Book: Пешки



Пешки

Питер Барнес

Пешки

ПРЕДИСЛОВИЕ

15 марта 1973 года в Вашингтоне было объявлено, что в соответствии с Соглашением о прекращении огня и восстановлении мира во Вьетнаме вооружённые силы США официально прекращают участие в военных действиях на вьетнамской земле. 2 апреля Пентагон сообщил о завершении вывода из Южного Вьетнама войск, входивших в состав экспедиционного корпуса армии США. Накануне в одном из старых сайгонских кинотеатров было собрано несколько сот американских «джи-ай», одетых в походную форму. Они равнодушно выслушали «приказ номер 54», положивший конец существованию экспедиционного корпуса, насчитывавшего недавно более полумиллиона солдат и офицеров. Затем солдаты стали готовиться к отправке домой. Как сообщило агентство Ассошиэйтед Пресс, «не было никаких салютов».

Из Южного Вьетнама выведены американские войска. Взамен их здесь оставлено несколько тысяч «гражданских служащих» министерства обороны США — переодетых в штатское солдат и офицеров, обслуживающих так называемый «центр боевой готовности» в Сайгоне и несущих охрану некоторых других военных объектов и баз. На вьетнамской земле остались также весьма многочисленные американские военные советники и эксперты, открытые и замаскированные разведчики, специалисты по ведению «психологической войны», диверсанты из состава пресловутых «войск специального назначения». Тем не менее «военному присутствию США» здесь пришёл конец. Закончилась бесславно для американской военщины самая длительная, самая грязная и самая непопулярная даже для видавшего виды американского обывателя война за все без малого 200 лет истории Соединённых Штатов Америки.

В этой войне без славы и почестей погибло около 56 тыс. американских военнослужащих, на её ведение было израсходовано более 146 млрд. долларов, отнятых прежде всего у рядового американского труженика — налогоплательщика. США потеряли во Вьетнаме свыше 8 тыс. самолётов и вертолётов, тысячи танков и бронетранспортёров, пушек и миномётов, огромное количество другой боевой техники.

Но не только в людях, боевых машинах и долларах измеряются потери Соединённых Штатов в войне против народа Индокитая. В горах, джунглях и болотах здесь оказался навсегда похороненным миф о «демократическом характере» американской армии.

«Кто сказал, что мы здесь защищаем демократию? — заявил в Южном Вьетнаме в беседе с корреспондентом журнала „Юнайтед Стейтс ньюс энд уорлд рипорт“ рядовой первого класса Гарри Ньюдорфер. — Черта с два. Ни один наш солдат не верит в это. Большинство парней не видят ни малейшей причины, почему они должны воевать на вьетнамской земле. Они считают, что правители предали их, а народ забыл о них».

«Мы открыто заявляем, что ненавидим войну во Вьетнаме, в которой наши парни гибнут только во имя того, чтобы большой бизнес в Америке мог получать все новые и новые прибыли», — вторили Ньюдорферу рядовые М. Кантсон, Т. Уэйк, Э. Холлоуэй и другие, подписавшие на солдатском митинге в гарнизоне Форт-Беннинг петицию протеста против вьетнамской авантюры.

Так думали тысячи американских солдат во Вьетнаме и во многих других гарнизонах армии США. Так же думали и миллионы американцев, находившихся вне казарм Пентагона, в городах и на фермах, и не только, так сказать, рядовые граждане, но и некоторые видные представители политических сфер, интеллигенции, деловых кругов. Председатель сенатской комиссии по иностранным делам У. Фулбрайт, например, назвал авантюру во Вьетнаме «самой бедственной и самой трагической войной в истории Америки». Против этой войны и её ужасов неоднократно устно и в печати выступали известные американские политические деятели Макговерн, Проксмайр, Мзнсфилд и другие.

Конечно, далеко не все американцы, и среди гражданского населения, и среди военнослужащих, выступали против войны. Значительная часть буржуазного общества в США с пеной у рта требовала «решить войну с помощью военной силы», «дойти до Ханоя» и даже «сбросить водородную бомбу на коммунистов». Ура-патриоты, ультрареакционеры и суперястребы вопили о «происках красных», заклинали не жалеть доллары на эскалацию войны, с кастетами и автоматами шагали в милитаристских «противодемонстрациях».

И всё же ни одна война в истории Америки не вызывала ещё такого возмущения и осуждения, такого широкого протеста, как агрессия США в Индокитае. Десятки тысяч человек приняли участие в антивоенных митингах и демонстрациях, поставили свои подписи под петициями протеста, под письмами в конгресс, под открытыми статьями в газеты и журналы.

В последние годы в США появился также ряд книг, авторы которых с различных позиций выступают против милитаризма и войны, пытаются как-то ответить на вопрос о причинах невиданного усиления военно-промышленного комплекса в Америке, роли военщины во всех областях американской жизни, высказывают сомнение в правильности политического курса страны, использования её вооружённых сил. Многих американских публицистов, социологов, журналистов буквально ставит в тупик вопрос о причинах невиданного падения престижа армии в глазах населения, непопулярность военной службы среди молодёжи, широкого неодобрения порядков, царящих в американской казарме, во взаимоотношениях среди различных категорий военнослужащих.

Среди произведений такого рода есть, конечно, немало опусов явно конъюнктурного плана, рассчитанных прежде всего на то, чтобы за счёт «модной темы» принести популярность и доходы их авторам. Но есть здесь и действительно острые, гневные, серьёзные труды, представляющие значительный интерес. Разнообразие жанров тут самое широкое — аналитические обзоры, широко осведомлённых политических журналистов и фундаментальные материалы социологических исследований, труды закрытой конференции группы депутатов конгресса и очерки очевидцев, видевших своими глазами руины Сонгми и пепелища Микхе, записки рядового солдата, побывавшего в самом пекле войны, воспоминания генерала морской пехоты, служившего долгие годы в Пентагоне, протоколы опроса солдат о нравах, царящих в учебных центрах армии и флота, и крупномасштабные романы, рассказывающие о различных сторонах деятельности Пентагона.

Из длиннейшего списка литературы, появившейся с началом агрессии во Вьетнаме и в той или иной мере выступающей против этой агрессии и всего того, что она принесла Америке, можно отметить, например, такие труды, как «Американский милитаризм 1970», в котором в качестве соавторов выступает значительная группа сенаторов и конгрессменов США, «Пропагандистская машина Пентагона» У. Фулбрайта, «Военные» У. Джаста, «Американский военный истеблишмент» А. Ярмолинского, «Мафия в хаки» Р. Мура и Д. Коллинса, «Зелёные береты» того же Р. Мура, «Новые легионы» Д. Данкена, «Мы против золотых галунов» Э. Степпа, публицистические произведения «Цветок дракона» Р. Бойла, «Дневник американского солдата» Д. Паркса, «Устами американцев» М. Лейна, роман «Страна Пентагон» К. Блэйра и другие.

Часть книг из этого списка известна советскому читателю — одни были переведены и изданы у нас, о других подробно писалось в газетах и журналах.

Разумеется, не все изданные в США книги о военно-промышленном комплексе, Пентагоне и войне во Вьетнаме равноценны по своему характеру, по остроте собранного материала, а главное — по его анализу, обобщениям и оценкам. Большинство авторов этих трудов— буржуазные журналисты, публицисты, политические деятели. Они порой остро и гневно выступают против тех или иных пороков общества в США, нравов, царящих в его вооружённых силах, отдельных мероприятий политического и военного руководства в стране. Некоторые из них осуждают милитаризм, всю ту опасность, которую несут Америке и всему миру ультраправые силы, реакционеры, агрессивная военщина. Они стремятся привлечь внимание читателей и всей общественности к порочным нравам американской казармы, острым противоречием в среде личного состава вооружённых сил США, особенно между офицерами и рядовыми, белыми и чёрными военнослужащими, армией и гражданским населением, прямо говорят о падении морального духа значительной части американских солдат и матросов, непрерывном росте преступности среди военнослужащих, пьянстве, наркоманстве и других аморальных явлениях — обо всём том, что сейчас даже высокопоставленные чины Пентагона именуют не иначе как «яд, текущий в жилах американской армии».

Но при всей гневности и резкости большинства этих авторов они выражают недовольство лишь отдельными сторонами, отдельными пороками сегодняшней американской действительности, отдельными носителями этих пороков. Они, как правило, ведут разговор не под углом действительно политического, социального анализа и объективной научной критики, а лишь с весьма ограниченных, либерально-буржуазных позиций, так сказать, с позиций частной, в известной степени даже благожелательной критики.

Ограниченность творческого метода большинства буржуазных авторов в США, как и вообще либерально-буржуазных критиков американской военной машины, наглядно проявляется также и в том, что весь свой полемический пыл, весь огонь они направляют главным образом только против последней грязной войны и всего того, что непосредственно связано с ней.

Двухвековой опыт участия в несправедливых войнах за морями и в карательных акциях против трудового народа в своей стране сегодня составляет фундамент «традиций» вооружённых сил США, пропитывает всю их жизнь и подготовку, прочно положен в основу воспитания и обучения личного состава.

На войне это трансформируется в особую жестокость по отношению к войскам противника и мирному населению прифронтовой полосы, пресловутую тактику выжженной земли, чудовищные издевательства над пленными.

Этим же можно объяснить тот факт, что в условиях мирного времени непременными атрибутами, характеризующими моральный облик американской армии, всегда являлись спекуляции и афёры, гангстеризм и пьянство, расизм и другие пороки.

Поэтому особый интерес для читателя, в том числе и для советского, представляют труды, авторы которых ставят задачу показать американскую армию не только на фоне несправедливой войны, но и в обычных, мирных условиях, не только на чужой земле, но и у себя дома, рассказать в какой-то мере о социальной основе этого наёмного войска, о тех средствах и методах, с помощью которых командование добивается повиновения и даже преданности со стороны представителей эксплуатируемых классов, одетых в солдатские и матросские мундиры, держит их, так сказать, «в узде» и может посылать на любые антинародные авантюры.

В известной мере произведением такого рода является предлагаемая вниманию советского читателя книга «Пешки», принадлежащая перу молодого американского историка и публициста Питера Барнеса. Это его первое крупное произведение. Оно сразу же привлекло внимание широкой общественности в США и за рубежом, заставило заговорить о себе.

Питер Барнес не придерживается радикальных взглядов. Это в общем-то довольно умеренный буржуазный исследователь и публицист либерального толка. Он считает, что Соединённые Штаты являются демократическим государством, а его политическая и социальная системы в целом представляют собой отличную структуру. До недавнего времени он вообще был типичным представителем пресловутого «молчаливого большинства» — одним из миллионов американцев, которые всегда думают только о личном благополучии, видят весь смысл жизни лишь в солидном банковском счёте и предпочитают «делать доллары», а не заниматься политикой, и тем более всем тем, что связано с военными проблемами, военной службой.

Осень 1968 года стала переломным моментом в жизни и взглядах этого типичного американского интеллигента. То была пора резкого усиления антивоенного движения в США. В стране проходили многочисленные демонстрации и митинги, участники которых протестовали не только против грязной войны во Вьетнаме, но и против антирабочих законов, роста налогов, ухудшения условий жизни трудящихся, расовой дискриминации негров, политического бесправия миллионов американцев. В Вашингтоне, Чикаго, Нью-Йорке, Детройте, Сан-Франциско и многих других городах состоялись антивоенные марши ветеранов, студенты блокировали университеты и колледжи, призывники сжигали повестки и тысячами уезжали из США, только бы не попасть на фронт.

П. Барнес не остался в стороне от этих событий. Постепенно он перешёл на сторону тех, кто выступал против агрессии в Индокитае и осуждал всю военную политику правящих кругов. Для борьбы он использовал в первую очередь те средства, которыми обладал, — аналитический склад ума историка и перо публициста. Он сделал то, что делали и делают некоторые другие здравомыслящие американцы: начал собирать материалы для антивоенной, антимилитаристской книги — цифры и факты, высказывания солдат и свидетельства их родителей, друзей, учителей, документы и статьи, протоколы военных судов и рассказы очевидцев.

Однако П. Барнес пошёл значительно дальше большинства критически настроенных писателей и журналистов. Он поставил перед собой задачу разобраться не только в причинах и последствиях грязной войны в Индокитае, но и вообще в природе современной американской военной машины, её характере и предназначении.

Так родилась книга «Пешки». Она отражает антимилитаристские настроения П. Барнеса, хотя базируются они в значительной мере все же на либерально-пацифистской основе, на утопическом стремлении автора «очистить», избавить «традиционно-демократическую» Америку от якобы непонятно как появившихся на её теле антинародных, чуждых язв; добиться того, чтобы вооружённые силы США «вновь, как и в доброе старое время», стали «демократической армией», в которой служат «солдаты-граждане», а не бессердечные и готовые на любое преступление бандиты-наёмники. Эта концепция Барнеса снижает политическую остроту его труда. Нет нужды доказывать, что в условиях господства монополистической буржуазии, в рамках эксплуататорского общества, где армия призвана прежде всего служить интересам антинародных сил, всякие разговоры о её «демократизации», о каких-то реформах являются не чем иным, как мелкобуржуазной утопией.

Но, даже принимая во внимание эти недостатки книги П. Барнеса, следует сказать, что данный труд весьма показателен и интересен, поскольку раскрывает многое из того, что хранится за семью замками в анналах Пентагона, тщательно скрывается от общественного мнения, всячески препарируется и приукрашивается в официальных изданиях и рекламных трудах военного ведомства США.

Готовя свою книгу, Барнес посетил несколько гарнизонов, соединений и частей американской армии, учебных центров и рекрутских депо, военных тюрем и «специальных исправительных лагерей» вооружённых сил США, беседовал с десятками военнослужащих самых различных рангов. Не все эти лица были откровенны в своих беседах, не все шли на них с охотой. Одни просили не упоминать их имени, другие, узнав о том, что Барнес «сунул нос» куда не следовало, угрожали ему. Немало угроз услышал автор в свой адрес и после выхода книги в свет.

Наиболее подробно в книге «Пешки» рассматриваются вопросы комплектования армии и флота США, особенно то, что касается пресловутой «охоты за добровольцами», проблемы политического подавления личного состава вооружённых сил, прежде всего той его части, которая выступает против милитаризма и войны, придерживается прогрессивных взглядов. Значительное место П. Барнес уделяет также вопросам идеологической обработки личного состава, в частности, насаждению в его среде антикоммунистических настроений, воспитанию из солдат нерассуждающих убийц, готовых беспрекословно совершать любые преступления. Продолжая этот анализ, автор показывает основы формирования морального облика американской военщины, её «боевого духа».

Ряд глав книги посвящён анализу дисциплинарной системы и дисциплинарной практики в вооружённых силах США, принципам военного судопроизводства и организации деятельности всех военных исправительных заведений. В этих главах особенно остро подчёркивается антинародный характер системы принуждения в армии США, антидемократические основы военной юстиции, полное бесправие солдатской и матросской массы перед лицом могучей машины милитаризма и войны.

Книга Барнеса была написана в период эскалации агрессии в Индокитае. Естественно, что в ней в значительной мере нашли своё отражение пороки всей системы обучения и воспитания личного состава в вооружённых силах США, проявлявшиеся в зверствах американской военщины на фронте и в тылу, в бессмысленных разрушениях городов и чудовищном истреблении людей. Но и после окончания вьетнамской авантюры милитаристов книга нисколько не потеряла своей актуальности — ведь в ней говорится о тех методах и способах подавления и духовного закабаления, которые практикуются в американской казарме и сегодня.



«Пешки» Питера Барнеса — содержательный труд внимательного, наблюдательного автора. Ему, буржуазному публицисту, свойственны определённые ограниченность и непоследовательность, известный идеализм суждений и оценок. Советский читатель легко увидит и отделит все это от того положительного, интересного, разоблачительного, что есть в предлагаемой книге.


Капитан I ранга Т. Белащенко

От автора

Я вырастила его добрым парнем…

но взгляните, что они из него сделали.

Они превратили его в убийцу.

Из заявления Мертл Мидлоу, матери бывшего рядового Поля Мидлоу, признавшегося в убийстве десятков безоружных вьетнамцев в деревне Милай

Около двух лет назад я пришёл к заключению, что наша военная система нуждается в серьёзном и внимательном пересмотре. В то время я работал в Сан-Франциско корреспондентом журнала «Ньюсуик». Как и многие другие американцы, окончившие колледж и достигшие призывного возраста в период после окончания войны в Корее и до начала войны во Вьетнаме, я был весьма поверхностно знаком с армейской жизнью. Сначала я получил отсрочку от призыва как студент, а затем по состоянию здоровья, использовав для этого какой-то пустяковый повод. Таким образом, мне удалось достичь заветного возраста в двадцать шесть лет, и тяготы воинской службы меня не коснулись[1]. Я предпочитал меньше думать об армии и сосредоточил всё своё внимание на гражданской карьере, оставив военные заботы тем, кто носит форму. Внутренними проблемами военных я всерьёз заинтересовался в октябре 1968 года в связи с «мятежом», происшедшим в армейской тюрьме «Пресидио» в Сан-Франциско[2]. Конечно, и ранее, подобно, большинству американцев, я видел растущее влияние военных на жизнь страны, гигантский военный бюджет, постоянно срывавший планы разрешения наших социальных проблем; сознавал ту огромную власть, которую захватил в стране так называемый военно-промышленный комплекс, ощущал милитаризацию нашей внешней политики и был свидетелем губительного действия на молодёжь войны во Вьетнаме. Однако я никогда не пытался оценить положение в вооружённых силах с позиций военнослужащего.

Будучи человеком гражданским, я всегда рассматривал вооружённые силы как единое целое, как какой-то гигантский обособленный механизм, к которому наше в общем-то демократическое общество относится как к невкусному, но необходимому лекарству. Я даже не мог себе представить, что, заглянув во внутренности военной машины, увижу там все стадии переваривания живой человеческой массы, её поглощения и отторжения. Не сознавал я и того, что по чисто гуманным соображениям мне необходимо было бы поинтересоваться всем происходящим в вооружённых силах с такими же, как я, или, быть может, более молодыми людьми. Не мог я себе представить, что проблема контроля над вооружёнными силами тесно связана с тем, как обращаются с военнослужащими в вооружённых силах.

Короче говоря, до определённого момента я редко задумывался над этими вопросами. Но тогда утром, в понедельник, я увидел в Сан-Франциско двадцать семь испуганных и потерявших надежду ребят, которые сидели во дворе армейской тюрьмы, взывая о внимании и помощи… Прежде всего передо мной встал вопрос: как попали сюда в тюрьму эти доведённые до отчаяния солдаты? С какой целью и почему наше правительство объявило их действия, заключавшиеся всего лишь в том, что эти парни просто сидели на траве, чудовищным преступлением, наказуемым, если этого захочет горстка армейских офицеров, смертью?

Мучили меня другие вопросы. Один за другим американские президенты, побуждаемые военными и гражданскими советниками, посылали воевать в Юго-Восточную Азию многочисленные контингенты солдат. Посылали без объявления войны конгрессом, без какой-либо видимой связи с необходимостью защиты интересов государства. Казалось нелепым, что в условиях нашего строя какая-то небольшая группка людей способна заставить другую, довольно многочисленную, вести войну, цель которой столь сомнительна. Среди наиболее серьёзных проблем, возникших в связи с ужасным конфликтом в Юго-Восточной Азии, по-моему, должны быть поставлены вопросы о том, что необходимо предпринять для восстановления границ власти президента в развязывании войны. И как продолжение первого вопроса — что можно сделать для защиты молодых американцев от использования их в качестве инструмента незаконного приложения президентской власти. Когда появились сообщения о том, что американские солдаты вырезали мирное население вьетнамского посёлка Милай, возник ещё более навязчивый вопрос: сколько американских солдат, обученных и получивших приказ или, по крайней мере, разрешение убивать, вели бы себя подобно солдатам роты «С»[3]?

Что бы делал я сам, если бы мне было двадцать или даже двадцать девять лет? Я не мог дать уверенного ответа. Не знаю этого точно я и в данный момент.

Подогреваемый подобными вопросами, я уселся писать эту книгу. Передо мною стояла тройная цель: во-первых, определить размеры той власти, которой обладают военные по отношению к жизням миллионов американцев; во-вторых, выяснить законность этой власти и наконец, найти, какие-то пути для её ограничения.

Подходя к этой большой и сложной задаче, я чувствовал необходимость не только изучить настоящее, но и заглянуть в прошлое. Какова традиционная роль военных в Соединённых Штатах? Как они завладели властью и функциями, которые выполняют сейчас? Несколько писателей, и среди них Рассел Ф. Уэйли, Уолтер Миллис и Сэмуэл П. Хантингтон, уже исследовали эти вопросы. Поэтому в своих рассуждениях о прошлом американских вооружённых сил я часто во многом опираюсь на их высказывания.

В то же время ознакомление с характером современной американской военной системы оказалось более трудной задачей, чем я предполагал. Потребовалось провести интервью с сотнями рядовых и сержантов, офицеров и отслуживших свой срок ветеранов. В течение года, вооружившись пишущей машинкой и магнитофоном, я посетил более десятка гарнизонов сухопутных войск, флота и морской пехоты. Большинство из них расположено на западном побережье, но я также добрался и до нашей столицы Вашингтона, останавливаясь по пути во многих других гарнизонах. Я знал, что солдаты, сержанты, так же как официальные военные представители, имеют склонность к преувеличениям, поэтому в каждом гарнизоне я старался проверить точность полученной информации и сопоставить точки зрения рядовых солдат и высокопоставленных офицеров.

Сделать это удавалось не всегда легко. В то время как большинство солдат были в общем-то не прочь поделиться своими думами и настроениями, часть из них не без оснований, с подозрением относилась ко мне как к какой-то неизвестной личности. Органы военной контрразведки, действующей через своих шпионов под самыми различными прикрытиями, не в состоянии заглушить недовольство среди солдат, но зато несомненно преуспели в создании атмосферы боязни и страха. Неоднократно, чтобы добиться откровенности от солдат, мне приходилось долго и упорно доказывать, что я не являюсь чьим-либо агентом (а доказать это в наши дни нелегко). В некоторых случаях солдаты, хотя и не сомневались в моих репортёрских функциях, все же не желали говорить со мной откровенно из-за боязни быть отправленными на фронт или понести какое-нибудь иное наказание.

С официальными военными лицами затруднения были иного характера. Лишь очень немногие из высокопоставленных офицеров соглашались разговаривать со мной без особого разрешения отдела общественной информации соединения. Основной задачей этого отдела, вопреки названию, является не содействие информации общественности, а подмена подлинной информации такими сообщениями и версиями, которые генералы и полковники считают целесообразным сделать достоянием общественности. Например, в начале ноября 1969 года я попросил разрешения взять интервью у ряда офицеров в гарнизоне Форт-Орд (штат Калифорния). Начальник этого гарнизона генерал-майор Филипп Б. Дэвидсон продержал мой запрос в течение двух месяцев. Как я узнал позднее, причиной этого оказалось его недовольство моей статьёй в «Нью рипаблик» по поводу «мятежа» в Пресидио. В конце концов мне разрешили провести встречи, о которых я просил, однако для уверенности в том, что никто не скажет ничего такого, что хоть незначительно отклоняется от официальной версии, генерал Дэвидсон приказал своему помощнику по информации майору Барри Винзелеру присутствовать при каждом интервью, делая заметки в блокноте. Следует признать, что майор Винзелер был довольно искусным мастером своего дела, особенно по сравнению с дюжим мастер-сержантом в Форт-Худе, который просто вышвырнул меня из штаба, популярно разъяснив при этом, что он думает о гражданских лицах, пытающихся «шпионить за его людьми».

Несмотря на эти и другие подобные трудности, я считаю, что благодаря настойчивости и некоторой хитрости мне удалось получить почти всю необходимую информацию. Возможно, командование вооружённых сил и не одобряет расследования жизни личного состава гражданскими лицами, но возможность для этого имеется, и в вооружённых силах находится достаточно смелых людей, чтобы не позволить командованию долго скрывать многие из существующих недостатков.

Начав писать эту книгу, я не имел намерения сосредоточиться лишь на критических замечаниях о нашей военной системе. Вооружённые силы за последнее время получили достаточно много упрёков, не всегда, по-моему, справедливых. Большинство трудностей, с которыми столкнулась современная Америка, проистекает из характера американского общества в целом и наших гражданских руководителей в частности. Если роль Соединённых Штатов Америки в мире оказалась неудачной и разрушительной, то это произошло прежде всего по вине наших руководителей, допустивших такое положение. Что же касается меня, я не собираюсь искать виновных, а стремлюсь лишь определить, что может быть сделано в настоящей обстановке. Именно поэтому я полагаю, что необходимо сфокусировать внимание на той власти, которую в нашей стране получили военные, на том, как превратился сын Мертл Мидлоу и миллионы подобных ему из «добрых парней» в убийц, из рабочих автозаправочной станции в арестантов тюрем, из выпускников средних школ в послушных жандармов, действующих по всему земному шару. Конгресс США может и должен показать свою власть в области внешней политики. До тех пор, пока власть военных в нашей стране не будет обуздана, я сомневаюсь в возможности значительного прогресса американского общества. После многих раздумий и размышлений я пришёл к убеждению, и это проходит красной нитью через всю книгу, что Америке нужны вооружённые силы, достаточные для того, чтобы защитить свою страну. Но эти вооружённые силы должны быть сами защищены от чьих-либо произвольных решений, от того, чтобы не оказаться вновь вовлечёнными в агрессивные необъявляемые войны. Стране нужны вооружённые силы, в которых личный состав не был бы лишён основных прав, гарантированных каждому гражданину конституцией. Я убеждён, что такие вооружённые силы могут быть созданы с помощью реформ современной военной организации, хотя и признаю, что сделать это не легко.

В каком направлении нужно нам действовать?. Первым и наиболее важным требованием, без выполнения которого всё остальное будет бессмысленно, является осведомлённость и заинтересованность общественности страны. Здесь следует отметить любопытный феномен: несмотря на то что миллионы американцев служили и служат в вооружённых силах, общественность знает об армии чрезвычайно мало и ещё меньше обращает внимание на то, что происходит с человеком на военной службе. Существует распространённое мнение, поддерживаемое государством, что внутренние военные дела должны быть оставлены самим военным, что любая серьёзная критика военной системы антипатриотична.

Другим широко распространённым мнением, поддерживаемым командованием вооружённых сил, является то, что всё равно ничего нельзя сделать для изменения существующего положения вещей: солдаты приходят и уходят, кое-кому подведёт живот, но такова уж армейская действительность, она была такой всегда, такой и останется.


Питер Барнес, Пойнт-Рэйс, штат Калифорния

Глава I

НЕЗАКОННАЯ ВЛАСТЬ

Каждый человек в военной форме прежде всего гражданин и уже затем — военнослужащий.

Ричард М. Никсон, верховный главнокомандующий

1

Попробуйте проехать на машине через любой американский городок, и вы наверняка увидите на центральной площади или в тенистом парке памятник гражданам этого городка, погибшим на службе своей отчизне. Вокруг памятника очень спокойно. Люди читают местную газету, заполненную городскими новостями, и разговоры, которые вы услышите, чаще всего ведутся на сугубо местные темы. Однако названия мест сражений, выгравированные на постаменте, незнакомы. Они звучат по-иностранному: Шато-Тьерри, Гуадалканал, Инчон[4].

А вот взгляните, на окраине тихого городка Конкорд, в штате Массачусетс стоит памятник другого рода— это минитмен — американский партизан времён войны за независимость[5]. В одной руке он держит ружьё, а другой опирается на рукоятку плуга. На пьедестале стихи Ральфа Эмерсона[6], напоминающие о «взявших оружие фермерах», которые с этого места в апреле 1775 года «сделали выстрел, прогремевший по всему миру».

Монумент у города Конкорд и другие более новые памятники погибшим последовательно отражают большие исторические перемены в той цели, которой служили американские солдаты. Грохот выстрелов минитменов, возможно, и разнёсся по всему миру, но сами минитмены не уходили далеко от своих фермерских усадеб в Массачусетсе. Они были прежде всего фермерами, а потом уже солдатами. Это — временные воины, взявшие оружие, когда их свободе угрожали приближавшиеся английские солдаты — «красные кафтаны». Вряд ли они могли себе представить, что через двести лет наше федеральное правительство будет одевать их потомков в мундиры солдат регулярной армии и вопреки их желанию посылать в бой против крестьян далёкой страны, называемой Вьетнамом.

Первые американские поселенцы не отказывались воевать, они признавали, что каждый мужчина должен нести воинскую повинность. Но они считали себя гражданами-солдатами, и прежде всего гражданами. Гражданин-солдат не отказывался от своих обязанностей и брал оружие, когда надо было защищать свои права. Более того, обязанности гражданина-солдата служить своему обществу носили чисто локальный и оборонительный характер. Правительство не имело права заставить его принимать участие в военных авантюрах вдали от родины. Подобная грязная работа считалась прерогативой профессиональных солдат вроде английских краснокафтанников, и американские поселенцы смотрели на неё с отвращением.

В последующие годы американцы участвовали во многих войнах. Но неизменно после каждой большой войны страна быстро проводила демобилизацию. Всё это было созвучно с традициями граждан-солдат. Американцы не отказывались периодически проходить военную подготовку и воевать, когда этого требовали обстоятельства, но они были непримиримы к тому, чтобы оставаться в военной форме длительлое время или отправляться воевать в отдалённые районы земного шара для достижения туманно сформулированных целей.

За последние двадцать с лишним лет все это изменилось самым драматическим образом. Америка превратилась в страну профессиональных солдат. Люди, которым дано оружие для защиты своей страны, лишены многих прав, гарантированных конституцией всем гражданам. В стране, которая когда-то была убежищем для людей, не желавших служить в регулярных армиях стран Европы, теперь создана наиболее массовая из когда-либо существовавших регулярных армий.

Армия как государственный институт, словно громадное бездушное чудовище, вызывает у американцев страх и опасения. Каждый год армия вбирает в себя сотни тысяч молодых мужчин и выбрасывает тех, кто прошёл переработку. Однако страх вызывают не только размеры вооружённых сил. Не в меньшей степени пугает и их роль внутри государства, та власть, которой располагает командование.

Современные социологи помимо других проблем занимаются исследованием так называемых «общих институтов» — учреждений типа больниц для умалишённых, тюрем, домов для престарелых и т. п. Один из социологов, Ирвинг Гоффман, следующим образом определяет характерные черты подобных учреждений: «Во-первых, жизнь человека, находящегося в подобном учреждении, проходит в одном и том же ограниченном месте и под низменным единым управлением. Во-вторых, каждая фаза его ежедневной деятельности происходит в постоянном и непосредственном окружении большой группы ему подобных, с которыми обращаются так же, как и с ним, и от всех требуют выполнения одинаковых действий. В-третьих, все фазы ежедневной деятельности тщательно спланированы так, что действия переходят одно в другое в заданное время, а вся последовательность действий определена официальными правилами, устанавливаемыми соответствующим руководящим органом. Наконец, разнообразные мероприятия связываются в единый рациональный план, специально разработанный для достижения официальных целей учреждения».



Совершенно ясно, что вооружённые силы являются крупнейшим «общим институтом» Америки. Солдаты должны в нём питаться и спать, работать и развлекаться. Если они погибают, то и похороны осуществляют вооружённые силы. Двадцать четыре часа в сутки наши солдаты под контролем своих командиров и начальников копошатся, как муравьи, всегда под надзором, никогда не предоставляемые самим себе. Их время распределяет командир, он же распоряжается их внешностью, правилами поведения и в некоторой степени — их мыслями.

Во всяком «общем институте» структура власти строится так, чтобы его обитатели вели себя в соответствии с планами стражников. В нашей армии власть распределена по тщательно разработанной пирамиде таким образом, что находящиеся на её вершине применяют свою власть к расположенным ниже путём издания директив, инструкций и приказов. Характер этих правил таков, что человек, находящийся внизу, не может их игнорировать. Очень редко в вооружённых силах солдаты обращаются за помощью к государству, почти никогда не бывает жалоб по команде, а нарушителям этих принципов редко удаётся избежать наказания.

Люди, находящиеся в основании военной пирамиды— рядовые и сержанты, — не имеют никакой власти даже над собственной жизнью. Отсутствие права распоряжаться собой касается не только наиболее жизненных вопросов, таких, как стремление избежать смерти, но и совершенно тривиальных деталей ежедневного существования. Солдатам говорят, когда вставать, что носить, как ходить, разговаривать, и, уже совершенно ультимативно, определяют, идти ли с винтовкой по рисовым полям Вьетнама, или сидеть в гарнизоне в Северной Каролине. По своей численности и социальным условиям эти люди — рядовые солдаты — составляют класс, который в настоящее время со многих точек зрения можно назвать наиболее угнетённым классом в Америке.

Конечно, такой чрезвычайный институт социальной машины, каким являются современные американские вооружённые силы, не возник из мглы истории специально для американцев. Он был создан и его терпели из-за того, что он выполнял, по крайней мере теоретически, конкретную задачу — защиту нации.

Наше несчастье заключается в том, что современные вооружённые силы США выполняют не только функцию защиты государства. Вся военная система используется прежде всего в интересах внешней политики государства, которая может быть и не связана с обороной. Именно в связи с этими функциями вооружённых сил и возникают наиболее серьёзные сомнения в законности той власти, которую захватили военные в США.

Офицер американских вооружённых сил, вероятно, отверг бы утверждение о существовании значительных различий между функциями защиты государства и функциями, направленными на проведение внешней политики страны. Задачей вооружённых сил, заявил бы он не задумываясь, является выполнение приказов верховного главнокомандующего. А так как верховный главнокомандующий — президент и избран народом, то всё, что бы он ни приказал, является законным.

Тем не менее некоторые проблемы остаются даже и после этого стандартного оправдания власти военных. Хотя президент и является верховным главнокомандующим, он не может единолично определять и проводить внешнюю политику США. И, что особенно важно, он не уполномочен согласно конституции объявлять войну. Ещё основатели государства определили, что только конгресс может решить, когда вооружённые силы могут быть использованы по своему основному назначению.

Более того, роль вооружённых сил в проведении внешней политики США была далека от современной. Для Америки было традицией создавать вооружённые силы для конкретной цели: завоевание независимости от Англии, аннексирование канадских, мексиканских и испанских территорий, отражение немецкой и японской агрессий. Каковы бы ни были эти цели, США вначале всегда определяли задачи своих вооружённых сил, а затем уже создавали эти силы, чтобы бороться за достижение поставленной цели.

В современных условиях телегу поставили перед лошадью. Американские вооружённые силы теперь не просто проводят заранее разработанную политику, но играют основную роль в её формировании. США содержат 10 000 солдат в Турции, 1600 — в Эфиопии, несколько тысяч в странах Латинской Америки, а всего — около миллиона человек в тридцати иностранных государствах[7], В Вашингтоне, так же как и за рубежом, вооружённые силы развернули бюрократическую организацию с собственными разведывательными учреждениями и. миллионными фондами для формирования общественного мнения, политической обработки населения и конгрессменов.

В целом вооружённые силы США — это крупнейшая в мире корпорация, жизненно заинтересованная в своём сохранении и расширении. Когда их представители появляются перед ошеломлёнными гражданскими руководителями, держа в руках свои информационные документы, изложенные обтекаемыми формулировками, и заранее разработанные планы войны с уверенным предсказанием победы, спорить с ними бывает трудно.

Влиянию военных на внешнюю политику страны в значительной мере способствует соперничество видов вооружённых сил. В начале 60-х годов все четыре вида вооружённых сил[8]соревновались между собой в наращивании боевого состава во Вьетнаме. Военно-воздушные силы стремились доказать, что лишь бомбардировки являются эффективным средством для борьбы с партизанами и повстанцами. Военно-морские силы тщились показать, что обстрел с моря объектов на берегу сохранил свою большую эффективность со времён первой и второй мировых войн. Морская пехота ревниво отнеслась к растущей роли сухопутных сил в Юго-Восточной Азии. Многие офицеры морской пехоты беспокоились, что их вид вооружённых сил окажется в опасности, если не сможет доказать свою необходимость.

После того как в феврале 1965 года в Плейку[9] был атакован лагерь американских войск специального назначения, между видами вооружённых сил началась отчаянная борьба за наиболее широкое участие в войне в Индокитае.

Короче говоря, сейчас уже невозможно говорить о вооружённых силах, послушно следующих за президентом, и о президенте, выполняющим волю народа. В самом прямом смысле слова в настоящее время военщина руководит президентом, а президент соответственно предопределяет деятельность страны.

Каким же образом мы должны определить допустимые размеры той огромной власти, которой располагает военное ведомство над миллионами американских граждан? Ответ очень простой. Военная власть должна быть ограничена законом до такой степени, при которой она станет созвучной с современными стандартами справедливости и человечности. Эта власть может быть допущена только тогда, когда внешняя политика, проводимая военными, непосредственно относится к защите нации или её ближайших демократических союзников, когда она осуществляется конституционным путём, т. е. выражает волю страны через решения избранных народом представителей[10].

Краткий обзор американской истории показывает, как по мере усиления власти военных уменьшается законность этой власти.

2

Было время, когда американские вооружённые силы опирались на демократический дух своего народа и считались с его нуждами. Ни одна из колоний[11] не могла позволить себе содержать регулярные войска, да и не имела для этого ни малейшего желания. Однако необходимость защиты от нападения индейцев существовала, и все колонии, кроме населённой квакерами Пенсильвании, в качестве меры предосторожности создали народную милицию. Милиция основывалась на принципе всеобщей воинской повинности. Все мужчины в возрасте от 16 до 60 лет должны были приобрести оружие и принять участие в учебных сборах пять-шесть раз в году. В Новой Англии[12] командиры рот милиции выбирались; в колонии Массачусетс командование всей милицией возлагалось также на выборное лицо. В других колониях милицией командовал губернатор колонии, а законодательное собрание осуществляло контроль над расходами и наблюдало за действиями милиции.

На практике никогда не было необходимости призывать на военную службу одновременно всех годных по состоянию здоровья мужчин колонии. Поэтому, когда требовались войска для конкретной кампании, законодательные органы назначали местным милиционным районам квоты на комплектование войск. На местах объявлялся набор добровольцев в милицию; если квота не выполнялась, объявлялся принудительный призыв на время всей кампании. Тем не менее при отсутствии чрезвычайных обстоятельств милиционеров не могли направить против их воли в экспедицию за пределы колонии.

Такая форма военной организации вполне устраивала поселенцев. Будучи фермерами, ремесленниками и торговцами, колонисты имели своей основной целью добычу средств существования. У них не было необходимости создавать профессиональное войско как особый класс, отделённый от общества, им обеспечиваемый и, по существу, опасный для него. Милиционная система прекрасно действовала, когда дело касалось местных проблем, прежде всего кампаний против индейских племён.

Создание первой регулярной армии в Америке обусловила революция[13]. Но несмотря на важность причины, Континентальный конгресс был в этом вопросе осторожен. Меньше всего конгресс хотел приобрести вместе с армией собственного Кромвеля, выросшего в рядах общенациональных вооружённых сил, и, хотя Вашингтон не был к этому склонен, конгресс внимательно следил за его деятельностью.

Регулярные части континентальной армии состояли из полков милиции, представляемых в распоряжение правительства штатами, и от Дж. Вашингтона требовалось сформировать из них дисциплинированное войско. Эти полки, солдаты которых немедленно возвращались к своим фермам, как только заканчивался короткий срок их службы, не годились для ведения классической, по европейским нормам, войны, которая, по мнению Вашингтона, была необходима для разгрома английских краснокафтанников.

Временами в ходе восьмилетней борьбы казалось, что армия Вашингтона полностью распадётся. Добровольцев, продовольствия и боеприпасов часто было до смешного мало. Но Вашингтон сохранил армию и постепенно начал прививать ей дисциплину. Наказания за нарушение инструкций и порядка были строгими. Излюбленным средством воспитания у Вашингтона была порка. Он уговорил конгресс увеличить допустимое число ударов с тридцати девяти до ста. Он даже иногда утверждал запрещённое конгрессом наказание-прогонять солдат сквозь строй. Опираясь на опыт барона фон Штобена[14], помнившего ещё двор короля Фридриха Великого, он обучал солдат континентальной армии с чисто прусской строгостью.

Несмотря на все свои слабости и недостатки, милиционные формирования играли важную роль во всей революции, и маловероятно, что она была бы успешной без них.

Однако люди, которые собрались в Филадельфии четыре года спустя[15], отнеслись немного внимательнее к вопросу о регулярной армии. Хотя многие из них считали, что «очень невероятно предположение, что какой-либо народ может долгое время оставаться независимым при наличии сильной военной организации в сердце государства, если эта организация не находится под контролем народа», составители конституции нашли компромиссное решение. Было признано целесообразным иметь две военные организации в Америке: народную милицию, занятую на военной службе только часть времени и подчинённую администрации штатов, и регулярную армию, постоянно находящуюся в боеготовности и управляемую правительством страны. При этом имелось в виду, что из двух частей большей будет милиция. Предполагалось также, что, несмотря на сохранение всеобщей воинской повинности в Америке, гражданин будет обязан служить только в своей местной милиции, общенациональная же армия должна комплектоваться исключительно добровольцами. Более того, было чётко разъяснено, что милиция может использоваться на федеральной службе только по следующим трём причинам: «для поддержания законов Союза, подавления мятежей и отражения нападения захватчиков». Иными словами, солдаты этих формирований могли привлекаться лишь для сохранения внутреннего порядка и защиты от нападения, но они не могли быть использованы для боевых действий, не связанных с обороной.

Право объявления мобилизации было предоставлено конгрессу со многими оговорками. Прежде всего считалось, что регулярная федеральная армия потребуется для борьбы с индейцами и для подавления народных восстаний (восстание Шейса[16], вспыхнувшее за год до этого, постоянно упоминалось законодателями, хотя оно было успешно подавлено массачусетской милицией). При предоставлении федеральному правительству права создать регулярную армию были введены многочисленные оговорки, преследовавшие цель обезопасить страну от возможности аккумулирования вооружёнными силами несанкционированной власти над гражданским руководством страны.

Во-первых, было установлено, или по крайней мере это подразумевалось, что ни один гражданин не может быть принуждён служить в регулярной армии или предоставлять постой для её солдат. Губернатор Виргинии Эдмунд Рэндольф несомненно выразил чувства основной массы делегатов конвента, когда заявил, что только «завербованными», а не «призывниками» должны комплектоваться национальные вооружённые силы[17].

Во-вторых, почти все участники конвента предполагали, что регулярная национальная армия будет всегда небольшой. Элбридж Джерри от Массачусетса предложил записать в один из пунктов конституции гарантию, заключающуюся в том, «что в мирное время в армии не будет содержаться более чем… тысяч человек». Согласно Мэдисону, он имел в виду «заполнить этот пропуск цифрой „два“ или „три“. И несмотря на то что предложение Джерри не получило необходимого большинства голосов, из прений было ясно, что создатели конституции находили „регулярную армию в мирное время ненужной, если не считать нескольких гарнизонов“.

Для уверенности в том, что регулярная армия сохранится небольшой и не будет увеличена честолюбивыми руководителями, право утверждать смету военных расходов было предоставлено только конгрессу. Более того, даже конгресс при распределении средств на вооружённые силы удерживался от опрометчивых решений оговоркой о том, что «никакие ассигнования (на вооружённые силы)… не могут быть утверждены на срок продолжительностью более двух лет». Ни в какой другой области управления государством власть конгресса над денежными средствами не ограничивалась до такой степени.

В-третьих, наконец, конвент определил, что высшей властью над этими, даже незначительными, вооружёнными силами будет обладать законодательный, а не исполнительный орган. Президент, по новой конституции, оставался главнокомандующим вооружёнными силами во время их использования, но за конгрессом сохранялась власть решать, когда использовать вооружённые силы, устанавливать для них нормы поведения и, что наиболее важно, объявлять войну. Прения на заседаниях конвента совершенно чётко показывали намерения делегатов дать конгрессу власть «объявлять» войну именно в смысле начать войну, а не вообще заявлять формально о существовании враждебных отношений. Первоначально в формулировке пункта о праве конгресса объявлять войну стояло слово «вести» войну. Мэдисон тогда предложил заменить слово «вести» на «объявлять» с тем, чтобы президент имел возможность «отразить» внезапное нападение. Эта поправка была принята восемью голосами против одного (против проголосовал представитель штата НьюТэмпшир). Таким образом, президент мог защитить нацию в случае, если другая страна внезапно (курсив автора) первой нападёт на Соединённые Штаты, но не получал возможность начать войну ни в каком другом случае, Томас Джефферсон[18] не присутствовал на заседаниях конвента, но был полностью согласен с формулировкой, по которой президент не имел права начинать войну. «Нами уже представлен один образец эффективного контроля над псом войны, — писал он Мэдисону в 1789 году, — тем, что власть спустить его с цепи передана от исполнительного к законодательному органу, т. е. от тех, кто тратит, к тем, кто платит».

Конгрессы первых лет существования федерации стремились усилить конституционные гарантии от возможных посягательств со стороны мощной регулярной армии, состоящей из профессиональных военных.

Война 1812 года показала как слабые стороны, так и преимущества двойной военной системы. Действия милиции в обороне не всегда были достаточно удачными. Под Бладенсбургом, например, ей сильно не повезло, когда крупная рейдовая группа англичан совершила обход и окружила войска, защищавшие город Вашингтон. В качестве примера успешных действий милиции можно вспомнить разгром восьмитысячной группировки регулярных английских войск в окрестностях Нового Орлеана, который защищало пёстрое сборище милиционеров, моряков и свободных негров под командованием Эндрю Джексона.

Более интересными оказались действия милиции в наступательных операциях. Первой войной, которую спланировали и начали Соединённые Штаты, была агрессивная война против Канады. Президент Мэдисон обратился тогда к губернаторам штатов Новой Англии с предложением предоставить на федеральную военную службу столько милиционеров, сколько потребуется генералу Генри Дирборну. Губернаторы выступили против этой войны и призыва милиции, считая, что на Америку никто не нападёт и армия не потребуется. Дирборну все же удалось собрать кое-какие силы, состоящие из регулярных войск и милицейских формирований. Войска направились к Монреалю вдоль берега озера Шамплэйн, но, к великому разочарованию Дирборна, большинство милиционеров отказалось пересечь границу и вступить на территорию Канады. В ответ на все приказы они повторяли, что конституция требует от них только отражения нападения, а нападения не было. Так был сорван первый агрессивный замысел Соединённых Штатов Америки. Примечательно, что, когда в 1814 году англичане совершили нападение на побережье Новой Англии, тысячи добровольцев вступили в регулярную армию.

Нельзя не отметить ещё один аспект войны 1812 года, оставшийся в тени. Непокорность штатов Новой Англии и обескураживающе малое число добровольцев в других местах заставили Мэдисона предложить первый в Америке общенациональный проект закона об обязательной воинской повинности. Даниель Уэбстер[19] назвал тогда это предложение скрытой попыткой обойти конституционные ограничения в использовании для федеральных целей граждан-солдат, разъясняя, что:

«Законопроект предусматривает фактически создание регулярной армии вразрез с существующим порядком, посредством призыва не для целей „отражения агрессии, подавления мятежей и исполнения требований закона“, а для военных целей вообще — для обороны страны или для захвата чужих территорий, в зависимости от того, что покажется более целесообразным; не из-за внезапно возникшей чрезвычайной обстановки и не временно, а на длительный период — на два года, если в конце концов пройдёт предложение сената, или на один год, если будет принята поправка палаты представителей».

Несмотря на красноречие Уэбстера, сенат утвердил законопроект о призыве на двухлетний срок. Однако в 1814 году, когда война подошла к концу, принятое решение было отменено конгрессом.

В годы, предшествовавшие гражданской войне[20], регулярная армия все же была создана и значительно выросла по своему составу и военной выучке. В то время как солдаты и сержанты набирались из числа беднейших и наименее грамотных слоёв общества, военное училище в Вест-Пойнте начало выпускать хорошо подготовленных офицеров, среди которых не так уж мало было и политических честолюбцев. Численность армии выросла до 6000 человек к 1830 году и до 12 000 к 1840 году.

Война с Мексикой явилась важной исторической вехой для вооружённых сил во многих отношениях. Она не только дала возможность проверить американских солдат в большом заграничном походе, но стала также первым примером того, как главнокомандующий американскими вооружёнными силами превысил определённые конституцией границы власти президента в вопросах объявления войны.

Все предшествующие президенты тщательно соблюдали эти конституционные рамки. Джон Адамс и Томас Джефферсон отвечали на международные осложнения в американской торговле тем, что обращались к конгрессу за разрешением организовать защиту кораблей в море. Джеймс Мэдисон настоял в 1812 году на том, что решение объявлять или не объявлять войну Англии должно приниматься законодательными органами, как это предопределено конституцией.

В противоположность им президент Джеймс К. Полк безо всякого разрешения конгресса направил около четырех тысяч американских солдат под командованием Захари Тейлора на территорию, всегда считавшуюся частью Мексики.

Тейлор начал строить форт на этой земле с целью воспрепятствовать плаванию мексиканских судов по Рио-Гранде. Неудивительно, что мексиканцы атаковали силы Тейлора, и после этого конгресс разрешил дальнейшие боевые действия против Мексики. Однако спустя два года, при обсуждении в конгрессе резолюции, выносившей благодарность генералу Тейлору, палата представителей 85 голосами против 81 приняла поправку, по которой война объявлялась «ненужной и начатой президентом вопреки конституции Соединённых Штатов».

В середине XIX века по мере увеличения численности и с ростом влияния регулярной армии значение милиции ослабло. Штаты были определённо безразличны ко всеобщей военной обязанности мужского населения и не cтремились организовать эффективную подготовку милиции. Несмотря на то что некоторые отборные подразделения самостоятельно поддерживали свою боевую готовность, большинство сборов частей и подразделений милиции служило предлогом для попоек и веселья, а не для серьёзных занятий.

Федеральное правительство не было склонно исправлять эти недостатки. Президент Полк понимал, что милиционные войска не подходят для выполнения его замыслов. Он обошёл конституционные ограничения в использовании граждан-солдат для агрессивных войн и создал регулярную армию, состоящую из добровольцев и возглавляемую кадровым офицерским корпусом.

В 1861 году восстание, которое назревало десятилетиями, наконец разразилось. Почти треть офицеров регулярной армии вышла в отставку и перешла на сторону повстанцев-южан. Новый президент — Авраам Линкольн призвал милиционеров северных штатов на федеральную службу сроком на три месяца до созыва конгресса. Гражданская война развивалась самым серьёзным образом, и призванным пришлось драться, хотя и не очень успешно, на реке Бул-Ран[21].

Когда в июле 1861 года собрался конгресс, Конфедерация[22] и Союз[23] высказались за создание массовых регулярных армий, комплектуемых добровольцами, подписавшими контракт на длительный срок. Вскоре после сражения на реке Бул-Ран съезд Конфедерации проголосовал за увеличение армии до 400 000 человек со сроком службы до трех лет. Чтобы не отстать, съезд Союза принял решение о формировании миллионной армии, однако при этом была сделана оговорка, что армия должна быть сокращена до 25 000 человек, как только мир будет восстановлен.

С самого начала энтузиазм добровольцев у обеих сторон был настолько велик, что в армию не могли зачислить всех желающих. На Севере части добровольцев, официально не считавшиеся милиционными формированиями, на деле были именно таковыми: без единой формы одежды, со слабой дисциплиной. Офицеры в ротах, как и ранее в милиции, обычно избирались, хотя высшие командиры часто являлись ставленниками политических деятелей.

По мере того как тянулась война, которой не было видно конца, обе стороны поняли, что потребность в живой силе превосходит число добровольцев. Для поступающих в армию вводились все новые и новые льготы и привилегии, но это не давало результатов. Боевые потери и дезертирство росли. Вскоре Конфедерация, а за ней Союз пришли к мысли о необходимости призыва.

Закон конфедератов о всеобщем призыве 1862 года объявлял обязательной воинскую службу всего белого мужского населения в возрасте от 17 до 50 лет. Лица, занятые в важных отраслях военной промышленности, могли быть освобождены от службы по усмотрению исполнительных органов. Рабовладельцы и надсмотрщики также освобождались, если они владели или управляли не менее чем пятьюдесятью рабами, которые ранее были замешаны в волнениях классового характера. Этот закон о призыве на военную службу дал Конфедерации около 300 000 солдат, что составило почти треть общей численности её вооружённых сил.

На Севере Актом о регистрации 1863 года была введена федеральная воинская повинность всего мужского населения от 20 до 45 лет. Во исполнение этого закона офицеры военной полиции ходили по домам и регистрировали годных к военной службе мужчин. Однако закон имел много оговорок, благоприятных главным образом для состоятельных. Например, за 300 долларов призываемый гражданин мог купить отсрочку. Он даже мог и за меньшую сумму просто нанять кого-либо вместо себя.

Проведение в жизнь закона о призыве встретило повсеместное сопротивление. В некоторых штатах были приняты законы, разрешающие за плату получать освобождение от призыва. В результате выступлений против закона о призыве в Нью-Йорке было убито 1200 человек, демонстрации протеста прошли во многих других местах. Случаи уклонения от призыва стали весьма частыми. Регистрирующих «маршалов» обманывали, от них скрывались, их даже избивали. Вдоль границы с Канадой возникли целые поселения, где скрывались сбежавшие из различных районов страны призывники. Многие уходили в Калифорнию или в шахтёрские города Скалистых гор. Наконец на основании Акта о регистрации было зарегистрировано только 249 259 человек, из которых 86 724 избежали службы, выкупив отсрочку, а 116 188 послали вместо себя наёмников.

Несмотря на то что гражданская война была чисто внутренним делом, она оказала сильное воздействие на государственную военную машину. В стране наметился явный сдвиг в сторону создания централизованных вооружённых сил. Федеральное правительство не только впервые прибегло к обязательной воинской повинности. Вместо того чтобы потребовать от штатов предоставления войск в соответствии с установленными квотами, оно само осуществляло вербовку добровольцев. Опыт войны также поставил на повестку дня вопрос, правда в то время ещё безуспешно, о создании резервов национальных вооружённых сил, из которых правительство могло бы при необходимости пополнять действующую армию. В войсках укрепилась дисциплина. Хотя на флоте телесные наказания были отменены ещё в 1861 году, в пехоте и артиллерии порка на козлах и проводка солдат сквозь строй сохранялись как мера дисциплинарного воздействия.

