?

Много лучше, чем сейчас.

Единственное, что удручает Мику в жестянках и что не дает им слиться с Микой окончательно – это то, что она до сих пор так и не поняла, что же именно скрывается в рисунках на потрескавшейся эмали. Поначалу ей еще казалось, что разгадать их – пара пустяков, достаточно будет хорошего (желательно – дневного) освещения и хорошей лупы. Она даже выловила такую лупу на Сытном рынке, в акватории любезного ее сердцу ларька «ВСЕ ПО 10», причем торговец-китаёза поклялся ей Мао Дзедуном, что при помощи этой лупы можно увидеть и деление клеток.

Траты на лупу оказались напрасными.

Ничегошеньки-то она не увидела, кроме знакомых трещин, сколов и потертостей – а ведь ей всегда казалось, что там спрятаны тайные, едва ли не масонские знаки, прочитав которые, можно получить власть над целым миром.

Мика, Мика, тебя погубит гордыня, как будто одной власти над кухней недостаточно!

Впрочем, до сегодняшнего дня (вернее, до вчерашней ночи) ее устраивало все или почти все. Кроме отношений или, лучше сказать, – полного отсутствия отношений – с Васькой. За столько лет Мика сумела-таки приноровиться, привыкнуть к Васькиной ненависти: привыкают же к диабету, в конце концов, и к близорукости, и к отсутствию правой ноги, отрезанной трамваем. Лишь иногда на нее накатывала глухая тоска, лишь иногда ее мучила невысказанная обида, но от обиды и тоски еще никто не умирал, так почему Мика должна быть исключением?

Все же остальное было в относительном порядке: работа в «Ноле», толпы посетителей, жаждущих прикоснуться, припасть, урвать кусок от ее непревзойденного кулинарного искусства. Именно так: все, что она не сочинила бы на своих противнях, в своих сковородах и кастрюлях – все это было «Erschüttert»[42], «bezaubert»[43] и «verblüfft»[44].

И еще Ральф.

Бедняжка Ральф, влюбленный в нее уйму лет, еще со времен средневековых Гента, Утрехта и Антверпена, – а она так несправедлива к нему! Она мучает его так же, как мучила ее саму сволочная Васька. Разница состоит лишь в том, что у нее нет никакой ненависти к бедолаге-немцу, напротив, чувства, которые она испытывает, можно назвать дружескими, доверительными, нежными. Жаль только, что блеклая невыразительная дружба иногда бывает хуже, чем ненависть.

Конечно же у нее все в порядке.

Но если бы она могла… о, если бы она только могла разгадать проклятые знаки на жестянках, всю эту масонскую, или околомасонскую, или вудуистскую, или алхимическую абракадабру, дающую власть над миром!.. О, если бы… Она взяла бы эту власть и тотчас же обменяла бы ее на власть над одним-единственным человеком.

Этим парнем.

Пака-хопе – она заставила бы его трепетать от одного ее приближения, сходить с ума от одного ее прикосновения.

Пака-ити — она заставила бы его обнимать и ласкать ее тело, как это делали до сих пор только пергаментные герои легенд о любви.

Пака-нуи — она заставила бы его сгорать от страсти.

Матаио-аниата — она и сама бы сгорела вместе с ним.

И суток не прошло, как этот парень выпил до дна ее душу. Мика растеряна, испугана, подавлена, ей каждую минуту, каждую секунду хочется плакать и хочется думать о чем-то другом, кроме этого парня, его безволосого тела и белых брюк, натянутых прямо на тело, и белой жилетки; снимал ли он жилетку, когда работал на бойне? А когда набивал чучела? И на что похожи его крылья – на крылья ангела или на крылья «Боинга»? И что сделать, чтобы в его раскосых глазах, из которых так предусмотрительно ушли все ящерицы и богомолы, поселилась она, Мика.

Желательно – навеки.

Это даже хорошо, что они с Васькой враги.

Будь они любящими, во всем поддерживающими друг друга сестрами, Мике пришлось бы несладко. Она бы пала жертвой чудовищных угрызений совести, мысли о собственном коварстве и вероломстве приходили бы ей в голову все чаще и чаще и в конечном итоге довели бы до петли, пол-литровой банки с барбитуратами или эмиграции в Суринам.

Мика себя знает.

Она – совестливый человек.