К концу периода реконструкции армия США фактически была сокращена почти до 25000 человек, приближаясь к численности, установленной конгрессом. До начала испано-американской войны 1898 года армии ничего не оставалось делать, кроме как громить индейцев и разгонять рабочие демонстрации. Когда же к 1890 году не осталось уже индейцев, с которыми можно было воевать, армейская жизнь потеряла всякий смысл и интерес.

В тот период выделились два наиболее заметных военных теоретика — историк, капитан 1 ранга Альфред Мэхен и генерал-майор Эмори Аптон. В то время как Мэхен проповедовал идею господства США на море, Аптон выступал за создание полностью профессиональной сухопутной армии. В 1876 году он отправился в кругосветное путешествие для изучения иностранных армий. В США Аптон вернулся преисполненный нескрываемого восхищения немецкой военной машиной, с помощью которой Бисмарк незадолго до этого поставил на колени Францию и Австрию. В своём докладе, озаглавленном «Армии Азии и Европы», Аптон рекомендовал Соединённым Штатам отказаться от двойной военной системы и создать единую профессиональную армию по немецкому образцу. По его мнению, в мирное время офицеры регулярной армии должны проходить обучение в специальных школах. В военное время эти тщательно подготовленные профессионалы смогли бы руководить массовой армией.

Наиболее значительным опусом Аптона была его неоконченная книга «Военная политика Соединённых Штатов». В ней он отчаянно поносил милицию не только за плохие боевые успехи, но главным образом за то, что её существование породило распространённое мнение о том, что страна может быть готовой к войне, не имея первоклассной регулярной армии.

«Уж если американская военная история и доказывает что-либо, —утверждал Аптон, — так это только то, что плохая подготовка армий в 1775, 1812, 1846 и 1861 годах[24] воспрепятствовала достижению быстрых успехов и все победы стоили нации огромных жертв в людях и материальных ценностях. Ещё одним уроком, извлечённым из этой истории, — писал он, — следует считать то, что армия сильно страдала от контроля гражданских лиц».

Доводы Аптона получили широкую поддержку среди офицеров, которые в то время, так же как сейчас, склонны были думать, что нация должна приспособить свои институты для удовлетворения нужд армии, а не наоборот. Наиболее ярым последователем Аптона оказался, как ни странно, гражданский человек — Элиху Рут, адвокат из нью-йоркской корпорации, который в 1899 году, через восемнадцать лет после самоубийства Аптона, стал военным министром в правительстве президента Мак-Кинли.

Подобно Теодору Рузвельту, в правительстве которого он позднее был государственным секретарём, Рут считал, что Америка должна играть в мире большую роль, и приступил к созданию армии, способной обеспечивать достижение целей империалистического государства. Не будучи специалистом в военных делах, он постоянно обращался за советом и руководством к трудам Аптона.

До 1903 года Рут многое сделал, чтобы привить армии характерный для Европы профессионализм. По его рекомендации в Вашингтоне был открыт военный колледж; одновременно по немецкой схеме был создан генеральный штаб. Его стараниями Акт о милиции 1903 года положил начало процессу превращения милиции штатов в резерв национальных вооружённых сил, и с этого момента милиция стала называться национальной гвардией. Закон обязал федеральное правительство предоставлять национальной гвардии оружие и снаряжение бесплатно. В свою очередь подразделения национальной гвардии должны проводить как минимум двадцать четыре учебных сбора в год, не считая ежегодных летних лагерных сборов продолжительностью не менее пяти дней. Руководить боевой подготовкой частей национальной гвардии и проводить периодические инспекторские проверки должны были кадровые офицеры регулярной армии. Президенту страны разрешалось привлекать части и подразделения национальной гвардии для выполнения задач общегосударственного значения на срок до девяти месяцев. В 1908 году это ограничение было вообще отменено, и национальную гвардию без каких-либо оговорок разрешалось использовать «как на территории США, так и за её пределами».

Генерал-майор Леонард Вуд, который в 1910 году стал начальником генерального штаба армии, продолжал реформу Рута. Вуд хотел сделать американскую армию сильнее вооружённых сил любого потенциального противника в Европе. Подобно Аптону, он восхищался методами строительства армии в Германии. Он был глубоко убеждён в возможности превращения граждан-солдат в опытных воинов с помощью не очень продолжительного, но интенсивного обучения. Вуд стремился разработать программу всеобщей военной подготовки и создать действительно общенациональный резерв армии, хотя прекрасно понимал, что достижение этой цели возможно только при поддержке со стороны широкой общественности. Поэтому с неустанным рвением в своих речах и газетных выступлениях он внушал американцам мысль, что массовая армия будто бы не только необходима, но и является демократическим институтом. Хотя идеи Вуда не нашли признания в период пребывания его на посту начальника генерального штаба армии, они стали предвестниками грядущих событий.

В 1916 году конгресс усилил федеральный контроль за национальной гвардией. Сроки ежегодных сборов для прохождения боевой подготовки были увеличены до 48 дней, была введена присяга на верность президенту и конституции. Одновременно конгресс принял решение о создании национального резерва, в который должны были войти ветераны регулярной армии и корпус офицеров резерва. Предусматривалась также система подготовки офицеров резерва.

Через год Америка вступила в войну с кайзеровской Германией. Первая мировая война стала в США новым важным этапом на пути к современному возвеличиванию армии, хотя в то время очень немногие предвидели это. Акт о всеобщей воинской повинности 1917 года в значительно большей степени, чем Акт о регистрации 1863 года, явился предшественником действующей ныне системы призыва на военную службу. В нём впервые использовалась всеобщая воинская повинность для формирования частей экспедиционного корпуса. С помощью Акта 1917 года удалось отделаться от неудачных положений закона 1863 года. Теперь граждане мужского пола в возрасте от 18 до 35 лет подлежали обязательному военному учёту. Более того, были запрещены отсрочки и поступление на службу другого лица вместо призывника. По всей стране были созданы тысячи призывных пунктов как часть системы всеобщей воинской повинности. Эта система действовала настолько чётко, что военные стратеги в Вашингтоне были в состоянии принимать решения, не очень беспокоясь об общественном мнении.

Первая мировая война оказалась исторической вехой и в другом отношении. Это была первая для США большая война, в которой общественные эмоции формировались, направлялись и поддерживались искусной правительственной пропагандой. Американский гражданин-солдат из защитника своего поместья превратился теперь в кадрового легионера, обученного и дисциплинированного. Правительство посылало его для сражений на отдалённых фронтах с сильнейшими армиями мира.

К концу 1919 года в армии осталось только 200 000 человек, главным образом кадровых солдат, хотя двенадцатью месяцами ранее под ружьём стояло 2,5 млн. В то время начальник штаба армии генерал Пейтон Ч. Марч выступил в конгрессе с планом реорганизации вооружённых сил, согласно которому они становились более, чем когда-либо раньше, похожими на только что разгромленную армию Германии. Марч предлагал создать постоянную регулярную армию численностью 500 000 человек и национальный резерв. Всем резервистам, способным носить оружие, по плану Марча вменялось в обязанность ежегодно проходить трехмесячную военную подготовку, а в случае войны их должны были направлять в части регулярной армии.

Закон о национальной безопасности 1920 года не пошёл так далеко, как этого хотели Марч и его соратники. Размер регулярной армии был установлен в 280 000 человек, однако и это были достаточно мощные силы, если иметь в виду отсутствие какого-либо противника. Закон также предусматривал кроме национальной гвардии создать организованный резерв, подразделения которого должны возглавляться офицерами из числа получивших подготовку но программе ROTC[25].

В период между мировыми войнами произошли значительные изменения в общественном положении вооружённых сил. До первой мировой войны военные вели почти затворническую жизнь в своих гарнизонах и школах. Леонард Вуд начал выводить армию из изоляции и внедрять её идеи в сознание нации. После первой мировой войны этот процесс чрезвычайно ускорился. Военные деятели путешествовали по стране, проповедуя необходимость подготовки государства к войне. Почти в каждом населённом пункте были созданы новые отделения резерва, и военное министерство надеялось, что через них оно сумеет проводить свою идею обеспечения сильной национальной военной системы, что «взгляды резервистов будут проникать к их соседям до тех пор, пока все население не начнёт уважать мудрость военных». Военные делали всё возможное, чтобы милитаризовать страну.

Когда началась вторая мировая война и вооружённые силы США оказались втянутыми в войну одновременно против двух противников на двух противоположных фронтах, вновь была введена всеобщая воинская повинность. Около 15 млн. граждан превратились в солдат. Америка ещё раз доказала, что она может быстро мобилизовать как свои людские резервы, так и экономику.

Однако американская армия, участвовавшая во второй мировой войне, не была демократической, и это с раздражением отмечали миллионы призванных солдат и сержантов. Они не могли понять, почему солдатам и сержантам воспрещён вход в клубы и другие заведения, почему военное правосудие является односторонним мечом — разящим солдат и щадящим офицеров, почему, если они действительно граждане-солдаты, с ними обращаются как с гражданами второго сорта.

Не успели закончиться боевые действия, как началось извержение вулкана протестов. Ветераны маршировали по улицам, писали письма в издательства и петиции делегатам конгресса.

В редакционной статье сент-луисской газеты «Глоуб демократ» говорилось: «Демократическое население, вынужденное содержать постоянные вооружённые силы, требует, чтобы они были демократическими. Это означает необходимость радикальных изменений существующих порядков».

В январе 1946 года пятьсот американских солдат, которых газета «Тайме» назвала «самыми обычными, но недовольными», провели в Париже демонстрацию в поддержку петиции, названной Великой хартией вольностей солдат и сержантов.

В апреле 1946 года институт Гэллапа провёл опрос бывших солдат и сержантов и установил, что 86 процентов опрошенных выступили в поддержку отмены привилегий для офицеров.

В ответ на эти выступления командование армии создало комиссию во главе с генерал-лейтенантом Джеймсом X. Дулиттлом. Эта комиссия изучила письменные и устные показания сотен военнослужащих действительной службы и ветеранов самых различных званий, от рядового солдата до генерала. Её заключение и рекомендации были скромными. Комиссия считала, что «дисциплины можно добиться только тогда, когда существуют ранги различия в воинских званиях, и что вместе с повышением ответственности начальника они получают привилегии».

Командование армии приняло некоторые из предложений комиссии Дулиттла. Была установлена единая форма одежды для офицеров, сержантов и солдат, но сохранены знаки различия; солдатам и сержантам отныне разрешалось посещать все военные клубы; был пересмотрен порядок работы службы генерального инспектора по рассмотрению жалоб военнослужащих. Однако фактически изменения были чисто внешними и проводились они для того, чтобы приглушить голоса, требующие настоящей реформы.

У военного руководства в то время были более серьёзные заботы, которые не давали ему покоя. Прежде всего стоял вопрос о сокращении армии. Народ всей страны, и особенно военнослужащие, с нетерпением ожидал демобилизации, которая обычно проводилась после окончания войны. Но президент Трумэн и командование армии под видом озабоченности намерениями Советского Союза сумели заставить конгресс санкционировать в мирное время содержание армии, самой крупной за всю историю Соединённых Штатов.

Ещё одной проблемой была унификация вооружённых сил. Она была разрешена принятием Акта о национальной безопасности 1946 года. Согласно этому закону было создано министерство обороны и комитет начальников штабов видов вооружённых сил.

Как всегда, краеугольным камнем закона был вопрос о комплектовании вооружённых сил. Генерал Джордж Маршалл рекомендовал ввести всеобщую воинскую повинность с надёжной системой резервов. Трумэн с энтузиазмом его поддержал. За это предложение выступили и другие государственные деятели. Однако некоторые законодатели отнеслись с осторожностью к вопросу милитаризации общества, особенно в связи с появлением ядерного оружия, которое, казалось, исключало необходимость в массовых армиях. В результате конгресс принял на мирное время систему, предусматривающую комплектование вооружённых сил путём организованного призыва. По этой системе фактически только часть граждан должна была призываться, а остальные постоянно получали отсрочку. Новый закон давал президенту фактически неограниченную власть над жизнью молодых людей.

Закон пригодился в 1950 году, когда Трумэн начал интервенцию против Кореи. Призыв был интенсифицирован с тем, чтобы увеличить численность регулярной армии. Так же как и во время второй мировой войны, несколько дивизий национальной гвардии были переданы в состав регулярной армии и направлены на поля сражений. Таким образом, концепция национальной гвардии как сугубо оборонительного формирования превратилась в миф.

Министру обороны Роберту Макнамаре осталось сделать лишь завершающие мазки на общей картине для получения современной громадной военной системы. Принципы Макнамары послужили основой стратегии «гибкого реагирования», по которой Соединённые Штаты должны быть всегда готовы встретить любое обострение международной обстановки, не прибегая к ядерному оружию. Это давало основание немедленно увеличить численность вооружённых сил и усилить подготовку личного состава. Вскоре Макнамара получил возможность проверить свои теории в Юго-Восточной Азии. Регулярная армия имела теперь большую, чем когда-либо, власть превращать американских граждан в послушных исполнителей политики государства. Но самая главная беда состояла и состоит в том, что эта власть никогда не была столь незаконной, как сейчас.

3

История развития американской военной системы преподнесла нам несколько важных уроков.

Во-первых, стало ясно, что чрезмерные приготовления к войне в мирное время могут оказаться не менее опасными, чем недостаточные приготовления. Никогда ещё ранее Америка не была так хорошо подготовлена в военном отношении, как перед войной во Вьетнаме. Даже Эмори Аптон был бы вполне удовлетворён. Но эта готовность Америки привела её только к излишней самоуверенности, а не к победе. В прошлом Америка доказала, что способна быстро мобилизовать свои ресурсы, если в этом появлялась срочная необходимость.

Однако ей ещё предстоит доказать, что нация может до минимума сократить свои потери, удержавшись от авантюры.

Второй урок состоит в том, что нельзя профессионализм принимать за панацею от всех бед, подобно тому как сейчас готовность считается главным принципом американской военной доктрины. Профессионализм в буквальном смысле слова представляет собой высокую степень подготовки, объединённую с беззаветной преданностью каким-либо идеалам. В военном контексте профессионализм, однако, приобретает дополнительный смысл: профессиональный солдат — это такой солдат, который готов всегда, в любой момент, даже в мирное время, немедленно и не задумываясь ринуться в бой, как только будет отдан приказ. Другими словами, профессионализм создаёт солдат, которые могут не только искусно драться, что неплохо само по себе, но готовы драться где угодно и с кем угодно, что уже становится опасным.

Третий урок состоит в том, что президент Соединённых Штатов приобрёл большую свободу ввергнуть свою страну в войну, чем глава любого из демократических государств. Существует хотя и нелепое, но вполне реальное мнение, что благодаря действующей системе, пожелай президент подготовить дополнительно 20 000 человек для переброски в Азию, ему стоит лишь пальцем шевельнуть. В то же время, если президенту потребуется 20 000 долларов на борьбу с бедностью в Западной Виргинии, он должен будет драться в конгрессе, как лев, чтобы их получить. Ограничения и нормы, выработанные создателями конституции, кажутся более неприменимыми к решению вопросов войны. Право конгресса объявлять войну названо людьми президента «не модным». Контроль конгресса за военными ассигнованиями практически тоже превратился в рудимент. Ведь если президент вначале пошлёт войска воевать, а затем обратится к конгрессу за деньгами, «чтобы поддержать наших парней», вряд ли найдётся политический деятель, который почувствует себя настолько независимым, чтобы проголосовать против этой просьбы. Даже самая крайняя мера политической защиты народа от попытки президента развязать войну — президентские выборы, повторяющиеся каждые четыре года, показали в 1964 и 1968 годах, что они не способны изменить военную политику.

Четвёртый урок показал, что необходимо различать характер войн, которые Америка вела в прошлом, и те, которые она, по всей вероятности, будет вести в будущем. По существу все войны могут быть разделены на три категории: внутренние, оборонительные и агрессивные. Гражданская война относится к первой категории. Обе мировые войны, скорее всего, могут быть отнесены ко второй, так как были спровоцированы непосредственными атаками на корабли или владения Соединённых Штатов. Они велись при максимальном напряжении сил с мобилизацией всех ресурсов экономики и живой силы; обе были объявлены конгрессом в соответствии с конституционным порядком, и обе были несомненно войнами, в которых победа имела решающее значение. Все прочие войны, которые вела Америка после 1815 года, не обладали по крайней мере одной из перечисленных характеристик и не могут быть названы оборонительными.

Создатели американской конституции ввели такую дифференциацию, чтобы лимитировать военные обязательства граждан. В современных условиях роль и задачи вооружённых сил США коренным образом отличаются от тех, которые имела в виду конституция. Подчинение американцев военной власти оправдывается тем, что якобы все войны, которые ведут США, носят оборонительный характер. На самом деле это вовсе не так. США превратились в нацию, почти непрерывно ведущую войны не из-за того, что они подвергаются нападению, а из-за того, что стремятся проводить так называемую «политику реализма». Под этим термином понимается такой подход к международным отношениям, в котором война, как определил её Клаузевиц, является всего-навсего продолжением политики иными средствами.

Отцы-создатели американского государства не предполагали, что постоянная армия явится проблемой для Америки. Прошло двести лет, и милиция, как таковая, исчезла. Почти каждый теперь обязан быть профессиональным военным, хочет он этого или нет. Военщина в наши дни требует, чтобы граждане находились в армии более длительное время, далеко от родных мест и вели войны, не объявленные конгрессом. Это превратило американских граждан из добровольных защитников своего дома и свобод в беспомощные пешки на мировой шахматной доске. В результате и США превратились из страны, в которую люди стремились, в страну, из которой люди бегут.

Глава II

ТВОЙ СОСЕД — ВЕРБОВЩИК

Париж может стать заокеанской базой морской пехоты, в которую тебя направят!

Из рекламной брошюры морской пехоты издания 1966 года

1

Одной из наиболее крупных привилегий военных властей в любом обществе является их право вербовать молодых людей на солдатскую службу. О том, как они используют своё право, и об американской системе обязательной воинской повинности в последние годы много говорилось и писалось. Газеты часто и с негодованием критиковали отвратительный характер принуждения, используемого во время призыва, факты несправедливости при определении отсрочек, тупость, царящую на призывных пунктах, и т. п. В то же время очень мало внимания уделялось анализу методов вербовки добровольцев. Причины этой невнимательности очень легко выявить. Голос протеста могли бы поднять образованные члены общества, способные выявить проблемы и организовать их обсуждение. Но в этом случае они сами более чем рисковали быть призванными и лишиться спокойной и комфортабельной жизни, ибо воинская повинность является для каждого реальной опасностью. Фактически вербовка добровольцев в США всегда была и остаётся главным источником комплектования вооружённых сил.

ВВС и ВМС США полностью состоят из добровольцев, в морской пехоте их свыше девяноста процентов, а в сухопутных войсках — почти половина. Эти молодые люди добровольно подписала контракты на воинскую службу в вербовочных бюро по месту жительства. Правительство сремится создать вооружённые силы, состоящие полностью из наёмного личного состава, и поэтому каждая акция правительства ведёт к увеличению процента этих лиц в вооружённых силах. Юноши, подписавшие контракт на один срок, находятся на службе три-четыре года и составляют основное ядро вооружённых сил. Приходится лишь сожалеть, что, попав на военную службу, они зачастую встречаются с самым бесчестным отношением со стороны командования вооружённых сил и всех других властей. Сейчас вербовка в армию является отвратительным, грязным бизнесом. Чтобы стимулировать приток добровольцев, вербовщики обещают молодёжи многое такое, что никогда не выполняется, и никто не отвечает по закону за подобный обман. У молодых людей создаётся ложное представление о военной службе из-за рекламы, искажающей всю её суть. Эта реклама по своему содержанию ничем не отличается от того, что делается в торговле. Печальнее всего то, что жертвами обмана обычно становятся те, кто и так уже достаточно обойдён обществом: беднейшая, наименее образованная часть населения.

Вот несколько типичных выявленных мною примеров обмана при вербовке.

Рядовому первого класса Рэнди Уильямсу было всего 17 лет, когда он, ещё очень наивный и неуверенный в себе, заглянул в Коста-Меса (штат Калифорния) к вербовщику из морской пехоты. Отец Рэнди погиб, когда служил в военно-морском флоте, и Уильяме, будучи единственным сыном, по закону имел право на полное освобождение от воинской повинности. «Но, — рассказывает он, — у меня возникли небольшие неприятности в школе, и я подумал, что морская пехота — это как раз то, что нужно. Я считал также, что своей службой принесу пользу стране».

«Вербовщик, — вспоминает Уильяме, — заверил, что меня не пошлют во Вьетнам, поскольку я являюсь единственным сыном». Это вполне устраивало юношу, так как он не рвался в бой. Для зачисления в морскую пехоту вербовщик предложил ему подписать отказ от привилегий, которыми он пользовался как единственный сын. Рэнди подписал бумаги и направился в рекрутское депо, чтобы начать свой четырехлетний срок службы по контракту. Его подготовили как телетайписта, а через шесть месяцев он был послан во Вьетнам. Он пытался жаловаться и требовал объяснить суть данного ему вербовщиком обещания. Однако ему отвечали: «Не имеет значения, что сказал ваш вербовщик. Вы подписали отказ и потеряли свои права». Во Вьетнаме Уильяме прослужил девять месяцев в пехотной части, и, когда возвратился оттуда, у него были две медали «Пурпурное сердце»[26], несколько осколков в теле и широкая полоса едва зажившего ожога на предплечье правой руки — след выжженной старой татуировки.

«Вы знаете, это были четыре большие буквы-USMC[27]. Я сделал их вначале, когда был действительно «ганг-хо»[28]. Затем… Ну, затем Вьетнам. Я проглотил пару красных[29] и выжег татуировку зажигалкой. Так что, парень, я теперь ненавижу морскую пехоту. Меня зверски обманули…» — В его голосе не было злобы — только боль.

Рядовой Джон Дрэйк из Сан-Антонио (штат Техас), 22 лет, аккуратный паренёк с волосами песочного цвета. В Союзе американских военнослужащих-ветеранов он самый задиристый — более других озлоблен.

«Сволочи вербовщики, — ворчал он. — Обещают парню весь мир, благо для этого не требуется письменного подтверждения».

В семье капитана ВВС, погибшего при исполнении служебных обязанностей в 1956 году, Дрэйк, как и Рэнди Уильяме, был единственным сыном. По закону он пользовался правом освобождения от призыва. Он рано женился, начал работать в одной авиационной компании. Затем ему захотелось научиться управлять вертолётом, и он добровольно поступил на армейские авиационные курсы подготовки уорент-офицеров[30] с трехлетней программой обучения. В лётное подразделение слушатели направляются после прохождения курса общевойсковой подготовки и медицинской комиссии.

«А если я не пройду по состоянию здоровья?» — спросил Дрэйк вербовщика.

«В этом случае, — уверял вербовщик, — вас освободят от всех обязательств».

Завербовавший Дрэйка сержант дал ему маленькую, размером с бумажный доллар, карточку, которая называлась «Регистрационное обещание» и должна была служить доказательством того, что его или направят в лётную школу, или позволят отказаться от контракта на военную службу. «Если что-либо будет не так, — сказал ему сержант, — поступай, как написано в карточке». А написано там следующее: «Если контракт о зачислении на военную службу, указанный на обороте, не соблюдается и конфликт не может быть разрешён командиром или офицером отдела кадров, вам надлежит обращаться письменно по адресу ОРО —EPD, ATTN: EPPAS, Department of the Army, Washington, D.C.»[31]

Дрэйк был доволен своим контрактом и считал, что ни в коем случае не прогадает: он или получит подготовку, о которой мечтает, или же уйдёт со службы. В период общевойсковой подготовки, проходившей в Форт-Полке (штат Луизиана),он выделялся как старательный и образцовый солдат, стремящийся к овладению техникой пилотирования вертолёта. Затем медицинская комиссия обнаружила у Дрэйка незначительный дефект зрения. О поступлении в лётную школу не могло быть и речи. Сильно разочарованный, Дрэйк подаёт рапорт об увольнении со службы. И тут его настиг ещё один удар: оказывается, что в соответствии с какой-то небольшой оговоркой в тексте контракта его вовсе не обязаны отпустить со службы. Видите ли, всякий, кто не получил звание уорент-офицера и не был принят в специальную школу, должен отслужить свой срок в качестве рядового. Тогда Дрэйк вспомнил о той маленькой карточке, которую ему дал вербовщик, и показал её командиру. Он даже написал по указанному там адресу. Ничего не помогло. Не смогли ничего добиться и свыше трети других молодых людей, записавшихся в школу, чтобы стать уорент-офицерами и пилотами вертолётов, но не получивших этого звания.

Так выяснилось, что обещание вербовщика о возможности уволиться со службы ничего не стоит.

Рядовой Джон С. Фэйлд из Хайлэнд-Спрингс (штат Виргиния) принял за чистую монету разъяснения прикидывавшегося совершенно беспристрастным вербовщика. Будучи развитым и серьёзным парнем, Фэйлд стремился попасть служить в какую-либо медицинскую лабораторию. Он неоднократно заходил в вербовочный пункт сухопутных войск в Ричмонде и в разговоре с вербовщиком долго разъяснял, какой характер службы устроил бы его. По совету вербовщика он заключил контракт на три года и получил направление в 91-ю армейскую медико-санитарную группу подготовки специалистов, рассчитывая поступить затем в медицинскую школу сухопутных войск в Форт-Сэм-Хьюстон (штат Техас), а после её окончания служить специалистом-лаборантом. Ему было известно, что из 91-й группы его могут и не направить в медицинскую школу, но вербовщик заверил его, что этого не следует опасаться. И что же? После завершения программы общевойсковой подготовки Фэйлда зачислили на курсы подготовки инспекторов по качеству продовольствия в Чикаго, то есть он получил именно то назначение, которое, как уверял вербовщик, он не получит. Хотя срок службы идёт и на проверке продуктов и некоторые считают это неплохим делом, но Фэйлд ожидал другого. Более того, он выяснил, что специальность лаборанта не включена в перечень специальностей, для получения которых личный состав направляется из 91-й группы, и что об этом знал его вербовщик. Возмущённый Фэйлд попытался резко протестовать против своего назначения на курсы инспекторов. В результате командование группы решило направить его в артиллерию. Не успел он освоиться на новом месте, как пришёл приказ об отправке во Вьетнам. Это переполнило чашу терпения, и он решил дезертировать. Сейчас он живёт за границей.

«Я помню, с каким желанием мой сын поступал на военную службу, и знала, на что он рассчитывает, — заявила мать Фэйлда. — Я знала, как он был уверен в получении медицинской подготовки, и эта уверенность возникла только в результате консультаций на вербовочном пункте. Потом я увидела его пришибленным, опустошённым и расстроенным. Озлобленному юноше казалось, что его предали. Я полностью с ним солидарна. Любая попытка помочь ему в сложившейся обстановке вызывала равнодушие и отказ командования. Кажется, у них на все есть только стандартный ответ: „Не повезло“. И вот сейчас моя семья раскололась. Мой единственный сын уже никогда не сможет возвратиться домой».

Рядовому Рональду Е. Стокеру из Лортона (штат Виргиния) не повезло ещё больше. Стокер бросил школу и поступил на военную службу, когда ему было всего 17 лет. Вербовщик уверял, что, поскольку ему всего семнадцать, а он подписал контракт только на два года, его не пошлют в действующую армию. Но Стокеру в ноябре 1968 года исполнилось 18 лет, и через несколько недель он оказался в Юго-Восточной Азии. 20 января 1969 года он погиб при взрыве мины.

Командование сухопутных войск отрицает, что вербовщик мог обещать Стокеру освобождение от службы в действующей армии. Однако отец Стокера, который вместе с сыном заходил на вербовочный пункт, клянётся, что это так.

Подобных примеров очень много. Ллойд Макмуррей, адвокат из Сан-Франциско, представлявший интересы нескольких военнослужащих в судебных делах по вербовочным контрактам, довольно резко и прямолинейно характеризует вербовочную систему: «Обман слишком слабое слово… Мой опыт показывает, что вербовщики, не колеблясь, дают такие обещания, на которые не имеют никакого права, и командование ни в коем случае не может гарантировать выполнение этих обещаний».

Является ли «обман» соответствующим словом или нет, вербовщикам безразлично. Подобно торговцу, они дают обещания или заверения, которые звучат как самые надёжные гарантии. Чаще всего эти «гарантии» оказываются обманом.

2

Работа вербовщика оценивается по тому, насколько успешно он выполняет свой месячный план-квоту. Если норма не выполнена — предстоит трудный разговор с начальством, если норма выполняется регулярно или перевыполняется — можно ожидать повышения в чине, почётную грамоту или значок «Лучшего вербовщика года». Любое из этих поощрений имеет большое значение для вербовщика. Начальник армейского вербовочного бюро в Окленде (штат Калифорния) сержант Джон Д. Кьюрри говорит, что «когда одновременно три-четыре вербовщика соревнуются за получение грамоты, то для них каждый лишний завербованный имеет большое значение. Тут уж парням приходится попотеть». Представление о вербовщике, сидящем за письменным столом и пассивно ожидающем, когда к нему в дверь постучится доброволец, безнадёжно устарело. Ключом к успеху вербовки является то, что военные называют «поиск». Здесь происходит примерно то же, что и в геологической разведке.

В «поиске» существует множество хитроумных приёмов, заимствованных у торговцев и коммивояжёров. Главным условием успеха является установление дружеских отношений со взрослым населением своего района. Прежде всего необходимо завоевать доверие родителей, которые сопротивляются запродаже их сына на военную службу чаще, чем он сам.

Затем вербовщик стремится познакомиться и установить постоянный контакт с местными хозяевами средств информации, редакторами газет, составителями телевизионных передач, комментаторами программ грамзаписи, то есть людьми, которые могут довести до широкого круга населения подготовленные вербовщиком пресс-релизы и передавать в эфир его радио— и телевизионные заставки типа: «Джо Вильсон, выступавший в прошлом году хавбеком футбольной команды, сейчас награждён медалью „Серебряная звезда“ за отличную службу в рядах американских сухопутных войск во Вьетнаме».

Очень важны для вербовщика контакты с местным преподавательским составом. От руководителей средних школ он может получить список старшеклассников и разрешение на выступление перед учащимися в «День выбора профессии». Преподаватели физкультуры и предметов производственного обучения при хорошем знакомстве с вербовщиком способны более других повлиять на желание мальчишек поступить на военную службу. Конечно, не забудет вербовщик подбросить свою рекламную литературу и в бюро найма рабочей силы. Наконец, самое главное: вербовщик ищет прямых контактов со своим «товаром».

Фамилии вероятных собеседников он может получить из различных источников: из списков старшеклассников и лиц, годных для призыва, прошедших предварительный медицинский осмотр, а также от так называемых «центров влияния». Так психологи обычно называют любого человека, который по характеру своей деятельности сталкивается с большим числом юношей. Это может быть и парикмахер, и зубной врач, и местный заводила или вожак шайки, способный продать своих дружков в солдаты. Между прочим, в США существует порядок, по которому если кто-либо из солдат действительной службы назовёт фамилию приятеля, готового завербоваться в армию, то в качестве поощрения наводчику дадут пять суток внеочередного отпуска.

«Это же парадокс, — сказал один из солдат, совершивший такую „услугу“. — За то, что загонишь другого парня в армию, сам получаешь возможность ненадолго из неё выбраться».

Когда вербовщику удаётся достать список старшеклассников в начале года (далеко не все школы готовы сотрудничать с вербовщиком), он применяет особую тактику. В официальном письме в школу он предлагает молодым людям встретиться после уроков. Таким образом устанавливаются контакты с сотнями возможных кандидатов. Беседы внешне выглядят как искреннее стремление военных помочь школьникам избрать профессию.

Любую поклёвку вербовщик энергично поддерживает немедленным телефонным звонком и, если возможно, личным посещением семьи юноши. Многие вербовщики обзванивают всех ребят сразу же после окончания ими школы.

Другим важным источником данных о кандидатах в добровольцы являются упомянутые выше списки лиц, годных для призыва. Как и список выпускников, он позволяет устанавливать прямые контакты по почте или по телефону. Списки составляются районным медпунктом еженедельно или два раза в месяц на всех лиц, проходящих по своему желанию медицинское освидетельствование и письменные тесты. Парни, зная о приближении призывного возраста и желая сориентироваться на ближайшее будущее, проходят медосмотр, который в общем-то ни к чему не обязывает. Но юношу там регистрируют, и вербовщик по спискам находит нужных людей, связывается с ними по телефону, пишет письма или идёт в гости без предварительной договорённости. Там он просто представляется тем, кого застаёт дома, и начинает расхваливать льготы и преимущества граждан, добровольно вербующихся на военную службу.

«Поиск» — это наука и искусство выявить потенциального добровольца. Однако способность вербовщика проявляется позднее — в умении завершить дело. Именно здесь наибольшее значение приобретают навыки коммивояжёра-торговца, способного уловить действительные мотивы, желания и страхи каждого кандидата, развить их или разбить единственно правильными доводами.

Вербовщик уверен, что, если молодой человек заглянул в его контору, пусть даже из любопытства, сражение за подписание им контракта наполовину уже выиграно. Паренёк пришёл сюда не без причины: или он ожидает призыва, или ему стало трудновато в школе, или у него неприятности в семье. Может быть, забеременела его девушка, или он оказался без работы и без денег, возможно, у него неприятности с полицией. И хотя молодой человек стремится скрыть основные причины, на душе у него тревожно, он легко уязвим. Вербовщику остаётся только затянуть петлю.

В этот момент он ставит перед собой две небольшие задачи: убедить кандидата пройти физический и «профессиональный» тесты и уговорить его поступить на службу именно в тот вид вооружённых сил, который он, вербовщик, представляет. Для юноши даже интересно пройти КТВС[32] — это нечто вроде проверки умения водить автомобиль. Но проведённый экзамен продвигает посетителя на шаг ближе к окончательной запродаже. Тест несёт в себе одновременно и более тонкое психологическое воздействие. Вербовщик, имея в руках результаты КТВС и список военных специальностей, говорит о службе как о широких возможностях приобретения профессии, называя специальности, якобы прямо соответствующие наклонностям кандидата, согласно только что проведённому тесту. Он знает, что не имеет права давать вербуемому какие-либо конкретные гарантии, но его слова о существующих учебных центрах и оценке выявленных способностей очаровывают молодого человека. Кандидат чувствует себя вовлечённым в научно организованный процесс, считает, что полученные им при тесте оценки как-то повлияют на назначение по службе, что его не стали бы проверять, если бы не собирались разумно использовать его способности. Не зная точно почему, он чувствует себя более уверенным в будущем и меньше сопротивляется подписанию контракта.

По мере приближения момента принятия решения вербовщик приводит свои доводы все вежливее и убедительнее. На каждый вопрос кандидата у него готовый ответ.

«Что? Кандидат — негр? Его беспокоят расовые проблемы? Зря волнуется. В гражданской жизни они ещё сложнее. Что? Он заинтересован в продолжении своего общего образования? Никаких проблем. Почти рядом с каждой базой расположен колледж, и он легко сможет этим воспользоваться».

Только один вопрос всегда является препятствием к завершению готовящейся сделки. Это-Вьетнам. Вербовщик сам не понимает его. Когда же вопрос поставлен, обычно происходит разговор, подобный приводимому ниже.

Вот записанный на магнитофон диалог между 18-летним парнем и вербовщиком из морской пехоты штаб-сержантом Джеком А. Кралевичем в городе Сан-Матео (штат Калифорния).

Кандидат. Каковы шансы попасть во Вьетнам, если я вступаю в морскую пехоту?

Вербовщик. Этого я не могу сказать. Я лично стремлюсь туда в течение двух лет, но мне не удаётся. (Мастерский ход! Он не только избегает прямого заявления, что большинство морских пехотинцев не попадает туда, но и показывает, что желание отправиться во Вьетнам является правильным и патриотичным.)

Кандидат. По-вашему, попасть во Вьетнам — это имущество. Или я вас не понял?

Вербовщик. Определённо. Я сэкономил чёртову уйму денег, пока находился там (Кралевич уже провёл один тур службы во Вьетнаме). Тебе такой суммы и не потратить. Я был на Тайване, в Гонконге, в Бангкоке. Туда можно поехать и за 20 или 30 долларов развлекаться целую неделю. Вот ты упомянул про свою фотокамеру. Я там себе купил «Минольту» и «Яшику»[33], три любительские и четыре 35-мм камеры. Это обошлось мне в 2000 долларов, а если бы я покупал их здесь, то они стоили бы 7000 или 8000 долларов.

Кандидат. А как принимает вас народ за границей? Я имею в виду местное население.

Вербовщик. Со мной обращались там лучше, чем здесь. Независимо от того, куда ты попадёшь, служа вморской пехоте, люди готовы тебя уважать.

Кандидат. Почему это так?

Вербовщик. Ну, они представляют себе, где ты побывал, что сделал, и понимают, что это нелегко. Они знают, что, если что-либо произойдёт в любом месте, мы оказываемся там первыми и уходим последними.

Вот ты толкуешь о Вьетнаме, о «зелёных беретах» и прочей чепухе. Так вот, если ты найдёшь лучшего в мире зеленоберетчика, то и он не попадёт в морскую пехоту, не пройдя рекрутского депо. А я могу пойти прямо туда (кивок в сторону находящегося в одном квартале отсюда вербовочного пункта сухопутных войск), запишусь в «зелёные береты» без всякой подготовки и ещё поучу тех ребят.

Кандидат. Морской пехотинец — это настоящий солдат-профессионал, правда?

Вербовщик. Правда. По-моему, 80 процентов морских пехотинцев остаются на службе по повторному контракту. 75 или 80. (Фактически в1970 году число добровольцев, остающихся на службе по истечении срока действия первого контракта, не превышает 12 процентов от числа лиц, подлежащих увольнению.)

Кандидат. А каковы шансы быть убитым, если я пойду в морскую пехоту ипопаду во Вьетнам?

Вербовщик. Ну, что можно тебе сказать?.. Я, например, находился четыре года во Вьетнаме.

Кандидат. Но при всей вероятности…

Вербовщик. А ты иди в авиацию морской пехоты. Тебе там не придётся участвовать в рукопашном бою, даже не придётся носить оружие. Ты будешь так далеко за линией огня, что об этом не надо будет даже беспокоиться.

Кандидат.… Хм… Единственное, что меня несколько пугает, так это ваши Варфоломеевские ночи. Я не хочу быть замешанным в резне.

Вербовщик. Я возвратился из Вьетнама в январе 1968 года. Иду по Сан-Франциско, а какой-то парень стоит у фонарного столба и говорит: «Ты — убийца». Или ещё что-то в этом духе. Я в ответ: «Почему ты меня так обзываешь?» А он: «Как же ты хочешь, чтоб я тебя величал, после того как видел фотографии убитых людей во Вьетнаме?» Тогда я ему говорю: «А ты видел оригиналы этих снимков?» — «Нет, не видел». — «А ты понимаешь что-нибудь в фотографировании? Это фотоподделки. Я их сразу узнаю. Но когда их показывают широкой публике, им верят. Мало кто понимает в фотографических фокусах».

Кандидат. Я сам делал фотографические подделки. Но ведь это же клевета на Соединённые Штаты.

Вербовщик. Некоторые только этого и хотят.

По большей части вербовщики действительно верят в то, что говорят. Но многие понимают, что часто они обходят истину. «Мы действуем, как продавцы автомашин, — говорит сержант Кьюрри. — Если говорить о недостатках машины, её не продашь».

Беспокоит ли вербовщиков то, что они не могут говорить правду? Видимо, нет. По всей вероятности, большинство из них считает, что необходимость несколько искажать истину является частью их работы, в то время как остальные думают, что это их служба обществу. Чтобы быть вербовщиком, солдат должен по-настоящему верить в свою военную систему. Он не сможет её предлагать, как товары, если не будет в неё верить сам. Несомненно, большинство вербовщиков помнят себя в 18 лет, помнят, как они сами, подобно вербуемым ими сейчас мальчишкам, путались в жизни. Для них воинская служба стала решением всех проблем. И теперь, если им приходится что-то преувеличивать или даже немного приврать, что-бы записать в армию другого запутавшегося или потерявшего перспективу юношу, так это же, по их мнению, только на пользу парню.

3

С 1966 года особый упор делается на вербовку добровольцев из городских необеспеченных слоёв как часть программы, названной «Проект 100 000». До 1966 года для найма в армию проходной балл по квалификационному тесту вооружённых сил был равен 31 из 100; по «Проекту 100 000» юноши, не имеющие достаточного образования и набравшие на тесте только 10 очков, уже принимались в армию, если проживали в «районах бедности»[34].

Чтобы способствовать выполнению плана вербовки 100 000 «нестандартных» добровольцев, были установлены повышенные нормы вербовки для городских районов с населением, имеющим низкие доходы. В этих районах вербовщикам приходилось действовать энергичнее. Были созданы временные вербовочные бюро в негритянских гетто, в районы с преобладающим негритянским населением выезжали машины с неграми-вербовщиками, которые работали прямо на улицах. Используя юношеские клубы и конторы учёта безработных, вербовщики старались найти там молодых людей, которых можно было бы использовать как солдат.

На деле оказалось, что возросшие квоты на бедноту и малограмотных было очень легко выполнить, и во многих городах этим пользовались для компенсации ослабевшего потока добровольцев из более обеспеченных районов.

«Президент хотел привлечь на военную службу парней с улицы, —вспоминает полковник Уильям Коул из шестого армейского вербовочного округа. — Министерство обороны поставило нам задачу, и у нас никогда не возникало проблем. Мы всякий раз перевыполняли план».

Вербовщики морской пехоты из Сан-Франциско говорили то же самое. В 1969 году в округе Пьемонт[35], где проживает главным образом белое население со средним и выше среднего достатком, в морскую пехоту был завербован всего один человек.

В городе Беркли (штат Калифорния), имеющем подобный же состав населения, было завербовано четыре человека. Зато в Окленде, где почти все белое и чёрное население относится к низкооплачиваемым слоям и лишь очень незначительная часть имеет средний достаток, завербовано 120 человек.

Среди оклендских добровольцев почти 90 процентов получили при КТВС зачётный балл менее 31, причём 70 процентов из них составляли негры или мексиканцы и почти за всеми числятся приводы в полицию.

Из четырех вербовщиков морской пехоты, работающих в Окленде, двое — сержанты Вал Райдаут и Рэй Ле-Блэнк — негры. Они часто работают вместе, бродя по улицам, баскетбольным площадкам, сосисочным и всяким злачным местам, чтобы «потолкаться» среди «чёрной братвы». Если юноши-негры встречали их враждебно, то вербовщики старались не спорить. «Нам приходится применять различные способы подхода к молодёжи, — говорит Райдаут. — Обычно начинаю я. Если мне ничего не удаётся, то Рэй пробует другой способ. Он обычно говорит парням: „Не обращайте внимания на то, что мелет этот сержант. Слушайте-ка лучше, что я скажу“.

«Мы пользуемся их языком, — сказал сержант Поль Каунти, возглавляющий оклендское вербовочное бюро. — Нам приходится говорить „мужики“ вместо „ребята“. Полицейских мы называем „свиньями“. Очень важным для вербовки является заверение, что в рекрутском депо все новобранцы равны. И что в дальнейшей службе уже от самого тебя будет зависеть, сделаешься ли ты настоящим человеком». Так уличный хулиганствующий отщепенец получает информацию: он может стать в морской пехоте лучше, чем образованные студенты.

Иногда работе вербовщиков в Окленде мешают местные отделения организации «Чёрные пантеры», особенно при использовании средних школ в качестве базы вербовки. Однажды, когда оркестр морской пехоты прибыл в школу, где большинство составляют негритянские дети, и начал играть гимн США, поднялся «настоящий бунт». В результате вербовщикам пришлось направить свои усилия на другие способы «добычи сырья».

Сержант Ле-Блэнк несколько дней в неделе проводит в разъездах, посещая юношей, чьи фамилии он нашёл в списках лиц, годных к призыву. По пути, объезжая убогие деревянные лачуги восточного Окленда, он время от времени приветливо машет встречным женщинам или останавливается поболтать с каким-либо подростком. Так он добирается до дома, указанного в списке. То, что сына нет дома, не такая уж неожиданность. Дома мать и сестра паренька. Не так плохо. Ле-Блэнк разъясняет матери, что если её сына призовут в армию, то в девяти случаях из десяти он не получит ту работу, которую хочет. А вот если он подпишет контракт о добровольном вступлении в морскую пехоту, то получит ценную специальность. Он рекомендует матери переговорить с сыном и оставляет ей брошюру, в которой подробно описаны «профессиональные возможности солдата в морской пехоте Соединённых Штатов».

Несомненно, Ле-Блэнк понимает, что низкий балл при КТВС вряд ли даст отсутствующему сейчас пареньку возможность получить какую-либо специальность, кроме рядового пехотинца. Однако всегда остаётся незначительный шанс, и это, вероятно, всё-таки лучше, чем остаться на улице. «Морская пехота — это не только кровь и выпущенные кишки, —добавляет сержант. — Существует множество интересных и полезных вещей, которым сможет научиться парень. А уж если у него есть приводы в полицию, то только военная служба даст ему возможность исправить дело. Будет по-настоящему стараться — получит увольнение с почётом, а это способно пересилить любой полицейский протокол».

4

Обман, существующий при наборе добровольцев, не ограничивается безответственными обещаниями районного вербовщика, зажатого в тиски установленным планом вербовки и стремящегося во что бы то ни стало его выполнить. Обман продолжается и на более высоких уровнях, там, где вырабатываются политические решения и утверждаются рекламные темы.

Как указывает сенатор Дж. Уильям Фулбрайт и другие общественные деятели, министерство обороны США содержит информационный аппарат, состоящий из нескольких тысяч специалистов по общественной информации, на содержание которого, по самым скромным подсчётам, в год тратится не менее 40 млн. долларов. Эти специалисты помимо всего прочего занимаются разработкой программ встреч, приёмов и пикников с официальными лицами, формирующими общественное мнение. В их ведении находится создание непрерывного потока бесплатных рекламных фильмов, телевизионных и радиосценариев, передвижных выставок. В штате министерства имеется специальное бюро лекторов-пропагандистов, высылающее сотни своих офицеров для выступления на ленчах в различных клубах, с трибун съездов, собраний ассоциаций и т. п. Вся эта лихорадочная деятельность имеет целью не сообщить общественности объективные факты, а, как заявил сенатор Фулбрайт, убедить её в том, «что программы и системы вооружения ВВС, ВМС и армии… имеют право претендовать на ассигнования из общественных фондов в первую очередь, так как только они способны обеспечить нам мир».

Есть и ещё одно средство воздействия на людей, о котором, однако, говорят значительно реже. Оно не связано ни с международной политикой, ни с военными проблемами, ни с заботами взрослого населения страны. Зато сила его воздействия на молодых американцев весьма значительна. Это — реклама. Единственная её цель состоит в том, чтобы уговорить американских парней посетить районного вербовщика и вступить добровольцем на военную службу.

Командование вооружённых сил всегда широко рекламирует свою готовность принять добровольцев.

Раньше реклама ограничивалась настенными плакатами, в которых говорилось о величине денежного содержания, льготах, нормах питания и обмундирования, указывалось также время и место, где добровольцы могут подписать контракт.

На заре истории Америки вербовочные плакаты взывали с мольбой к населению и использовали первый попавшийся призыв, например: «Боже, спаси Союз!» — и ему подобные.

'С началом первой мировой войны, однако, вербовка и военная пропаганда в целом обрели чрезвычайно искусно отработанные формы. Военные плакаты изобиловали ура-патриотическими призывами вроде «Отобьём гуннов!» и изображениями немецких солдат в виде саблезубых чудовищ, пожирающих людей. Вербовочные же плакаты были с точки зрения психологического воздействия гораздо сильнее. Например, плакат 1917 года, выпущенный военно-морскими силами США, изображал соблазнительную девушку в бескозырке и широкой, не по плечу, тельняшке, с пленительными морщинками вокруг глаз. «Черт побери! Если бы я была мужчиной, — гласила надпись, — я пошла бы во флот».

Во время второй мировой войны вербовка прекратилась, поскольку введение всеобщей мобилизации делало её ненужной. Когда же после войны вновь потребовались добровольцы, вербовка началась с удвоенной энергией, с привлечением новых, более совершенных средств воздействия на население. Впервые все виды вооружённых сил создали собственные рекламные агентства, и скоро всё вокруг было наводнено заманчивыми картинками армейских развлечений, путешествий, приключений и романтики. Этот бум продолжается и в наши дни. Пентагон и Мэдисон-авеню[36] стали постоянными партнёрами, успешно сработавшимися в поисках необычных форм рекламы своего товара, в определении масштабов воздействия на подростков, не попадающих в колледжи, и на молодых мужчин.

Парень в 17-19 лет обычно стремится к тому, чтобы быть «настоящим мужчиной». Мужчиной как в физическом, так и в социально-общественном и духовном смысле. Он стремится заглянуть за горизонт смутно представляемых обязанностей взрослых и ещё не вполне сознаёт, что он должен делать. Воинские рекламные плакаты вселяют в него большую уверенность: поступив на военную службу, он превратится в мужчину — телом, умом и духом.

Очень часто парни в возрасте около 20 лет стремятся уйти из дому. Им надоедает родительская опека, скучная жизнь в небольших городишках, они стремятся жить на собственные деньги. Для них военная служба представляется удобным предлогом покинуть дом, не вызывая осуждения окружающих. Рассчитывая попутешествовать, они не желают признаться даже себе, что убегают от семьи.

Другой характерной чертой американских подростков последних лет является увлечённость техникой. Трудно понять почему, но мотоциклы, гоночные машины и прочие сверкающие никелем и быстро передвигающиеся предметы очень привлекают юношей. Рекламные объявления и здесь попадают в точку: иди к нам, и ты получишь возможность поиграть с действительно мощными сверкающими машинами.

Однако реклама не только обещает приятные и привлекательные вещи, ей ещё приходится бороться с негативными представлениями о военной службе, возникающими у молодых людей. Из всех видов вооружённых сил непригляднее других выглядят морская пехота и сухопутные войска. Морская пехота — потому, что считается наиболее опасной, а сухопутные войска — из-за отсутствия романтики. В 1969 году нью-йоркская фирма «Оттис и Сервей», занимающаяся анализом рынка сбыта, провела секретные исследования по заданию министерства обороны. Результаты работы показали, что существует мнение, будто сухопутные войска «являются у военного руководства пасынком, которому вечно перепадает более тяжёлая работа». Там также отмечается, что молодёжь «считает моряков людьми, повидавшими мир, а лётчиков — особыми специалистами и людьми хорошего тона».

Чтобы хоть как-то приукрасить свою нищенскую суму, реклама сухопутных сил делает основной упор на использование современной техники: вертолётов, ракет, электронной аппаратуры. Этим преследуется цель создать впечатление о «новой армии действия», в которой люди работают с совершенными механизмами, развивают свои физические и духовные возможности, учатся и готовятся к предстоящим успешным боевым действиям.

Несмотря на то что Индокитай никогда не упоминался в рекламе сухопутных войск, война привела к заметным изменениям в направленности рекламы. Перед войной во Вьетнаме плакат обычно начинался низкопробным взыванием к самолюбию молодого мужчины. Одна из типичных брошюр начала 60-х годов изображала юношу, лениво облокотившегося на метлу: он работает на бензоколонке и чрезвычайно этим удручён. «Некоторые парни не прочь с пользой для себя убить время, — гласит надпись. — Но это легче делать, если вы завербовались на военную службу». Фотография на следующей странице совсем иного характера. Группа молодых парней с оружием наперевес идёт в атаку, над их головами рвутся снаряды. «Человек действия, он не ждёт, пока что-то произойдёт… Он сам делает это „что-то“, — читаем мы в брошюре. — Обычная атака не для него». Следующие несколько страниц смелыми рисунками и текстом разъясняют, почему «мужчина — Настоящий Мужчина — выковывает свою карьеру из голубоватой стали боевого товарищества».

С началом вьетнамской авантюры, однако, даже наиболее неискушённые фермерские парни начали понимать, что совсем немногое требуется, чтобы стать «достаточно хорошим» для американских сухопутных войск. Призыв был несколько изменён. Он теперь начинался словами: «Ваше будущее… ваше решение… выбрать сухопутные войска». Реклама стала меньше фокусировать внимание на боях и путешествиях, а больше — на возможности образования и развлечениях, доступных американским военнослужащим.

Рекламное агентство сухопутных войск разработало серию одноминутных телевизионных вставок, выполненных по схеме «Наш человек в…». Нечего и говорить, что «наш человек» никогда не оказывался в Сайгоне или в Дананге, а всегда — в солнечных американских гарнизонах, где он беззаботно катался на водных лыжах или ухаживал за женщинами в свободные от службы часы. Ещё одна новая брошюра начиналась с фотографии рядового сухопутных войск со значком пехотинца, внимательно читающего книгу в помещении библиотеки. «Занимайся… Учись… — это твоё будущее» — написано в заголовке. Никаких пушек, никакого насилия, никакой войны.

В начале 1971 года рекламное агентство сухопутных войск выпустило новую серию радио— и телевизионных рекламных вставок с ключевым лозунгом «Сегодняшняя армия стремится к тебе». Все виды эстрадной музыки — роки, лирические блюзы — и вестерны подталкивали мальчишек идти и «окопаться» в армии. Ни в одном из рекламных объявлений не упоминалось о Вьетнаме, акцент делался на то, как удачно подходит «новая» армия к стилю жизни молодёжи.

Морская пехота с годами также заметно изменила формы привлечения добровольцев. В 1950 году её рекламное агентство провело изучение эффективности своей деятельности и пришло к выводу, что темы приключений и путешествий являются лучшими средствами привлечения молодёжи. Тогда же последовала серия плакатов, которые почти без изменений могли быть использованы авиакомпанией «Транс уорлд эйрлайнс». На них изображался симпатичный морской пехотинец перед Эйфелевой башней, римским Колизеем и другими подобными достопримечательностями, общеизвестными в международном туризме. Одна из брошюр изображала жизнь в рекрутском депо морской пехоты — наиболее ужасном месте, в котором предстояло побывать вступавшему в морскую пехоту молодому американцу, — как жизнь в летнем спортивном лагере: улыбающиеся юноши выполняют упражнения и получают указания от дружески внимательных сержантов-инструкторов.

К концу 50-х годов появилась новая тема: «Морская пехота формирует мужчину!» Чтобы избавиться от широко распространённого мнения, что для морских пехотинцев характерна только грубая физическая сила, текст рекламы зазвучал так: «Морская пехота формирует мужчину — его тело, разум и дух». Кроме того, акцент был перенесён с удовольствий и приключений на ту силу, которой обладают морские пехотинцы, и в какого сильного и упорного человека может превратить новобранца служба в морской пехоте. Это изменение было вызвано заметным сокращением числа добровольцев, поступающих в морскую пехоту, особенно после известного скандала в связи с гибелью шести новобранцев в Пэррис-Айленд[37]. В ходе эскалации войны во Вьетнаме командование морской пехоты решило взять на вооружение более нейтральный лозунг для вербовки. Например, в 1970 году в одной так называемой коммерческой радиопередаче, подготовленной штабом морской пехоты, говорилось:

«Юноша! Если ты в ближайшее время кончаешь школу, то тебе важно знать о двухмесячной программе, которая может стать поворотным пунктом в твоей жизни. Это — те восемь недель, которые требуются для начальной общевойсковой подготовки в морской пехоте. За эти восемь недель будет сформирован новый человек, тело, разум и дух которого морская пехота сможет назвать своими. Новым бойцом, чьи мышцы реагируют мгновенно, будет гордиться не только морская пехота, но и ты сам. В форме морского пехотинца ты превратишься в совершенно нового человека, у тебя появится уверенность в себе, которая сохранится на всю жизнь. В любой обстановке ты сможешь преодолеть самое трудное препятствие, потому что подготовка в морской пехоте разовьёт то лучшее, что в тебе есть. Чтобы узнать, как стать частью этой элиты вооружённых сил, просто спроси любого морского пехотинца. Представитель морской пехоты имеется в каждом районе. Поговори с ним сегодня же».

Как и подобает крупной рекламной кампании, в программе, рассчитанной на пропаганду добровольного вступления на военную службу, используются все доступные средства. Старое и испытанное средство пропаганды — плакаты. Они по-прежнему выставляются у входа в государственные учреждения и вывешиваются на рекламных щитах. В школах, молодёжных клубах, агентствах по найму рабочей силы и просто по почте распространяются буклеты и брошюры. Популярные среди юношества журналы систематически помещают крупные, на всю страницу, объявления о вербовке. Однако в настоящее время значительно большую роль играют радио и телевидение. Рекламные заставки в радиопередачах продолжительностью 10, 20, 30 и 60 секунд готовятся военными специалистами на высоком профессиональном уровне. Музыкальные фразы, временами прерывающие дикторский текст, рассчитаны на привлечение внимания молодёжи. Эти сценарии, заранее записанные на долгоиграющие пластинки, рассылаются для бесплатной передачи в эфир более чем пяти тысячам радиостанций. Редакторам и комментаторам музыкальных программ рассылаются копии текста с рекламными вставками. Редакторы религиозных музыкальных передач также включают вербовочную рекламу в свои программы, хотя и в несколько ином стиле.

Телевизионная реклама осуществляется на высшем коммерческом уровне. Рекламное агентство сухопутных войск расходует до 25 000 долларов на создание рекламных объявлений. Подобные объявления рассылаются 730 телевизионным станциям страны, которые и передают их в виде заставок в передачах для населения. Щедрость со стороны фирмы-посредника, имеющая целью расположить к себе федеральную комиссию по связи, позволяет министерству обороны значительно расширить свою пропаганду. Например, в 1969 году почти весь бюджет сухопутных войск по статье расходов на рекламу, составлявший 3 млн. долларов, был израсходован на производство и внедрение материалов, пропагандирующих военную службу. Зато эфир был предоставлен радио— и телевизионными станциями для сухопутных войск бесплатно. Фактически это стоило 7 млн. долларов. Для всех четырех видов вооружённых сил эта сумма в 1969 году составила около 25 млн. долларов. В 1971 году, когда рекламное агентство сухопутных войск выступило со своей новой коммерческой рекламной программой «Современная армия стремится к тебе», армейское командование (других видов вооружённых сил это не коснулось) впервые начало оплачивать время эфира и израсходовало на четырехмесячную блиц-программу 10 млн. долларов. Вербовочные предложения появлялись в захватывающих программах «Пороховой дым», «Задание невыполнимо», «Смелые» и других подобных передачах, идущих в лучшее время суток для огромной аудитории молодёжи от 17 до 21 года.

Если такие расходы на использование эфира представятся вам слишком расточительными, то следует напомнить, что это пустяк по сравнению с тем, что произойдёт, когда вооружённые силы численностью в 2— 3 млн. человек перейдут полностью на добровольческий принцип комплектования. В такой ситуации потребуется широкая реклама в лучшее вечернее время, когда цена эфира на телевидении доходит до 40 000 долларов за минуту. Расчёты, проведённые в сухопутных войсках в 1970 году, показали, что «для привлечения достаточного количества добровольцев и создания у населения правильного представления о военной службе расходы на рекламу только сухопутных войск должны быть увеличены до 36 млн. долларов в год». Если и другие виды вооружённых сил подобным же образом поднимут свои расходы на рекламу по вербовке добровольцев, то вся операция будет стоить более 100 млн. долларов в год. Сухопутные войска со своим 36-миллионным бюджетом на рекламу превратятся в пятнадцатую крупнейшую фирму-рекламодателя. Реклама сухопутных войск войдёт в вечерние телевизионные передачи — шоу и, возможно, будет вкраплена в передачу последних известий. Иными словами, она будет всюду[38].

5

Объектом рекламного изобразительного искусства, красноречия вербовщиков в радиопередачах и беседах являются молодые парни, которых необходимо убедить добровольно поступить на военную службу и для этого подписать специальный бланк министерства обороны (ДД— форма 4) на двух страницах, действующий в равной степени во всех видах вооружённых сил. На бланке, в самом верху, крупными буквами напечатано: «Контракт о вступлении в вооружённые силы Соединённых Штатов Америки».

Согласно толковому словарю Уэбстера, контракт — это «соглашение, которое поддерживается действующим законодательством». Но как быть, если подписание контракта осуществлено мошенническим путём, с обманом? Что может сделать молодой человек в отношении вербовочного контракта, если он, находясь уже в рядах армии, обнаружил, что обстановка там не та, которую ему обещали вербовщики, рекламные плакаты, буклеты и брошюры?

Согласно закону существуют два основных типа контрактов: коммерческие, в которых одна сторона соглашается оказать услуги другой стороне за определённую плату, и контракты, которые изменяют статус подписавших его лиц, как, например, брачные. Кстати, отличительная черта такого рода контрактов состоит в том, что их очень трудно аннулировать. Если бизнесмен нарушает свой контракт и не представляет предусмотренную услугу, другой стороне не требуется выполнять свою часть обязательств. Однако если в брачном союзе муж не обеспечивает свою жену, брак всё же остаётся в силе. Муж и жена сохраняют свой статус, и оба остаются связанными супружескими обязанностями.

Контракт о вступлении в вооружённые силы согласно решению верховного суда США № 1890 относится к контрактам типа брачных. Следовательно, их трудно нарушить. Если солдат не выполняет своих обязанностей, он всё же остаётся солдатом и сохраняет положение подчинённого для всех военных властей. Поскольку положение солдата определяется контрактом, то к этому контракту применимы определённые принципы, общие для всех подобных контрактов. В частности, они становятся (или должны становиться) недействительными, когда заключены обманным путём. Ведь и супружество при подобных обстоятельствах может быть аннулировано.

Однако правительство Соединённых Штатов не желает рассматривать свой контракт с этой точки зрения. Более того, оно принимает совершенно экстраординарную точку зрения, считая связанным контрактом о вступлении на военную службу только завербовавшегося, но не себя. Одна сторона — правительство — может изменить, игнорировать или прервать контракт по своему усмотрению; другая сторона — гражданин — не имеет права сделать ничего подобного.

Правительство не только имеет право по своему желанию постфактум изменить контракт о вступлении на военную службу, но даже может безнаказанно совершить обман при его заключении. Налицо поразительное нарушение общего закона о контрактах, равно как и общих принципов справедливости. Конгресс провозглашает себя противником любого обмана и энергично выступает за точность соблюдения установленных положений при вербовке солдат. Только эта требовательность проявляется, если в обмане повинен солдат. Статья 83 Единого военно-судебного кодекса гласит: «Всякий, кто при зачислении в вооружённые силы представит о себе ложные сведения, …подлежит наказанию решением военного трибунала». Но вы напрасно будете искать ответственность другой стороны в условиях договора. Её нет! Доброволец должен говорить правду. А вербовщик? Ну, это зависит от него самого.

Одним из тех, кто попытался бороться против права военных властей обманывать и потерпел поражение, был сержант Рональд А. Гаусман.

Гаусману было 19 лет, когда он решил обратиться в армейское вербовочное бюро в Хэйварде (штат Калифорния). До этого он проучился два года в средней школе и бросил её. К этому времени его уже вызывали на допризывный медицинский осмотр, однако он не хотел быть призванным и рассчитывал на что-то лучшее. Был ноябрь 1965 года, и президент Джонсон приступил к энергичному усилению группировки американских вооружённых сил во Вьетнаме. Гаусману не хотелось попасть туда, вот он и направился в вербовочное бюро. Вербовщиком, который беседовал с Гаусманом и его друзьями, был сержант первого класса Джэймс А. Болл. Он с пониманием отнёсся к их желанию служить в любом месте, кроме Вьетнама, и совершенно определённо сказал, что может предложить подходящие условия, которые существуют в сухопутных войсках: если Гаусман подпишет контракт на четыре года, то Болл гарантирует ему службу в течение трех лет в Европе, первый же год службы пройдёт в учебных подразделениях в Соединённых Штатах.

Гаусман обсудил это предложение со своими друзьями и решил, что всё это звучит неплохо. 15 ноября 1965 года все они опять пришли в вербовочное бюро, чтобы заключить контракт о добровольном вступлении на военную службу.

На первой странице типового контракта имеется следующий пункт: «Настоящий контракт полностью мне разъяснён, я его понимаю и признаю, что не получил никаких обещаний относительно выбора должности, географического района, характера подготовки, обеспечения государственной квартирой или перевозки иждивенцев, кроме обещания направить в……..»

Этот пункт позволяет военным властям отказаться от любого устного обещания, данного вербовщиком. Вербуемый обычно спрашивает, что написать на месте прочерка в тексте, а вербовщик, как правило, советует зачеркнуть все, начиная со слова «кроме».

Когда Гаусман дошёл до прочерка в тексте, сержант Болл велел ему написать: «Сухопутные войска США в Европе. Зачисление на четыре года». Это была официальная терминология для обозначения гарантии направления в Европу в начале службы в строевых частях. Затем Гаусману вручили отдельный бланк, озаглавленный «Заявление о взаимопонимании». В тексте на этом бланке также был прочерк, и Болл велел Гаусману вновь заполнить его теми же словами «Сухопутные войска, Европа. Зачисление на четыре года». Гаусман спросил, зачем заполняется этот бланк. «Это твоя гарантия», — ответил Болл, и Гаусман его подписал.

На следующей неделе в местной газете появилась фотография, на которой были изображены Гаусман и шестеро его друзей, стоящие перед вербовочным бюро вместе с расплывшимся в улыбке Боллом. Один из парней приподнял в руке плакатик с одним лишь словом «Европа».

После прохождения подготовки в Форт-Орде Гаусмана, как и было обещано, направили в один из американских гарнизонов в ФРГ. Он хорошо нёс службу и был произведён в сержанты. Спустя год началось комплектование очередной партии пополнений для отправки во Вьетнам. Гаусман был включён в эту партию. Молодой солдат безуспешно пытался обращаться по служебной линии. Он уже находился в Оклендском центре пополнений, когда обратился с рапортом о судебном иске на предмет рассмотрения правильности назначения во Вьетнам. Гаусман оспаривал законность своего контракта о вербовке, поскольку он был подписан на основании ложных обещаний.

Факты в деле Гаусмана были весьма убедительными. И он сам, и его друг, который приходил с ним в вербовочное бюро, показали под присягой, что сержант Болл ясно гарантировал им три года службы в Европе, если где-нибудь ещё не разразится война. Сержант Болл, вызванный в качестве свидетеля, не мог вспомнить, что точно он говорил Гаусману в 1965 году, но заявил: «Я обычно указывал каждому человеку на этот вариант и стремился все разъяснить 17-18-летним молодым людям, не имеющим представления о военной службе. Я рассказал об обычном назначении в Европу на три года. Я на их месте также ожидал бы, что останусь там три года. Раньше недоразумений подобного рода никогда не случалось».

Официальные инстанции выступили с энергичным протестом. Они не опровергали фактов, но заявили о неправильности толкования Гаусманом закона.

Считалось, что согласно закону Гаусман не имеет права требовать расторжения контракта, ибо об этом чётко записано в «Заявлении о взаимопонимании», которое Болл назвал «гарантией». Заявление, подписываемое всеми добровольцами как письменная гарантия содержит пункт, где говорится, что «военная необходимость может в любое время потребовать изменения в месте службы».

Такова ещё одна из хитростей, позволяющих военному командованию избежать какой-либо ответственности. Что такое «военная необходимость»? Только военное командование знает это вполне определённо.

Что касается второго пункта в иске Гаусмана, настаивавшего на своём праве в течение трех лет оставаться в Европе, правительство подчеркнуло, что командование сухопутных войск не несёт ответственности за обещания, данные вербовщиком. В этом аргументе правительства подразумевается, что 19-летние парни, совершенно незнакомые с военными порядками, должны не только анализировать всё, что вербовщик им говорит, но также и понимать, что вербовщик имеет право обещать. Все это довольно тяжёлая ноша для юношей, которые хотят доверять своему правительству — правительству, за которое они должны идти в бой.

Далее командование заявило, что без его согласия не может быть возбуждено судебное дело. Естественно, в данном случае согласия не последовало, и судья не принял иск Гаусмана.

Официальные инстанции считали, что, если даже судья настоит на слушании дела, он бессилен решить его в пользу Гаусмана.

Контракт на вербовку, каким бы обманным путём он ни был заключён, может признать недействительным только министр сухопутных войск. Федеральный суд, как сказал помощник государственного прокурора США Джон Бартко, не облечён властью увольнять кого-либо со службы в вооружённых силах.

Судья Альберт С. Волленберг выразил возмущение тем, что военные власти обманули юношу с целью вербовки. Тем не менее он заявил, что пункт о «военной необходимости» разрешает командованию сухопутных войск назначить Гаусмана куда угодно, независимо от того, при каких условиях происходило его зачисление в вооружённые силы. «Назначение подателя петиции командованием сухопутных войск на военную базу в Окленде, штат Калифорния, с целью дальнейшей отправки во Вьетнам, является именно таким условием (военной необходимостью), которое не может обсуждаться гражданскими судами». Прошение Гаусмана о рассмотрении дела в суде было отклонено.

Дело Гаусмана важно не тем, что оно показывает неприятности, к которым привели действия сержанта Болла, всего-навсего выполнявшего свои обязанности. Оно вскрыло наличие особой, непреодолимой власти, которую военное командование распространяет над людьми не только после подписания контракта, но и до его подписания. С того самого момента, как молодой человек вступает в контакт с вооружёнными силами, с первого рекламного объявления, увиденного им, с первого посещения вербовочного бюро его шансы защитить себя действительно ничтожны. Солдат, возможно, поймёт, что его обманули, или сочтёт, что ему дали плохой совет, но в любом случае, когда он это выяснит, будет слишком поздно что-либо предпринять. Солдат, подобно Гаусману, начавший борьбу, рано или поздно откроет истину. Независимо от того, в какой степени на его стороне справедливость, человечность или просто логика, он не сможет оказаться сильнее существующей системы.

Глава III

ПЕРЕВОСПИТАНИЕ ГРАЖДАНСКИХ ЛИЦ

Во второй мировой войне у наших ребят был моральный стимул. В этой же войне[39] его у них нет…

Вот почему так остро ставится вопрос о дисциплине.

Контр-адмирал в отставке Арнольд Е. Тру

1

Вармейском наставлении 350-1 говорится, что целью начальной общевойсковой подготовки является «превращение человека, впервые пришедшего на военную службу, в дисциплинированного, сильного духом и физически хорошо подготовленного солдата, владеющего своим оружием и приученного беспрекословно повиноваться». Из трех названных основных целей начальной подготовки — дисциплины, высокого морального духа и боевой выучки — простейшей в достижении является последняя, а обеспечить боевой дух солдат и их дисциплинированность значительно сложнее.

Высокий моральный дух и крепкая дисциплина в условиях войны важны по двум очевидным причинам. Во-первых, для человека не является естественным в нормальных условиях входить в простреливаемое противником пространство, где любой выстрел может оказаться смертельным, а во-вторых, действуя по единому плану, все вместе, солдаты имеют больше шансов сохранить свою жизнь, не говоря уж о возможности победить в бою, будь то наступление или оборона. Но нужно ли добиваться высокого морального духа и дисциплинированности солдат, если это не получается на добровольной основе? Если да, то как это следует делать?

2

Курс начальной общевойсковой подготовки почти одинаков во всех видах американских вооружённых сил, и процесс перевоспитания человека строится по однотипной схеме. Вначале стремятся заглушить индивидуальность солдата, а затем превратить его в послушный «винтик» военной машины, в человека, готового убивать по первому слову командира или, по крайней мере, охотно идущего на это дело.

В рекрутском депо морской пехоты начальная общевойсковая подготовка ведётся в наиболее простой и,увы, наиболее изощрённой по жестокости форме. Новобранцы, прибывающие со всей страны в рекрутское депо Пэррис-Айленд в штате Южная Каролина или в рекрутское депо Сан-Диего в штате Калифорния, встречаются с этой грубостью и жестокостью в первый же день[40].

— Эй вы, бараны! Как там у вас? Порядочек? Десять секунд на то, чтобы выбраться из автобуса. Учтите, что пять из них уже прошли.

Голос гремящий, пугающий, властный. Он исходит от странного волосатого человека в широкополой шляпе. Но забавный головной убор и внешность не шутка. Все это вполне серьёзно. Парень и не думает представляться. Он сержант-инструктор морской пехоты и чувствует себя чертовски важной персоной.

— Прекратить болтовню и выплюнуть свои жвачки! Как вывалитесь из автобуса, построиться вдоль жёлтой линии и стоять смирно. Знаете, что значит «смирно»?

Это значит, что стоять прямо, как штык! Я поймаю всякого, кто попробует куда-либо отлучиться и уж тогда вышибу из него дурь. А сейчас пошевеливайтесь!

Будущие морские пехотинцы вываливаются из автобуса и бросаются к длинной линии, образованной из нарисованных на тротуаре жёлтых следов от армейских ботинок. Иногда им приходится стоять так часами, дожидаясь прибытия других новобранцев, с тем чтобы укомплектовать полный взвод — около восьмидесяти человек. Затем начинается стрижка. На одного рекрута полагается всего сорок секунд.

От парикмахера испуганные молодые солдаты бегут к стойке, из-за которой капрал выбрасывает им обмундирование. Спотыкаясь, с узлами в руках, они все так же .бегом направляются в длинную комнату, вдоль стен которой стоят дощатые столы. Здесь новобранцы складывают свою гражданскую одежду и ждут дальнейших распоряжений.

— Шевели задницами, болваны! — грохочет тот же голос. Инструктор объясняет, как необходимо упаковать и отправить вещи домой и как делать всё остальное в соответствии с его распоряжениями.

— Почему вы такие тупые? — то и дело раздаётся окрик.

Действительно, все сразу как-то поглупели. Один парень даже упал в обморок от испуга: он не мог слышать голоса инструктора.

Из душевой опять бегом в длинную комнату со столами. Теперь новобранцы надевают военную форму, которая всем оказывается не по размеру.

Но вот, подхватив все свои вещевые мешки, молодые солдаты становятся в строй, и перед ними появляется новый начальник — старший инструктор, который и будет постоянно заниматься с ними до окончания срока обучения в рекрутском депо.

— С этого момента, — грохочет он, — первым словом, которое выйдет из ваших глоток, будет слово «сэр».

— Так точно, сэр! — кричат в ответ новобранцы, не обращая внимания на противоречие указанию.

— Громче! — требует инструктор.

— Так точно, сэр! — ревут солдаты.

— Все, что от вас требуется, солдаты, — точно выполнять приказы, черт подери. Ясно?

— Так точно, сэр!

Атака на личность новобранца началась. Эта атака принимает различные формы, но она всегда направлена прежде всего на то, чтобы разрушить представление новобранца о себе как о личности. Его заставляют выглядеть так же, как и все остальные, и, хотя он может питать отвращение к своей внешности, он уже не в состоянии что-либо предпринять для её изменения. Здесь его никогда не называют по имени или фамилии, а зовут «болваном», «бараном», «глистой», «Нигером» или «мешком фасоли»[41] — в зависимости от словарного запаса сержанта-инструктора и физических или расовых характеристик новобранца.

Как-то в Пэррис-Айленд прибыл из Нью-Йорка новобранец, закончивший Пенсильванский университет и специальную деловую школу. В один из первых дней пребывания в депо сержант-инструктор строго спросил его перед строем:

— Ты еврей?

— Так точно, сэр! — прокричал в ответ испуганный солдат.

— А ты старообрядческий еврей?

— Нет, сэр!

— О'кей! Тогда можешь встать в строй.

После этого инструктор не называл его иначе как «клёцкой», а однажды, когда был в мрачном настроении, нарисовал у солдата на лбу шестиконечную звезду.

От постоянных насмешек у молодого морского пехотинца вскоре начались галлюцинации: ему казалось, что он находится в концентрационном лагере. Через полтора месяца он совершенно вышел из колеи, и его демобилизовали в связи с острым психическим расстройством. Расследовавший этот случай конгрессмен Марио Биаджи заявил тогда, что «во многих отношениях с солдатом обращались, как с заключённым в концлагере».

Новобранец должен привыкнуть, обращаясь к инструктору, никогда не говорить в первом лице.

«Сэр, — должен он говорить, — рядовой просит разрешения обратиться к старшему инструктору штаб-сержанту Вилкоку».

Все контакты с внешним миром — с друзьями и родными, а также все прочие личные связи для новобранца отрезаны, если не считать тех нескольких минут в сутки, когда он может написать или прочитать полученное письмо. Телефонные разговоры запрещены. В рекрутском депо нет ни телевизоров, ни радио, ни газет.

Даже подойти к почтовому ящику солдат может только с разрешения сержанта-инструктора. Во время вечерней раздачи почты солдаты должны стоять по стойке «смирно» у своих коек. Инструктор сидит в центре казарменного помещения и называет фамилии тех, на чьё имя прибыла почта. Названный должен подбежать к инструктору и, щёлкнув каблуками, принять стойку «смирно». Инструктор берет письмо и, отведя руку в сторону, растопыривает пальцы так, что письмо падает на пол. Солдат должен, хлопнув ладонями, подхватить его на лету. Если же это ему не удаётся, то следующую попытку ему позволят сделать лишь на следующий день. По почте запрещено получать книги, журналы, продукты и любые другие подарки. Один из новобранцев в Пэррис-Айленде получил пачку жевательной резинки, и инструктор заставил его съесть всю пачку сразу прямо в обёртке.

Не менее унизительна и процедура писания писем домой. По распорядку дня солдаты имеют вечером час свободного времени. Однако получат они его или нет, зависит от инструктора, который имеет право отобрать это время в наказание пли рассматривать как время, необходимое для чистки обуви и приведения в порядок других предметов обмундирования.

Такое обращение с новобранцем должно убедить его в том, что он, как личность, совершенно ничего не представляет, что он безгласная гражданская тряпка, возможно, немного чудак, но во всяком случае — не мужчина и не может называться морским пехотинцем. Молодому солдату постоянно твердят, что он тупица, что он ничего не может сделать правильно и достаточно быстро. Студентов колледжей дразнят «кошечками», не закончивших среднюю школу — «дум-дум».

— Я никогда не встречал такую жалкую кучку людей за всю жизнь, — говорит сержант-инструктор, обращаясь к своему взводу. — Мои взводы всегда пользовались всеобщим уважением. А сейчас!.. Взгляните на это стадо оболтусов.Ї В его голосе только злоба и отвращение.

Недостаток мужественности у молодых солдат служит постоянной темой для издевательств над ними. «Ну что же, девочки…» или «А ну, дамочки…» — так обычно обращается к ним инструктор.

Взвод недостаточно чётко щёлкает каблуками при повороте в строю на месте.

— Вы что, хотите маршировать на носочках, как в туфельках на высоких каблуках? — зловеще изрекает сержант-инструктор. —О'кей, дамочки, это просто замечательно! Согните в локте правую руку, словно несёте сумочку! Так! Теперь встаньте на носки и идите, повторяя за мной, — он перешёл на высокий фальцет: — «Мы девочки-подружки, ходить в строю не можем, учи нас, святый боже!»

Весь процесс ломки гражданских привычек и формирования солдата становится процессом кастрации воли. Перестав быть застенчивыми и робкими, молодые солдаты обычно становятся полуживотными, теряют человеческий облик.

В ходе занятий солдат часто заставляют ползать в песке. После этого им для развлечения сержантов приказывают переворачиваться на спину и, подобно свиньям в хлеву, кататься, издавая нечеловеческие звуки, хрюкать, чавкать и т. п.

Психологическая деградация дополняется и усиливается физическими наказаниями. «Что? Взвод слишком медленно возвращается в бараки? Пусть каждый выжмется на руках по сто раз и ещё сто раз, разделённые на всех». «Что? Рекрут чешет затылок в строю? Проделать „к ноге“ и „на плечо“ тысячу раз». «Что? Кто-то болтает в душевой?..» И взвод заставили вываляться в песке, целый час делать гимнастические упражнения, а затем отправили солдат спать грязными и потными.

— Мы собирались обращаться с вами по-хорошему, — говорит инструктор ухмыляясь, — но теперь придётся показать, что такое тяжело. Чем тяжелее для вас, тем легче нам. Легче вам-труднее нам.

Дисциплинарные взыскания для отдельных новобранцев часто ещё более ужасны, нежели групповые наказания. Несмотря на то что правилами морской пехоты запрещено «грубое обращение, притеснение или жестокость по отношению к новобранцу», избиения новобранцев или, как здесь говорят, «раздача оплеух» являются второй натурой львиного характера инструктора и незаменимы для морской пехоты. Солдату, высказывающему недовольство, инструктор приказывает явиться в инструкторскую. Там ему «промоют мозги» и «обласкают». Часто наказания носят совершенно невероятный характер. Например, распространённым наказанием в рекрутском депо является выполнение физических упражнений в стенном шкафчике для одежды. Для солдата, которого заметили курящим в неположенном месте, наказанием может быть надетое на голову ведро, приказ съесть пачку сигарет или выпить воду из консервной банки, используемой вместо пепельницы. Один из конгрессменов США был поставлен в известность об издевательском наказании в рекрутском депо, которое носит название «Демпсей-Дампстер» — «оглушающий мусорный ящик». «Демпсей-Дампстер» представляет собой металлический, контейнер для отходов высотой 180 см и с основанием 150X150 см. Когда наказываемого солдата помещают внутрь, снаружи по стенкам колотят битами для игры в бейсбол, создавая оглушительный грохот. Солдат, подвергшийся такому обращению, редко пытается жаловаться, слишком велика угроза возмездия.

Несколько дней пребывания в депо создают у молодого солдата впечатление, что он подопытный кролик в каком-то кошмарном эксперименте. Депо представляется ему огромным крысиным лабиринтом, из которого невозможно выбраться и в котором солдаты, измазанные до ушей, непрерывно подгоняемые и непонимающие значения всего происходящего, все бегут, бегут и бегут. Солдат начинает сознавать, что существуют какие-то неписаные правила для этих крысиных гонок и что для него будет лучше, если он их поймёт.

Правило первое. Существует только один способ выбраться— продолжать делать то, что от тебя требуют. Побег немыслим, об этом даже не мечтай. Ты постоянно под наблюдением.

Правило второе. Инструктор — бог в этом «ящике живодёра». Он вездесущ, он — сверхчеловек: все видит, все знает. Если он ударил тебя, значит, ты заслужил этого, это для твоей же пользы.

Каждое движение на занятиях повторяется по команде бесконечное число раз и надёжно закрепляется. Даже процессы приёма пищи, естественного отправления и курения используются как средство воспитания. Новобранцы строем подходят к раздаточному окну столовой, держа подносы прямо перед глазами. Затем, делая чёткий шаг в сторону с громким щелчком каблуков, они переступают линию «еды» и идут к длинным столам, где молча стоят до тех пор, пока весь ряд не заполнится и у каждого места не будет стоять человек. По команде «Готовы, сесть!» солдаты одновременно садятся и складывают руки одна на другую на столе перед собой. Все это требуется проделать чрезвычайно чётко и слаженно, в противном случае раздастся сердитый голос инструктора и будет преподнесён ещё один урок.

«Ай-ай-ай! Кто-то запаздывает. Нам придётся проделать все это ещё, до тех пор пока не будет получаться слаженно. Не имеет смысла что-либо делать, если делать не как следует. Готовы, встать! Готовы, сесть!»

Наконец раздаётся команда: «Приступить к еде». Разговоров не слышно. Солдаты жадно глотают пищу и вот уже снова бегут в строй. На приём пищи отводится семь минут.

Койки в бараках стоят по левую и правую стороны. Инструктор объявляет: «Правая сторона, проситесь в туалет». И правая сторона дружно орёт в ответ: «Сэр, правая сторона просится в туалет», но инструктор не удовлетворён. «Ох, правая сторона, вы что-то слишком тихо проситесь сегодня. Левая сторона, проситесь в туалет».

Левые повторяют слова громче и идут первыми. Взвод получил ещё один урок.

Три раза в день взводу полагается короткий перекур. Курильщики выскакивают из строя, создают в стороне от некурящих кружок и кричат хором: «Круг для курения взвода сформирован, сэр». По команде рекруты закуривают, тянут дым в себя и выпускают, все в унисон. Перед затягиванием они должны держать сигареты перед собой в вытянутой руке, а чтобы затянуться, должны согнуть локоть, держа верхнюю часть руки по-прежнему напряжённо.

Несмотря на строгость ритуала, солдаты с нетерпением ожидают очередного перекура. Отказать в нём — законное право инструктора.

«Что ж, дамочки, я собирался сделать перекур, но вам нельзя иметь сигарет, потому что Ричарде не может делать упражнения с отжиманием на руках». Это не добавит Ричардсу любви его сверстников. Ночью его могут поколотить в душевой комнате, а на следующий день он постарается выполнить свои отжимы на руках, и, пожалуй, взвод получит перекур.

Основное, к чему отчаянно стремится новобранец, — оставаться всё время со своим взводом. Какие бы унижения, какие бы наказания ни выдумывал его инструктор, солдат знает вполне определённо только одно: если он останется в составе своего взвода, то закончит обучение за восемь недель. Вначале этот срок представляется бесконечно долгим. Но рекрут начинает считать, словно проплывающие мимо верстовые столбы, вначале недели, затем дни до окончания. Он больше всего боится пучины неопределённости, в которую канет, если его отчислят из взвода. Это у инструктора последнее оружие; молодой солдат знает это и живёт в страхе.

Инструктору ничего не стоит сделать так, чтобы солдат покинул его взвод. Как в Пэррис-Айленде, так и в Сан-Диего имеются безобидные по названию секции специальной подготовки, или ССП.

В составе ССП имеется пять взводов, каждый из которых предназначен для перевоспитания конкретного вида нарушителей. Попадает же сюда множество солдат— иногда до четверти новобранцев. В ССП имеется взвод физической подготовки. В него попадают физически слабые солдаты. В этом взводе два отделения. Одно — для излишне полных рекрутов, другое — для костлявых. Есть в ССП и взвод академической подготовки, где учат читать и писать неграмотных. Существует взвод выздоравливающих, куда молодой солдат попадает в случае болезни или травмы, и там он находится до выздоровления. И, наконец, два наиболее ужасных взвода: морального воспитания и штрафной. Сюда-то и попадают нерадивые парни, не желающие выполнять программу обучения. Здесь они искупают свои грехи до тех пор, пока, подобно душам, взбирающимся в чистилище из нисходящих кругов Дантова ада, не станут достаточно подготовленными к возвращению в обычный взвод. Только там, если повезёт, они смогут закончить курс обучения.

Моральное воспитание начинается со «страшного суда», длящегося всю субботу. Сержант-инструктор по строевой подготовке выбирает новобранцев, менее других подтянутых, отстающих в беге или тех, кто «не ест глазами начальство».

«Не есть глазами начальство» в рекрутском депо морской пехоты считается ужасным преступлением. В этом обвиняют рекрута, который, находясь в положении «смирно», не смотрит прямо перед собой.

День для попавших во взвод морального воспитания начинается с того, что солдат заставляют наблюдать за подъёмом флага, затем они проходят строем мимо арестантской и дома генерала, командира депо. Неповоротливым дают затрещины, толкают, бьют ногами. После десятимильного форсированного марша вокруг территории депо (на привалах инструкторы заставляют солдат произносить патриотические речи, осуждать молодых людей, сжигающих призывные карточки и т. п.) показывают какой-либо пропагандистский кинофильм. Затем ещё пробежка, ещё упражнения, ещё напоминания сержанта о том, что возвратиться в свой взвод новобранец может, только исправившись.

Наконец, солдатам предстоит преодолеть 225-метровую полосу препятствий; канавы, заборы, участки болотистой местности. Солдат должен пронести 13-килограммовый патронный ящик с песком, пробираясь под препятствием или через него.

Парню кажется, что, прежде чем донесёт ящик, он упадёт в обморок, или утонет, или умрёт, распростёртый на солнцепёке. Он слышит, как сержант вопит: «Если ты не возьмёшь полосу в этот заход, мы будем здесь до тех пор, пока ты не научишься». Промокший до костей, весь в грязи, жадно, словно последний раз в жизни, хватающий воздух, солдат добирается до конца полосы. Ему повезёт, если он возвратится в свой взвод и сможет закончить программу вместе со своими приятелями. Если же не повезёт, он останется во взводе морального воспитания ещё на неделю, а иногда и на две.

Всех, кто находится во взводе морального воспитания, делят на две группы: группу побуждения и группу зазнаек. «Группа побуждения предназначается для „маменькиных сынков и плакс, которые никогда не участвовали в драках“, — объясняет полковник Уильям Ч.Джослин, начальник рекрутского депо морской пехоты в Сан-Диего. — Группа зазнаек используется для перевоспитания „трудных парней“, не желающих стать членами единой команды». Назначение в ту или другую группу производится сержантом, когда он беседует с новобранцами, прибывающими в барак взвода морального воспитания.

Солдаты, попавшие в группу зазнаек, подвергаются как бы психологическому осаживанию. На них здесь не кричат. Фактически на них совершенно не обращают внимания. Теория воспитания состоит в том, что своевольные и упрямые парни, направленные в эту группу, обидятся на внезапное отсутствие внимания, начнут скучать и, остро переживая бездеятельность, будут стремиться возвратиться на путь, который быстрее всего приведёт их к волнующим кровь боям.

В группе побуждения с солдатами обращаются более жёстко, чем в обычном учебном взводе. Здесь более интенсивная физическая нагрузка, непрерывные наказания и сильные психологические стрессы. Солдаты тысячи раз выполняют команду «На плечо» с десятифунтовой винтовкой. Каждое движение сопровождается определёнными выкриками. Им приходится выполнять такой сизифов труд, как рытьё и закапывание окопов или траншей, насыпание и высыпание из вёдер песка и т. п.

Теоретической основой воспитания в группе побуждения является принцип доказать солдатам, что они способны вынести все тяготы, и заставить их мечтать о возврате в учебный взвод. Вот что рассказал один капрал, прошедший побудительную программу:

«Ребята выходят оттуда или больные, или как варёные, безразличные ко всему, задёрганные от постоянных толчков взад-вперёд, готовые выполнять любой приказ. Однако в сравнении со штрафным взводом взвод морального воспитания может показаться оплаченным отпуском».

В штрафной взвод направляют серьёзных нарушителей, тех, кто вступает в пререкания с сержантами-инструкторами, нарушает правила курения или пытается бежать из рекрутского депо. Среди солдат штрафного взвода много новобранцев, которые решили, что морская пехота им не по вкусу и им в ней не место.

Слова новобранцев о том, что штрафной взвод — это скованные одной цепью каторжники, лишь частично характеризуют царящие здесь средневековые жестокие порядки.

Перед бараками штрафного взвода рекрутского депо в Сан-Диего висит плакат, отражающий основную идею деятельности взвода: «Дисциплина, дисциплина, дисциплина— нелёгкий путь».

Новобранцев, прибывших в штрафной взвод, под конвоем проводят мимо этого плаката и ставят внутрь нарисованного здесь красного круга, затем им приказывают делать прыжки на месте, выставляя вперёд то одну, то другую ногу. Эти упражнения проходят под издевательские окрики инструкторов.

После этого солдат знакомят с правилами поведения и содержания личного состава штрафного взвода. Вот эти правила:

1. Выход из-под надзора, т. е. неразрешённое отсутствие или побег, является очень серьёзным проступком, который карается продлением срока пребывания в штрафном взводе или тюремным заключением на срок до одного года (по приговору суда военного трибунала).

2. Личному составу запрещены всякие разговоры между собой. Солдат может вступить в разговор только с разрешения инструктора или старших начальников.

3. Солдатам штрафного взвода запрещается курить.

4. Запрещается иметь при себе сигареты, зажигалки, спички, бритвенные лезвия, ножи, журналы, книги, продукты питания, любые виды наркотиков или алкогольных напитков и любые другие предметы, которые посчитает контрабандой командир взвода, помощник командира, старшина взвода или сержант-инструктор.

5. Симуляция заболевания строго наказывается продлением срока пребывания в штрафном взводе. Симуляцией считаются преднамеренные действия ради избежания работы, дежурства или выполнения служебных обязанностей.

6. Каждое действие по приказу сержанта-инструктора выполняется дважды, и обязательно бегом.

7. Ни при каких обстоятельствах не разрешено самому останавливаться, садиться, ложиться или класть ноги на ранец. Последний должен быть всегда аккуратно заправлен. Инструктор может потребовать от солдата повторно заправлять ранец до тех пор, пока не сочтёт достаточной приобретённую сноровку и скорость.

8. Вся одежда должна складываться и размещаться согласно указаниям инструктора, который может потребовать от солдата сложить одежду повторно, чтобы достичь желаемой скорости и аккуратности.

9. Солдат может пойти в туалет, принимать душ и пить воду из фонтанчика только с разрешения инструктора.

10. Запрещается пересекать красную линию без разрешения инструктора.

Данное правило определяет собой особую практику, которая принята в большинстве штрафных подразделений морской пехоты. Пол в бараках пересекается целым рядом красных линий, отстоящих друг от друга приблизительно на шесть-семь метров. Каждый раз, когда солдат подходит к красной линии, он должен остановиться и выкрикнуть: «Сэр! Рядовой просит разрешения обратиться к инструктору». Если он получает разрешение говорить, то должен крикнуть: «Сэр! Рядовой просит разрешения пересечь красную линию».

Будни солдат штрафного взвода заполнены бесконечными тревогами и изнурительными физическими упражнениями. Часто солдат посылают «протрястись» вокруг территории депо с шестифунтовой кувалдой. Иногда им приказывают разбивать этими кувалдами камни на мелкие кусочки, складывать их в ровные кучки, а затем переносить эти кучки с одного места на другое.

После окончания работы штрафников могут послать в бараки, чтобы там, ещё в течение нескольких часов, чистить до блеска ведра и скоблить полы.

Все это время наблюдающий за работой сержант-инструктор без устали твердит стандартные для штрафного взвода нравоучения:

«Вы могли бы освоить военную дисциплину более лёгким путём, но сами избрали этот. Не думайте, что вам удастся уйти со службы. Этого не будет никогда и ещё никому не удавалось. Отсюда лишь один выход — полностью пройти предусмотренную программу. В противном случае пойдёте под трибунал и получите несколько лет тюрьмы».

Солдаты находятся в штрафном взводе до тридцати суток, пока инструктор не решит, что штрафник «достаточно обтесался». Но некоторые новобранцы отказываются «обтесываться», они не хотят служить в морской пехоте и готовы принять любые наказания, чтобы доказать это. В таких случаях происходит настоящая война характеров. Новобранец ставит целью никогда не возвращаться к военному обучению, а инструкторы, напротив, стремятся заставить его выполнять их требования. Для этого они располагают экстраординарными средствами.

В углу барака штрафного взвода есть место, где так же, как на асфальте при входе в депо, нарисованы жёлтой краской следы армейских ботинок. Упрямых солдат заставляют стоять на этом месте по 5-8 часов в день по стойке «смирно» лицом к стене. Если же через два дня солдат все ещё отказывается повиноваться, инструктор переводит его на ограниченный рацион питания. Если и эта мера не помогла, новой пыткой является приказание стоять перед большим зеркалом.

Солдата заставляют раздеться догола, на него надевают наручники и приковывают перед зеркалом на 10 и больше часов. Известен случай, когда рядовой Форес подвергался этому наказанию в течение двадцати одного дня, оставаясь перед заркалом иногда по двенадцать часов. Вышеупомянутый полковник Джослин так объясняет цель этого наказания: «Мы даём солдатам возможность оценить себя». Полковник гордится высоким процентом возврата в строй «исправившегося сырья» морской пехоты. За период с сентября 1968 по октябрь 1969 года в рекрутском депо в Сан-Диего описанный способ «самооценки» прошёл двадцать один солдат, из них четырнадцать согласились возвратиться к войсковой подготовке и только к семи пришлось применять дополнительные дисциплинарные меры, включая отдачу под суд.

3

В сухопутных войсках начальная общевойсковая подготовка по наиболее важным направлениям очень схожа с подготовкой в морской пехоте. Оскорбления, постоянное дёрганье там наблюдаются в той же мере, что и в рекрутских депо морской пехоты. Курс обучения продолжается восемь недель и проводится по той же самой философской схеме.

Однако имеются и различия. В сухопутных войсках нет ничего подобного взводу морального воспитания или штрафному взводу, а инструкторы менее жестоки, чем в морской пехоте. Правда, и здесь, как у всякого правила, встречаются исключения. Так, например, в 1969 году сержант-инструктор в Форт-Орде решил припугнуть своих только что прибывших подопечных «уколом гранёной иглой в левое яичко». Сержант Даниэль Ривера договорился с младшим медицинским специалистом Моррисом Китоном о том, что тот будет делать уколы шприцем с самой большой иглой, которую только сможет найти. Китон, прежде чем его остановили, успел сделать уколы стерильной водой в мошонку десяти новобранцам. Обоих садистов отдали под суд военного трибунала, однако Ривера судом был оправдан, а Китон получил всего шесть месяцев тюрьмы.

Концепция морально-политического воспитания в сухопутных войсках, как и в других видах вооружённых сил, довольно проста. Она охватывает три основных направления: антикоммунизм, уважение к власти и беспрекословную покорность.

Новичков различными путями «доктринируют». (Это слово, означающее внушение желательных взглядов на военно-политические события, заимствовано из армейской терминологии.) Солдатам показывают стандартные фильмы, выпускаемые министерством обороны, заставляют слушать лекции, читаемые офицерами, и, конечно, с помощью инструкторов подвергают непрерывной обработке для формирования определённых антикоммунистических взглядов.

По заказу министерства обороны фирмой «Гагенхейм продакшен» из Сент-Луиса подготовлен фильм «Ночь дракона». Цель его — «объяснить» вьетнамскую войну. Фильм цветной, включает много кадров боевых действий. Начинается он с рассказа о проникновении северовьетнамцев на юг страны, но ни слова не упоминается о диктатуре южновьетнамского правителя Дьема, о царящей в Сайгоне коррупции, о необходимости выполнения Женевского соглашения 1956 года.

Вторым основным направлением в морально-политическом воспитании солдат является тема уважения к власти. Оно прививается ежедневно сержантом-инструктором и военным священником — капелланом. Капеллан должен объяснить солдатам, почему им необходимо быть послушными. «В каких бы условиях ни приходилось людям жить вместе, — говорит капеллан, — они должны иметь над собой власть. Эта необходимость вытекает из самой природы человека. Человек, который верит в бога, скажет, что источник власти находится в боге. Он скажет, что власть существует из-за того, что бог-создатель этого хочет». Вот так, по воле капеллана, сквернослов и хам сержант-инструктор становится орудием воли всемогущего.

«Послушание, — определяет далее капеллан, —полезно для души. Самый свободный солдат — это тот солдат, который охотно признает над собой власть. Когда ты следуешь законному распоряжению, тебе нечего бояться, нечего беспокоиться. Ты можешь посвятить всю свою энергию успешному выполнению задания».

Капеллан применяет и другой вид тактики: он объявляет, что послушание есть вопрос чести, так как солдат принял присягу. «Ты торжественно клянёшься, что будешь поддерживать и защищать конституцию Соединённых Штатов от всех врагов, внешних и внутренних. Ты даёшь присягу, что будешь истинно верным, и даёшь это обязательство добровольно, без задней мысли её нарушить. В этом ты просишь бога помочь тебе. Это может быть сделано только при уважении и поддержке должным образом установленной власти».

Капеллан не ограничивает свой гимн власти только военной обстановкой. Он хвалит послушание как добродетель саму по себе, вне зависимости от того, где может находиться человек. «Только условия, в которых она применяется, отличают военную власть от гражданской».

Так же настойчиво проходит через весь курс лекций капеллана и третья тема морального воспитания, суть которой состоит в том, чобы «всегда более разумно повиноваться существующей системе, потому что, помимо всего прочего, она гораздо сильнее тебя». Этот тезис усиливается во время короткого курса изучения Единого военно-судебного кодекса[42], Эти занятия не улучшают понимания солдатом вопроса, почему он должен воевать, но зато дают ему возможность узнать, что произойдёт с ним, если он не захочет воевать. Он узнает о строгом наказании по статье 85 кодекса за дезертирство, по статье 86 за самовольную отлучку, по статье 92 за невыполнение приказа или требований устава.

В сухопутных войсках обращают особое внимание на запугивание новобранцев возможными неприятностями, которые его ждут в случае, если он будет уволен из вооружённых сил «без почёта». Обучаемым показывают тридцатиминутный цветной фильм под названием «Удачный исход». Известный комедиант Боб Хоуп рекомендует новобранцам «не отрываться». Вскоре становится понятным, что имел в виду актёр. Симпатичный парень появляется на экране в сопровождении красивой женщины в бикини. Пока они резвятся на берегу, диктор обещает «счастливые годы» для солдат, которые идут в ногу со всей системой. Затем сцена меняется, камера переходит к едва освещённой улице, на углу которой стоят четыре опустившихся молодых мужчины и тянут по очереди из бутылки дешёвое вино. «Или, — звучит голос диктора, — ваша жизнь может превратиться в сплошные неудачи, одиночество и бедность. Всё зависит от того, уволитесь вы с военной службы „с почётом“ или „с позором“. В фильме показана карьера двух молодых солдат, один из которых — сверхправильный парень, чётко выполняющий свои обязанности и получающий увольнение „с почётом“, а другой — беспокойный тип, который играет на гитаре, ходит в самоволку и в результате изгоняется из армии „с позором“.

Наконец всё становится на свои места: гитарист, уволенный «с позором», не может найти работу и задерживается полицией за бродяжничество, а его друг, добрый, «с почётом» уволенный старина Джо, приходит к нему в тюрьму, чтобы внести залог и взять на поруки. Конечно, это фальсификация. Из числа уволенных «с позором», возможно, и были арестованы за бродяжничество несколько человек, но идея безошибочна: веди игру честно, и ты приобретёшь признание общества и все преимущества ветеранов. Если ты отклоняешься от норм армейской жизни, становишься потерянным человеком до конца своей жизни.

Более эффективным, чем фильм или классные лекции, во время идеологической обработки новобранцев, однако, являются действия сержантов-инструкторов, служебное положение которых отличается от положения капеллана или другого классного лектора. Инструктор всё время находится в непосредственном контакте с новобранцами и, несомненно, оказывает на их взгляды весьма существенное воздействие.

Начиная с 1966 года в сухопутных войсках США на должности инструкторов назначают только сержантов, имеющих опыт участия в боевых действиях в Индокитае. Обычно это военнослужащий примерно 23 лет, бывший во Вьетнаме командиром отделения и после этого продливший свой контракт на службу в армии. Он склонен разделять мнение многих людей, посвятивших свою жизнь военной карьере, о том, что «гражданские институты— семья, школа и даже церковь — ничто, и только армия может спасти настоящее поколение молодых американцев».

Именно такой взгляд на вещи постепенно передаётся от сержанта-инструктора к новобранцам. Когда молодые солдаты идут в строю, инструкторы заставляют их повторять в ритме марша такие прописи: «Я хочу во Вьетнам, я хочу убить вьетнамца сам» или «Я хочу быть воздушным диверсантом, жить в крови, выпускать кишки, прыгать с десантом». Обучение военному делу перемежается с захватывающими рассказами «из собственного опыта инструктора», воевавшего с «коммунистами» в Юго-Восточной Азии. В казарменных разговорах то и дело упоминаются слова «гуки», «динки»[43], а также сжигатели призывных карточек и хиппи — все «получеловеческие» создания, для которых инструктор не оставил ничего, кроме презрения, и которых он мгновенно убил бы.

К тому времени, когда новобранцы пройдут курс молодого бойца, они такого наслушаются, что будут мечтать о дешёвых кинокамерах и доступных блудницах, а некоторые на самом деле будут стремиться убивать «гуков».

4

Поскольку солдат всегда заранее готовят к войне, никого не удивляют меры по их закаливанию, подавлению в них чувства боязни крови и боли. Тревога, возникающая в связи с обучением солдат в Соединённых Штатах Америки, появляется из-за сомнений в правильности целей, для достижения которых предназначен весь мощный процесс подготовки. Особое беспокойство вызывает то, что начальная военная подготовка не только формирует у молодых людей навыки, необходимые на войне, но и оставляет в их психике след, который не исчезает долгие годы, а порой с годами становится даже более глубоким.

В свете направленности современной американской внешней политики вовсе не удивительно, что формирование облика солдата сосредоточивается на укреплении в нём привычки повиновения, а не способности к самостоятельным действиям. Как реклама, призывающая молодёжь добровольно поступать на военную службу, избегала упоминаний о войне в Юго-Восточной Азии, приводя множество других причин необходимости вербовки добровольцев, так и армейское обучение сосредоточивает внимание на психологической обработке солдат в духе антикоммунизма, готовит солдат прежде всего для войны с коммунистами.

Военное командование заявляет в своё оправдание, что вооружённые силы существуют только для того, чтобы вести войну, что солдат должен прежде всего уметь драться и что современная подготовка солдат почти ничем не отличается от обучения в 1942 году. Если мы ограничим свою точку зрения указанными рамками, то действительно можно согласиться с приведёнными доводами. Однако даже в этом случае методы, применяемые для выработки определённого мировоззрения и дисциплины у молодых людей, для использования их в индокитайской авантюре, не оправдываются историческими ссылками на роль американской армии в прошлом.

Не может эта практика быть принятой и из-за простой необходимости «завершить начатое дело». То, что делалось для обучения американцев во время второй мировой войны, можно было терпеть главным образом потому, что сама война была морально и политически оправданна. Лишённые своей моральной подоплёки, методы подготовки должны рассматриваться не только относительно целей, к которым ведёт подготовка, но и в смысле вреда, который они причиняют людям.

Курс начальной военной подготовки в дополнение к немедленному воздействию на личность новобранца вызывает эффект длительного влияния, которое трудно описать и измерить. Верно, кое в чём это влияние бывает иногда положительным. Многие мальчишеские «вывихи», граничащие с преступлением, «выпрямляются» во время подготовки в армии. Офицеры любят этим хвастать. Однако не менее часто эффект воздействия не так уж целителен. «Многое зависит от устойчивости психики перевоспитуемого, — говорит специалист-психиатр Дэррелл Ч. Джеветт. — Большинство молодых людей достаточно стабильны, чтобы понять искусственность атмосферы обучения. Они принимают её как необходимость. Беспокойные же юноши склонны воспринимать процесс в собственной интерпретации, применительно к своим чувствам. По их мнению, существующая система уничтожает индивидуальность человека. И вот из-за своего неразрешимого эмоционального конфликта с представителями официальной власти они неспособны принять состояние, которое вооружённые силы требуют от них — превращение в агрессивного человека, способного убивать без чувства сожаления или жалости».

Многие из таких беспокойных юношей идут в самовольные отлучки во время курса общевойсковой подготовки или вскоре после этого, а затем их служба превращается в непрерывные переходы из одного дисциплинарного заведения в другое. Когда они наконец выберутся с военной службы, оказывается, что они превратились в озлобленных, запутавшихся, выбившихся из колеи людей.

Каково бы ни было воздействие армейской подготовки на личность новобранцев, влияние её на политические взгляды молодых американцев при этом несомненно, и не столько из-за того, что в вооружённых силах бытуют определённые политические взгляды — они действуют только в незначительной степени, — но, скорее всего, из-за отношения к политическим вопросам, которое постепенно прививается в течение курса обучения, обязательно имеющего политический оттенок. Автоматическое почитание властей, прививаемое новобранцу всеми, от инструктора до капеллана, несёт в себе воспитание безоговорочного подчинения властям в обществе. Свобода — в послушании, несогласие — явление непатриотическое. Мужественность означает бессознательную жестокость; добропорядочное гражданство — презрение к коммунистам. Таким образом, если подобные взгляды прививаются и переносятся в последующую сознательную жизнь, курс обучения новобранцев становится орудием выработки политического послушания в Америке, особенно по вопросам её внешней политики.