А Васька всегда была несговорчивой упрямой сукой. Еще с детства. Такой же, если не худшей, какой была в свое время извечная бабкина врагиня «эта сука В.». Но у «этой суки В.» хотя бы было всё в порядке с головой. Васька же – психопатка, истеричка и даун, страдающий совершенно очевидным психическим расстройством (а Мика еще имела глупость назвать это редкой психологической особенностью, ха-ха!, особенность – как же!). И совершенно не исключено, что в скором времени у нее разрушатся лобные доли головного мозга, отвечающие за индивидуальность и темперамент, и наступит эпилепсия височных областей.

Васька – ненормальная, да.

А в скором времени может стать еще и овощем.

Артишоком, который Мика с наслаждением приготовит по старинному иудейскому рецепту.

Пусть ей двадцать – ну и что? Конченые дебилы, типа ее околоспортивных дружков, могут сколько угодно считать Ваську сексуальной, но сексуальная психопатка хороша для триллера, а в реальной жизни от нее сплошные неприятности.

Сплошные хлопоты.

И еще одну вещь должен знать этот парень: белокожие блондинки всегда предпочтительнее смуглых (а лучше сказать – обугленных) брюнеток. Брюнетки стареют намного быстрее, чем блондинки, с возрастом у них начинают пробиваться усы над верхней губой, а это отвратительно, и денег на эпиляцию Мика Ваське не даст, она и так сделала достаточно вливаний в эту неблагодарную стерву, так что, ариведерчи, стерва!

Ищи себе другого спонсора.

Надо остановиться.

Иначе в своем, так неожиданно прорезавшемся, мутном отвращении к Ваське Мика зайдет слишком далеко. И не выберешься потом.

Надо остановиться.

Черт с ней, с психопаткой. Этот парень куда важнее.

Мысли о нем сжирают Мику, заставляют бесцельно метаться по кухне «Ноля», то и дело натыкаясь на совершенно безобидных и совершенно незаменимых гомиков Ревшана и Резо. Они помогают Мике с первого дня работы «Ноля» и примерно такое же количество времени мечтают натурализоваться в Дании, где разрешена регистрация однополых браков. Ревшан и Резо уже составили список приглашенных на торжественное бракосочетание, под первым и вторым номером там значатся Йошка и Себ, а под третьим и четвертым – сэр Элтон Джон и режиссер Дерек Джармен.

Правда, Дерек Джармен уже умер, но Мика до сих пор не сподобилась сообщить об этом влюбленной парочке. Сама она тоже есть в списках и занимает строчку как раз между Сергеем Пенкиным и Филиппом Киркоровым.

Одиозного Борю Моисеева решено не приглашать.

– …Что с тобой, Мика? – синхронно интересуются Ревшан и Резо. – Ты места себе не находишь.

– Все в порядке, мальчики. Все в полном порядке. Все не в порядке, все совсем не в порядке, как выбить, вышибить, вышвырнуть этого парня из головы? Поддеть его ножом с омелой на рукояти? Или для этого больше подойдет мирт? Или тимьян? Впервые Мика не в состоянии решить, каким орудием производства воспользоваться.

Только бы не пришел Ральф.

От Ральфа не отвяжешься односложным предложением, как от Ревшана или Резо, он будет наматывать круги и топтаться вокруг да около, так и норовя сойти с обычной орбиты (соответствующей орбите Марса) и переместиться на орбиту поближе (что соответствует орбите Меркурия). Он будет смотреть на Мику грустными глазами ребенка, брошенного преступной ведущей девятичасовых новостей, и стараться вытянуть из нее причину душевного беспокойства. Такое уже было, и, к чести Ральфа, гестаповских методов по извлечению информации он не применял.

Мика точно знает, где сейчас находится Ральф.

За дверью, в крошечном полутемном закутке перед кухней. Там он часами восседает на высоком стуле, наблюдая за Микой и рискуя нажить геморрой. Бедняжка Ральф! С тем же успехом можно наблюдать за восходом и заходом солнца, протуберанцами в телескоп, северным сиянием, извержением вулкана и приближением цунами. Что бы ты ни думал по поводу вулкана, цунами или протуберанцев, на их судьбу это никак не повлияет.

Сейчас Мике даже хочется, чтобы Ральф отлепился от пустого созерцания и зашел на кухню, и приблизился к ней.

И спросил бы – was ist geschehen[45], Hebe Мика? (хотя обычно в таких случаях он употребляет словосочетание «was ist los?»).

Вот тогда бы она все ему и рассказала.

Отличная идея.

Она бы рассказала, что существует человек с роскошными татуировками, затерянными на безволосом теле. Что жизнь этого человека была наполнена самыми необыкновенными приключениями, под солнцем которых его кожа приобрела сандаловый, древесный оттенок. И что когда-то он работал на бойне (а не протирал штаны в темном закутке у кухни), и работал помощником таксидермиста (а не протирал штаны в темном закутке у кухни), и со временем стал лучшим помощником таксидермиста в мире. И что у него есть сертификат промышленного альпиниста, а это – самая предпочтительная профессия для мужчины.