Военное командование в США всегда сталкивается с дилеммой, как сочетать требование беспрекословного послушания солдата с основным положением демокра-тии о том, что гражданин должен принимать участие в процессе выработки решения. Американские военные руководители ещё больше усложняют проблему, утверждая, что всё необходимое для военной службы хорошо также и для гражданской жизни, что дисциплина и беспрекословное выполнение распоряжения руководителя не просто неизбежная потребность военной организации, но также и всеобщая добродетель для общества.

Казалось бы, гораздо более подходящим является принцип дифференциации гражданской и военной систем. Инструкторы могли бы разъяснить новобранцам, что некоторый короткий период времени им придётся жить в ненормальной среде, и что в этой ненормальной среде временно будет требоваться безоговорочное послушание, и что это всего-навсего оборотная сторона нормальной среды, к которой большинство солдат в конце концов возвратится, и что свобода несомненно восторжествует.

К сожалению, этого не происходит. Военное командование считает себя защитником старых принципов добродетели в стране и рассматривает курс обучения новобранцев как последнюю возможность спасти поколение, которое начинает мыслить по-иному.

К вопросу о воздействии на личность армейского обучения примыкает вопрос об используемых средствах, то есть насколько важны грубость и постоянное напряжение в процессе формирования американских солдат, и прежде всего в морской пехоте.

Офицеры и сержанты-инструкторы часто утверждают, что начальная подготовка в 70-х годах слишком мягка и что военная служба воспитывает солдат «только для хорошей погоды». В их время, заявляют эти «специалисты», подготовка в самом деле была трудной, а инструкторы действительно были грубы и жестоки. Основанием для таких заявлений служит представление о прямой зависимости между грубостью при подготовке и эффективностью в бою, то есть чем строже инструктор к беспомощному новобранцу, тем будто бы сильнее и яростнее тот будет драться с врагом.

Каким бы удобным этот тезис ни казался для распустившихся инструкторов, он не выдерживает проверки на практике. Во время второй мировой войны, когда методы подготовки были строже, чем сейчас, почти двадцать пять процентов из тех, кто участвовал в боях, вообще не произвели ни одного выстрела из своего оружия. Бригадный генерал С. Маршалл изучил это явление с целью выявить его причины. Он нашёл, что причиной, задержавшей так много пальцев на спусковом крючке, явилась не плохая дисциплина или низкое политико-моральное состояние, не недостаток покорности, которой инструктор обучал солдат, а то, что людей неправильно ориентировали в вопросе о важности ведения огня, не привили им достаточной храбрости и инициативы. В современном бою, пишет Маршалл в книге «Люди против огня», солдат становится изолированным почти сразу же, как только открывается огонь; наиболее надёжный солдат не тот, который готов выполнить приказ, а тот, который инициативен, который обучен действовать самостоятельно и не требует постоянных приказаний.

В послевоенные годы военная подготовка продолжала ставить послушание выше инициативы, однако в огневую подготовку были внесены существенные изменения.

Новобранцев сейчас учат быстро открывать огонь по появляющимся целям, так же как и стрельбе по традиционным неподвижным мишеням с заранее известной дистанции.

Судя по объявленным потерям сторон во Вьетнаме, огневая подготовка наших солдат неплохая, но это имеет мало общего с издевательствами над новичками в рекрутских депо, с применением средневековых пыток к молодым новобранцам морской пехоты, наказаниями без всякого намёка на законность.

Морские пехотинцы часто хвастливо говорят о своём принципе «друг за друга», о том, что они являются якобы лучшими бойцами, чем солдаты сухопутных войск. Их мнение основано на существовании в морской пехоте более жёстких методов обучения. Но даже если и считать правдой, что в результате подготовки морские пехотинцы каждый в отдельности грубее, чем солдаты сухопутных войск, то эта мужественность не превращается автоматически в высокую боевую эффективность. Следует отметить тот факт, что морская пехота особо не отличалась во Вьетнаме от сухопутных войск, хотя потери у неё и были в три раза больше.

Более серьёзным аргументом в пользу сохранения у солдат в период начальной подготовки особо высокой напряжённости, граничащей с жестокостью, является стремление приблизить солдата к боевым условиям, закалить его. Довод заслуживает внимания, но необходимо более осторожно подходить к различным видам психических стрессов. Начальник отдела психиатрической гигиены в Форт-Орде полковник Уильям Е. Дэйтел изучал уровни стрессов новобранцев в течение почти десяти лет.

Он обратил внимание на весьма незначительное нервное возбуждение у новобранцев, прибывающих в рекрутские депо, и полное отсутствие у них каких-либо признаков озлобления. Однако через несколько дней у солдат появляется тревожное беспокойство, которое к середине курса обучения достигает максимума, и тогда они кипят от злобы. Уровень стресса у. них при этом фактически значительно выше, чем, например, у врача, впервые летящего на вертолёте для участия в опасной операции по спасению людей, или у солдата, ожидающего атаки противника. Несмотря на то что жизнь солдата-бойца находится под угрозой, его индивидуальности ничто не угрожает, и в этом основная причина силы стресса у новобранца.

Дэйтел полагает, что в ходе начального обучения новобранцев допустимы только некоторые виды стресса. «Стресс, основанный на строгости и точности учебных требований, — это одно дело, а стресс, основанный на утрате собственного достоинства, — совсем другое. Подготовка космонавтов несомненно также несёт в себе для человека стрессовую нагрузку, и это вполне оправдывается важностью предстоящего полёта, но она полностью исключает оскорбление личности».

Дэйтел совместно с другим армейским врачом из Форт-Орда, подполковником Левелином Дж. Летгерсом, разработал новый экспериментальный подход к обучению новобранцев, назвав его системой поощрения старания. Он пытается регулировать поведение новобранцев путём применения тщательно рассчитанных поощрений, вместо поспешно налагаемых взысканий. Каждому новобранцу по прибытии в рекрутское депо выдаётся небольшая карточка, которую он постоянно носит в левом кармане своей рабочей рубахи. Три раза в сутки инструктор оценивает поведение и действия новобранца по таким элементам, как готовность к утренней поверке, чистота койки и снаряжения, а также выполнение общих требований в ходе обучения. Раз в неделю новобранца оценивают по физической и стрелковой подготовке, по результатам письменных тестов на усвоение изучаемого учебного материала и выполнению служебных обязанностей.

Для оценки новобранца инструктор пробивает дырку на соответствующем месте поощрительной карточки. Накапливаемые таким образом поощрительные баллы дают новобранцу определённые привилегии. Например, просмотр кинокартины в конце первой учебной недели «стоит» тридцать баллов. Новобранец может истратить свой «заработок» на просмотр кинофильма или стараться накопить баллы для получения увольнения после окончания четвёртой учебной недели. В конце обучения лучшим новобранцам, получившим поощрительные баллы, может присваиваться звание рядового первого класса[44].

Одной из целей введения поощрительных карточек является стремление дать сержанту-инструктору возможность применять вместо издевательств над новобранцем новые средства воспитания. Другая цель, которую преследует эта система, — желание по возможности избежать давления на личность новобранца, сократить то, что Дэйтел и другие психологи называют «саморазоблачением». Дэйтел полагает, что с введением системы поощрения можно сформировать психику солдата без разрушения его личности как гражданина, можно использовать желание новобранца получить признание за достижения вместо того, чтобы использовать его страх перед наказанием за ошибку.

Новая система прошла испытания в Форт-Орде и была рекомендована для возможного использования во всех центрах обучения новобранцев. Однако трудно предвидеть, как широко эта система будет принята, поскольку большинство офицеров и сержантов-инструкторов оказывают ей самое сильное сопротивление.

Какова бы ни была судьба системы поощрительных карточек, остаётся что-то гнетущее в том, что на человека оказывают психологическое воздействие как на бессловесное животное. Дэйтел сравнивает свой метод психологического воздействия с «жетонами выгоды», принятыми в последние годы в психиатрических больницах и учреждениях для дефективных детей. С их помощью управляют поведением шизофреников и других ненормальных людей. Используя «жетоны выгоды» для стимулирования желаемой схемы поведения, по мнению многих психиатров, можно более эффективно направлять людей, чем наказывая их за отклонения от правил. Если это действительно так, то применение «жетонов выгоды» в военной системе может оказаться в некотором смысле более коварным, чем простая грубость, которая хотя и болезненна, но, по крайней мере, даёт возможность новобранцам понять принудительный характер попыток правительства использовать их в агрессивных войнах.

Пожалуй, самый главный вопрос, который следует поднять, состоит в том, возможно ли вообще готовить солдат, не применяя какие-либо методы, предназначенные для дрессировки животных? К сожалению, на этот вопрос должен быть дан ответ отрицательный. Новые привычки групповой жизни и взаимодействия должны быть привиты солдатам в относительно короткий промежуток времени. Этого трудно было бы добиться, даже если бы новобранцы действовали не по принуждению, а сознательно.

Личный состав вооружённых сил должен верить в своё предназначение, а чтобы вера была истинной и длительной, предназначение должно быть законным. Когда же отсутствует серьёзный морально-политический стимул, никакая грубость в обучении, никакие ухищрения в «промывании мозгов» не смогут на длительный срок заменить этот стимул.

Глава IV

ПЕШКИ В ИНДОКИТАЕ

Я хочу вернуться домой живым.

Если мне придётся ради своей безопасности убивать стариков, женщин и детей, я буду делать это без колебания.

Сержант Реймонд Хикс

1

После завершения обучения новобранец, теперь уже настоящий солдат-профессионал, обосновывается на длительное пребывание в крупнейшей тоталитарной организации Америки. В течение месяца или больше он проходит подготовку по определённой специальности — пехотинца, танкиста, артиллериста, шофёра, повара, писаря и т. п., а затем получает назначение. Ему предоставляется одна из двух альтернатив: либо проходить службу в гарнизоне, либо принять участие в агрессивной войне.

Именно в этот момент становится совершенно ясной конечная цель обучения новобранца — втиснуть личность солдата в новую, двуликую форму. С одной стороны, он обязан быть кротким, послушным и угодливым по отношению к начальникам; с другой — он должен быть агрессивным, жестоким и кровожадным по отношению к потенциальному противнику. Другими словами, он должен одновременно играть роли негра и убийцы.

В своей известной книге «Рабство» Стэнли Элкинс рассказывает, какое большое влияние на личность раба оказывает институт рабства. Собирательный тип негра — раба по прозвищу «Самбо», ленивого, самоунйчижительного, всегда старающегося казаться счастливым, — это не результат характерных расовых особенностей негра (в других странах мира свойств «Самбо» среди негров не замечается), а результат особой обработки в замкнутой системе американских южных плантаций. По отношению к плантатору, всемогущему хозяину, который контролирует все стороны его жизни, раб ведёт себя, как ребёнок по отношению к властному отцу. Он старается угодить хозяину, раболепствуя и вечно улыбаясь. Его кажущаяся лень объясняется отсутствием возможности проявить инициативу. Подобно шкодливому ребёнку, он старается увильнуть от работы, когда хозяин не видит, но в присутствии хозяина всегда ведёт себя наилучшим образом.

Между образом действий, типичным для «Самбо», и поведением и отношением, которых требуют от солдата в небоевой обстановке, существует поразительное сходство. Хотя вооружённые силы США претендуют на то, что они в процессе обучения новобранцев «создают настоящих мужчин», на самом деле они лишь требуют от солдата, чтобы он вёл себя по отношению к начальникам, как раб. Командир роты принимает на себя роль, во многом схожую с ролью рабовладельца. Подобно рабовладельцу, командир пользуется почти полной властью над жизнью солдата; он может использовать солдата и обращаться с ним (в определённых пределах), как считает нужным. На случай, если солдату надоест раболепствовать и он самовольно отлучится со службы, существуют законы, чтобы вернуть его обратно.

Однако, в отличие от раба, американский солдат должен быть способен по команде своих начальников переключиться на другую, почти диаметрально противоположную роль — роль убийцы. И от него требуется играть эту роль с таким же бездумным энтузиазмом, с каким он играл роль негра.

Как ни странно, часто роль убийцы играть легче, чем роль раба, особенно когда солдат к этому привыкает. В конце концов она даёт волю его скрытой агрессивности и внушает ему представление, что он — образец мужественности. Его освобождают от всего, что формирует личность, от всех ограничений цивилизованного общества. Тёмные, насильственные инстинкты получают свободный выход и даже поощряются. Солдату разрешают стрелять, убивать и бомбить, и это полностью одобряется командованием.

Агрессивные войны не всегда одинаковы, но война в Индокитае может для своего времени служить если не прототипом, то одним из образцов такой войны. Американские солдаты участвовали в ней около десяти лет, и она резко отличается от оборонительных войн, которые вела наша страна. Ведь американцы вместо того, чтобы воевать за изгнание агрессоров с оккупированных земель, теперь сами выступают в роли иноземных захватчиков. Теперь американские солдаты — высокие, упитанные жители Запада, пришедшие с другого конца земли с полным арсеналом разрушительной техники, — врываются в бедные, скромные азиатские деревни и приказывают жителям покинуть свои тростниковые хижины, угрожая, что в противном случае они будут убиты, а все их имущество, скот и посевы будут уничтожены.

Вьетнамский конфликт отличается от других войн и в военном и в психологическом отношении. Это монотонная, изматывающая нервы война, полная противоречий и нелепостей. В ней нет больших сражений, нет решающих поворотных пунктов — это просто бесконечное патрулирование, прочёсывание и бомбардировки без видимого успеха и без видимого конца; она похожа на какой-то сверхъестественный бейсбольный сезон с ежедневными смертельными играми без всяких призов. Солдаты углубляются в джунгли, потом возвращаются на базы к горячему душу и холодному пиву, словно приходят домой со службы. Лётчики сбрасывают напалм, а потом отдыхают за коктейлями в офицерском клубе с кондиционированным воздухом и отпускают шутки насчёт своих невидимых жертв.

Американский солдат обычно называет Соединённые Штаты «землёй», как будто Вьетнам находится где-то в космосе, как будто он нечто настолько нереальное, что можно ставить мораль с ног на голову и вести себя как заблагорассудится. Для большинства солдат единственный якорь спасения — сознание, что через определённое время они покинут Вьетнам.

Как же вести себя солдату в такой необычной обстановке? Он поступает так, как велят его командиры, и действует так, как действуют они. Он видит, как офицеры стреляют наугад по вьетнамским крестьянам из джипов и самолётов. Он видит, как командир батальона, давший прозвище своему вертолёту «Гукомобиль», ведёт счёт своим убийствам, размалевывая фюзеляж аккуратными рядами конических хижин. Он видит, как другой командир батальона выдаёт специальные значки защитного цвета со словами «Sat Gong» (по-вьетнамски «Убийца коммунистов») солдатам, доказавшим, что они убили вьетконговца. Он видит, как командир бригады проводит состязание, предоставляя неделю роскошной жизни в своей квартире солдату, который убьёт десятитысячного солдата противника. Он видит, как офицеры убивают пленных только потому, что, живые, они снижают «счёт вражеских черепов». Ему велят отрезать уши у трупов противника, чтобы подтвердить счёт убитых. Он видит и слышит все это и присоединяется к другим.

Солдат Гейвино Тиназа, исполняющий обязанности капрала, добровольно вступил в морскую пехоту в июле 1967 года с ясно высказанной надеждой, что «если я поступлю в морскую пехоту, то рано или поздно попаду во Вьетнам». После окончания обучения в рекрутском депо, вспоминает Тиназа, его так настрополили, что, когда он приехал в отпуск домой, чувствовал себя не в своей тарелке, потому что рядом не было сержанта-инструктора, который приказывал бы ему, что делать. «Всю жизнь я старался быть одним из лучших, — говорит он, — и все убеждали меня, что лучше всего служить в морской пехоте. Мне действительно хотелось побывать в бою. Я не думал, что война во Вьетнаме чем-то отличается от других войн, о которых мне приходилось слышать».

Тиназе пришлось-таки участвовать во многих боях. Он побывал в Кхесане, Контьене, в районе демилитаризованной зоны. Вместе с другими солдатами своей роты он отрезал уши у убитых вьетнамцев и вырезал штыком у них на груди «Л 3 /4», чтобы оставить знак, что в этом районе действует рота «Л» 3-го батальона 4-го полка морской пехоты. Но что-то стало казаться Тиназе странным: предполагаемая причина его пребывания здесь — помощь вьетнамскому народу, казалось, не соответствовала действительности. «Я много раз пытался заговорить с крестьянами, но они просто поворачивались и уходили прочь. Я слышал слова „Янки, убирайтесь домой“ и другие замечания, говорившие о том, что они вовсе не хотят, чтобы мы оставались здесь. Мой взвод был трижды перебит, и всякий раз его вновь укомплектовывали пополнениями. Мы продолжали воевать только для того, чтобы остаться в живых. У нас и мысли не было, что мы сражаемся за свободу или что-нибудь в этом роде».

Подобно многим другим солдатам, которых правительство посылало во Вьетнам, Тиназа делал то, что от него требовали, то есть убивал, но не находил для этого сколько-нибудь основательного объяснения. Он убивал из ненависти, в гневе, из мести и повинуясь инстинкту самосохранения, и только марихуана удерживала его от сумасшествия. Ненависть Тиназы была направлена против того самого народа, который он якобы защищал, — не столько против вьетконговцев, которых он, по крайней мере, уважал, сколько против других вьетнамцев, которые, казалось бы, должны быть дружелюбными и благодарными, но не были ни теми, ни другими. Его гнев был также выражением зачатка возмущения офицерами, которые подвергают его таким тяжёлым испытаниям; морской пехотой, заманившей его в эту кутерьму; оставшимися на родине хиппи за то, что они прожигают жизнь и увиливают от военной службы, в то время как он воюет в джунглях. Его жажда мести была направлена не только против вьетконговцев и северных вьетнамцев, но и против всех прочих вьетнамцев, которые так или иначе могли нести ответственность за гибель его дружков из взвода. Инстинкт самосохранения заставлял Тиназу стрелять во всех, кто мог выстрелить в него теперь или в будущем. Все эти мысли и чувства клокотали в его душе, требуя выхода. Вот так Тиназа стал именно тем, к чему его готовили, — убийцей.

Не все солдаты участвуют в расстрелах вьетнамских мирных жителей, но чувства, побуждающие их убивать, часто находят выход в других насильственных действиях. В памятной записке об американо-вьетнамских отношениях, подписанной в декабре 1968 года генерал-лейтенантом Уолтером Кервином, признается, что личный состав армии США во Вьетнаме допускает следующие действия:

а) Повреждение посевов и (или) другие потравы. Бронетранспортёры и подобные тяжёлые машины без разбора ездят через обработанные поля, причиняя ущерб урожаю и денежные потери вьетнамским гражданам.

б) Неосторожное управление автомобилями на шоссейных дорогах Южного Вьетнама. Неприятности возникают из-за самонадеянности, отсутствия простой вежливости и непонимания того, что многие вьетнамские сельские жители не привыкли к тяжёлым машинам.

в) Разрушение недвижимости. До сих пор прилагаются усилия для преодоления враждебности жителей одной деревни, которую в течение недели занимали американские войска. Целую неделю, пока эта деревня входила в оборонительную позицию батальона, жителей не пускали в их жилища. Дома были повреждены, мебель изломана, запасы продовольствия уничтожены.

2

Иногда, несмотря на множество разочарований, озлобляющих американского солдата во Вьетнаме, его так поражает бессмысленность войны, что он не в состоянии направить свою агрессивность в русло дозволенного убийства. Тогда Вьетнам становится подобным аду. Солдату надо как-то убить время, пока не кончится срок его службы во Вьетнаме, чтобы остаться в живых и постараться не сойти с ума.

Рядовой первого класса Ричард Кавендиш из Ричмонда (штат Виргиния) поступил в сухопутные войска в 1968 году на три года. В 1969 году он отправился во Вьетнам в составе 1-го батальона 28-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии — знаменитой «Большой красной единицы»[45], которая оставила вечный след на вьетнамской земле, расчистив бульдозерами в джунглях, в двадцати пяти милях к северо-западу от Сайгона, полосу в полмили шириной в форме эмблемы дивизии. Пробыв пять месяцев на передовых позициях, Кавендиш был ранен под Лайкхе и получил медаль «Пурпурное сердце». Находясь на излечении, он начал сознавать бессмысленность войны и понял, что не сможет снова пойти в бой. Получив распоряжение вернуться в строй, он дезертировал в Сайгон. Через несколько месяцев Кавендиш явился с повинной, был предан военно-полевому суду, отбыл срок в каторжной тюрьме и был затем направлен на службу в тыл в качестве водителя грузовика. Ниже приводятся некоторые краткие заметки и размышления, которые он начал записывать в дневник примерно в это время:

«15мая. Здесь я только опускаюсь. Мне не подняться.

17мая. Хватит! Надо скорее что-то предпринять. Не могу выносить участия в этой войне. Геноцид! Был бы ячерным, не стал бы воевать.

28мая. Бригадный капеллан согласен, что эта война безнравственна, но ничем не может мне помочь.

8июня. Сегодня ходил в санчасть по поводу нервов. Стук-стук. Доктор сказал, что, если я хочу, чтобы прекратились головные боли и раздражительность, надо сначала привести в порядок свои личные проблемы. Прописал лекарство.

20 июня. Не думаю, что смогу долго прожить в США после окончания срока моей службы, если доживу до этого дня.

25 июня. Фрэнк мне здорово помог — он просто поднял мой дух. Дал мне №/3 таблетки. Только на крайний случай! Надеюсь встретиться с ним в Сан-Франциско в апреле. Он говорит, что будет там. Можно позвонить Фрэнку, чтобы он заехал за мной в Окленд.

14 июля. 62 дня до возвращения из Вьтнама.

18июля. Недавно много В-52 бомбили район Лайкхе.

20 июля. Сегодня ходил купаться на озеро. Когда мы с Кеном пришли, там мылись вьетнамец с ребёночком. Они выглядели такими спокойными и довольными. Кажется, наш приход их встревожил, пока они не поняли, что мы просто тоже хотим поплавать. Какая нелепая война! Если не брать каждый день в отдельности, а попытаться постигнуть её в целом, можнос ума сойти.

21июля. Много курю. Цены здесь довольно приличные. Ребята готовы выменять всё что угодно за пачку сигарет.

22июля. Начал писать письмо маме и Бетти. Прошлой ночью проспал миномётный налёт. Меня разбудили только во время ответного огня, а потом нам приказали уйти в бункер.

23 июля. 53 дня до отъезда.

25июля. Долго просидел в тени — попивал ледяную воду, курил, думал. Очень хочется съездить в отпуск. Никакой передышки. С нервами хуже, чем когда бы то ни было: взрываюсь по малейшему поводу. Не могу писать писем. Слова такие бесполезные. Вчера начал письмо маме и Бетти. Нечего сказать. Хоть бы что-нибудь случилось.

26июля. 50 дней.

1августа. Говорят, кто-то собирается купить целую страницу объявлений в «Вашингтон пост» для осуждения войны, отправиться к Пентагону, вылить на себя пять галлонов бензина и зажечь спичку. Трудно придумать более эффективный способ протеста против войны для ветерана Вьетнама. (В это время Кавендишу предоставили тридцатидневный отпуск, и он улетел в Сидней, в Австралию.)

13 августа. В Австралии совершенно другое настроение. Все веселы и счастливы. Каждый делает, что xoчeт. Когда вернусь домой, попрошу, чтобы Поль помог мне добиться увольнения с военной службы. Буду учиться на медика. Не хочется дезертировать, но не вижу другого выхода.

18сентября. (Снова во Вьетнаме.) Опять в карауле у склада боеприпасов. Ни минуты свободного времени до отъезда, если я сам не изменю положения вещей. На днях впервые вспрыснул опиум. Хорошая штука, здорово подействовало. Вроде стало полегче. Не знаю. Вильчатые автопогрузчики бегают по складу, как доисторические чудовища. Все стараюсь представить себе, как буду жить дома. Не могу — Соединённые Штаты так опустились. Больше не могу считать себя причастным к тому, что они теперь представляют. Собираюсь уйти своенной службы так или иначе. Хочу уйти! Сейчас же!

20сентября. Бомбовые удары В-52 каждый день сотрясают землю — хотим запугать вьетконговцев.

21сентября. Только что кончил писать Деб — просил о разводе. Надеюсь, она воспримет это как женщина. Не могу связываться ни с кем, пока не устроюсь.

22сентября. Надо, пожалуй, поторапливаться. Теряю друзей, за счёт которых можно пожить.

26 сентября. Двадцать дней до отъезда. Если что-нибудь со мной случится, они заплатят. Старшина начинает ко мне придираться. Хочу попросить разрешения отправиться сегодня в Лайкхе. Надо уладить дела и сходить в парную баню. Надеюсь, мы это сделаем.

28 сентября. В Лайкхе. Много нервотрёпки, никаких результатов. Все, с кем мне надо было поговорить, оказались на позициях. Хотел было сходить в парную баню, но не хватило времени. Успел только выпить в саду пива.

2 октября. Прервал выплату семье по аттестату. К концу месяца должен быть дома!»

3

Ричард Кавендиш вернулся домой[46], как и большинство американских солдат, отправлявшихся во Вьетнам. Наконец наступает день отъезда; солдат укладывает своё снаряжение, поднимается на борт самолёта, пересекает пять часовых поясов и снова опускается в «мир». Другой солдат, только что окончивший обучение, пересекает часовые пояса в противоположном направлении и занимает своё место в джунглях.

Однако солдат, который вернулся домой, ещё не совсем дома. Ему остаются месяцы, а иногда больше года до истечения срока службы. Его назначают в гарнизон, обычно настолько далеко от дома, насколько позволяет география. Медленно тянутся тоскливые дни ожидания, пока истечёт его срок, во время которых ему приходится выносить, по выражению одного солдата, «послевьетнамскую чепуху».

Эти последние месяцы службы солдата могут быть почти такими же несчастными, как дни во Вьетнаме. Может быть, принимая во внимание ужасы войны в Индокитае, это трудно себе представить. Но солдат, переживший этот ад, вовсе не настроен подвергаться муштре. Он убивал и проливал кровь за дядю Сэма и теперь ожидает, что к нему будут относиться как к герою или по крайней мере как к человеку. Однако вместо этого от него требуют, чтобы он вернулся к своей довоенной роли негра.

Наряду со всеми разочарованиями и опасностями служба во Вьетнаме допускает известную свободу, которой лишён солдат вне действующей армии. Во Вьетнаме солдат может курить наркотики, отращивать волосы, выглядеть неряшливо, — короче говоря, быть какой-то личностью. Пока он убивает или несёт патрульную службу, к нему не придираются.

В Штатах такие вольности не допускаются. Солдат обязан подчиняться и проявлять почтение к старшим, проходить осмотры, — все это он некогда мог сносить как необходимую подготовку к боевым действиям, но теперь, когда война осталась позади, такие требования кажутся ему совершенно бесцельными. Ему приходится иметь дело с офицерами и сержантами, чьё понятие о достоинствах человека определяется тем, как он носит форму. И он всегда должен быть готов к наказанию, если преступит границы дозволенного. «Старшина лишил меня воскресного отпуска за то, что ему не понравилось, как я с ним разговариваю, — говорил в Форт-Льюисе солдат, вернувшийся из Вьетнама. — Это возмутительно. Никогда в жизни я не находился в такой зависимости от другого».

Наконец — теперь уже прошло два, три или четыре года с тех пор, как солдат пришёл новобранцем, а если он посидел в военной тюрьме, то и больше, — приближается день увольнения. Его уговаривают заключить контракт ещё на один срок, напоминают о денежных премиях до 10 000 долларов, которые выплачиваются тем, кто остаётся на службе. Если солдат не залез по уши в долги, если у него есть хоть малейшая уверенность в своей способности устроиться в гражданских условиях, он оставит без внимания советы вербовщика, схватит свои увольнительные документы, и поминай как звали. Он ещё молод, жизнь у него впереди, но это уже не тот зелёный, прыщавый юнец. Он видел смерть, а может быть, и сам убивал. Он прошёл большую суровую школу, цель которой состояла в том, чтобы сделать из него не человека, а то ли убийцу, то ли слепое орудие американской политики, которую серьёзно ставят под сомнение или осуждают миллионы его сограждан. Что же с ним после этого стало?

Трудно дать однозначный ответ на этот вопрос: очевидно, на разных людей военная служба воздействует по-разному. Тысячи выживших ранены физически: в их теле засели осколки, у них не хватает конечностей, парализованы мышцы. Сотни же тысяч возвращаются к гражданской жизни с израненной душой. Хотя официального исследования психологического воздействия войны во Вьетнаме на возвращающихся солдат не проводилось, огромное их число в результате пережитых испытаний очерствело, сбито с толку и озлоблено, и нет сомнения, что Америка ещё почувствует все влияние этой войны.

Многие из этих людей, подобно Ричарду Кавендишу, признаются, что испытания в Индокитае их «радикализировали». Что же означает радикализация? На первый взгляд, она означает пробуждение нового политического сознания, часто сопровождаемое активным участием в политической деятельности. Однако, если взглянуть глубже, она означает утрату веры, ощущение предательства. Как правило, большинство молодых американцев воспитывается в основном в доверии к своей стране. Они могут высмеивать традиционные символы, но в глубине души у большинства из них кроется скрытый патриотизм, вера в то, что их страна лучшая в мире и что их правительство обычно поступает правильно. Во Вьетнаме они не могут примирить свою веру в добродетель Америки с тем, что они сами чинят во имя Америки. В их глазах Америка изобличена во лжи, и всё же они каждый день рискуют ради неё жизнью, а многие из них даже убивают во имя её, совершая преступление против своей совести, которое можно искупить, только обратив свою враждебность против самой лжи.

Особенно остро эта радикализация чувствуется среди американских солдат-негров, многие из которых поступают на военную службу в надежде «преуспеть». Бывший корреспондент журнала «Тайм» Уоллес Терри за два года своего пребывания в качестве репортёра во Вьетнаме беседовал с сотнями солдат-негров. Он обнаружил, что им надоело воевать и умирать на «войне белого человека». 64 процента опрошенных считают, что негры не должны воевать во Вьетнаме, что настоящая война для них —это борьба против расизма в Соединённых Штатах. «Ужасающее число прошедших школу жестокого искусства партизанской войны, — пишет Терри, — заявляют, что они будут участвовать в мятежах и, если потребуется, возьмутся за оружие, чтобы добиться прав и возможностей, которых они лишены на родине».

Для многих американских солдат во Вьетнаме, пожалуй даже для большинства, следствием войны явилась не столько радикализация, сколько отчуждение. Солдаты полагали, что будут испытывать какую-то гордость за свою службу, вместо этого они чувствуют только гнев и моральную неуверенность. Они глубоко разочарованы службой, бессмысленностью военных действий. Они активно не протестуют, не высказывают несогласия и даже не особенно делятся своими мыслями с друзьями; многие из них даже считают, что нужна решительная эскалация войны. Но они страдают сильным и затяжным недугом.

Вьетнам влияет на солдат и другими путями, которые трудно учесть. Многие порядочные, чувствительные молодые люди становятся чёрствыми и безразличными. Когда-то они принимали близко к сердцу обиды, причиняемые другим людям, теперь им на все наплевать. Они становятся воинственными, нетерпимыми, раздражительными, склонными к насилию. Их предубеждения усиливаются, и они не думают их преодолевать. Они воспринимают своего рода манихейский взгляд на жизнь, деля весь мир на хороших и плохих людей. Такой взгляд положительно действует (или так кажется), когда есть враг, на котором можно сосредоточить усилия; однако он, в лучшем случае, искажает действительность как в мирное время, так и на войне.

Многие ветераны обнаруживают, что им трудно нежно относиться к другим, особенно к женщинам. Им надо также подготовиться к отношениям с гражданскими людьми, которые ставят под сомнение их участие в войне. «Когда я вернулся, — вспоминает 19-летний бывший сержант, награждённый пятью „Бронзовыми звёздами“[47] во Вьетнаме, — я был совсем сбит с толку. Куда ни глянь, люди отдыхают, беседуют, смеются. Тут меня осенило, что я не знаю, как обращаться с мирными гражданами. Я боялся подумать, о чём меня могут спросить. Особенно трудно стало, когда я убедился, что некоторые считают все, совершенное мною во Вьетнаме, выдумкой. Должно быть, я там вовсе ине был, говорили они».

Увольняясь с военной службы, большинство солдат стараются по мере возможности подавить воспоминания о своих вьетнамских испытаниях. Многие сознают, что война что-то сделала с ними, наложила на них какое-то несмываемое клеймо. Они склонны не вступать в Американский легион или в организацию «Американские ветераны войн на территории иностранных государств», чувствуя, что у них нет общих связей с участниками прежних войн.

Отчасти это объясняется тем, что Америка не выиграла той войны, в которой они участвовали. Их отцы были героями, чтимыми благодарной страной; они же — просто неизвестные солдаты, копающиеся в грязи, в то время как их президент говорит о мире. Им нечем особенно похвастаться, и они предпочитают помалкивать. Легче и спокойнее упрятать впечатления о Вьетнаме в каком-нибудь глубоком тайнике души исчитать, что этот год прошёл на другой планете или прожит другим человеком. Чего они добьются разговорами? Кто им поверит? Кто сможет их понять? Кому до них дело? Итак, они бредут по домам, эти вояки агрессивной войны, и каждый хранит в себе тёмную, отвратительную тайну, психическую кисту, которую не сможет вырезать ни один хирург. Сотни тысяч больных психической кистой рассеяны по всей Америке. Большинство этих заболеваний никогда не вскроется, но никогда и не пройдёт.

Глава V

НЕПРИСПОСОБЛЕННЫЕ

В армии множество всяких странных типов.

Рядовой Поль Соло

1

Каждую неделю в Форт— Диксе (штат Нью-Джерси) происходит в среднем по четыре покушения на самоубийство, или «выходки», как их называют в сухопутных войсках. В 1968 году в Форт-Диксе было девять случаев действительного самоубийства, шесть из них — среди новобранцев. В числе покончивших самоубийством в 1969 году был рядовой Дэвид Суонсон, 21 года, из Нью-Бритена (штат Коннектикут).

Суонсон окончил среднюю школу в Пуласки и до поступления на военную службу учился в двух местных колледжах. Его отец характеризует сына как «самого смирного ребёнка на земле, интересовавшегося музыкой и искусством и бывшего хорошим скульптором». По словам матери, Дэвид мало занимался спортом. Он не курил и не пил.

Согласно армейским документам Суонсон как новобранец приступил к обучению 4 августа 1969 года, а 5 и 6 августа обращался в санитарную часть с жалобой на боль в груди. Оба раза его возвращали в строй. 8 августа он перерезал себе вену на левой руке, совершив покушение на самоубийство — «выходку»; в госпитале ему сделали перевязку и снова отправили в строй.

На следующей неделе его бегло осмотрели два армейских психиатра, оба рекомендовали возвращение в строй.

29 августа Суонсон вторично перерезал вену, и на этот раз командир роты наложил на него дисциплинарное взыскание. В госпитале его снова перевязали, показали ещё одному психиатру и опять вернули в подразделение. Рапорт нового психиатра совпадал с прежними: у Суонсона незрелый и несамостоятельный характер, но нет никаких признаков душевного заболевания, которое требовало бы лечения или увольнения с военной службы по медицинским показаниям.

Суонсон писал родителям о своих трудностях и о покушениях на самоубийство: «Я не могу спать и не могу выносить всех этих придирок… Мне здесь противно, и я сделаю все, чтобы выбраться отсюда. Я не могу бегать, у меня сердце выскакивает из груди, я падаю, а на меня орут, приказывают встать и перестать симулировать… Меня смотрели два психиатра, но всего минут по пять каждый. Не понимаю, как два разных человека и за такое короткое время могут кому-нибудь помочь… В субботу нас отпустили в увольнение, а когда я вернулся, сержант спросил, зачем я пришёл, и сказал, что я им здесь не нужен, потому что я никчёмный человек… Я не могу больше терпеть… Пожалуйста, помогите мне».

Родители действительно старались ему помочь. Они связались с конгрессменом Томасом Мескиллом. Одна из помощниц Мескилла, Барбара Норрис, позвонила в Форт-Дике и вызвала командира роты, в которой служил Суонсон. Она упомянула, что Суонсон покушался на самоубийство, и поинтересовалась, какие принимаются меры. «Он считает, что это была какая-то шутка, — сообщила Норрис автору этой книги, — и сказал, что Суонсону дали несколько таблеток и вправили мозги».

28 августа конгрессмен Мескилл получил письмо от самого Суонсона, в котором молодой новобранец писал, что не может выносить воинскую жизнь, потому что является предметом насмешек и оскорбительного отношения со стороны начальников. Суонсон добавлял, что он снова попытается покончить с собой и что на этот раз не потерпит неудачу. Норрис тут же снова позвонила в Форт-Дике и, указав начальникам Суонсона на серьёзность склонности солдата к самоубийству, попросила, чтобы психиатры снова обследовали его.

Командование гарнизона ответило, что Суонсона записали в клинику психической гигиены на 24 сентября и 1 октября. Но в субботу 20 сентября, получив отказ в увольнении в город, молодой новобранец самовольно уехал домой в Нью-Бритен, где на следующее утро родители нашли его умершим от чрезмерной дозы снотворного.

Мескилл обвинил командование гарнизона в «грубом пренебрежении и в ответственности за смерть этого человека». Генерал-майор Уильям Беккер утверждал, что «к лечению Суонсона относились с должным вниманием и осторожностью». В последующей переписке командование гарнизона признало, что Суонсон страдал «застарелым психическим комплексом», но сослалось на заключение одного из психиатров о том, что «со временем и при надлежащем руководстве он сможет приспособиться к военной жизни и удовлетворительно выполнять обязанности». Таким образом, самоубийство этого рядового, по мнению командования, никак нельзя приписать обстановке в гарнизоне; скорее, это результат дефективности Суонсона.

Случай с Суонсоном напоминает ещё раз о нескольких широко распространённых представлениях, которые лежат в основе политики военного командования в отношении неприспособленных новобранцев. Первое — это представление о том, что военная служба хороша для всех,что дисциплина и власть — это именно то, что требуется всем юношам в наше время. Второе — это представление о том, что, применяя испытанные временем принципы обучения, из каждого молодого гражданина можно сделать солдата, если только последовательно придерживаться этих принципов. Третье представление заключается в том, что забота о психологическом благополучии солдата не входит в обязанности командования, а если солдат находится в состоянии душевной депрессии, то тем хуже для него.

Это последнее представление находит отражение в той роли, которая отводится в армии военным психиатрам. Их роль заключается не в том, чтобы обеспечить солдатам, находящимся в состоянии депрессии, необходимое лечение (не считая поверхностного применения транквиллизаторов и других лекарств), и не в том. как это часто делается в гражданских условиях, чтобы помочь больным сменить обстановку. Она, скорее, сводится к тому, чтобы показать неприспособленным новобранцам, что у них нет иной альтернативы, кроме как необходимость примириться со своей солдатской участью. Обычно в таких случаях встревоженным солдатам говорят, что у них нет ничего серьёзного и они должны только сосредоточиться на несении службы. Такой подход к «лечению» выражает признание права военного командования вершить судьбы молодых людей и убеждение в том, что источником беды отчаявшегося солдата является не военная служба с её требованиями, а его собственные недостатки, неспособность «приноровиться».

Иногда настойчивые утверждения психиатров о том, что военное командование право, что солдат сам виноват в том, что не может приспособиться, доходят до чудовищных крайностей. Военные тюрьмы переполнены заключёнными, которые просто не могут или не хотят приспособиться к требованиям военной службы. Условия в этих тюрьмах настолько угнетающи как в физическом, так и в психологическом отношении, что некоторые заключённые покушаются на самоубийство; доведённые до отчаяния, стремясь получить помощь, они перерезают вены, принимают яд или иным образом наносят себе вред. Лечение таких заключённых сводится к тому, что им делают перевязку или промывание желудка и опять бросают в тюрьму, на этот раз в одиночную камеру.

Именно так и случилось с несколькими заключёнными тюрьмы «Пресидио» в Сан-Франциско, которые впоследствии приняли участие в знаменитом теперь «мятеже». Один репортёр спросил майора Терри Чемберлена, бывшего тогда начальником психиатрического отделения в «Пресидио», как он оценивает такое обращение с заключёнными, покушавшимися на самоубийство. «Богатый опыт, накопленный в сухопутных войсках и других видах вооружённых сил, убедил нас в том, — разъяснил майор, —что людям лучше всего помогает лечение в той же обстановке, в которой они покушались на самоубийство». Другими словами, в интересах самого заключённого — вернуться в одиночную камеру тюрьмы; это преподаст ему жизненный урок: нужно всегда приспосабливаться к своему окружению, каким бы нетерпимым и ненормальным оно ни было[48].

Разумеется, большинство неприспособившихся к военной службе решает вопрос не путём самоубийства или покушения на самоубийство — гораздо более распространённым решением является и всегда было дезертирство. В 1823 году число дезертиров составило около четверти числа вступивших в армию за год; в 1826 году эта цифра составила более 50 процентов. В 1871 году дезертировала одна треть всего личного состава. Тогда все это касалось добровольцев.

В наше время процент самовольных отлучек не так высок, как сто лет назад. Однако он всё же достаточно высок, и это говорит о том, что значительное число молодых людей с большим трудом приспосабливается к армейским нормам поведения.

В 1969 году каждый пятый новобранец в течение первых месяцев службы уходил хотя бы раз в самовольную отлучку. Всего за этот год только в сухопутных войсках было 206 303 самовольных отлучки. Десятки тысяч было их и в других видах вооружённых сил. Некоторые из этих солдат намеренно старались уклониться от службы во Вьетнаме, но подавляющее большинство, около 90 процентов, по оценке командования сухопутных войск, составляли аполитичные юнцы, которым просто надоело быть не на своём месте.

Какие же люди не могут приспособиться к военной обстановке? Очевидно, нельзя дать однозначного ответа, и психологи, изучавшие этот вопрос, пришли к выводу, что невозможно точно предсказать, кто окажется неприспособленным, а следовательно, нет по-настоящему эффективного способа отсеивать их при наборе в вооружённые силы. Однако у неприспособленных людей все же есть какие-то общие черты. Значительное большинство составляют недоучившиеся в средних школах, и порядочный процент исходит из распавшихся семей. Часто это тупые, замкнутые типы. В гражданской жизни большинство из них много раз терпели неудачи. В военных условиях это повторяется.

Как ни странно, но юноши, которые не могут приспособиться к военной службе, имеют много общих черт с теми, кто становится впоследствии кадровыми военнослужащими, профессиональными солдатами, так хорошо приспосабливающимися к армии, что потом не хотят возвращаться к гражданской жизни. Среди них, как и среди неприспособленных, имеется несоразмерно большое количество лиц, недоучившихся в школе, равно как и юношей, у которых было безрадостное, часто беспорядочное детство. Многие из кадровых военнослужащих, как и многие неприспособленные, до поступления в армию были эмоционально неуравновешенными. В каждой группе имеется немало молодых людей, которые легко попадаются на удочку военной службы — хотят уйти из дому, стать настоящими мужчинами и отчаянно ищут «ещё один шанс в жизни». Водораздел начинается, когда они вступают в военную жизнь: авторитарная обстановка казармы, оказывается, одному помогает разрешить его проблемы, тогда как другой обнаруживает, что военная служба не разрешает, а только обостряет его противоречия.

Нетрудно установить источники бед неприспособленного солдата. Во-первых, ему трудно сохранять эмоциональную устойчивость в организации, где его третируют как бесполезное создание, потому что такое обращение подтверждает его худшие опасения относительно себя. Он рассчитывал, что в вооружённых силах позаботятся о его проблемах, но вместо этого сталкивается с бесстрастной организацией, которой на него наплевать, которой только и нужно, чтобы он играл роль негра и убийцы. Если он плохой ученик и медленно приспосабливается, он будет подвергаться унижению со стороны и солдат, и начальников.

Часто его страдания на военной службе усугубляются семейными проблемами. Находясь вдали от дома, лишённый возможности ездить в отпуск и непривычный к длительной разлуке с семьёй, он начинает тревожиться о том, что может случиться в его отсутствие. Если к тому же ответственность, которой он надеялся избежать, остаётся и продолжает его изводить, беспомощное положение пленника на военной службе ещё больше сводит его с ума.

Военное командование, без сомнения, не имеет ни времени, ни возможности заниматься эмоциональными проблемами каждого молодого человека в отдельности и тем более его семейными проблемами; не может оно и создать надлежащие условия для психологического лечения, если сама обстановка в казарме является главным источником невзгод неприспособленных солдат. Самое разумное, что можно сделать в отношении солдат, которые явно страдают психической депрессией, — это вернуть их в гражданскую обстановку. Если они даже там не смогут разрешить все свои проблемы, то хотя бы уменьшится давление на их личность. Но вооружённые силы предпочитают не отпускать неприспособленных, а наказывать их. Когда же, как бывает почти во всех случаях, эмоционально отягощённый солдат в конце концов нарушает одно из бесчисленных правил, установленных для управления его поведением, его клеймят как преступника, предают военному суду. Так заполняются военные тюрьмы.

2

Джим Олгуд прожил почти всю жизнь около Эрли-марта, в Калифорнии, в самом центре долины Сан-Джоакин. Его отец и мать родились в Оклахоме и вскоре после второй мировой войны переселились в эту долину. Они всегда жили на грани нищеты. Отец Джима был работником на ферме и шофёром грузовика, пока эмфизема лёгких не вынудила его оставить работу; он до сих пор работает неполный рабочий день в качестве ночного сторожа, несмотря на запрещение врача. Мать Олгуда не может работать из-за высокого кровяного давления.

Олгуд был вторым из семи братьев и сестёр. Его старший брат, эпилептик, не мог оставаться на постоянной работе, и бремя главного кормильца семьи легло на плечи Джима. Он ушёл из школы и поступил работать на ферму. Потом получил работу на химическом заводе в Лос-Анджелесе, работал шофёром дизельного грузовика с прицепом.

Трудно точно установить, почему Джим Олгуд вырос таким несговорчивым по натуре человеком. Он никогда не мог хорошо приспособиться к школе и, несмотря на неплохие способности, постоянно получал неудовлетворительные отметки и ссорился со школьным начальством. Джим всегда держался отчуждённо и редко проводил время с другими подростками. Возможно, его отчуждённость была как-то связана с тем, что он очень стеснялся бедности своей семьи; он предпочитал трудиться для семьи, а не проводить время с другими мальчиками в школе.

В январе 1966 года Олгуд получил повестку о явке на призывной пункт в Фресно. Он так перепугался, что сперва даже не явился по вызову. Пришла ещё одна повестка, и Джим подчинился. «Я пытался объяснить, — говорил он, — что не смогу вынести армейскую действительность, и попросил разрешения поговорить с врачом, но мне удалось увидеться только с сержантами. Они сказали, что слышали эти сказки раньше, и велели убираться. Перед принятием присяги я разговаривал с одним сержантом, который мне сказал: „Здесь мы ничего не можем сделать, но, когда попадёшь в Форт-Орд, там смогут чем-нибудь помочь“.

Выслушав этот совет, Олгуд начал свою военную службу. Это было, мягко говоря, неблагоприятное начало. Когда автобус с новобранцами подъехал к Лос-Баносу, милях в пятидесяти от Фресно, Олгуд сказал шофёру, что ему надо выйти по нужде. Шофёр подрулил к заправочной станции и разрешил новобранцам выйти размяться. Олгуд незаметно ускользнул и на попутных машинах добрался домой.

На следующее утро отец Олгуда позвонил в приёмный пункт в Форт-Орд и попросил к телефону капеллана. Он сказал священнику, что его сына призвали ошибочно. Священник посоветовал прислать Джима в Форт-Орд и обещал направить его к психиатру.

На следующий день Олгуд отвёз сына в Форт-Орд и оставил на попечение капеллана, с которым говорил накануне. Однако, когда капеллан сказал Олгуду, что не станет направлять его к психиатру, Олгуд убежал и снова на попутных машинах приехал домой.

На этот раз он прожил дома месяц, прежде чем явиться с повинной. Однажды он сказал отцу, что, если покончит самоубийством, деньги за страховку будут, пожалуй, полезнее семье, чем он сам. Когда Олгуд вернулся в Форт-Орд, его обвинили в самовольной отлучке и посадили в военную тюрьму. В тюрьме один из охранников упомянул о возможности увольнения по семейным обстоятельствам, и Олгуд выразил горячее желание добиться этого. Тем временем его отец позвонил в гарнизон и рассказал одному из офицеров штаба, что его сын поговаривает о самоубийстве.

После этого Олгуда наконец направили к психиатру. Начальник клиники психиатр майор Даррелл Джуэтт хорошо помнит эту беседу. «В продолжение всего разговора, — рассказывает он, — Олгуд не переставал плакaть, ломал руки, рыдал, как перепуганный маленький ребёнок. Это крайне пассивная, зависимая личность. С первых дней пребывания в армии он дрожал, жаловался на боли в животе, в отчаянии плакал и кричал. Он часто говорил, что покончит с собой. Его так пугала агрессивность обучения — винтовки, штыки, рукопашный бой, что он был готов скорее умереть, чем воспринять то, что требовала военная служба».

В отличие от психиатров, которые беседовали с Дэвидом Суонсоном, Джуэтт настойчиво рекомендовал уволить Олгуда с военной службы. «Субъект совершенно не пригоден для военной службы, — писал он, — и мало поддаётся мерам перевоспитания. Поэтому представляется благоразумным рассмотреть вопрос об увольнении его со службы по медицинским показаниям». Для «тактичного» мира военной психиатрии это были очень решительные слова.

Психическая неустойчивость Олгуда так резко бросалась в глаза, что военный суд, судивший его за самовольную отлучку, проявил снисходительность. Его осудили, но приостановили исполнение приговора, разрешив ему вернуться в казармы и ожидать исхода процедуры увольнения. К несчастью, Олгуд не мог управлять своими действиями. Однажды вечером, когда он только что уснул, к его койке подошёл капрал и начал кричать. В действительности капрал кричал на кого-то другого, но Олгуд проснулся и в панике ударил его по лицу. Капрал повёл его к командиру подразделения, который вообще не любил Олгуда. Офицер сказал Олгуду, что ему надо привыкнуть к военной дисциплине, а посему он прекращает оформление его увольнения.

Первую неделю после этого Олгуд находился в состоянии крайнего беспокойства. Он ничего не мог правильно делать и чувствовал себя ни к чему не годным. Он обращался к капеллану и пытался успокоиться, читая библию. На несколько дней это подействовало, но дальше он не смог вынести и вновь дезертировал — на сей раз на два с половиной года.

Жилось в это время Олгуду трудно. Он понимал, что нельзя оставаться дома, потому что его обязательно поймают. Вместе с женой и другом он разъезжал по долине Сан-Джоакин, развозил картофель на грузовике и выполнял другие работы. На этот раз, сказал себе Джим, он будет умнее и наймёт адвоката. Он скопил сколько смог денег и через несколько месяцев нашёл в Бейкерсфилде адвоката, который согласился вести его дело за 5000 долларов. На такие деньги, подумал Олгуд, можно прожить в самовольной отлучке десять лет. Он отказался от мысли об адвокатах.

В 1968 году он поступил на работу на бензозаправочный пункт в Санта-Крус. В октябре, когда он вечером возвращался с женой из кино, к нему внезапно подошёл агент ФБР с револьвером в руке. «Ни с места, Олгуд!» — крикнул агент, и тот повиновался. Его обыскали, в наручниках доставили в Форт-Орд и бросили в тюрьму, предъявив обвинение в дезертирстве.

В тюрьме Олгуда осмотрел ещё один армейский психиатр— капитан Роберт Элиас. Как и Джуэтт два с половиной года назад, Элиас рекомендовал уволить Олгуда с военной службы: «Больной страдает психическим расстройством, которое не поддаётся лечению в военной обстановке. Совершенно ясно, что он не принесёт никакой пользы на военной службе, и следует рассмотреть вопрос о его увольнении».

Для ведения следствия по обвинению Олгуда в дезертирстве был назначен капитан Джеймс Джоунз. Во время допроса у Джоунза Олгуд беспрерывно плакал. В своём докладе начальнику военно-юридической службы гарнизона Джоунз тоже рекомендовал уволить Олгуда с военной службы и снять обвинение в дезертирстве: «Я считаю, что этого солдата надо подвергнуть тщательному психиатрическому обследованию и уволить с военной службы, не предавая военному суду».

К тому времени имя Олгуда стало притчей во языцех среди старших офицеров Форт-Орда. Молодой солдат явно представлял собой классический тип неприспособленного человека: хороший муж, преданный сын и прилежный работник в гражданской жизни и в то же время полнейший неудачник в военных условиях. Но Олгуд был не только неприспособленным человеком, но и дезертиром, а следовательно, по мнению начальника военно-юридической службы гарнизона полковника Стрибли, преступником, заслуживающим наказания. Отклонив заключение следователя, Стрибли рекомендовал предать Олгуда военному суду. Начальник гарнизона Форт-Орд генерал-майор Томас Кенан согласился с мнением Стрибли.

3

Нет правил без исключения. Каждый год из вооружённых сил США увольняется по непригодности очень небольшое число солдат — каких-нибудь два-три процента. Однако за такие акты милосердия вооружённые силы взимают свой фунт мяса: большинство увольнений по непригодности носит карательный характер, влечёт за собой утрату льгот для ветеранов и накладывает клеймо на увольняемого, что потом отрицательно влияет на его возможность получить работу.

Действующее законодательство предусматривает, что солдат может быть уволен до истечения срока службы на одном из следующих главных оснований: 1) медицинские показания; 2) семейные обстоятельства; 3) неспособность; 4) непригодность; 5) плохое поведение или 6) отказ от военной службы по политическим или религиозно-этическим убеждениям. Некоторые правила на бумаге звучат милосердно, но на практике это далеко не так.

Большинство увольняемых по медицинским показаниям— это либо раненные в бою, либо те, кто раньше страдал болезнями, не обнаруженными на призывном пункте. Как ни странно, требования для увольнения более строги, чем требования для вступления на военную службу. Отчасти это объясняется тем, что, если человек надел форму, командование несёт ответственность за связанные с военной службой заболевания; если оно признает наличие постоянной нетрудоспособности, федеральное правительство обязано выплачивать такому солдату пожизненное возмещение.

Нервные болезни входят в перечень заболеваний, служащих основанием для увольнения по медицинским показаниям, но число увольнений по заключениям психиатров очень невелико. В армейской инструкции 40-501 предусматривается, что солдаты могут быть уволены по показаниям психиатра лишь в тех случаях, когда налицо явное заболевание нервной системы, повторяющиеся психопатические приступы или неврозы, достаточно жестокие, чтобы требовать частой госпитализации. Повторяющиеся самовольные отлучки, злоупотребление наркотиками или попытка самоубийства считаются не симптомами нервных болезней, а «признаком временного невротического упадка и следствием плохой приспособляемости, вызванной острым или каким-то особым стрессом. По этой причине они не дают основания признать военнослужащего непригодным к службе». Так говорится в инструкции.

Увольнения по семейным обстоятельствам также явление весьма редкое. Вербовщики очень любят разглагольствовать о выгодах поступления на военную службу. Когда же дело доходит до увольнения, то тут военное командование занимает совсем иную позицию. Военная служба, мол, трудна для всякого, у каждого есть семья, которую надо поддерживать. Если только семейные обстоятельства не являются крайне тяжёлыми и это подтверждается множеством нотариально заверенных документов, на просьбу об увольнении всегда следует один ответ: «Такова наша трудная доля».

Столь же трудно добиться увольнения по идейно-философским соображениям. Доказать военным властям, что человек может быть пацифистом в душе, практически невозможно. Многие новобранцы не могут приспособиться к военной службе не потому, что им не позволяют это сделать философские убеждения, а просто в силу морального стресса. Эти две категории людей не всегда можно легко разграничить.

Непримиримее всего военное командование действует при решении вопроса об увольнении солдата «по неспособности, непригодности и плохому поведению». Инструкции разграничивают эти категории примерно таким образом: «Неспособные солдаты — это те, кто „старается, но не может“ выполнить требования службы: люди умственно слаборазвитые, страдающие алкоголизмом, испытывающие склонность к дурным привычкам, мешающим прохождению их военной службы. „Непригодные“ солдаты — это те, кто „может, но не хочет“ выполнять предъявляемые требования, то есть люди, часто замешанные в инцидентах дискредитирующего характера, предающиеся половым извращениям, употребляющие наркотики. Решение об увольнении за плохое поведение чаще всего принимается в судебном порядке за те или иные преступления. Обычно оно квалифицируется как увольнение „с позором“ со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Решение об увольнении целиком зависит от воли командира, а при увольнении за плохое поведение — от военного суда. Командиры чаще всего считают своим долгом, прежде чем рассмотреть вопрос об увольнении, как можно больнее наказывать неприспособленных, создавать им самые тяжёлые условия в назидание другим. За первую или вторую самовольную отлучку плохо приспосабливающегося солдата сажают в тюрьму. Это усиливает его горечь и страдания, и он совершает новый проступок. На этот раз следует более суровое наказание, и так может продолжаться до бесконечности.

Большинство дефектов характера и поведения, которые могут побудить командира поставить вопрос о неспособности солдата нести службу, становятся явными лишь после того, как он совершит достаточно дискредитирующих поступков, чтобы признать его также непригодным. Большинство же поступков, которые дают основание причислить солдата к непригодным, наказуется военным судом. Многие командиры не считаются с мнением психиатров о том, что солдат неспособен нести военную службу. Они предпочитают не увольнять страдающих солдат, а наказывать их.

Конечно, решать судьбы людей в вооружённых силах легче, исходя из предпосылки, что каждый должен либо быть хорошим солдатом, либо терпеть последствия; ведь в древние времена в некоторых армиях не приспособившихся и провинившихся солдат просто убивали. Но мы понимаем, что не все люди обладают достаточной эмоциональной устойчивостью, чтобы совладать с различного рода стрессами, и что неумение приспособиться не является уголовным преступлением.

Мы также знаем, что ошибочно мнение многих командиров, считающих, будто из любого человека можно сделать солдата. Поэтому мы устанавливаем нормы для отсева граждан, которых не следует принимать на военную службу, поскольку из них, по всей вероятности, не получатся хорошие солдаты. Мы признаем, что эти нормы в лучшем случае неточны и что многие молодые люди, которых не призвали на военную службу, на самом деле могли бы стать неплохими солдатами, и в то же время призывают многих других, которые впоследствии оказываются непригодными.

Что же делать с неприспособленными к военной службе людьми? Ответ один —нужно облегчить этим людям возможность приспособиться. Многие американские солдаты, совершающие самовольные отлучки, не совершали бы этих проступков, если бы им не было так трудно выносить армейскую жизнь, если бы сержанты не высмеивали их как «никудышных», если бы кто-то действительно старался вникнуть в их заботы и тревоги.

Глава VI

ОТКАЗЫВАЮЩИЕСЯ ОТ СЛУЖБЫ

Никто не имеет права уволиться с военной службы по собственному желанию, даже по политическим или религиозно-этическим убеждениям до истечения срока службы, независимо от того, призван он в вооружённые силы или вступил в них добровольно.

Из директивы министерства обороны США

1

С тех пор как в США существуют вооружённые силы, всегда находились граждане, восстававшие против того, в чём они видели нарушение их законных прав. В основе их отказа от военной службы лежали не психологические, а политические мотивы: они считали, что военная служба является посягательством на их свободу.

Ряд мятежей произошёл даже в ходе революции. В первый день Нового, 1781 года подняли восстание шесть пенсильванских пехотных полков — многие солдаты в 1777 году записались в армию добровольцами на три года и были возмущены, что их срок службы продлили. Вашингтон хотел сломить силой сопротивление пенсильванцев, но бригадный генерал Энтони Уэйн уговорил его вступить в переговоры. Представитель Уэйна встретился с комитетом сержантов, представлявшим мятежников, Уэйн согласился уволить всех солдат, прослуживших три года, и почти половина пенсильванцев отправилась по домам.

Через три недели взбунтовались войска в Нью-Джерси. На этот раз Вашингтон не стал торговаться. Он окружил лагеря мятежников верными войсками из Новой Англии и повернул на них пушки. Потом выстроил на учебном плацу войска, поставив перед строем трех самых ярых мятежников, отобрал ещё двенадцать активных участников мятежа и заставил их расстрелять своих товарищей.

После окончания войны имел место ещё ряд мятежей среди солдат, стремившихся домой. Конгресс не хотел распускать армию, пока не будут окончательно определены условия договора с Англией; солдаты же требовали увольнения и немедленной выплаты положенных при этом денег. 18 июня 1783 года 80 мятежников отправились из Ланкастера в Филадельфию и блокировали здание законодательного собрания Пенсильвании, настаивая на немедленном удовлетворении своих требований. Однако мятеж кончился неудачей: члены законодательного собрания смело вышли из здания, а солдаты не решились открыть огонь.

Во время войны 1812 года многие ополченцы из Новой Англии отказались переходить границу Канады, мотивируя свой отказ тем, что Соединённые Штаты не подвергались нападению. Тридцать пять лет спустя генерал Уинфилд Скотт предпринял наступление на Мехико с десятью тысячами добровольцев, около трети которых завербовались только на двенадцать месяцев. К тому времени, когда Скотт прибыл в Пуэблу, срок службы этих солдат истёк и почти все они разъехались по домам.

Бичом армии Линкольна во время гражданской войны было дезертирство и уклонение от призыва. Хотя усовершенствованный механизм принуждения к соблюдению законов в двадцатом веке значительно ослабил влияние этих проблем, во время первой мировой войны в военном министерстве было зарегистрировано 337 649 лиц, уклонившихся от призыва.

Следующее поколение американцев вновь продемонстрировало своё отрицательное отношение к длительной военной службе в отдалённых местах, особенно с необоронительными целями. После капитуляции Японии в сентябре 1945 года американские солдаты сразу же стали требовать отправки на родину — они сражались для победы над агрессорами, но не хотели быть мировыми жандармами. На рождество в Маниле четыре тысячи солдат направились к штабу резервных формирований, неся плакаты с надписью «Даёшь корабли». Две недели спустя около двенадцати тысяч солдат собрались в разрушенном бомбами здании филиппинского конгресса, чтобы возобновить своё требование. Десятки тысяч солдат провели в те дни демонстрации на Гавайских островах, в Корее, на Гуаме и Сайпане, во Франции и Германии. В Лондоне 1800 офицеров и солдат подписали телеграмму в Вашингтон: «Мы требуем объяснения задержки нашего возвращения на родину… Мы, уставшие, истосковавшиеся по дому, возмущённые солдаты… подлежащие увольнению 1 декабря 1945 года, находимся на Европейском театре более 30 месяцев». Конгрессмены ежегодно получали десятки тысяч писем подобного содержания.

Недовольство военными властями, разумеется, не всегда принимает формы открытого неповиновения или громогласных требований возвращения на родину. В настоящее время сопротивление граждан-солдат военным властям представляет собой смесь недовольства с более открытыми формами действий, частью традиционными, частью чисто современными: марши протеста, издание подпольных газет, объединение в союзы, уклонение от соприкосновения с противником, представление рапортов с требованием увольнения по политическим или религиозно-этическим убеждениям.

Трудно установить точное количество отказывающихся от службы по политическим убеждениям. Заместитель начальника штаба сухопутных войск по разведке генерал-майор Дж. Ф. Фройнд утверждает, что «одно время общее количество лиц с такими политическими убеждениями в сухопутных войсках составляло 285 человек. К ноябрю 1969 года оно увеличилось до 547. В декабре 1969 года упало до 525 и теперь стабилизировалось примерно на этом уровне».

Однако учитывать только противников военной службы по политическим мотивам, выявленных военной разведкой, — значит серьёзно недооценивать степень недовольства в вооружённых силах. К ним надо добавить тысячи солдат, которые периодически участвуют в маршах, подписывают петиции (одну только антивоенную петицию, опубликованную в «Нью-Йорк тайме» 9 ноября 1969 года, подписали 1365 солдат, находящихся на действительной военной службе) и помогают распространять подпольные газеты. Кроме того, десятки тысяч военнослужащих читают подпольные газеты, носят эмблемы мира, показывают знак победы или поднимают сжатый кулак. В общем в армии насчитывается довольно значительное число людей, недовольных отнюдь не только условиями службы и пищей.

Политическое недовольство проявляется главным образом в бесчисленных мелких выступлениях. Случается, что в тёмном кинозале солдаты восторженно кричат и аплодируют, когда Арло Гатри в «Ресторане Алисы» восклицает: «Убить, убить, убить!», имея в виду психиатра призывного центра. Недовольство солдат находит выражение в письмах к родителям и друзьям или в откровенных разговорах в казарме в часы отдыха.

Иногда оно проявляется и в работе. Музыкант оркестра нарочно играет не в той тональности; механик возится пять дней с простым ремонтом; писарь подделывает документы другому солдату, чтобы освободить его от службы за границей; армейский радиокомментатор осуждает военную цензуру.

Эти формы сопротивления наблюдаются не только в самих США, но и в американских войсках, находящихся за границей.

Большое значение имел, например, рост числа американских солдат, которые во Вьетнаме намеренно избегали соприкосновения с противником. Один сержант откровенно писал в письме:

«Почти все солдаты моего взвода настроены против войны. Эта общая болезнь охватила всю роту. На командиров мелких подразделений вроде меня солдаты нажимают, требуя, чтобы мы выполняли боевые задания по принципу, как здесь говорят, „ищи, но избегай“, действуя как можно осторожнее и избегая опасности».

Другой солдат, участник войны во Вьетнаме, говорит: «Наш командир батальона скажет вам, что сегодня ночью мы выставим засады, и, может быть, даже сам поверит этому. Но никаких засад не будет. Пехотинцы просто выйдут из базы и передадут по радио, что установили засаду в указанном пункте, а на самом деле они расположатся в каком-нибудь лагере южновьетнамской армии, будут курить наркотики, пить пиво, а наутро вернутся на базу».

На фоне подобных актов протеста и полупассивного сопротивления за последние несколько лет возникло так называемое «движение американских солдат». Как и прочие недавно возникшие политические движения, оно носит широкий, но аморфный характер. У него нет центрального штаба, который отдавал бы директивы десяткам дисциплинированных исполнителей. Нет у него и выдающихся лидеров, которые пользовались бы всеобщим уважением, как выразители взглядов или духовные руководители. Движение американских солдат — это движение множества маленьких людей, совершающих мелкие дела, иногда по отдельности, иногда совместно. Их связывают две общие политические цели: противодействие войне в Индокитае и защита гражданских прав солдат.

Те, кто связал себя с движением американских солдат, являются представителями широких и разнообразных слоёв американских военнослужащих. Среди них имеются разочарованные младшие офицеры, рассерженные негры, выпускники колледжей (26 процентов уволенных из вооружённых сил в 1969 году учились в колледжах) и несколько идейных революционеров, которые вступили в вооружённые силы специально с целью политической борьбы.

Столь же различны и мотивы действий участников движения. На одних повлияла служба во Вьетнаме, и они стремятся выразить свои новые политические убеждения; другие хотят нанести ответный удар по военной машине, которая их изводит; третьи просто борются за утверждение своей личности или за сохранение здоровья.

Даже среди более идейных солдат мотивы также разнообразны. Одни рассматривают сопротивление внутри вооружённых сил как средство окончательного прекращения войны во Вьетнаме или хотя бы предотвращения будущих войн подобного характера. Другие смотрят на солдатскую организацию как на средство привить рабочей молодёжи радикальные политические взгляды. Некоторые мечтают о нейтрализации вооружённых сил как орудия подавления и даже о превращении их в революционную силу.

Однако для большинства солдат главным соображением является не какая-то отдалённая политическая цель, а непосредственная, насущная потребность что-то сделать.Для них, как солдат, война во Вьетнаме — живая реальность, а не абстракция, как для большинства граждан. Они повседневно ощущают, что ими вертят как угодно. Солдату претит трудиться ради дела, которое он считает отвратительным, и он чувствует себя счастливее, свободнее и проникается чувством собственного достоинства, когда набивает конверты антивоенными листовками. Он боится наказания и даже предвидит его, но всё равно присоединяется к движению.

Почти на каждой крупной базе в Соединённых Штатах и в Европе существуют группы протеста. Одна из первых групп была создана в Форт-Джексоне, штат Южная Каролина. В январе 1969 года рядовой Джо Майлс достал магнитофон и несколько лент с записью речей Малькольма Икса[49] и по вечерам начал запускать их в казарме. На прослушивание сначала собирались негры и пуэрториканцы, которые и создали группу под названием «Солдаты, объединившиеся против войны во Вьетнаме», или «Объединённые солдаты». Скоро группа разрослась, в неё вошли также белые солдаты.

«Объединённые солдаты» решили посвятить свою деятельность борьбе за конституционные права солдат и прекращение войны во Вьетнаме. Они направили начальнику гарнизона петицию с просьбой предоставить помещение для проведения открытого митинга. Петицию подписали несколько сот солдат, но командование гарнизона в Форт-Джексоне отказалось принять её на том основании, что это, мол, «коллективка». С помощью адвокатов, борющихся за гражданские свободы, «Объединённые солдаты» обратились в суд с просьбой, чтобы последний определил, имеют ли солдаты право подавать коллективные петиции военным властям и проводить антивоенные митинги. Федеральный апелляционный суд отклонил эту просьбу.

В Форт-Блиссе, около Эль-Пасо (штат Техас), летом 1969 года собралась другая группа солдат — противников войны. Это были преимущественно белые солдаты-призывники. Они назвали свою группу «Солдаты за мир». «Мы боремся за свои права, — говорил рядовой Невинс. — Мы продолжаем верить, что американское общество можно перестроить в лучшую сторону путём ненасильственных действий. Как известно каждому солдату, в Америке слишком много насилия. Мы остро нуждаемся в мирной альтернативе».

Группа «Солдаты за мир» стала выпускать газету «Гиглайн», являющуюся рупором их идей. Был создан центр движения, который обеспечивал юридическую помощь солдатам, направлял письма конгрессменам и сенаторам, установил связи с местной прессой.

Активистов организации одного за другим переводили во Вьетнам, в Корею, Германию, а также на другие военные базы в США; но не успевали убрать одного «смутьяна», как вместо него появлялся другой. Самым крупным выступлением организации «Солдаты за мир» явилась демонстрация 15 января 1970 года, когда начальника штаба сухопутных войск генерала Уильяма Уэстморленда, прибывшего в Эль-Пасо, встретил пикет из восьмидесяти солдат, нёсших плакаты с надписями: «Мир патриотичен» и «Мы протестуем против жестокостей в военных тюрьмах».

Ещё одна организация — «Движение за демократические вооружённые силы» — зародилась летом 1969 года. Инициаторами её создания стали матросы Том Ксеки, Андре Карлсон, Роберт Мейхони и Джек Ноуэл, служившие тогда в военно-морской базе Норд-Айленд в Сан-Диего, которых преследовали за хранение антивоенной литературы и плакатов. Они решили вместе с группой гражданских лиц основать газету под характерным названием «Чёрная сила»[50].

Тем временем в учебном центре морской пехоты Кэмп-Пендлтон, в тридцати милях к северу от Сан-Диего, группа негров, мексиканцев и белых морских пехотинцев тоже разрабатывала планы антивоенных действий и издания газеты. «Собралось множество парней, и мы обсуждали, что же именно происходит в вооружённых силах, — рассказывает сержант Джек Андерсон. — Мы поняли, что нас угнетают и что нельзя просто сидеть сложа руки и мириться с этим. Мы не можем молчать, зная, что начальство истолкует наше молчание как признак покорности».

В ноябре 1969 года морские пехотинцы и моряки объединили усилия, выступив вначале совместно инициаторами действий по вьетнамскому мораторию, а потом установив более прочные связи и организовав «Движение за демократические вооружённые силы». Они разработали программу из двенадцати пунктов: 1) право отказываться от выполнения политически вредных служебных обязанностей, например от участия в войне во Вьетнаме или подавлении беспорядков; 2) право подавать коллективные прошения; 3) прекращение жестокого обращения с новобранцами и с заключёнными военных тюрем; 4) изъятие военных судов из компетенции командования; 5) минимальное жалованье для солдат, равное минимальному жалованью для гражданских лиц; 6) ликвидация обращение «сэр»; 7) ликвидация расизма; 8) освобождение всех политических заключённых; 9) прекращение пропаганды войны; 10) отмена призыва; 11) немедленный вывод американских войск из Вьетнама; 12) предоставление всех конституционных прав солдатам.

Гораздо менее радикальной, чем «Движение за демократические вооружённые силы», является другая группа, состоящая из офицеров и получившая название «Движение озабоченных офицеров» (ДОО). Большинство её членов — младшие офицеры, проходящие службу в Вашингтоне.

Члены «Движения озабоченных офицеров» считают себя лояльными, заслуживающими доверия военнослужащими, которые пользуются правом высказаться по жизненно важным вопросам. Главные пункты их программы изложены в специальном информационном бюллетене, изданном в мае 1970 года:

«…Решительное сопротивление продолжению войны во Вьетнаме. ДОО осуждает военную политику, которая превратила внутреннюю политическую борьбу в гибельную для государства кровавую баню… ДОО отвергает такие нелепые меры, как счёт убитых, что ведёт к повальному избиению ни в чём не повинных граждан и позволяет называть победами уничтожение посевов и деревень. ДОО выступает против ассигнования львиной доли национальных ресурсов на военные цели… Внутри самой военной организации ДОО поддерживает свободу выражения разных мнений. Солдатские движения, выдвигающие законные требования, подавляются военной иерархией, которая рассматривает искренние сомнения как угрозу своей власти».

Пожалуй, самой крупной или, по крайней мере, самой разветвлённой организацией в солдатском движении является «Союз американских военнослужащих» (CAB), который насчитывает, по данным его руководителей, несколько тысяч членов. Теоретически CAB построен по образцу гражданских профессиональных союзов. Он имеет национальный комитет в Нью-Йорке, который возглавляет бывший рядовой Энди Стэпп, и около дюжины местных отделений, претендующих на известную автономию.

Впрочем, CAB меньше всего намеревается стать профессиональным союзом, наподобие союза водителей грузовых автомобилей. Он действительно заинтересован в расширении солдатских прав, но не ради дополнительных льгот и привилегий или увеличения жалованья. Прежде всего члены союза надеются, что, держась вместе, солдаты сумеют дать отпор «придиркам карьеристов». В конечном счёте они предвидят создание могущественного союза, который даст возможность солдатам отказываться от предосудительных служебных заданий, хотя этот день, по-видимому, очень далёк.

2

О том, что военное командование обеспокоено растущим недовольством солдат, свидетельствует его двойственное отношение к молодёжной оппозиции: с одной стороны, оно проявляет большую терпимость к таким неполитическим формам бунтарства, как ношение длинных волос, увлечение поп-музыкой и даже употребление марихуаны; с другой стороны, последовательно проводит политику самого сурового пресечения любых политических взглядов, противоречащих официальным догмам.

Командование ВМС, исстари считавшееся среди видов вооружённых сил самым строгим ревнителем воинского порядка, выступило инициатором либерализации правил, относящихся к внешнему виду военнослужащих и форме одежды. Согласно указаниям начальника штаба военно-морских сил адмирала Элмо Замуолта, матросам разрешается носить бороды, бачки и усы, если они аккуратно подстрижены, и ходить в гражданском платье вне службы. Несколько смягчены также наказания за курение марихуаны.

Однако уступки наркоманам сопровождаются серьёзными согласованными мерами по пресечению политического недовольства. Военное командование согласно терпеть солдат, которые курят марихуану, но совершенно нетерпимо к тому, чтобы солдаты имели и высказывали свои политические взгляды.

Самым действенным сдерживающим средством для тех, кто лелеет мысль о протесте или какой-то форме сопротивления власти командования, является страх. Такое положение типично для тоталитарного общества, где никому нельзя доверять, где за каждым следят, где правила истолковываются так, как говорит тот, кто их навязывает, и где наказывают быстро, и несправедливо. В таких условиях мужество скоро увядает, и человек в первую очередь заботится о том, как выжить.

Страх постоянно усиливается придирками и мелкими издевательствами со стороны командиров. Типичными мерами, применяемыми против «смутьянов», являются лишение увольнений, назначение в неприятные и ненужные наряды. В секретной докладной записке командования гарнизона Форт-Карсон, штат Колорадо, говорилось, как следует поступить, чтобы не допустить участия антивоенно настроенных солдат этого гарнизона в собрании, посвящённом вьетнамскому мораторию. Одного из активистов, говорится в записке, можно задержать в гарнизоне под предлогом осмотра, другого — назначить в караул, третьего — занять «оформлением приказов по части» и т. п.

Другим излюбленным методом наказания являются переводы из одного гарнизона в другой (обычно отдалённый). Рядового Джо Майлса, который организовал группу «Объединённые солдаты» в Форт-Джексоне, сперва быстро перевели в Форт-Брэгг, а оттуда — в какой-то заброшенный гарнизон вблизи Полярного круга. Матрос Роберт Маэни, один из моряков, выступавших в Сан-Диего против войны, был переведён на остров Мидуэй. Сержант Майкл Сэндерс, входивший в состав подразделения почётного караула у могилы Неизвестного солдата, не сделал ничего особенного — только сказал репортёру «Курьер джорнел», местной газеты своего родного города Луисвилла, что он против войны в Индокитае. Его тотчас перевели в действующую часть во Вьетнам.

Широко распространено наблюдение за солдатами, подозреваемыми в участии в антивоенной деятельности. Последние сообщения обнаруживают, что такое наблюдение даже выходит за пределы военного ведомства. Так, по словам капитана Кристофера Пайла, служившего в разведывательном управлении сухопутных войск в Форт-Холаберде, штат Мэриленд, в стране действует около тысячи армейских контрразведчиков, занимающихся слежкой за деятельностью таких гражданских организаций, как Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения, Конференция христианских руководителей Юга и Американский союз борьбы за гражданские свободы. Например, 116-я группа военной разведки содержит штат из двадцати агентов, задачей которых является слежка за политически активными лицами в районе Вашингтона. Некоторые агенты 116-й группы отрастили бороды и длинные волосы, чтобы сойти за студентов колледжей; другие выступают в роли фотокорреспондентов, чтобы получить фотографии для секретных досье.

Ведение такого рода разведывательной деятельности в отношении гражданских лиц, протестующих против политики правительства, даёт некоторое представление о том, насколько далеко заходит военное командование, «заботясь о своих интересах». По общему мнению, в каждой группе инакомыслящих солдат имеются по крайней мере один-два информатора из военной контрразведки или отдела уголовного розыска военной полиции. Считается также само собой разумеющимся, что на каждом мало-мальски важном митинге присутствует соjтветствующее количество агентов и что каждый митинг протеста фотографирует целый взвод «фотолюбителей» из контрразведки.

Один из самых поразительных случаев такой слежки связан с делом матроса Роджера Приста, который единолично издавал антивоенный листок. В конце концов его отдали под суд, но до этого за ним в течение нескольких месяцев следили не меньше двадцати пяти агентов флотской контрразведки.

Умонастроения не в меру старательных офицеров военной контрразведки достаточно хорошо отражены в нижеследующем меморандуме, попавшем в руки солдат, противников войны, в Форт-Раккере, штат Алабама:

«Командиры должны проявлять бдительность в отношении следующих действий: а) ношение пацифистских символов; б) подписка на антивоенные издания и хранение их; в) поддержка „новых левых“, пацифистских, коммунистических и расовых групп и членство в этих организациях.

Все это может служить признаком того, что данное лицо поддерживает дело, которое не соответствует интересам национальной безопасности.

В течение прошлого года мы провели расследование по делу примерно 15 солдат, которые прикрепили пацифистские символы к машинам. Это было сделано с полным сознанием того, что пацифистский символ принят «новыми левыми», диссидентскими элементами в наших колледжах и организациями коммунистического фронта, которые поставили себе задачу руководить диссидентскими элементами в вооружённых силах…

Ношение пацифистских символов почти во всех случаях используется для того, чтобы продемонстрировать открытое неуважение к законности и порядку, и указывает, что лицо, носящее такие символы, придерживается антивоенных и антиправительственных взглядов.

Хотя ношение этого символа само по себе не является основанием для проведения расследования или принятия репрессивных мер, оно даёт достаточно оснований для внимательного и постоянного наблюдения за поведением данного субъекта, пока он находится в Форт-Раккере. В каждом случае выявления таких лиц мы просили командиров подразделений сообщать все сведения отрицательного характера о них. Наши усилия были вознаграждены: четыре солдата были уволены как нежелательные элементы, двое заключены в тюрьму, а остальные после знакомства с нами отказались от своих взглядов».

Помимо непосредственного наблюдения за деятельностью солдат различные органы военной контрразведки поддерживают связь с предпринимателями, полицией и политическими деятелями городов, находящихся вблизи от военных баз. Они изыскивают способы побуждать гражданских лиц к сотрудничеству в деле контроля над нежелательными формами деятельности солдат.

Вот типичный пример: очередной номер антивоенной газеты «Эбавграунд», издающейся в Форт-Карсоне, планировалось отпечатать в одной из типографий в Колорадо-Спрингсе, принадлежащей фирме «Пирлесс грэфикс». Агенты военной контрразведки, ФБР и местной полиции посетили правление фирмы, в результате чего фирма в последнюю минуту отказалась от выполнения заказа.

Главной мишенью деятельности агентов военной контрразведки являются антивоенные кафе, которые с 1967 года работают вблизи многих военных гарнизонов в различных районах Соединённых Штатов. Эти же кафе служат постоянным местом встречи близких по взглядам солдат, там они могут беседовать, слушать музыку и, может быть, принимать решения о тех или иных действиях.

Военная контрразведка с самого начала очень внимательно следила за этими кафе. Находящийся в Нью-Йорке «Фонд американских военнослужащих», который участвовал в финансировании многих кафе, был лишён права на освобождение от налогов. В каждом гарнизоне, вблизи которого работало антивоенное кафе, офицеры предупреждали солдат, что посещать кафе не рекомендуется.

Самой эффективной тактикой было признано давление на владельцев недвижимости в городах, где размещаются антивоенные кафе. Там повторялось одно и то же: агенты военной контрразведки и ФБР обходили владельцев недвижимости и местных политических деятелей. Договоры на аренду и разрешения на содержание кафе таинственно исчезали или ставились под сомнение.

В кафе «Шелтер хаф» вблизи Форт-Луиса, штат Вашингтон, куда военное командование безуспешно пыталось преградить доступ солдатам, полиция города Такома арестовала двух гражданских служащих по обвинению в моральном растлении несовершеннолетнего: один солдат, не достигший 21 года, играл в «Шелтер хаф» в настольный футбол — «преступление», которое совершается сотни раз в день во всех учреждениях армейской службы отдыха и развлечения.

В Малдрафе, штат Кентукки, невдалеке от Форт-Нокса, открытие солдатского кафе в 1969 году побудило городской совет приказать начальнику полиции «тщательно проверять» всех лиц, подающих заявления об открытии подобных предпрятий. Начальник полиции решил, что хозяева кафе по своему характеру и репутации не соответствуют требованиям нового постановления местных властей. В выдаче разрешения им отказали.

В Колумбии, штат Южная Каролина, реакция местных властей была ещё суровее. Окружной судья Э. Гарри Эгнью приговорил троих служащих «ЮФО», самого старого из солдатских кафе, к шести годам тюремного заключения за нарушение общественного порядка, а полиция закрыла кафе.

3

Государство может воздействовать на граждан, которые решительно отказываются от военной службы, четырьмя способами: заставить их служить в вооружённых силах, заключить в тюрьму, разрешить им служить стране иным образом или совершенно оставить их в покое. До принятия закона об обязательной воинской повинности 1863 года Америка придерживалась последнего из упомянутых методов. С тех пор всякий раз, когда вводилась воинская повинность, США отдавали предпочтение принуждению уклоняющихся или заключению их в тюрьму. Только в крайне редких случаях правительство предоставляло гражданам — противникам военной службы по убеждениям — возможность служить стране иным образом.

Первый федеральный закон о воинской повинности, действовавший во время гражданской войны, разрешал лицам, заявившим об отказе ношения оружия по религиозным убеждениям, служить в госпиталях или вовсе освобождал их от службы при условии уплаты ими 300 долларов, которые поступали в фонд помощи больным и раненым. Во время первой мировой войны и вторично с 1940 года призывным комиссиям было дано право назначать противников ношения оружия по религиозным убеждениям на нестроевые должности или на гражданские работы государственного значения. Теперь большинство лиц с такими религиозными убеждениями отбывают свои два года обязательной службы в гражданских больницах или органах социального обеспечения. Назначенные на нестроевые должности в вооружённых силах обычно служат в качестве медицинского персонала [51].

В основе американского законодательства относительно отказывающихся от военной службы по убеждениям лежат два главных положения: во-первых, принуждение граждан носить оружие вопреки их убеждениям противоречит принципам демократии, и, во-вторых, из людей, искренне возражающих против войны и убийства, всё равно не получаются хорошие солдаты.

Однако эти разумные положения в значительной степени сводятся на нет двумя другими принципами национальной политики, а именно: во-первых, государство должно признавать отказ от военной службы только по религиозным убеждениям, и, во-вторых, нельзя выступать против какой-то одной войны, а надо быть противником самой идеи убийства при любых обстоятельствах. В течение долгого времени считались заслуживающими уважения убеждения только тех граждан, которые принадлежали к укоренившимся религиозным пацифистским сектам — квакерам, меннонитам, адвентистам седьмого дня.

Закон о воинской повинности 1967 года формально освобождал от строевой службы всех лиц, «которые по причине религиозного воспитания и вероисповедания являются убеждёнными противниками участия в войне в любой форме. Употреблённый в данном подразделе термин „религиозное воспитание и вероисповедание“ не включает политических, социальных и философских взглядов или чисто личных нравственных убеждений».

Первоначальное право определять, кого из граждан следует считать отказывающимися от военной службы по убеждениям, принадлежало не юридическим инстанциям, а, как предписано конгрессом, военным органам, занимающимся призывом. Даже при самых благоприятных условиях исполнительному органу правительства трудно, да и не подобает выносить решение по поводу убеждений граждан. Поручив эту неприятную задачу тому самому федеральному органу, который занимается призывом людей на военную службу, конгресс присовокупил к этому основному несоответствию ещё и проблему весьма серьёзного столкновения интересов.

Совершенно очевидно, что призывные органы стремятся свести к минимуму количество отказывающихся от службы по убеждениям. Они склонны отдавать предпочтение потребностям государства в живой силе перед потребностями личности; такое отношение распространено повсеместно — от самой захолустной из четырех тысяч местных призывных комиссий до высшей инстанции призывной системы в Вашингтоне. Поэтому, когда верховный суд вынес решение по делу некоего Уэлша о том, что отказ от военной службы может основываться не только на традиционных религиозных убеждениях, но и на глубоко укоренившихся морально-этических взглядах, начальник призывной службы Кертис Тарр тут же дал указания местным призывным комиссиям особенно строго подходить к оценке этических или моральных убеждений.

Поскольку предоставление статуса отказывающегося от военной службы по убеждениям так долго ограничивалось членами определённых религиозных сект, всегда считалось невозможным, что люди добьются этого статуса после того, как наденут военную форму. Законодательство касалось только классификации гражданских лиц; военное командование не признает такой классификации для тех, кто призван на военную службу.

В 1945 году рядовой Генри Вебер отказался вопреки приказанию от прохождения стрелковой подготовки. Его приговорили к шести месяцам каторжных работ; после отбытия наказания ему опять приказали заняться стрелковой подготовкой. Он снова отказался и снова был предан военному суду. На суде он разъяснил: «Я не возражаю служить санитаром или на любой другой должности, где не приходится убивать других людей». На этот раз его приговорили к смертной казни. После многочисленных протестов общественности приговор Веберу заменили пожизненным заключением, потом снизили до двадцати лет. Только в 1962 году военное командование наконец приняло постановление о допустимости отказа солдат от службы по убеждениям.

Армейские инструкции о предоставлении права на отказ от службы по убеждениям аналогичны инструкциям призывных органов, только они ещё строже. Солдат в этом случае должен быть противником убийства по мотивам религиозного воспитания и вероисповедания. Он должен быть противником участия во всех войнах, а не только в определённой войне. Кроме того — и это самое коварное требование, — он должен доказать, что его убеждения возникли из жизненного опыта до вступления в армию, но окончательно определились только после поступления на военную службу. Если его взгляды вполне сформировались до вступления в армию, его дело проиграно; если, с другой стороны, его убеждения сложились исключительно под влиянием опыта армейской жизни, дело его тоже проиграно. Иными словами, его взгляды должны не только соответствовать окончательно принятому официальному определению отказа от военной службы по убеждениям, но и развиваться в должное время и с должной скоростью.

Ходатайствовать о предоставлении статуса отказывающегося от службы по убеждениям в рядах вооружённых сил — трудное дело, потому что благоприятный исход маловероятен. Три из каждых четырех заявлений об увольнении по таким мотивам отвергаются, и солдат, который после этого продолжает придерживаться своих убеждений, должен быть готов отбыть срок в военной тюрьме. Он должен иметь солидное состояние или быть готовым залезть в долги, так как судебные баталии обходятся недёшево.

Первое, что надлежит сделать военнослужащему, отказывающемуся от службы, — это усвоить своё право на ходатайство об увольнении и всю последующую процедуру. Это сама по себе нелёгкая задача, так как на военной службе, как известно, очень трудно получить точную информацию по такому вопросу.

Во-вторых, солдат обязан подать рапорт своему командиру о намерении добиваться статуса отказывающегося от службы по убеждениям. Командир может рассердиться и обозвать солдата трусом, ханжой и т. п., но, что бы ни говорил командир, проситель должен взять себя в руки и приготовиться к преследованиям, которым он обязательно будет подвергаться в последующем.

В-третьих, солдату нужно подготовить и подать письменное прошение, которое должно представлять собой подробный самоаналитический документ, подкреплённый письмами от священников, учителей и других респектабельных лиц. Главным в прошении является объяснение, в котором, согласно директиве министерства обороны 1300.6, солдат должен изложить характер своего «религиозного воспитания и вероисповедания». Он обязан сообщить, «как, когда, у кого или из какого источника (он) получил воспитание и приобрёл убеждения, лежащие в основе его прошения». Он должен объяснить, «при каких обстоятельствах, если есть таковые, (он) допускает применение силы», а также описать «поступки и поведение на протяжении (своей) жизни, которые… наиболее заметно демонстрируют (sic!) последовательность и глубину его религиозных убеждений».

Затем с просителем беседуют военный психиатр и капеллан. Цель психиатрической консультации — определить, не страдает ли солдат психическим расстройством (при этом, очевидно, имеется в виду, что человек, решительно возражающий против убийства, должно быть, не в своём уме).

Наконец, солдат, добивающийся статуса отказывающегося от службы по убеждениям, имеет право (которым стоит воспользоваться) на беседу с офицером среднего ранга, «компетентным в вопросах политики и процедуры по делам об отказе от службы по убеждениям». Обычно такой офицер — адвокат из ведомства начальника военно-юридической службы или управления личного состава. Обсудив с солдатом все аспекты его убеждений, этот офицер составляет рапорт и рекомендует либо удовлетворить, либо отвергнуть ходатайство. Его суждению придаётся значительный вес.

Окончательное решение по ходатайству принимает консультативная комиссия министерства обороны, состоящая из представителей управлений службы военных священников, военно-юридической службы, военно-медицинской службы и управления личного состава. Если решение отрицательное, то практически в рамках военного ведомства апеллировать уже некуда. Солдат может отказаться от несения службы в армии, пока он добивается рассмотрения дела в федеральном суде, но тем-самым он навлекает на себя наказание военного суда, и нет никакой гарантии, что ему в конце концов удастся добиться своего. Единственное, в чём он может быть уверен, — это то, что его упекут в тюрьму, а адвокат предъявит ему счёт.

Можно доказать (и иногда представители вооружённых сил это доказывают), что порядок рассмотрения дел об отказе от военной службы по убеждениям в армии более справедлив, чем в призывных органах. При этом указывают, что подавший прошение военнослужащий может иметь адвоката, который присутствует при его беседе с офицером, тогда как призывника во время слушания его дела в призывной комиссии адвокат сопровождать не может. Кроме того, то обстоятельство, что в вооружённых силах решения принимаются центральным аппаратом, а не местными органами, обеспечивает единообразие и более строгое соблюдение официальных инструкций.

Хотя эти утверждения сами по себе обоснованны, тем не менее справедливо и то, что военное командование никогдане сможет стать истинно беспристрастным судьёй для отказывающихся от военной службы. Ведь если предоставление призывным органам права выносить решение об убеждениях граждан порождает существенное противоречие интересов, то противоречие, заложенное в праве военного командования решать судьбу своих солдат, отказывающихся от службы по убеждениям, достигает значительной степени.

Заявления солдат, отказывающихся от службы, по самому своему характеру должны быть полны оскорбительных для вооружённых сил и их целей замечаний. Отказывающиеся от службы пишут и говорят о бессмысленности убийств, совершаемых вооружёнными силами в Индокитае, об отвратительной бесчеловечности в обучении новобранцев или, как писал один из таких солдат, о «поразительной порочности всей системы». Как можно ожидать от людей, строящих свою карьеру на бизнесе войны, беспристрастного решения судьбы молодых людей, которые считают всё, что поддерживают эти люди, безнравственным?

К тому же военное командование не желает увольнять солдат ни по каким причинам. Поэтому многие ходатайства отклоняются без всяких доказательств того, что проситель якобы неискренен или что его убеждения не имеют никакого отношения к религии. В течение первых трех лет массового сосредоточения войск во Вьетнаме военное командование не утвердило ни одного ходатайства об увольнении по убеждениям — не потому, что они были недостаточно убедительными, а просто потому, что в то время признание подобных претензий противоречило политике военного командования.

Пока президент США сохраняет право вовлекать вооружённые силы в необъявленные, необоронительные войны, достаточным основанием для отказа от военной службы должно быть глубокое и искреннее отвращение гражданина к убийству людей в войне, в которой его заставляют участвовать.

4

Проблемы призыва вообще и отказа от военной службы по убеждениям в частности характерны не только для нашего общества. Поэтому, может быть, поучительно рассмотреть, как решает эти проблемы другая страна, тесно связанная с нами в политическом и культурном отношении.

Из всех имперских держав нового времени наиболее долго преуспевающей была Великобритания. Ни в одной из её агрессивных войн не вводилась воинская повинность. Призыв в Англии объявлялся только в двух случаях: во время первой мировой войны и с 1939 по 1955 год.

В течение первого из этих двух периодов политика Англии в отношении отказывающихся от военной службы по убеждениям не была образцом гуманности. Сотни искренних идейных противников войны заманивались в игру в «кошки-мышки», их предавали военному суду и не один раз сажали в тюрьму за отказ участвовать в боевых действиях. Но, в отличие от Соединённых Штатов, Англия извлекла кое-какие уроки из своего опыта в первой мировой войне. Ко времени вторжения Гитлера в Польшу Англия была готова охранять свободу совести, за которую собиралась воевать.

Когда в 1939 году в палату общин был внесён законопроект о восстановлении воинской повинности, правительство разъяснило, что не будет преследовать тех, кто искренне не желает убивать людей; главной заботой правительства было не допускать злоупотребления положениями об отказе от службы по убеждениям. Поэтому, когда парламент утвердил закон о воинской повинности, он одновременно утвердил порядок признания отказа от службы по убеждениям, который отражает многовековую английскую традицию политической терпимости[52].

Согласно этому закону, который оставался в силе до отмены воинской повинности в 1955 году, единственным критерием обоснованности отказа от службы по убеждениям была искренность убеждений. Государству не было дела до характера убеждений отказывающегося от службы; он мог мотивировать свой отказ религиозными, нравственными, экономическими, политическими, социологическими или астрологическими соображениями; он мог быть противником всякой войны или только войны против Гитлера. Важно было не то, что он думает, а насколько честно и глубоко он придерживается своих убеждений.

Мужчинам в возрасте от 18 до 41 года предоставлялся выбор встать либо на военный учёт, либо на временный учёт лиц, отказывающихся от службы. Тех, кто вставал на военный учёт, призывали; те, кто заявлял об отказе от военной службы по убеждениям, должны были в письменной форме изложить свои взгляды, а затем предстать перед местным трибуналом для так называемой классификации.

Во всей Англии было создано шестнадцать местных трибуналов, в каждый из которых входило по пять человек, и шесть апелляционных трибуналов в составе трех человек.

Молодой человек, добивающийся статуса отказывающегося от службы по убеждениям, заполнял форму, в которой не было каверзных вопросов относительно теологических тонкостей, а просто оставлялось место для «любого заявления, которое вы хотите представить в поддержку своего ходатайства». Затем его дело заслушивал местный трибунал.

В отличие от американских призывных комиссий, в Англии дела слушались открытым заседанием; просителя мог представлять адвокат или товарищ; он имел право вызывать свидетелей для дачи показаний под присягой.

Более того, проситель мог высказывать свои убеждения, не заботясь о тонкостях формулировок. Многие из освобождённых от воинской повинности были социалистами, которые утверждали, что не могут участвовать в войне за капиталистические интересы. Были среди них также индийцы и пакистанцы, которые отказывались воевать в английской армии, пока их страны остаются порабощёнными колониями. Некоторые открыто симпатизировали нацистам и заявляли, что не могут с чистой совестью воевать против немецкого рейха.

Заслушав дело просителя, местный трибунал мог вынести одно из четырех определений: безоговорочное освобождение от всякой воинской и трудовой повинности; постоянная регистрация в качестве отказывающегося от службы по убеждениям с обязанностью нести трудовую повинность в гражданских организациях; зачисление на военную службу на нестроевые должности и зачисление на военную службу на строевые должности.

Лица, назначенные на гражданскую службу, часто использовались в системе гражданской обороны и в пожарной охране. Они также были заняты в сельском хозяйстве, в госпиталях и организациях помощи и в частных предприятиях, которые считались действующими на благо страны. Нестроевых солдат обычно назначали в рабочие части, аналогичные американским морским десантным инженерным частям.

Проситель мог обжаловать неблагоприятное решение в соответствующий апелляционный трибунал в течение двадцати одного дня. При подаче апелляции он имел право получить письменное решение местного трибунала. Апелляция рассматривалась на открытом заседании, и истец мог опять прибегнуть к помощи адвоката.

Статистические данные за 1939-1948 годы показывают, что из общего количества 61 227 человек, вставших на учёт как отказывающиеся от военной службы, 2868, или 5 процентов, были безоговорочно освобождены от воинской повинности. Около 23 000, или 38 процентов, были зарегистрированы как отказывающиеся от службы по убеждениям и направлены для несения трудовой повинности в гражданских организациях. Около 17 000, или 21 процент, были назначены на нестроевые должности в вооружённых силах, примерно такому же количеству не был предоставлен статус отказывающихся от службы по убеждениям, и они были направлены для несения строевой службы в войска.

Глава VII

УТРАТА ПРАВ

Вступая в вооружённые силы, человек отказывается от чёртовой уймы вещей.

Но я никогда не считал, что он отказывается от права высказывать своё мнение.

Генерал Дэвид Шоуп, бывший командующий морской пехотой США

1

Дэниел Эмик и Кеннет Столт — два преступника, которых меньше всего ожидал бы встретить тюремщик. Эмик — кроткий, вежливый молодой человек, он любит читать, размышлять и играть на музыкальных инструментах. У Столта худощавое, более суровое лицо, но вскоре обнаруживается, что он тихий, замкнутый человек и убеждённый противник насилия.

Эмик вырос в пригороде Лос-Анджелеса. Его отец двадцать лет был проповедником секты мормонов, а теперь распространяет «Всемирную литературную энциклопедию». Он внушил сыну религиозные взгляды на жизнь, хотя мировоззрение Эмика более созерцательное, чем у отца. Его призвали в 1967 году.

Столт учился в нескольких католических школах в Мэриленде, а потом, когда его родители переехали на Запад, — в южной Калифорнии. Его отец, бывший морской пехотинец, работает агентом по страхованию жизни. В 18 лет Столт покинул дом. Он проучился около года в одном колледже, когда его призвали и для прохождения обучения отправили в Форт-Орд. Там он встретился с Эмиком. «Я впервые заметил Эмика после долгого дня занятий, — вспоминает Столт. — Этот новобранец сидел в казарме, погрузившись в мысли и дымя сигаретой». У обоих солдат нашлось много общего: обоюдный интерес к религиозным вопросам и отвращение к организованному убийству.

По окончании обучения Эмик был назначен трубачом в оркестр Форт-Орда, а Столт получил приказ явиться в Форт-Полк, штат Луизиана, чтобы оттуда отправиться во Вьетнам. Однако он отказался сесть в самолёт, заявив своему командиру, что готов служить во Вьетнаме санитаром, но никогда не возьмёт в руки оружие. По каким-то причинам против него не возбудили дела, но и не направили в Форт-Сэм-Хьюстон для обучения на санитара, а оставили в Форт-Орде писарем в госпитале.

Пока тянулись месяцы службы, Эмик и Столт проводили много времени вместе. Столт приходил в казарму к Эмику, они слушали музыку или обсуждали прочитанные книги. Иногда они делились мнениями о сущности военной службы и говорили об отказе, полученном Столтом на рапорт с просьбой считать его отказывающимся от службы по убеждениям.

Потом главной темой их бесед стала война во Вьетнаме. Эмик, который больше любил читать, раздобыл книги об Азии — «Безобразный американец» и «Нация баранов» Уильяма Ледерера[53]. Он следил за событиями во Вьетнаме по сан-францискской газете «Кроникл» и журналу «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт». На него произвели большое впечатление антивоенные заявления генерал-лейтенанта в отставке Джеймса Гейвина[54], которые он читал в нескольких журналах и газетах.

Как-то вечером в феврале 1968 года, вскоре после тактических занятий, Эмик и Столт зашли в гарнизонную библиотеку, где работал один их товарищ. Тот отвёл их в одну из комнат и попросил подождать, пока он освободится. В этой комнате была пишущая машинка и мимеограф. Чтобы как-то убить время, Столт сел за машинку и принялся выстукивать заявление о своих убеждениях. Закончив, он показал его Эмику и спросил, что тот об этом думает. Эмик сказал, что некоторые пункты он сформулировал бы несколько иначе, но во многом согласен с заявлением.

Заявление, по гражданским понятиям, было довольно безобидным. В нём не выражалось пожелания победы Вьетконгу или поражения Соединённым Штатам, Оно не содержало призыва к нарушению каких-либо законов или неподчинению какому-либо приказу.

Заявление начиналось словами: «Мы протестуем против войны во Вьетнаме». Далее в нём говорилось:

«Мы знаем, что война никогда не принесёт мира. Мира можно достигнуть только мирными средствами. Войну нельзя разумно объяснить, оправдать или простить…

Самый большой вклад, который может сделать Америка в дело международного мира, — это стать миролюбивым государством. Мания преследования со стороны коммунизма, которой мы охвачены, не оправдывает того, что мы совершаем по отношению к вьетнамскому государству и его народу…

Хочет ли американский народ этой войны? Разве у нас, которые должны активно в ней участвовать, есть какое-либо желание вести эту войну? Зачем же мы её ведём? Почему мы позволяем ей продолжаться день за днём?..

Мы объединяемся и организуемся, чтобы высказать свои возражения против этой войны. Если вы хотите конструктивного строительства лучшего мира, прекратите его разрушение. Если вы действительно хотите бороться за мир и свободу, присоединяйтесь к нашему протесту. Мы организуем союз, чтобы высказать своё несогласие и недовольство. Если вы заинтересованы и хотите получить дополнительную информацию, связывайтесь с

рядовым Кеном Столтом, рядовым Дэниелом Эмиком,

личный № 56707892, личный № 56707839,

армейский госпиталь, 52-й армейский оркестр,

Форт-Орд, Калифорния; Форт-Орд, Калифорния».

Столт был не совсем уверен относительно последнего пункта: слово «союз» звучало слишком сильно, и он сомневался, стоит ли его употреблять. Он слышал о Союзе американских военнослужащих и однажды даже написал письмо Энди Стэппу, но понимал, что он слишком замкнутый человек, чтобы стать настоящим организатором союза. После некоторых колебаний они в конце концов решили оставить этот пункт.

Их товарищ всё ещё был занят в библиотеке, поэтому Столт решил сделать восковку и оттиснуть несколько копий своего заявления на мимеографе. «Аппарат стоял тут же рядом — это была сама судьба, — говорил впоследствии Эмик. — Просто для забавы Столт отпечатал около двухсот экземпляров — видимо, ему хотелось увидеть изданным какое-нибудь из своих произведений. Первые пятьдесят экземпляров получились довольно плохо. Остальные мы отнесли ко мне в комнату в казарме музыкантской команды и положили в тумбочку. Они пролежали там пару дней, потом как-то вечером пришёл Столт и сказал: „Почему бы нам не раздать часть листовок?“

Около восьми часов вечера 21 февраля 1968 года Эмик и Столт отправились в солдатский клуб и оставили несколько экземпляров своего заявления на столах. Ещё несколько экземпляров они прикрепили кнопками на телефонных столбах, а один наклеили на борт старого броневика. Остальные листовки они раздали встречным солдатам и вернулись в казарму к Эмику.

«Перед тем как это сделать, я читал книги о конституции и гражданских свободах, — вспоминает Столт. — О праве подавать петиции, о том, что такое свобода слова и т. д. Мы были уверены, что нам ничего не могут сделать, даже если мы выскажем что-то, заведомо зная, что многим это не понравится. Мы считали, что это наше право. Мы исходили из того, что конституция — высший закон страны и все остальные законы ей подчиняются».

Военная полиция арестовала Эмика той же ночью, а Столта на следующее утро. Их заперли в одиночных камерах, и агенты военной контрразведки допросили их по отдельности. Кто скрывается за листовкой? Коммунисты? «Студенты за демократическое общество»?

Эмик и Столт пытались доказать, что совершили свой поступок под влиянием порыва, но сотрудники контрразведки отнеслись к этому скептически. В бумажнике Эмика они обнаружили телеграмму от товарища, составленную в форме нерифмованного стихотворения. «Что это значит?-заинтересовались агенты. — Что это за код?»

Эмика и Столта обвинили в двух преступлениях: во-первых, в том, что они «вступили в сговор с целью публикации нелояльных заявлений»; во-вторых, в том, что издали своё заявление «с целью распространения нелояльности и возбуждения недовольства в войсках и среди гражданского населения» и что их «заявление нелояльно по отношению к Соединённым Штатам».

Трехдневный процесс в военном суде проходил при закрытых дверях и с решимостью, свойственной вооружённым силам, когда какое-либо обвинение кажется спорным. Военный судья отклонил требование адвоката подсудимых Фрэнсиса Хейслера снять обвинения на том основании, что обвиняемые не совершили ничего предосудительного и только воспользовались охраняемым конституцией правом свободы слова. Для обвинения было достаточно установить, что подсудимые отпечатали и распространили листовки, а доказать это было нетрудно: Эмик и Столт, подписавшие заявление своими именами и личными номерами и никогда не желавшие и не пытавшиеся это скрывать, охотно подтвердили это.

Обвинение не представило никаких доказательств того, что Эмик и Столт преследовали цель распространять нелояльность и недовольство в войсках и среди гражданского населения, никаких свидетельств того, что они фактически распространяли подобную нелояльность и недовольство, не попыталось объяснить, почему листовка или любая её фраза являются «нелояльными по отношению к Соединённым Штатам». Во время перекрёстного допроса, проведённого адвокатом, все свидетели обвинения, которые читали листовку, признали, что ознакомление с мимеографическим произведением подсудимых не вызвало у них ни малейшего чувства нелояльности или недовольства.

Эмик, давая показания в свою защиту, заявил, что он всю жизнь считал, что имеет определённые права, а когда вступал на военную службу, ему никто не говорил, что он эти права утратил.