Самая мужественная.

Занятия промышленным альпинизмом, которые предполагают неустанную заботу о растяжках и рекламных щитах, об окнах и стальных конструкциях в поднебесье, о шпилях и куполах, оторванных от земли, – занятия промышленным альпинизмом не идут ни в какое сравнение с протиранием штанов в темном закутке у кухни.

Если вглядеться в его глаза, сказала бы Мика, то можно увидеть там самые настоящие джунгли, самые настоящие саванны, самые настоящие пустыни, самую настоящую сельву, видели ли вы когда-нибудь селъву, Ральф?

Ральф не видит ничего дальше своего бюргерского носа.

И потом, Ральф… я имела счастье наблюдать за его упругими, подтянутыми, вежливыми (но с чертовщинкой), совершенной формы ягодицами. И хотела бы лицезреть их еще не один раз. И сильно сожалею, что вид с переди оказался мне недоступен.

Вот так-то, liebe Ральф.

Что скажете, liebe Ральф?

Мике не терпится поделиться знаниями об этом парнесРальфом, поделиться знаниями о нем хоть с кем-нибудь, держать его в себе она больше не в состоянии. Этот парень заполнил ее всю и грозит выплеснуться наружу, как подошедшее тесто, как каша из волшебного горшочка, – Мика читала сказку про волшебный горшок маленькой Ваське в детстве, и уже тогда Васька отличалась неснос ным характером. А попросту говоря, была отъявленной высшей пробы сукой.

Черт с ней, с сукой, надо остановиться.

Главное несчастье дня – татуировки.

Мика натыкается на них случайно, взяв жестянку с фенхелем, одну из шести. И обнаруживает, что невнятные линии, которые и рисунком-то назвать трудно, удивительным образом поменяли очертания. Нет, ни каббалистические, ни алхимические знаки по-прежнему не просматриваются, зато она явственно видит детали татуировок этого парня.

Нуда, – вот круг, вот несколько сбившихся в стайку лепестков, вот маленькие, похожие на теннисные мячи солнца, вот подобия крестов – иерусалимский, вильчатый, звездный, кельтский, коптский, крест волка и крест Вотана. крест патэ, крест с яблоками, крест святого Петра. На других жестянках (Мика перебирает их дрожащими руками) обнаруживаются свастики. Точная копия свастик с тела этого парня, откуда Мика может знать, где какая? Но она вполне уверена и в лунной свастике, и в римской. И в свастике гремучей змеи, и в свастике солнечной птицы.

Это – знак.

Семь лет жестянки не покидали пределов кухни «Ноля». но сейчас Мика нисколько не сомневается: она должна взять их с собой, рассмотреть – внимательно и в полном одиночестве, без вездесущих глаз Ревшана и Резо, без их округлившихся от любопытства перверсивных ртов. И без глаз еще одного человека, который наблюдает за ней из темного закутка около кухни.

Нелепого немчика Ральфа.

Неудобство ситуации состоит еще и в том, что Ральф каждый день отвозит ее домой на своем неизменном «Фольксвагене». Это, как и многое другое в «Ноле», повелось с незапамятных времен, Ральф даже снял квартиру поблизости от Микиного дома – только потому, что однажды Мика сказала: вы ведь живете в центре, Ральф, зачем же вам делать крюк и отвозить еще и меня?

Никакого особого крюка на самом деле нет.

От ресторана до дома не больше двадцати – двадцати пяти минут прогулочным шагом (иногда полезно и прогуляться), но Мика каждый раз садится в «Фольксваген». Может быть, хоть этот примирительный жест немного утешит Ральфа, компенсирует ему часть страданий и душевных затрат. Кроме того, Ральф ежедневно поглощает по нескольку блюд, приготовленных Микой, и это тоже можно считать компенсацией.

В салоне «Фольксвагена» тоже пахнет едой.

С некоторых пор, особенно в сумерках, когда они возвращаются из «Ноля», Мика вдруг стала замечать во внешности Ральфа некоторые изменения. Изменения несущественны и, появившись на долю секунды, тотчас исчезают, – но они есть.

Лицо Ральфа не становится мужественнее и не кажется раскисшим от долгого проживания в Питере (особенности дождливого климата, от которых никуда не деться). Оно не становится более русским или еще более немецким, оно просто становится другим.

Иным.

Нет-нет. Мика просто старается избегать резких формулировок, предпочитая им более обтекаемые определения (как в случае с редкой психологической особенностью), а ведь давно пора признать, что то, что она временами видит слева от себя – не совсем лицо.

Совсем не лицо.

Креветки вместо глаз. Устрицы вместо губ. С носом и подбородком определиться труднее: иногда роль носа исполняет акулий плавник, иногда – куриное крылышко. При всем этом Ральф ведет с Микой беседы на самые разнообразные темы, тембр его голоса не меняется и устричного писка не слышно. Происходящее волнует и сильно беспокоит Мику, ведь она относится к Ральфу с неизбывной нежностью. Давно нужно было поговорить с Ральфом, посоветовать ему обратиться к какому-нибудь блистательному, частно практикующему врачу, вот только со специальностью врача могут возникнуть затруднения. Кто в состоянии оценить клиническую картину случившегося с бедняжкой Ральфом?

Отоларинголог, потому что задействован рот?

Окулист, потому что задействованы глаза?

Эндокринолог, пластический хирург, УЗИ-диагност?

А может, психиатр? Или психиатр нужен как раз самой Мике – вдруг с Ральфом все в полном порядке, а устрицы и креветки резвятся лишь в ее мозгу?

Мика совершенно уверена в себе, а если кто и нуждается в психиатре, так это ее сучка сестра.

В любом случае Ральф должен знать правду и о креветочных глазах, и о пищащих устрицах, но сообщить эту правду до сих пор не подворачивалось случая. Да и разве Ральф поверит Мике?

Люди никогда не видят себя со стороны.

Ей бы тоже хотелось взглянуть на себя со стороны – так ли все печально, как нашептывают ей металлические и деревянные трубки, составляющие конструкцию «музыка ветра». «Музыка ветра» висит над дверями эзотерической лавки «Диббук» – тоже ближайшей к дому. Мика всякий раз заходит в «Диббук», чтобы купить китайскую логическую игру Маджонг, и всякий раз ее не покупает.

Многие поступки Мики непонятны ей самой, так как же она выглядит со стороны?

Как она выглядела в раскосых глазах этого парня?

Не слишком отвратительно, иначе он никогда бы не поцеловал ее. Существа, подобные этому парню, и не подумают прикоснуться губами к тому, что активно им не нравится. Ах, да, это был родственный поцелуй.

Не стоит об этом забывать, но смертельно хочется забыть.

Мика покидает вечерний «Ноль» в смятении, но и полная томительных и сладостных предчувствий тоже. У нее в руках пакет, в пакете лежат любовно упакованные жестянки, все шесть, дома она развернет их и всю ночь будет наблюдать за тайной жизнью коптского и кельтского крестов, за тайной жизнью свастики гремучей змеи и свастики солнечной птицы.

Возможно, ей будет знамение.

Возможно, на нее снизойдет благодать.

Ничто не должно быть исключено, когда речь идет об этом парне, пусть и представленном графически, фрагментарно; частью, неосмотрительно отсеченной от единого целого.

Пик белых ночей прошел, но на улице все еще светло, и еще долго будет светло. Единственное, что может испортить впечатление от вечера (кроме унылого «Фольксвагена» креветочного Ральфа) – дождевые тучи, надвигающиеся со стороны Кантемировского моста.

Сейчас она сядет в «Фольксваген» и у нее будет ровно пять минут, чтобы рассказать Ральфу об этом парне. Конечно, можно искусственно увеличить время нахождения в пути (например, попросить Ральфа заехать на заправку и сделать круг почета вокруг Петроградки), но неизвестно, согласятся ли на это креветки, а устрицы – так сразу выдадут ультразвуковое «nein»[46].

Мика почти уверена в этом.

«Фольксваген» стоит на своем обычном месте, в закрытом дворике с тыльной стороны ресторана – там, где паркует свои машины персонал и начальство «Ноля за поведение»; модельный ряд впечатляет и красноречиво свидетельствует, что дела в заведении идут неплохо:

– провокационно-голубой навороченный «мерин» выпендрежников Йошки и Себастьена;

– жутко религиозный «Лексус» Клауса-Марии;

– раритетный «трабант» последних романтиков Ревшана и Резо;

– демократичная «мазда» официанта Ива;

– «рендж-ровер» охранника Гоши (того самого, что служил телохранителем у Солнцеликого, а потом переквалифицировался в вышибалу. Мика сама нашла его в одном из клубов и предложила непыльную и интеллигентную работу в «Ноле». Судя по «рендж-роверу», Гоша процветает);

– велосипед Виталика.