Он сказал, что вовсе не считает себя нелояльным по отношению к Соединённым Штатам и не имел желания посеять нелояльность у других. Он читал некоторые выступления сенаторов и отставных генералов против войны во Вьетнаме, и ему никогда не приходило в голову, что подобные заявления могут свидетельствовать о нелояльности. Он сказал также, что не переставал выполнять свои служебные обязанности и что ни он, ни Столт не требовали, чтобы кто-либо другой отказывался выполнять их.

Столт в своих показаниях заявил, что его всегда учили честно высказывать свои взгляды, и он считает, что если кому и положено высказывать своё мнение о войне во Вьетнаме, так это солдатам, которым приходится в ней участвовать.

Военный суд признал солдат виновными по предъявленным им обвинениям и приговорил каждого к четырём годам заключения в Форт-Ливенуорте, лишению денежного содержания и всех видов довольствия и увольнению «с позором». Начальник гарнизона Форт-Орда генерал-майор Томас Кенан снизил срок заключения до трех лет. Армейский апелляционный суд оставил приговор в силе.

2

Дело Эмика и Столта, как и многие подобные дела за последние несколько лет, поставило серьёзный вопрос: в какой степени граждане теряют свои конституционные права, когда надевают военную форму?

Рассматривая вопрос о возникающих в связи с этим сложностях, важно установить, когда проблема солдатских прав приобрела такую остроту. Двести лет назад не могло быть и речи об утрате солдатом конституционных прав. Америка была твёрдо привержена идее о том, что все граждане наделены определёнными основными правами — правами, которые не просто даровались народу благосклонным правительством, но и считались неотъемлемыми.

Идея ограниченного правительства и неотъемлемых прав народа тщательно расшифрована в первоначальном варианте конституции и первых десяти поправках к ней. Единственное место в конституции, в котором её авторы проводили различие между правами всех граждан и правами солдат, заключалось в пятой поправке, где говорилось, что на добровольцев-профессионалов распространяются положения военно-судебного кодекса.

По сути дела, считают основатели американского государства, различие между гражданами и солдатами носило чисто академический характер. «Сухопутные и военно-морские силы» федерального правительства состояли из небольшого числа добровольцев-профессионалов. Все прочие солдаты в Америке были солдатами-гражданами, временно входившими в состав милиции, наделёнными всеми неотъемлемыми правами и привилегиями, как и другие граждане.

Три события сравнительно недавнего времени изменили первоначальную концепцию авторов американской конституции о гражданине-солдате и выдвинули на передний план не имевший прежде значения вопрос о правах солдат. Во-первых, численность постоянной армии США возросла до трех миллионов. Во-вторых, большая часть из этих трех миллионов — не добровольцы. В-третьих, за последнее время у многих возникли сомнения, действительно ли необходимы все те войны, которые ведёт Америка. Если США втягиваются в агрессивную войну, то возникает серьёзный вопрос: существует ли необходимость урезывать права значительной части населения?

Те, кто считает, что американский солдат в настоящее время не может претендовать на обычные конституционные права, которыми пользуются все граждане, утверждают, что это не зависит от характера ведущейся войны и наличия угрозы государству. Неважно, говорят они, является ли война оборонительной или необоронительной, объявленной или необъявленной, справедливой или несправедливой. Достаточно того, что человек находится на военной службе. Принимая присягу, он автoматически отказывается от многих прав, принадлежащих ему как гражданину.

В защиту этой позиции обычно выдвигают ряд доводов. Офицеры часто доказывают, что «на поле боя не может быть демократии». Солдаты не имеют права обсуждать приказы начальников. Боеспособность вооружённых сил зиждется на немедленном выполнении приказов, иначе они превратились бы просто в вооружённый сброд.

Часто можно слышать другое утверждение: солдаты, мол, должны поступиться своими правами, чтобы защищать права других. Согласно этой точке зрения, общество делится на два класса: защитников и защищаемых. Солдаты — это защитники, и их удел жертвовать собой. Если они не будут готовы поступиться своими правами, лишатся своих прав остальные люди.

Иногда в качестве основания и законного оправдания ограничения прав солдат ссылаются на «права федерального правительства в военное время». В поддержку этого довода приводят целый ряд исторических примеров, когда в военное время право правительства оборонять страну ставилось выше прав отдельной личности. Во время гражданской войны граждан, выступавших против военной политики республиканской администрации, арестовывали и судили военными судами. Во время первой мировой войны федеральное правительство преследовало в судебном порядке граждан, пропагандировавших сопротивление призыву, а во время второй мировой войны тысячи американских граждан японского происхождения были загнаны в концентрационные лагеря. Если федеральное правительство может во имя интересов ведения войны так бесстыдно лишать гражданских лиц их конституционных прав, то тем более оно может поступать так с солдатами.

Другой, более утончённый довод заключается в том, что назначение вооружённых сил — эффективно и надёжно выполнять волю гражданских руководителей государства. Для этого необходимы сплочённость и солидарность в рядах вооружённых сил. Сплочённости можно достигнуть только путём безоговорочного подчинения приказам, передаваемым по командным инстанциям. Всякое послабление может привести к невыполнению воли политических руководителей государства.

Пожалуй, самый веский аргумент против допущения свободы слова в вооружённых силах заключается в том, что это открыло бы двери вовлечению в политику офицерского корпуса. Офицеры разъезжали бы по стране, пропагандируя взгляды военного командования и министерства обороны США. Обеспечивать гражданский контроль над вооружёнными силами было бы невозможно. Американская политика могла бы уподобиться аргентинской.

Все эти доводы имеют свои сильные и слабые стороны. Но, даже собранные воедино, их сильные стороны не могут достаточно убедительно оправдать лишение трех миллионов граждан того, что в конце концов составляет их неотъемлемые права.

На этом фоне ещё нагляднее выступают слабые стороны доводов в пользу ограничения прав солдат. Многие из них основаны на чрезмерном упрощении действительности или на искажении слов защитников солдатских прав.

Мало кто, например, станет утверждать, что на поле боя должна царить демократия. Почти все согласны, что в бою солдаты обязаны подчиняться законным приказаниям, не прибегая к групповому обсуждению, принятию решения большинством голосов или иной процедуре гражданской демократии. Однако из этого вовсе не следует, что солдаты должны утрачивать все свои права во все времена только потому, что они солдаты. Можно провести реальное различие между боевыми условиями и службой во внутренних гарнизонах, между военным и мирным временем, между служебными обязанностями и внеслужебными правами. Безопасность страны никак не пострадает, если находящийся вне службы солдат из Северной Каролины получит такие же права, как, скажем, вольнонаёмный писарь в Пентагоне или нью-йоркский полисмен.

Точно так же утверждение о том, что солдаты должны поступиться своими правами, чтобы сохранить права других, справедливо только до известного предела. Правда, что солдаты, по самому характеру своей профессии, должны многим поступаться. Они не имеют права выбирать себе назначение и обязаны рисковать жизнью. Но это не значит, что их надо также лишать права говорить, слушать, думать, жаловаться и пользоваться обычной юридической процедурой— во всяком случае, когда они не в бою.

Кроме того, представление о том, что для защиты свободы необходимо её ограничить, основывается на несколько примитивном понимании способов возможной утраты свободы. Конечно, если бы иностранные захватчики оккупировали Америку, права граждан были бы уничтожены, но столь же справедливо, что такое событие весьма маловероятно. Гораздо более грозная опасность заключается в том, что свобода отомрёт оттого, что ею перестанут пользоваться, что из-за страха перед иностранной оккупацией или военным поражением американцы сами разделаются со своими свободами. Для сохранения конституции осуществление конституционных прав не менее важно, чем убийство врагов, находящихся где-то далеко от территории США.

Что касается «прав правительства в военное время», то они не являются неограниченными даже во время войны, а в мирное время или в условиях необъявленной войны, когда граждане пользуются всеми правами, гарантированными конституцией, несправедливо наказывать солдат только за то, что они либо из высоких побуждений, либо по невезению оказались в рядах вооружённых сил.

Довод о том, что безоговорочное послушание требуется для обеспечения согласия с волей политического руководства страны, тоже спорен. Не многие американцы станут утверждать, что солдаты имеют право игнорировать или, хуже того, отвергать законную политическую власть. Но что предосудительного в том, чтобы сомневаться в необходимости послушания? Когда законность политической власти сомнительна, когда солдатам приказывают принимать участие в необъявленной и агрессивной войне, было бы чрезмерным требовать от них не только выполнения приказов, но и отказа от права критиковать политику, кроющуюся за этими приказами.

Последний из приведённых доводов против солдатских прав — опасность вовлечения армии в политику конечного захвата власти военными — абстрактно кажется довольно веским. Однако вопрос о правах солдат следует рассматривать в свете существующих несовершенных отношений между военными властями и гражданским руководством.

Теперь уже не кажется необычным, когда высокопоставленные офицеры высказываются по общественным вопросам, иногда даже прямо выступая против господствующего политического курса. Так, например, в 1967 году генерал Джон Макконнелл, бывший в то время начальником штаба военно-воздушных сил, выступил в сенатской подкомиссии по вопросу о военной готовности с критикой ограничения бомбардировок Вьетнама. Но даже в более обычных случаях, когда офицеры выступают в поддержку официальной политики, политическое значение их выступлений едва ли меньше. Генерал Уильям Уэстморленд, например, будучи командующим американскими войсками во Вьетнаме, выступал на пресс-конференциях в Пентагоне и на объединённом заседании обеих палат конгресса, настаивая на поддержке весьма спорного политического курса. После назначения его начальником штаба армии Уэстморленд произносил в среднем по одной речи в неделю в различных клубах и на других собраниях.

Ещё одним завзятым оратором является помощник командующего морской пехотой генерал-лейтенант Льюис Уолт. Одна из его излюбленных тем — утверждение, что противники войны во Вьетнаме должны нести ответственность за смерть американских солдат.

Майор Джеймс Роу, который провёл пять лет в плену у вьетнамцев, в 1969 году участвовал по меньшей мере в двадцати телевизионных передачах вместе с конгрессменами — сторонниками войны во Вьетнаме. В нескольких передачах он подвергал сомнению патриотизм сенатора Джорджа Макговерна, заявляя, что державшие его в плену наживали политический капитал на заявлениях сенаторов Уильяма Фулбрайта, Майка Мэнсфилда и Уэйна Морзе. Когда репортёр спросил Роу, не тревожит ли его вопрос о нарушении традиционного отделения военных от политики, майор не выразил никаких опасений. «Мы вступаем в век идеологической борьбы, — отвечал он, — когда политика и армия сливаются воедино. Если бы мне сказали, что нельзя выступать, оставаясь в вооружённых силах, я подал бы в отставку».

Пожалуй, самое примечательное состоит в том, что такого рода участие в политической деятельности касается уже не только отдельных военных, выступающих с публичными заявлениями, оно приняло сейчас систематический и организованный характер. Вооружённые силы содержат целую сеть пропагандистских органов, разбросанных по всей стране, и используют офицеров действительной службы, обычно ветеранов войны во Вьетнаме, для поддержки военных усилий правительства. Так, только в штабе 6-й армии состоят на учёте тридцать ораторов, готовых выступать —в военной форме — с любой трибуны в Калифорнии.

Нельзя сказать, что эти разглагольствования создают реальную угрозу гражданскому контролю над вооружёнными силами, но они безусловно опровергают представление о том, будто в Америке вооружённые силы отделены от политики, и не вызывают симпатии к тем, кто утверждает, что рядовым солдатам, даже если они не в военной форме, нельзя разрешать высказывать свои взгляды как гражданам. Опасность захвата власти военными, как таковая, заключается не в словах, которые могут высказать рядовые солдаты, а в потенциальных действиях высших офицеров. Рядовые солдаты, отстаивающие свои права, вполне способны стать преградой на пути к перевороту, но никак не могут содействовать ему.

Имеются и другие веские основания для предоставления солдатам конституционных прав. Одно из них заключается в том, что солдаты, в отличие от гражданских служащих, например полисменов и пожарных, от которых тоже, требуется смелость и подчинение гражданским властям, не могут уволиться со службы. Заманить их в Ловушку и лишить прав — это двойная несправедливость, которой не подвергаются никакие другие слои общества. Тем более неправильно и нелепо лишать солдат прав, которые основатели США считали неотъемлемыми, поскольку именно они приносят самые большие жертвы во имя защиты свободы.

Другим важным различием между военнослужащими и гражданскими лицами является изоляция, которой подвергаются солдаты большую часть времени. Они размещаются на отдалённых базах и на кораблях в море, лишены возможности обмениваться мнениями о гражданской политике. «Предавая парней деспотической абсолютной власти правительства, —заметил как-то покойный сенатор Роберт Тафт, — мы даём ему право внушать им политические доктрины, которых в данное время придерживается правительство. Это достаточно плохо в военное время, а в мирное время совершенно нетерпимо».

Нет необходимости доказывать, что военное командование должно иметь возможность дисциплинировать и обучать своих солдат. Но оно не должно иметь права запрещать солдатам выслушивать и высказывать свои взгляды. Это особенно важно теперь, когда каждый солдат, как было решено в Нюрнберге[55], несёт полную ответственность за свои действия.

Но, пожалуй, самое убедительное основание для тщательной охраны прав солдат заключается в том, что из всех граждан именно солдаты больше всего страдают от ничем не оправданных «президентских» войн.

Часто кажется, что в основе доводов против предоставления прав солдатам лежит страх или предположение, что американские военнослужащие глупы, непатриотичны и необычайно восприимчивы к вражеской пропаганде. Многие офицеры, по-видимому, считают, что, если позволить солдатам свободно высказываться, читать и задавать вопросы, они перестанут действовать в интересах своей страны.

Эта точка зрения игнорирует два весьма важных обстоятельства. Во-первых, если многие американские солдаты сомневаются в разумности политики, значит, наверное, что-то не в порядке с политикой, а не с солдатами. Во-вторых, военное командование всегда сохраняет право наказывать провинившихся за противозаконные действия. Если солдат отказывается идти в бой и выполнять приказания или участвует в настоящем бунте, командование имеет полное право предать его военно-полевому суду.

За исключением тех случаев, когда существует чрезвычайное положение в стране или когда конгресс объявил войну, не может быть ни необходимости, ни оправдания в ограничении для солдат тех свобод, на страже которых они стоят.

Особенно жестокая борьба за определение объёма солдатских прав разыгралась в США в течение последних нескольких лет, и в частности после эскалации американской интервенции в Индокитае. В эту борьбу втянулись солдаты, некоторые офицеры, конгресс и суды. Вероятно, она будет продолжаться ещё довольно долго.

Одним из важных спорных вопросов в этой борьбе является право федеральных судов вмешиваться в чисто военные дела. В течение почти двух столетий существовало исключительное положение: командиры, по существу, заставляли солдат отказываться от конституционных прав и наказывали их в случае неподчинения. В то же время вооружённые силы не подчинялись юрисдикции федеральных судов.

Особый иммунитет вооружённых сил от гражданского права и гражданских судов до последнего времени был делом обоюдно выгодным: командиры всегда считали необходимым осуществлять полный контроль над своими войсками, не заботясь о том, что скажет судья; федеральные суды, в свою очередь, не были склонны открывать ящик Пандоры, защищая права солдат. В течение многих десятков лет они принимали к рассмотрению дела военнослужащих только в тех случаях, когда ставился вопрос о надлежащей военной юрисдикции. Они и без того были перегружены делами о гражданских спорах; казалось более практичным позволить вооружённым силам самим решать свои проблемы.

Однако Верховный суд США постепенно пришёл к выводу, что нельзя успешно защищать права граждан и в то же время игнорировать мнение миллионов тех граждан, на долю которых выпало быть солдатами. В 1953 году в решении по одному делу Верховный суд впервые вынес постановление о том, что федеральные суды могут рассматривать дела о случаях лишения солдат конституционных прав при слушании дела в военном суде. С тех пор федеральные суды получили право рассматривать нарушения солдатских прав не только во время процессов в военных судах, но и в других случаях. Апелляционный суд в постановлении по указанному выше делу отметил, что федеральные судебные органы имеют право определять, следовали ли военные власти должной процедуре в административном разбирательстве— в данном случае это было ходатайство об увольнении по убеждениям. Окружной суд Южной Каролины в 1969 году вынес постановление о том, что федеральные суды могут рассматривать вопросы о правильности заключения солдат в тюрьму командирами до суда. В 1970 году судья федерального окружного суда в Сан-Франциско отдал временный судебный приказ, запрещающий жестокое обращение караула с арестованными на гауптвахте.

Одной из самых больших трудностей в деле защиты прав солдат часто является огромный разрыв между декларациями и действительностью, который продолжает существовать, что бы ни говорили суды и даже военные уставы.

Право обращаться к членам конгресса является, например, одним из немногих солдатских прав, особо гарантированных законом. Закон гласит:

«Никто не может запретить военнослужащему обращаться к члену конгресса, если обращение не является противозаконным и не нарушает правил, необходимых для безопасности Соединённых Штатов».

Но практически право обращения к конгрессмену выглядит совсем иначе. Солдат предупреждают против обращения не по команде и изложения своих жалоб гражданским законодателям. Солдаты, которые настаивают на осуществлении этого права, действуют на свой риск. Солдат, который таким образом «нарушил слово», имеет шансы на то, что ему об этом соответственно напомнят, а для этого у командования есть много способов.

В начале 1970 года капитан Чарльз Сэннер написал тогдашнему сенатору Чарльзу Гуделлу о проблеме, которая его очень тревожила. К этому времени Сэннер являлся начальником медицинской службы пункта обследования и приёма новобранцев в Олбани, штат Нью-Йорк, и каждый день ему приходилось разговаривать с десятками людей, которых призывали в армию, невзирая на их право на отсрочку по семейным обстоятельствам или другим причинам. Почему бы не внести законопроект, предложил он сенатору Гуделлу, обязывающий местные призывные комиссии информировать молодых людей о различных категориях отсрочки от призыва и о порядке возбуждения ходатайств? Сэннер также отмечал, что на многих молодых людей оказывают сильное давление с целью привлечь их на военную службу, используя при этом вводящие в заблуждение обещания. Он считал, что следовало бы проводить расследование случаев неэтичного поведения военных вербовщиков.

Помощница Гуделла направила предложения Сэннера на отзыв в органы, ведающие призывом. Прямого ответа она оттуда не получила, но капитана Сэннера сразу сняли с занимаемой должности. Как видно, органы, ведающие призывом, сообщили фамилию Сэннерз управлению комплектования первого армейского округа, которому подчинён призывной центр в Олбани. Через несколько дней Сэннера вызвали в отдел личного состава первого округа и приказали в течение семидесяти двух часов явиться к новому постоянному месту службы в Мэриленд.

Сэннер поинтересовался, по какой причине его переводят, и получил ответ, что он «доставляет неприятности». Сэннер обжаловал распоряжение в штаб первого армейского округа, указав, что, если его переведут из призывного центра, на его место придётся взять частного врача с оплатой на гонорарной основе, что приведёт к значительным расходам. Он также заметил, что перевод офицера дважды за пять месяцев противоречит традиционному порядку. В данном случае ему предстояло расторгнуть договор об аренде дома, потеряв при этом арендную плату за несколько месяцев. Его жена, которая прошла половину курса аспирантуры в университете штата, не успеет закончить образование и потеряет деньги, уплаченные за обучение.

Штаб первого армейского округа отклонил жалобу Сэннера. Сенатор Гуделл обратился к министру сухопутных войск Стэнли Резору с просьбой отменить решение о переводе как нарушающее установленное законом право избирателя обращаться к своему сенатору. Резор ответил отказом.

Точно так же военнослужащему «гарантируется» право жаловаться юристу-ревизору[56] гарнизона или части. Ревизор — это нечто вроде армейского «миротворца», облечённого правом расследовать жалобы на несправедливое отношение и выправлять кое-какие бюрократические извращения. Если солдат совершил мелкий проступок, например не уступил дорогу сержанту в дверях, ревизор действительно может помочь. Он может отменить задержку жалованья или очередного отпуска. Однако его рвение и возможности ограничены тем, что он принадлежит к офицерам штаба — он не станет заниматься жалобами, которые могут поставить его в неприятное положение в офицерском клубе.

Впрочем, главная проблема при обращении к юристу-ревизору заключается не в том, что он не захочет помочь, а в резонансе, который это вызовет у ротного начальства. «Раз ты обратился к юристу, то тебе уже несдобровать, — говорил один солдат в Форт-Худе, имевший неосторожность так поступить. — Начнут давать лишние наряды, посылать на тяжёлую работу, сделают жизнь ещё невыносимее».

Ещё одно право, существующее больше на бумаге, чем в действительности, — это право, гарантированное четвёртой поправкой к конституции, которая запрещает незаконные обыски и конфискации. Теоретически военное командование признает эту поправку, и в «Наставлении для военных судов» прямо говорится, что доказательства, полученные в результате незаконного обыска, не имеют силы на суде. Однако в действительности вещи солдата являются предметом постоянного и регулярного осмотра. Военная полиция может в любое время остановить и обыскать автомобиль. Кроме регулярных осмотров в казармах существуют необъявленные «перетряски», которые обычно производятся по крайней мере раз в месяц и, как правило, в ночное время.

Застигнутых врасплох солдат будят и заставляют встать у своих тумбочек в ногах кровати, чтобы они ничего не смогли переместить. Военная полидия становится у дверей, а офицер подходит и обыскивает каждый стенной шкафчик и прикроватную тумбочку. Если он пожелает, то может учинить солдатам и личный обыск. Цель «перетряски» — обнаружить «контрабанду»: спиртные напитки, наркотики, краденоe имущество, недозволенную литературу. Хотя справедливый военный суд, вероятно, отвёл бы материалы, полученные вследствие «перетряски», в результате этих предрассветных рейдов тысячи солдат — обычно незаконно — штрафуют, понижают в должности, сажают на гауптвахту или подвергают другим наказаниям.

Из всех прав, установленных конституцией, самыми ценными являются права, гарантированные первой поправкой: свобода слова, печати, мирных собраний и петиций об удовлетворении жалоб. Но именно эти права, столь дорогие сердцу основателей американского государства, больше всего стремятся ограничить в вооружённых силах.

На первый взгляд, военные наставления и инструкции допускают в армии некоторые формы политической деятельности. Согласно инструкции 381-135 солдаты имеют право получать печатные материалы по почте и хранить по одному экземпляру каждой книги, газеты или брошюры. (Наличие более одного экземпляра предполагает намерение их распространять, что, в зависимости от характера материала, может считаться незаконным.) Инструкция 600-20 разрешает солдатам, проходящим службу в Соединённых Штатах, участвовать в публичных демонстрациях, когда они находятся вне службы, за исключением случаев, когда демонстрации «могут привести к насильственным действиям». Директива министерства обороны 1344.10, относящаяся ко всем видам вооружённых сил, разрешает солдатам голосовать, высказывать личные мнения по политическим вопросам, вступать в политические клубы и посещать их собрания (в гражданском платье), подписывать петиции об определённых законодательных акциях, выдвигать кандидатов для голосования и писать письма редакторам газет, выражая личные взгляды.

Известный армейский меморандум 1969 года под названием «Руководство по отношению к инакомыслию», адресованный командирам, звучит прямо как гимн свободам, провозглашённым в первой поправке к конституции.

«Наша система правления не требует, чтобы каждый гражданин и каждый солдат всецело соглашался с политикой правительства… Право выражать мнения по общественным и личным вопросам обеспечивается конституцией и законами Соединённых Штатов в равной мере солдату и гражданину…»

По вопросу о свободе печати «Руководство по отношению к инакомыслию» выражается довольно конкретно:

«Издание „подпольных газет“ солдатами вне гарнизона, в своё личное время, за свой счёт и на своём оборудовании, вообще говоря, разрешается. Командир не может запретить распространение издания только потому, что ему не нравится его содержание… У командира должны быть веские основания, подкреплённые доказательствами, чтобы запретить распространение газеты. Тот факт, что издание критикует, пусть даже несправедливо, политику правительства или должностных лиц, сам по себе не служит основанием для его запрещения».

Кроме всего прочего, представители вооружённых сил часто указывают, что солдаты имеют право говорить о чём угодно между собой. Такие заявления подкрепляются «Наставлением для военных судов», которое гласит, что «выражение мнений в сугубо частном разговоре обычно не должно служить основанием для возбуждения дела в военном суде».

Это сформулировано весьма убедительно. Однако наставления и меморандумы умалчивают о том, что военное командование до сих пор, когда сочтёт нужным, сохраняет практически неограниченное право препятствовать свободному осуществлению прав, предусмотренных первой поправкой. Умалчивают они и о том рвении, с каким наказывают солдат, настаивающих на осуществлении своих прав. Надо обладать большим мужеством, чтобы в американской армии бороться за права гражданина-солдата.

Способов препятствовать осуществлению прав достаточно много. Вблизи военной базы намечена антивоенная демонстрация? Тогда просто придумывается причина, чтобы задержать солдат на службе. В «Пресидио» солдатам отменили отпуска в пасхальное воскресенье 1969 года, потому что на этот день был назначен марш мира в центре Сан-Франциско. Их не выпускали из части, и в ознаменование христова воскресения устроили занятия по подавлению гражданских беспорядков. В Форт-Льюисе, штат Вашингтон, по случаю субботнего марша мира в Сиэтле начальник гарнизона отправил внезапно весь личный состав на работы по «благоустройству».

Солдаты собираются обсуждать политические вопросы на своём митинге? Тогда надо просто арестовать их. Так поступили с тридцатью пятью членами Союза американских военнослужащих, которые собрались на митинг во внеслужебное время в Форт-Льюисе.

Солдат устно или письменно выражает взгляды, которые не одобряет начальство? Тогда назначьте его охранять уборную или, ещё лучше, отправьте во Вьетнам.

Командиры имеют настолько неограниченную власть, что даже не считают нужным выполнять военные инструкции. В этом убедились солдаты нескольких воинских частей, которые приняли за чистую монету «Руководство по отношению к инакомыслию».

Например, в Форт-Блиссе солдаты, издающие газету «Гиглайн», добивались официального разрешения на распространение своего издания в соответствии с указаниями меморандума. Они подали официальное заявление, приложив два экземпляра своей газеты. Через три недели последовал краткий ответ: «Просьба о разрешении на распространение № 5 газеты „Гиглайн“ в Форт-Блиссе отклоняется». Никаких объяснений, никаких «веских оснований» — просто «отклоняется». Аналогичные заявления были отклонены в Форт-Брэгге, Форт-Орде, на военно-морской базе Норт-Айленд (Сан-Диего) и в других местах.

В Форт-Брэгге солдаты, которым не разрешили распространять их газету «Брэгг брифс», передали дело в окружной суд. Прокурор, выступая против утверждения солдат о том, что предварительное запрещение, наложенное на распространение их газеты, равносильно неконституционной цензуре, не стал ходить вокруг да около. «Первая поправка, — заявил он — не распространяется на военнослужащих. Вопрос лишь в том, является ли сделанный в данном случае выбор Ї предварительное запрещение — разумным и необходимым для поддержания порядка и дисциплины в гарнизоне. При данных обстоятельствах я считаю, что выбор был правильным». Федеральный судья согласился с мнением прокурора.

В 1969 году один гражданин попросил разрешения раздать в Форт-Брэгге листовки, содержащие замечания трех американских сенаторов о Вьетнаме, взятые из «Конгрешнл рекорд»[57]. Через три месяца после подачи заявления он наконец получил письмо от начальника военной полиции Форт-Брэгга с отказом без всяких объяснений. Даже сенатор Сэм Эрвин, высокопоставленный член сенатской комиссии по делам вооружённых сил, убеждённый сторонник американской политики во Вьетнаме, пришёл в ярость, услышав об этом инциденте. Эрвина взбесили три обстоятельства: сам отказ, отсутствие какого-либо объяснения и трехмесячная задержка с ответом.

Свобода выражения взглядов нарушается и другими способами. За солдатами, участвующими в демонстрациях во внеслужебное время и в штатской одежде, что разрешено военными инструкциями, следят, их фотографируют, допрашивают.

Когда не помогают другие меры, остаётся наказание. Рядового Уэйда Карсона приговорили к пяти месяцам заключения в военной тюрьме в Форт-Льюисе за распространение солдатской газеты. Ему предъявили обвинение по статье 134 Единого военно-судебного кодекса, всеобъемлющие положения которой запрещают «всякое поведение, позорящее вооружённые силы». Рядовой Ричард Джентайл, один из 27 наказанных в Пресидио, участвовал в марше мира в субботу 12 октября, за два дня до «бунта», в штатской одежде и в нерабочий день. После марша он вернулся в казарму и был немедленно брошен в тюрьму.

Сержант Дон Шерман как-то вечером ушёл из части в Форт-Льюисе, чтобы принять участие в обсуждении моратория со студентами Такомского колледжа. Он вернулся с опозданием на двадцать минут, и за самовольную отлучку его лишили увольнения на два месяца и понизили в звании до рядового первого класса.

Многообразные формы запугивания, запретов и наказаний, применяемые в вооружённых силах для того, чтобы помешать солдатам пользоваться конституционными правами и во многих случаях гарантированными положениями военных инструкций, бесспорно «не стимулируют», как указал Верховный суд, пользование этими правами. Тем не менее Верховный суд никогда не осуждал военное командование за нарушение первой поправки к конституции и никогда не выносил постановлений о применимости прав, предусмотренных этой поправкой, к военнослужащим.

Во время первой мировой войны Верховный суд утвердил приговор, вынесенный гражданину по фамилии Шенк на основании Закона о шпионаже 1917 года. Преступление Шенка заключалось в том, что он распространял листовки, осуждающие воинскую повинность. В решении суда, написанном судьёй Холмсом, впервые излагается юридическое толкование применимости первой поправки к военному времени:

«Когда страна находится в состоянии войны, многое из того, что можно было высказывать в мирное время, становится такой помехой военным усилиям, что не может быть терпимо, пока люди воюют. Ни один суд не вправе считать, что такие высказывания охраняются каким бы то ни было конституционным правом. В каждом отдельном случае ставится вопрос, наносят ли эти высказывания существенный ущерб военным усилиям».

В деле Шенка «существенный вред» заключался в помехе набору в армию. Суд вынес заключение о том, что его листовка создаёт явную и реальную угрозу, что будет причинен вред.

Неприменимость официальных заявлений высшего судебного органа можно наблюдать за последние годы в целом ряде дел, связанных с первой поправкой к конституции. В 1965 году молодой лейтенант Генри Хау, служивший в Форт-Блиссе, участвовал в небольшой мирной демонстрации. Его участие в получасовом марше протеста соответствовало правилам: он находился вне службы, был одет в штатское платье, а марш протеста был мирной демонстрацией.

Во время демонстрации Хау нёс самодельный плакат, на котором с одной стороны было написано: «Прекратить фашистскую агрессию Джонсона во Вьетнаме», а с другой — «Больше возможностей, чем выбор между мелкими невежественными фашистами». Выражения, конечно, резкие, но что в них преступного? Военное командование как будто разрешает военнослужащим обсуждать политические вопросы.

Если бы Хау был гражданским лицом, его никогда не стали бы преследовать в судебном порядке. Но Хау только был в гражданском платье, и военное командование круглосуточно сохраняло над ним власть. Как оказалось, за демонстрацией наблюдал переодетый военный полицейский, который и предложил полиции Эль-Пасо арестовать Хау. Полиция Эль-Пасо услужливо сфабриковала обвинение в подозреваемом бродяжничестве, Хау отвели в полицейский участок, а затем передали военным властям. Командование тут же предъявило ему два обвинения в соответствии с Единым военно-судебным кодексом: употребление пренебрежительных выражений в отношении президента (статья 88) и поведение, недостойное офицера (статья 133)[58].

Военный суд признал Хау виновным по обеим статьям и приговорил его к двум годам заключения в Форт-Ливенуорте. Военный апелляционный суд, куда обратился Хау, утвердил приговор. В решении этой судебной инстанции говорилось:

«Ущерб, нанесения которого стремится не допустить статья 88 Единого кодекса, заключается в подрыве дисциплины и поощрении неподчинения со стороны офицера, находящегося на военной службе… То, что в настоящее время и при существующих обстоятельствах подобное поведение офицера представляет собой явную и реальную угрозу дисциплине в наших вооружённых силах, в соответствии с прецедентами, установленными Верховным судом, очевидно, не требует, доказательств».

Почему «не требует доказательств»? Весьма возможно потому, что, если бы военный апелляционный суд стал разбирать доказательства, военное командование наверняка проиграло бы дело. Никто никогда не утверждал, а тем более не доказал, что Хау стремился подорвать военную дисциплину или поощрял неподчинение в войсках. Он не требовал невыполнения приказов, никого не подстрекал к противозаконным действиям; он, собственно говоря, даже не обращался к солдатам. Не было ни малейших внешних признаков, что он имеет какое-то отношение к вооружённым силам. Короче говоря, не было никакой явной и реальной угрозы ничему и никому, кроме как в конечном счёте самому Хау.

Почти то же самое можно сказать о деле капитана Говарда Леви, приговорённого к трём годам тюремного заключения «за возбуждение недовольства и нелояльности» в войсках. Леви не участвовал в пикетах и не распространял листовок. Доказательства, приведённые против него по этому обвинению, заключались в письме, которое Леви написал своему другу, и в показаниях, касающихся некоторых его частных замечаний, которыми он делился с другими военнослужащими в Форт-Джексоне.

В письме, как и во многих замечаниях Леви, содержалась критика американской политики во Вьетнаме. На суде защитник Леви Чарльз Морган попросил военного судью разъяснить, требуется ли доказать, что слова Леви действительно создавали какую-то угрозу, или же эти слова сами по себе являются преступлением.

Судья. Дело не в словах, а в последствиях этих слов, в порождении нелояльности и недовольства.

Морган. В таком случае должно ли обвинение доказать, что кто-то действительно стал нелояльным или недовольным?

Судья. Нет, нет. Обвинение обязано показать, что эти слова имеют естественную и бесспорную тенденцию к порождению нелояльности или недовольства.

Следовательно, именно слова Леви, а не опасность, которую они могли вызвать, и составляли преступление.

Неосторожные высказывания привели к осуждению в 1967 году рядовых Джорджа Дэниелса и Уильяма Харви, негров, морских пехотинцев, служивших в Кэмп-Пендлтоне. Дэниелса и Харви при вербовке обещали назначить в авиацию, но вместо этого назначили в морскую пехоту. Со временем они стали разделять все шире распространявшееся убеждение в том, что война во Вьетнаме — это «война белых» и черным она ни к чему.

Дэниеле и Харви нередко высказывали свои взгляды в частных беседах. Иногда они советовали солдатам-неграм просить командование не посылать их во Вьетнам. Как-то Дэниеле сам обратился с такой просьбой к своему командиру роты, и тот обещал подумать, что можно будет сделать.

Однажды жарким летним днём, в июле 1967 года, Дэниеле, Харви и ещё с десяток морских пехотинцев, преимущественно негров, сидели под деревом, разговаривали и слушали грамофонные пластинки. Это была свободная и открытая дружеская беседа. Высказывались самые разные точки зрения.

Дэниеле и Харви высказывали свою обычную мысль о том, что негры не должны воевать во Вьетнаме, и побуждали собеседников-негров заявить об этом своим командирам.

На следующее утро восемнадцать негров — морских пехотинцев, в том числе Дэниеле и Харви, явились к командиру роты и потребовали собрать «мает»[59]. Солдаты вели себя дисциплинированно и почтительно. Командир роты поговорил с несколькими из них в отдельности, хотя и не стал собирать официальный «мает». Одни из тех, с кем он беседовал, просили не посылать их во Вьетнам; иные хотели получить новое назначение; двое просили увольнения по семейным обстоятельствам. Никаких «непомерных требований» не выдвигалось, да и вообще не было никаких требований. По окончании беседы солдаты спокойно удалились. Никто из них —ни тогда, ни после — не совершил каких-либо противозаконных поступков.

Однако через несколько недель Харви и Дэниелсу предъявили обвинение в попытке вызвать неподчинение, нелояльность и отказ от выполнения служебных обязанностей. Дэниеле был осуждён и приговорён к десяти годам тюремного заключения. Харви был осуждён за меньшее преступление — нелояльные заявления с намерением способствовать распространению нелояльности — и получил шесть лет тюрьмы.

В апелляции Дэниеле и Харви утверждали, что они не повинны ни в каких преступлениях. Они не совершали противозаконных действий, не толкали других на такие действия, и нет никаких данных о том, что в результате их высказываний подобные действия были совершены. Они высказывали мнение, которое разделяют многие другие солдаты, о том, что война во Вьетнаме несправедлива. Они также выражали желание, как и многие другие солдаты, не участвовать в этой войне. Единственной «явной и реальной угрозой», вызванной их словами, была угроза, что морские пехотинцы законно потребуют созвать «мает».

Почти через три года после приговора суда военный апелляционный суд вынес решение по их делу. Он отменил приговор по техническим соображениям, но отклонил их доводы о свободе слова. «Совокупная деятельность обвиняемых является не мелкой опасностью, а явной и реальной угрозой подорвать лояльность и дисциплину солдат-негров в роте», — заключил суд.

В чём же тогда состоит право на свободу слова в вооружённых силах? Очевидно, это право является достаточно неопределённым, если Верховному суду ещё приходится его разъяснять. Но совокупное влияние недавних решений военных судов приводит по крайней мере к одному ясному выводу: если солдату не нравится определённая война, то у него практически нет законных путей, чтобы, не подвергаясь опасности, высказать своё мнение. Письма и частные разговоры исключаются (Леви). Листовки исключаются (Эмик и Столт). Участие в демонстрациях вне гарнизона исключается (Хау).

Дружеские беседы и «маеты» тоже исключаются (Дэниеле и Харви).

Все, что требуется военному суду, чтобы осудить солдата, использующего одну из этих форм выражения взглядов, — это вынести определение, что слова солдата нелояльны сами по себе (Эмик и Столт), что они имеют «тенденцию» породить нелояльность, не обязательно порождая её ( Леви), или порождают нечто большее, чем «мелкую опасность» нелояльности (Дэниеле и Харви). Поскольку не совсем ясно, что такое нелояльность (военный судья на процессе Леви определил её как «отсутствие преданности или неверность властям, которые требуют уважения, повиновения и преданности, ведущее к неповиновению, отказу от выполнения приказов или мятежу»), военному суду нет надобности быть особенно педантичным при вынесении определения. Почти всё, что представляется нелояльным или опасным, ipso facto[60] является нелояльным или опасным.

Короче говоря, право при нынешнем его состоянии не гарантирует свободы слова. Наоборот, оно гарантирует военному командованию почти неограниченные возможности подавлять эту свободу слова.

Разумеется, в вооружённых силах запрещаются не все критические выступления. Это было бы не только невозможно, но вызвало бы ещё больший упадок морального духа, чем слова любого инакомыслящего солдата. Военное командование сдерживает ещё один фактор: отношение общественности. Иметь на своей стороне закон — это ещё не все; надо иметь возможность его применить. И военное командование не очень охотно идёт на служебное преследование свободы слова, потому что военные суды подрывают его репутацию. Поэтому за последнее время отмечаются тенденции воздерживаться от возбуждения судебных дел, связанных с первой поправкой к конституции, и предпочтение отдаётся иным формам наказания: например, переводу по службе или увольнению.

Насколько чувствительным к общественному мнению становится военное командование, видно из его «Руководства по отношению к инакомыслию». Главная цель этого меморандума 1969 года заключается не в том, чтобы содействовать осуществлению гражданских свобод, а в том, чтобы предостеречь командиров от чрезмерного увлечения наказаниями за инакомыслие. «За последние несколько недель в печати были опубликованы сообщения о росте инакомыслия среди военнослужащих, — начинается меморандум. —Важно понять, что вопрос о „солдатском инакомыслии“ связан с конституционным правом свободы слова и что реакция военного командования на такое инакомыслие, вполне естественно, продолжает привлекать большое внимание общественности. Поэтому любое действие на любом уровне может отразиться — либо благоприятно, либо отрицательно— на репутации и авторитете вооружённых сил в глазах американского народа».

Меморандум стал предметом обсуждения на заседании комиссии по делам вооружённых сил палаты представителей, где встретил, мягко говоря, холодный приём.

Конгрессмен Чарльз Беннет заявил министру сухопутных войск Резору: «Документ об инакомыслии огорчает меня больше всех других военных документов, какие мне приходилось читать… Просто противно думать, что такой документ может исходить от командования сухопутных войск». Конгрессмен Джон Хант заявил: «Я никогда не читал ничего более отвратительного, чем этот документ».

Резор попытался объяснить цель меморандума: «Я считаю очень важным, чтобы командование заняло позицию, которая представляется народу совершенно разумной, а не произвольной, и это всё, что мы стараемся сделать».

Однако рассуждения о «разумности» не смогли умиротворить председателя комиссии Риверса, считавшего меморандум неправильным. Обращаясь к начальнику штаба сухопутных войск генералу Уэстморленду, который тоже присутствовал на заседании, он с раздражением сказал: «Генерал Уэстморленд, бьюсь об заклад, что вы с этим не согласны. Если в ваших жилах осталась хоть капля южнокаролинской крови, вы с этим не согласитесь».

Под нажимом Риверса и его коллег министерство обороны в сентябре 1969 года издало ряд новых директив. Хотя «Руководство об отношении к инакомыслию» не было официально отменено, новые директивы были проникнуты совершенно иным духом. Исчезло первоначальное утверждение меморандума о том, что «несогласие с политикой правительства является правом каждого гражданина». Исчезло требование о том, что у командира «должны быть веские основания, подкреплённые доказательствами, чтобы запретить распространение газеты». Отсутствовало также обязательство «налагать лишь такие минимальные ограничения (свободы выражения взглядов), которые необходимы для выполнения боевых задач».

Между тем борьба между гражданами-солдатами, их адвокатами, с одной стороны, и военным командованием— с другой, продолжается.

Глава VIII

СИСТЕМА ВОЕННЫХ СУДОВ

По моему мнению, военная система уголовного судопроизводства вполне соответствует нормам, принятым Американской ассоциацией адвокатов.

Генерал-майор Кеннет, начальник военно-юридической службы сухопутных войск

1

Гражданское право в Америке имеет две цели: наказание преступников и защиту конституционных свобод граждан. Военное право выполняет только одну главную функцию: моральное подавление военнослужащего.

Военные суды являются стражем власти командира и органом внедрения дисциплины. Система проста: командир обвиняет, военный суд наказывает. В 1969 году военные суды вооружённых сил рассмотрели 109 000 дел; в 94 процентах случаев были вынесены обвинительные приговоры.

Военные суды не имеют прав защиты, которыми обладают гражданские суды. Они могут только наказать или оправдать, но не могут предоставить других форм помощи. Солдат не вправе просить у военного судьи предписания о рассмотрении законности ареста: он не может получить от военного суда распоряжения о пресечении незаконных действий начальников. Он никогда не выходит из военного суда с чистым выигрышем; в лучшем случае он может избежать серьёзного проигрыша, но даже это случается не очень часто.

В основе американского военного права лежит английский военно-судебный кодекс, который, в свою очередь, восходит к римскому военно-судебному кодексу. Это был суровый, самовластный дисциплинарный кодекс, имевший целью держать в повиновении наёмников короля или императора, а не обеспечивать права граждан-солдат в демократическом обществе.

Когда в 1775 году Континентальному конгрессу понадобился военный кодекс, он поспешно принял английский военно-судебный кодекс, включая его положения о клеймении, порке и других жестоких наказаниях. После окончания войны за независимость кодекс остался в силе для регулярной армии. Первый военный министр, Генри Нокс, считал, что некоторые из этих положений грубо противоречат биллю о правах, и советовал Вашингтону «пересмотреть (их) и привести в соответствие с конституцией».

Но это так и не было сделано. В XIX и начале XX века в кодекс были внесены незначительные изменения: отменены средневековые наказания. Но когда конгресс в 1950 году утвердил нынешний Единый военно-судебный кодекс, он сохранил с небольшими изменениями основную структуру военных судов, установленную старым военно-судебным кодексом.

Основной принцип старого кодекса заключался в том, что вся карательная власть должна принадлежать командиру: право обвинять, судить, выносить приговор— права, которые в гражданском судопроизводстве почти всегда разделяются. Тот же принцип, хотя и в менее явной форме, лежит в основе современного Единого военно-судебного кодекса.

Единый кодекс предусматривает четыре способа наказания солдата в зависимости от серьёзности инкриминируемого проступка (не считая, разумеется, многочисленных неофициальных способов наказания).

На самой низшей ступени стоит дисциплинарное взыскание, налагаемое командиром роты, предусмотренное статьёй 15 кодекса. Это самая распространённая форма наказания. Процедура наложения взыскания не похожа на судебную: командир обвиняет солдата в проступке, устанавливает виновность солдата и выносит приговор в течение нескольких минут. Приговоры, конечно, не очень суровы: для рядового и сержантского состава мера взыскания не превышает четырнадцати суток без права увольнения из части, лишения денежного содержания на семь дней и понижения в звании на одну ступень. Правда, солдат может потребовать рассмотрения дела военным судом, однако в этом случае он рискует получить значительно более суровое наказание.

Вторая ступень — дисциплинарный суд. Его иногда приравнивают к гражданскому суду, но это незаслуженно лестное сравнение. Более точным было бы сравнение со школьным спектаклем, в котором каждый плохо играет свою роль и всем заранее известно, чем спектакль кончится. Дело слушает единственный офицер, который обычно не является юристом. Тот же офицер затем выступает в роли обвинителя, а потом рядится в тогу защитника. Вновь вступая в роль судьи, он может приговорить солдата к заключению на срок до тридцати суток и к лишению до двух третей месячного денежного содержания.

Третий вид карательной процедуры именуется специальным военным судом. Этот суд состоит из трех и более членов; обвиняемый имеет право пользоваться услугами защитника, и по его просьбе писарь ведёт протокол. Специальный военный суд может приговорить к заключению сроком до шести месяцев и к увольнению с военной службы «с позором».

Высшей формой уголовного трибунала является общий военный суд высшей инстанции. Он состоит из пяти и более членов и может приговорить обвиняемого к смертной казни, пожизненному тюремному заключению или к другим наказаниям. Поскольку возможные наказания являются такими суровыми, можно было бы ожидать, что здесь применяются высшие нормы правосудия. Однако и в общем военном суде высшей инстанции командование обладает почти такой же безраздельной карательной властью, как и в низших формах судопроизводства и наказания.

В военных судах высшей инстанции судопроизводство начинается с обвинения. Если в гражданских судах обвинительный акт представляет большое жюри, в вооружённых силах выдвигает обвинение, а затем созывает суд для его рассмотрения командир высокого ранга, обычно генерал.

Статья 32 Единого военно-судебного кодекса предусматривает необходимость провести «тщательное и беспристрастное расследование», прежде чем официально предъявить солдату обвинение. Такое расследование часто характеризуют как военный эквивалент процедуры большого жюри. И действительно, известное сходство есть: офицер, ведущий расследование, проводит разбор дела, во время которого подозреваемый может иметь адвоката, участвовать в перекрёстном допросе свидетелей обвинения и представлять доказательства в свою защиту. Но существует коренное различие между этой процедурой и процедурой гражданского большого жюри: следователь не имеет права ни предъявить обвинение, ни прекратить дело; он только докладывает командиру. Последний на основе материалов расследования, рекомендации начальника военно-юридической службы и собственного предубеждения и пристрастия принимает решение о предъявлении обвинения.

Такая система направлена против будущего обвиняемого в нескольких отношениях. Во-первых, на офицера, ведущего расследование, непременно оказывают давление, с тем чтобы он рекомендовал возбудить судебное преследование по обвинению как можно более тяжкому, если этого желает командир. Более того, командир имеет право игнорировать рекомендации следователя и настаивать на обвинении исключительно по своей личной прихоти. Это бывает не часто (потому что обычно следователь рекомендует возбудить судебное дело), но достаточно, чтобы бросить тень сомнения на всю систему.

В деле о «мятеже» в «Пресидио» было хорошо известно, что генерал-лейтенант Стенли Ларсен и начальник военно-юридической службы полковник Джеймс Гарнетт очень хотели предъявить заключённым обвинение в «мятеже». Офицеры, капитан Ричард Миллард и капитан Джеймс Бреднер, проводившие расследование, не смогли найти основания для такого обвинения и, рискуя своей карьерой, заявили об этом в своих докладах генералу Ларсену. Но Ларсен, не будучи обязан соглашаться с их выводами, настоял на передаче дела в суд. Почти два года спустя военный апелляционный суд вынес решение о том, что генерал был неправ, а следователи правы. В сидячей забастовке в Пресидио полностью отсутствовал элемент умышленного намерения свергнуть законные власти. Однако «мятежникам» пришлось ожидать этого решения в тюрьме.

То же самое наблюдалось и в других, менее известных случаях. Джима Олгуда, перепуганного рядового, который постоянно уходил в самовольную отлучку из Форт-Орда, два военных психиатра и следователь по его делу рекомендовали уволить с военной службы, однако начальник гарнизона продолжал настаивать на обвинении его в дезертирстве.

За правом обвинять следует право предавать суду и выносить приговор. Эти права командир предпочитает осуществлять через своих подчинённых, находящихся в зале заседаний суда.

Главными уполномоченными командира являются сами члены военного суда. Эти люди имеют право не только решать, виновен обвиняемый или невиновен, но и выносить приговор тем, кого они обвиняют: обязанность, которая в гражданских судах почти всегда возлагается на судью. Если во всяком суде решающее значение имеет беспристрастность присяжных, то это особенно относится к военным судам.

В гражданских судах заботятся о том, чтобы присяжные не были явно пристрастными к той или иной стороне; представители защиты и обвинения могут оспаривать предполагаемый состав присяжных, могут отводить кандидатов, предлагаемых судом. Беспристрастность присяжных, кроме того, обеспечивается их выбором из различных слоёв общества.

В вооружённых силах, напротив, члены военного суда специально подбираются командиром. Обычно, когда предстоит созвать общий военный суд, начальник военно-юридической службы просит отдел личного состава гарнизона сообщить фамилии примерно двадцати офицеров разных званий, которые способны выполнять обязанности в суде, — эти лица, как правило, отбираются из списка, который ведётся специально для этой цели. Начальник военно-юридической службы представляет этот список командиру, который тщательно его просматривает. Статья 25 Единого военно-судебного кодекса даёт право лицу, созывающему военный суд, отбирать «таких членов суда из числа военнослужащих, которые, по его мнению, лучше всего соответствуют этим обязанностям по возрасту, образованию, подготовке, опыту, служебному стажу, — другими словами, из числа людей, заботящихся прежде всего о своей карьере». Представители защиты могут оспаривать состав присяжных по делу, но отвести могут только одного из них.

Если обвиняемый — рядовой или сержант, защита может потребовать, чтобы одна треть присяжных была назначена из числа рядовых и сержантов. Однако на практике защитники почти никогда не предъявляют такого требования, поскольку присяжные из рядовых и сержантов отбираются таким же образом, как из офицеров, то есть специально подбираются командиром.

Способ отбора присяжных неизбежно накладывает отпечаток на процесс. Во-первых, присяжные обычно выше по званию, чем обвиняемый. Во-вторых, как профессионалы военные, они склонны к явному предубеждению против солдат, обвиняемых в военных преступлениях. В отношении обвиняемых в таких преступлениях, как ограбление, изнасилование и убийство, они могут проявлять относительную объективность, но почти автоматически занимают отрицательную позицию в отношении каждого, обвиняемого в сопротивлении системе, которой они покорно служат.

Кроме того, они постоянно помнят о том, что «старик» лично назначил их членами суда. Они прекрасно понимают, что командир созвал военный суд после рассмотрения доклада о применении статьи 32 и, очевидно, считает обвиняемого виновным. Члены суда знают, что командир будет лично знакомиться с решением суда, и понимают, что признание виновности нисколько не повредит их карьере, а оправдание может повредить. «Если дело серьёзное, — говорит адвокат Ф. Ли Бейли, бывший пилот реактивного самолёта морской пехоты, — офицер-присяжный сидит и размышляет о своей военной карьере: „Если я поступлю справедливо, моя совесть на несколько дней успокоится, но командир запомнит мне это на годы“.

В отличие от единогласного вердикта двенадцати присяжных, требующегося в гражданских судах, в военных судах для признания виновности достаточно двух третей голосов присяжных. Приговор тоже выносится двумя третями голосов, кроме пожизненного заключения, для которого требуется три четверти голосов, и смертного приговора, который требует единогласия.

В большинстве случаев командир старается не оказывать прямого давления на членов военного суда; это строго запрещает. Единый военно-судебный кодекс[61]. Но такое вмешательство едва ли нужно: достаточно распространить слух, что «старик» заинтересован в данном деле, и тогда, как правило, можно считать, что суд вынесет должное решение. Если члены суда сомневаются, насколько сурового приговора хочет командир, лучше вынести самый суровый приговор и предоставить командиру возможность впоследствии смягчить его, как он сочтёт нужным.

Словно недостаточно его незримого присутствия на суде, у командира всегда есть представители в зале заседаний: прокурор и защитник непосредственно подчиняются его юридическому советнику — начальнику военно-юридической службы. Если прокурора нисколько не смущает, что он входит в ту же «команду», что и командир, то это явно сдерживает защитника. Его аттестации пишет начальник военно-юридической службы, и его будущие назначения, продвижения и отпуска находятся в руках офицера, который редко желает, чтобы защитник был милостив к обвиняемому. Если защитник проявляет слишком большое рвение или чересчур успешно защищает солдата, которого командиру хочется осудить, то его впредь могут назначать только обвинителем или могут вовсе отстранить от судейской работы и не давать ничего, кроме мелких поручений. Если же командир и начальник военно-юридической службы выразят недовольство защитником, его могут даже отправить во Вьетнам[62].

Хотя теперь судей общих военных судов высшей инстанции назначает и аттестует военно-юридическая служба, а не командир соединения, последний все же имеет право отклонять предложения судьи по некоторым важным правовым вопросам. Например, если судья отклоняет обвинение, по которому командир хочет возбудить преследование, последний может вновь выдвинуть обвинение. Так было в деле матроса Роджера Приста, который издавал подпольную газету в Вашингтоне. Присту были предъявлены три обвинения: побуждение военнослужащих к дезертирству, антиправительственная агитация и нелояльные заявления. Судья капитан 1 ранга Реймонд Перкинс отклонил первое обвинение на том основании, что в нём не указан способ побуждения. Контр-адмирал Джордж Кох, который возбудил обвинение против Приста, приказал Перкинсу «пересмотреть» своё решение, потому что адмирал, хотя он и не юрист, не хочет решать вопрос «с позиций права». Судья восстановил обвинение, открыто заявив, что действует по приказанию адмирала.

Подобное вмешательство со стороны командиров и начальников проявлялось и в других случаях.

По окончании военного суда командир рассматривает материалы по делу. Он не имеет права усилить наказание, но важно то, что он всё же вмешивается в дело, что тот же самый человек, который возбудил уголовное преследование, подобрал состав суда и назначил прокурора и защитника, теперь получает возможность выносить суждение о действиях суда.

2

У обвиняемого в военном суде не много шансов выиграть дело, особенно если приписываемое ему обвинение носит антивоенный характер. Правда, подсудимому предоставляется ряд процедурных прав, но большинство из них красиво выглядят только на бумаге, а на практике оставляют желать много лучшего.

Прежде всего, обвиняемый солдат имеет право не давать показаний против себя. Статья 31 Единого военно-судебного кодекса, как и пятая поправка к конституции, разрешает обвиняемому отказываться отвечать на вопросы, которые могут привести к его обвинению. Эта статья также запрещает суду принимать во внимание насильственно или незаконно вынужденные признания.

Не подлежит сомнению, что статья 31 является определённой гарантией гражданских прав. Тем не менее её эффективность снижается из-за некоторых чисто военных условий. Во-первых, солдат весь на виду: инкриминирующие доказательства можно получить при обыске его тумбочки во время «перетряски» или, если он находится в тюрьме, где часто содержатся обвиняемые солдаты, из просмотра его корреспонденции. Во-вторых, других солдат из его казармы легко можно угрозами принудить к нужным показаниям. Когда офицер высокого ранга приказывает напуганному рядовому отвечать, ссылаясь с полным основанием на возможные «последствия» в случае отказа, трудно не повиноваться.

Другой гарантией, содержащейся в кодексе, является право обвиняемого на предоставление ему адвоката. Однако это право не распространяется на дела, рассматриваемые дисциплинарными военными судами. К тому же право солдата на бесплатную защиту ограничивается военными юристами — адвокатами, которые, какими бы опытными и преданными своему долгу они ни были, по самому своему положению испытывают целый ряд ограничений. Не говоря о том, что начальник военно-юридической службы не спускает с них бдительных глаз, закон запрещает им добиваться помощи для своих клиентов в гражданских судах, даже если такая помощь может оказаться очень важной для защиты обвиняемого. Другими словами, гарантия бесплатной защиты — это вовсе не благодеяние: она обеспечивает подсудимым только право иметь в суде своего представителя, но не даёт права выбора этого представителя.

Статья 44 Единого военно-судебного кодекса распространяет на военнослужащих право не подвергаться преследованию за одно и то же преступление дважды. Однако, когда преступление связано с нарушением и военного и государственного закона, не запрещается судить и наказывать и в военном и в гражданском суде.

Единый военно-судебный кодекс охраняет также право обвиняемого представлять доказательства, подвергать перекрёстному допросу свидетелей обвинения и привлекать свидетелей защиты. Адвокату обеспечивается свободный доступ к доказательствам обвинения до суда. Однако защита не имеет права самостоятельно вызывать свидетелей в суд; она должна получить на это разрешение от обвинения, а нередко в таком разрешении ей отказывают.

Существуют правила, касающиеся ареста до суда и заключения в ожидании решения по апелляции. Положение об аресте до суда на первый взгляд кажется разумным и справедливым. «Наставление для военных судов» гласит: «Заключение в ожидании суда производится, если представляется необходимым гарантировать явку подсудимого на суд или если ему предъявлено обвинение в серьёзном преступлении». Но справедливость этого положения рушится, когда встаёт вопрос о том, кто признает заключение необходимым и что представляет собой «серьёзное преступление».

Согласно Единому военно-судебному кодексу каждый офицер имеет право отдать распоряжение об аресте и лишении свободы рядового или сержанта. Лишение свободы может выражаться в запрещении отлучаться из казармы или из гарнизона и заключении в тюрьму. В некоторых гарнизонах для заключения в тюрьму требуется санкция военно-юридической службы. Однако такая санкция даётся довольно просто и без формальностей; обычно командир роты просто получает её по телефону. И если один офицер военно-юридической службы откажет в санкции командиру, тому потребуется лишь поискать другого, более уступчивого.

Что с военной точки зрения является серьёзным преступлением? Лейтенанта Уильяма Колли, обвиняемого в убийстве больше ста безоружных вьетнамцев, не сочли виновным в серьёзном преступлении, ему даже не запретили отлучаться из гарнизона. Рядовой Ричард Джентайл, участник войны во Вьетнаме, принимал участие в марше мира во второй половине дня в субботу. Он был арестован за самовольную отлучку и сразу заключён в тюрьму.

Положение о заключении после суда выглядит даже более чётко, чем положение о досудебном заключении. Статья 71 Единого военно-судебного кодекса гласит: «Ни один приговор, который предусматривает увольнение с военной службы „с позором“ или тюремное заключение сроком на один год и более, не подлежит приведению в исполнение до утверждения комиссией по рассмотрению заявлений, а в случае пересмотра его — до утверждения военным апелляционным судом». Нельзя сказать более определённо: ни один солдат, которому вынесен суровый приговор, не может быть заключён в тюрьму, пока не будет рассмотрена его апелляция. Однако это правило применяется очень редко; обычно солдат начинает отбывать свой срок, как только его осудят.

Существует право апеллировать на решение военного суда, но действует оно не очень эффективно. Первая инстанция для апелляции практически бесполезна: это тот самый командир, который предъявил обвинение и назначил состав суда. Следующая инстанция — апелляционный суд в Вашингтоне — представляет больше возможностей для беспристрастного рассмотрения дела. Однако в ней накапливается такое огромное количество дел, ожидающих пересмотра, что осуждённые солдаты, будучи лишены права освобождения под залог, часто отбывают весь или почти весь срок, прежде чем могут быть рассмотрены их апелляции. Рядовой из Форт-Худа Брюс Питерсен, осуждённый за хранение ничтожного количества марихуаны, отсидел тринадцать месяцев в Ливенуортской тюрьме, прежде чем апелляционный суд отменил приговор. Подобным же образом большинство «мятежников» из «Пресидио» отсидели больше года в тюрьме, прежде чем апелляционный суд отверг обвинение их в мятеже.

В судебной иерархии сухопутных войск над апелляционными судами соединений стоит высший военный апелляционный суд. Он создан конгрессом в 1951 году. Ожидалось, что он окажет влияние на военную юриспруденцию,приблизив её к гражданскому праву. Три члена этого суда являются гражданскими лицами, назначенными президентом и утверждёнными сенатом. Однако они не склонны мыслить по-граждански, к чему, казалось бы, обязывает их невоенный статус. Например, последний назначенный член суда, Уильям Дарден, раньше был главным советником сенатской комиссии по делам вооружённых сил, он питает такую же приверженность к военным традициям, как любой генерал.

Значение этой судебной инстанции как апелляционного суда ограничивается также его нежеланием расследовать множество дел. Он пересматривает всего около одного процента дел, проходящих через военные суды, а некоторые апелляции, которые он отказывается разбирать, связаны с серьёзными вопросами о конституционных правах, — например, дело капитана Леви и отчасти схожее с ним дело рядовых Эмика и Столта.

Если солдатам не удаётся добиться рассмотрения апелляции в рамках военного ведомства, они не имеют права апеллировать в гражданский суд. Военная система считается вещью в себе, решения которой не подлежат пересмотру Верховным судом. Немногим военным делам все же удаётся проникнуть в федеральные суды, но это нелёгкое дело. Федеральный суд не примет дело солдата, если тот не использовал возможные пути, административные и судебные, для удовлетворения своей жалобы в вооружённых силах. На это могут уйти, и обычно уходят, годы. Так, к тому времени, когда прошение капитана Леви о рассмотрении дела в федеральном суде попадёт в Верховный суд, пройдёт чуть ли не пять лет со времени его осуждения военным судом.

Военное командование, вполне естественно, склонно рассматривать положение в гораздо более розовом свете. Капитан Ричард Селмен, офицер военно-юридической службы военно-морских сил, поддерживает точку зрения, которую обычно высказывают высокопоставленные военные юристы и другие представители вооружённых сил, утверждая, что «в настоящее время в вооружённых силах многие права обвиняемого шире прав его гражданских коллег». Однако ближе к истине будет сказать, что, хотя за последние годы обвиняемым военнослужащим предоставлены некоторые права, эти права создают лишь подобие справедливости, не меняя основной системы военной юстиции. Эта система всегда была и до сих пор остаётся решительно направленной против обвиняемых, особенно солдат и сержантов, а также тех, кого обвиняют в преступлениях против военной системы.

3

Американцы говорят о необходимости изменения системы военной юстиции уже больше полувека. Многие считают, что драконовское правосудие скорее подходит для римских легионеров, английских наёмных солдат или даже американских профессионалов, но не для граждан-солдат.

Во время первой мировой войны американские граждане в полной мере испытали на себе действие военно-судебной системы. За время войны в различных военных судах было рассмотрено около полумиллиона дел. В ряде случаев выносились необычайно строгие приговоры: тридцать лет каторжных работ солдату за оскорбление сержанта, двадцать лет тюремного заключения за длительную самовольную отлучку, десять лет тюремного заключения за незаконное обладание пропуском. Одним из самых потрясающих было дело о драке между белыми гражданами и солдатами-неграми в 1917 году в Форт-Сэм-Хьюстоне, во время которой было убито несколько человек. Шестидесяти восьми негритянским солдатам было предъявлено обвинение в мятеже, пятьдесят пять были осуждены, тринадцать приговорены к смертной казни. Все тринадцать были казнены сразу после суда, прежде чем осуждённые успели апеллировать в высшие инстанции.

Движение за реформу военной юстиции началось после войны по инициативе исполняющего обязанности начальника военно-юридической службы сухопутных войск генерала Сэмюеля Энселла, который доказывал, что подчинённая командованию система военной юстиции вредна для вооружённых сил:

«Я утверждаю, что существующая система военной юстиции является антиамериканской, неразумно заимствованной из системы правления, которую мы считаем совершенно нетерпимой; что она архаична и относится к тем временам, когда армии представляли собой лишь отряды вооружённых слуг и банды наёмников; что эта система основана исключительно на власти военного командования, а не на законе; что она всегда приводила к такой несправедливости, которая сокрушает дух подвластного ей человека, возмущает общественность и лишает вооружённые силы уважения и любви народа».

Энселл составил законопроект, который, будь он принят конгрессом, коренным образом изменил бы характер американской военной юстиции. Он предусматривал, кроме всего прочего, обязательное досудебное расследование, независимость военного судьи, облечённого правом выносить приговор; состав присяжных из восьми человек, отбираемых судьёй; право отвода двух присяжных, а не одного; осуждение большинством в три четверти, а не в две трети голосов; право нанимать гражданского адвоката и обращаться в гражданский апелляционный суд. Законопроект предусматривал также, что трое из восьми присяжных должны быть такого же звания, как и обвиняемый. Поскольку для осуждения требовалось шесть голосов, обвиняемый из рядовых мог быть уверен, что равные ему по званию, а не офицеры и старшие сержанты будут в конечном счёте влиять на решение.

Законопроект Энселла был внесён в сенат в 1920 году сенатором Джорджем Чемберленом. Однако предложенная реформа встретила энергичный отпор со стороны военного министерства.

Конгресс отклонил предложения Энселла о реформе военной юстиции. Военные суды остались такими же, как были. Вместо законопроекта Энселла конгресс в 1920 году утвердил весьма ограниченные изменения в военно-судебном кодексе. Так обстояли дела к началу второй мировой войны.

За время войны военные суды рассмотрели свыше 1,7 млн. дел, и, хотя приговоры были в среднем мягче, чем во время первой мировой войны, они тем не менее оставили горький осадок. Последующий протест против системы военной юстиции был, пожалуй, даже ещё сильнее и слился с общей послевоенной волной критики порядков в вооружённых силах.

Военное министерство ответило на это назначением двух комиссий под председательством генерал-лейтенанта Джеймса Дулиттла и Артура Вандербилта для внесения рекомендаций об изменении системы военной юстиции. Комиссия Вандербилта настаивала на ослаблении влияния командования и усилении роли военных защитников. Однако конечным результатом этих рекомендаций было то, что командование сухопутных войск и военно-морских сил поспешно внесло законопроект, который предусматривал мелкие реформы, но практически мало что менял в основной системе военных судов. Под давлением руководителей военного ведомства этот законопроект был принят в 1948 году. Однако он совершенно не удовлетворял сторонников реформы, и, когда министр обороны Джеймс Форрестол назначил другую комиссию для выработки единых правил для всех четырех видов вооружённых сил, её буквально завалили гневными требованиями изменений.

Письма с предложениями шли потоком. Бывший военный юрист губернатор Вермонта Эрнест Гибсон требовал отмены права командира назначать членов суда и защитников:

«В судах, где я заседал, нам много раз советовали, если мы признаем человека виновным, приговаривать его к максимальному наказанию и предоставлять командиру возможность его снизить… Меня сместили с должности члена общего военного суда высшей инстанции и отстранили от судейской работы за то, что наш суд оправдал солдата-негра, обвиняемого в нарушении нравственности. Командир хотел, чтобы его наказали, однако обвинение не подтверждалось доказательствами. Мне объявили выговор и предупредили, что, если я не буду выносить больше обвинительных приговоров, это будет учтено при аттестации. Я прямо заявил, что это противоречит моим понятиям о правосудии и пусть меня лучше освободят от должности, что и было сделано».

Комиссия по вопросам военной юстиции Американской ассоциации адвокатов, Ассоциация адвокатов — ветеранов войны и несколько других юридических организаций обратились в созданную Форрестолом комиссию с рекомендацией полностью ликвидировать контроль командования над военными судами. Взамен они предложили систему, которая предоставляла командиру право выдвигать обвинение против солдата и контролировать прокурора, но передавала право отбора присяжных, ведения защиты и пересмотра дела после осуждения другим инстанциям.

Командование вооружённых сил повело активную кампанию против движения за ограничение влияния командиров на военные суды. Генералы Омар Брэдли и Дуайт Эйзенхауэр публично защищали право командиров предавать суду своих солдат. В конечном счёте предложения комиссии о создании единого кодекса свелись лишь к умеренным изменениям в системе военных судов. «В отличие от законопроекта Чемберлена 1920 года, — заявил профессор юридического факультета Корнелльского университета Артур Киффе, — предлагаемый единый кодекс… является жалким суррогатом». Тем не менее конгресс ввёл его в действие вместе с законом об обязательной воинской повинности. В 1951 году он вступил в силу как Единый военно-судебный кодекс.

Единым военно-судебным кодексом подсудимым рядового и сержантского состава предоставлялось право требовать, чтобы одна треть членов суда состояла из лиц той же категории военнослужащих (хотя и не обязательно того же звания), что и подсудимый. Статья 37 запрещала командиру «порицать, делать замечания или выговор» членам суда, судьям или защитникам. Однако, поскольку командир сохранял право предъявлять обвинение, назначать членов суда и защитников и пересматривать выводы суда, статья 37 не имела реальной силы.

Предусматривалось также создание высшего военного апелляционного суда в составе трех судей — гражданских лиц. Однако, хотя некоторые решения этого суда после 1951 года приблизили судопроизводство военных судов к гражданским нормам правосудия, едва ли можно назвать его членов активными поборниками правосудия, и высший апелляционный суд оказал гораздо меньшее влияние на. военное право, чем, скажем, Верховный суд на гражданское право за последние двадцать лет.

Многие консервативные офицеры считали, что даже умеренные реформы, внесённые в Единый военно-судебный кодекс, отрицательно скажутся на дисциплине в вооружённых силах, однако их опасения оказались беспочвенными. В 1968 году конгресс принял ряд поправок к кодексу. Одна из них лишала командиров права назначать судей и передавала это право начальнику военно-юридической службы соответствующего вида вооружённых сил, другая разрешала подсудимым отказываться от суда присяжных и быть судимыми одним судьёй.

Поправки 1968 года имели целью, по словам сенатора от Северной Каролины Сэма Эрвина, который был автором большинства из них, «уравнять в процессуальном отношении военные и гражданские суды». Однако поправки не дали желаемого эффекта, и после 1968 года с новой силой встал вопрос о дальнейших реформах.

Было внесено множество конкретных предложений, порой весьма радикальных. Дальше всех пошёл адвокат Американского союза борьбы за гражданские свободы Чарльз Морган, защищавший капитана Леви: он предложил ликвидировать все военные суды. «Военную юстицию нельзя реформировать, — говорил Морган. — Единственный способ её изменить — это изъять из ведения вооружённых сил все до одной юридические функции и передать их федеральным судам».

Предлагалось также ограничить юрисдикцию военных судов только преступлениями, непосредственно связанными с нарушениями дисциплины в боевой обстановке.

Начальник военно-юридической службы сухопутных войск генерал-майор Кеннет Хадсон предложил передать в ведение федеральных судов дела о длительных самовольных отлучках в небоевой обстановке и о дезертирстве. «Если федеральные суды судят гражданских лиц, уклоняющихся от военной службы, — утверждает он, — то почему бы им не судить уклоняющихся от службы военнослужащих?» Хадсон предложил также разрешить в некоторых случаях апеллировать на решение военного апелляционного суда непосредственно в Верховный суд.

Профессор права Индианского университета Эдвард Шерман предлагал начать реформу военно-судебной системы с изъятия из кодекса таких туманных и устарелых положений, как статьи 133 и 134. Статья 133, запрещающая «поведение, неподобающее офицеру и джентльмену», допускает так много толкований, что офицер не в состоянии чётко уяснить, в каких случаях его поведение является противозаконным. Статья 134, которая объявляет противозаконными «всякие беспорядки и халатность, наносящие ущерб воинскому порядку и дисциплине» и «всякое поведение, дискредитирующее вооружённые силы», ещё хуже — её часто называют «чёртовой статьёй», потому что она позволяет командиру наказывать солдата почти за все. В «Наставлении для военных судов» приводится пятьдесят восемь примеров преступлений, наказуемых по статье 134, начиная с пинка в живот казённой лошади и кончая хранением сигарет с марихуаной. Но это только примерный, а не исчерпывающий перечень, и почти всякий поступок может попасть в щупальца статьи 134, если того пожелает командир или военный суд. Эта статья была, например, применена для наказания Дэниела Эмика и Кеннета Столта за распространение антивоенной листовки и против Уильяма Харви и Джорджа Дэниелса за «нелояльные» слова, высказанные в дружеской беседе.

Другие предложения касались смягчения двойного подхода, господствующего в военной юриспруденции, к офицерам, с одной стороны, и лицам рядового и сержантского состава — с другой.

Такой двойной подход часто приводит к нелепым результатам. Вот один лишь пример: во Вьетнаме пятерым военнослужащим было предъявлено обвинение в убийстве вьетнамского военнопленного; трое из них были солдаты, которым было приказано убить подозреваемого вьетконговца, а двое — офицеры, которые отдали этот приказ. Трех солдат присяжные, состоявшие из офицеров и старших сержантов, приговорили к тюремному заключению на срок от одного до десяти лет; офицеров — капитана Поля Огга и лейтенанта Джона Патрика суд присяжных, состоявший исключительно из офицеров, оправдал.

Ключом к устранению двойного подхода и других несправедливостей системы военного судопроизводства является изменение состава присяжных. Решение заключается, как предлагал полвека назад генерал Энселл, в подборе такого состава присяжных, который обеспечивал бы интересы поддержания воинской дисциплины, с одной стороны, и справедливость судебного решения — с другой.

Не менее важным, чем состав суда, является способ назначения его членов. При существующей системе их назначает командир. Гораздо более справедливым способом был бы бессистемный выбор из списка всех военнослужащих— примерно так, как выбираются присяжные для гражданских судов.

Есть также предложения изменить статус военных защитников. В военных судах не может быть обеспечено подлинное соперничество сторон, если защитников назначают, аттестуют, продвигают по службе и переводят по прихоти начальника военно-юридической службы соединения, который в силу своего положения склоняется в пользу осуждения обвиняемого. Сенаторы Марк Хартфилд и Берч Бей внесли законопроект о создании независимого корпуса военных защитников.

Предлагалось предоставить большую независимость также военным судьям. С 1968 года судьи общих военных судов отнесены к общеармейским судебным органам и освобождены от контроля со стороны командиров в гарнизонах.

Военное командование сопротивлялось почти всем этим изменениям. Его аргументы те же самые, что выдвигались уже сотни лет: вооружённые силы отличаются от гражданского общества; их цель — выигрывать сражения, а не обеспечивать правосудие для своих служащих. В гражданском обществе разделение власти необходимо для предотвращения злоупотреблений и защиты прав граждан; в вооружённых силах сосредоточение власти в руках командира необходимо для поддержания дисциплины.

Такие аргументы могли бы быть убедительными, если бы они не выдвигались в своё время также против отмены телесных наказаний, против допуска адвокатов в военные суды, против издевательств над новобранцами и против многих других мер, некогда считавшихся необходимыми для поддержания дисциплины.

Опыт показывает, что дисциплина и моральный дух зиждятся на многих источниках, в том числе на уважении солдата к справедливости своей службы. Представление о том, что дисциплина и справедливость несовместимы, — это, мягко говоря, оскорбление.

Глава IX

ВОЕННЫЕ ТЮРЬМЫ

Запрещается взыскивать чрезмерно большие залоговые суммы и штрафы, запрещается применять жестокие и необычные меры наказания.

8-я поправка к конституции США

1

Вооружённым силам США необходимо иметь учреждения для содержания нарушителей дисциплины и воинского порядка. Для этой цели построено около 130 военных тюрем, используемых сухопутными войсками, военно-морскими силами и морской пехотой.

В самом центре сан-францискского залива, примерно на полпути между Сан-Франциско и Оклендом, находится остров с романтическим названием Трежер-Айленд[63]. Первоначально здесь устраивались международные выставки и находился муниципальный аэропорт. Во время второй мировой войны остров был передан в распоряжение военно-морских сил, и сейчас здесь размещается штаб 12-го военно-морского округа.

Находясь в нескольких минутах езды от Сан-Франциско, Трежер-Айленд представляет собой весьма привлекательное и красивое место. С любой точки на острове открывается вид на захватывающую дух панораму Сан-Франциско, холмы и высоты графства Марин и находящийся чуть дальше в море остров Алькатрас.

С островом Алькатрас у Трежер-Айленда помимо других прелестей ещё одно общее — тюрьма, которую по тяжести условий нельзя сравнить ни с одной другой тюрьмой[64]. Военно-морская тюрьма, помещающаяся в двухэтажном белом здании, окружённом забором из колючей проволоки, находится здесь уже 25 лет. В июне 1969 года на здании появилась новая вывеска — «Исправительный центр ВМС». Но это странное название не обманет никого, и меньше всего заключённых этой тюрьмы.

В сентябре 1969 года 31 заключённый тюрьмы подал жалобы в федеральный суд Сан-Франциско, требуя прекратить зверства, чинимые тюремным персоналом. Заявители подали в суд письменные показания, содержавшие конкретные факты из жизни заключённых в тюрьме.

Матрос Харри Кларк рассказал о том, как он подвергся побоям за то, что отказался снять обручальное кольцо во время обыска.

Рядовой ВВС Мэрфи Мюзик, заключённый в тюрьму после попытки к самоубийству, заявил, что его «заставили бегать по тюремному двору, хлопать руками и кричать „по-птичьи“, в то время как тюремные стражники стояли вокруг и били пробегавшего мимо них узника кулаками.

Матрос Роберт Орт заболел вследствие тех изнурительных упражнений, которые стражники заставили заключённых выполнять в тюремном дворе. Он писал:

«Нам приказали пробежать двадцать раз вокруг тюремного двора. На восемнадцатом круге я почувствовал себя плохо и упал. У меня началась рвота. Дежурный стражник сейчас же крикнул: „Вставай, симулянт! Вставай и беги, сукин сын!“ Я поднялся и сделал несколько шагов, но ноги не слушались меня. Почувствовав резкую слабость, я снова опустился на землю. Стражник подошёл ко мне, ударил меня ногой и бил всё время, пока я пытался подняться на ноги и выполнить его требование продолжать бег.

Позднее в тот же день дежурный стражник отвёл меня в одиночную камеру. Когда я отказался выполнить его гомосексуальные притязания, он стал избивать меня, наносил мне удары кулаками в живот и грудь. Нанеся мне примерно десять ударов, стражник спросил: «Будешь опять блевать во дворе?» Прежде чем я успел ответить, он снова начал избивать меня. Так продолжалось несколько минут. Я подумал, что он собирается убить меня, и упал на пол. Стражник приказал мне встать, но у меня не было сил выполнить его приказ. Он схватил меня и крикнул прямо в ухо: «Я убью тебя, сукин сын! Может быть, ты хочешь подраться со мной? Я готов». Затем стражник ударил меня ещё несколько раз и велел возвращаться в свою камеру.

Когда мы проходили мимо другого стражника в коридоре, мой истязатель улыбнулся и сказал: «Он наблевал во дворе, но теперь знает, что с ним будет, если это повторится». С этими словами он впихнул меня в камеру. Потом я видел, как он подошёл к другому стражнику, что-то ему сказал, и они оба рассмеялись. Видимо, стражник был горд своим «геройством».

Командование ВМС явно не устраивала перспектива судебного разбирательства жалоб заключённых. Ему совершенно не нужна была такая «слава» и, особенно, вмешательство гражданского суда в дела военной тюрьмы. Поэтому быстро была создана комиссия по расследованию дела во главе с капитан-лейтенантом Льюисом Тернером. На закрытом заседании комиссия провела допросы нескольких десятков заключённых, стражников и других лиц из тюремного персонала. Показания составили семь солидных томов, и из них вырисовывалась куда более печальная картина, чем из первоначальной жалобы заключённых. Если бы дело рассматривалось открыто, оно несомненно вызвало бы горячее возмущение и протест общественности.

Расследование показало, что тюремный персонал разношерстен по составу. Капрал Билли Слик — один из тех, кто вёл себя с заключёнными исключительно грубо. Несколько заключённых в своих показаниях рассказывали о случаях избиения их капралом Сликом. На заседании комиссии Тернера Слик заявил, что не может припомнить ни одного случая из числа рассказанных заключёнными.

Характерен следующий отрывок из протокола допроса капрала Слика.

Вопрос. Можете ли вы припомнить случай, когда вы подверглись нападению со стороны заключённого?

Ответ. Нет, сэр.

Вопрос. А такие случаи бывают часто?

Ответ. Нет. Я частенько дерусь вне службы. Через две недели после драки я уже ничего не помню.

Вопрос. Вы сказали, что часто дерётесь вне службы. Как это следует понимать?

Ответ. В прямом смысле слова.

Вопрос. Были ли случаи, когда вы завязывали драку в общественных местах, например в баре?

Ответ. Раньше такие случаи бывали, но…

Вопрос. Какую оценку вы получили на экзамене по общеобразовательной подготовке?

Ответ. Не знаю.

Вопрос. Вы окончили среднюю школу?

Ответ. Нет.

Вопрос. Вам нравится служба в тюрьме?

Ответ. Мне безразлично, где служить.

Вопрос. Служба в тюрьме вам нравится больше, чем в каком-либо другом месте?

Ответ. После возвращения из Вьетнама мне пришлось служить только здесь.

Вопрос. Почему вы должны будете пересдавать экзамен по общеобразовательной подготовке?

Ответ. Не знаю. Меня вызвали в ротную канцелярию и сказали об этом.

Вопрос. И не объяснили почему?

Ответ. Мне сказали, что нужно набрать 90 баллов.

Вопрос. Зачем?

Ответ. Чтобы остаться на службе в тюрьме. Вот всё, что мне сказали.

Другие стражники имели лучшую память, чем капрал Слик. Одним из них был сержант Джон Энгрэм. Он вспомнил все, но объяснял это тем, что ему предстояло уволиться со службы в ближайшие дни. Энгрэма спросили, считает ли он, что некоторые из стражников непригодны для службы в тюрьме.

Ответ. Да.

Вопрос. Сколько таких?

Ответ. Немало. Самых неподходящих людей, как правило, назначают на службу в приёмное отделение. Никто не проверяет, что они там творят.

Вопрос. Вы считаете этих людей неподходящими по образованию или по личным качествам?

Ответ. Я имею в виду и то и другое. Они приходят сюда с убеждением, что заключённые — не люди, и относятся к ним соответственно своим убеждениям. Они творят, что хотят.

Вопрос. Известны ли вам, сержант, случаи избиения заключённых и издевательского отношения к ним?

Ответ. Да.

Вопрос. На каком основании вы считаете, что некоторые стражники непригодны для службы в тюрьме? Видимо, вы были свидетелем чего-то такого в их поведении, что считали неправильным?

Ответ. Многие стражники склонны к садизму. Они знают, что заключённые не могут сопротивляться им и потому с ними можно делать что угодно.


Чаще всего издевательствам и побоям, как установила комиссия Тернера, заключённые подвергаются в приёмном отделении тюрьмы. Их заставляют стоять по стойке «смирно» по нескольку часов. Стражники кричат на них, издеваются над ними. Излишне грубо проводится и обыск. Заключённых часто избивают.

Когда рядового Лоуренса Симеона доставили за самовольную отлучку в тюрьму, стражники начали обзывать его за то, что у него были довольно длинные волосы. Когда он стоял по стойке «смирно» в помещении регистратуры, один из стражников ударил его по голове шваброй. Другой стражник палкой ударил Симеона в пах.

Новобранца Уэйка Шитса заставили ходить по помещению регистратуры и крякать, как утка. «Был такой случай, — рассказал Шитс, — когда вновь прибывших заключённых поставили в угол и потребовали, чтобы они кричали: „Мы — дерьмо“, а когда к ним приближался стражник, они должны были дружно крикнуть: „Дай нам по шее“.

Рядового Патрика Джонса, попавшего в тюрьму после того, как он несколько раз безуспешно просил уволить его с военной службы по религиозным мотивам, толкали на обшитую брезентом калитку у входа в тюрьму. Его заставили раздвигать ноги шире и шире, пока он не упал. Сержант-стражник приказал ему встать, и все началось сначала.

«На этот раз я успел схватиться руками за решётку калитки и, несмотря на побои, держался на ногах, — рассказал Джонс. — Ноги я расставил до предела, и одна из них упёрлась в бровку тротуара. Дальше подвинуть её я не мог. Но сержант всё время ударял меня по щиколотке, вдавливая мою ступню в бровку. Затем он стал избивать меня кулаками, бил головой о калитку».

Когда Джонса наконец ввели в приёмное отделение, начались новые издевательства. В его документы кто-то из стражников подсунул фотографию негритянки. Посыпались скабрёзные вопросы, и только вмешательство какого-то капрала положило этому конец.

Не минуют издевательств и побоев и те заключённые, которые давно находятся в тюрьме. Часто издевательства носят расистский характер.

Одного из офицеров охраны на заседании комиссии спросили, называют ли заключённых в тюрьме как-либо ещё, кроме как по фамилии или номеру.

Ответ. Да, это бывает часто.

Вопрос. Как же их называют?

Ответ. По-разному, чаще всего это расистские клички — «ниггер», например.

Вопрос. Так обращаются к заключённым неграм стражники?

Ответ. Да. Часто можно слышать разные прозвища. Некоторые заключённые реагируют на это очень болезненно. Например, индейцы. Есть такие племена, представители которых совершенно не могут выносить диких прозвищ и готовы сразу броситься на обидчика.

Стражники прибегают и к другим приёмам, чтобы досадить заключённым. Иногда вместо сухих одеял выдаются мокрые, под которыми невозможно спать холодной ночью. Стражник капрал Карлсен однажды приказал заключённым прыгать на коленях. Когда Карлсена попросили объяснить свой поступок, он ответил: «Эти люди только что попали сюда и думают, что они умнее нас.

Когда они обращаются ко мне за разрешением пойти в туалет или с другой просьбой, то надеются, что я попадусь на удочку. В рекрутском депо нас учили, как нужно исправлять нерадивых. Вот я и заставил их попрыгать на коленях».

Одной из «исправительных» мер является лишение заключённых личного времени для написания писем родным. Для этого допоздна продлеваются занятия. Иногда заключённых лишают права курить или заставляют в столовой вставать и садиться за стол до тех пор, пока стражника не удовлетворит слаженность всей группы.

Однажды в воскресный день стражникам пришла в голову вообще небывалая идея. Заключённых заставили надеть на голову мусорные корзины и, держа в руках флаги с надписью «Тюрьма Трежер-Айленд», стоять час или два в положении «смирно». Потом они должны были пройти по двору, закатав штанины брюк, с обрывками мешковины на шее. Все это рассказал комиссии один из стражников.

На заседаниях комиссии многие заключённые заявляли, что они не жаловались командованию тюрьмы, опасаясь возмездия со стороны стражников. Покидая тюрьму, каждый заключённый должен был подписать заявление о том, что у него «нет претензий к условиям содержания в тюрьме».

Тернер и другие члены комиссии спокойно восприняли показания допрошенных. Комиссия рекомендовала уволить кое-кого из стражников, наложить дисциплинарные взыскания на некоторых, полностью укомплектовать штаты тюремного персонала и периодически проводить инспекционные проверки тюрьмы.

Начальник тюрьмы лейтенант У. Лемонд был немало поражён выводами комиссии. Ему приходилось слышать о случаях зверского обращения стражников с заключёнными, но он всегда считал эти разговоры пустой болтовнёй. Однажды, ещё до начала работы комиссии Тернера, к нему пришёл военный священник с жалобой на издевательское отношение стражников к заключённым. «Наша тюрьма — просто рай по сравнению с тюрьмой в Кэмп-Пендлтоне», — ответил Лемонд священнику.

Не все военные тюрьмы так плохи, как тюрьма Трежер-Айленд. Различны и тюремные помещения. Некоторые тюрьмы напоминают концентрационные лагеря с примитивными постройками барачного типа, окружёнными заборами из колючей проволоки, и сторожевыми башнями. Другие тюрьмы размещаются в более солидных каменных зданиях. Крупнейшая военная тюрьма, где содержатся заключённые, приговорённые к длительным срокам, находится в Форт-Ливенуорте. Главное здание этой тюрьмы, или, как его называют, «замок», было построено в 1920 году самими заключёнными. По форме здание напоминает колесо — восемь крыльев расходятся, подобно спицам, от центрального круглого корпуса. Камеры располагаются в два этажа: в цоколе и подвале.

Большинство тюрем, в том числе и тюрьма в Ливенуорте, имеют специальные камеры для содержания опасных заключённых. Это одиночные камеры длиной и шириной не более двух метров. Часто в них отсутствуют окна, камеры слабо освещаются и не отапливаются.

Так же как в гражданских тюрьмах, жизнь заключённых военных тюрем проходит в нудном однообразии, лишь иногда нарушаемом вспышками насилия. Весь распорядок строго регламентирован. Заключённые днём и ночью находятся под наблюдением стражников, часто прибегающих к грубым приёмам для проведения в жизнь тюремных правил. Поэтому отношения между тюремным персоналом и заключёнными всегда напряжённо-враждебны.

Самым сильным испытаниям заключённые подвергаются по прибытии в тюрьму. Именно в приёмном отделении стражники проявляют наибольшую грубость и жестокость. Как и инструкторы в рекрутских депо, они пытаются сразу сломить волю заключённого, чтобы он не оказывал им никакого сопротивления в течение всего срока заключения.

В начальный период пребывания в тюрьме заключённому выдаётся тюремная одежда, его знакомят с распорядком дня и правилами поведения. Это занимает в среднем 5 — 7 дней. По истечении этого срока заключённый переводится в общую камеру. Ему присваивается номер, и по этому номеру (а не по фамилии) он в случае необходимости вызывается тюремным персоналом. Заключённый обязан носить нарукавную повязку, по которой определяется его положение в тюрьме, то есть рассматривалось ли его дело в суде и какой режим содержания определён для него в приговоре суда. Правила содержания заключённых запрещают им иметь какие-либо личные вещи, в том числе фотокарточки, игральные карты, жевательную резинку и конфеты.

День в тюрьме, как правило, начинается очень рано— в половине пятого. С подъёмом заключённые скатывают и сдают постельные принадлежности. Завтрак — в 5 часов утра. Затем заключённые возвращаются в камеры, производят уборку помещения, делают физзарядку и ожидают сигнала к началу занятий.

В 7 часов проводится утреннее построение. Больные отправляются в лазарет, назначенные в наряд разводятся по своим местам. За примерное поведение заключённого могут назначать на работу вне тюрьмы — убирать улицу, мыть автомашины или работать в усадьбе начальника местного гарнизона. Остальные заключённые занимаются строевой или физической подготовкой, выполняют различные бессмысленные поручения на территории тюрьмы. В военно-морских тюрьмах и тюрьмах морской пехоты особое внимание уделяется физической и строевой подготовке, заключённые подолгу стоят в положении «смирно». В этих тюрьмах порядки, как правило, строже, чем в армейских тюрьмах.

В Ливенуортской тюрьме заключённые могут по своему выбору работать в различных мастерских. Поскольку в Ливенуорте размещается командно-штабной колледж, офицеры-слушатели пользуются услугами тюремных мастерских для ремонта своих автомобилей, мебели и другого личного имущества. Плата за эти услуги ничтожна в сравнении с обычными городскими расценками.

После утренних занятий заключённые возвращаются в камеры, и проводится поверка — одна из четырех, проводимых за сутки. Затем заключённые отправляются на обед, после обеда — на различные работы и строевую подготовку. Перед ужином снова проводится поверка, после которой заключённые имеют личное время (если, конечно, стражники не придумают им какое-нибудь наказание). В половине десятого-вечерняя поверка и отбой.

Заключённые лишаются не только возможности непосредственного общения с внешним миром, но часто и возможности переписки. «Заключённым необходимо разрешать переписку с семьёй или лицами, заинтересованными в их благосостоянии, — говорится в армейском наставлении. — Это важно для поддержания их морального духа». На практике, однако, возможность переписки для заключённых весьма ограничена. Все получаемые в тюрьме письма просматриваются тюремным персоналом. Письма, поддерживающие стремление заключённого бороться против войны, обычно возвращаются отправителям. Письма заключённых также проходят проверку. Заключённый не имеет права упоминать фамилии тюремного персонала или рассказывать о событиях, происшедших в тюрьме.

Посещение заключённых обычно разрешается их ближайшим родственникам в течение одного-двух часов по воскресеньям и праздничным дням. После разговора с родственниками заключённого обязательно обыскивают.

Заключённые имеют право жаловаться на условия их содержания, но рискуют при этом подвергнуться наказанию. Во многих тюрьмах имеются ящики для подачи жалоб начальнику тюрьмы. Но стражники всегда знают о том, что заключённый намеревается подать жалобу, так как она должна быть написана на специальном бланке, который заключённый может получить только у стражника.

Стражники по натуре не являются более циничными или садистски настроенными, чем все остальные люди. Настраивает их против заключённых сам характер службы в тюрьме. Большинство стражников — участники войны во Вьетнаме, им 20-21 год, они сверстники большинства заключённых. На службу в тюрьму они попадают не по своей воле.Главная их забота состоит в том, чтобы как-нибудь дотянуть до окончания контракта и уйти с военной службы. Поэтому они стараются не сделать ничего, что вызвало бы недовольство начальства, а начальники требуют от них исключить всякое панибратство с заключёнными.

Одна из обязанностей стражника состоит в оценке поведения заключённых. Отчасти срок содержания заключённого в тюрьме и отношение к нему зависит от мнения стражника. В армейском наставлении говорится:

«Весь персонал тюрьмы обязан оценивать поведение заключённых с учётом следующих факторов: внешний вид, выправка, поведение, настроение, исполнительность».

Стражники наблюдают за заключёнными и докладывают свои замечания командованию тюрьмы. В личном деле заключённых делаются соответствующие записи. Если стражник недоволен поведением заключённого, он может перевести его в карцер, где заключённый лишается постели и постельных принадлежностей, а читать ему разрешается только библию. Кроме того, в карцере заключённому назначается строгий режим питания. Из рациона исключаются мясо, специи и все напитки, кроме воды. Если заключённый считается особенно злостным нарушителем порядка, на него могут надеть наручники или смирительную рубашку.

Тюремные юрисконсульты, обычно назначаемые из числа военнослужащих с юридическим образованием, составляют характеристику заключённого, основываясь на замечаниях стражников и общих сведениях о заключённых. Юрисконсульты обязаны добиться откровенности заключённых в ходе бесед с ними.

Заключённые по-разному реагируют на действия юрисконсультов и стражников. Одни проявляют дух сотрудничества, изъявляя готовность выполнить всё, что от них требуется. Другие просто посмеиваются над советами юрисконсультов, ведут себя во время бесед с ними развязно. Бывают и такие заключённые, которые пренебрежительно отказываются выслушивать юрисконсульта.

Дерзко ведут себя и некоторые заключённые. Они не могут выносить издевательства и оскорбления, лишение свободы. Они были не способны переносить посягательства на свободу личности в части, где проходили службу, и тем более не могут терпеть таких посягательств в тюрьме. Эти люди часто прибегают к наркотикам, а некоторые — и к самоубийству.

2

В десяти милях от тюрьмы Трежер-Айленд на покрытом лесами холме стоят два белых здания, окружённых металлической оградой с проложенной поверху колючей проволокой. Это ещё одна военная тюрьма в Сан-Франциско, пожалуй, самая известная в сухопутных войсках. Тюрьма «Пресидио» (так она называется) в настоящее время мало используется и военным властям даже рекомендовали закрыть её совсем. Однако до 1970 года в тюрьме было достаточно много заключённых. Характерной чертой обстановки в этой тюрьме всегда была общая напряжённость.

Как и во многих военных тюрьмах, почти все заключённые тюрьмы «Пресидио» попали сюда за самовольные отлучки и дезертирство. Это —люди, которые по разным причинам не нашли в себе сил или желания подчиниться военным порядкам. Многие из них — юноши с травмированной нервной системой, которым, возможно, никогда не следовало бы служить в вооружённых силах. Были среди них и солдаты, решившие, что их убеждения не позволяют им участвовать в делах США в Индокитае. Заключённые размещались в камерах, которые рассчитаны всего максимум на две трети числа содержавшихся тогда заключённых.

Особенно напряжённая обстановка в тюрьме создалась летом 1968 года. В шестом армейском округе, штаб которого находится в Пресидио, почти никого не увольняли со службы, и поэтому число заключённых стало быстро расти. В главном здании тюрьмы оказалось 120 заключённых, хотя по признанию командования округа помещения были рассчитаны только на 88 мест. В камерах буквально нельзя было повернуться, не задев соседа.

Были и другие причины, вызвавшие недовольство среди заключённых: например, всего четыре туалета в здании.

Постоянные неудобства и другие чисто административные трудности усугублялись частыми случаями грубого обращения тюремного персонала с заключёнными. Однажды стражники стащили одного из заключённых вниз по лестнице за ноги только за то, что тот недостаточно быстро встал с постели при подъёме. Другого заключённого стражники обливали мочой из водяных пистолетов. Заключённым-неграм запрещалось разговаривать друг с другом. В конце июня 1968 года стражник тяжело ранил из пистолета одного заключённого, который якобы пытался совершить побег.

Участились попытки совершить или симулировать самоубийство. Симуляция самоубийства объяснялась стремлением любой ценой уйти с военной службы. За период с мая по октябрь 1968 года было зарегистрировано 33 попытки покончить жизнь самоубийством.

Командование тюрьмы наказывало заключённых, пытавшихся совершить самоубийство, отправляя их в карцер. Рядовой Рикки Додд бритвой перерезал вены на руках. Его перевязали и отправили в карцер. Там он повесился на бинтах. Врач, осматривавший Додда после доставки в госпиталь, выдал заключение о его смерти. Однако Додд жив и по сей день, так как другой врач госпиталя, заподозрив ошибку, сумел вернуть ему жизнь.

Рядовой Патрик Райт, отбывавший в то время тюремное заключение, вспоминает: «Это настоящий сумасшедший дом. Было много попыток к самоубийству. В камерах вечно стоял крик. Стражники избивали заключённых, сокращали им суточный рацион питания».

Зная условия содержания заключённых в тюрьме, не приходится удивляться, что обстановка там была крайне напряжённой. В июле один из заключённых, объявивший голодовку, был отправлен в карцер. В течение летних месяцев не раз вспыхивали волнения. Заключённые сжигали матрацы, разбрасывали по тюремным помещениям мусор, били стекла. Отмечено несколько попыток побега.

Рядовой Ричард Банч, худощавый паренёк из Бостона, штат Огайо, тоже оказался одним из заключённых тюрьмы. «Ричард всегда был тихим религиозным мальчиком, — рассказывала мать солдата. — Когда призвали на военную службу его лучшего друга, Ричард решил стать добровольцем. Сначала, казалось, военная служба ему нравилась. Но что-то случилось с ним в Форт-Льюисе».

Банч ушёл в самовольную отлучку, принял дозу наркотика, несколько дней проболтался где-то и наконец заявился в родной дом в Бостоне. Мать с трудом узнала собственного сына. Он рассказал, что дважды чуть не умер и лишь каким-то чудом остался жив. Мать попыталась устроить сына в психиатрическую клинику, но никто не хотел брать дезертира. В отчаянии мать обратилась к военным властям и получила заверение в том, что её сын будет устроен в военную психиатрическую лечебницу. Вместо этого его бросили в тюрьму, сначала в Форт-Миде, а затем в «Пресидио».

Соседям по камере не потребовалось много времени, чтобы установить, что Банч психически ненормален. Банч усаживался на койку и начинал что-то бормотать о своём воскрешении. Он говорил, что может проходить сквозь стену. Ночью тюрьму часто будили истошные крики Банча.

Однажды в октябре 1968 года Банч попросил кого-то из заключённых рекомендовать ему надёжный способ самоубийства. Сосед по камере в шутку сказал, что для этого достаточно попытаться сбежать во время работы. 11 октября, находясь на работе, Банч подошёл к стражнику и спросил: «Если я попытаюсь бежать, ты меня застрелишь?» Стражник ответил: «Попробуй и увидишь». Банч тогда попросил выстрелить ему обязательно в голову и тотчас же бросился бежать. Он сделал всего несколько шагов, как стражник выстрелом в спину сразил его насмерть.

Когда об этом убийстве узнали в тюрьме, заключённые едва сдержали свой гнев. Один из них нашёл на койке Банча записку, в которой говорилось: «Если вы меня не любите, так по крайней мере пожалейте и убейте. Жить не стоит. Мне хватит одного выстрела, и всё будет кончено». Тюремная администрация воспользовалась этой запиской и заявила, что Банч покончил с собой по каким-то личным мотивам.

Вечером после убийства Банча в тюрьме начались волнения. Начальник тюрьмы капитан Ламонт предупредил заключённых, что будет расценивать их поведение как бунт. Однако волнение среди заключённых не утихало. Убийство Банча явилось кульминацией в длинной цепи насилий, угрожавших психике заключённых и самой их жизни. Раздавались угрозы убить стражника и сжечь тюрьму. К ночи страсти улеглись, но заключённые решили провести мирную демонстрацию на следующее утро. Они намеревались устроить сидячую забастовку и не покидать тюремного двора, пока начальство не выслушает их претензий.

Была написана жалоба, в которой выдвигались семь главных требований: отменить конвоирование заключённых вооружёнными стражниками, произвести медицинское освидетельствование всего тюремного персонала и заключённых с целью выявления лиц с психическими расстройствами, отчислить расистски настроенных стражников, чаще менять тюремный персонал, улучшить санитарные условия и питание заключённых и дать возможность заключённым изложить представителям печати свою точку зрения по поводу убийства Банча. Заключённые полагали, что если начальство узнает об обстановке в тюрьме, то быстро будут приняты меры к исправлению положения. «Нельзя же так обращаться с людьми. Если бы только общественность знала, что происходит!»

Утром 14 октября 1968 года в тюрьме произошла мирная сидячая забастовка, которая потом получила известность как «мятеж в „Пресидио“. Вопреки ожиданиям заключённых эта забастовка привлекла внимание общественности не только к военным тюрьмам, но и к условиям службы в вооружённых силах вообще.

Почти четвёртая часть из 123 заключённых тюрьмы приняла участие в «мятеже». Если учесть вероятность строгого наказания, то это небывалое событие. В забастовке не приняли участия в основном заключённые-негры, опасаясь, что именно они будут наказаны строже других.

Личные данные 27 участников «мятежа» были характерны как для состава заключённых тюрьмы «Пресидио», так и для других военных тюрем. Все они были осуждены за самовольные отлучки, их возраст не превышал 19 лет. Все были выходцами из бедных семей, многие являлись сыновьями кадровых военнослужащих. Только пятеро из 27 закончили среднюю школу. Некоторые из участников мятежа поступили на военную службу после того как им обещали, что за время службы они приобретут полезную специальность. Ни один из этих людей не получил назначения, на которое рассчитывал.

Трое из 27 могли быть отнесены к числу противников войны во Вьетнаме. Рядовой Стефан Роуланд, сын подполковника ВВС, поступил на военную службу добровольцем, желая получить медицинскую подготовку. Пройдя обучение на курсах санитаров, он вдруг подал рапорт об увольнении по религиозным мотивам, но получил отказ. Рядовой Кейт Мэттер принадлежал к числу девяти солдат — противников войны во Вьетнаме, которые ещё полгода назад пытались добиться увольнения с военной службы, публично заявив о своём отрицательном отношении к войне во Вьетнаме. Рядовой Ричард Джентайл, сын сержанта ВВС, прослужил один год во Вьетнаме и после возвращения в США заявил, что больше не желает участвовать в убийствах мирных людей. 12 октября, когда оставалось всего 84 дня до истечения срока его военной службы, Джентайл нарушил запрет участвовать в марше мира, проводившемся в Сан-Франциско, и был осуждён за самовольную отлучку из части в течение восьми часов.

Большинство других «мятежников» были людьми, по разным причинам не годными к военной службе. Рядовой Уолтер Павловский, как он сам выразился, восстал против абсурдности воинской дисциплины. Рядовой Додд совершил несколько самовольных отлучек, пытался дезертировать из армии, где, по его словам, его хотели превратить в убийцу. В тюрьме он получил известность за свои попытки покончить жизнь самоубийством. Рядовой Рой Пуллей, сын военнослужащего, до поступления на военную службу был лихим мотоциклистом, часто попадал в аварии из-за злоупотребления спиртными напитками. После одного из конфликтов с полицией он поступил добровольцем в сухопутные войска, желая стать авиамехаником. Однако стал он не механиком, а стрелком на вертолёте.

Двое из 27 «мятежников» были призваны на военную службу, несмотря на явные признаки психического заболевания и почти полную неграмотность. Один из них объяснил свою самовольную отлучку из части трудностями усвоения программы обучения. «Мне пришлось очень тяжело на военной службе, — сказал он. — Ведь я почти не умею писать».

Рядовые Майкл Мэрфи и Лэрри Зайно поступили на военную службу по совету полицейских следователей после того, как были несколько раз арестованы за уголовные преступления. Оба несколько раз совершали самовольные отлучки, пока не оказались в тюрьме.

Рядовой Лэрри Райдл, как и многие другие юноши, не раз имел дело с полицией, арестовывался за кражи, грабежи и насилия. В тюрьме он постоянно затевал драки с другими заключёнными. По мнению военных психиатров, «никакое лечение, никакие меры наказания не смогли бы сделать из этого человека хотя бы удовлетворительного солдата».

Рядовой Алан Раперт никогда не знал отца. Его мать работала в барах и за пятнадцать лет двенадцать раз меняла мужей. Раперт несколько раз сбегал из дому. Он совершил девять самовольных отлучек из части, прежде чем оказался в тюрьме.

Рядовой Лэрри Сейлз еше в детстве стал заправским вором, не раз его отправляли в исправительные дома и тюрьмы. В 1967 году с ним произошёл нервный припадок, и его отправили в госпиталь. Врач-психиатр хотел прямо из госпиталя отправить Сейлза в сумасшедший дом, но Сейлз попросил разрешения поступить на военную службу, полагая, что это исправит его. День спустя после начала обучения в Форт-Льюисе он понял, что совершил ошибку. Сейлз ушёл в самовольную отлучку, вернулся домой и пытался покончить жизнь самоубийством. Военная полиция арестовала его, и он был осуждён. В тюрьме Сейлз предпринял ещё одну попытку к самоубийству.

Для других участников демонстрации также характерны противозаконные поступки в юношеские годы, принадлежность к распавшимся семьям, низкий уровень образования, психические расстройства, жизненные неудачи. Все это усугублялось ужасающими условиями содержания заключённых в тюрьме «Пресидио».

Демонстрация началась просто. В половине восьмого, как обычно, состоялось построение для распределения на работу. Происходило это перед главным корпусом тюрьмы. На построение вышло около 80 заключённых. Когда дежурный сержант приказал больным выйти из строя, 27 заключённых сделали шаг вперёд, уселись на газон и потребовали вызвать капитана Ламонта. В ожидании прибытия начальника тюрьмы заключённые запели песни о свободе, выученные ими во время показа по телевидению демонстрации в защиту гражданских прав.

Вскоре прибыл Ламонт, вызвавший пожарную автомашину и фотографа, который намеренно стал снимать заключённых под различными ракурсами. Прибыла рота военной полиции. Полицейские были в касках и с дубинками.

Рядовой Уолтер Павловский — один из трех заключённых, позднее бежавших в Канаду, встал и сказал капитану Ламонту, что хочет зачитать жалобу с претензиями на условия содержания заключённых. Заключённые затихли. Павловский начал читать:

— «Капитан Ламонт, мы требуем отмены вооружённого конвоя, требуем медицинского освидетельствования тюремного персонала, чтобы выявить лиц с нездоровой психикой, требуем улучшения санитарных условий…».