Виталик – единственный, кроме Мики, персонаж «Ноля», кто не обзавелся собственными колесами. Велосипед вполне устраивает Виталика, он дает цельную, а не обрезанную по периметру салона, картинку мира. Все видят Виталика, рассекающего Петроградку, и Виталик видит всех. И Квентина Тарантино, бредущего по Каменноостровскому в поисках Почетного Консульства республики Индонезия или биотуалета, он точно не пропустит.

Все машины до сих пор на стоянке, а это значит, что Мика ушла сегодня из «Ноля» самой первой.

Такого раньше не случалось.

«Фольксваген» стоит на своем обычном месте, вот только Ральфа нигде не видать.

Странно.

Еще более странной, пугающей и совершенно нереальной выглядит вспышка света, на секунду коснувшаяся Микиного лица. Вспышка тут же гаснет, но это не финал вечера.

Это самое его начало.

– Эй, Мика!.. – она не могла спутать. Это его голос. Этого парня. Она не могла спутать, потому что такой голос может принадлежать только ему: наполненный тягучей кровью забитых на бойне животных; наполненный шорохом полудрагоценных камней, которые таксидермисты вставляют в глаза особо выдающимся экземплярам; наполненный шуршанием ангельских крыльев и гудением моторов «Боинга», о такой мелочи, как стук градин по крыше и стук плодов по доскам летней веранды, даже говорить не приходится.

Этот парень наполовину скрыт корпусом «Фольксвагена» (Мика тотчас же начинает ненавидеть ни в чем не повинный «Фольксваген»), он восседает на мопеде и, кажется, улыбается ей.

И кажется, машет ей рукой.

У Мики тотчас же подкашиваются ноги – зачем он приехал?

У Мики тотчас же темнеет в глазах – зачем он приехал?

Низ живота тоже дает знать о себе – зачем он приехал?

– Эй, Мика!.. – повторяет он призыв. Наверное, нужно подойти к нему и улыбнуться в ответ, вот только как это сделать, если ноги не слушаются ее?

– Что ты здесь делаешь? – наконец произносит она слабым голосом.

– Жду тебя.

– Зачем? – Мика достает это слово из гортани не глядя, просто оно было первым, попавшимся под руку, и, слава богу, что именно оно было первым. Хорошо же она выглядела бы, если бы первыми стали совсем другие слова: «броуновское движение», например, или «десятичная система», или «овечка Долли», или «коллоидная химия» – смысл слов неважен, ведь этот парень находится в двух шагах от нее.

Произнеси Мика «коллоидная химия» – он бы точно принял ее за сумасшедшую.

А в нейтральном «зачем» есть намек на то, что она все-таки понимает суть происходящего и готова поддержать разговор.

– Хотел тебя увидеть, – он действительно улыбается Мике, без всяких «кажется».

– Зачем?

– Не знаю. Не могу объяснить. Просто так.

– Просто так ничего не бывает, – одеревеневшие губы Мики произносят чудовищную банальность, лучше бы они превратились в устриц!

– Ну хорошо, – соглашается этот парень. – Я заехал к тебе по-родственному. Так – устроит?

– Так – да. – Мике хочется не просто плакать – рыдать: «по-родственному» – вот задница, и зачем только она потребовала уточнения? – Так устроит.

– Вот и замечательно.

– Как ты меня нашел?

– В городе есть только один кабачок под названием «Ноль за поведение». Так что найти его и тебя заодно, было несложно.

Он ни словом не обмолвился о том, что адресок «Ноля» ему вполне могла спустить психопатка Васька. Ведь она тоже подвизается в Микином ресторане, варит самый бездарный в городе кофе и только Микиной милостью до сих пор не вылетела с работы. Что заставляло Мику столько лет опекать психопатку, сносить все ее буйства? Даже версия «я делала это в память о покойных родителях» не выдерживает никакой критики.

То, чем она занималась все эти годы, иначе как помутнением сознания не назовешь.

Надо остановиться.

– Что теперь? – спрашивает Мика.

– Я рад тебя видеть.

– Я тоже рада.

Мика говорит правду, но не всю. Проклятый «Фольксваген» до сих пор наполовину перекрывает этого парня и его мопед, а она рада и половине. Она была бы рада и волоску, слетевшему с его головы, и случайно выпавшему из его кармана жетону на метро.

Впрочем, вряд ли этот парень ездит на метро.

У него есть мопед – самое волнующее, самое восхитительное средство передвижения в мире. Ни один воздушный шар с ним не сравнится, ни один гоночный автомобиль, ни один дирижабль, ни один аэростат, ни одна собачья упряжка, ни один космический челнок. Очутиться в седле мопеда, его мопеда, вот чего Мика жаждет больше всего.

– Ты уже закончила работу?

– Да.

– Может быть, у тебя найдется время для меня?

– В каком смысле? – Мика близка к обмороку.

– В прямом. Мы могли бы прокатиться… Погулять… Выпить кофе.

– Я не пью кофе, – и как у нее только вырвалась подобная крамола? Все из-за психопатки, она варит кофе, который невозможно взять в рот; кофе в сознании Мики с давних пор ассоциируется только с Васькой, вот и получился прокол.

– А вино?

– Я не пью кофе, но если ты довезешь меня до дома…

Очередная, и, может быть, самая большая глупость, сказанная Микой за сегодняшний вечер. «Довезешь до дома», ну что она за дебилка! До дома не больше пяти минут езды, что она будет делать потом?..

– Согласен.

Этот парень не двигается с места, следовательно, Мика сама должна подойти к нему. И неизвестно, сколько времени займет дорога и по какой местности она будет проходить. Наверняка украшенной живой изгородью из цветущих орнаментов татуировок этого парня. Уставленной статуями Будды, увенчанной пагодами. О птицах, парящих над местностью, тоже не стоит забывать. Они не какие-нибудь холодные (гентские, утрехтские, антверпенские), они – теплые.

Южные.

Из всех южных птиц на память приходят только ибисы, но и этого будет вполне достаточно.

Мопед этого парня прекрасен.

В молочном свете надвигающихся сумерек он отдает синевой: глубокой, чистой, ничем не замутненной синевой. Вторжение хромированных деталей не опаснее вторжения перистых облаков в летний полог неба, а на корпусе мопеда просматривается стилизованное изображение Мирового Червя. Мика читала о нем в купленных за бешеные деньги ротапринтных изданиях: в кольцах Мирового Червя заключено все сущее, он – всему начало и всему конец.

У Мики на этот счет нет никаких возражений.

– Красивый рисунок, – говорит она.

– Аэрография, – объясняет этот парень. – Я сам ее делал.

– Здорово.

На самом деле, известие о том, что этот парень еще и талантливый художник, не слишком потрясает Мику: она и так потрясена до последней возможности, и сил на дополнительное восхищение у нее почти не осталось.

– Ну что же ты? Садись! – ему уже не терпится тронуться с места.

– Седло, – осторожно замечает Мика.

– С ним что-то не так?

– Нет, но… Мне кажется, оно слишком маленькое. Не рассчитанное на двоих. Нам не уместиться…

– Пустяки. Мы поместимся. Просто тебе придется придвинуться ко мне поближе. Если ты, конечно, не возражаешь.

– Нет. Я не возражаю, нет.

Это самое потрясающее мопедное седло в мире.

Всего лишь приблизившись к нему, Мика ощущает острый запах только что выделанной кожи: эта кожа – из тех кож, которые невозможно купить в магазине или достать по случаю, такие кожи везут через границу контрабандой, рискуя схлопотать срок. Их обрабатывают не мужчины и не женщины, а дети; они долго и тщательно, нежными маленькими пальцами полируют и мнут кожу после того, как она вымочена и высушена. Вообще-то Мика против использования рабского детского труда, но в этом исключительном случае от принципов можно и отступить.

Кожа на седле огненно-коричневая, прошитая светлыми нитками, в ней нет ни одного изъяна.

Едва не теряя сознание, Мика устраивается позади этого парня и обхватывает его талию горячими руками.

– Придвигайся плотнее, – советует он, заводя мопед. – Не бойся, я не кусаюсь.

– Я не боюсь.

– Ну что, поехали?

– Да.

Мимо Мики проплывают «мерин», «лексус» и «трабант», велосипед Виталика приветствует ее маслянистым блеском спиц: приветствует и тут же говорит: пока-пока, мучачос, повеселитесь хорошенько и не забудьте сходить на «KillBill», да хранит вас Черная Мамба.

Мика все крепче и крепче прижимается к телу этого парня; единственное, что беспокоит ее, кроме неожиданной близости с ним, – судьба шести жестянок со специями. Полиэтиленовый пакет с жестянками висит у Мики на сгибе локтя, он ничем не закреплен, по нему то и дело хлещет теплый асфальтовый ветер – вот и мучайся теперь, вот и следи, как бы чего не вывалилось по дороге.

– Ну что, домой? – не оборачиваясь, спрашивает этот парень.

Мика молчит.

– Сделаем так, как ты скажешь. Мика молчит.

За всю свою, почти тридцатилетнюю, жизнь она ни разу не была толком счастлива, что-то важное всегда проходило мимо нее, она даже с сестрой не смогла справиться. Есть ли Микина вина в том, что Васька выросла такой сукой? Безусловно, есть. И даже наверняка. Но разве Мика не заслуживает хоть осколочек радости, хоть щепоть, хоть крошку? Она старалась никому и никогда не делать больно, она старалась никого не обижать, а если такое и происходило (как в случае с бедняжкой Ральфом), то не по злому умыслу.

Если подумать, если хорошенько разобраться.

Как бы то ни было, ей все-таки перепала крупица – хоть на крупицу и отпущено пять минут. Этого вполне хватит, чтобы вспоминать о произошедшем долгое время, может быть – всю оставшуюся жизнь. Васька – истеричка и психопатка, совершенно не заслуживает такого потрясающего парня. Но и она, Мика, никогда бы не смогла его заслужить.

И никто бы не смог, за исключением, разве что Черной Мамбы.

Черная Мамба (в миру – Ума Турман) была такой же блондинкой, как и Мика, но па этом сходство и заканчивается. К тому же у Черной Мамбы – сорок второй размер ноги, а у Мики – жалкий тридцать восьмой.

Такой же, как у всех. Или почти у всех.

Мика – среднестатистическое ничтожество.

Пока Мика рассеянно размышляет об этом, происходит что-то странное: она больше не упирается в спину этого парня, напротив, это он упирается в нее рельефной грудью и плоским животом. И Мика больше не сидит позади него на разухабистом модерновом мопеде. Мика сидит впереди него, на жесткой облупленной раме старого велосипеда, точно такого же, на котором ее мама и отец отправились на небеса.

Это – велосипед. Так и есть.

Вот звонок с отломанным ушком, вот прикрученный к рулю карманный фонарик, призванный выполнять роль фары-противотуманки, что будет, если она ухватится за обломок ушка и позвонит в звонок?

– Дзинь! Дзи-инь-дзи-инь, берегитесь, люди, это мы!..

Мике и вправду кажется, что звонок звенит, а губы этого парня щекочут ей ухо, он что-то говорит, но ветер относит все его слова, развешивает на деревьях, расклеивает на стенах домов, загоняет в гулкие подворотни. И она никогда не узнает, что же такое важное он хотел ей сказать.

Велосипедное наваждение длится недолго, но, чтобы избавиться от него, Мике приходится несколько раз крепко зажмурить глаза и вновь открыть их.

Слава богу, под ней снова мопедное седло, а впереди – спина этого парня, к которой она прижалась. Но ощущение того, что он – еще и сзади, и обволакивает ее со всех сторон, сохраняется: Мика заключена в его тело, как в кольца Мирового Червя. А в нем, как известно, скрыто все сущее, он – всему начало и всему конец.

У Мики на этот счет нет никаких возражений.

– Поедем куда-нибудь, – говорит она.

– Не домой? – уточняет этот парень.

– Нет.

Вот она это и произнесла.

– У меня есть предложение, Мика… Я знаю одно местечко, которое должно тебе понравиться.

– Кафе? – слово опять выбрано наугад.

– Нет, не кафе. Думаю, ты уже устала от заведений подобного рода. Я прав?

Мика-Мика, какая же ты дуреха! Ты и думать забыла, что сама работаешь в ресторане и целый день стоишь у плиты, и тебе до смерти надоел один только вид продуктов, какими бы свежими и прекрасными они ни были. Вот интересно, какую еду предпочитает этот парень? Прошлой ночью разговор шел о бутерброде с тунцом, но, в конечном итоге, все ограничилось кофе. Хотя рыба, ему безусловно подходит. И не просто рыба, а сырая рыба, – тот же тунец, или сардины, или камбала, или даже осьминоги. При условии, что все это должно быть только что выловлено, но не при помощи сети, невода и трала, а при помощи чего-то более экзотического.

Копья, например.

Пойманная рыба складывается в черепаший панцирь, после чего разделывается прямо руками и тут же съедается.

Представить такую картинку Мике гораздо легче, чем представить этого парня скучающим в дорогом ресторане с меню в татуированных руках.

– Я прав? – снова повторяет он.

– Конечно.

– Тогда отправимся под небеса. Ты не пожалеешь, обещаю…

* * *

…Он не обманул.

Это и есть небеса.

Ну, почти небеса. Вот уже час они сидят на крыше дома в самом центре Петроградки, Мика видела этот дом тысячу раз, но не подозревала, что у него есть крыша.

Ни разу в жизни она не задумывалась о крышах, и это безусловное упущение.

Окна – вот что было для нее самым главным. Да и как иначе, если существуют витражные Гент, Утрехт и Антверпен, способные напрочь изменить реальность. Сидя на гребне крыши, она рассказывает этому парню о Генте-Утрехте-Антверпене, собаки и птицы тоже не забыты, что уж госорить о дароносице и дарохранительнице, об астролябии, арбалете, двойной свирели и виноточиле.

– Виноточило – это виноградный пресс? – осторожно спрашивает он.

– Верно. Виноградный пресс, – смеется она.

Кто бы мог подумать, что в абсолютно непролазных дебрях татуировок скрывается такой академический ум! Покончив с виноточилом, Мика переходит к медному эстонскому рыбаку из кухонной ниши и к «HOMO BULLA EST»[47], спрятанной в складках его дождевика.

– Человек есть мыльный пузырь, – тут же переводит этот парень.

– Верно! – Мика потрясена.

– Я не думаю, что это правда. Я думаю, что все обстоит как раз наоборот. Человек – это лучшее, что может произойти с миром. Или с богом, как тебе будет угодно.

Или со мной, мысленно добавляет Мика. Этот парень – несомненно, человек, хотя на языке у Мики вертится масса определений, самое безобидное из которых и есть бог. Бог, не имеющий отношения ни к одной из мировых религий. Бог, сам не ведающий о своем божественном происхождении. Простодушный, как тунец, сардина или осьминог.

Город, лежащий у ног Мики, по-настоящему красив.

И слишком велик для нее. Слишком огромен.

Чем занималась Мика все последние годы? Копалась в микроскопических вещах. Свежее мясо и свежие овощи, морепродукты, зелень, рыба, трюфели, крупы – все это было много меньше, чем сама Мика, все это умещалось в руке.

Город в руке не уместишь. И небо над ним – тоже.

Этот парень сидит напротив Мики, спиной к городу. Этому парню можно не волноваться по поводу города. Город и так принадлежит ему.

И немножко Мике.

– Тебе нравится здесь? – стрелы его улыбки пронзают Мику навылет.

– Очень. Я почти счастлива, – Мика только чуть-чуть лукавит, она действительно счастлива, впервые за много лет и без всяких «почти».

– Знаешь, что нужно сделать, чтобы счастье было полным?

– Что?

– Покурить.

– Я не курю, – произнеся это, Мика чувствует, что заливается краской, – как будто она совершила что-то постыдное и была поймана за руку.

– Это легко исправить. Даже интересно.

Мика в жизни не брала в руки сигарет, сигаретный дым ее раздражает, он противопоказан тонким химическим реакциям, которые происходят на кухне «Ноля», он плохо сказывается на здоровье привезенных из Неаполя крошек-анчоусов и привезенной из Иокогамы мраморной рыбы, он сбивает с ног филейные части теленка, привезенные из провинции Лимузэн. Потому-то Ревшан и Резо всегда курят на улице, а бедняжка Ральф вообще отказался от пагубной привычки смолить что бы то ни было.

Включая марихуану.

Мика ждет, что жилеточный бог вынет из своего кармана пачку сигарет, но вместо этого он вынимает сигару.

Мика знает, что такое сигары, посещения «Табачной лавки № 1», где торгуют кальянами, не прошли даром. Сигарам в «Табачной лавке» отведена целая стена, они лежат в цветастых коробках, плотно прижавшись друг к другу, толстые и смуглые, перетянутые цветастыми же полосками бумаги. Ассоциации, которые они вызывают:

Черчилль, Фидель Кастро, роман «Сто лет одиночества» 8 мягкой обложке, вместо закладки на семнадцатой странице лежит дисконтная карта обувного магазина на Большом проспекте.

Ах, да, ещеЧе Гевара, а «Куба» расшифровывается как Коммунизм У Берегов Америки.

Не слишком-то оригинально.

Сигара, которую достал этот парень, не слишком-то похожа на толстомясых участников der Zigarren Karneval[48], устраиваемого «Табачной лавкой». Она много тоньше и изящнее, и к тому же из нее торчит совсем уж тонкая палочка. Но все же это сигара – ничто другое.

– Это сигара, – неизвестно чему радуется Мика.

– Точно, но не совсем. Это – бриссаго.

– Бриссаго? Что такое бриссаго?

– Я приучусь различать твой голос, расслышу, замечу его в тиканье телетайпа, в том, как колышется дым от моих сигар из Бриссаго.

Стихи. Мика не сразу понимает, что этот парень читает стихи, хотя она должна была сообразить: воздух над ним сгустился, а за спиной, подобно тюленю или морскому котику, перекатывается со спины на живот огромное закатное солнце.

Такого солнца с земли не уви