Ламонт резко оборвал Павловского. Ему не было дела до жалоб. О том, что намечена демонстрация, ему доложили ещё накануне вечером, и сейчас он хотел только одного — прекратить её. Ламонт потребовал внимания и начал зачитывать статью из Единого военно-судебного кодекса, касающуюся самого тяжкого преступления на военной службе — мятежа. Но стоило капитану повысить голос, чтобы его все слышали, как заключённые зашумели. Они требовали встречи с начальником военной полиции гарнизона полковником Фордом, прокурором Халлиманом и представителями печати.

Не сумев успокоить заключённых, Ламонт подошёл к громкоговорителю в патрульной машине военной полиции и приказал заключённым возвратиться в камеры. Заключённые продолжали петь и не подчинились приказу. Ламонт повернулся к водителю пожарной машины и приказал окатить заключённых водой из шланга. Водитель, гражданский служащий, отказался выполнить этот приказ. Тогда Ламонт приказал полицейским разогнать заключённых по камерам. Согласно заявлению военных властей «оружия пускать в ход не пришлось».

В одной из статей Единого военно-судебного кодекса говорится, что человек, «отказавшийся выполнить приказ или свой воинский долг с целью свержения законной военной власти или своим поведением вызвавший столкновение с органами власти, виновен в мятеже». За это человека могут приговорить к смертной казни. Всем 27 заключённым, участвовавшим в сидячей забастовке, было предъявлено обвинение в мятеже.

Последовала серия судебных процессов, самых противоречивых в истории американских судов военного трибунала. Все обвиняемые, кроме пяти (трое бежали в Канаду, двое были обвинены в совершении меньших преступлений), были признаны виновными в мятеже и приговорены к тюремному заключению на различные сроки — от шести месяцев до 16 лет. Только год спустя были рассмотрены апелляции осуждённых и сроки тюремного заключения для некоторых уменьшены. Осуждённым предъявили обвинение в неповиновении приказу. В решении апелляционного суда очень строго осуждался первоначальный приговор:

«Учитывая, что намерение свергнуть законную военную власть должно быть обязательно доказано при определении виновности в мятеже, материалы дела со всей очевидностью свидетельствуют о неправильности вынесенного приговора. Ни в словах, ни в действиях осуждённых не было никакого намерения свергнуть законную военную власть. Наоборот, осуждённые продемонстрировали намерение повиноваться той самой власти, в стремлении свергнуть которую они были обвинены. Это подтверждается показаниями всех проходящих по делу лиц».

Участники демонстрации в конце концов были отомщены, но ценою огромных личных страданий.

3

Среди небольших речушек и травянистых канзасских прерий находится старинный гарнизон — Форт-Райли. Отсюда генерал Джордж Кастер направлял карательные рейды против индейцев. Здесь родилась американская кавалерия.

Недавно в целях борьбы с самовольными отлучками, вызвавшими переполнение военных тюрем страны, в Форт-Райли был создан экспериментальный исправительно-учебный лагерь.

Командование сухопутных войск далеко от скромности в оценке этого лагеря. Оно считает его деятельность «новым, смелым подходом к решению вопросов дисциплинарной практики». Задача лагеря официально состоит в том, чтобы возвращать в строй осуждённых к тюремному заключению. Командование сухопутных войск рассчитывает усилиями лагеря добиться того, чего оно не может добиться в тюрьмах. «Исправительные меры теперь не ограничиваются лишением свободы, — отмечает начальник лагеря полковник Джордж Праудфут. — В лагере бывшие арестанты проходят курс переподготовки и воспитания с тем, чтобы вернуться в строй и преодолеть те трудности, которые вынудили их нарушить воинский порядок».

В лагере нет такой скученности, как в тюрьмах. Постоянный состав лагеря тщательно отбирается. Здесь работает много опытных офицеров и сержантов, а также юристы, капелланы, врачи психиатры и другие специалисты.

Каждую неделю в лагерь доставляется около двухсот заключённых из различных военных тюрем. Большинство из них осуждены за самовольную отлучку, но иногда встречаются и осуждённые за отказ нести службу по политическим мотивам или за пререкание с офицером и нарушение воинских уставов. Около двух третей поступающих в лагерь заключённых принадлежат к числу добровольно вступивших на военную службу, около 40 процентов являются выходцами из распавшихся семей, примерно 20 процентов составляют бывшие участники войны во Вьетнаме.

Сразу же по прибытии в лагерь новичкам сообщают, что здесь порядки совсем не такие, как в тюрьме. С них снимают наручники, поскольку, дескать, они больше не заключённые, а «курсанты». Тем не менее лагерь окружён забором из колючей проволоки со сторожевыми вышками.

Обстановка в лагере действительно иная, чем в тюрьме. «Курсантов» не стригут наголо. Им разрешается иметь мыло, ножницы, конфеты, фотографии и другие личные вещи, которые в тюрьме заключённым иметь запрещено. В свободное от занятий время они могут играть в настольный теннис и другие игры. Хотя в лагере существуют такие же ограничения в отношении переписки и посещения «курсантов», как и в тюрьме, но с разрешения офицеров можно позвонить по телефону жене или другим близким родственникам.

Принимаются все меры к тому, чтобы убедить содержащихся в лагере, что возможность продолжения нормальной службы зависит целиком и полностью от них самих. Постоянный состав лагеря — офицеры, воспитатели, юристы, капелланы, врачи-психиатры — ведёт индивидуальные беседы с «курсантами», стремясь выяснить причины, заставившие их совершить преступление и повлекшие за собой заключение в тюрьму.

Все это представляет собой попытку командования сухопутных войск перевоспитать заключённых методами убеждения, а не наказания, как это принято в тюрьмах. Программа перевоспитания сочетает в себе изучение причин преступности, напряжённую военную подготовку и психологическую закалку «курсантов».

Важнейшая роль отводится психологической закалке, которая весьма разнообразна по форме. С момента прибытия в лагерь «курсанты» сразу обращают внимание на призыв «снова в строй!». Эти призывы можно видеть на стенах зданий, внутри лагерных помещений и повсюду на территории.

Психологическое воздействие на «курсантов» — одна из главных целей классных занятий, учебных кинофильмов и бесед. Как и новобранцам в учебных центрах, «курсантам» читают лекции по истории США и об американских военных традициях. Капелланы беседуют с ними о нормах морали. «Курсантам» всё время напоминают о льготах, которые они могут получить при увольнении со службы «с почётом», и о последствиях, которые повлечёт за собой увольнение «с позором».

На групповых занятиях преподаватели обычно начинают беседу с признания, что приговор военного суда был строгим, но перевод в лагерь является своего рода льготой. «Курсантов» вовлекают в обсуждение вопросов, связанных с поддержанием военной дисциплины. Преподаватель, признавая трудности воинской службы, обычно подчёркивает, что самовольные отлучки из части не позволят солдату уйти от этих трудностей и что лучше попытаться приспособиться к требованиям службы, чем подвергать себя заключению в тюрьму, увольнению «с позором» и связанным с этим дальнейшим жизненным невзгодам.

Подобные вопросы служат и темой бесед с «курсантами», которые проводятся бывшими заключёнными, ныне работающими по вольному найму в лагере. Эти беседы весьма эффективны. Бывшие заключённые быстро находят общий язык с «курсантами», поскольку они не являются офицерами и испытали на себе тяжесть жизни в тюрьме.

Бывшие заключённые в доходчивой форме объясняют «курсантам», что беда заключается в их собственном отношении к службе, а не в условиях воинской жизни. «Курсантов» убеждают в том, что для успеха на военной службе нужно только соблюдать воинский порядок. Вступая в борьбу против этого порядка, человек обрекает себя на неудачу в жизни.

На одной из бесед, где довелось присутствовать представителю печати, «курсанты» жаловались на условия военной службы. «Мне все опротивело, — сказал один из „курсантов“, — я поступил на службу в 18 лет и даже представить себе не мог, что смогу так опростоволоситься. Теперь мне всё ясно».

«Ты так ничего и не понял», — резко ответил ему бывший заключённый.

Разговор перешёл к вопросу об отбывании срока наказания. «Может потребоваться пять лет, чтобы отбыть двухлетний срок наказания, если вести себя неправильно, — заявил бывший заключённый. — Телефонного звонка отсюда достаточно, чтобы „курсант“ оказался в Ливенуорте».

В другой беседе возник вопрос о женитьбе в случае увольнения со службы «с позором». Многие «курсанты» утверждали, что если молодые люди влюблены друг в друга, то неважно, как будет уволен со службы солдат. Бывший заключённый на это заметил: «Если она захочет есть, если ей нужны будут туфли, то вся любовь испарится».

Вызов политике лагерных властей чаще всего бросают «курсанты», ранее осуждённые за отказ выполнять приказы старших начальников по политическим причинам. Такие «курсанты» обычно бывают убеждены, что виновен не солдат, не желающий воевать, а вся военная система, принуждающая его быть участником грязной войны. «Курсанты», придерживающиеся подобных взглядов, обычно лишены возможности проповедовать их в лагере. Они назначаются в отдельные группы, которые не участвуют в беседах, проводимых персоналом лагеря со всеми «курсантами». Бывает и так, как это случилось с рядовым Джеймсом Гордоном. Этот солдат на занятиях по гражданским правам осмелился задать преподавателю каверзный вопрос. «Курсантов» сразу же лишили обычного перекура между занятиями, а на следующем уроке преподаватель сказал, что виноват в этом Гордон. Самого Гордона он заставил весь урок пролежать на спине с поднятыми вверх руками и ногами.

Хотя офицеры-воспитатели стремятся действовать методом убеждения, «курсантам» всё время напоминают о том, что грозит им в случае нарушения лагерного порядка. Почти в центре территории лагеря находится двухэтажное здание, окружённое проволочным забором. Это — тюрьма, где содержатся «курсанты», которые без должного усердия относятся к занятиям в лагере или отказываются соблюдать установленный порядок. Чтобы напомнить «курсантам» о суровой жизни заключённых, в последнюю неделю их пребывания в лагере обязательно проводится «экскурсия» в Ливенуортскую военную тюрьму, располагающуюся неподалёку от лагеря. «Это производит колоссальное впечатление», — заявил один высокопоставленный офицер.

Девять недель пребывания в лагере, классные занятия и интенсивная военная подготовка, по сути дела, эквивалентны периоду начальной подготовки солдат в линейных частях и подразделениях сухопутных войск. Успешно закончившим курс подготовки засчитывается весь срок тюремного заключения, на который они были осуждены по приговору суда. «Курсанты» направляются для прохождения службы в части и подразделения сухопутных войск.

Около 14 процентов прибывающих в лагерь заключённых не оканчивают курса подготовки. Из тех, кто полностью прошёл курс подготовки, 70 процентов прибывают к новому месту службы согласно предписаниям, а 30 процентов сразу же уходят в самовольную отлучку. Из тех, кто прибывает к новому месту службы в срок, около 14 процентов вскоре снова совершают самовольную отлучку и «с позором» увольняются со службы. Таким образом, примерно на 44 процента направляемых в лагерь заключённых программа перевоспитания в лагере не оказывает никакого воздействия. Большинство этих людей возвращается в тюрьмы, где содержатся совершившие самовольные отлучки военнослужащие, а некоторые из них оказываются и в Ливенуортской тюрьме.

Одна из причин, по которым почти половина всех людей, проходящих через лагерь, никогда не становится примерными солдатами, состоит в том, что они твёрдо и непоколебимо решили не быть солдатами. «Большинство этих парней, — заявил один из офицеров лагеря, — только и ждут возможности уйти отсюда, чтобы снова совершить дисциплинарный проступок. Они не хотят служить в вооружённых силах».

Ещё одна причина заключается в том, что, несмотря на некоторую демократичность порядков в лагере, военная служба остаётся военной службой. Один из выпускников лагеря вскоре после освобождения написал следующее письмо полковнику Праудфуту:

«Я сейчас в самовольной отлучке, и мне кажется, что на этот раз у меня была уважительная причина, чтобы уйти.

В первый же день по прибытии к месту службы мне пришлось испытать неприятное чувство. Я явился к дежурному по части и доложил, что прибыл из лагеря. В этот момент вошёл старшина роты. Услышав мои слова, он воскликнул: «Ещё один сукин сын!» Я сразу понял, что меня ждут неприятности.

Устроившись в казарме, я отправился в канцелярию роты, чтобы попросить у старшины увольнительную записку. Я сказал старшине, что очень нуждаюсь в увольнении, так как был лишён свободы почти пять месяцев.

Старшина ответил, что не даст мне увольнительную записку. Тогда я спросил, можно ли обратиться к командиру роты, но старшина сказал, что капитан занят и не будет в роте весь день.

Я покинул канцелярию в расстроенных чувствах. Первое, что мне пришло в голову, — это уйти из казармы без разрешения. Так я и сделал. Три дня спустя я снова вернулся в роту.

Здесь-то и началось все. Я явился к старшине, и вот что он тогда сказал: «Итак, негодяй, вернулся? Знаешь, что я должен с тобой сделать? Бить, пока не посинеешь. Можешь снова уходить в самоволку, но знай: я от тебя не отстану. Ты — самое гнусное существо, какое мне только приходилось видеть».

Старшина отвёл меня к командиру роты и сказал: «Вот этот человек совершил самовольную отлучку. Я называю его человеком только потому, что на нём военная форма. Он трус, — видно, его так воспитали родители. Значит, его родители никуда не годятся, как никуда не годится и он сам».

Мне захотелось тут же ударить старшину. Меня никогда так не обижали. А командир роты тогда сказал: «Наше несчастье, что мы получаем таких трусов».

И я решил, что нельзя больше оставаться в этой части, иначе произойдёт что-нибудь такое, за что я снова окажусь за решёткой. Я не хочу снова попасть в тюрьму. Мне хотелось вернуться на службу, но со мной обошлись, как с собакой».

4

Когда обозлённых молодых людей лишают свободы на длительный срок, можно ожидать, что они взбунтуются. Если их содержат в переполненных камерах и условия содержания отличаются бесчеловечностью, то бунт практически неизбежен.

Выступления заключённых принимают различные формы. В тюрьме «Пресидио» они вылились в мирную демонстрацию. То же самое произошло в мае 1969 года в тюрьме в Форт-Орде, когда около 150 заключённых устроили демонстрацию протеста во дворе тюрьмы. Примерно в течение получаса после утренней поверки они пели религиозные песни, пока их не разогнали по камерам. В обед около 400 заключённых отказались принимать пищу. Забастовка проводилась в знак протеста против запрещения заключённым побеседовать с членами комиссии, проверявшей деятельность тюремной администрации, которая, кстати, поступила разумно, не наказав за забастовку никого из заключённых.

Иногда выступления заключённых военных тюрем принимают характер мятежа, сопровождающегося насилием. Летом 1968 года заключённые тюрьмы морской пехоты в Дананге (Южный Вьетнам) взбунтовались и сожгли несколько камер. Две недели спустя в армейской тюрьме в Лонгбине несколько сот заключённых, в большинстве негры, вырвались из камер, разгромили столовую, разрушили административное здание и сожгли всю тюремную документацию. Когда начальник тюрьмы попытался успокоить мятежников, он был избит до полусмерти. Стражникам едва удалось спасти его. Прибывшая в тюрьму рота военной полиции применила слезоточивый газ и, угрожая оружием, заставила заключённых разойтись по камерам. В итоге столкновения с полицией 59 заключённых было ранено и один убит.

В июне 1969 года около 150 заключённых тюрьмы в Форт-Диксе сожгли матрацы, разбили мебель и окна в тюрьме. Волнения среди заключённых произошли также в военных тюрьмах Форт-Брэгга, Форт-Райли, Форт-Карсона и Форт-Худа.

В военной тюрьме в Кэмп-Пендлтоне, где во взаимоотношениях между стражниками и заключёнными, равно как и между самими заключёнными, царит своеобразный закон джунглей, с 1968 года произошло пять крупных волнений и несколько волнений меньшего масштаба. Эта тюрьма, как заметил начальник тюрьмы Трежер-Айленд, по существующим там условиям «далека от гостиницы».

Тюрьма находится на пустынном холме, окружена забором из колючей проволоки со сторожевыми вышками. Большинство заключённых размещаются в бараках. Туалеты и душевые находятся вне бараков и явно не рассчитаны на многочисленных обитателей тюрьмы.

Хотя командование морской пехоты недавно приняло меры против скученности заключённых, в 1969 году здесь насчитывалось 920 человек. В некоторых бараках расстояние между двухэтажными нарами составляло 30 дюймов. Когда в сентябре 1969 года в тюрьме побывал корреспондент газеты «Блейд трибюн», один из заключённых передал ему записку, в которой говорилось: «Эти помещения непригодны для животных, не говоря уже о людях. За эту записку меня, очевидно, посадят в изолятор».

На вершине холма стоит каменное здание без окон. Это самое солидное сооружение на территории тюрьмы. В нём располагается изолятор, где содержатся заключённые, нарушающие тюремный режим. В здании имеется 48 камер со стальными дверями и потолком, изготовленным из железных прутьев. Сверху стражники могут наблюдать за заключёнными и, если вздумается, поливать их водой.

Стражники отбираются в основном из числа участников войны во Вьетнаме. Многие из них издеваются над заключёнными и избивают их. Однажды один заключённый отказался идти в душ. Стражники схватили его и натёрли кожу металлической щёткой до крови. Другому заключённому, который, по мнению стражников, слишком громко разговаривал, заклеили рот и глаза клейкой лентой. Дышать он мог только носом. Очень часто заключённого заставляют лечь лицом вниз прямо на пол, сложить руки за спиной и раздвинуть ноги. Потом стражники начинают избивать заключённого до потери сознания.

Заключённые, в свою очередь, стараются, как могут, досадить стражникам. Они отказываются выполнять их распоряжения. Были среди заключённых и волнения.

7 декабря 1968 года по распоряжению тюремной администрации был отменён показ кинокартины, которую заключённые давно мечтали посмотреть. В знак протеста группа заключённых разгромила демонстрационный зал.

Месяц спустя, 6 января 1969 года, заключённые подняли мятеж из-за того, что их лишили воскресного отдыха. В столкновении более 10 стражников и 25 заключённых получили ранения.

19 апреля 1969 года мятеж едва не вспыхнул, когда заключённые увидели, как стражник избивает их товарища. Стражник заставлял заключённого встать на стул, пристёгивал наручниками руки заключённого к решётке, а потом выбивал стул у него из-под ног. Разозлённые заключённые ринулись на стражника, но тот отпустил жертву. Заключённые разошлись по камерам.

22 июня 1969 года в тюрьме вспыхнули расовые волнения. Днём в одного из заключённых-негров кто-то из белых заключённых бросил камнем. Несколько десятков негров, договорившись между собой, решили ночью осуществить акт возмездия. После вечерней поверки они, вооружившись палками, металлическими прутьями и ножами, взятыми из столовой, напали на белых заключённых и стражников. Для наведения порядка была вызвана военная полиция. Один из стражников получил сильные увечья, 21 заключённый был ранен.

Этот инцидент послужил хорошим уроком для всех заключённых: и негров, и белых. Они поняли, что противоречия между ними гораздо менее важны, чем борьба против тех лишений, которым подвергались все они. В течение всего лета заключённые горячо обсуждали расовые проблемы. «Мы ходили по баракам и беседовали со многими заключёнными, разъясняли им, что накопившуюся злость лучше направить против тюремного режима, чем расходовать её в расовых столкновениях, — вспоминает бывший заключённый-негр рядовой Джон Перкинс. — Чем драться между собой, лучше сломать всю тюрьму, и пусть власти строят новую».

Почти так и случилось 14 сентября 1969 года. За неделю до этого в газете «Нейшн» появилась статья, разоблачавшая бесчеловечное обращение с заключёнными. Начальник гарнизона в Кэмп-Пендлтоне генерал-майор Дон Робертсон устроил пресс-конференцию, в ходе которой пытался опровергнуть приведённые в статье факты. Робертсон пригласил репортёров в тюрьму, но не позволил разговаривать с заключёнными. Увидев репортёров, заключённые решили показать, что статья в газете «Нейшн» была справедлива, и не придумали ничего другого, как поднять мятеж.

Несколько часов спустя после того, как репортёры покинули тюрьму, около 150 заключённых из роты «В» окружили склад, охранявшийся четырьмя стражниками. Напуганные стражники забаррикадировались в помещении склада. Заключённые подожгли склад, и стражники едва спаслись.

В тюрьму прибыл отряд военной полиции, вооружённый дубинками и гранатами со слезоточивым газом. Заключённые стали забрасывать полицейских камнями. В ответ полиция применила гранаты со слезоточивым газом и загнала заключённых в бараки. Однако часть заключённых из роты «В» перебралась через забор на территорию, где размещалась рота «С», и распространила весть о мятеже. Не успели полицейские загнать всех заключённых роты «В» в бараки, как взбунтовались заключённые роты «С». Они оборвали телефонные провода, поломали мебель, выбросили из окон все тюремное имущество. Полиция снова применила газ.

Некоторое время в тюрьме, окутанной дымом, было спокойно. Потом взбунтовалась рота «А». Заключённые перевернули нары и стали выбрасывать мебель из окон бараков. Тюремные власти вызвали пожарные машины, но в ход их не. пустили. К ночи тюрьма напоминала груду развалин. Одного стражника, получившего серьёзное ранение, пришлось отправить в госпиталь. Несколько стражников и заключённых были ранены.

В течение нескольких следующих месяцев в тюрьме было относительно спокойно. Были выстроены новые бараки, и скученность несколько уменьшилась. Начальником тюрьмы был назначен более опытный офицер. Заменили и многих стражников. Однако 26 августа 1970 года, когда официальные лица уже считали, что порядок в тюрьме наведён, произошла драка между заключёнными и стражниками, длившаяся четыре часа. Командование морской пехоты официально назвало это происшествие «расовым столкновением».

5

«Суд выносит приговор — мы перевоспитываем» — гласит плакат у входа на территорию тюрьмы в Форт-Блиссе. В наставлении сухопутных войск проводится аналогичная мысль. «Исправительные учреждения обязаны создать атмосферу, благоприятствующую перевоспитанию заключённых. Очень важно, чтобы, покидая это учреждение, человек был менее озлоблен, чем до поступления сюда». И всё же факт остаётся фактом, что нет такой военной тюрьмы, которая перевоспитывала бы заключённых. Вместо уменьшения озлобленности заключённые выходят из тюрьмы ещё большими противниками военной системы в частности и всего нашего строя в целом.

Существуют две основные причины, по которым от военных тюрем нельзя ожидать выполнения воспитательных функций. Во-первых, лишь немногие из заключённых поддаются перевоспитанию в военном смысле этого слова даже при самых лучших условиях. Во-вторых, сам характер тюрем практически исключает возможность сколько-нибудь плодотворной воспитательной работы.

Каков же состав заключённых военных тюрем? В связи с судебными процессами, проходившими по делам мятежников в тюрьме «Пресидио», командование сухопутных войск создало комиссию из видных гражданских специалистов по уголовному праву для изучения существующей системы военных исправительных учреждений. Эта комиссия провела демографическое исследование военных тюрем и сделала ряд интересных выводов.

Комиссия, во-первых, установила, что большинство заключённых в тюрьмах сухопутных войск составляют молодые люди. Средний возраст заключённых —19 лет, то есть несколько ниже общего среднего возрастного уровня рядового состава сухопутных войск (20 лет), Разница в один год не столь важна, как тот факт, что среди людей этого возраста неизбежно встречается много незрелых, не обладающих жизненным опытом, легко возбудимых и не способных приспособиться к армейским условиям жизни молодых парней.

Во-вторых, комиссия отметила, что, хотя большинство рядовых солдат сухопутных войск составляют люди, призванные на военную службу по закону о воинской повинности, почти 60 процентов заключённых военных тюрем относится к числу добровольцев. «Вопреки распространённому мнению, что большинство заключённых, которые осуждены за самовольные отлучки, составляют люди, призванные на военную службу по закону о воинской повинности, естественно не испытывающие желания служить или являющиеся вообще противниками военной службы, 64 процента заключённых принадлежат к числу добровольцев. Однако не все добровольцы поступили на службу потому, что хотели быть кадровыми военнослужащими. У некоторых не было работы, и решение добровольно поступить на военную службу они приняли под давлением своей семьи. Другие оказались не в ладах с законом, совершили уголовные преступления и по рекомендации суда добровольно поступили на военную службу, чтобы избежать наказания».

В-третьих, комиссия установила, что многие заключённые были «абсолютно непригодны для военной службы». Большинство таких заключённых содержалось в карцерах. Они становились нарушителями дисциплины из-за душевной неуравновешенности, которая не позволяла им переносить трудности воинской службы вообще и соблюдать другие тюремные порядки в частности. В этой категории заключённых были и добровольцы, и призванные на службу по закону о воинской повинности. «Комиссия сознаёт, что некоторые местные призывные пункты, стараясь выполнить назначенную им квоту, призывали на военную службу молодых людей, имеющих физические недостатки или отличающихся такими чертами характера и личными качествами, при которых они были обречёнными неудачниками на военной службе».

В-четвёртых, комиссия отметила, что подавляющее большинство заключённых (80-90 процентов) были осуждены за самовольные отлучки. «Только 5,1 процента заключённых осуждены за проступки, которые рассматриваются гражданскими судами как уголовное преступление (убийство, изнасилование, грабёж, кража и т. п.)». Чаще всего самовольные отлучки совершались молодыми, незрелыми солдатами, которым «хотелось быть уволенными с военной службы „с почётом“, но которые уходили в самовольную отлучку „от скуки, испытывая усталость или желание повидаться с любимой девушкой, молодой женой, престарелыми или больными родителями, а также из-за финансовых дел и обычной неспособности решить две проблемы, с которыми они мало сталкивались до поступления на военную службу, — женщины и вино“.

В-пятых, комиссия отметила наличие среди заключённых военных тюрем значительного числа бывших участников войны во Вьетнаме. Это — солдаты, завершившие свой срок службы во Вьетнаме с неплохой характеристикой, но не сумевшие приспособиться «к совершенно иному воинскому порядку в гарнизонах на территории США».

Ещё одна группа заключённых — это те, кто является противниками войны во Вьетнаме. «Эти люди часто подвергаются дисциплинарной изоляции, потому что не выполняют воинские уставы и умышленно совершают проступки, связанные с отказом выполнить приказ старшего начальника. Эти заключённые нередко совершают попытки самоубийства, устраивают голодовки.

Многие из заключённых — противников войны и военной службы — фанатичны в своих убеждениях и действиях. Они умело воздействуют на менее активных заключённых и изощряются в изыскании способов досадить тюремному персоналу и командованию гарнизона. Некоторые из этих заключённых утверждают, что действуют исходя из своих моральных принципов».

Очень большой процент заключённых попадает в тюрьмы за неоднократные дисциплинарные проступки. Это — молодые люди, совершавшие самовольные отлучки не раз и не два, а систематически. Значительную долю (48 процентов) заключённых составляют лица, дела которых ещё не рассматривались судами.

Из этих наблюдений вытекает несколько очевидных выводов. Во-первых, абсолютное большинство заключённых не являются закоренелыми преступниками, которые, будучи на свободе, стали бы совершать убийства, грабежи и насилия. Так или иначе, они не представляют угрозы жизни и собственности американских граждан. Конечно, среди заключённых есть молодые люди, которые в прошлом совершали правонарушения, но большинство из них не хочет ничего другого, как найти работу, обеспечивать свою семью, жить, как живут другие граждане.

Далее. Несправедливо, да и почти бесполезно, держать за решёткой молодых людей, единственное преступление которых состоит в непригодности к военной службе. Несправедливость такого наказания очевидна в свете того факта, что миллионы молодых людей, не вступивших добровольно или не призванных на военную службу, свободны от какой-либо воинской повинности. Заключённые военных тюрем, непригодные к военной службе, должны быть освобождены и уволены немедленно.

Совершенно очевидно, что большинство заключённых военных тюрем не поддаются мерам перевоспитания, проводимым командованием вооружённых сил. Если молодой человек уходит в самовольную отлучку систематически, несмотря на наказания, значит, он морально непригоден к службе в вооружённых силах.

Более того, противников войны во Вьетнаме, которые, по сути дела, заключаются в тюрьмы как политические преступники, никогда не удаётся перевоспитать путём лишения свободы. Их противодействие военным властям вполне понятно, особенно если учесть, что они подвергаются тюремному заключению за свои взгляды. Если бы правила освобождения от воинской повинности по политическим и религиозным мотивам были более разумны, то, вместо того чтобы служить обузой для военного командования, такие люди могли бы принести больше пользы обществу.

Что касается людей, которые уже побывали в Индокитае и выполнили все законные требования к ним со стороны правительства, то трудно найти какое-либо оправдание тому, что их лишают свободы.

Если характер заключённых военных тюрем уменьшает вероятность их перевоспитания, то характер самих тюрем практически исключает всякую возможность перевоспитания людей.

Все без исключения тюрьмы оказывают гнетущее действие на психику человека. Тюремный персонал комплектуется из молодых, неопытных солдат, только что вернувшихся с военных полей в Индокитае, где, по словам одного военного психиатра, «люди проходят „барьер убийцы“ и готовы к бесчеловечному и грубому отношению к солдатам, нарушившим дисциплину и воинский порядок».

В немногих военных тюрьмах заключённым предоставляется возможность учиться, повышать свой общеобразовательный уровень. Большую часть времени, когда заключённые не заняты работой или военной подготовкой, они не находят себе дел и лишь размышляют над тем, как бежать из тюрьмы или досадить своим попечителям. Зачастую пребывание в тюрьме ведёт к новому нарушению дисциплины и заключению в тюрьму или удлинению сроков наказания, если заключённый вступил в драку со своими товарищами или со стражником тюрьмы.

Когда люди лишены свободы и их человеческое достоинство растоптано, то от человека трудно ожидать чего-либо иного, кроме озлобления. Утверждение Карла Меннингера о воздействии тюремного заключения на человека ещё более справедливо, если речь идёт о военных тюрьмах. «Мне кажется, —писал Менкингер в книге „Преступность наказания“, — что преступления, совершенные всеми осуждёнными к тюремному заключению, неравнозначны по величине ущерба обществу с преступлениями, совершенными по отношению к заключённым». Что касается заключённых военных тюрем, то многие преступления по отношению к ним можно классифицировать как бесчеловечное и жестокое наказание. Преступность действий, совершаемых в отношении военнослужащих, подтверждается тем фактом, что примерно 60 процентов заключённых содержится в тюрьме ещё до рассмотрения дела судом. Конечно, дела большинства этих людей стечением времени рассматриваются судами и по ним выносятся надлежащие приговоры. Однако люди ещё до суда подвергаются таким же лишениям, такому же бесчеловечному отношению, как приговорённые судом преступники, и время, проведённое ими в заключении до суда, не засчитывается ни при отбытии наказания, ни при исчислении общей продолжительности военной службы.

Помимо всего прочего, солдата заключить в тюрьму очень просто. Не существует ни камер предварительного заключения, ни права освобождения под залог. Командиру части достаточно только заподозрить подчинённого в совершении преступления, чтобы приказать отправить его в тюрьму. Недели и месяцы, проведённые без суда в тюрьме, просто вычёркиваются из жизни человека.

В двух военных тюрьмах с заключёнными обращаются несколько лучше, чем во всех остальных, — в дисциплинарных бараках Форт-Ливенуорта и исправительно-учебном лагере в Форт-Райли. Тюрьма в Форт-Ливенуорте имеет недостатки, присущие всем исправительным учреждениям, но здесь хоть организовано трудовое воспитание заключённых.

Исправительно-учебный лагерь представляет собой несколько иное учреждение. Он был создан командованием сухопутных войск, чтобы доказать возможность перевоспитания солдат, систематически совершающих самовольные отлучки. Путём повторения курса обучения новобранцев, «справедливого» отношения персонала лагеря к «курсантам» администрации лагеря удаётся добиться того, что около половины «воспитанников» возвращаются в части сухопутных войск.

Исправительно-учебный лагерь представляет собой, несомненно, шаг вперёд в системе исправительных учреждений вооружённых сил. Однако следует признать, что его деятельность только в ограниченном смысле может считаться воспитательной. Администрация лагеря исходит из предположения, что только заключённый виноват в том, что не смог приспособиться к армейской жизни. Возможность того, что существуют недостатки и пороки в самой военной системе, не принимается во внимание.

Вопреки частым утверждениям администрации лагеря, что она помогает «курсантам» в решении возникших перед ними проблем, главная цель администрации состоит в возвращении как можно большего числа «курсантов» в части сухопутных войск, а не в заботе о «курсантах». В лагере думают прежде всего о том, как сделать из «курсанта» солдата, а не семьянина или квалифицированного рабочего. Конечно, иногда эти цели совпадают и пребывание на военной службе приносит пользу бывшему заключённому. В этом случае можно сказать, что исправительно-учебный лагерь выполняет воспитательные функции. Но если продолжение военной службы только усиливает озлобление и страдания выпускника лагеря, то ни о какой воспитательной функции лагеря не может быть и речи. В этом случае принудительное обучение в лагере равнозначно тюремному заключению.

Все сказанное выше позволяет перейти к рассмотрению последнего вопроса. А что, если целью военных тюрем вовсе не является перевоспитание заключённых, как об этом говорится в наставлениях? Что, если их действительная функция состоит в нагнетании страха, чтобы показать солдатам, что их ждёт за невыполнение своей роли пешек? Если это так — а факты во многом подтверждают подобный вывод, —то вопрос о военных тюрьмах нужно рассматривать под другим углом зрения.

Если военные тюрьмы имеют главной целью запугать солдат, то тюрьма должна пользоваться страшной репутацией и оправдывать её. Солдаты должны размещаться в неблагоустроенных помещениях, и режим должен быть бесчеловечно строгим, гораздо хуже, чем условия на поле боя где-то в далёкой стране. Чем слабее воздействие таких моральных факторов, как патриотизм, вера в правоту дела, тем больше необходимость в устрашающем ответе на вопрос солдата: «Что будет, если я не подчинюсь?»

Многие согласятся, что, как бы неприятно ни было добиваться повиновения под страхом наказания, иногда это необходимо и законно. Например, абсолютное большинство граждан США считали вторую мировую войну, в отличие от многих других войн, в которых участвовали США, войной справедливой и понимали необходимость добиваться победы в ней. Поэтому были вполне оправданны угрозы наказания за невыполнение солдатского долга. И эти угрозы не оставались только Угрозами. Военные тюрьмы были так же переполнены, как сейчас. Приговоры были исключительно суровыми: за самовольную отлучку виновный приговаривался к 3-4 годам лишения свободы. 49 военнослужащих были приговорены за дезертирство к смертной казни, а в отношении одного из них, рядового Эдди Словика, приговор был приведён в исполнение.

Однако очень часто тюремное заключение как средство воспитания солдат не только неправильно, но и незаконно. Если страна не подвергается нападению и не существует такой угрозы, если не подвергается нападению ближайший союзник и если не объявлена война, то как же оправдать заключение в тюрьму сотен молодых, не имеющих жизненного опыта и устоявшихся взглядов людей во имя того, чтобы под страхом наказания заставить других идти воевать? Как оправдать заключение наших граждан в карцер за их политические взгляды или моральные устои? Если средства наказания вызывают отвращение, то следует повнимательней присмотреться к целям политики. Если есть сомнения в законности этих целей, то невозможно оправдать и средства их достижения.

Если считать, что заключение в тюрьму за нарушение воинской дисциплины, чтобы под страхом наказания заставить других солдат идти воевать, иногда оправданно, то возникает вопрос: как же установить, когда это можно делать, а когда нельзя? В юриспруденции существует принцип, согласно которому наказание должно по строгости соответствовать серьёзности преступления, которая определяется с учётом обстоятельств и времени его совершения. Военная юриспруденция этот принцип признает. Согласно Единому военно-судебному кодексу определённые преступления, особенно дезертирство и умышленное неповиновение старшему начальнику, могут наказываться смертным приговором в военное, но не в мирное время. В кодексе говорится, что смертный приговор за подобные преступления может быть вынесен судом военного трибунала только после официального объявления войны.

Нам представляется, что, помимо дифференциации обстоятельств, допускающих вынесение смертного приговора, необходимо строго определить, когда допускается тюремное заключение как мера наказания. В нынешних обстоятельствах, когда ведётся агрессивная необъявленная война, самовольные отлучки и дезертирство не являются таким серьёзным или общественно опасным преступлением, которое создавало бы угрозу национальной безопасности, что за совершение подобных преступлений человек может быть наказан заключением в тюрьму. Разграничение наказаний за преступления, совершенные во время оборонительной войны и при других обстоятельствах, позволило бы создать гуманную, действительно воспитательную систему военных исправительных учреждений. Все заключённые военных тюрем, кроме действительных преступников, были бы освобождены.

Примечания

1

До 1 июля 1973 г., когда в США был введён принцип комплектования вооружённых сил только так называемыми добровольцами, а фактически наёмным личным составом, вооружённые силы комплектовались как путём вербовки наёмников, так и за счёт призыва недостающих контингентов на основе закона о всеобщей выборочной воинской повинности. Призыву подлежали, лица мужского пола в возрасте от 18 с половиной до 26 лет. — Прим. ред.

2

Имеется в виду нашумевший случай с группой солдат морской пехоты, отказавшихся ехать во Вьетнам. Будучи заключёнными в военную тюрьму, они провели там несколько антивоенных демонстраций, делали пацифистские заявления, пели песни протеста. За эти действия солдаты были обвинены в мятеже и осуждены на длительные сроки каторжных работ. Об этом случае подробно рассказывается в главе 9 данной книги. — Прим. ред.

3

В армии и морской пехоте США принята нумерация рот по буквам латинского алфавита — А, В, С и т. д. В данном случае имеется в виду рота, участвовавшая в истреблении жителей южно-вьтнамской общины Сонгми (Милай). — Прим. ред.

4

Шато-Тьерри — местность во Франции, где американская армия вела тяжёлые бои с немцами в годы первой мировой войны; Гуадал канал — остров на Тихом океане (Соломоновы острова), на котором в ходе второй мировой войны был высажен один из первых десантов морской пехоты США; Инчон — район высадки американских войск во время интервенции США в Корее в 1950 г. — Прим. ред.

5

Война североамериканских колоний Англии за независимость, в ходе которой в 1776 г. образовалось самостоятельное американское государство. — Прим. ред.

6

Ральф Уолдо Эмерсон (1803-1882)-американский философ, публицист и поэт. Был активным противником рабовладель-чества. — Прим. ред.

7

В данном случае, правильно называя общую цифру американских войск, находящихся на чужой территории, автор довольно своеобразно выбирает отдельные страны, где дислоцируется американская военщина. Уж если перечислять, то следовало бы прежде всего назвать ФРГ, Англию, Испанию, Италию, Бельгию, Голландию и другие европейские государства, где находится свыше 330 тыс. американских солдат и офицеров, Японию (50 тыс.), Южную Корею (40 тыс.), Таиланд (40 тыс.) и др. — Прим. ред.

8

Вооружённые силы США состоят из трех видов — сухопутные войска (армия), военно-морские силы и военно-воздушные силы. Несколько особый статут имеет морская пехота, которая, хотя формально и входит в состав ВМС, пользуется некоторой самостоятельностью. В частности, морская пехота является единственным формированием вооружённых сил США, которое президент может ввести в боевые действия, не спрашивая даже формального разрешения со стороны конгресса. Представитель морской пехоты (её командующий), не являясь членом комитета начальников штабов, имеет право голоса на его заседаниях, когда вопрос касается морской пехоты. Этим объясняется тот факт, что в американской печати, в том числе и в военной, подчас говорится не о трех, а о четырех видах вооружённых сил США. — Прим. ред.

9

Американская база на центральном плоскогорье Южного Вьетнама, разгромленная народными вооружёнными силами освобождения Вьетнама в феврале 1965 г. — Прим. ред.

10

Подобная явно идеалистическая, далёкая от истины точка зрения характерна для многих представителей американской либеральной буржуазии, пропагандирующих совершенно утопичные для антинародного государства теории «восстановления конституционных прав конгресса», «ограничения роли и власти военных» и т. п. — Прим. ред.

11

Имеются в виду территории, ставшие впоследствии первыми штатами США. — Прим. ред.

12

Территория, охватывающая шесть штатов на северо-востоке страны: Коннектикут, Массачусетс, Род-Айленд, Вермонт, Нью-Гэмпшир и Мэн. — Прим. ред.

13

Так автор называет войну американских колоний за независимость (1775-1783 гг.). — Прим. ред.

14

Один из близких советников генерала Джорджа Вашингтона. — Прим.pед.

15

Имеется в виду так называемый «Конституционный конвент» (съезд представителей колоний), начавший свою работу в мае 1787 г. и принявший 17 сентября этого года конституцию США. — Прим. ред.

16

Даниел Ш е й с (1747-1825)-руководитель восстания фермерской бедноты в США в 1786-1787 гг. Активный участник революционной войны американских колоний Англии за независимость, был капитаном в армии Вашингтона. Восстание, которое возглавил Д. Шейс, было актом протеста беднейших слоёв крестьянского населения Америки, трудового народа против политики правящих кругов, поспешивших сразу же после победы над англичанами начать беспощадное наступление на интересы народных масс, резко усиливших налоговый гнёт, систему подавления. Из-за своего ограниченного характера и отсутствия контакта с другими слоями трудового населения Америки восстание Д. Шейса не принесло успеха. Оно было потоплено в крови, а с его руководителями власти беспощадно расправились. — Прим. ред.

17

Эта и все последующие ссылки и цитаты из выступлений делегатов на конвенте, принявшем конституцию страны, взяты из книги Джеймса Мэдисона «Заметки о выступлениях на федеральном конвенте 1787 г.» (James Madison. Notes on Debates in the Federal Convention of 1787, Ohio University Press, 1966), -Прим.авт.

18

Tомас Джефферсон (1743-1826)-талантливый просветитель-демократ, составивший при участии У. Франклина, Дж. Адамса и других американских политических деятелей так называемую Декларацию независимости, которая 4 июля 1776 г. на 2-м Континентальном конгрессе провозгласила независимость североамериканских колоний Англии. В 1801-1809 гг. Джефферсон был президентом США. — Прим. ред.

19

Даниель Уэбстер (1782-1852) — американский политический деятель, конгрессмен, известен как выдающийся оратор. — Прим. ред.

20

Война 1861 —1865 гг., в которой рабовладельческие штаты Юга, создавшие так называемую «конфедерацию», выступали против штатов промышленного Севера, призывавших к отмене рабства негров. Война закончилась поражением южан и формальной отменой рабства на всей территории США. — Прим. ред.

21

Небольшая река на северо-востоке штата Виргиния. —Прим. ред.

22

Конфедерация штатов Америки, созданная одиннадцатью южными штатами, отделившимися от северных в 1860-1861 гг. — Прим. ред.

23

Так называлась группировка штатов, сохранивших верность правительству Соединённых Штатов Америки. — Прим. ред.

24

1775 г. — начало войны за независимость; 1812 г. — «вторая война за независимость»; 1846 г. — начало интервенции США в Мексику, американо-мексиканская война, приведшая к захвату ранее принадлежавших Мексике территорий штатов Техас, Оклахома и части Калифорнии; 1861 г. — начало гражданской войны в Америке. — Прим. ред.

25

ROTC — Reserve Officer Training Corps — система вневойсковой подготовки офицеров резерва при гражданских колледжах и университетах. — Прим. ред.

26

Медаль за ранение в бою. — Прим. ред.

27

USMC-United States Marine Corps-морская пехота США. — Прим. ред.

28

Gung-Ho(китайск.) — член команды. Так называли себя американские морские пехотинцы в годы второй мировой войны. — Прим. ред.

29

Имеются в виду обезболивающие пилюли — секонал. — Прим. pед.

30

Воинская категория в вооружённых силах США, занимающая промежуточное положение между сержантами и офицерами. — Прим. ред.

31

Почтовый адрес управления кадров штаба сухопутных войск в Вашингтоне. — Прим.. ред.

32

КТВС — квалификационный тест вооружённых сил (AFQT) проводится при приёме в армию США для испытания психологических способностей и грамотности призывника. В ходе проверки испытуемому предлагают различные вопросы, на каждый из которых даётся несколько ответов. Выводы делаются на основании количества правильных ответов. Тест позволяет быстро и объективно выявить знания и некоторые наклонности проверяемого. —Прим. ред.

33

«Minolta» и «Jashica» — названия популярных японских фотокамер. — Прим. ред.

34

В 1970 г. министерство обороны провело анализ статистических данных о вербовке добровольцев в различных районах страны, где проживает беднейшая часть населения. Получились довольно показательные результаты: 41 процент принятых на военную службу по «Проекту 100 000» составляют негры, в то время как во всех вооружённых силах негры составляют 12 процентов. 40 процентов этих добровольцев обучаются не техническим специальностям, а лишь получают квалификацию солдата-пехотинца, в то время как в общем числе добровольцев эта цифра не превышает 25 процентов. — Прим. авт.

35

Область США между Центральной равниной и Аппалачскими горами, включающая часть штатов Виргиния, Северная и Южная Каролина, Джорджия и Алабама. — Прим, ред.

36

Улица в Нью-Йорке, где размещаются крупнейшие рекламные агентства США. — Прим. ред.

37

В ночь на 9 апреля 1956 г. в учебном центре морской пехоты Пэррис-Айленд пьяный сержант-инструктор Маккеон «в дисциплинарных целях» заставил роту новобранцев ночью переправляться через вздувшуюся после сильных дождей реку. В результате утонуло шесть солдат. Дело случайно получило огласку, командование было вынуждено отдать сержанта под суд, однако сделало все, чтобы выгородить его. Маккеон отделался дисциплинарным взысканием и даже не был уволен со службы. Подробнее об этом и многих других подобных случаях можно прочитать в книге X. Джефферса и Д. Левитана «Побывай в Пэррисе — и умри». (М., Воениздат, 1973.) — Прим. ред.

38

Переход с июля 1973 г. на комплектование вооружённых сил лишь наёмным личным составом потребовал дополнительного увеличения соответствующих статей американского военного бюджета почти на 3 млрд. долларов. Значительная часть этой большой суммы предназначена для целей военной пропаганды, идеологической обработки населения, особенно молодёжи, и личного состава армии, рекламы вооружённых сил США и т. п. — Прим.pед.

39

Книга П. Барнеса написана в 1970 г. Имеется в виду война во Вьетнаме. — Прим. ред.

40

Факты, приведённые в данной главе, взяты из интервью с несколькими десятками морских пехотинцев, прошедших через указанные рекрутские депо, а также из бесед с офицерами и сержантами-инструкторами морской пехоты и из личных наблюдений автора в рекрутском депо морской пехоты в Сан-Диего. — Прим. авт.

41

Распространённая в США оскорбительная кличка мексиканцев. — Прим. ред.

42

В вооружённых силах США все вопросы, связанные с дисциплинарной практикой, системой наказания и военно-юридической, судебной системой, излагаются не в отдельных уставах и наставлениях, а в так называемом Едином военно-судебном кодексе. — Прим. ред.

43

Презрительные клички вьетнамцев. — Прим. ред.

44

Солдатские звания в армии и морской пехоте США: рядовой, рядовой первого класса, капрал. — Прим. ред.

45

«Большая красная единица» — прозвище 1-й пехотной дивизии американской армии, эмблемой которой является ромб с красной цифрой «1». — Прим. ред.

46

Когда я встретил Кавендиша в марте 1970 г. в Форт-Худе (штат Техас), он вновь соединился со своей женой Деб, очень довольной этим, но недовольной тем, что ему оставалось ещё около девяти месяцев из трехгодичного срока службы. Я был огорчён, хотя и не удивлён, узнав через несколько месяцев, что его предали военному суду за участие в организации антивоенной демонстрации в Киллине, городке вблизи Форт-Худа. — Прим. авт.

47

Американская военная медаль. — Прим. ред.

48

Тем не менее большинство военных психиатров считает себя контрабандистами милосердия в эту безжалостную среду. Но, помогая управлять солдатами, они часто придумывают любопытные оправдания своей роли. Многие утверждают, что, требуя от молодых людей приспособиться к военным условиям, они помогают им приспособиться в будущем к гражданской жизни. Один кадровый военный психиатр так сформулировал эту мысль: «В гражданских условиях людей, которые нарушают правила, наказывают. Если они воруют, их сажают в тюрьму. Так же поступают и в вооружённых силах. Солдат, совершающих самовольную отлучку, наказывают. Правила могут быть другие, но основная проблема не меняется». Когда этому психиатру возразили, что имеется существенная разница между самовольной отлучкой и кражей, точно так же как между отказом убивать (тоже военное престуцление) и убийством, и что надо учитывать среду, к которой людям предлагают приспособиться, психиатр ответил с понимающей улыбкой: «Да, это правда. Но это уже не психологическая проблема, а социальная». — Прим. авт.

49

Один из лидеров антивоенного движения в США, активный участник борьбы против расовой дискриминации негров в стране и вооружённых силах. — Прим. ред.

50

Эта организация носила прежде всего антирасистский характер. Название её газеты как бы противопоставляется названию издаваемой в США открыто фашистской, расистской газеты «Белая сила» (орган «Американской нацистской партии белых граждан»). — Прим. ред.

51

Некоторых отказывающихся от военной службы по убеждениям отправляют в Форт-Детрик (штат Мэриленд), где их используют как подопытных животных для экспериментов в области химической и бактериологической войны. — Прим. авт.

52

Английское законодательство имеет обширный опыт по части ханжества и лицемерия. Принимая законы, подобные рассматриваемому в данном разделе, английские правящие круги преследовали прежде всего цель политического обмана общественного мнения. Опытпоказывает, что в Англии демагогия о якобы существующем «законном праве» рядового гражданина отказаться использовать оружие по религиозным, политическим, этическим и другим мотивам является одним из способов политического камуфляжа, прямого обмана людей. — Прим. ред.

53

У. Ледерер — американский публицист, автор ряда антивоенных трудов, выступает с либеральных буржуазных позиций, пацифист. — Прим. ред.

54

Генерал Дж. Гейвин был заместителем начальника штаба армии США. Вышел в отставку в связи с несогласием с методами строительства американских вооружённых сил, некоторыми положениями военной доктрины США. Неоднократно выступал в печати с различными критическими замечаниями в адрес высшего военного руководства, в частности по поводу методов ведения войны во Вьетнаме. Однако ни одно из этих выступлений нельзя назвать, как это делает П. Барнес, «антивоенным». Гейвин, выступая прежде всего с узколичных, порой открыто тенденциозных позиций личного престижа, критиковал лишь стратегию и тактику американской армии. — Прим. ред.

55

Имеется в виду судебный процесс в Нюрнберге над главными нацистскими военными преступниками, многие из которых пытались искать оправдание своим преступлениям в заявлениях, что они, мол, только выполняли приказ вышестоящих начальников. — Прим. ред.

56

Офицер юридической службы, в функции которого входит помощь командованию по юридическим вопросам, в частности при проведении судов военного трибунала, обеспечение юридического надзора, ведение правовой пропаганды среди личного состава, а также исполнение обязанности защитника при проведении судебных заседаний в соединении, части. — Прим. ред.

57

Официальное протокольное издание конгресса США, в котором публикуются все выступления, законопроекты и законы. — Прим. ред.

58

Статья 88 признает преступлением пренебрежительные выражения со стороны офицеров в отношении губернаторов, членов конгресса, министров кабинета, а также президента и вице-президента. Однако офицерам, которые разносят в пух и прах прогрессивных государственных деятелей, нечего бояться наказания. Капитан военно-морских сил Роберт Хэнке опубликовал в 1970 г. статью, в которой избрал объектом жестокой критики сенатора Уильяма Фулбрайта, причём употребил почти такие же пренебрежительные выражения, как лейтенант Хау в отношении Линдона Джонсона. Хэнке писал, что речи Фулбрайта «могут оказаться такими же опасными, как и выступления тех, кто требует немедленного и полного одностороннего разоружения Соединённых Штатов». Ему даже не объявили выговор за эти выражения. Напротив, его статья под названием «Против всех врагов» была опубликована в «Ю. С. нейвел инститьют просидингс» и принесла ему золотую медаль и 1500 долларов наличными. — Прим. авт.

59

«Мает» (по-английски «мачта») — это встреча с командиром для изложения недовольств или жалоб. Возможно, в старые времена такие встречи проводились у мачты корабля. «Наставление морской пехоты» прямо гласит, что «личный состав, добросовестно пользующийся своим правом требовать „мает“, может не опасаться наказания». — Прим ред.

60

Тем самым (лат .).

61

Один исключительный случай отклонения от принятой процедуры имел место в 1969 г., когда начальник гарнизона Форт-Леонард-Вуд генерал-майор Томас Липскоум развернул кампанию, открыто рассчитанную на вынесение более строгих приговоров. Он поучал офицеров относительно опасности мягких приговоров и подстрекал их выносить строгие наказания, с тем чтобы обвиняемые были более склонны признавать свою вину в надежде на смягчение наказания. Стратегия Липскоума обернулась бумерангом, когда военные апелляционные суды отменили или смягчили приговоры по девяноста трём делам, разбиравшимся в гарнизоне. — Прим. авт.

62

Примеров возмездия множество. Бывший капитан Стэнли Мейзерофф, назначенный в Пентагон, в своём первом деле оправдал одного подполковника. По ходу дела он вызвал в качестве свидетеля командира и обращался с ним довольно резко. Непосредственный начальник вызвал к себе капитана и сообщил, что это последнее дело, которое ему поручается. Так оно и было.

На авиационной базе Удорн в Таиланде капитан Теренс Коннор сопровождал своего клиента, пока военные следователи производили обыск в его казарме в поисках наркотиков. Коннор заявил следователям, что его клиент, рядовой, не дал добровольного согласия на обыск. Тем не менее следователи произвели обыск, но ничего не нашли, а полковник Дэвид Медлит поспешил убрать Коннора из гарнизона за «слишком ревностную защиту клиента». —Прим. авт.

63

Остров сокровищ (англ.).

64

На острове Алькатрас в течение многих лет находилась главная тюрьма штата Калифорния, снискавшая себе недобрую славу одной из самых мрачных и тяжёлых тюрем Америки. — Прим. ред.


home | my bookshelf | | Пешки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу