Book: Пять рассерженных жён



Пять рассерженных жён

Людмила МИЛЕВСКАЯ

Пять рассерженных жён

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Эта необычная, немного странная, немного страшная и местами смешная история — история трагической гибели потрясающе к жизни ленивого, презрительно к политике равнодушного любителя много пожрать и долго поспать, который так толком и не понял, что существование его внезапно оборвалась, к его же счастью…

В общем, это история трагической гибели моего знакомого… кота.

Глава 1

В тот день я получила потрясающе приятное известие: издательство запросило мою фотографию. Цветную. Для обложки. И не такую, как требовалось прежде — строгая поза, никаких улыбок, дабы не осквернять своим легкомыслием читательского представления о писателе.

Признаться, мне всегда было обидно: неужели в глазах редактора я столь безнадёжная дура, что мне не позволяют даже улыбнуться так, как я это привыкла делать с детства — во весь рот. Почему я должна морщить лоб и сдвигать домиком брови, демонстрируя ум, который в женщине мне глубоко противен. Мужчины изобрели этот ум, пусть они его и изображают, а я должна изображать красоту. Разве это не приятней?

Слава богу, на этот раз я могла себе позволить гораздо больше и несказанно обрадовалась. Я уже представляла себя во всевозможных позах на фоне бассейна, в купальнике…

Или нет, ещё лучше, без него. Да, пусть видят, какая у меня фигура, пусть оценят…

Стоп. Кто мне позволит? Это все-таки обложка книги. Детектива. Хоть все эти детективы и жуткая порнография, но все же книга не «Плейбой», чтобы там печатать мою обнажённую фигуру. Боюсь, издатель этого не поймёт. Боюсь, он даже не захочет понимать…

Но зато как поняли бы это мои читатели. Особенно мужчины, если таковые есть среди них. А если нет, они тут же, увидев меня без купальника, ну прямо тут же у меня появятся…

И возможно тут же у меня возникнет какой-нибудь свеженький роман…

Я имею ввиду настоящий, с живым мужчиной… Хотя, таких сейчас мало.

Однако, как мне, оказывается, не хватает свежих впечатлений. Порой я просто жалею, что внезапно обзавелась ребёнком и вот-вот обзаведусь постоянным мужем.

Не перестаю удивляться, как выживают несчастные замужние женщины. Как им это удаётся? И ещё моя подруга Маруся с детства мечтает выйти замуж. Поразительно, но с этой мечтой она не расстаётся и сейчас. С этой мечтой она благополучно дожила до сорока с лишним, так ни разу её не осуществив. Мечта от этого лишь обрела силу. И после этого Маруся хочет, чтобы я признала, что у неё есть разум. Я и замуж ещё толком-то не вышла, а жизнь моя уже стала излишне стерильна и безмерно утомительна. Насколько приятней иметь романтические отношения…

Ещё приятней их менять, время от времени. О, где они, эти мужчины? Эти высокие и сильные с огромным… Нет, с безграничным чувством любви, готовые меня взять и…

И…

И… швырнуть в пылающий костёр страсти… Увидев на обложке книги мою фотографию, они тотчас воспламенятся и…

И я унеслась своими мечтами далеко-далеко в будущее, представляя все вытекающие из обложки последствия: вот письма, письма, признания в любви, много признаний, вот я, окружённая толпой поклонников, и все они буквально влюблены, влюблены, а я прекрасна, прекрасна… Я так прекрасна…

Несмотря на возраст, порой ещё это возможно… Если хорошенько выспаться, а перед этим с недельку поваляться на диване перед телевизором на свежем воздухе в саду…

Господи, что я мелю. Какие-то невообразимые вещи. В саду смотреть телевизор невозможно. Он плохо показывает. Да и соседи на нервы действуют. Какая уж тут красота.

Но я не об этом. Всего лишь хотела сказать, что была я в тот день на подъёме. Получила прекрасную новость и заслуженно радовалась ей. Но так всегда, если вдруг придёт радость, то тут же должна случиться какая-нибудь пакость, призванная эту радость омрачить. Если кто-нибудь скажет, что у него бывает по-другому, я в лучшем случае не поверю. А в худшем… Впрочем, нетрудно догадаться, что я сделаю в худшем случае.

Короче, не успела я бурно нарадоваться, как ожил телефон. Я схватила трубку, прижала её к уху и услышала противный голос Тамары:

— Мама, это я.

Только не подумайте, что Тамара — моя дочь. Боже упаси! К тому же она старше меня на целых несколько месяцев, и уж не буду говорить о том, как она выглядит. И это после всех её подтяжек. Бедняга и сама это понимает и от зависти сходит с ума…

Впрочем, никто её не насилует, сама выбрала себе такую жизнь, так пускай не жалуется. С этим своим бизнесом она совсем захирела. Теперь все, что она зарабатывает, идёт на косметические операции, но я не об этом. Я о том, почему Тамара называет меня Мамой. Да и об этом не стоит, просто так повелось. Женщины — одно слово. Что вы хотите? Тот, кто имеет подруг, легко меня поймёт. Вот, Маруся (ещё одна подруга) меня вообще называет старушкой, а я в ответ считаю её уродом, но тщательно это скрываю. Передать не могу какое удовольствие я получаю, когда Маруся просит моего совета в выборе одежды. Чем хуже она выглядит, тем больше я её хвалю. Впрочем, здесь я не оригинал. Многие поступают так же.

Так вот, с самой середине моего ликования материализовалась Тамара. Она была взвинчена и прямо-таки источала плохое настроение.

— Мама, это я, — сказала Тамара и тут же добавила: — Иди ты в задницу!

Как прикажете на это реагировать? Сижу, радуюсь, никого не трогаю, и вдруг звонят и посылают черти куда. Я уже собралась возмутиться, сожалея, что по телефону нельзя это сделать столь эффективно, как живьём, но Тамара успела пояснить ангельским голоском:

— Мама, милая, это я не тебе, — и тут же добавила, изрядно зверея: — Сам идиот! Ты сейчас выпросишь себе на жопу приключений! Моё терпение вот-вот лопнет!

— Моё тоже! — засвидетельствовала я. — Столько грубостей, мой редактор этого не одобрил бы, и впервые в жизни я с ним была бы согласна. Безобразие! Я только что находилась в мечтательном настроении и была готова на бог знает какие подвиги… И тут вторгаешься ты с какой-то жопой. И с кем ты там разговариваешь, если ты, конечно, позволишь спросить?

— С Даней, — рявкнула Тамара.

Я могла бы догадаться сама, потому что Даня — нежно любимый муж Тамары.

— Почему бы тебе сначала не поговорить с ним, а уж потом не позвонить мне? — поинтересовалась я. — Если ты решила собрать в одну кучу все, что тебе дорого, так знай, ничего хорошего (как правило) из этого не получается.

— Я знаю, — едва не рыдая сообщила Тамара, — но Даня поднял голос протеста.

— По какому случаю? — изумилась я, прекрасно зная, что Даня в последние годы ест из рук Тамары, причём ест с аппетитом, и аппетит его растёт катастрофически, так о каком протесте может идти речь?

Кстати, боюсь, он уже ест не один. Пока Тамара гробит здоровье на благо своего бизнеса, снедаемый бездельем Даня вполне может обзавестись любовницей. Не хочу расстраивать Тамару, но я уже видела его однажды рядом с длинноногой блондинкой лет двадцати. Правда это было в очереди за билетами на футбол, но кто его знает.

— Ах, Соня, я не знаю что делать, — горестно сообщила Тамара. — Даня восстал! Он не хочет пускать меня на день рождения Прокопыча.

Просто удивительно как этот эгоист Даня столько лет пускал мою Тамару на день рождения Фрола Прокофьевича. Учитывая то, что Фрол Прокофьевич первый муж Тамары, это удивительно вдвойне.

— Ты сейчас где? — спросила я у Тамары, имея на неё кое-какие виды.

— На работе.

— До сих пор? — изумилась я.

— До сих пор, — со вздохом призналась она. — Ты же знаешь, как трудно оторваться от коллектива: пока не затрахают, не отпустят.

— Надеюсь, ты говоришь в переносном смысле.

— К сожалению, да, — ответила Тамара. — А тут ещё и Даня взялся пудрить мозги. Боже, как он протестует!

— Даня припёрся протестовать к тебе на работу? — поразилась я.

— Да нет, он-то как раз дома и протестует по телефону.

— Так отключи его и дело с концом, — посоветовала я.

— Уже отключила, но на душе скверно. А на день рождения Прокопыча я все равно пойду. Пропускать это мероприятие не намерена. Пусть Даня хоть удавится, но традиции я не нарушу.

— Не надейся, он не удавится, — заметила я.

— Я тоже так думаю, — уже гораздо бодрей согласилась Тамара и с напором продолжила: — Соня, ты должна помочь мне выбрать подарок.

Каждый год Тамара дарила Фролу Прокофьевичу белую рубашку и каждый год к этому ответственнейшему акту она привлекала меня. Пользуясь нашей дружбой, она заставляла меня сначала долго курсировать между прилавками всевозможных магазинов, эту рубашку выбирая, а потом под угрозой обид тащила на сам день рождения эту рубашку дарить.

Неприятность положения усугублялась тем, что дни рождения Фрола Прокофьевича, как правило, проходили очень скандально и заканчивались слезами всех приглашённых, исключая лишь меня и самого Фрола Прокофьевича.

На этот раз я присоединилась к Дане и восстала.

— Нет уж, — воскликнула я. — Обойдёшься без меня. Ни за что не пойду ни покупать подарок, ни на день рождения! Даже и не проси!

Я восстала не просто так, а с умыслом, поскольку положила глаз на Тамаркиного кота, которого она любила пуще Дани. Я знала, что Тамарка мне на истязание своего кота не даст ни при каких обстоятельствах, но все же пыталась эти обстоятельства нащупать.

— Ну Мама, дорогая, — взмолилась Тамарка. — Ну почему?

— У меня своих дел по горло, — отмахнулась я. — Вот если бы ты на один день дала мне своего кота, тогда бы я ещё подумала.

Тамарка пришла в ужас.

— Что?! Моего кота?! Зачем он тебе?

— Всего лишь хочу с ним сфотографироваться, — невинным голоском сообщила я.

— Представляю, что ты с ним сделаешь! — ещё больше ужаснулась Тамарка, которой прекрасно известны полёты моей фантазии. — Нет, кота я не дам! Об этом не может быть и речи! Я люблю его больше жизни! Он единственный, кто действительно любит меня!

Мне стало обидно, и я возразила.

— Глупости, — с жаром воскликнула я, — я люблю тебя гораздо больше, просто подводит язык, а кот молчит, и ты ему веришь, а он любит только пожрать, ну, и ещё то, что он обычно лижет и все, связанное с этим же. Больше у него в этой жизни интересов нет, не обольщайся. Он совершенно бездарнейшая личность, но мне может очень пригодиться. Так что давай сюда кота, и хоть сегодня же отправимся выбирать Фролу Прокофьевичу его законную рубашку.

Казалось бы, что я такое ужасное сказала, Тамарка же моя словно взбесилась.

— За кого ты меня принимаешь?! — завопила она. — Мама, ты просто дура, если надеешься, что я хоть на секунду доверю тебе своего кота!

— Да брось ты, — возмутилась я, — ни для кого не секрет, что твой Даня, этот враг всего живого, каждодневно бьёт несчастного кота смертным боем.

— Даня?! Бьёт моего кота?!

Похоже, Тамара была безутешна.

— Да, Даня. Лупит твоего кота нещадно, и я Даню не осуждаю, потому что (благодаря тебе) это единственное его занятие. Нельзя же так калечить мужика. Мужчина создан для каторжного труда, а ты положила его на пуховые перины, вот он на коте свою агрессию и вымещает. Сколько раз заходила к тебе, всегда натыкалась на одну и ту же сцену: немилосердное избиение кота. И не только я. Весь город уже обсуждает эту тему. Куда только смотрит общество защиты животных, если у нас такое есть.

Тамара потеряла дар речи. Я, пользуясь этим, продолжила:

— Если бы ты действительно любила кота, то не задумываясь отдала бы его мне. Бедняга хоть отдохнул бы от побоев. И вообще, поражаюсь твоей неблагодарности. Я выступаю с таким выгодным для тебя проектом, а ты гоношишься.

Заслышав о проекте, Тамара мгновенно пришла в себя.

— Что ты имеешь ввиду? — озабоченно спросила она.

— Ну как же, твой кот в паре со мной будет выступать перед многочисленной аудиторией.

Зачем я, спрашивается, это сказала. Кто меня за язык тянул. Только что успокоившаяся Тамара, окончательно взбеленилась. Боже, какие она извергала из себя ругательства! Я выслушала их с присущей мне невозмутимостью и сказала:

— При чем здесь цирк? Только в твою сумасшедшую голову может придти такая идея. Если твоему коту и место в цирке, так только в номере «Чудо ожирения». Он потому и способен переживать Данины побои, что жиром заплыл. Я имею ввиду совсем не ту аудиторию. Речь идёт о моих читателях. Со дня на день в печать отправится мой новый детектив, а я до сих пор не отнесла в издательство свою фотографию. И что за жадность? Я всего лишь хочу с твоим котом сфотографироваться, а ты уже столько шуму подняла. Ты гордиться должна, что я хочу показать всему свету твоего ожиревшего кота. На мой взгляд, это очень выгодный для тебя проект. Я потом подарю тебе свою книгу, ты будешь её показывать всем своим партнёрам и говорить: «А вот мой кот! На обложке!» Чем это плохо?

Тамара призадумалась, видимо идея ей понравилась.

— А почему ты собралась фотографироваться на обложку с котом? — спросила она.

— Потому что детектив пойдёт в иронической серии, а там нужно что-нибудь этакое, смешное. А что может быть смешней твоего кота? Я же со смеху всякий раз падаю, когда вижу, как он пытается ходить.

Принимая во внимание Тамаркины чувства, это было жестоко. Да и глупо насмехаться над беззащитным предметом её любви, и тут же пытаться завладеть этим предметом, но Тамара почему-то моей колкости даже не заметила. Она была озабочена другим.

— Мама, — воскликнула она, — тебя печатают в ироническом детективе? Это правда?

— Правда, — не без гордости подтвердила я и с важностью добавила: — В твёрдой обложке.

— Поверить не могу! Они сошли с ума! Ведь все знают, что ты абсолютно не умеешь шутить, ты глуха для юмора.

— Я и не шутила, — призналась я. — Писала совершенно серьёзно. До сих пор не пойму, почему им это показалось смешным. Да какая разница. Раз печатают, значит сочли нужным, сейчас речь идёт о твоём коте. Даёшь ты мне его или нет?

— Даже не знаю, Мама, — ответила Тамара, но в голосе её уже чувствовалось сомнение. — А ты его кормить не забудешь?

— Нашла о чем беспокоиться. Если и забуду, ему это только на пользу пойдёт. Зачем ты его так раскормила? Ему же не в сумо выступать. И потом, ты так волнуешься, будто я его на месяц забираю. Я сама на это не пойду. Не могу сказать, что не люблю животных, но с некоторых пор заводить опасаюсь: они у меня почему-то дохнут, — призналась я.

— Может как раз потому, что ты их регулярно забываешь кормить? — предположила Тамара.

— Вполне возможно, — согласилась я. — Но я и сама, порой, забываю поесть, такая напряжённая у меня жизнь. Покой мне только снится! Если бы не мой Астров… Ну да ладно, не о том речь. Так даёшь ты кота или нет?

— Даю, — решилась Тамара. — Но мы идём по магазинам и на день рождения.

— В таком случае к коту дашь и ключи от своей дачи, — тут же затребовала я. — Буду фотографироваться на фоне твоих колонн.

— Ну это уже слишком, — возмутилась Тамара.

— Глупая, вместе с котом на обложку попадёт и твоя дача. Соглашайся.

Тамара опять призадумалась.

— Да? — в конце концов спросила она. — Моя дача? Попадёт на обложку?

— Именно, — заверила я. — Фотографироваться в собственно квартире — это мещанство, а твоя дача вполне сойдёт за Колонный зал.

— Хорошо, я согласна, — окончательно сдалась Тамара.

Утром следующего дня она была уже у меня. Сразу же вручила моему Астрову ключи от дачи, чтобы он заранее мог выбрать достойный для нас с котом фон, после чего, обвешанный фотоаппаратурой Евгений тут же и отбыл. А мы с Тамаркой отправились по магазинам.

Памятуя о том, что я должна сохранять перед съёмками свежесть и не желая изматывать себя общением с продавцами, я пристала к первой же попавшейся рубашке и принялась истерично её расхваливать. Рубашка была ужасна, но спящая стоя с открытыми глазами продавщица проснулась от моего восторженного визга и подключилась к процессу. Вдвоём нам почти удалось убедить Тамарку, что рубашка шедевр портняжного искусства, но в последний момент она осознала, что на этом поход по магазинам закончится и решительно с нами не согласилась. Более того, она разгадала мой манёвр и строго сказала:

— Мама, не увиливай. Ты невозможная! Если думаешь, что от меня легко отделаться — заблуждаешься. Кота и дачу отработаешь как полагается.

— Господи, что с людьми делает этот бизнес! — воскликнула я, вознося руки к потолку. — Ты во всем видишь только злой умысел.

— И никогда не ошибаюсь, потому что в девяноста девяти случаях из ста меня хотят надуть.

С этими словами она потащила меня по магазинам и таскала до тех пор, пока я не упала около очередной белой рубашки и не воскликнула, обливаясь потом:

— Все, больше не могу.

— Берём, — мгновенно приняла решение Тамарка, на рубашку даже не взглянув.

Она тут же с улыбкой обратилась к продавцу:

— Упакуйте пожалуйста.

На самом деле ей было плевать какая там рубашка. Рафинированный Фрол Прокофьевич её белых рубашек не носил, он приходил в ужас и тут же дарил их официантам ресторанов, в которых регулярно обедал. Он с этими официантами был для того и дружен, чтобы сплавлять им все подарки, полученные на свой день рождения. И я его не осуждаю, потому что покупались все эти подарки по одному и тому же принципу — чтобы доставить Фролу Прокофьевичу хотя бы несколько неприятных минут. Удивительно было лишь то, что бедняга это терпит.



Когда рубашка была куплена, а Тамарка пришла к выводу, что наконец-то я окончательно потеряла весь свой внешний вид, мне стало ясно, что процедура закончилась.

— Все, можешь ехать на дачу фотографироваться с моим котом, — с чувством выполненного долго воскликнула Тамарка, с удовольствием разглядывая то, что от меня осталось.

— А где кот? — вяло поинтересовалась я, уставившись на свои опухшие от ходьбы по магазинам ноги и думая, что моя страсть к высоким каблукам с возрастом становится обременительна.

— Даня его уже туда повёз, — оптимистично заявила Тамарка, — но понятия не имею как ты будешь фотографироваться: у тебя же под глазами такие круги и щеки обвисли. И вся ты какая-то зелёненькая. Может перенесёшь эту процедуру на завтра?

Я воспряла:

— С удовольствием.

— Ах, нет, — вспомнила Тамарка, — завтра же мы идём на день рождения. Поезжай сегодня.

И я поехала.

Глава 2

Я приехала на дачу, и вот оттуда-то и начались все мои неприятности.

Для начала я поругалась с Евгением. Он не придумал ничего лучшего, как предложить мне сняться на фоне серой стены и без кота. Я пришла в бешенство.

— И для этого надо было ехать на Тамаркину дачу и тащить сюда её непутёвого кота? — завизжала я. — Когда таких стен и в моем доме хватает. И эта ничем моих не лучше. У меня хоть обои весёленькие, а тут сплошной мрак. Как и вся Тамаркина жизнь.

— Я вообще не понимаю, зачем ты притащилась сюда и почему загорелась желанием фотографироваться именно с Тамаркиным котом, — выразил недоумение Евгений. — На свете что, мало котов? Только в одном нашем подъезде их живёт с десяток.

Я ещё больше вскипела:

— Астров, не выводи меня из себя! Ты что, предлагаешь мне фотографироваться с бездомным блохастым котом? На обложку книги? Чтобы читатель мог полюбоваться как по мне скачут блохи? И после этого мне ещё будут говорить о мужском уме! Да ты посмотри только на Тамаркиного кота и все поймёшь. Кот красавец, сама роскошь! Взгляни на него, несчастный!

Евгений последовал моему призыву и взглянул. Кот флегматично лежал там, куда его бросил Даня — на полу. Складывалось впечатление, что он упал замертво, он даже не дышал, так ему было лень.

— И что? — ничего не понял Евгений.

— А то, что он рыжий и прекрасно сочетается с моей рыжей гривой, — уже настраиваясь на рабочий лад и хищно осматривая холл, сообщила я. — Будешь снимать нас на фоне той колонны.

— Становись, — скомандовал Евгений, послушно хватая в руки фотоаппарат.

— Что значит — становись? — возмутилась я. — Тащи лестницу!

— Лестницу? — изумился он. — Зачем?

— Боже, какой ты бестолковый! За тем, что я хочу сфотографироваться наверху, на фоне верхней части колонны!

Евгений (видимо не стоило на него так много кричать) начал заводиться. Сначала он покраснел и поиграл желваками, что всегда было плохим признаком, потом засопел и тишайшим, обманчиво нежным голосом сказал:

— Со-ня, это колонна. Посмотри на неё. Она круглая. Со всех сторон. И снизу, и сверху одинаковая. Какой смысл лезть так высоко?

Я слегка струхнула, ещё запустит в меня своим аппаратом и уйдёт домой, но все же решила не сдаваться и нагло заявила:

— А мне что за дело? Меня вообще интересует не колонна, а кот и я сама. Хочу, чтобы ты снимал нас снизу и все выглядело так, словно я лечу с котом на плече. Понимаешь? Ну, чтобы выглядело так, словно я ведьма. Я и платье чёрное для этого надела, да и Тамарка постаралась, затаскала меня по магазинам так, что я и без грима ведьма. Короче, я так вошла в образ, что глупо не лезть наверх. Ты понял? Хочу, чтобы читатель поверил в то, что во мне есть нечто демоническое, ведьмическое. Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Евгений. — Жаль, что читатель не может слышать твоего голоса, тогда бы у него не осталось сомнений в том, кто ты. Настоящая ведьма, — с этими словами он пошёл в сарай, там Тамарка хранила лестницу.

Когда лестница была принесена и приставлена к колонне, я схватила на руки кота и полезла с ним по ступеням. Лестница, должна сказать, была прекрасная, как и все в доме Тамарки. Очень устойчивая, с широкими ступенями, так что я совершенно не опасалась сверзнуться вниз. Одна беда, кот. Он был так тяжёл, что я с трудом волокла его за собой. Спасибо, что он не сопротивлялся и безропотно сносил все мои издевательства, иначе, даже не знаю, как удалось бы мне добраться до верха. Однако, когда я была уже близка к потолку, испугался Евгений.

— Соня, Соня, хватит, — закричал он. — Тормози!

— Ты ничего не понимаешь, — возразила я. — Нужно, чтобы создалось впечатление, что мы с котом под потолком парим…

И в этот миг кот неожиданно оказал сопротивление, он категорически не хотел парить. Более того, он выпустил когти. Взвыв от боли, я пулей вознеслась на последнюю ступеньку и подняла над головой кота, так, что его задние лапы оказались на моем плече. Я хотела добиться эффекта, будто кот стоит на двух лапах, но добилась совсем другого. Кот вырвался и прыгнул мне на голову. Признаться, я не ожидала такой прыти от столь непутёвого организма и закричала:

— Женька, скорей снимай, прекрасный кадр!

— Но кот же у тебя на голове, — изумился Евгений.

— Пусть будет так, это тоже хорошо, — заверила я.

Евгений наставил на нас фотообъектив, но я ясно видела, что ракурс он взял не тот и возмутилась:

— Что ты делаешь? Левей! И ниже! Я хочу, чтобы создавалось впечатление, что мы в полёте. Понимаешь? Читатель должен думать, что я лечу…

И я полетела… Ошалевший от страха кот издал душераздирающий вопль, дёрнулся, он был слишком тяжёл, я потеряла равновесие, резко сдвинулась туда, куда просила зайти Евгения, лестница накренилась и… мы полетели: лестница, я и кот. Кот по непонятной причине не пожелал сойти с моей головы и при этом царапал когтями мои щеки нещадно…

Так, вместе с котом я приземлилась, по пути зацепив скулой за что-то и набив себе неподражаемый фингал. Секундой позже приземлилась лестница, подарив мне второй фингал.

Лестница упала прямо на нас с котом. Кот, оказавшись на полу, там лежать и остался, а я вскочила и, негодуя, понеслась на Евгения.

— Я сделал несколько отвальных кадров, — восторженно сообщил он, а я вместо восклицательного знака залепила ему пощёчину.

Пощёчиной я не ограничилась, от злости я пару раз лягнула его и помчалась к зеркалу смотреть на результат полёта. Результат превзошёл все ожидания: от моего лица не осталось живого места. Впрочем, нет. Нос, центральная часть лба, губы и подбородок сохранились неплохо, а вот щеки! Боже! Щеки представляли собой подобие фарша. Во всяком случае крови было больше, чем в говяжьем фарше. Глаза…

Впрочем, глаз не было видно. Их закрывали фингалы. Каким-то непостижимым образом я обросла ими в полёте, и от этого мой взгляд на жизнь приобрёл похоронные краски.

— Изверг! — завопила я на Евгения. — Что ты со мной сделал? Ты не мог поймать лестницу? Или, на худой конец, меня? Ах, да, — притворно вспомнила я, — ты действительно не мог. Ты же в это время увлечённо щёлкал фотоаппаратом! Папараци чёртов! Я убью тебя! Убью!

С этим воплем я понеслась на Евгения.

— Соня, прости, я творческий человек, — убегая, оправдывался он, — ну не совладал, не совладал с собой, увлёкся, Соня! Прости!

Горе моё достигло опасного предела, и догонять Евгения я передумала. Бог знает что я могу с ним сделать? Вдруг и вправду убью? Вместо этого я уселась на пол и завыла.

— А-ааа! Что я теперь покажу моему читателю-юю! — выла я. — Фарш на щеках и фингалы?! А-аааа! А я-то мечтала, что выступлю на плече с котом, вся воздушная, вся прекрасная, неотразимая, что читатель увидит меня, восхитится и воскликнет: «Ах, что за чудо! Что за прелесть! И что за красота! … И… что… эта… дурочка… может… написать… приличного? В этой же головке не предусмотрено мозгов!»

Мои слезы мгновенно высохли.

— Это сам Бог спас меня от необдуманного поступка, — лихорадочно зашептала я. — Конечно, нельзя читателю показывать свою красоту, этак он меня уже заранее раскритикует, ещё без причины.

Евгений обрадовался и закричал из-за колонны, куда я загнала его:

— Вот видишь как хорошо все получилось!

— Молчи, изверг, — для порядка прикрикнула я, хотя абсолютно была с ним согласна.

Более того, я подумала: «И день рождения, слава богу, отпадает. Не хватит же совести у Тамарки тащить меня к своему Фролу Прокофьевичу. Я там всех гостей распугаю.»

— Поехали домой, — скомандовала я.

Евгений вышел из-за колонны и с ужасом воззрился на мертвецки спящего кота.

— Он живой? — спросил Евгений.

— Конечно, — заверила я. — Живой по всем признакам.

— По каким признакам? Он даже не дышит!

— Это от лени. Нормальное его поведение. Этого кота можно бросать хоть с Эфелевой башни, он и не почувствует, столько на нем жира и шерсти. Хочешь, наступлю ему на хвост, он не издаст и звука.

— Нет, не надо, — поспешно отказался Евгений. — Но я не понял, ты что, все эти аргументы приводишь в пользу того, что кот жив? Какие же тогда будут в пользу его смерти?

— Никаких. Этот кот бессмертен. Если бы ты видел, что проделывает с ним Даня, пришёл бы к такому же выводу. Бросим его здесь, а утром Даня подберёт.

И мы ушли. Точнее, уехали, поскольку дача Тамарки за городом. Дома я горестно обследовала своё лицо и поняла, что это плата за мою чрезмерную гордыню. Нельзя кичиться своей красотой, когда вокруг столько уродов. Надо быть скромней, а то сглазят.

С этой разумной мыслью я и легла спать, давая себе клятвы ни за что не идти на день рождения Фрола Прокофьевича.

Может потому, что моя последняя мысль была о нем, он мне и приснился.

Всю ночь мне снился Фрол Прокофьевич, причём в самом непотребном виде. Этот достойный, всеми уважаемый человек, адвокат с приличным именем гонялся за мной по Тамаркиной даче (только представьте) в чем мать родила. Я тут же выяснила, что он мал и тощ, особенно некоторыми местами. Это открытие сильно увеличивало ту скорость, с которой я убегала. И все же он меня догнал и…

Дальше все было неожиданно мило: он признался мне в любви и попросил у Евгения (с которым мы за малым не муж и жена) моей руки. Как ни странно, Евгений с радостью нас благословил, и вот тут-то начался сущий ад. Набежали его жены. Я имею ввиду бывших жён Фрола Прокофьевича. Все они были ужасно злы, впрочем, как и в жизни, и все требовали, чтобы Фрол Прокофьевич, с его тощими и малыми местами, бросил меня.

— Да я сама его брошу! — обиделась я и… проснулась.

Меня тряс за плечо Евгений. Он был удивлён.

— Чем ты занимаешься во сне? — спросил Евгений. — Ты издаёшь такие знакомые звуки.

Я сочла за благо на этот вопрос не отвечать.

— Уже утро? — спросила я.

— Как видишь, — ответил Евгений. — Но я бы назвал это днём: как никак двенадцать часов. В России это называется полдень.

И в этот миг раздался телефонный звонок. Евгений дёрнулся к аппарату, но я успокоила его:

— Я сама возьму трубку. Это Тамарка. Будет терроризировать меня своим днём рождения, до начала которого осталось всего два часа.

Глава 3

Но это была не Тамарка. Как ни странно, это был Фрол Прокофьевич. Он никогда не звонил мне раньше, я даже удивилась откуда у него мой номер, но вида не подала и обрадовалась. После такого сна он был мне уже не чужой.

— Сонечка, поскольку вы все равно придёте на мой день рождения, я хотел бы обратиться к вам с одной просьбой, — произнёс он хорошо поставленным голосом.

Я испытала противоречивые чувства: с одной стороны настоящий Фрол Прокофьевич, статный, симпатичный, одетый с иголочки, воспитанный, образованный, эрудированный и к тому же дамский угодник, а с другой стороны тот, из сна, с тощими местами. Но вместе с тем, у того, из сна, были со мной отношения, а у этого, настоящего, ещё нет. И кто знает, что у него под костюмом? Ну, уж Тамарка точно знает.

— Фрол Прокофьевич, — призналась я, — не хочу вас огорчать, но мне не доведётся побывать на вашем дне рождения.

Моё невинное признание по непонятным причинам его ужасно огорчило.

— Почему? — возмутился он. — Как вы можете не придти на мой день рождения? Такого ещё не бывало. Я ужасно! Ужасно обижусь! Нет, об этом не может быть и речи! Сейчас же наряжайтесь, я за вами заеду!

— Но если бы вы видели во что я превратилась, вы бы сами не рекомендовали мне этого делать. Я упала с третьего этажа.

Я не лгала, потолок Тамарки был не ниже, во всяком случае такое осталось у меня впечатление о том потолке. И я с него упала. Однако, Фрол Прокофьевич проявил немыслимую для него чёрствость.

— Но говорить-то вы можете? — спросил он.

— Могу, — призналась я.

— Тогда я к вам еду, — и он бросил трубку.

Пулей меня вынесло из постели. Приговаривая «такой мэн, такой мэн» я помчалась в ванную, посмотреть что можно сделать. Глянув на себя в зеркало я похоронила желание что-либо исправлять. В таком виде можно смело идти под пивнуху, там я буду в доску своя — такой приговор я вынесла себе и отправилась к Евгению.

— Женя, ты меня любишь? — спросила я.

— Если ты имеешь ввиду своё лицо, то да, так ты выглядишь гораздо добрей.

— Спасибо, дорогой, ты умеешь поддержать в трудную минуту. Сам признался, никто за язык не тянул, следовательно сейчас пойдёшь, откроешь дверь Фролу Прокофьевичу и скажешь, что меня нет дома.

— А где ты?

— Где угодно: в магазине, в театре, в кино, на свидании, на встрече с читателями!

— С таким лицом? — удивился Евгений.

— Но он-то не знает.

— Но ты же только что ему сообщила.

— О, язык мой — враг мой! — застонала я.

Но долго убиваться по этому поводу мне не пришлось — раздался звонок в дверь. Видимо, Фрол Прокофьевич находился где-то неподалёку от моего дома. Я в отчаянии закатила глаза и знаками приказала Евгению открыть дверь.

Врать он любил только мне, поэтому нехотя отправился в прихожую, а я на цыпочках за ним, подслушивать. Я тут же поняла, что дело швах, едва приложила ухо к двери. Фрол Прокофьевич был слишком настойчив. Против его пассивной интеллигентной агрессии Евгению не устоять. Дело шло к тому, что Фрол Прокофьевич вот-вот расположится на кухне дожидаться меня и парализует жизнь в моей квартире, ведь туалет и ванна совсем рядом, кто знает какие возникнут у меня потребности? Я буду страдать, а Фрол Прокофьевич попивать кофеёк.

К тому же, совершенно очевидно, что ему изрядно приспичило со мной поговорить, раз он — вежливый и тактичный — врывается в квартиру, несмотря на все отговорки хозяев. Значит он может ждать долго, очень долго. Этак я потеряю день.

«Пора принимать меры!» — решила я и храбро шагнула в прихожую.

Евгений в это время, не жалея слов, как раз расписывал Фролу Прокофьевичу как внезапно понадобилась я своему издателю, какое важное там у нас дело и как не скоро я приду.

— Да вот же она! — обрадовался Фрол Прокофьевич.

Несмотря на «фарш» и фингалы он меня узнал, зато Евгений, похоже, не очень. Он растерялся и смотрел на меня, как на чужую. Потом зло сплюнул, выматерился и ушёл в гостиную смотреть телевизор. Я проводила его осуждающим взглядом и приветливо улыбнулась Фролу Прокофьевичу.

— Фрол Прокофьевич, — заворковала я, — вы должны нас простить. Мой Женя такой рассеянный, он опять не заметил, как я вернулась.

— Да-да, конечно, понимаю, понимаю, — вежливо бубнил Фрол Прокофьевич, хотя совершенно невозможно было понять как за те пять минут, которые прошли со времени нашего с ним разговора, я успела смотаться к издателю, провернуть там своё важное дельце, вернуться незамеченной домой да ещё и переодеться в домашний халат. Если, конечно, не предположить, что я моталась в домашнем халате.

И все же, как приятно иметь дело с интеллигентными людьми. Врать им одно удовольствие — все снесут, причём с виноватой улыбкой.

Однако, далее Фрол Прокофьевич повёл себя не совсем интеллигентно.

— Где тут у вас спальня? — спросил он.

— Зачем вам? — удивилась я.

— Для серьёзного разговора.

Я вспомнила сон и кивнула на дверь, через которую только что вышла.

Фрол Прокофьевич схватил меня за руку и потащил в спальную. Там он внимательно посмотрел на меня и оптимистично констатировал:

— Прекрасно выглядите!

— Надеюсь, вы шутите! — воскликнула я.

— Ни в коем случае, — торопливо заверил он. — Думал, все будет гораздо хуже. Снимайте халат.

Я опешила, не ожидая такого напора. Господи, неужели сон в руку?!

— Что значит — снимайте халат? Мы с вами ещё не в таких отношениях!

Фрол Прокофьевич смутился и забормотал:

— Простите, Сонечка, совсем замотался, идиот. Понимаете, времени у меня в обрез, приходится быть лаконичным запредельно. Умоляю, войдите в моё положение и не сопротивляйтесь. Снимайте, снимайте халат, я отвернусь.

«Он отвернётся, очень мило, а как быть с моим Евгением? — возмущённо подумала я. — Женя без пяти минут мой муж! Но и Фрол Прокофьевич уже не чужой, после этого сна. Конечно, я знаю его много лет, правда встречаемся раз в году и в такой обстановке… В общем, отношения у нас слишком официальные, но Евгений же в гостиной, между нами две комнаты. Евгений, конечно, в гостиной и смотрит там телевизор, но вдруг он заинтересуется где мы? И что он скажет обнаружив нас в спальной? У разобранной кровати… Да ещё я без халата… Стоп! А почему это, собственно, я должна снимать этот чёртов халат? По первому же требованию едва знакомого мужчины!»



— Фрол Прокофьевич, — воскликнула я, — может вы сначала объясните мне, что здесь происходит, а уж потом я сниму свой халат, раз вам так этого хочется.

— Сонечка, умоляю, не спрашивайте ничего, — сказали он и побежал к моему платяному шкафу.

— А почему мы должны разговаривать обязательно в спальне? — наконец-то озадачилась я.

— Потому что я знаю: в спальне обязательно будет зеркало, туалетный столик, и гардероб, — ответил он, распахивая сразу все створки моего шкафа.

«Боже, какой извращенец! — ужаснулась я. — Да все ли у него дома?»

— Приберите свою постель, — тем временем приказал Фрол Прокофьевич, усиленно перебирая вешалки с моими нарядами.

«Как это — приберите?» — внутренне возмутилась я и с большим сожалением накинула на кровать покрывало.

— О! Вот это нам подойдёт! — обрадовался Фрол Прокофьевич, вытаскивая из прочих нарядов мой новый замшевый костюм леопардовой расцветки — по чёрному полю жёлто-коричневые пятна и разводы.

У него хороший вкус, вынуждена признать. Костюм баснословной цены, я ещё ни разу его не надевала, потому что он был сюрприз для моего Евгения, так сказать, подарок к нашей свадьбе. В моем возрасте идти под венец в белом платье уже глупо. И расточительно. Хватит, уже поумнела, у меня два чемодана забиты этими подвенечными платьями, хоть ателье проката открывай. Костюм же я могу носить и после развода.

— Примерьте его, — приказал Фрол Прокофьевич.

Естественно, против этого я ничего не имела, потому что обожаю устраивать примерки и готова мерять все подряд с утра до вечера. Жалко только, что мало для этого времени. Я, уже без лишних вопросов, тут же натянула на себя пиджак, а Фрол Прокофьевич продолжал копаться в моем гардеробе. Он ушёл в мой шкаф едва ли не с головой.

— Платок, платок, теперь нужен платок, — озабоченно бормотал он.

— Платки на верхней полке, — подсказала я, застёгивая пуговицы пиджака и гадая, на чем это я успела так сильно раздобреть.

Пиджак на мне еле сходился. Точнее, только благодаря ему у меня ещё была талия.

— Если вы ищете платок к пиджаку, то там есть такой же, леопардовый, но, на мой взгляд, сюда больше подошёл бы чёрный, — заметила я.

— Чёрный? Нет, — возразил Фрол Прокофьевич. — Чёрной будет шляпа.

— Но у меня нет чёрной шляпы. Я дала её поносить этой растяпе Марусе. Кто же мог подумать, что в этой шляпе Маруся попрётся в рощу пугать ворон. Вороны так испугались, что утащили мою шляпу прямо с париком Маруси, который она взяла у вашей Тамарки. Тамарка тяжело пережила утрату своего парика. С тех пор они не разговаривают, не все же такие добрые как я. Я-то шляпу Марусе простила. Теперь эта дурочка таскает в рощу всех претендентов на её крепкую руку и огромное сердце. Там они смотрят на вороньё гнездо, которое расположилось в моей шляпе. Думаю, строительным материалом для гнёзда послужил Тамаркин парик. И все же жаль, что они поругались. Маруся, конечно, не подарок, ещё тот фрукт, но и Тамарка ей не уступит. Уж вы-то знаете, раз были её первым мужем. Но с другой стороны в этой жизни…

— Простите, — смущённо перебил меня Фрол Прокофьевич, видимо отчаявшись дождаться конца моего монолога. — Простите, Сонечка, но вы уже надели пиджак, забыв надеть юбку.

— Ах, это, ерунда, — успокоила его я, нехотя прикрываясь халатом. — Юбка прекрасно надевается через ноги. Я всегда так делаю.

— Не вы одна, — заметил Фрол Прокофьевич, — а и многие в нашей стране все делают через… ноги. Пока вы будете надевать юбку, я на секунду отлучусь, — и он выскользнул из спальни.

Я надела юбку, попривыкла к себе и крутилась перед зеркалом, уже поражаясь красоте своей фигуры, когда Фрол Прокофьевич, что-то пряча за спиной, просочился в комнату.

— Вы не находите, что я чрезмерно располнела для этого костюма? — спросила я, явно напрашиваясь на комплимент.

— Ну что вы, Сонечка, напротив, костюм так удачно вас облегает, — заверил Фрол Прокофьевич и тут же очень искренне восхитился: — Такие формы! Такие роскошные формы! Давайте теперь примеряем этот платок, — и он протянул мне леопардовый.

— Вы все же решили остановиться на нем? — удивилась я. — На костюме чёрная отделка, поэтому платок должен быть тоже чёрным.

— Нет, нет, чёрной будет шляпа, — решительно возразил Фрол Прокофьевич.

Я вскипела и уже хотела повторить ему ту историю с моей чёрной шляпой, париком, воронами и Марусей, историю, которая поссорила Марусю и Тамару, но в этот миг заметила в руках у Фрола Прокофьевича огромную картонную коробку, в которых хранят только шляпы.

— Я захотел вам сделать подарок, — немного смущаясь, пояснил он и снял с коробки крышку.

Давно я не испытывала подобного потрясения, а потому застыла как вкопанная, что совсем нетрудно понять: элегантная чёрная шляпа из натуральной соломки лежала на дне коробки.

Чудо! Прелесть!! Очарование!!!

Представляю сколько это стоит!

— Фантастика! — прошептала я, не отрывая глаз от шляпы. — Просто фантастика!

— Это вам, — скромно тупясь, произнёс Фрол Прокофьевич.

Я все ещё столбенела. А мой Евгений сидит в гостиной. Смотрит телевизор. А здесь происходит такое! Боже, перед таким чудом у любой женщины померкнет разум! Таким состоянием легко воспользоваться, как это часто и происходит. Да, да, я просто разум теряю, глядя на шляпу. Евгений, правда, сидит в гостиной. Смотрит телевизор. Но он в любой момент может заинтересоваться: чем же мы тут заняты?

А здесь происходит такое!

— Нет, я не могу принять ваш подарок! — воскликнула я, устремляясь на шляпу всею собой и хищно простирая к ней руки. — Это не в моих правилах.

— Но, Сонечка, я же от всей души, — взмолился Фрол Прокофьевич.

— Нет, нет, об этом не может быть и речи, — возразила я, спешно накручивая на голову леопардовый платок. — Даже не просите!

— Сонечка, не так, два раза вокруг шеи и побольше на щеки, — сказал Фрол Прокофьевич и поправил на мне платок, сделав с ним что-то такое, после чего мой «фарш» на щеках стал совсем не виден.

Если бы не фингалы, я была бы даже прелестна.

— Сонечка, я вас просто умоляю, вы должны мой подарок принять, — снова начал упрашивать Фрол Прокофьевич.

— Нет, нет, это исключено, — ответила я, водружая шляпу на голову поверх платка.

Фрол Прокофьевич глянул на меня, я тоже глянула на себя и…

— Очаровательно, — произнёс он. — Просто очаровательно, но чего-то не хватает. Очков!

— И туфель! — воскликнула я. — Чёрных туфель и очков в леопардовой оправе. Возьмите в тумбочке туалетного столика.

Он полез в тумбочку, а я устремилась к шкафу и в два счета отыскала чёрные туфли на высоченной золотой шпильке, все в тон моему «леопарду». Туфли просто шик! Ходить на них невозможно, но как роскошно можно на них стоять!

Тут же к туфлям я подобрала сумочку и заткнула её под мышку. Фрол Прокофьевич водрузил мне на нос леопардовые очки, и мы снова застыли перед зеркалом.

— Роскошно! — восхищённо выдохнула я.

— Просто классика, — констатировал он. — Кто теперь скажет, что вы упали с третьего этажа?

— Да, теперь это даже трудно предположить. Щёк и фингалов не видно, а остальное прекрасно сохранилось. Я довольна.

— Но опять чего-то не хватает, — озабоченно проворчал Фрол Прокофьевич. — А! Понял! Локона на лбу!

— Точно! И губной помады.

Фрол Прокофьевич опешил:

— Зачем на лбу губная помада?

— Губная помада не на лбу, а на губах, — пояснила я. — И пудру на нос не помешает.

В одно мгновение я напудрила нос, подрисовала губы и плойкой сделала из чёлки локон. И вновь застыла перед зеркалом, безмерно любуясь собой.

— Фантастика! — воскликнул Фрол Прокофьевич и рухнул на кровать, которая жалобно под ним заскрипела. — Фантастика! Это должны увидеть все!

Я же, глядя на себя, дар речи вовсе потеряла и издавала одни лишь междометия, поахивая, постанывая и даже повизгивая от удовольствия.

В какой-то миг мне показалось, что кто-то стоит за дверью, но разве мне было до этого?

— Все! Это решает все! Умоляю! Соглашайтесь! — с жаром воскликнул Фрол Прокофьевич, нещадно скрипя кроватью. — Я больше не могу! Это так неподражаемо! Вы должны! Вы должны…

— Нет, — прервала его я. — Не смогу решиться. Не просите, не смогу, к тому же у меня муж. Как он на это посмотрит?

— Но при чем здесь муж? Соня, как же? Я так хочу вам сделать приятно! — окончательно разволновался Фрол Прокофьевич, нервно ёрзая на кровати.

«Боже, как она скрипит! — подумала я. — Матрасы совсем разболтались.»

— Ну что мне, на колени что ли стать? — в отчаянии вопросил Фрол Прокофьевич и пригрозил: — Сейчас стану, если вы не согласитесь.

— Согласна, — ответила я и с визгом бросилась его целовать.

Он на кровати, конечно, сидел, но когда я на него прыгнула, он упал, и мы оба, ужасно скрипя, покатились — кровать широкая, слава богу было куда. И в это время распахнулась дверь, и на пороге вырос мой Евгений. Я испугалась, вскочила, одёргивая юбку и готовясь буквально ко всему. Фрол Прокофьевич тоже изрядно струхнул и с бормотанием «простите, простите» начал поправлять покрывало. Однако, произошло чудо: мой Евгений, смущаясь не меньше нашего, пролепетал «извините» и закрыл дверь спальни с другой стороны.

«Он меня не узнал!» — обрадовалась я.

Словно в подтверждение моих слов, Евгений сквозь едва приоткрытую дверь заглянул в спальню опять и спросил:

— Простите, а Соня где?

— Да вот же я! — с дуру завопила я.

Евгений тут же вошёл.

— Фрол Прокофьевич подарил мне вот эту шляпу, — принялась оправдываться я, не подозревая, что все выглядит ещё более двусмысленно, чем мне представлялось, — надо же было его поблагодарить, вот я и бросилась…

— Все ясно, — мрачнея сказал Евгений и, хлопнув дверью, вышел.

— Надеюсь, он не подумал ничего такого? — озабоченно спросил Фрол Прокофьевич, делая игривое движение рукой.

— Я тоже надеюсь, — ответила я и случайно глянула на себя в зеркало.

Впрочем, «случайно» здесь не подходит. Мой взгляд притягивало туда, словно магнитом. Я глянула и горе, как рукой сняло.

— Как меняет человека одежда, — восхитилась я. — Только что была жуткая образина, сверзнувшаяся с третьего этажа, и вот уже вам красавица с обложки журнала. Просто блеск!

— Только скажите мне после этого, что не пойдёте на мой день рождения, — шутливо пригрозил Фрол Прокофьевич.

Я посмотрела на него с тем подозрением, которое должно бы было возникнуть ещё тогда, когда он попросил меня снять халат.

— А что это вы так суетитесь? — спросила я. — Притащили, вон, шляпу, наряжаете меня…

Фрол Прокофьевич мгновенно посерьёзнел и заявил:

— Вы должны спасти мне жизнь!

— Жизнь? — изумилась я. — За шляпу?

— Соня, я всего лишь прошу вас решиться стать моей женой! — на одном дыхании выпалил Фрол Прокофьевич и нервно хихикнул. — Спасайте меня!

«Сон в руку! — подумала я. — Но как же Евгений? Я уже дала ему такие надежды!»

— Женой? — усмехнулась я. — Если память мне не изменяет, таким образом вас спасали уже пять человек, начиная с моей Тамарки.

— Да, но вас я прошу понарошку. Вам придётся всего лишь притвориться, что вы стали моей женой. Понимаете? Не по-настоящему.

— Это обидно! — возмутилась я. — Чем я хуже Тамарки или этой, вашей второй… Господи, как же её?

— Зинаиды, — вежливо подсказал Фрол Прокофьевич.

— Вот именно, Зинаиды! Зинки-пензючки! Чем я хуже? У неё на голове три волосины и те пожеванные! Лысая! Лысая!

— Ну что вы, Сонечка, — с укором произнёс Фрол Прокофьевич. — У Зиночки роскошная шевелюра, а лысый — это её парик. Она не любит тратить время на причёску.

— Ха! Хуже этого парика нет на свете причёски! Ха! Она не любит тратить время на причёску! Что я слышу? Можно подумать, она это, высвобожденное с помощью лысого парика время расходует с большой пользой! Тратит его на тараканов!

— Но она же энтомолог, — с благоговением напомнил Фрол Прокофьевич.

Я подбоченилась:

— Ха! Энтомолог! Разводит тараканов! У меня тоже есть такой энтомолог, за стенкой живёт и регулярно снабжает меня тараканами. Старая дева, могу познакомить. Кстати, на ней вы не хотите жениться?

Фрол Прокофьевич замахал на меня руками.

— Соня, Соня, вы напрасно обижаетесь. Я неравнодушен был к вам с ранней юности, просто удивительно, что я на вас не женился.

Я воспряла:

— Да? Это правда? Вы были неравнодушны?

— Могу сказать, что немного и сейчас, — краснея, признался Фрол Прокофьевич.

— Почему же это не очень заметно?

— Тамара. Всегда мешала Тамара. Вы же так дружите, я не мог оскорбить её достоинства. Сами понимаете, ухлёстывать за подругой, это так низко…

— Только не говорите этого больше никому, — посоветовала я. — Мужчины вас поднимут на смех. Но зачем вам представлять меня своей женой?

Фрол Прокофьевич пригорюнился:

— Соня, признаюсь вам: я так больше не могу. Они жизни мне не дают, они лишают меня личной жизни. Вы только представьте: у каждой есть ключ от моей квартиры. Как только на горизонте появляется новая жена, они сразу же все тут как тут и давай меня отговаривать, а если я упрусь, то давай дружить с моей женой ну и…

— И разведут обязательно, — продолжила его мысль я. — И все по-новой.

— Вы же сами знаете, — едва не плача подтвердил Фрол Прокофьевич.

Я знала, потому что после его развода с моей Тамарой неоднократно была свидетельницей тому.

— Так не давайте им ключи, или поменяйте замок, — посоветовала я.

Он покачал головой:

— Пробовал — не помогает. Сам не знаю как, но у них появляются ключи: то даст новая жена, то я сам дам, а потом забуду, то ещё какой хитростью выманят и заходят как к себе домой. Больше так продолжаться не может. Возраст у меня критический, если сейчас не вступлю в постоянный брак, потом это будет сделать невозможно. И я хочу детей! Я их ещё успею воспитать!

— Желание законное, но глупое, — сказала я, вспоминая своего сынишку Саньку, отправленного в санаторий на море с бабой Раей. — А почему вы остановили свой выбор на мне?

— Ну как же? Вы самый активный человек, из всех моих знакомых, — вдохновенно поведал Фрол Прокофьевич. — Порой мне кажется, что вам все по плечу.

Признаться, я не ожидала и даже не знала как относиться к подобному высказыванию — на комплимент это было не слишком похоже.

— В качестве моей жены вы быстро отвадите всех моих бывших жён, и я смогу, наконец-таки, жить спокойно, без этих советов и рекомендаций.

— Тогда вам лучше остановить свой выбор на Марусе, — сказала я, предвидя большие затруднения.

— На Марусе? Почему на Марусе?

— Маруся огромная и сильная. Ей есть, что предъявить и противопоставить вашим жёнами, а я, боюсь, не справлюсь. Все же пять человек…

— Но на Марусе я жениться не могу! — едва ли не взвыл Фрол Прокофьевич. — Маруся уже двадцать лет не разговаривает с Тамарой!

— Боюсь, что больше, но какое это может иметь значение?

— Ну как же? Тамара, женись я на Марусе, расценит это как предательство.

— Вы слишком деликатны, — заявила я. — Женись вы на Марусе, Тамара и носа к вам не покажет, а если покажет, то вмиг его лишится вместе с лицом. Маруся просто схватит её за ноги и будет долго бить головой об пол. Не думаю, что после этого у Тамары появятся возражения.

Бедного Фрола Прокофьевича от сказанного передёрнуло.

— Что вы говорите?! — объятый ужасом, закричал он. — Мою Тамару?! Об пол головой?! И после этого вы советуете мне жениться на Марусе?

— Боюсь, в противном случае то же самое произойдёт со мной. Их пятеро! Пять разъярённых баб, и все на меня! Храброй я не была никогда!

— Перестаньте, — успокоил он меня. — Вы разозлитесь, и они отступят.

— Я бы не стала на это надеяться.

— А на что бы вы стали? — заинтересовался Фрол Прокофьевич.

— На то, что останусь дома и не надо мне никаких ролей, и забирайте свою шляпу. Такой ценой она мне не нужна. Зачем мне шляпа, если вы предлагает мне лишиться того, на чем её носят? К тому же у меня Евгений. Вы думаете ему понравится, если он узнает, что я хоть несколько часов была вашей женой?

— Ему мы не скажем.

— И не придётся. Нас опередят ваши жены. Взять хотя бы Тамарку.

— Значит вы отказываетесь? — мрачнея, спросил он. — И вы не хотите ради моего счастья совершить гуманный поступок?

— Просьба слишком не гуманна. Почему бы вам не предложить мне ради вашего счастья войти в клетку с разъярёнными тиграми? — нервно рассмеялась я.

Фрол Прокофьевич весь как-то съёжился и сказал:

— Это все. Конец. Дальше жить нет смысла.

И пошёл к двери. По непонятным причинам мне стало его жалко.

— Стойте. Так и быть, согласна, — сказала я.

Зачем я только это сделала? Он упал на колени и принялся лобызать мою руку, и в это время опять вошёл мой Астров.

— Да что здесь, черт возьми, происходит! — закричал Евгений. — То я застаю вас в постели, то ещё хуже, — и он кивнул на коленопреклонённого Фрола Прокофьевича.

Я приосанилась и сказала:

— Мне только что было сделано предложение…

Фрол Прокофьевич панически дёрнул меня за руку.

— Отправиться на день рождения, — продолжила я.

Фрол Прокофьевич облегчённо вздохнул, а Евгений взбесился.

— Не ври! — зарычал он. — Я все слышал: Умоляю! Соглашайтесь! Я больше не могу! Я так хочу вам сделать приятно! — довольно удачно передразнил он Фрола Прокофьевича.

— Но это все касалось только шляпы, — пояснила я. — Я отказывалась принимать подарок.

Евгений просверлил меня глазами и спросил:

— Ты не врёшь, Соня? Не хотелось бы выглядеть идиотом.

— Ну как вы можете? — встрял в разговор Фрол Прокофьевич. — Подозревать такую женщину! Да и я не мог к ней приставать в трех шагах от родного мужа, пусть ещё и не законного. Вот если бы вас не было дома, тогда бы ваши подозрения имели бы больше оснований, ну в том смысле…

— А ты молчи! — грубо прервал его Евгений. — У тебя вообще пять жён, и ты вокруг каждой крутишься. Развёл, понимаешь ли, гарем!

Я поняла, что пора принимать радикальные меры, подошла к Евгению, чмокнула его в щеку и жалобно заскулила:

— Ну, Женечка, ты зря ревнуешь, Фрол Прокофьевич всего лишь хотел пригласить меня на свой день рождения.

— И поэтому подарил тебе шляпу?

— Нет, не поэтому, шляпа — это взятка. Он просит моей помощи. Я должна принять его сторону в споре с жёнами.

Евгений испуганно взглянул на меня и спросил:

— Мало тебе лестницы? Подожди хотя бы, пока заживут эти фингалы.

— Вы зря так думаете, — снова встрял в разговор Фрол Прокофьевич. — Мои жены все интеллигентки.

— Тогда почему вы даёте взятки, чтобы от них избавиться? — поинтересовался Евгений и, уже смягчаясь, обратился ко мне:

— Но как ты пойдёшь? У тебя же лицо разбито.

— Посмотри на меня, — победоносно воскликнула я. — Разве это заметно? И потом, кода ещё мне предоставится такой случай — отправиться на день рождения в очках и шляпе? Представляешь, буду в шляпе сидеть за столом, и ни одна тварь не посмеет тыкать в меня пальцем и шипеть: «Посмотри, как эта дура вырядилась!» Наоборот, все будут мне сочувствовать и понимать, что шляпа, это вынужденная мера.

Последний аргумент Евгения усмирил.

— Хорошо, иди на свой день рождения… Кстати, чуть не забыл, Тамарка только что звонила.

— Что она хотела? — встрепенулась я.

— Она сказала, что немного опоздает и слёзно просила, чтобы ты отправилась на день рождения без неё. Она подъедет позже.

— Нас это устраивает, — сказала я, ещё раз глянула на себя в зеркало и осталась чрезвычайно довольна, предвкушая завистливые страдания Тамарки.

Ну как тут не загордиться собой? На щеках «фарш», под глазами фингалы, а я иду на день рождения в это змеиное гнездо и намереваюсь свести там всех с ума!

Вот она я — из любой ситуации выйду победителем!

Но пока я глядела в зеркало, Фрол Прокофьевич глянул на часы и ужаснулся.

— Мы опаздываем! — закричал он. — Все уже собрались!

И мы выбежали из квартиры.

— Ради вас иду на жуткие подвиги, — уже в лифте сообщила я. — Надеюсь, вы будете защищать меня бесплатно, если вдруг попаду в переплёт с вашими чокнутыми жёнами.

— Буду, — заверил Фрол Прокофьевич и, подумав, добавил: — Я хороший адвокат.

Глава 4

У Фрола Прокофьевича была роскошная квартира, чуть меньше моей, но тоже чудо! Три комнаты, одна больше другой, и все в антиквариате. И сплошной уют. Могу представить с какой неохотой переселялись из этой квартиры очередные жены.

К чести Фрола Прокофьевича надо сказать, что переселялись они в новые квартиры, купленные Фролом Прокофьевичем, но что такое эти новые квартиры? Это все не то!

— Надеюсь, меня хоть сразу-то не побьют, — сказала я, скептически наблюдая какой стороной Фрол Прокофьевич пытается вставлять в скважину ключ.

— Ну что вы, Сонечка, они все милые женщины. Вы же знаете.

— Уж я-то знаю, — заверила я, — потому и спрашиваю.

— Я им сразу не скажу, а лишь когда сядем за стол, думаю, его уже накрыли.

— Ах, как начнут сейчас восторгаться моей шляпой, — порадовалась я. — И костюмом. Туфли тоже им станут поперёк горла. Но шляпа главный мой козырь! Кстати, где вы её взяли? — спросила я, уже удивляясь прочности и ключа и замка.

Фрол Прокофьевич мало что вставил ключ неправильно, так ещё и орудовал им в скважине зверски.

— Шляпу я уже несколько недель вожу в своём автомобиле, — признался он. — Это вещдок моей клиентки. Вещественное доказательство, — перевёл он.

— Так это что же получается, — завопила я, — шляпа тоже понарошку?

— Нет— нет, шляпа ей не нужна, точнее нужна только до суда, а потом можете пользоваться. Я заберу её в качестве гонорара.

— Это безобразие! — возмутилась я. — Ношеная шляпа, и вы мне её дарите! Теперь понимаю, почему вас бросают жены.

— Смею вам напомнить, проблема как раз в том, что они не хотят меня бросать, — мерзко ковыряя ключом в замке, процедил Фрол Прокофьевич.

— Что вы мучаетесь, — змеёй прошипела я, жутко уязвлённая шляпой, — лучше переверните ключ другой стороной.

Но мучения Фрола Прокофьевича были прекращены, дверь открыла красавица Изабелла, третья его жена.

— Фролушка! — разлетелась с нежностями она, но, наткнувшись на меня, отпрянула и сказала: — Здрасте, проходите.

Мы прошли.

— Фролушка пришёл! — крикнула вглубь квартиры Изабелла, и все жены мгновенно слетелись.

Первой прибежала Зинаида со своим облезлым париком, прозванная по месту рождения пензючкой. Она родом из Пензы.

Зинаида хотела, как обычно, броситься на шею Фролу Прокофьевичу, но увидев меня, смутилась и украдкой что-то шепнула Изабелле.

— Не знаю, — буркнула та.

Потом прибежала Татьяна, четвёртая жена. Увидев меня, она тоже остановилась, как вкопанная, и что-то шепнула Зинаиде.

— Понятия не имею, — зло ответила Зинаида.

За Татьяной в переднике и с половником прибежала пятая жена — Полина, которая на правах самой последней жены больше всех хозяйничала в квартире. Видимо, ещё не отвыкла.

Полина тоже была не прочь облобызать Фрола Прокофьевича и тоже наткнулась на меня, не зная как себя вести.

— Это кто? — довольно громко шепнула она Татьяне.

— Даже не представляю, — промямлила та.

Следом за Полиной явилась моя Тамара, правда уже с другой стороны. Фрол Прокофьевич не обманул — входную дверь Тамара открыла своим ключом, что Фрол Прокофьевич сопроводил выразительным взглядом. Я сочувственно кивнула.

На правах самой старшей жены Тамара могла позволить себе фамильярность, поэтому не обращая внимания на меня, она закричала:

— Прокопыч, извини, я опоздала, — и она расцеловала его в обе щеки, оставляя яркие следы губной помады.

Лишь после этого она пристально оглядела меня и почти в полный голос спросила у Изабеллы, которая была к ней ближе всех:

— Что это за чучело?

Я сразу поняла, кто здесь самый опасный враг и успокоилась, потому что с Тамаркой ещё с детства научилась разбираться.

— Девочки, — закричала я, — расслабьтесь! Возможно вы ещё не знаете, но мы уже почти родственники!

— Сонька! — радостно завопила Тамарка, кидаясь ко мне на шею, что было не очень приятно, поскольку падение с лестницы сопровождалось ещё и ушибами по всему телу. — Сонька! Вот же кикимора! Очки нацепила! И шляпу! Обалдеть!

Сообразив, что это я, остальные жены последовали моему призыву и расслабились, и вздохнули с облегчением, и разулыбались, а Тамарка подбоченилась и уже властным тоном произнесла:

— Мама, ты невозможная! Так вырядиться! Ты где взяла такую шляпу? И костюмчик! Зашибись!

Фрол Прокофьевич рискнул подать голос.

— Между прочим, — сказал он, — вы собрались на мой день рождения, а не на бабские посиделки. Я есть хочу. Сядем мы за стол или нет?

— Ха! Сам опоздал, и сам же выступает! — хохотнула Тамарка.

— Сядем-сядем, — заверила Полина и повела всех на кухню.

Всех, кроме меня, Фрола Прокофьевича и Тамарки. Тамарка на правах старшей жены от кухни увиливала систематически. Мы отправились в гостиную и уселись за частично сервированный стол.

— Черт возьми какая шляпа! — под довольную улыбку Фрола Прокофьевича сообщила Тамарка. — Прокопыч, правда?

Бедняга хотел выразить своё мнение, но Тамарка его грубо оборвала:

— Да, ладно, молчи, ты все равно в этом не фига не понимаешь.

— Понимает, — вступилась я. — Ведь он её мне и подарил.

Не буду рассказывать, что стало с Тамаркой, точнее, с её глазами. Легко представить, куда они переместились. Слава богу, отреагировать она не успела, потому что «кавалькада» из жён продефилировала в комнату. У каждой жены в каждой руке было по два блюда. Блюда дружно легли на белоснежную скатерть, а жены расселись по своим местам.

Должна сказать, что готовились на день рождения Фрола Прокофьевича исключительно его нелюбимые блюда. Все, что он терпеть не мог, было там, и все настоятельно ему рекомендовалось для его же здоровья. В этом заключалась тонкая женская месть.

Несчастный Фрол Прокофьевич сидел в центре стола. По его левую руку оказалась Тамарка, по правую я. Он, обречённо вздохнув, разлил по бокалам шампанское, которое потреблять категорически не мог из-за проблем с желудком, но которое ему опять же настоятельно рекомендовали взамен коньяка и водки. Естественно, все запреты делались из самых лучших побуждений, что и толкало чувствительного Фрола Прокофьевича им следовать себе во вред.

Так, следуя запретам, он налил шампанского и в свой бокал, после чего по традиции первым сказал речь. Я думала, что он скажет о нашем решении, ну о том, что мы собрались пожениться, и напряглась, но он лишь выразил своё удовлетворение тем, что согласно традиции в этот знаменательный день про него не забыли и, как обычно, окружили заботой и любовью.

Когда речь закончилась, все дружно зааплодировали с криками «молоток!».

— Так выпьем за нашего драгоценного Прокопыча! — гаркнула Тамарка и осушила свой бокал стоя.

Остальные последовали её примеру. Я решила, что для меня это лишнее и на правах невесты осталась сидеть.

После этого первого торжественного бокала все жены, не сговариваясь, дружно предпочли водочку. Фрол Прокофьевич, как обычно, несколько раз робко порывался тоже перейти на водочку, но его сурово одёргивали всей семьёй. Он виновато смирялся, понимая, как пекутся о его здоровье. Не желая расстраивать жён, он продолжал пить шампанское, вконец расстраивая свой желудок.

Когда после первой закусили, понеслись традиционные тосты, которые из года в год повторялись с удивительной монотонностью. Как обычно, начинала поздравления последняя жена — Полина, так сказать в обратном порядке.

Полина, если не слишком придираться, самый подходящий экземпляр для брака. Мало того, что она обожала развешивать тряпки по всей квартире: шторы, ковры, скатёрочки и салфеточки, она маниакально любила тереть полы и кастрюли и умела за одну минуту уговорить мужа сделать то, что он не способен сделать по своей природе.

К тому же Полина была помешана на сексе. Не знаю, как это проявлялось в постели, но в частной беседе ей равных не было. К всеобщему удивлению, Полина прекрасно управлялась не только с мужем, но и с автомобилем. Она была прекрасным водителем и отлично знала нутро своего «Форда».

Внешне Полина была воплощением уюта — этакий милый розовый поросёночек, круглый от бёдер до ногтей и невероятно симпатичный.

Кстати, круглым у Полины был даже голос. Казалось, он выкатывается из её круглого рта. Правда, до тех пор, пока Полина не занервничает или не разволнуется, тогда голос тут же поднимается до писка. Люди со слабыми нервами в её присутствии просто страдают, мне же это — тьфу! Мне хоть ножом по тарелке, я и ухом не поведу. Впрочем, к сожалению, я не о себе, а о Полине.

Как большинство склонных к браку женщин, Полина глупа. Основное доказательство тому то, что она ушла от Фрола Прокофьевича.

— Фросик, — рыдающим голосом сказала Полина, — уже год прошёл, как мы расстались, но не высыхает от слез моя подушка…

— Вот брешет, зараза, — гаркнула мне через Фрола Прокофьевича Тамарка, — через месяц выскочила замуж. Теперь нового мужа пытает хохляцким борщом.

Свою речь Полина закончила торжественным преподнесением подарка, под звуки «пам-парампам», исполняемые своими коллегами.

Должна сказать, что темпераментная Полина сразила всех — она подарила секс-набор сумасшедшей стоимости. Чего там только не было, начиная от искусственного члена и заканчивая золотыми шариками, из которых некоторые русские женщины уже приспособились делать роскошные бусы.

Жены повскакивали со своих мест и сбежались на набор. Пока Фрол Прокофьевич корчился как от зубной боли, они обстоятельно обсудили каждый предмет, выразив своё восхищение зарубежной индустрией.

— Что это значит? — деловито поинтересовалась Тамарка, с неохотой передавая набор любопытной Изабелле. — Какой ты, Поля, вкладываешь в это смысл? — и она кивнула на крамольно-красный член, которым уже вооружилась Изабелла.

Полина пожала плечами:

— Никакого, самой не довелось, так пускай хоть другие попользуются.

— Вот и пользовалась бы со своим новым мужем, возмутилась Тамарка, — а теперь этот член ты вынуждена будешь дарить каждый год. Ты что, забыла традицию?

— Что ж, если надо, так буду, — смиренно ответила Полина.

Услышав это, Фрол Прокофьевич побледнел и с надеждой взглянул на меня. Я энергичным кивком его приободрила.

Второй выступила Татьяна — четвёртая жена. Татьяна имела все свойства пластыря: и защитит, и от микробов спасёт, и от белого света прикроет и по доброй воле не отстанет. Эти свои качества она сочетала с простотой, грубоватостью и оптимизмом. Внешне Татьяна была хороша — румяна, курноса, синеглаза, но лично меня поражала её фигура: на невероятно узких бёдрах без всякого перехода сидела необъятная грудь, и все это при высоком росте. Такое впечатление, что удав проглотил два громадных арбуза, которые застряли чуть ниже его головы. Видимо, поэтому Татьяна слегка басила.

Тосты Татьяны всегда были оптимистичны.

— Фрока, пять лет прошло как мы расстались, а ты все такой же молодой и здоровый…

— Представляю, какой бы он был, если бы они не расстались, — прежним способом, через Фрола Прокофьевича сообщила мне Тамарка. — Еле её от него оттащили, вцепилась, как зараза. Сдавал, бедняга, на глазах. На десять кэгэ похудел. Она же хуже бациллы.

— Помню-помню, — заверила я.

Как и Полина, Татьяна закончила свою речь преподнесением подарка. Со словами: «Дай бог тебе того, чего из меня не вышло,» — она подарила Фролу Прокофьевичу чудесный набор для младенца: пелёнки, ползунки, бутылочки и погремушки. Каждый год Фрол Прокофьевич почему-то особенно мучительно переживал именно этот подарок. Простоватая на вид Татьяна, оказалась самой ядовитой змеёй.

Заметив, как побледнел Фрол Прокофьевич и как беспомощно забегали его глаза, я сочла нужным приободрить его ещё одним энергичным кивком.

Третьей выступила красавица Изабелла, третья жена. Изабелла была безупречна. Армянская кровь дала ей краски, славянская — способность к выживанию в катаклизмах, создаваемых ею же собой. Чрезмерное любопытство Изабеллы прекрасно сочеталось с её умением распространять полученную информацию в считанные секунды. И все вышеперечисленное дополняло то качество, которое в народе получило определение «слаба на передок». Как раз в этом качестве Изабелла и не сошлась с Фролом Прокофьевичем, что закончилось потрясающим разводом. Мы с Тамаркой испытали незабываемые ощущения и довольны по сей день.

— Фролушка, — запела Изабелла, — прошло девять лет, как мы расстались, я поменяла четырех мужей, но лучше тебя так и не нашла. Я не изменяла тебе, Фролушка, не изменяла, поверь! — внезапно вскрикнула она и вполне натурально зарыдала.

— Сколько можно, — опять прокомментировала мне Тамарка. — Девять лет безбожно врать. Не хочет никак смириться с тем, что она единственная среди нас, кого бросил сам Прокопыч.

Потом Изабелла взяла себя в руки, вытерла слезы со своего прекрасного лица и произнесла свою обычную речь, после чего подарила свой обычный подарок — картину под названием «Неожиданный приезд мужа».

— Известный арбатский художник Синяков, — с гордостью сообщила она.

Жены взорвались аплодисментами. Фрол Прокофьевич был близок к апоплексическому удару. Я вынуждена была приободрить его ещё одним кивком.

Четвёртой выступала Зинаида, вторая жена. Зинаида была похожа на ту стену, которую расписал гениальный художник и которую тут же покрыли тусклой водоэмульсионной краской. Если эту краску смыть, все ахнут и восхитятся. Если с Зинаиды снять её ужасный парик, кошмарные очки и бесформенное платье, то сразу станет ясно, что в ней в своё время находил Фрол Прокофьевич, когда-то давно, когда она только что приехала из Пензы.

Я проницательна и, впервые увидев Зинаиду, сразу поняла что в ней могут найти мужчины. Кстати, сама Зинаида по этому вопросу пребывает в недоумении и по сию пору. Думаю, Зинаида покрыта этой пресловутой водоэмульсионной краской не только снаружи, но и изнутри. Низкая самооценка Зинаиды — плод воспитания — всегда давала о себе знать весьма причудливо, что повышало нервозность самой Зинаиды и вызывало панику у окружающих.

Зинаида, как обычно, заготовила бумажку, которую предварительно выложила на стол перед собой. Смущаясь, она долго молчала, потом натянула на лоб постоянно сползающий парик и, подслеповато глядя в свою бумажку, медленно и едва ли не по слогам забубнила:

— Весной… они… активно… размножаются…

— А она снова нам про своих тараканов! — возмущённо прервала её Тамарка. — Можешь ты хоть раз в жизни не по бумажке сказать?

— Ой, девочки, — окончательно смутилась Зинаида, — я не то взяла.

— Что — девочки? — ещё больше возмутилась Тамарка на правах старшей жены. — Ты кого пришла поздравлять? Мужа или девочек?

— Мужа, — промямлила Зинаида.

— Так поздравляй! — хором закричали жены.

И Зинаида кое-как, путаясь и смущаясь, поздравила, как обычно испросив прощение за то, что недостаточно была внимательна к Фролу Прокофьевичу в своё время, и слишком много занималась наукой, то бишь тараканами.

— Теперь я готова руки тебе лизать, но поезд ушёл, — неожиданно откровенно призналась она, чем привела остальных в смущение.

На мой взгляд, все готовы были лизать ему руки, но так прямо об этом сказать не могли.

— Пусть лижет руки своим тараканам, — крикнула мне Тамарка. — Совсем Зинка-пензючка с ума сошла!

Зинаида подарила Фролу Прокофьевичу Полный энтомологический словарь на молдавском языке, которого тот не знал от роду. Таких словарей у него уже была целая библиотека — это единственное, от чего отказывались официанты. Интересно, что он будет делать с секс-набором? Неужели и его потащит своим официантам? Те только рады будут.

Фрол Прокофьевич с вежливой улыбкой принял очередной словарь, (между прочим, уже мог бы и выучить молдавский) и трибуну предоставили первой жене, то есть моей Тамарке.

О Тамарке могу сказать всего несколько слов: она моя подруга и, думаю, этим сказано все. Тамарка красива, как и все мои подруги, деятельна и сокрушительна. Она умеет поймать за хвост свою птицу-счастье, но тут же открутит ей голову. Уверена, то же произойдёт с легендарным конём, которого, безусловно, Тамарка легко на скаку остановит. Что касается горящей избы, то туда Тамарка не только бесстрашно войдёт, но даже успеет выйти, прихватив все, для неё интерес представляющее.

Кстати изб этих она и сама подожгла немало. В общем, Тамарка настоящая русская баба, со всеми присущими русской бабе недостатками, которые иностранцы доверчиво принимают за достоинства.

Приосанившись, встала она и обвела присутствующих строгим взглядом. Все замолчали.

— Прокопыч! — пламенно начала Тамарка. — Мы все, здесь собравшиеся, знаем тебя и вдоль и поперёк, и каждая скажет: хороший ты мужик, Прокопыч! Больше бы таких мужиков! Чтобы всем хватало! Чтобы не передавать тебя одного из рук в руки! И я так думаю, что там, за нами, ещё приличная собралась толпа несчастных баб, которым требуется твоё тепло. И что характерно, Прокопыч, не учится на чужих ошибках народ. Не учится! Вот я. Пострадала, глупостей наделала, такого мужика потеряла и что? Зинка, зная это, повторила все мои подвиги, а следом за ней и Белка.

Зинка и Белка удручённо закивали. Тамарка с презрительным осуждением посмотрела на них и продолжила:

— Прокопыч, дорогой ты наш муж! Любимый! Драгоценный! Нет человека умней тебя, добрей, красивей! Твоя тонко чувствующая душа немало от женской жестокости пострадала, и страх меня берет сколько пострадает ещё. Когда же ты возьмёшься за ум, Прокопыч? — с чувством вопросила Тамарка. — Когда поймёшь, что нет у тебя дороже баб, чем все, здесь собравшиеся? Когда прекратишь ты ставить эти свои дурацкие эксперименты? Короче, Прокопыч, откажись от ненужных исканий и заживём по-хорошему.

Дальше в течении сорока минут шли призывы на ту же тему. Когда Тамарка выдохлась, все выпили, закусили, и она подарила белую рубашку, которую мы купили накануне.

После этого обычно события развивались в известном порядке: Фрол Прокофьевич выступал с ответным словом, униженно благодарил собравшихся, изумлялся как терпят они его, такого несносного, и поражался тому, что его не бросают. Следовали клятвенные заверения в том, что в ближайшие годы он постарается исправиться и будет жить в дальнейшем лишь по указке своих святейших супружниц, чего в принципе они много лет и добивались.

Затем жены, друг дружку перебивая, интенсивно песочили его на все лады. Это происходило часа два. Столько же Фрол Прокофьевич каялся. Закончив экзекуцию, жены напрочь о нем забывали и принимались за обсуждение своих проблем…

Обычные посиделки близких подруг, дружных давно и не имеющих друг от друга секретов. Здесь поднимались разнообразные темы: их настоящие мужья, привычки этих мужей, их недостатки и, реже, достоинства. Шмотки, сплетни были тоже предметами большого интереса. Были и громкие песни, в основном лирическая тема, реже патриотическая. Порой, если сильно перебирали, пускались и в пляс.

Все это обязательно продолжалось до утра под активное употребление алкоголя. То, как Фрол Прокофьевич отправлялся спать, обычно оставалось незамеченным.

Само собой, что к утру подгулявшие жены входили в раж и зверски кидались друг на друга где с кулаками, а где и с подручными предметами, чем своего общего мужа и будили.

Он вскакивал и бросался их разнимать.

Дальше шли слезы и упрёки: «Почему ты защищаешь её? Почему не защищаешь меня?»

Вой стоял на всю квартиру. Ревели все, кроме меня и Фрола Прокофьевича. Я не ревела потому, что мне было глубоко плевать, а Фрол Прокофьевич — потому что не имел такой возможности — он был близок к потере чувств и со сна ещё плохо соображал. Думаю, он ревел после нашего ухода, когда начинал мыть ту посуду, которую мы, конечно же, оставляли ему в самом непотребном виде. Но слез его не видел никто.

Естественно, и на этот раз все были уверены, что день рождения пройдёт по привычному сценарию, но все вышло не так.

Как обычно, Фрол Прокофьевич взял слово и… сказал совсем не то, что ожидалось. Речь его, несмотря на непривычную краткость, буквально парализовала окружающих. Даже меня.

— Дорогие мои жены, — торжественно начал он. — Безмерно вам благодарен за ваши ласку, тепло и доброту. Настала очередь вам отдохнуть, потому что теперь я окончательно женюсь вот на этой прекрасной женщине, вашей подруге Соне, — и он показал на меня.

Воцарилось молчание. И в этой кромешной тишине раздалось глупое хихиканье Зинки-пензючки.

— Он шутит, — сказала она и зашлась смехом.

Следом за ней засмеялись остальные. Больше всех ржала моя Тамарка. Я приготовилась к драке, а потому разозлилась и сказала:

— А что вы ржёте? Что тут смешного, если мы с Фрысиком решили пожениться?

— Да-да, — поддержал меня Фрол Прокофьевич. — На этот раз все получилось особенно удачно. Обычно вы сдруживались после нашего развода или перед ним, а Соню вы знаете уже до того, как мы поженились. Большой прогресс.

Его оптимизм не передался никому.

— Они шутят! — истерично закричала Полина.

— Конечно шутят! — вторила ей Изабелла. — Шутят! Шутят!

— Нет, не шутят, — вынесла приговор Тамарка. — Он подарил ей эту шляпу.

Все с ненавистью уставились на мою шляпу.

— Да, — храбро признался Фрол Прокофьевич.

— Сволочь! Сволочь! — вскрикнула Полина и выскочила из комнаты.

— Вот же урод! — прошипела Татьяна и вышла следом.

— Зря радуешься! — зло пропела Изабелла и выплыла за подругами.

— Это! Это! — зеленея от гнева, взвизгнула Зинка-пензючка и побежала за Изабеллой.

У двери она нашла нужное слово и, надернув на лоб сползающий с неё парик, выкрикнула:

— Безобразие!

Тамарка с минуту посидела в задумчивости, потом тоже поднялась из-за стола, с негодованием посмотрела на меня, на Фрола Прокофьевича и рявкнула:

— Старый тупой козёл и ободранная вонючая ехидна!

Никогда она меня так не обижала.

— Только что ты утверждала, что нет его умней и красивей, — крикнула ей вслед я.

Тамарка вышла из комнаты как сомнамбула, даже не вступив со мной в диалог.

Я и Фрол Прокофьевич остались за столом одни.

Глава 5

Без жён в комнате сразу посвежело.

Мы сидели молча. Фрол Прокофьевич выглядел растерянным. Я наслаждалась.

— Боже, как они над вами издеваются! — наконец поразилась я.

— Но это же происходит каждый год, — напомнил Фрол Прокофьевич.

— Да, но раньше мне это казалось в порядке вещей, а теперь, когда я вошла в роль невесты, подобное издевательство над моих женихом мне кажется вершиной нахальства.

Фрол Прокофьевич трогательно заморгал глазами, как ребёнок, который собирается заплакать.

— Сонечка, это утомительно, — признался он, — и ужасней всего то, что они катастрофически прибывают. Их уже пять. Как появилась пятая, я даже не заметил, хотя долго не решался и думать о пятом браке: ведь с каждым разом сопротивление становилось все ожесточённей. Мне уже трудно справляться.

— Естественно, они берут количеством. Вы просто герой, — искренне восхитилась я. — Поражаюсь, как вы ещё умудряетесь не наложить на себя руки. В такой обстановке и до петли недалеко. Они приходят, отводят на вас свою грязную душу и отправляются ублажать своих новых мужей. А вы опять один, и им на это плевать. Кстати, у вас уже есть на примете очередная?

Фрол Прокофьевич испуганно замахал на меня руками:

— Ну что вы, Сонечка, я уже поумнел и не решусь даже думать о женитьбе, пока не избавлюсь от этого пресса. Да и какой в этом смысл? До тех пор, пока они не оставят меня в покое, все последующие жены тут же будут меня бросать и присоединяться к этой, простите, своре. По-другому я уже сказать не могу, после того как они развели меня с Полиной. Ведь какой милой она была, пока не познакомилась с Тамарой.

— Я тоже была милой, пока не познакомилась с ней, — вставила я.

— Очень хорошо вас понимаю, — усиленно закивал Фрол Прокофьевич. — И глазом моргнуть не успел, как Полина ушла к другому! К другому, но не из моей жизни. Видите, она не забыла про мой день рождения, да разве только это? Она постоянно звонит, и даже иногда приходит варить свой ужасный борщ.

— А вы не пускайте, — посоветовала я.

— Не могу. Не умею. Она плачет, переживает принял ли я лекарство, говорит, что сойдёт с ума, если не натрёт мне поясницу. У меня, видите ли, радикулит, — смущённо пожаловался он. — Это после того, как Полине пришло в голову, что мне надо заняться штангой. С тех пор и страдаю. Но это пустяки, в сравнении с тем, что приходится мне выносить, когда они ругаются со своими мужьями. А они часто ругаются. Мне приходится их успокаивать, ублажать, забрасывать советами. Столько переживаний!

— До чего же вредные бабёнки! — прониклась я, удивляясь, почему сама вовремя не присмотрелась к Фролу Прокофьевичу.

Ведь он мужчина хоть куда: и лицом и фигурой вышел, да и умом Бог не обидел, если не брать во внимание его слабость с жёнами.

«И, главное, как точно подобрались эти твари, — подумала я, — все одна под одну. И на одно лицо даже. Нашли порядочного человека и пользуются его добротой беззастенчиво. И полное отсутствие благодарности. Каждая отщипнула от него по квартире и, я уверена, до сих пор трясут его как грушу: то на это дай, то на то, иначе куда идут его гонорары? А их у него немало! Нет у этих тварей сознательности. Да таких мужиков надо ценить на вес золота!»

— Ничего, я за них возьмусь, — пообещала я. — Видели, они пулей вылетели отсюда.

Фрол Прокофьевич посмотрел на меня с восторгом и сказал:

— Не ожидал! Все получилось даже лучше, чем я предполагал! Свершилось! Теперь они оставят меня в покое!

— Не радуйтесь, — предупредила я. — Теперь они не оставят в покое меня. Куда вы думаете пошли эти змеи?

— Куда?

— Сдавать друг другу яд. Скоро они вернутся, и мало нам не покажется. Вы ещё прощение у них просить будете и с позором изгоните меня.

И Фрол Прокофьевич, бия себя в грудь кулаком мне поклялся, что никогда не произойдёт такого.

— Что бы ни было, я устою, — пообещал он. — Ведь у меня же теперь и перед вами обязательства.

— Вот только в пылу сражения не забудьте об этом.

— Нет, конечно, не забуду!

— Хорошо, — сказала я, — тогда облегчим вашу участь и перенесём поле боя на кухню, а вы оставайтесь здесь и смотрите телевизор.

И я бесстрашно отправилась на кухню.

Боже, какой там был гвалт. Впрочем, он прекратился, как только я вошла. Не буду говорить сколько излилось на меня ненависти. Липким облаком она повисла в воздухе, но мне плевать.

— Что за истерика? — строго сказала я, изящным движением поправляя на носу свои леопардовые очки. — Уж от тебя-то, Тамарка, я не ожидала. Ты что, все ещё любишь его?

— Я его ненавижу! — процедила она. — Но и от тебя, Мама, не ожидала. Евгений, такой парень…

— Успокойся, — оборвала её я. — Разберусь без тебя. Вы вот что, девочки, поели, попили, тосты свои дурацкие произнесли и вперёд к своим мужьям, а моего оставьте в покое. И чтоб вам не было скучно, скажу: это последний день рождения, где я видела ваши отвратительные рожи. Исключая, Тамарка, тебя, — опомнилась я. — Ты можешь приходить, но уже в другом качестве — в качестве подруги. Вот так-то милые, сдавайте ключи.

Что тут началось. Визгу было, хуже чем в свинарнике. Каждая кричала о своём и никто никого не слушал. Я кричала одно:

— Не отступлюсь! Вы и мне и Фрысику надоели! Сдавайте ключи!

— Нет, — вдруг громче всех завизжала Полина, — пусть он скажет мне!

И она побежала к Фролу Прокофьевичу. Я не была уверена в его моральной устойчивости, а потому хотела бежать за ней, но все дружно на меня навалились и не пустили.

— Пусть разберётся с этим негодяем, — задыхаясь от усилий (я оказывала достойное сопротивление) прохрипела Тамарка.

Кроме неё на мне висели Татьяна и Изабелла. Зинаида, слава богу, была занята — она курила, сбивая пепел в оригинальную ловушку для тараканов, изобретённую ею самой.

Я не стояла на месте, а старалась вырваться изо всех сил, и вырвалась бы безусловно, если бы не леопардовый костюм. Я не хотела его порвать и потому была вынуждена проявлять изобретательность, вместе с тем мои обидчицы с трудом могли бы пересчитать количество тумаков, которыми я их щедро награждала. Они же, вцепившись в меня, такую возможность утратили, но и у меня были свои неудобства: я не могла повлиять на разговор Фрола Прокофьевича и Полины, а лишь слышала её отдалённый голос.

— Я на коленях тебя прошу: не делай этого! — отчаянно кричала Полина.

«Значит держится мой Фрысик,» — порадовалась я.

В конце концов зарёванная Полина вернулась, меня бросили и снова начали истошно орать.

— Зачем он тебе? Зачем? — хором интересовались жены.

— А вам зачем? — проявляла любознательность и я. — Привыкли жить на два дома! Все! Баста! Не на ту нарвались! Я разгоню вашу свору!

— Нет, пусть он мне скажет! — взвизгнула Изабелла и помчалась к Фролу Прокофьевичу.

Естественно я устремилась за ней, но на мне повисли Тамарка, Полина и Татьяна. Зинаида по-прежнему нервно курила, часто сбрасывая пепел в свою тараканью ловушку.

— Зачем она тебе?! — визжала Изабелла. — Ты что, лучше найти не мог? Это же чучело! Позорное чучело! Тощая, как швабра!

— Я тощая?! — радостно изумилась я, уже готовая расцеловать эту противную Изабеллу.

— Вот же сучка, — обиделась за меня Тамарка. — Что она о себе воображает?

— Спасибо, ты настоящий друг, — прошептала я.

— Ещё бы, — усмехнулась Тамарка, не выпуская меня из своих цепких лап, — любой дурак увидит, что ты жирная, как свинья.

Я уже изготовилась побольней пнуть Тамарку, но прибежала Изабелла, и мне стало не до того. Начался скандал. Жены меня обступили и без всяких оснований потребовали, чтобы я немедленно покинула эту квартиру.

Назревала потасовка. Больше всего я боялась за свою шляпу, потому что лицу уже мало что могло повредить. Костюмчик, кстати, тоже мог пострадать, и я не могла допустить этого. В общем, я решила перейти к убеждениям.

— Девочки, — сказала я, — вы все неплохо в этой жизни устроились, так чего же вам ещё не хватает? Я понимаю, что жить так очень удобно, но побойтесь бога. Он вам не простит.

— Теперь она про бога заговорила, — с беспочвенной брезгливостью гаркнула Зинка-пензючка.

— А ты вообще непонятно что здесь делаешь, — психанула я. — В своём облезлом паричке! И не прикидывайся, что не знаешь!

— Чего я не знаю? — возмутилась Зинка.

— Сама знаешь чего, — уклончиво ответила я.

— Нет уж, говори, — потребовали остальные жены.

— Того, что мой Фрысик вообще тебя никогда не любил. Ты сама ему навязалась! — на одном дыхании выпалила я, прекрасно понимая, что всем моё высказывание понравится, а с одной Зинкой-пензючкой я прекрасно справлюсь.

Однако Зинка повела себя неожиданно. Вот не зря говорят в народе, что в тихом омуте черти водятся. Наша тихоня Зинка проявила неслыханный темперамент. Она схватила огромный кухонный нож и понеслась с ним к Фролу Прокофьевичу.

— Пусть он мне скажет! — убегая, вопила она.

Я помчалась за ней. Жены уже меня не держали. Им было интересно, чем все это закончится.

Когда я ворвалась в комнату, Фрола Прокофьевича видно не было, зато Зинка, размахивая ножом как последний янычар, зачем-то полезла под стол. Я поймала её за… В общем, я её поймала и без всякого труда отобрала нож. И надавала ей затрещин, под дружное одобрение остальных жён.

Нож я положила на стол, поправила свою шляпу и тоном победителя сказала:

— Попрошу оставить меня наедине с моим Фрысиком! — и, приподняв скатерть, прикрикнула: — Фрысик, вылезай!

Фрол Прокофьевич вылез из-под стола и жалобно взмолился:

— Сонечка, а может ну его, может не надо?

— Что значит — ну его? Что значит — не надо? — озверела я.

Жены со злорадными улыбочками мгновенно выстроились в ряд, знаками давая мне понять, кто здесь лишний.

— Сонечка, прости меня, очень перед тобой виноват, но пусть лучше остаётся, как было, — ещё жалобней взмолился Фрол Прокофьевич.

Это уже было выше моих сил. То, состояние, в которое впала я, трудно поддаётся определениям, но, думаю, его испытал на себе любой нормальный человек, когда-либо живавший в коммунальной квартире с одним туалетом. То есть, я буквально могла убить любого, первого, подвернувшегося под руку.

— Не-ет, — прогремела я, — так уже оставаться не может, потому что это уже не твоё, Фрысик, поражение! Это уже моё поражение, а к поражениям я не привыкла!

Тамарка, знавшая меня лучше остальных, услышав это, попятилась, я же, схватив со стола нож, кинулась сразу на всех жён.

До сих пор не пойму, как это мне удалось.

С жутким визгом они покинули комнату, а Фрол Прокофьевич снова забился под стол.

— Вот что, милый мой Фрысик, — вытащив его оттуда, заявила я. — Ты не на ту нарвался! Я искрошу сейчас здесь все в мелкую капусту, если ты в моем присутствии не скажешь своим жёнам, что больше в их обществе не нуждаешься.

— Скажу! Скажу! — замахал на меня руками Фрол Прокофьевич. — Сонечка, я все, что хочешь скажу.

И я отправилась на кухню. Жены, должна заметить, не галдели, а сидели в мрачной задумчивости. Некоторые даже дрожали.

— Идите, — рявкнула я — мой муж вас хочет видеть!

И они потянулись к нему гуськом.

Фрол Прокофьевич, увидев своих жён, сник, но заметив меня с ножом в руке за их спинами, мгновенно приосанился и скороговоркой выпалил:

— Я больше не нуждаюсь в вашем обществе.

Жены переглянулись, но из комнаты не вышли.

— Пошли вон! — гаркнула я.

Фрол Прокофьевич испуганно дёрнулся и, подумав, что он должен и это повторить, тут же промямлил:

— Пошли вон…

— Да он уже пляшет под её дудку! — зарыдала Полина и, убитая горем, вылетела из комнаты.

Остальные жены побежали за ней.

— Держитесь, — крикнула я Фрысику и побежала добивать его жён.

Когда я, воинственно размахивая ножом, вбежала в кухню, все шарахнулись в разные стороны.

— Вы поняли, кто здесь хозяин? — завопила я. — Не раздражайте меня! Тамарка знает, что было с моим первым мужем и его второй женой, которые меня раздражали!

Тамарка вся наполнилась ужасом. Жены последовали её примеру.

— Сонечка, — первой взмолилась Зинаида. — Миленькая, пожалуйста, убери этот нож.

— Ты же первая за него схватилась, — напомнила я.

— Ну правда, девчонки, что мы как дикари лаемся? — миролюбиво поинтересовалась Изабелла. — Давайте по-хорошему договоримся.

— По-хорошему вы не понимаете, — огрызнулась я, но нож опустила.

— Соня, мы не правы, — неожиданно заявила Тамара. — Жалко, конечно, его терять, но ничего не поделаешь. Хватит, пора и честь знать.

— Голос разума, — поддержала её Татьяна.

И тут они все хором заговорили, какая я лапочка, как образованна и мила, как не достоин он меня, как испортит мне жизнь и так далее.

Признаться, я дрогнула под их льстивым напором. Я женщина крепкая, но в такой концентрированной лести растворится любой алмаз.

— Соня, ты ангел, ангел! — хором пели они мне.

— Пойду и скажу ему об этом, — вдруг заявила Полина.

Я и глазом моргнуть не успела, как она была уже там. Остальные меня нежно придержали, под предлогом, что все будет нормально. О, как они убеждали меня, что скоро уйдут, что все будет по-моему, вот только прояснят для себя обстановку и сразу уйдут.

За этими разговорами, убейте меня не помню, куда девался нож. Голова моя шла кругом.

Потом уже к Фролу Прокофьевичу они выбегали одна за одной.

Я ходила с ними и контролировала.

Фрол Прокофьевич, насмотревшись ужасов, не смел идти против моей воли и твердил, что решение его окончательное.

Потом все дружно навалились на меня, уговаривая не делать глупостей.

Потом снова по очереди стали бегать к нему. Затем опять убеждать меня…

Я, несмотря на лесть, стояла на своём:

— Сдавайте ключи и выметайтесь!

Когда всем стало ясно, что я не шучу, они пригорюнились.

— Ну и черт с вами, — сказала Тамарка, — что это мы тут горло дерём? Она сбежит от него уже через месяц, а он от неё ещё раньше. Все, я пошла с ним прощаться и домой.

И она вышла из кухни.

Вскоре раздался её истеричный крик.

Визжала она так, словно увидела там свежего покойника.

Мы помчались в гостиную и присоединились к Тамарке. Несложно представить, что могут изобразить шесть здоровых баб, только что потерявших любимого мужа.

Почему мы визжали?

Фрол Прокофьевич лежал на ковре в луже крови. Из его груди торчал огромный кухонный нож.

Глава 6

Зрелище было ужасно!

Передать не могу, как ужасно было зрелище. Фрол Прокофьевич лежал на коврике рядом с диваном в десяти шагах от стола, за которым начиналось все это безобразие. Он лежал в луже крови, потому что из груди его торчал огромный кухонный нож, настоящий тесак, и естественно тот самый, с которым сначала гонялась за Фролом Прокофьевичем Зинка, а потом уже и я.

Боже, как это было невероятно!

И неожиданно!

Я с трудом верила своим глазам!

Я и жены застыли на пороге, издавая душераздирающие вопли, сопровождающиеся обильными слезами. Истерика! Настоящая истерика воцарилась в наших рядах!

И паника!

Так длилось довольно долго.

Первой пришла в себя я и подумала: «Будь проклята та минута, когда я согласилась ввязаться в это мероприятие! И во всем виноват не только покойный, но и здравствующий Евгений. Зачем он меня отпустил? Я лежала бы сейчас на диване и жаловалась бы Марусе на свою бездарную жизнь, а так придётся лежать на нарах, потому что все в один голос заявит, что Фрысика убила я. Хотя на кой черт мне это надо, доказать не сможет никто.»

Я присмотрелась к Фрысику: он был бледен, нос его заострился, а под глазами пролегли чёрные круги. Вид у него был абсолютно неживой, но утопающий хватается за соломинку, и я во всеобщий вой вплела свой разумный голос.

— А вдруг эта тварь, которая всадила в него нож, его не добила? — спросила я.

Жены прекратили выть и посмотрели на Фрола Прокофьевича с весьма противоречивыми чувствами.

— Не добила? — насторожилась Татьяна.

— Думаешь, он жив? — сердито спросила Тамарка.

— Во всяком случае надо бы пощупать его пульс, — сказала я.

— Так пойди и пощупай, — предложила мне Изабелла.

Вредная она все же бабёнка.

— Вы же его жены, — напомнила я. — Мне, как видно, не судьба, — кивнула я на труп.

— Но ты же больше всех претендовала ещё каких-нибудь пять минут назад! — возмутилась Зинка-пензючка.

— Ты бы помолчала вообще, — посоветовала я, имея ввиду, что она тоже попадает в число подозреваемых.

— Нет, правда, девочки, — пропищала Полина, — надо бы пойти потрогать его. Вдруг он ещё живой, и его можно спасти, а мы тут разглагольствуем.

— Так пойди, — буркнула Татьяна, слегка подталкивая Полину к трупу.

Полина шарахнулась, и визг раздался такой, что волосы мои встали дыбом, и не только мои. У Зинаиды они вообще поднялись вместе с париком, и я увидела, что Фрысик был прав — у неё действительно оказалась роскошная шевелюра, из которой можно сделать штук пять таких париков.

Объятая ужасом Полина выскочила из комнаты и понеслась на кухню. Остальные поддались её настроению, и проделали то же самое.

Столпившись на кухне и шумно дыша, мы растерянно переглядывались, не зная, что предпринять. Всем уже было не до слез.

— Надо что-то делать, — сказала Тамара.

— А что? — поинтересовалась я.

— Господи, что мы можем сделать? — хлюпая носом, вопросила Полина.

— Ну, вызвать милицию, — принялась перебирать варианты наша учёная Зинаида.

— Милицию? — насторожилась Изабелла. — Зачем? Чем поможет нам милиция? Она же не оживит нашего Фролушку.

— Не оживит, — согласилась Зинаида. — Но что-то ведь мы должны делать. Я точно знаю, что в таких случаях всегда вызывают милицию.

— Вот ты дура! — внезапно разъярилась Тамарка, причём без всякой видимой причины.

— Сама ты дура! — вызверилась Зинаида.

Тамарка на правах самой старшей жены привыкла к уважению и опешила, но не надолго. Очень скоро она пришла в себя и завопила:

— Ах, ты насекомоведное! Ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?

— Что? — бесстрашно поинтересовалась Зинка.

Татьяна неожиданно приняла сторону Тамарки и завопила:

— Давайте вызовем милицию! И скажем ей, кто убил Фроку!

Зинка затравленно посмотрела на остальных жён и спросила:

— Кто?

— Да ты же и убила! — гаркнула Тамарка. — Все видели, как ты схватила нож и помчалась его убивать. В первый раз тебе не удалось, тебя оттащила Сонька, а со второго, видимо…

Тамарка кивнула в сторону комнаты, где лежал Фрол Прокопыч с ножом в груди и закончила свою мысль:

— Вон, результат, иди, полюбуйся.

— Да не буду я любоваться ни чем, — попятилась Зинаида.

— Фросика моего убили! — неожиданно завыла Полина. — Ой, убили! Убили!

— Да это ваша Сонька и убила! — снова глядя на меня с необоснованной брезгливостью сообщила Зинаида.

Вот же мерзавка! Убить её мало! И почему это она взяла моду смотреть на меня с отвращением? С чем же тогда она глядит на себя?

Я покрутила ей у виска пальцем и шепнула:

— Глупая, нам надо держаться друг за друга, а ты собачишься.

— Зачем это нам держаться? — бестолково поинтересовалась Зинаида.

— Не «зачем», а «почему», — пояснила я. — С ножом бегали только я и ты, так что мы и есть главные подозреваемые.

Зинаида опешила:

— Ты что, серьёзно?

— А почему бы нет? — вместо меня ответила Изабелла, которая подслушала наш разговор.

— Да нет, этого не может быть, — растерялась Зинаида. — Я его убить не могла, не могла и Сонька, как любая из нас.

Тамарка от возмущения раздула щеки:

— Но ты же только что сама кричала, что Сонька убийца!

— Я просто так, не думая, — начала оправдываться Зинаида.

— Не думая! И вот такие люди идут в науку! — возмутилась Тамарка.

— А надо думать, — посоветовала Татьяна. — Ведь кто-то же его убил.

— Но не мы же, — наивно воскликнула Зинаида.

— А кто? — хором вопросили жены.

Я на всякий случай промолчала.

— Здесь же кроме нас больше нет никого, — продолжила общую мысль Тамарка. — Значит убийца среди нас. Кто последний заходил к Прокопычу?

Все почему-то посмотрели на меня.

За столько лет спелись, заразы.

— Мне это невыгодно, я собиралась за него замуж, — напомнила я.

— Да нет, — поддержала меня Тамарка, — Сонька не обидит и мухи.

Все же она настоящая подруга, хоть и язва.

— Что? — возмутилась Изабелла. — Сонька не обидит и мухи?

— Могу вас заверить, — подтвердила Тамарка.

— Не надо, — зло хихикнула Татьяна, — мы уже видели как она мухи не обидит. Разбойником носилась! По всей квартире с ножом! Ужас! Всех готова была перерезать!

— Фрола убил посторонний, — успокоила всех Зинаида.

Жены с надеждой уставились на неё, но Зинаида продолжать не собиралась. Она уже, изрядно отставив свой тощий зад, нервно закуривала от газовой конфорки, свободной рукой подтягивая поближе к себе тараканью ловушку.

— Откуда ты знаешь? — спросила Изабелла.

— Пришла к этому выводу логически, — с важностью поведала Зинаида, пуская клубы дыма прямо Белке в лицо. — Если мы за столько лет не убили нашего Фрола, то почему должны его сегодня убивать? Значит здесь замешан посторонний. Фрол адвокат. Надо искать среди его клиентов. Возможно Фрол узнал что-то лишнее. Но это не наше дело, это дело милиции.

Тамарка подбоченилась:

— Умная ты наша! Если на таких, как ты, держится отечественная наука, то понятно почему мы в такой глухой жопе! Во-первых, в квартиру посторонний зайти не мог, потому что дверь закрыта изнутри, и открыть её снаружи нет никакой возможности.

Все сорвались с места и, расталкивая друг друга, помчались в прихожую смотреть на дверь, хоть и видели её сотни раз и столько же раз её открывали.

Дверь действительно была закрыта на задвижку, которую снаружи открыть не представлялось возможным. Все, в том числе и я, испугались и с огромным подозрением посмотрели друг на друга.

— А что во-вторых? — нервным шёпотом спросила у Тамарки Зинаида.

Тамарка, почувствовав себя в центре внимания, вдохновилась.

— А во-вторых, — закричала она, — у нас у всех была причина грохнуть Прокопыча!

— Что-о?! — хором закричали жены.

— У всех, кроме Соньки, — добавила Тамарка. — Сонька собиралась за него замуж, и эта смерть ей была ни к чему. Она нешуточно вознамерилась прибрать к своим загребущим рукам все имущество Прокопыча: и антиквариат, и его счета, и дачу, и машину, и саму квартиру, а расписаться не успела, поэтому ей эта смерть и не к чему.

— Да зачем мне нужно в этом дерьме мараться?! — возмутилась я. — Я же не бедная и, думаю, уж его-то побогаче!

Тамарка, не учитывая моих возражений и даже не слушая их, продолжала:

— Возможно потом, имея законную печать в паспорте, она была бы и рада его смерти, но сейчас Соньке это не выгодно.

Я фыркнула и презрительно повела плечами, всем своим видом выражая, что Тамарка глупа.

— А кому выгодно? — спросила Полина.

— Надо подумать, — сказала Тамарка. — Кто тут у нас самый умный?

Все уставились на Зинаиду.

— Правильно, — одобрила Тамарка. — Вот у насекомоведного и спросите. Она же у нас учёная, с логикой, черт её возьми, только слишком нервная.

— Не смей меня оскорблять насекомоведным! — взвизгнула Зинаида.

Тамарка развела руками, мол — что я вам говорила — псих.

Зинаида каблуком туфли гневно загасила «бычок» и промаршировала на кухню к газовой конфорке и своей тараканьей ловушке, видимо, закуривать новую сигарету. Смолила она как сапожник, даром, что кандидат наук.

Все поплелись за ней, расселись вокруг тесного стола, задумались.

— Выпить бы, — рассеянно глядя по сторонам, сказала Татьяна и провела рукой по своей необъятной груди.

— И водка и рюмки в той комнате, — напомнила Полина. — Я туда не пойду.

— Инициатива наказуема, — ядовито заметила Изабелла, хотя сама всегда была не дура выпить.

— Зинка, может ты сходишь? — спросила Татьяна. — Ты у нас ближе всех к трупам, всякими там опытами занимаешься.

— К таким трупам и ты близка, — ответила Зинаида, — или ты никогда не убивали мух и комаров?

— Ясно, — вздохнула Татьяна и с вопросом посмотрела на Тамарку.

— С ума сошла? — возмутилась та. — Я покойников ужасно боюсь!

— Не вздумайте просить меня, — на всякий случай предупредила я. — Меня алкоголь не интересует. Кто пьёт, пусть тот и ходит.

— Ладно, я и пойду, — сдалась Татьяна.

И она пошла. На кухне воцарилась тишина. Все поддались влиянию Зинаиды и нервно закурили.

Я смотрела на этих бездарных жён и удивлялась тому, что не было видно с их стороны таких уж сильных переживаний. Повизжали немного от страха и успокоились. И, похоже, больше убиваться никто не собирается. Зачем же тогда голову мне морочили? Значит он им был нужен только живой, а чувства? Чувств нет. Никаких. Очень утилитарное отношение.

Постукивая рюмками о бутылку, вернулась Татьяна.

— Я выключила там свет, — сообщила она.

— Зачем? — удивилась Полина.

— Чтобы не смотреть на труп, — разозлилась Татьяна. — Думаешь приятное зрелище? Тогда пойди погляди! Рюмок мало, на всех не хватит, будем пить по очереди. Я первая.

— Почему мало? — спросила Изабелла.

— Потому, что вас слишком много, — огрызнулась Татьяна, налила водки и тут же залпом её опрокинула в свой широкий рот.

Остальные, исключая меня, сделали то же самое.

— Давай и ты, — предложила мне Тамарка.

Я покачала головой.

— Выделывается, — не одобрила Татьяна. — Целочку из себя строит.

Все злобно уставились на меня.

— Лучше подумайте, что будем делать, — сказала я, поворачиваясь к ним задом и, пользуясь приёмом Зинаиды, от конфорки закуривая сигарету.

Всем своим видом я старалась показать, что мне на них плевать.

Тамарка встрепенулась:

— Девочки, поскольку абсолютно точно установлено, что убийца среди нас, надо придти к какому-то знаменателю.

— А кто приходить-то будет? — спросила Татьяна.

— Я бы порекомендовала Соньку, — предложила Тамарка, за что я никак не могла ей сказать спасибо.

— Соньку? — удивилась Зинаида, которая наверняка думала, что все начнут уговаривать её, как самого учёного и образованного среди нас человека с гипертрофированной логикой.

— А почему это Соньку? — поддержала Зинаиду Полина. — Чем она лучше других? Тем, что умеет носиться по квартире с ножом?

— Тем, что у неё уже есть опыт в раскрытии таких преступлений, — пояснила Тамарка.

Жены уставились на меня с некоторым интересом. Я тоже смотрела на них во все глаза, но их взгляды были так насторожённы и недоброжелательны, что сделать какой-либо вывод я не могла, а ведь кто-то из них зарезал Фрола Прокофьевича, но по их лицам это было совсем незаметно.

— У Соньки есть опыт, так что лучше бы нам положиться на неё, — сказала Тамарка. — Во всяком случае других вариантов я не вижу. Если кто видит, предлагайте, обсудим.

Предложений не последовало.

— Приступай, Мама, — скомандовала Тамарка.

И я приступила.

Глава 7

Обожаю наводить порядок, особенно люблю влажную уборку, поэтому я решила с этого и начать. Не с влажной уборки, конечно, но с порядка.

— Учитывая, что здесь собрались одни женщины, — строго сказала я, — предвижу хаос и большие волнения, во избежание которых нам надо определиться с регламентом. Возражения будут?

Возражений не нашлось, все согласились:

— Определяйся.

И я начала определяться.

— Первым делом, — сказала я, — все должны дать клятву не говорить хором.

— Даём, — вяло откликнулись жены.

— А так же, — продолжила я, — отвечать на вопросы коротко и по существу. Это в ваших силах?

— В наших, — согласились жены.

Они явно себя переоценивали, но я придираться не стала.

— Тогда поехали, — с оптимизмом воскликнула я и задумалась.

Результат моих раздумий был неутешителен. Прошло достаточно много времени с тех пор, как мы обнаружили тело уже покойного Фрола Прокофьевича, а, кроме болтовни, никаких мер не было принято. Мне показалось очень странным то, что до сих пор здесь нет милиции.

— А почему бы нам не вызвать милицию? — спросила я. — Пока ещё не поздно, и мы можем объяснить свою заминку тем, что просто его не заметили. Сидели на кухне, курили, заболтались, а когда зашли в комнату, он уже труп. Ну, сразу, мол, и позвонили.

Все почему-то остолбенели, словно поверить своим ушам не могли.

— Что она говорит? — наконец возмутилась Татьяна. — Не сошла ли она с ума?

— Это вы сошли с ума! — закричала я. — Ваш муж убит, а вы не шьёте, не куёте и не мелете. Скрыть его смерть невозможно. Как вы потом будете объяснять, почему не вызвали милицию?

— А почему это нельзя скрыть его смерть? — неожиданно заявила Изабелла. — Давайте завернём Фролушку в тот ковёр, на котором он лежит, и незаметно вынесем его из квартиры.

Все тупо уставились на неё, не зная, как к этому относиться: как к шутке или как к деловому предложению.

— И что дальше? — скептически поинтересовалась я, ничуть не радуясь этой идее.

— Отвезём на его же дачу, там и похороним, — пожала плечами Изабелла, мол так все элементарно, а вы тут голову ломаете.

Все задумались.

— Точно, — обрадовалась Татьяна, — а потом вернёмся и поровну разделим все его добро. Соньке, так и быть, тоже нарежем долю.

— А потом разойдёмся по домам, и сделаем вид, что ничего не знаем, — развила тему ещё дальше Полина. — Кроме нас, у него никого нет. Родители умерли, а сослуживцы откуда знают сколько здесь было антиквариата? Может он продал все давно.

— Да кого это волнует, — возмутилась Зинаида. — Будут ещё какие-то сослуживцы лезть в наши дела. Ведь тело-то не найдено, следовательно и убийства нет. Хватятся его, думаю, не раньше, чем через три дня. Начнут искать, а мы все и скажем, что последний раз видели его на его же дне рождения.

— Нет, — не одобрила Тамарка. — Лучше сказать, что после дня рождения мы разговаривали с ним по телефону, и он собирался куда-то уезжать.

— Так и скажем! — обрадовалась Изабелла. — Пусть думают, что он уехал и не вернулся, следовательно пропал без вести.

— А для достоверности, — деловито подсказала Тамарка, — нужно взять его паспорт и купить билет на поезд. Вдруг начнут проверять, а все сходится: билет покупал, значит уехал.

— Эх, черт возьми! — с болью воскликнула Полина. — Жалко квартира пропадёт! Добро-то мы разделим, а вот дача, машина и квартира — все пропадёт.

— Не пропадёт, а государству достанется, — вставила Зинаида.

— Это ещё хуже, чем пропадёт, — горестно констатировала Татьяна.

Тамарка радостно хлопнула себя по лбу, давая всем понять, что к ней пришла гениальная мысль.

— А почему, собственно, все наше добро должно пропадать государству? — возмутилась она. — Мы же можем им распоряжаться и сами. Квартиру можно сдавать и получать приличные деньги. Дачу тоже можно сдавать, а на машину у всех у нас есть доверенность. Просто будем на ней ездить и все.

— А разве так можно? — усомнилась глуповатая Полина. — Нас за эту, за жопу не возьмут?

Зинаида от её слов так озверела, чуть дымом не поперхнулась.

— А почему это нас должны за что-нибудь брать? — закричала она. — По какому праву? Все мы жены, это наше добро, а то, что Фрол так неожиданно приставился, это наше общее горе. Никто из нас не виноват.

Тамарка удовлетворённо кивнула, мол дело говоришь.

— У них и причин не будет брать нас, — деловито сказала она. — Все мы здесь часто бываем, соседи знают, поэтому никто не удивится, если мы тут и дальше хозяйничать будем. А что касается дачи и машины, то здесь может возмутиться лишь сам Прокопыч, а он, увы, уже ничему возмутиться не может.

— Правильно, — поддержала её Татьяна. — На работе шум поднимать не станут. Знаю я этих адвокатов, горло перегрызут за выгодного клиента. А у Фроки были одни выгодные.

— Его коллеги только обрадуются, если он выпадет из гонки за гонорарами, — вставила Зинаида.

— Ну, а раз сами мы заявлять в милицию не собираемся, значит все в порядке, — подытожила Тамарка. — Так тому и быть. Давайте кидать жребий, кто Прокопыча в ковёр пойдёт пеленать.

Как у них все просто!

Я смотрела на них и не верила своим глазам, они ли это? Первое время я сдуру думала, что эти змеи шутят, но когда дело дошло до дачи и машины, поняла — нет, не шутят. Дай им волю, именно так они и поступят, как здесь сейчас разрисовали.

Но я им эту волю давать не собиралась.

— Что вы тут мне буравите?! — закричала я. — Какая квартира? Какая машина? Ваш бывший муж, кровью политый лежит в той комнате, в нескольких метрах от вас, а вы делите его машину и квартиру? Люди ли вы после этого?

Не могу сказать, что я своей речью произвела благоприятное впечатление. Все смотрели на меня, как волки на отбившегося от стада ягнёнка.

— Фроку мы не оживим, — гаркнула Татьяна. — Так что же, добру пропадать?

Я посмотрела на жён и поняла, что уж они-то добру пропасть не дадут.

Ни при каких обстоятельствах.

— Что я слышу?! — воскликнула я. — Одумайтесь! Ваш муж лежит в той комнате! Убитый!

— Ой! Фросика убили! — с места в карьер истошно завыла Полина. — Фросика моего убили! Кому же я теперь буду спинку натира-ать!

— Найдёшь кому, — рявкнула Тамарка. — Нашла из-за чего убиваться. Если уж на то пошло, твой Фросик был изрядной дрянью!

Полина перестала рыдать и уставилась на Тамарку, явно желая знать почему.

— Потому что он, женившись на тебе, продолжал спать со мной! — ответила на немой вопрос Тамарка.

— И со мной! — возмущённо призналась Изабелла.

— И со мной! — завизжала Татьяна.

— Ах он сволочь! — больше всех возмутилась Зинаида и, забыв, что источник гнева уже мёртв, она истерично завопила, снова хватаясь за кухонный нож: — Я убью его! Убью!

Все шарахнулись. Нож был, конечно, гораздо меньше того, который торчал из груди покойного, но тоже выглядел весьма грозно.

— Мама, сейчас же отбери у неё нож, — приказала Тамарка.

Мне стало обидно: я что, швейцар, отбирать у всех ножи.

— Отбери сама, — сказала я. — Не шевельну и пальцем, хоть бы вы тут все себя поубивали, волчицы позорные.

Видимо от отчаяния, все дружно набросились на Зинаиду, заломили ей руки и отобрали нож

— Спрячь его куда-нибудь, — приказала Тамарка, передавая нож Полине.

Полина с ножом выпорхнула из кухни.

Все воззрились на Зинаиду.

— Какой же он сволочь! — горестно качая головой, кричала она. — Я с ним изменяла своему мужу, я так нравственно упала, а он…

— Вот-вот, — обрадовалась я. — Упала и продолжаешь падать дальше. И до чего докатилась. Просто стыд всех вас слушать. Разве вы люди? — обратилась я уже к остальным. — Собрались заворачивать труп своего бывшего мужа в ковёр и тащить его на дачу. Просто живопыры какие-то.

— А ну-ка заткнись! — рявкнула Тамарка.

— Ты что, самая умная? — поддержала её Татьяна. — Я бы на твоём месте умничать не рискнула, — пригрозила она.

Терпеть не могу угроз. Боже, как я разозлилась.

— Ты вообще молчи, бацилла, — грозно рявкнула я. — И не вмешивайся в чужой разговор.

— Почему это чужой разговор? — удивилась Татьяна. — Мы тут все об одном.

Все же она непроходимая нахалка.

— Вы все об одном, а я о другом. Я вообще разговариваю с подругой, — заявила я и обратилась непосредственно к Тамарке. — А ты-то как на такое пойти могла? Стыд и срам!

— Ты о чем? — не поняла Тамарка.

Вот это да! Она ещё спрашивает о чем я!

— Я тебя не узнаю! — вскипела я. — Тома, ты ли это? Общипывать своего бедного Прокопыча, вместо того, чтобы искать его убийцу! Ладно эти дуры, а ты? Как могла ты пойти на такое?

— А что — я? — удивилась Тамарка, видимо не совсем подозревая о той разнице, которая существует между нею и теми дурами.

— А то, что ты слишком богата, чтобы мараться об антиквариат моего Фрысика. С твоими виллами и капиталами просто стыдно связываться с такой мелочёвкой. Позор! Просто позор!

Тамарка вскочила с места, грозно глянула на меня и подпёрла руками бока.

— Слышали, что она мне тут предлагает? — обратилась она не ко мне, а к своим коллегам. — Предлагает мне отказаться от моей доли! Поняли, что это значит? Все поняли? — и она обвела хищным взглядом окружающих.

— Это значит, что твою долю она хочет зацапать себе, — мигом сообразила Изабелла и тут же прокомментировала такое поведение: — Вот же сучка!

— Сучка! Сучка! — поддержали её остальные. — Ещё какая!

«Как тяжело разговаривать с такими алчными людьми,» — подумала я и храбро кинулась развеивать их неправильное мнение.

— Я не сучка! — закричала я. — Это вы все сучки, а мне от Фрысика ничего не надо! Вам бы очень хотелось, чтобы я приняла участие в этом мерзком дележе, но заявляю вам: не надейтесь! Этого не будет! Вы все мне противны! Тьфу!

И я сплюнула.

Все сразу как-то повеселели. Моё настроение явно понравилось.

— Почему ты думаешь, что нам очень хочется, чтобы ты приняла участие в дележе? — миролюбиво поинтересовалась Татьяна.

— Если не хочешь, не принимай, — посоветовала Изабелла.

— Действительно, зачем себя насиловать? — выразила недоумение Полина, вернувшая из глубины квартиры.

«Что-то подозрительно долго она прятала нож,» — подумала я.

— В таком случае, я возьму твою долю, — заявила Тамарка.

— А почему это ты? — возмутилась Зинаида.

— Потому, что я лучшая её подруга, — пояснила Тамарка.

Все изумились:

— Да ты что!

— Буквально минуту назад это было очень заметно! — тут уж поддержала всю компанию и я. — Но чтобы вам не было обидно, сразу скажу: делить вообще никто ничего не будет.

Дальше пошло хоровое возмущение.

— Почему?!! — завопили жены.

— Потому что не позволю!

— Кто ты такая?! — вопросили жены.

Я была зла и возражение сыпались из меня сами собой, ну просто как из рога изобилия. Слова от зубов так и отскакивали.

— Сейчас на повестке вопрос — не кто я, а кто вы, — закричала я. — А вы алчные и мерзкие бабы. Вместо того, чтобы искать убийцу мужа, вы делите его добро. Сейчас же иду вызывать милицию.

Если на первые мои фразы жены имели что возразить, то последняя едва ли не сшибла их с ног. С минуту, а это очень много, они жадно хватали воздух, а потом завопили, как резаные. Больше всех, почему-то, распылялась моя Тамарка. Татьяна только за малым отставала от неё.

— Сидишь тут, умничаешь, — гремела Тамарка. — Шляпу на себя надела, очки нацепила!

— Девочки, она нацепила Фросикову шляпу! — завизжала Полина.

— Шляпу я беру себе, — постановила Тамарка, снимая с меня шляпу и напяливая её на свою вздыбленную начёсом голову.

— А я тогда возьму костюмчик, — крикнула Татьяна и вцепилась в мой леопардовый костюм, серьёзно намереваясь его с меня содрать.

Я начала вопить, что костюмчик принадлежит мне, лично мне, но меня уже никто не слушал. Делёж набирал темпы.

— А я возьму себе очки! — обрадовалась Изабелла и сорвала с меня очки.

Все охнули и отпрянули.

Глава 8

Признаться, я не сразу поняла, чему обязана такой гробовой тишиной. То вопили из последних сил, а то вдруг сразу все замолчали.

— Зачем ты это сделала, Мама? — переполняясь ужасом, спросила Тамарка.

Остальные смотрели на меня тоже с ужасом, в котором присутствовало и некоторое уважение.

— Зачем я это сделала? Спроси об этом своего кота! — возмутилась я.

— При чем здесь кот? — изумилась Зинаида.

Я уже изготовилась во всех подробностях объяснить, но внезапно завыла Полина.

— Господи, как он сопротивлялся! — выла она. — Как не хотел умирать мой Фросик!

— Да-а, — поддержала её Татьяна. — Умирать совсем не хотел и сопротивлялся крепко. Смотрите, на ней же живого места нет.

Тут лишь до меня дошло, что они имеют ввиду.

— Только не вздумайте на меня стрелки переводить! — закричала я. — Предупреждаю сразу: у вас ничего не получится, потому как…

— Да что там не получится, — не дала мне договорить Татьяна. — Грохнула нашего Фроку и битый час всем зубы заговаривала.

— Господи, как он сопротивлялся! — опять завыла Полина. — Как сопротивлялся! Мой Фросик! Мой бедный Фросик!

— Ты только что своего Фросика собиралась в ковёр закатывать, — напомнила я. — А теперь ревёшь белугой. Слезы льёшь крокодиловы.

Тамарка, все это время пребывавшая в глубоких размышлениях, вдруг встрепенулась, схватила меня за грудки и затрясла, приговаривая:

— Зачем ты это сделала, Мама? Признавайся, зачем ты это сделала, невозможная? Теперь тебя будут судить! Мама! Будут судить!

— Господи, как он сопротивлялся! — выла тем временем Полина. — Как он хотел жить!

— И ещё милицией нас пугала, — с обидой вспомнила Изабелла.

— Да она же все собиралась свалить на меня! — внезапно озарилась догадкой Зинаида и, отпихнув Тамарку, затрясла меня ещё хлеще, приговаривая: — Ах ты сволочь! Ах ты сволочь!

— Это кот! — вопила я. — Это кот! Тамарка его раскормила! Это он завалил меня с лестницы!

Татьяне стало интересно.

— Подожди, — крикнула она, отставляя Зинаиду в сторону. — Мне кажется, она хочет сделать признание. Не мешай, дай ей облегчить душу.

Почувствовав свободу, я отпрыгнула на безопасное расстояние и скороговоркой сообщила:

— Это все Тамаркин кот. Это он опрокинул лестницу. Я упала и набила фингалы. У меня вот и фарш на щеках. Это все от его когтей.

И я принялась разматывать платок, чтобы показать свой «фарш». Увидев «фарш» все ахнули.

— Господи! Как же он, несчастный, сопротивлялся! — с новой силой взвыла Полина.

— Да нет же, — разозлилась я. — Это не он, это кот. Кот Тамаркин.

Все дружно посмотрели на Тамарку. Она пожала плечами, давая понять, что не знает о чем идёт речь.

— Ну как же? — завопила я. — Твой кот вместе со мной упал с той лестницы, что хранится в твоём сарае. С последней ступени! Так что времени у него было достаточно, чтобы разодрать мне щеки, пока он ждал приземления.

Видя недоуменное лицо Тамарки, я уже конкретно спросила:

— Неужели ты не видела в каком он после вчерашнего состоянии?

— В прекрасном, — заявила она. — Лучше не бывает. С большим аппетитом поел и спал, как убитый.

— Так ты мне не веришь? — изумилась я.

— Не верю, — призналась Тамарка.

— У меня же есть свидетель, — обрадовалась я. — Евгений. Мой Евгений. Евгений свидетель!

— Твой Евгений соврёт — недорого возьмёт, — предположила Полина.

— Ты же его совсем не знаешь, — рассердилась я.

— Вообще-то он может, если она его подговорила, — предположила Тамарка. — Но с другой стороны, Женька врать не любитель. А вот я ему сейчас позвоню.

И она ушла звонить в другую комнату.

— Звони здесь! — крикнула я ей вдогонку.

— Ага, чтобы ты им руководила? — усмехнулась Татьяна и из вредности прикрыла дверь кухни.

Пока Тамарка отсутствовала, мой «фарш» и фингалы подверглись тщательному осмотру.

— Вообще-то похоже на когти кота, — сказала Полина по поводу «фарша».

— Да и фингалы не первой свежести, — заметила Изабелла. — Уже цветами радуги заиграли.

— Если бы Фрока приложился, они бы, конечно, вспухли и покраснели, но так посинеть вряд ли успели бы, — согласилась Татьяна.

Я смотрела на них едва ли не с благодарностью.

— Вот вы глупые, — высокомерно изрекла Зинаида. — Никакой логики. Как Фрол мог так расцарапать её щеки, когда у него совершенно нет ногтей? Он же состригает их до основания. Да и щеки у Соньки были под платком. Она же их закутала, он бы не дотянулся.

— Изверг! — завопила я. — Будто не ты кидалась на меня с кулаками, утверждая, что убила твоего Фрола я, да при этом ещё и собиралась тебя подставить. Где же тогда была твоя хвалёная логика?

Зинаида вспыхнула и собралась мне возразить, но вошла Тамарка.

— Все в порядке, — сказала она, показывая на меня пальцем, — эта идиотка действительно свалилась с лестницы. Евгений даже снял её с моим котом в самый момент падения.

И тут до неё, наконец, дошло.

— Ах ты дрянь! — закричала она. — Я доверила тебе кота, а ты так над ним издевалась!

— Ха-ха, — торжествуя, рассмеялась я, — и кто здесь из нас идиотка? Какое позднее у тебя зажигание! А что касается кота, так это он завалил меня, так что я вся в претензиях, но молчу.

— Да хватит вам! — рассердилась Татьяна. — При чем здесь кот? Время идёт. Будем мы отвозить Фроку на дачу или нет?

— Конечно будем, — подтвердили все, кроме меня.

— Тогда бросайте жребий, кому закатывать его в ковёр, — сказала Татьяна.

И тут на передний план выступила я.

— Нет! — громогласно сообщила я. — У вас ничего не получится!

— Почему? — возмутились все.

— Потому, что я сейчас же звоню в милицию и сообщаю о содеянном кем-то из вас преступлении!

Тамарка всплеснула руками и вскрикнула:

— А она опять про свою милицию! Ну что тут будешь делать?

Татьяна задумчиво покосилась на меня и сказала:

— Тома, выйдем на минутку.

И они вышли.

Пользуясь тем, что два лидера отсутствуют, Зинаида решила учинить свои разборки.

— Между прочим, — сказала она, — кто это придумал делить все поровну?

— Да, кто это придумал? — оживилась Полина.

— А как надо делить? — заинтересовалась Изабелла.

— В том порядке, в каком мы с Фролом проживали, — ответила Зинаида. — Тамара первая, я вторая, ты третья. Делим все по справедливости.

— Да, надо по справедливости, — согласилась Полина, — только по справедливости… Но тогда я получаю меньше всех, — наконец дошло до неё. — Какая же здесь справедливость? — вскочила она.

— Самая справедливая! — грудью пошла на неё Изабелла. — Почему ты должна получать больше меня, если ты знаешь Фролушку без году неделя?

— Как это без году неделя? — забегала вокруг стола Полина. — Я больше всех ему отдала!

— Ты? — поправив парик и очки, презрительно рассмеялась Зинаида. — Да ты только тем и отличилась, что загубила его позвоночник. Бедняга умер, так и не вылечившись от радикулита.

— Ты загубила, а мы всей семьёй потом лечили, — подтвердила Изабелла.

— Уж ты бы помолчала! — взвилась Полина. — Что такое позвоночник? В какое сравнение он идёт с желудком? Это ты, шалава, трахалась направо и налево, а у него от стресса язва приключилась!

— А потом мы всей семьёй эту язву лечили, — злорадно подтвердила Зинаида.

— Кто?! — возмутилась Изабелла. — Кто лечил его язву? Да вы сами язвы!

— Мы язвы? — хором воскликнули Зинаида и Полина. — Вот мы сейчас патлы твои крашеные проредим!

— Вы проредите? Мои патлы крашеные? Да у тебя вообще парик!

И они пошли друг друга.

Пользуясь этим, я выскользнула из кухни и отправилась на поиски Татьяны и Тамары.

Я нашла их в спальной моего Фрысика. Они шумно обсуждали какую-то проблему. Пристроившись возле двери я узнала ошеломительную вещь — сразу даже ушам своим не поверила.

— Да-а, положение неприятное, — вздыхала за дверью Тамарка. — И не знаю что предпринять. Эта дурочка запросто может позвонить в милицию.

«Это она обо мне?»

— А давай её подкупим, — предложила Татьяна.

— Нет, это вряд ли выйдет.

— Но ты же сама говорила, что у неё руки загребущие. Неужели на приличный кусок не позарится?

— Нет, не позарится. Она у нас местами слишком идейная. Вроде нормальная-нормальная, а потом как вскочит ей что-то в голову, ну и клинит. Тогда она и давай говорить о чести.

«Ах, она моя умница, — с теплом подумала я о Тамарке. — Я действительно очень люблю о чести поговорить. Как приятно слышать правду про себя. Вот что значит настоящая подруга!»

— Её легче убить, чем уговорить, — со вздохом заключила Тамарка.

— Слушай, — обрадовалась Татьяна. — Это же идея! Точно, давай под шумок грохнем её и все концы в воду. А потом спокойно похороним Фроку.

Тамарка задумалась.

Надо же, она ещё думает! Ей предложили такое, а она ещё думает! Ха! Подруга!

— Нет, — с глубоким сожалением сообщила Тамарка, — убивать опасно. Её Женька в два счета расколет нас. Он же знает, куда она пошла.

Я чуть не задохнулась от возмущения под этой дурацкой дверью.

«Ха! Мой Женька! И это единственное, что её останавливает, — подумала я. — После стольких лет дружбы!»

— А по-моему, ты слишком преувеличиваешь опасность, — рассердилась Татьяна. — Ну если боишься, хочешь, я сама её грохну?

Меня мороз продрал по коже, а Тамарка опять задумалась. Нет, если и дальше так пойдёт, я выскочу из-за двери и сама их убью!

— Лучше свяжем её и пускай полежит, может одумается, — предложила Тамарка.

— А я считаю, что лучше убить и не морочить себе с ней голову.

Да что же эта Татьяна так невзлюбила меня? Все убить да убить!

— Если уж кого убивать, — сказала Тамарка, — так лучше Полину. Очень ненадёжный она человек. Сейчас придёт домой, и все выложит мужу.

— Точно! Тогда мы все погорим!

— Надо грохнуть Полину, — подытожила Тамарка.

— И Зинаиду, — добавила Татьяна. — У неё акций больше всех.

— Больше всех акций у меня, — напомнила Тамарка. — Этак вы и до меня доберётесь.

— До тебя нельзя, — посетовала Татьяна, — тогда компанией управлять будет некому, а вот Зинку-пензючку надо завалить. Я давно на неё зуб имею. Прикинулась дурочкой, ах, она вся в науке. Фрока, козёл, всегда её больше всех жалел, считал, что она беспомощная.

— Без всяких на то оснований, — вставила Тамарка. — Все, точно, пришьём и Зинку.

— Тогда уже и Изабеллу. Эту я вообще ненавижу. Никогда ей десять процентов не прощу. Грохнем и все акции будут только у нас. И свидетелей меньше. Что знают трое, то знает свинья, — заключила Татьяна.

— А где мы их грохнем?

— Да там же, на даче. Сначала Фроку похороним, а следом и их. И шито-крыто.

«Да что же это такое? — коченея за дверью, подумала я. — Что же это за злодейки? Всех хотят грохнуть, а меня связать!»

И я понеслась на кухню.

— Вы, глупые, здесь сидите, — вбегая закричала я, — а там Тамарка и Татьяна планы строят, вас всех убить хотят!

На кухне с грустинкой в глазах сидела одинокая Зинаида. Вид у неё был неважнецкий: праздничное платье лопнула по швам, парик совсем полысел, очки сидели как-то косо.

— А где остальные? — опешила я, после всего услышанного опасаясь уже буквального всего.

— Полина в ванной, а Изабелла в туалете, — прикуривая от конфорки и придерживая спадающие очки, флегматично сообщила она.

Я понеслась разыскивать Полину и столкнулась с ней в коридоре. Нос её был подозрительно красен.

— Что случилось? — спросила я.

— Эта дура дала мне по носу и пошла кровь, — пожаловалась Полина.

— Эта дура? Которая из них? — спросила я.

— Изабелла, — хлюпая носом, ответила Полина.

Из туалета вышла очень потрёпанная Изабелла.

— А кто дал мне в глаз? — спросила она.

Полина потупилась.

Мы пошли на кухню.

— Вот вы здесь дерётесь, — шёпотом сказала я, — а там уже состоялся заговор.

— Какой? — хором спросили Зинаида, Полина и Изабелла.

— Татьяна и Тамарка задумали вас убить и завладеть всеми вашими акциями, — злорадно сообщила я.

— А тебя? — обиделась Полина. — А тебя они что, убить не захотели?

— Нет, у меня же нет акций. Меня они решили всего лишь связать.

— Я ей не верю, — заявила Зинаида.

— Пойдите, послушайте сами, — предложила я.

И они пошли.

Глава 9

Уж не знаю, что они там услышали, — нормальному человеку предположить трудно в каком русле потекла дальнейшая беседа двух злодеек — но только разборки начались серьёзные. Зинаида, Изабелла и Полина ворвались в спальную и, пользуясь численным превосходством, совершили нападение. Шум из спальной доносился невообразимый.

Я глянула на часы и испугалась: два часа ночи! Как быстро летит время!

— Девочки, — крикнула я, подкравшись к спальной, но не решаясь открывать дверь, — вы бы потише, а то соседей разбудите.

Девочки меня не слышали. Им было не до того.

Пользуясь этим, я приоткрыла дверь и заглянула-таки. Тамарка теснила Зинаиду в угол, но на её руке висела Полина. Татьяна же намертво схватилась с Изабеллой, но силы были равны и бой шёл с переменным успехом.

— Порядок, — обрадовалась я и, решив не дожидаться исхода сражения, отправилась в кухню.

Там я подогрела чайник и, попивая кофеёк, закурила сигарету из Зинкиной пачки.

Бой продолжался довольно долго, я судила по хаотичным крикам, доносившимся из спальной. Потом эти крики становились все тише и тише, а потом и вовсе заглохли. Я прислушалась — тишина.

Полная тишина. Ни звука.

«Черт возьми! — подумала я. — Не поубивали же они там друг друга!»

Я уже хотела отправиться на разведку, но в это время раздался крик Тамарки.

— Вы что, придурки, оставили её там одну?! — закричала Тамарка. — Она же в милицию позвонит!

Я и глазом моргнуть не успела, как вся ватага была уже на кухне. Не помню как мне заломили руки, помню лишь, что оказалась я в туалете.

— Посиди, подумай на досуге, — ядовито посоветовала мне Татьяна.

«Спелись, мерзавки!» — подумала я и во всю глотку закричала:

— Спасите! Помогите!

Истошные крики я сопровождала энергичными ударами по двери туалета. Я молотила и руками и ногами, в тайной надежде, что дверь соскочит с петель. Дверь тряслась, но с петель не соскакивала.

— Она нам всех соседей сейчас на ноги поднимет, — заволновалась Тамарка. — Пойдите, вставьте ей кляп! — приказала она.

И эти дурочки принялись открывать дверь, я же схватилась за ручку, пытаясь препятствовать им в их вероломных намерениях. С той страстью, с которой я только что хотела выйти из туалета, теперь я тянула ручку на себя, но их было больше, и дверь открылась. На меня набросились и воткнули в рот кляп. И связали бельевой верёвкой руки, чтобы я этот кляп ненароком не вытащила.

Связали, должна заметить, весьма неумело, и, как только закрылась за обидчицами дверь, я эту верёвку очень быстро развязала, предварительно ослабив её с помощью разнообразных движений.

Тут же я воткнула в ручку швабру, к моему счастью оказавшуюся в туалете, заклинив дверь таким образом, что открыть её уже не представлялось возможным даже с помощью всей банды, которая свирепствовала в квартире моего покойного Фрысика.

— Ну что, съели! — во все горло гаркнула я, радуясь, что провела своих врагов.

— Она вытащила кляп! — ужаснулась Тамарка. — Как вы его вставили, идиотки?!

— Нормально вставили, — оправдывалась подлая Полина.

Это она беспощадно пихала мне в рот этот кляп, пока Изабелла и Зинаида вязали меня верёвкой.

— Так идите и вставьте ещё! — приказала Тамарка, и дверь лихорадочно затряслась.

— Черта с два вы теперь откроете! — страшно радуясь, сообщила я, давая себе клятвы ни за что Тамарке не прощать её приказа вставить в меня кляп.

— Она заклинила дверь изнутри, — догадалась Татьяна.

А предательница Тамарка постановила:

— Будем ломать!

— Ааааа! — истошно завопила я, демонстрируя своё искусство.

— Заткнись по-хорошему, — попросила Тамарка.

— Пока вы сломаете дверь, — заявила я, — сюда сбегутся все соседи. В принципе, пусть сбегутся, я не против, хоть посмотрят на труп моего Фрысика, пока вы ещё не закатали его в ковёр.

— Вот же, — воскликнула Татьяна и грязно на меня выругалась.

— Сама такая! — огрызнулась я.

— А-ааа! Девочки! — чему-то испугалась Тамарка, впрочем, я тут же и узнала — чему. — У неё же может быть с собой мобильный.

— Не было у неё мобильного, — компетентно заявила Зинаида, которая вила вокруг меня верёвку.

— А ты в карманах её леопарда смотрела? — строго спросила Тамарка.

По молчанию Зинаиды стало ясно, что она не смотрела.

— То-то же! — рявкнула Тамарка. — Эх, растяпы! Теперь она запросто позвонит в милицию!

«А чего это она раскомандовалась тут всеми?» — подумала я и во все горло сообщила:

— Конечно позвоню! И не только в милицию, а и Евгению. Мой Евгений приедете, и мало вам не покажется, когда он увидит, что вы сделали с моим леопардовым костюмом, а ведь я в нем собиралась на собственную свадьбу!

По гробовому молчанию я поняла, что Тамарка впала в задумчивость. Остальные, видимо, ждали когда она из задумчивости выпадет и отдаст очередные приказания. Чем-то она в моё отсутствие их скрутила, а вот чем, ещё та загадка. Во всяком случае, сидя в туалете её не разгадаешь.

Я уже хотела предложить Тамарке заключить мировую, но она взмолилась сама.

— Сонечка, — заскулила она, сделавшись вдруг чрезвычайно нежной, — мы же старые подруги…

— Не старые, а давние, — поправила я и, пользуясь своим преимуществом, добавила, — хотя, если иметь ввиду только тебя, то можно сказать и «старые».

— Ну, не важно, — сказала на все согласная Тамарка, — в любом случае мы подруги.

— Даже не знаю, — заметила я, — после того, как ты готовила на меня покушение, трудно сказать кто мы друг другу теперь.

— Девочки, — пропищала Полина. — Может хватит ругаться? Может пора собраться в кухню и выяснить у кого какие желания?

— Боюсь, за выяснением этих желаний, ты первая и пострадаешь, — прогремела из туалета я.

А Изабелла, которую, кстати, тоже собирались убить, мне сообщила:

— Страшно хочется на тебя посмотреть, выходи. Интересно какой ты стала?

«Что она имеет ввиду?» — подумала я, но вдаваться в детали было некогда, тем более, что в беседу встряла Тамарка.

— Мама, — проникновенным голосом воскликнула она, — выходи, тебя никто не тронет.

А Зинаида логично добавила:

— Все равно ты не будешь там вечно сидеть.

Я пораскинула мозгами и решила, что если взять с Тамарки страшную клятву и заставить её поклясться Господом Богом, котом и, главное, успехами в бизнесе, то безопасность мне обеспечена.

— Хорошо, — сказала я, — выйду, но при условии, что вы все отправитесь на кухню, а Тамарка перед этим поклянётся страшной клятвой, что не будет снова вязать меня и вставлять в меня кляп.

Тут же, не сходя с места суеверная Тамарка поклялась всем тем, чем я ей приказала, и жены отправились в кухню.

С минуту я повременила, а потом осторожно достала из ручки швабру, открыла дверь и выглянула в коридор.

Там никого не было, и с кухни доносились голоса. Медленно, со всяческими предосторожностями я вышла из туалета, продвинулась на несколько шагов и остановилась…

Заминка объяснялась тем, что прямо передо мной вырос угол стены, а следовательно и тёмный поворот в коридор, который ведёт в комнаты и в кухню, и что ждёт меня за этим поворотом — ещё тот вопрос.

На радость свою обнаружила я прислонённую к стене, вполне симпатичную дощечку размером сантиметров пятнадцать на сорок, видимо, приготовленную Фролом Прокофьевичем для дачи: на какие-то хозяйственные нужды. Тут же этой дощечкой я и вооружилась, после чего не страшен мне был никакой тёмный коридор с его опасным поворотом. Смело я шагнула за этот поворот и…

И на меня прыгнул кто-то из жён. Ни секунды не раздумывая, влупила я этой дощечкой и, видимо, попала. Судя по жуткому крику остальных жён, выглядывавших из кухни в дверную щель, очень удачно попала я. Самой мне, к сожалению, не было видно, поскольку глаза привыкли к темноте не в раз, но я положилась на зрение этих извергинь. Они тут же высыпали из кухни, зажёгся свет, и я увидела лежащую на полу Тамарку. Поза была абсолютно неудачной, это говорило о том, что Тамарка не сама выбирала её.

Жены огласили квартиру таким воем, что Фрол Прокофьевич от зависти умер бы второй раз, дай ему такую возможность. Я, не выпуская из рук доски, отскочила подальше и тоже страдала на приличном расстоянии. Что там ни говори, но сказывались многие годы дружбы — Тамарку хотелось бы видеть живой, как это ни противно.

Вдоволь нарыдавшись — Тамарка все это время продолжала лежать в нелепой позе — жены обратились в гнев. Не стоит, думаю, пояснять, куда этот гнев был направлен.

— Что же ты, гадина, наделала?! — риторически поинтересовалась Татьяна, потрясая в воздухе огромными кулаками.

Я на всякий случай показала ей свою доску.

— Ты же убила её! — взвизгнула Полина и уже степенней завыла: — Она убила её! Убила! Убила!

— Вполне возможно, — скромно призналась я, хотя, то, что я сделала, позволяло отказаться от скромности.

Судя по тому, как долго Тамарка занималась своим бизнесом, её не просто было убить.

Вдруг Татьяна испугалась. Она побелела даже, обхватила руками свои «арбузы» и как закричит:

— Кто же будет руководить нашей компанией? Мы же теперь все вылетим в трубу!

— Вы-то хоть вылетите в трубу, а я туда улечу, — горестно воскликнула я, имеяя ввиду места не столь отдалённые. — Интересно, сколько мне за эту Тамарку дадут? Фрысик мёртв, жаль сюда уже нельзя приплести ревность. Это сильно облегчило бы моё положение. Слушайте, я согласна. Давайте и Тамарку закатаем в ковёр, и их вместе и похороним. Будет очень символично. Муж и жена в одной могиле, воссоединились на том свете, словно вас всех и не было.

К сожалению, моё предложение никого не заинтересовало.

— Зачем ты ударила её? — заливаясь слезами, спросила Изабелла.

— Простите, — потупилась я, — даже не подозревала, что это, — я показала на Тамарку, — вам так дорого. Знай я, ударила бы Татьяну.

— Она ещё и шутит! — возмутилась моим цинизмом Зинаида. — Убила человека и шутит над его телом!

— Конечно, — огрызнулась я, — надо бы мне брать с вас пример. Вы очень серьёзны и не шутя собирались закатывать в ковёр Фрысика и потом делить его добро.

— Зачем ты ударила её? — спросила Изабелла.

— Тебя что, заклинило? — поинтересовалась я. — Любому ясно, зачем я её ударила: чтобы не ударила меня она!

— Но она тебя бить совсем не собиралась, — пропищала Полина. — Она всего лишь хотела с тобой поговорить. Как подруга с подругой, наедине.

Признаться, я растерялась.

— Да? — ответила я. — Что ж, будем считать, что ей не повезло.

И вдруг Тамарка пошевелилась, вселив надежду во всех жён и даже в меня.

— Она жива! Жива! — запрыгала от радости Полина. — Хватайте её и тащите на кровать!

Тамарку схватили и потащили.

Я на всякий случай осталась со своею доской и чувствовала себя в одиночестве совсем неплохо, чего нельзя сказать о Тамарке. Боже ты мой, что эти бабы творили с бедной Тамаркой. Когда собирается такая толпа женщин, трудно прийти к единому решению.

— Её надо приподнять! — дала команду Татьяна.

И Тамарку начали приподнимать, от чего она жалобно застонала.

— Нет, её надо опустить! — дала команду Зинаида.

И Тамарку срочно начали опускать. Бедняга извергла из себя новый стон.

— Поворачивайте, поворачивайте её! — призывала Изабелла.

Я не садистка, поэтому не стану рассказывать, как поворачивали Тамарку.

— Да нет, заносите в сторону! — визжала Полина.

И всей гурьбой Тамарку начали заносить в сторону, но поскольку сторона не была определена и сторон было много, каждая жена заносила в свою, разрывая Тамарку на части.

Несчастная, между тем, уже достаточно пришла в себя, чтобы испытывать неимоверные страдания от собственной беспомощности. Представляю, как хотелось ей вырваться и надавать своим благодетельницам затрещин и пощёчин, но она лишь знаками могла выразить свою к ним ненависть.

Когда концентрация её гнева достигла критической точки, силы неожиданно появились, и Тамарка, раскидав всех жён, вырвалась на свободу, но тут же повалилась на пол. Все, само собой, снова бросились к ней, на что Тамарка отреагировала панически. Она выставила вперёд руки и закричала не своим голосом:

— Пошли вы…

И испуганно посмотрела на нас, как бы спрашивая: «да что же это такое?»

— Забыла, — растерянно сказала она.

Мы думали, что Тамарка убита, но она пострадала гораздо сильней — я отшибла ей память.

— Забыла, — сказала Тамарка и залилась слезами.

Все мы, сочувствуя её горю, бросились помогать.

— Что ты забыла? Что? — всем сердцем жалея Тамарку, вопрошали мы.

— Ну этот, как его, этот, — рассеянно бормотала она. — Да господи! Ну как вы не поймёте! Ну что женщине больше всего нравится в мужчине?

— Зарплата? — мгновенно сообразила Полина.

— Да нет же, — разозлилась Тамарка, — ниже, гораздо ниже! С этим ещё связаны дети!

— Тогда алименты, — догадалась Татьяна.

— Да нет же, — ещё больше разозлилась Тамарка. — Господи! Какие вы бестолковые! Ну куда обычно посылают русских людей?

— На войну, — логично предположила Зинаида.

— Да нет, противоположное! Ну кайф! Кайф! Понимаете, когда полный кайф! Ну из трех букв!

— Тогда — мир, — отрезала Татьяна.

— Да нет же!

Тамарка чуть не задохнулась от бешенства. Она с мольбой посмотрела на Изабеллу и завопила:

— Ну ты-то, ты-то должна знать! У тебя их столько было!

Изабелла довольно-таки бестолково хлопала глазами и молчала.

— Ну что ты любишь по утрам? — воздев руки к потолку, взмолилась Тамарка. — Ну? Из трех букв!

— Чай? — неуверенно промямлила Изабелла.

— Да, да, — уже со слезами воскликнула Тамарка, — это, а потом чай.

— Девочки, — обрадовалась Изабелла, — она имеет ввиду мужской член!

— Вот именно! — ещё больше обрадовалась и Тамарка. — Идите вы все на хрен! На хрен идите!

И ликуя, что вспомнила наконец, она раз десять повторила:

— На хрен! На хрен!

— Но в этом же слове четыре буквы, — изумилась Полина, — а ты говорила про три.

Я глянула на часы — скоро рассвет, а мы решаем далёкие от нас проблемы — сколько букв в мужском члене, можно подумать смысл члена в буквах.

— Вы все сошли с ума! — закричала я, распахивая дверь гостиной, в которой лежал Фрол Прокофьевич, включая там свет и тыча вглубь комнаты рукой. — Всю ночь вы водите обезьяну, а он уже вот-вот разлагаться начнёт и вонять!

Жены невольно заглянули в комнату и на их лицах отразился панический ужас.

Глава 10

Этот ужас вовсе не был связан с тем, что они увидели лежащего с ножом в груди Фрола Прокофьевича. Совсем наоборот, их ужас был связан с тем, что Фрола Прокофьевича в комнате не было.

Жены пришли в ужас и ахнули.

Все, кроме Тамарки.

Тамарка, пользуясь тем, что её оставили в покое, поднялась с пола, прошла в гостиную и улеглась на тот самый диван, у которого в луже крови совсем недавно лежал Фрол Прокофьевич.

— Как у меня болит голова! — буднично пожаловалась Тамарка и приказала: — Дайте хоть таблетку какую!

Жены обалдело переглянулись.

— А где же Фрол? — каменея, спросила Зинаида.

— Дрыхнет наверное, — ещё будничней предположила Тамарка и закричала: — Дадут мне таблетку или нет? Башка раскалывается!

Полина сорвалась с места и помчалась на кухню за таблеткой, а я подошла к дивану, опустилась на колени и принялась изучать пол…

Да, я забыла сказать, что исчез Фрол Прокофьевич вместе с лужей крови, с ножом и с ковром, на котором он так прочно лежал.

— Мама, что ты там ползаешь? — выразила недовольство Тамарка. — Лучше сядь рядом и скажи мне, почему так сильно болит моя голова? Никогда я не мучилась мигренями, а тут на тебе.

Сказать почему у неё болит голова? Ха! Нашла дуру. За меня это охотно сделают другие.

К моему счастью вернулась Полина с таблеткой и отвлекла всех от этой неприятной темы. Тамарка бросила в рот таблетку, запила её водой и опять схватилась за голову.

— Бог ты мой, да здесь же шишка! — закричала она. — Величиной с куриное яйцо! А я ещё удивляюсь, что она болит!

— Сейчас не время поднимать такие ничтожные вопросы, — разозлилась я. — Давайте лучше думать куда делся наш всеобщий Фрысик.

— Да в спальне он. Дрыхнет, — закатывая глаза, простонала Тамарка.

Татьяна посмотрела на меня совершенно безумными глазами и спросила:

— У неё что, и в самом деле отшибло память?

— Думаю — да, — подтвердила Зинаида, — если, конечно, не притворяется. Фрола-то нет.

Тамарка вскочила с дивана.

— Да что вы мне все про этого Фрола?! — возмутилась она. — Я лежу умираю, а они заладили. Лучше скажите, что мне вдруг так стало плохо? Ведь было же хорошо!

Все посмотрели на меня.

— Если Фрысик в спальной, — поспешно заявила я Тамарке, — тогда пойди и приведи его сюда.

Тамарка глянула на часы и пробурчала:

— Его хрен ещё в такую рань разбудишь, — но пошла.

Все не тронулись с места, ожидая чем закончится этот спектакль. Тамарка вскоре вернулась и удивлённо сообщила:

— Его там нет.

Никому это не показалось удивительным.

— Его там нет! — уже живей повторила Тамарка.

Надо сказать, что у неё сразу появился интерес к жизни, которого до этого (после удара доской) совсем не наблюдалось.

— А куда же делся Прокопыч? — заволновалась она. — Постель даже не разобрана. Давно вы его видели?

— Часов в восемь вечера, — ответила я за всех.

— Странно, куда же он мог деться? — задумалась Тамарка. — Поражаюсь! Это же не в его привычках. Неужели куда-нибудь смайнал?

— Если бы ты ещё знала, что смайнал он с ножом в груди, прихватив с собой ковёр с лужей крови, то поражалась бы не так вяло, — сказала я.

Тамарку передёрнуло:

— Ну, Мама, у тебя и шуточки! Ты невозможная!

— Да у неё точно память отшибло! — запаниковала Татьяна.

— Если только не притворяется, — заметила Зинаида. — Фрола-то нет.

И тут Тамарка окончательно ожила. Она подозрительно посмотрела на нас на всех и спросила:

— Вы что-то знаете? Признавайтесь!

И вся эта банда, которая совсем недавно крутила мне руки, опутывала меня верёвкой и вставляла в меня кляп, дружно на меня уставилась.

У всех в глазах паника и вопросы.

Все же как вовремя я дала доской по голове Тамарке. Даже раньше надо было вывести её из игры, так плохо она влияла на окружающих. Вместо того, чтобы заниматься убеждениями, надо было сразу дать ей по голове, а потом уже убеждать. Я же, как настоящий русский человек, поступила наоборот: сначала долго убеждала, а потом дала по голове — и, как настоящий русский человек получила прекрасный результат: все уже ждут от меня указаний, поскольку Тамарка лишь немногим отличается от полной кретинки.

— Вечером около восьми мы нашли Фрола Прокофьевича на полу возле этого дивана, — тоном, которым Левитан сообщал о начале войны с фашистами, изрекла я. — Фрысик лежал в луже крови с ножом в груди.

Тамарка с недоверием посмотрела на жён, те дружно закивали головами. Тамарка с визгом отскочила от дивана.

— И куда же он делся? — спросила она.

— В этом как раз и заключается основной вопрос, — ответила я.

Однако, Тамарка все ещё никак не могла поверить, что мы не шутим, ну не могла она охватить собой это событие.

— Девочки, — сказала она, — если вы шутите, то зря. У меня так болит голова…

— Да нам не до шуток! — прогремела Татьяна.

Она умела быть убедительной.

— Кто-то грохнул нашего Фросика, — присоединилась к Татьяне и Полина. — Причём кто-то из нас, потому что дверь открывается только изнутри.

Тамарка обвела всех окоченелым взглядом и строго спросила:

— Так почему же вы до сих пор не вызвали милицию?

«И все же вовремя я долбанула её доской!» — вторично обрадовалась я и воскликнула:

— Вот именно! Давно пора вызвать милицию!

Татьяна повела себя истерично. Во-первых, она начала задыхаться от…

Уж не знаю, от чего, но задыхаться она начала здорово — её «арбузы» вздыбились и заходили ходуном, а глаза выпучились.

— Тома! — гаркнула она. — Тома! Опомнись! Зачем нам милиция?!

— А что это ты так боишься милиции? — спокойненько поинтересовалась Тома. — Уж не ты ли грохнула Прокопыча?

«Нет, и все же вовремя я её долбанула! Хоть бери и целуй эту доску, так счастливо она мне подвернулась!»

Татьяна, задыхаясь уже с риском для жизни, схватилась за голову и завопила:

— Да мой вообще не знает, что я здесь! Вы что?!!! Я сказала, что поехала к матери! Если менты сообщат ему, что я была на дне рождения у Фроки, он не знаю что мне сделает! Уж лучше бы тогда зарезали меня, а не Фроку!

Не представляю, что там делает с ней этот самый ЕЁ, но страх Татьяны был неподдельным.

Я решила отвлечься от Татьяны и заняться тем, чем давно бы пора — делом.

— Есть в этом доме фонарик? — спросила я.

Полина метнулась в кабинет Фрола Прокофьевича и вернулась с фонариком в руках.

Вооружившись фонариком, я отправилась осматривать все комнаты. Заглядывала везде, где хоть как-то мог просочиться труп. И в шкафы, и под диваны, и под кровати, в тумбочки, в чуланчики — везде заглянула, даже в холодильник.

Фрола Прокофьевича нигде не было. Жены, во главе с Тамаркой, неотступно следовали за мной. Хотя, зачем было следовать Тамарке, лично я не поняла. Все равно она все забыла и взирала на жизнь глазами полной кретинки.

— Ну что? — спросили жены, когда я погасила фонарик и задумалась.

— Как видите, ничего, — ответила я и отправилась в гостиную.

Поскольку трупа в комнате не было настолько, что даже трудно было предположить был ли он когда-нибудь вообще, я решила, что толпиться на кухне бессмысленно, раз в гостиной накрыт такой роскошный праздничный стол.

Должна сказать — по части кулинарии вкусы с Фролом Прокофьевичем у меня абсолютно не совпадали: все что не нравилось ему, очень подходило мне.

— Давайте пожрём, — предложила я и подала всем пример.

Жены мгновенно обнаружили, что изрядно проголодались, и бросились истреблять продукты. Минут на десять в гостиной воцарилась тишина, а потом все заговорили хором. Тема была одна: исчезновение Фрола Прокофьевича.

Вот что значит хороший стол! Тамарка, отведав стряпни Полины (а ей не удаётся лишь хохляцкий борщ), даже начала кое-что припоминать, страшно обнадёжив Татьяну, у которой в планах было ещё несколько убийств. Пойти на эти убийства без Тамарки Татьяна не могла. Для меня это было так же очевидно, как и то, что избавиться от раздражавших Полины, Зинаиды и особенно красавицы Изабеллы Татьяна жаждала всей душой.

— Тома, пойдём выйдем, — сказала она, как только обнаружила в Тамарке некоторое возвращение памяти.

Тамарка выразила недоумение, но поднялась из-за стола и поплелась в спальную за Татьяной. Я остальным дала знак оставаться на местах и устремилась за ними, (даже не скрывая своих намерений) и тут же приложила ухо к двери.

— Ты помнишь, что мы наметили? — спросила Татьяна.

— Ты о чем? — удивилась Тамарка.

— Об этих тварях: Зинке, Польке и Белке.

— И что эти твари?

— Мы собирались их убить.

— Я этого не помню, — призналась Тамара, — но идея неплоха.

«Опять она за своё!» — расстроилась я.

— Мы собирались это делать сегодня на даче у Фроки. А как же быть теперь?

— Не понимаю, в чем проблема? — рассердилась Тамарка. — Раз собрались, надо убивать. Кстати, давно пора. Это выросло уже в злобу дня. Просто удивляюсь, как ты раньше не сообразила.

— Раньше не было подходящего случая, — пожаловалась Татьяна.

«Вот это называется — люди! — пришла в немалое изумление я. — Оказывается, для того, чтобы убить человека, им всего лишь нужен подходящий случай!»

— Так как же мы будем теперь? — продолжала терзаться Татьяна. — Мы же собирались их грохнуть на даче, когда привезём туда Фрокин труп.

— А зачем нам везти труп Прокопыча на дачу? — изумилась Тамарка.

— Ну как же, чтобы его там тихонечко закопать и сказать, что он пропал без вести.

— Ах вот оно что, — воскликнула Тамарка. — Толково. Очень толково, — похвалила она, чем расстроила меня окончательно.

«Да что же это она? — с горечью подумала я. — На что пойти вознамерилась! Неужели она такая злодейка, что не исправить её уже никакой доской?!»

— Толково-то толково, — ответила Татьяна, — только теперь, когда трупа уже нет, их будет трудно заманить на Фрокину дачу.

— Давай здесь их грохнем, — с подъёмом предложила Тамарка.

— А Сонька?

— Соньку свяжем!

Я пришла в ужас. Вот что это за Тамарка такая?! Нет, за ней нужен глаз да глаз. Надо же, снова взялась за своё! Хоть бей её доской, хоть не бей — твердит одно. И слово в слово.

Слава богу, что Татьяне эта идея не понравилась, а то неизвестно чем история закончилась бы.

— Здесь нельзя, — сказала Татьяна. — Трупы прятать некуда. А их немало: целых три. Вот на даче красота: закопал и порядок. Кто их знает куда делись? Нам-то что до этого? Пусть их мужья ищут.

— Э-хе-хе, — пригорюнилась Тамарка. — А может нам пикничек устроить?

— Сегодня?

— Да нет, сегодня уже не успеем. Мне в десять утра по зарез надо дома быть. Позже, когда все уляжется.

— А что сейчас?

— А сейчас давайте расходиться, у меня и голова болит.

— Расходиться, — обрадовалась Татьяна. — А что же ты про милицию буравила?

— А, — вспомнила Тамарка. — Да, вызовем милицию и разойдёмся.

— Ты что, — взбеленилась Татьяна. — Зачем же милицию вызывать? Нет, у тебя точно что-то не то с мозгами!

«Ха, ценное жизненное наблюдение, — усмехнулась за дверью я. — Эта Татьяна, порой, бывает ужасно трогательна со своей простотой. Посмотрела бы я на её мозги, после такого удара. Это у Тамарки ещё череп крепкий.»

— Милиция нам не нужна, — с жаром продолжала убеждать Тамарку Татьяна. — Особенно теперь, когда трупа нет. Если раньше в этом и была мало-мальская необходимость, то сейчас и вовсе глупо. Подумай сама: трупа-то нет.

— Правильно, потому и вызывать надо. Пусть ищут.

— Зачем? — опешила Татьяна.

— Хочу видеть труп! — упрямо заявила Тамарка.

Я вздохнула с облегчением и подумала: «Одна польза от их беседы: теперь хоть точно знаю, что Тамарка не утаскивала этот чёртов труп, чего нельзя сказать о Татьяне.»

Предвидя окончание разговора, понимая, что все ценное мною уже услышано и не желая себя обнаруживать, я на цыпочках вернулась в гостиную и сказала:

— Девочки, над вами нависла серьёзная угроза, но об этом поговорим в другом месте и в другой день.

Девочки переполошились и потребовали, чтобы я прояснила обстановку.

— Единственное, что могу вам сейчас сказать, — заявила я, — не вздумайте ехать на тот пикник, который собираются устроить Тамарка и Татьяна.

Глава 11

Когда вернулись Тамарка и Татьяна, я сказала:

— Как хотите, иду искать труп.

— Я с тобой, — обрадовалась Тамарка.

Судя по всему, ей действительно сильно хотелось видеть этот труп, вот только зачем ей это?

Я опять вооружилась фонариком и отправилась на поиски крови. Жены последовали за мной.

Поскольку на окнах были решётки, и труп можно было вынести лишь через дверь, этот путь я и проделала. И не зря. В прихожей на полу я обнаружила несколько капель крови. Входная дверь была тоже испачкана в нескольких местах.

Когда же я вышла на лестничную площадку, все сомнения разом отпали. Крупные кровавые пятна проложили дорожку от двери квартиры по ступенькам и прямо к выходу из подъезда. Впрочем, дорожка эта длинной не была, поскольку Фрол Прокофьевич проживал на первом этаже.

По этому кровавому следу все мы (я и жены) вышли на улицу и дошли до края тротуара…

Тут-то след и обрывался.

— Поняли? — сказала я.

— Что? — тупо вопросили жены.

— Его увезли на машине.

— Куда? — хором вопросили жены.

— Об этом, голубушки, я должна спросить у вас. Во всяком случае, у одной из вас — точно, — сказала я и вернулась в квартиру.

Жены последовали за мной.

Мы опять забрели на кухню. Не сиделось нам почему-то в гостиной.

— В общем так, — сказала я, — или признавайтесь, или я вызываю милицию.

— В чем признаваться? — делая мне большие глаза, спросила Татьяна.

— Сами знаете в чем. Кто-то из вас, воспользовавшись тем, что я долго сидела в туалете, а может даже ещё и раньше того, вытащил труп.

— С ума сошла? — воскликнула Зинаида и согнулась буквой зю над конфоркой. — Кто из нас может вытащить из комнаты труп Фрола? — спросила она, выпрямляясь и клубясь дымом.

— В том-то и дело, что никто, — торжествуя, воскликнула я. — Здесь два варианта: или вы сговорились и взяли грех на душу сразу все, или убийца одна, а вытаскивать труп помогали соучастники.

— Ой, что-то я не то съела! — крикнула Изабелла и понеслась к туалету.

Признаться, я на её манёвр не обратила должного внимания, а продолжала ораторствовать, подогреваемая интересом публики.

— Думаю, — продолжила я, — преступление происходило по такой схеме. Одна из вас, а возможно и несколько, уже давно точили зуб на Фрола Прокофьевича. Чем-то он не угодил.

— Он много чем не угодил всем нам, — вставила Зинаида.

Жены на неё зашикали, им любопытно было узнать моё мнение.

— Это только подтверждает мою правоту, — обрадовалась я. — Думаю, убийство уже готовилось, но толчком послужила я. Точнее, наше с Фрысиком решение пожениться. Исходя из этого, можно предположить, что смерть моего Фрысика решала чьи-то имущественные вопросы. Иначе, к чему такая спешка? Когда стало ясно, что я вцепилась в него волчьей хваткой, и никому нас не растащить, убийца, форсировав события, оперативно совершил злодеяние.

Все ахнули, а Полина спросила:

— Ты когда-нибудь курицу разделывала?

— При чем здесь курица? — удивилась я.

— Ты лучше на вопрос ответь, — с чувством превосходства посоветовала Полина.

Мне её чувство не понравилось, но на вопрос я твёрдо ответила:

— Да! Курицу я не разделывала. Об этом я обычно прошу своих мужей.

— Почему?

— Потому что занятие не из лёгких, во всяком случае приходится напрягаться, чего я категорически не выношу. Но в принципе это возможно.

— Хорошо, — сказала Полина. — А барашка бы ты разделать смогла?

— Что это такое? — взорвалась я. — Расследование преступления или слёт кулинаров?

— Она права, — воскликнула Изабелла, не понятно кого имея ввиду.

— Ты уже вернулась, — отметила я.

— Да, в желудке ужасная революция, — пожаловалась Изабелла. — Возможно придётся уйти опять.

Но мне было не до её желудка. Я кипела.

— Барашка разделывать трудно, — вынужденно согласилась я, — но если засадить нож строго между рёбер, то сил понадобится немного. Я имею ввиду уже ребра моего Фрысика.

— Да, но при условии, что твой Фрысик не будет сопротивляться, — с ядовитой усмешкой заметила Тамарка.

«До чего же трудно работать в таких условиях, — подумала я. — Все возражают! Ничего не принимается на веру! Нет, все же женщины невыносимые создания. Вот так ненароком и пожалеешь этих бедных мужиков. А если пойдёшь дальше, то начнёшь понимать и гомиков. Особенно, пообщавшись с моей Тамаркой, не говоря уже о Полине, Зинаиде и Изабелле. Татьяна же просто ходячий кошмар!"»

— Прокопыч был крепкий и крупный мужик, — тем временем продолжила Тамарка. — Хотела бы я посмотреть на того, кто умудрился его уложить.

«Кто бы говорил? — удивилась я. — Но только не она, побывавшая под моей доской.»

— Ещё посмотришь, — заверила я. — Если Сонька Мархалева берётся за дело, обязательно посмотришь. Но ближе к делу. Что я здесь могу сказать. Да, трудно завалить Фрысика. Да, крепкий он мужик, ему присуще желание жить, он будет яростно сопротивляться. Согласна, завалить трудно. Но возможно! Если перед этим неожиданно ударить его чем-нибудь тяжёлым сзади, как я Тамарку. Эффект вы видели все. Она завалилась на спину, и после этого ей можно было без всякой спешки прощупать все ребра и найти между ними то место, куда нож войдёт без проблем.

Боже, зачем я это сказала, глупая?! Как могла я так неосторожно забыться?!

— Ах, ты сучка! — кинулась на меня Тамарка. — Так вот почему у меня раскалывается голова! Так вот откуда на ней яйцо! Чем ты била меня? Чем? Говори!

И жены, эти подлые жены с удовольствием показали ей доску. Тамарка как увидела доску, так тут же снова и рухнула в обморок. Теперь уже по собственному желанию.

Впрочем, скоро она была на ногах и повела себя очень докучливо. Мне с трудом удалось её усмирить, и то благодаря лишь жёнам, которые горели желанием дослушать мои домыслы до конца. Прощения, правда, у Тамарки пришлось мне просить, лишь после этого она остыла и с любопытством спросила:

— А дальше?

В этих вопросах она мне очень доверяла, особенно сейчас.

— А дальше дело техники, — воскликнула я. — Если преступление готовилось заранее, значит были и те, кто должен был помогать в исполнении. Оставалось лишь выбрать момент и им, сообщникам, позвонить. Когда они приехали, несложно было их впустить. Кстати, вы обратили внимание на пятна крови? Как они расположены?

Жены опять тупо уставились на меня. Как они только живут, такие невнимательные? В дикой природе ими давно уже кто-нибудь пообедал бы.

— Капли расположены именно каплями, — пояснила я. — Они не смазаны нигде, только на двери. Там да, мазнули. Это потому, что Фрысик слишком крупный и с ковром не прошёл. То, что его закатали в ковёр, думаю, все уже поняли. Кстати, как это собирались делать и вы, — с удовольствием напомнила я.

— А к чему ты ведёшь? — простодушно спросила Татьяна. — Ну, капли, и что из этого?

— А то, что Фрысика не тащили, а несли. Взяли за руки за ноги и спокойненько понесли. Следовательно, в этом мероприятии принимали участие как минимум два человека. Два сильных человека. Слабый тянул бы волоком. Вот пойдёмте, посмотрите сами.

И мы пошли. Мы вышли в коридор, но крови нигде не было. На двери её не было тоже.

Меня охватили плохие предчувствия, гонимая ими я выбежала на лестничную площадку — она была чиста. Ни одной капельки!

Глава 12

Жены ахнули, а я вцепилась в роскошную шевелюру Изабеллы.

— Ах ты сучка! — кричала я. — Так вот в чем дело! Как же ты посмела! Ты всю жизнь вспоминать будешь только свой желудок!

Возможно, я убила бы её, но жены меня остановили, решив, что кара за Фрысика слишком тяжела. Изабеллу потащили на кухню и учинили допрос.

— Зачем ты это сделала? — строго спросила Татьяна.

Я с Изабеллой говорить пока не могла. Я слишком кипела.

— Чтобы не вызывали милицию, — почему-то рыдая, сообщила Изабелла.

Рыдала она вполне искренне, и я даже заподозрила, не я ли тому причина. Вообще-то я лупила её нещадно, потому что в гневе я страшна.

— А почему ты боишься милиции? — оживилась Тамарка.

Видимо ей понравилось задавать этот вопрос.

Изабелла посмотрела на Тамарку с недоумением, мол как же, так понятно почему.

— Мой и без того меня страшно ревнует, — сказала она. — А тут сразу выяснится, что я была на дне рождения у Фролушки. К тому же менты будут все записывать, а я должна буду на их вопросы отвечать, ну мой сразу же и узнает, что я с Фролушкой отношений не порвала. Да ещё выяснится много разного. Зачем это мне? Мой очень ревнивый.

— И не без оснований, — логично заметила Зинаида.

Тамарка победоносно обвела присутствующих своими наглючими глазами и спросила:

— Так что же, девочки, мы тут сидим? Трупа нет. Крови нет. Милицию вызывать бесполезно. Пора домой, мой Даня тоже умеет сердиться.

Я вскочила:

— Как это домой? Никто не уйдёт отсюда, пока я не докопаюсь до правды! Уйдёте только через мой труп!

— Ну, это дело нехитрое, — спокойно заметила Татьяна.

— А что мы её слушаем? — логично удивилась Зинаида, в позе зю прикуривая от конфорки. — Лично мне через три часа на работу. Просто встанем и пойдём. Что она нам сделает?

— И мне через три часа на работу! — испугалась Полина.

— И мне! — опомнилась Татьяна.

— И мне! — схватилась за голову Изабелла.

— Мама, видишь, всем на работу, — строго обратилась ко мне Тамарка. — Так что не кобенься, и пошли-ка с нами.

— Попробуйте, — пригрозила я.

— Да что она нам сделает? — рассмеялась Зинаида.

Ужас, как противно она это делает! Просто Шапокляк! Так смеялась моя учительница по-французскому, может поэтому я учила английский?

— Что я вам сделаю? — подбоченясь спросила я. — Всего лишь позвоню в милицию и сообщу все, что здесь было в эту бурную ночь. Вы и не дойдёте до своей работы, как окажетесь в каталажке!

Жены застыли. Они были сражены.

— А зачем тебе это надо, Мама? — изумилась Тамарка. — Трупа нет. Крови нет. Мили…

Я не дала ей договорить.

— Заладила, — трупа нет, крови нет, — закричала я. — Но я-то знаю, что все это было! Я-то не дура!

— Мы знаем, что не дура! — стараясь меня заглушить, завопила Тамарка. — Да тебе-то все это зачем? Пусть все остаётся как есть и пошли домой! Тебе что, больше всех надо? Что ты вцепилась в эту милицию?

— А ты не знаешь? — в свою очередь поинтересовалась я. — Не знаешь, почему я вцепилась в милицию? Так скажу тебе: чтобы выжить! Вы же грохнете меня! Удивляюсь, как ещё не грохнули!

— Да зачем? — в один голос закричали жены.

— Я же свидетель, — не без гордости ответила я и тут же свою мысль пояснила, не рассчитывая на их сообразительность. — Все слишком запутано. По моим предположениям, каждая из вас может быть убийцей.

— И даже я? — наивно изумилась Изабелла, складывая губки гузкой и показывая какая она лапочка.

— Ты особенно, — разочаровала я её. — Отличилась. Сначала предложила всем закатать труп Фрысика в ковёр и закопать на его же даче, после чего разделить имущество. Кстати, ход очень хитрый и умный. Пойди они все на это, тут же из свидетелей превратились бы в соучастников.

Все ахнули, а я продолжила:

— Удивляюсь, почему ты передумала. Видимо, посоветовалась с кем-то по телефону, и было решено, что соучастники не слишком надёжны, и будет верней если труп исчезнет вообще, как вроде его и не было. А потом ты замыла пятна крови.

Жены шарахнулись от Изабеллы и беспомощно посмотрели на меня.

— Но это не все, — сказала я. — Есть и другие варианты. Татьяна например. Она больше всех уцепилась за мысль закатать в ковёр Фрысика. И больше всех боялась милиции. А, зная язык Изабеллы, ей всего лишь надо было подождать, пока та ляпнет эту глупость про закатывание Фрысика в ковёр. Что касается пятен, тут Изабелла просто её опередила.

Все с ужасом уставились на Татьяну.

— Не все понятно и с Полиной, — продолжила я. — Она подозрительно долго относила нож, который мы отняли у Зинаиды. За это время нож можно было спрятать у стен Кремля. Думаю, именно тогда Полина помогала сообщникам избавляться от трупа.

Теперь взоры жён обратились к Полине. Бедняжка задрожала и покраснела. Она тут же вывернула свои кармана, приговаривая: «Вот! Вот!»

На стол легли драгоценности покойной матушки Фрола Прокофьевича.

— Он все равно обещал подарить их мне, — стыдливо мямлила Полина.

Жены обомлели от такой беспрецедентной наглости. Они даже нужных слов не нашли. Пользуясь этим, я продолжила.

— Есть вопросы и к Зинаиде. Её поведение мне вообще кажется самым странным. Что это она все хватается за нож? Это же противно её логике.

Все дружно уставились на Зинаиду.

— А правда, — воскликнула Изабелла. — Что это ты вдруг взяла моду хвататься за нож? Раньше у тебя такой моды не было.

— Думаю, это отвлекающий манёвр, — просветила всех я. — Чтобы Зинку никто не заподозрил. Это классика. Следуя логике, тот, кто намерен воспользоваться ножом, прилюдно за этот нож хвататься не стал бы, чтобы не привлекать к себе внимание. Именно поэтому тот, кто схватился за этот нож, автоматически выбывает из числа подозреваемых.

— И это все, что у тебя есть против меня? — нахально спросила Зинаида.

— Нет, не все, — ответила я, не собираясь раскрывать свои карты. — Пока сюда не приедет милиция, я больше и слова не скажу. Я не хочу подвергать свою жизнь опасности. Кто бы ни был из вас убийца, он больше всех боится меня, потому что я единственная вне подозрений, следовательно независима и управлять мною невозможно. Значит меня нужно убить. Просто удивительно, как ещё не прирезали меня под шумок. Но больше рисковать своей жизнью я не хочу. Чем я опасна преступнику?

— Чем? — это жены, они опять ничего не поняли.

— Да тем, что я могу заявить в милицию. Вы не можете, вы все боитесь, а я не боюсь и потому могу. Так я лучше сразу сделаю это и буду спокойно жить. Милиция, конечно же, никого не найдёт или посадит невиновного, но мне уже на это плевать. Вы все хороши, и нары давно по вам плачут. Главное, что я смогу жить без страха.

— А Тамарка! — внезапно завопила Татьяна. — Почему ты ничего не сказала про Тамарку?!

— Тамарка погрязла в грехах по уши, — заявила я, — но здесь она вне подозрений.

— Спасибо! Ты настоящий друг! — обрадовалась Тамарка, звучно целуя меня в «фарш».

Я взвыла от боли.

— Это тебе за доску, — добавила она.

Все остались довольны.

И тут Зинаида вдруг явила свою логику.

— А почему это обязательно надо думать, что убийца среди нас? — спросила она. — Имей мы такую способность, зачем было бы разводиться с Фролом, когда достаточно просто убивать всех его любовниц.

— Что ты хочешь сказать? — удивились жены. — Не юли. Говори прямо.

— Хочу сказать, что раз подозрения распределились между нами с такой равномерностью, то в них уже нет и смысла. Это то же, что ничего. Следовательно надо искать новую версию. И такая у меня есть.

— Срочно говори! — закричал жены.

Зинаида сделала жест, мол потерпите секунду, и буквой зю изогнулась над конфоркой. Жены с непередаваемым любопытством уставились на её тощий зад, не имея к этому заду ни малейшего интереса. Их любопытство, конечно же, было адресовано самой Зинаиде, а никак не её заду, но поскольку Зинаида исчезла из поля зрения…

Наконец Зинаида прикурила и, страшно клубя дымом, начала.

— Фрола убил посторонний мужчина, — тоном, не терпящим возражений, сказала она. — Этот же мужчина и вынес труп. Конечно, он был крупнее Фрола, но разве не бывает таких? Вот мой нынешний муж, к примеру, запросто мог бы Фрола убить и без всякого труда вынести его из квартиры. Когда бы он знал, что я здесь и не был бы так труслив…

— Ты что, хочешь сказать, что Фроку убил твой муж? — изумилась Татьяна.

— Ни в коем случае, — возразила Зинаида. — Мой муж безобиден, как таракан. Он пугается даже своей тени. По этой причине я меньше вас боюсь милиции. Всего лишь хочу сказать, что убийца нам не известен. Но Фрола он прекрасно знал и был с ним в контакте. Наверняка у него были причины грохнуть Фрола, но нам они тоже неизвестны.

— Но как он проник в квартиру? — удивилась я. — На окнах решётки, а дверь на задвижке, открыть которую невозможно снаружи.

Зинаида победоносно уставилась на нас, подняла вверх указательный палец и сказала:

— О!

Мы принялись гипнотизировать её палец.

— Преступник проник значительно раньше, — торжествуя продолжила Зинаида, — когда дверь была ещё закрыта на ключ.

Все смотрели на неё уже с уважением. Все, кроме моей Тамарки.

— Он что же, не мог выбрать менее людного места? — съязвила Тамарка, которая уже страдала от того, что столь удачная мысль пришла всего лишь в Зинаидину голову, а не в мою, то есть не в голову её легендарной подруги.

«И все же Тамарка, порой, бывает абсолютно трогательна,» — с нежностью подумала я.

— Возможно, он не знал о нашем торжестве, — оправдывалась Зинаида, — поэтому и проник в такой неудачный день, когда здесь собрались все мы, жены Фрола. Сначала он проник, собираясь дождаться Фрола и тут же его зарезать, а потом уже пришли мы. Первой пришла Полина.

Все уставились на неё.

— Я ничего не заметила, — поспешила сообщить Полина. — Я не выходила из кухни и занималась стряпнёй. Если преступник здесь и был, то вёл он себя вполне бесшумно.

— Все правильно, — подтвердила Зинаида. — Он спрятался, сами знаете, здесь можно спрятать целый полк. Спрятался и сидел, выбирая момент для убийства. Когда же пошли дела, мы начали скандалить и вышли из комнаты, он покинул укрытие, убил Фрола и спрятался опять.

— Это похоже на правду! — радостно констатировала Изабелла — самая первая подозреваемая.

Почуяв поддержку, Зинаида вдохновилась.

— Потом злодей выбрал удачный момент, — пугая нас, закричала она, — и… И! И утащил Фрола в свою машину. Возможно Сонька и права, — Зинка решила поощрить и меня, — по мобильному он мог вызвать подкрепление, и Фрола несли уже двое. Впрочем, двое могли проникнуть и сразу, а потом сделать все по тому сценарию, который нам уже хорошо известен. Кстати, когда я шла сюда, то заметила незнакомую машину во дворе. Она стояла напротив подъезда.

— И я заметила машину, — подпрыгнула от радости Полина.

— И я, — воскликнула Татьяна.

— И я, — сдержанно сообщила Изабелла, которая взялась за ум и старалась вести себя скромней: она уже не забегала вперёд и вообще, прикинулась молчуньей.

— Я тоже заметила машину, — нехотя сказала Тамарка.

И я вынуждена была признать, что рядом с подъездом стояла машина.

— Вот, а теперь её нет, — подытожила Зинаида. — Следовательно я права. Фрола убил незнакомец, который проник в его квартиру перед нашим приходом.

Со свойственной мне честностью, я молчала. Я была уязвлена.

«Потрясающе, — думала я. — Это очень похоже на правду, гораздо больше чем то, что нагородила я. Даже обидно, что не я это придумала. Может у Зинки и в самом деле логика? Похоже, и способность к анализу тоже ей присуща.»

— И что теперь? — спросила у меня Тамарка, всем своим видом выражая, что остальные ей противны. — Мама, как нам теперь быть? Ведь тогда выходит, что все мы в опасности, а не ты одна.

— Ты права, — согласилась я. — Преступник видел вас, слышал все ваши разговоры, и у него легко может возникнуть желание поубивать вас немедленно. Поскольку сразу это сделать сложно — слишком много визгу — он постарается сделать это поодиночке. Я бы на вашем месте уехала и где-нибудь отдохнула. Подальше от Родины.

— Я не могу, у меня бизнес! — закричала Тамарка.

— И я не могу, у меня наука! — заявила Зинаида.

— А у меня муж, — скучая, сообщила Изабелла.

— А у меня и бизнес и муж, — пригорюнилась Татьяна.

— А я терпеть не могу уезжать за пределы Родины, — очень патриотично выразила свою мысль Полина.

— Что ж, — вздохнула я, — тогда никак не смогу поручиться за то, что вы останетесь живы.

В общем, как это не глупо, мы разошлись по домам. Жены, постанывая и позевывая, без всякого сожаления удалялись от дома покойного прям-таки с неприличной скоростью. Одна я, сдерживая в себе желание прикоснуться ободранно щекой к родной подушке, отправилась на поиски трупа.

Я, пользуясь ранним часом, терпеливо обошла всех соседей, в надежде, что может быть кто-то видел что-нибудь для меня полезное. Ведь дом такой большой. Столько народу. И у каждого по два глаза. Это сколько же здесь глаз?!

По опыту знала: соберись лично я, когда поломан мусоропровод, вынести мусор в баки соседнего двора, и на пути то и дело будут появляться соседи, а потом по двору пойдёт слух, что Мархалева подбрасывает свой мусор в чужие баки, за которые не платит. Так неужели же кому-то так повезло, что вынесли целый мужской труп, никого на своём пути не встретив?

Нет, не повезло, очень скоро выяснила я. Сосед Фрысика с третьего этажа страдал бессонницей и курил на балконе. Он увидел как из подъезда две женщины вынесли какой-то очень длинный свёрток, похожий на скатанный ковёр. Судя по всему, свёрток был для них слишком тяжёлый, потому что женщины то и дело опускали его на асфальт, чтобы передохнуть и взяться поудобней. Свёрток они потащили через тротуар к дороге. Туда почти тут же подъехал автомобиль из которого вышел мужчина. Он помог этот свёрток загрузить, после чего уехал, а женщины, поправляя причёски, побежали обратно в подъезд. Все это происходило примерно в то время, когда пропал труп Фрысика.

Просто блеск! Все сходится. Теперь понятно, почему так заспешили домой эти жены. Как минимум двое из них совсем не были заинтересованы в опросе соседей. К огромному моему сожалению, сосед не смог назвать их более точных примет, чем туфли и платье. С уверенностью он утверждал лишь одно, что это были высокие и худощавые женщины.

Его легко понять, было слишком темно. Фонари во дворе не горели. Причём, по странному стечению обстоятельств не горели они именно в этот вечер.

А машина, которая привлекла всеобщее внимание, по иронии судьбы принадлежала именно этому соседу.

— Я всегда её там ставлю, — сказал он. — Никто не возражает, и мне очень удобно.

— А куда же она делась среди ночи? — спросила я.

— Сын работает в ночную смену. На ней он и уехал.

Просто, как и все в этой жизни.

Глава 13

Я пришла домой, рухнула и заснула. Евгений пытался требовать объяснений, но я их дать никак не могла по чисто физическим причинам.

Бессонная ночь, окровавленный труп, его исчезновение, изматывающее общение с жёнами, нависшая угроза смерти — все это сказалось для Евгения самым печальным образом: я проспала до вечера. Все это время он мучился и изнывал от невозможности устроить мне скандал.

Зато как он «оторвался», когда я проснулась!

Передать не могу как громыхал он на меня, как обвинял во всех грехах, о которых я даже не слыхивала, не говоря уж о том, чтобы их совершать. Евгений же убеждал меня, что я и не на такое способна. Особенно, почему-то, он ополчился на покойного мужа Тамарки. Он безмерно возмущался приходом в наш дом Фрола Прокофьевича и дальнейшим моим с ним уходом.

Я же Евгению не прекословила, а помалкивала, забавляясь чёрным кофе со сгущёнкой (сливок в доме не оказалось, лучше бы он об этом подумал) и сигаретами. Курила одну за другой.

— Это твой последний день рождения! — грозно постановил Евгений.

Мне сделалось дурно — неужели погибну?

— Больше к этому ублюдку не пойдёшь! — несколько мягче пояснил свою мысль Евгений, и я успокоилась, уже понимая, что он имеет ввиду несчастного Фрола Прокофьевича.

— Само собой, — охотно согласилась я. — Для него это тоже был последний день рождения.

— Почему? — опешил Евгений.

— Потому, что Фрол Прокофьевич убит, — между короткими глотками кофе обыденно сообщила я.

— Так ему и надо, — так же обыденно обрадовался Евгений, наливая кофе и себе, хотя сам дырку мне в голове проделал, убеждая, что пить кофе на ночь вредно. — Так ему и надо, — бормотал Евгений, щедро заправляя кофе сгущёнкой, — будет знать, как приставать к чужим жёнам… Постой, — наконец дошёл до него полный смысл сказанного мною. — Как это убит? Вы что, не доехали? Где же ты тогда была почти сутки?

«С ума можно сойти какая ревность! — внутренне ужаснулась я. — Бешеная ревность! Причём, без всякой причины! Раньше этого не было. Раньше ревновала я. Но я-то хоть делала это с некоторыми основаниями — Евгений младше меня на пять лет. А он-то почему бесится? Может права Тамарка? Может это все потому, что я слишком тяну со свадьбой?»

— Успокойся, любимый, — проворковала я. — Мы доехали, и я была там, куда и направлялась — на дне рождения Фрола Прокофьевича.

— Где же тогда его убили? Только не сочиняй, что прямо на дне рождения!

— Женечка, тут мне и сочинять не надо, потому что именно так все и произошло. Кто-то без меня постарался — сочинил. Теперь даже хоронить нечего. Тамарка безутешна, — на всякий случай приврала я, чтобы размягчить ожесточившееся сердце Евгения.

Он чуть не подавился кофе и рявкнул:

— Ничего не пойму!

— А что тут понимать, — скучая, вздохнула я. — Только сели за стол, только поздравили, подарили подарки, выпили, закусили и…

Я сделала жест, недвусмысленно передающий, что Фролу Прокофьевичу уже ничем нельзя помочь.

— Что, совсем? — спросил Евгений.

— Абсолютно, — живописно закатывая глаза, заверила я.

Евгений сразу прекратил ненавидеть Фрола Прокофьевича и забеспокоился:

— Что, разрыв сердца?

— Хуже, — сказала я. — Разрез. А может быть и прокол. Крови-щии!

Евгений растерялся:

— Нет, правда?

— Ну конечно.

— Ты не шутишь?

— Кто этим шутит? — обиделась я.

Он заёрзал на стуле и потянулся к моим сигаретам, окончательно забыв про свой здоровый образ жизни, которым пытал меня уже несколько месяцев.

— Так что же там произошло? — слегка раздражаясь, поинтересовался он. — Скажешь ты или нет?

Я глубоко задумалась.

— Вообще-то, дорогой, — ответила я после длительной паузы, которую Евгений, к его чести, выдержал стоически, — перед тем, как расстаться, все мы (я имею ввиду себя и жён покойного) дали друг другу клятву никому о происшедшем не рассказывать, а я сижу и треплюсь своему мужу.

— Думаю, в их домах происходит то же самое, — заверил меня Евгений.

— Ты что? — испугалась я. — Те мужья понятия не имеют, где всю ночь были их жены. Многие думают, черти что!

Зря я это сказала.

— Например? — насторожился Евгений.

— Например Татьяна своему мужу наплела, что она у матери. Изабелла поступила аналогично. Это я одна такая дура, которая выложила всю правду разом.

— Потому, что совсем обнаглела, — возмутился Евгений. — Потому что тебе плевать на моё мнение! Именно поэтому ты и дрожишь за свою свободу!

Почему я дрожу за свободу из его слов было абсолютно не ясно, но не это волновало меня. Мне стало обидно другое: жизнь моя, можно сказать, повисла на волоске, я в одном шаге от смерти, а со стороны близких такая чёрствость.

— Знаешь что, — выпалила я, — с того момента как был убит Фрол Прокофьевич лично я за свою жизнь не дала бы и копейки!

Евгений (а выкрикивая обидные для меня слова, он вскочил со своего места) где стоял, там и сел.

— Лично я за твою жизнь не дал бы и копейки ещё до убийства Фрола Прокофьевича, — спокойно сказал он. — Потому что жизнь твоя праздна и бездарна. Вместо того, чтобы заниматься делом, ты бегаешь по подругам и сплетничаешь с вечера до утра, а в свободное от этого время ты самовлюбленно разглагольствуешь перед читателями и предаёшься обжорству, которое почему-то называешь диетой.

— Это уже оценка! — вскипела я. — И за неё ты ответишь! Если ты такого плохого мнения обо мне, зачем тогда тянешь меня в загс?

— Хочу тебя спасти, — с чрезвычайно важностью сообщил Евгений.

Не знаю, может где-то есть на свете чуткие заботливые люди, не способные к несправедливым замечаниям и вредным поступкам. Не знаю, может они и есть где-то, но мне такие почему-то ни разу не попадались. Мне, почему-то, все время встречаются вот такие, как этот Евгений. Что он делает? Я сообщила ему о смерти Фрола Прокофьевича, потом о возможно скорой своей кончине, а ему хоть бы хны. Он продолжает меня пилить. И как противно он это делает!

— Почему тебе на все наплевать? — мучительно страдая, спросила я.

— Потому, что иначе я не выживу, — отрезал он и добавил: — Рядом с тобой.

— Ах так!

Я вскочила со своего места и подлетела к нему.

Евгений насторожился, словно я собиралась его бить. Он вжал голову в плечи и, якобы глядя прямо перед собой, все же опасливо косил на меня.

— Ты слышал, что Фрол Прокофьевич убит? — ставя руки в бока спросила я.

— Слышал, — недовольно буркнул Евгений.

— Ты слышал, что и со мной скоро произойдёт то же? — дрожащим то ли от слез, то ли от гнева голосом спросила я.

Евгений, наконец, осмелился посмотреть на меня.

— Каждый раз, когда ты возвращаешься с очередной гулянки, я слышу истории, холодящие кровь и шевелящие волосы. Извини, но привык.

— Интересно, что ты скажешь, когда Тамарка пригласит тебя на похороны.

— Ты же сказала, что как бы нечего хоронить, — напомнил Евгений.

— Да, труп пропал, но когда-то же он найдётся. Я уже иду по следу.

И я зарыдала, вернувшись на своё место.

Слава богу против этого у моего Евгения ещё не было иммунитета. Он смягчился и спросил:

— Почему ты плачешь?

— А как мне не плакать? — воскликнула я, как тот зайчик из сказки про лубяную избушку. — Когда у других мужья как мужья, а мой полнейший истукан, которому все, ну буквально все по барабану.

Евгений окончательно растаял, даже погладил мою голову.

— Сонечка, ты тоже должна меня понять, — сказал он. — Ты, порой, ведёшь себя слишком вольно, а что касается этого Фрола Прокофьевича.

Тут голос Евгения вновь обрёл металл.

— Твой Фрол Прокофьевич вот как меня достал, — уже прогремел Евгений и провёл по горлу рукой. — Завалиться ко мне в дом и едва ли не на глазах у меня приставать к моей жене! До сих пор жалею, что не набил ему морду!

«И уже не набьёшь,» — подумала я и хотела возразить своему пылкому Евгению, но он уже слишком завёлся и не желал меня слушать.

— Молчи! — прогремел он. — Как могу я верить хоть чему бы то ни было, связанному с ним, с этим негодяем? Слышал я, как он уламывал тебя! Ха! Он хотел тебе сделать приятно! Для этого есть я! Уж он-то должен был знать! И теперь мне сообщают, что он убит. Я всю ночь не спал, блин! Всю ночь сходил от ревности с ума, только об этом негодяе и думал, жалел что не набил ему рожу, а ты требуешь от меня сочувствия? Он убит? Кто убил эту скотину? С удовольствием пожму этому парню его честную руку!

Я схватилась за сердце, закатила глаза и простонала:

— Боже, Женя, что ты говоришь? Мы же христиане!

— Говорю, что думаю. Кто убил его?

Я и глазом моргнуть не успела, как выложила Евгению подчистую версию Зинаиды, хотя сама уже не верила ей абсолютно, но уж очень мне хотелось знать оценку моего умного Астрова. Теперь, когда он не духе и все в нем кипит, он не будет стесняться в выражениях, а что может быть приятней для женщины, чем услышать ядрёную критику в адрес своей сестры.

Я выложила версию Зинки-пензючки.

— Что за чушь? — выслушав, изумился Евгений. — Ты хочешь, чтобы я верил в этот маразм?

— Я не требую, а всего лишь рассказываю версию, которую сочинила Зинаида, — ответила я, млея от удовольствия в предвкушении того, как мой Евгений раскритикует эту версию в пух и прах.

Евгений минут пять смотрел на меня, а может и больше.

— Вы что, — спросил он, — спокойно сочиняли версии, пока мужик с ножом в груди на полу валялся?

Я потупилась, понимая, что это не очень хорошо.

— А если он был ещё жив? — строго спросил Евгений. — Такое бывает.

Я пожала плечами и ещё ниже опустила голову.

— А если ему требовалась ваша помощь?

— Он же не стонал, — промямлила я.

— А если он был без сознания?

Признаться, во мне заговорила совесть.

— Его все равно похитили, — в качестве слабого оправдания сказала я и оптимистично предположила: — Может они увидят, что он ещё не совсем умер и окажут ему помощь…

— Обязательно, — заверил Евгений, — думаю, уже добили, если этого плейбоя угораздило выжить. Но это не моя забота. Это к тому, у кого больше сочувствия и сострадания. А что касается измышлений Зинаиды, видимо ей было выгодно это придумывать.

Я сделала вид, что опешила и, наивно хлопая ресницами, спросила:

— Ты о чем?

Евгений изумился:

— Как это о чем? Неужели ты поверила в то, что нормальный здоровый мужик, а тем более киллер, будет залезать в квартиру к своей жертве, да ещё убивать эту жертву ножом? И это при том, что в нашей стране плюнешь и обязательно попадёшь в пистолет.

«Боже мой, как это умно! — поразилась я. — И главное, очевидно! А ведь он-то не знает про тех двух женщин. А я-то дура сразу поверила. Жаль, что не слышит его Зинаида.»

— Ещё труднее предположить, — продолжил Евгений, — что этот киллер оказался такой тупой, что залез в квартиру с кандачка. Ха, это ж додуматься надо, — рассмеялся он. — Киллер залез убивать, а там день рождения и все жены собрались! Это что, цирк? Даже для цирка слишком приторно.

«Правда! Все правда! — с гордостью за своего будущего мужа подумала я. — Как он у меня умен!»

— Ну ладно, допустим залез киллер, — тем временем продолжал Евгений. — Видит — бабы, ну и перенёс бы убийство на другой день, нет же надо обязательно на глазах у всех грохнуть, а потом сидеть и прятаться. А вдруг вы не оказались бы такими дурами? Вдруг сразу вызвали бы милицию? Где бы он был сейчас, этот кретин? Нет, Соня, поведение совершенно не мужское и удивительно как ты могла на такую лажу клюнуть, — заключил Евгений.

После этого я готова была верить буквально всему, чтобы он мне тут ни сказал.

— А как, Женя, как на самом деле все было? — задыхаясь от нетерпения, спросила я.

— Как? А фиг его знает. Думаю, грохнул кто-то из жён. Дал по башке чем-то увесистым, тот брык, а тут можно и ножик между рёбер пихнуть, а потом отправиться спокойненько пить чай к остальным таким же наивным, как ты.

Боже, как я обрадовалась! Как обрадовалась! Загордилась даже!

— Женька! — закричала я. — Я-то не наивная! Я-то предположила все точь в точь как сказал только что ты! А Зинка меня с панталыку сбила.

— Вот эта Зинка Фрола твоего и пришила, — небрежно бросил Евгений.

Но я же теперь верила каждому его слову. Он бросил, а я вцепилась, да как закричу:

— Женька, давай говори зачем она это сделала? Раз ты такой умный, давай говори.

Назвать мужчину умным, все равно, что произвести его в генералы. Мой Евгений сразу вытянулся, заважничал, дымком от сигареты затянулся.

— А что, скажу, только знать надо, что там на самом деле происходило.

Ну, я сдуру все ему и выложила, как мы с Фролом Прокофьевичем жён дурили, как он про свою женитьбу на мне им сообщил, какой после этого был скандал и чем это все закончилось. Потом рассказала про показания свидетеля — соседа Фрола Прокофьевича.

Евгений слушал внимательно, курил, пыхая дымом, а потом, сузив глаза, и говорит:

— А что это они так быстро вам поверили? Вы что, повод им давали?

«Опять двадцать пять! — разозлилась я. — Ну сколько можно?!»

— Женя, — вскипая сказала я, — повода мы не давали, но жены поверили, потому что шляпа. Фрол Прокофьевич подарил мне дорогую шляпу, их это убедило. Видимо он был не дурак и хорошо все продумал. Уж он-то знал своих жён.

Когда я начинаю злиться, мой Евгений обычно успокаивается. Уж не знаю, чем это можно объяснить и можно ли, но пользуюсь я этим регулярно для его же блага.

— Ладно, — махнув рукой, сказал он, — фиг с ним, с Фролом, давай разбираться в ситуации.

И мы начали разбираться. И так и этак прикидывали, в итоге Евгений сказал:

— Насчёт того, что тебе грозит опасность, думаю, это полная лажа. Голову могу дать на отсечение, что версия с посторонним человеком, пробравшимся в квартиру — ерунда. Зачем это придумала Зинаида? Может хотела, чтобы ты отпустила её домой и не хотела связываться с милицией.

— Почему?

— Ну, мало ли. Она занимается наукой, а тут такое дело. А может и по другой причине. Мне кажется такая, запросто убить могла. К тому же она высокая, а тебе сказали, что труп тащили высокие женщины, но с другой стороны я не стал бы слишком доверять утверждениям этого соседа. Определить рост с третьего этажа, да ещё когда женщины что-то тащат наклонившись? Это вряд ли. Там Полину от Татьяны не отличишь, тем более, что темно. К тому же, не обязательно, что обе они — жены покойного. Женой могла быть одна, а вторая пришла лишь помочь.

— Но они же обе вошли обратно в подъезд, — напомнила я.

— Да, вошли, но одна из них могла позже выйти, и этого мог не увидеть сосед.

— Черт, высокие мы все, кроме Полины.

— Не знаю, почему, но мне кажется, что скорее всех убить могла Татьяна.

— А мне кажется из этих некудышних бабёнок убить могли все, исключая мою Тамарку.

Евгений с улыбкой загадочно посмотрел на меня и изрёк:

— Я бы и Тамарку не исключал.

— Ну что ты!

Я, как верная подруга, согласиться с этим не захотела, но слова его мне понравились.

Однако, теперь у меня появилась уверенность, что обвели меня на этом дне рождения вокруг пальца.

И, главное, кто обвёл?

Какая-то зачумлённая Зинаида с этими своими тараканами.

И все с радостью ей поверили. Подумаешь, учёная. Да ничем она меня не ученей!

У меня даже побольше этих степеней!

Работать я действительно никогда не любила, потому и не работала, но уж учиться-то я училась.

Да ещё как!

Предостаточно!

«И зря, — я подумала, — Евгений наделяет этих жён таким миролюбием. Зря он думает, что мне ничего не грозит. Это он их плохо знает. Что там — знает? Он не знает их совсем. Такие запросто уберут меня как свидетеля, но ничего. Я их выведу на чистую воду.»

Я решила, что начинать надо с причины. Ведь не просто так грохнули они своего муженька. Ведь есть же у них причина.

«Они» не потому, что я окончательно предполагала их артельное участие, а потому, что точно не могла указать ни на кого. Во всяком случае до того, пока не узнаю причину.

Я вспомнила, что Тамарка и Татьяна говорили что-то про акции. Вот с этих акций и решила я начать. На следующий же день позвонила Тамарке, но она, как назло, не могла со мной говорить. Слишком занята. Тогда я позвонила Изабелле.

— Приезжай, — сказала она. — Кое-что обсудим.

Я надела леопардовый костюм, замотала свой «фарш» платком, сунула на нос очки и поехала.

Поехала без шляпы, потому что шляпа (о, горе!) пострадала в потасовке.

Глава 14

Я поехала к Изабелле.

Так уж получилось, что я знала о её маленькой слабости: наша красотка обожала бисквитные пирожные, но с большими опасениями позволяла себе это удовольствие.

К Изабелле я ехала на такси и когда уже почти подъезжала к её улице, вдруг вспомнила, что вчера на дне рождения была неприятно поражена — так изумительно восстановилась её, ещё недавно расплывшаяся фигура. Думаю, Изабелла питается только жиросжигатеями.

«Сделаю-ка ей диверсию,» — подумала я и попросила таксиста остановиться около кондитерского магазина.

С громадным нетерпением ворвалась я в магазин, подбежала к продавщице и воскликнула:

— Мне штук двадцать бисквитных самых калорийных для подруги!

Продавщица мигом меня поняла и дала то, что требовалось.

Очень довольная, я отправилась к Изабелле, бережно прижимая к груди пластиковый пакет с бисквитными пирожными, словно это какая-то драгоценность.

Надо сказать, я впервые была у Изабеллы, но без труда отыскала дом и подъезд. Я уже собиралась войти в лифт, но меня остановил культурный молодой человек очень приятной наружности. Этакий пай-мальчик — в руке футляр, а в нем то ли альт то ли скрипочка, и ещё пакет в другой руке. Довольно тяжёлый пакет, судя по всему.

— Простите, — он мне говорит. — Вы не поможете открыть этот ящик?

И он показал на один из почтовых ящиков. Ящик как ящик, таких тьма на любой стене в каждом подъезде.

— Охотно, — сказала я, — при условии, что вы подержите мой пакет.

— Ну, конечно, — любезно согласился он.

Я отдала ему пакет, (бедняга принял его чуть ли не в зубы) он дал мне ключик, я открыла ящик, достала из него газеты, ещё газеты, какие-то письма и журналы…

О! Какие это были журналы! Я так и обомлела. Журналы мод. Мне тут же захотелось бросить все и изучить их от корки до корки, не сходя с места. Я за малым так не поступила, намертво забыв и про мальчика со скрипочкой и даже про Изабеллу, но позади меня раздалось смущённое покашливание.

Я оглянулась. Ну да, мальчик со скрипочкой, притопывая от нетерпения, знаками мне показывал, что ужасно спешит и хотел бы получить свою почту.

Нехотя я отдала его газеты и журналы, взяла свой пакет и вошла в лифт. Уже собралась нажимать на кнопку, но вдруг услышала приятный мужской голос:

— Простите, захватите меня.

Парень был так хорош, что я не удержалась и захватила.

Когда двери закрылись и лифт пошёл вверх, парень потянул на себя мой пакет и сказал:

— Давайте я вам помогу, вы так были любезны.

— Спасибо, он не тяжёлый, — сказала я.

Но парень пакет уже отобрал и при этом так странно смотрел на меня, что я смутилась («фарш» и фингалы очень тому способствовали), отвернулась и пробормотала:

— Вы что, гипнотизируете меня?

— Нет, любуюсь, это потому, что вы очень красивая, — сказал он.

У меня был шок. Приятный шок.

Вот она я! Даже с «фаршем» и фингалами не утратила способности восхищать мужчин.

Захотелось ответить этому милому молодому человеку. Что-нибудь тоже лестное и приятное, но лифт очень невовремя остановился. Это был этаж Изабеллы. Парень с поклоном протянул мне кулёк, мы обменялись тоскливыми взглядами, лифт пошёл вверх, а я пошла к Изабелле.

Я сделала всего несколько шагов, как услышала за своей спиной уже женский голос, пожалуй, даже старушечий.

— Простите!

Оглянулась, это действительно была старушка. Этакий божий одуванчик.

— Простите, — сказала она.

— Вам нужно что-то достать или подержать? — спросила я.

— Нет, всего лишь хочу знать который час, — с улыбкой ответила старушка.

Она повернула мою руку, и сама посмотрела на мои часы, потом сказала «спасибо» и пошла к лифту. В этот момент распахнулась дверь Изабеллы, и она сама показалась на пороге.

— Я тебя жду, — сказала Изабелла. — Слышу пришёл лифт, выбежала посмотреть. О! — отшатнулась она, так я была эффектна. — Ты снова в своём костюме! И в новых очках! Без шляпы даже лучше.

— Конечно, ведь ты же поломала её, — с обидой воскликнула я.

— Глупости, я поломала твои очки, — возразила Изабелла, знаком приглашая меня пройти в её квартиру. — Шляпу поломала Тамарка.

— Ах, я не помню зла, — вздохнула я и вошла в прихожую.

— Я тоже зла не помню, — делая губки гузкой, буркнула Изабелла.

Это меня удивило. Что ей помнить? Но я решила промолчать.

В прихожей я осмотрелась и восхитилась:

— А у тебя очень славненько. Я кое-что тебе принесла, то, что ты обожаешь.

И я протянула ей кулёк с пирожными.

Изабелла увидела пирожные, от удовольствия закатила глаза и воскликнула:

— Какая прелесть! Конец моей фигуре! Но чтобы тебе не было обидно, я тоже постаралась. Я знаю, что ты обожаешь шоколадные конфеты и приготовила целую коробку.

И она протянула мне коробку ассорти.

Я тоже от удовольствия закатила глаза и воскликнула:

— Какая прелесть! Конец моей фигуре! Но зачем ты так потратилась? Это же дорого.

— Мне это обошлось бесплатно, — похвасталась Изабелла.

Я сделала ей глаза и сказала:

— Вот как?

— Да нет, не то, что ты думаешь, — успокоила меня Изабелла. — Просто так, один поклонник. Буквально на днях начал за мной приволакивать. Я с ним случайно познакомилась. Ну что, пошли пить чай с пирожными и конфетами?

— Пошли, — согласилась я.

Изабелла привела меня в гостиную, обставленную довольно мещански, усадила на диван и двинулась на кухню готовить чай.

Я же долго на диване усидеть не смогла и отправилась на экскурсию. Моё внимание привлекли вазы, выстроившиеся в ряд на широкой полке. Четыре великолепные вазы, я бы даже сказала кубки. Да каменные кубки — то ли яшма, то ли оникс — с такими роскошными крышками. Просто чудо!

— Изабелла! — крикнула я. — Ты что, занималась спортом?

— Что? — спросила из кухни Изабелла. — Громче! Ничего не слышу!

— Это твои награды? — ещё громче крикнула я, потрясая в воздухе кубком.

— Ничего не слышу! — вновь ответила Изабелла.

— Ну и черт с тобой, — сказала я и сняла крышку, перевернула кубок, собираясь заглянуть в него — на меня высыпалась какая-то гадость.

Что-то чёрное, похожее на жжёную бумагу. Короче, пепел.

Я сразу вспомнила своего сынишку Саньку и подумала: «Но у Изабеллы нет детей. Что же она развела в своём доме такую грязь?»

Об этом я не переминула сообщить вошедшей в комнату с подносом Изабелле.

— Что же ты бросаешь эту гадость куда придётся? — спросила я.

— Какую гадость? — рассеянно сказала она, ставя поднос на столик.

И тут Изабелла подняла глаза на меня и, увидев в моих руках раскрытый кубок, вдруг завопила, как резанная. От неожиданности я выронила довольно-таки тяжёлый кубок из рук, он упал мне на ногу, я тоже взвизгнула, а кубок покатился, рассыпая остатки пепла по вполне приличному ковру.

— О, мой Хрюздик! — завыла Изабелла и бросилась на ковёр собирать пепел.

Да где там. Он так рассыпался, что это уже было невозможно.

— Мой Хрюздик! Мой Хрюздик! — вопила Изабелла. — Прости, что опять не уберегла тебя-яя!

«Да она спятила!» — ужаснулась я, потирая ушибленную ногу.

— Что за Хрюздик такой? — негодуя, спросила я. — И почему ты ревёшь? Ведь ничего же не произошло. Даже ваза цела.

— А Хрюздика-то нет уже! — горестно выла Изабелла. — И его не вернуть!

Каким-то невероятным образом ей удалось нащипать вместе с ковровой ворсой и немного пепла. Она высыпала эту ужасную смесь в вазу, накрыла её крышкой, жалобно подвывая, поставила вазу обратно на полку и нежно её погладила.

Я терялась в догадках, склоняясь все же к тому, что у Изабеллы большие нелады с её собственными мозгами, а если уж быть до конца откровенной — налицо первые признаки шизофрении.

— Как же ты так неосторожно? — смахивая слезу, с укором спросила у меня Изабелла.

— Неосторожно — что? — разозлилась я. — По сию пору я ничего не сделала, если, конечно, не прикажешь считать преступлением то, что я взяла с полки вазу и сняла с неё крышку.

— Ты высыпала моего Хрюздика, — искренне страдая, сообщила Изабелла.

— Что ещё за Хрюздик такой? — спросила я.

Я давно хотела знать.

— Это мой второй муж, — скорбно поджимая губы, сообщила Изабелла. — Я его вдова.

— О, боже! — я схватилась за сердце. — Ты хранишь его здесь? Почему не сдала в колумбарий?

— Мне приятно иметь его прах рядом, — призналась Изабелла.

«Звучит довольно-таки двусмысленно,» — подумала я и, содрогаясь, спросила:

— А что же в других вазах?

Изабелла подошла к полке и, нежно поглаживая вазы, начала перечислять:

— Вот в этой мой третий муж, Барбахвылька. Он был такой забавный, что я дала ему это прозвище. Вот в этой вазе мой четвёртый муж, Блямзик. Он тоже был милый. А вот в этой вазе мой пятый муж, Кузидябка.

— Ты же говорила на дне рождении, что поменяла четырех мужей? — возмутилась я. — Откуда же взялся пяты? И ещё есть живой, теперешний муж.

— Скромность женщину только украшает, — ответила Изабелла и продолжила: — Мой пятый муж Кузидябка. Он был немного ворчун…

Потрясение моё было велико.

— И что же, они все умерли? — с трудом переводя дыхание, спросила я.

Изабелла грустно кивнула:

— Увы, да. Фролушка мой единственный муж…

— Который улепетнул от тебя живой? — ядовито продолжила я за Изабеллу. — И ты решила исправить ошибку?

— Ну что ты! — испугалась Изабелла. — Это не я! Я никогда бы не рискнула. Я и ножа-то боюсь.

— Бог с тобой, — сказала я, — давай пить чай.

Мы уселись на диван, но разговор уже не вязался. Я хотела расспросить Изабеллу про акции, но после потери пепла Хрюздика она была в очень задумчивом настроении и почти меня не слушала.

А тут ещё к ней приятельница пришла с собакой. Собака прыгала на меня и все пыталась лизнуть, а её хозяйка уговаривала не пугаться и заверяла, что собака не кусается. Можно подумать, я боялась того, что собака меня укусит.

Порой меня раздражают эти собачники. Им почему-то всегда кажется, что нормальные люди только и мечтают о том, чтобы собака облизала их с головы до ног.

В общем, я поняла, что пора сматывать удочки и спросила:

— Изабелла, ты не против, если я возьму с собой эту коробку с конфетами?

— Конечно-конечно, — сказала Изабелла. — Ведь я тебе её подарила.

«А я тебе подарила пирожные,» — подумала я и отправилась домой, вовсе не собираясь эти конфеты есть. Уж я-то не дура, портить свою фигуру. Конфеты я взяла для своего сына Саньки.

Дома я у двери квартиры нос к носу столкнулась с Евгением. Он куда-то ужасно спешил.

— Ты куда? — спросила я.

— К Серому в больницу! — со всем трагизмом сообщил Евгений.

Серый — его друг. Довольно-таки бестолковый малый. С ним вечно происходят какие-то несуразности.

— К Серому? — удивилась я. — А что с ним?

— Он снимал с каруселей детей и поломал ногу. Парень за малым не совершил подвиг, — порадовался за друга Евгений.

Признаться, я удивилась и сказала:

— Да? Ну тогда передавай ему от меня…

Я замялась, борясь с собой, а Евгений тут же протянул руку, собираясь уже брать мою коробку с конфетами.

— Передавай ему от меня привет, — поспешно закончила я.

На лице Евгения отразилось разочарование. Мне стало жаль его, и в порыве щедрости я добавила:

— И вот эти конфеты.

Евгений схватил конфеты и убежал.

В общем, день прошёл бездарно. А ночью меня разбудил звонок Изабеллы.

— Что ты сучка мне принесла? — злобно вопила в трубку она.

Я ещё не совсем проснулась, а потому вяло отреагировала на «сучку». Точнее, вообще никак не отреагировала, а спросила:

— Что я тебе принесла?

— Пирожные! — задыхаясь от гнева, сообщила Изабелла. — Они отравленные!

— Ты что, умираешь? — испугалась я.

— Я-то нет, а вот собака — да!

— Какая собака?

— Та, которая была у меня в гостях. Она слопала твои пирожные, пока мы с приятельницей примеряли новое платье. Теперь хозяйка собаки через каждые пять минут звонит и ругает меня, и грозит, что за собаку я заплачу!

Я задумалась. Пирожные покупала в магазине, сразу же пошла к Изабелле. Отравленные? Как такое может быть? Тогда с той собакой перемрёт добрая часть города.

— Ты не ошиблась? — спросила я. — Может собака загинается от чего-нибудь другого?

— Собака уже загнулась и не знаю, может и от чего-нибудь другого, но блевала она твоими пирожными, и хозяйка утверждает, что кормит её только один раз в день ужином.

«Просто живодёрка какая-то! — подумала я. — Она сама-то хоть пробовала есть один раз в день? Я пробовала, думаю, это ещё хуже, чем загонять под ногти иголки.»

— Так ты говоришь, что собаку кормят один раз в день? — для верности переспросила я. — Не маловато? Ты ничего не перепутала?

— Нет, не перепутала! — отрезала Изабелла. — Эта собака тоже сидит на диете, поэтому её кормят только ужином, пропуская все остальное. До ужина она не дожила!

— Какой ужас! — только и смогла сказать я.

— Чтобы завтра утром ты была у меня! — чувствуя себя хозяйкой положения, приказала Изабелла и бросила трубку.

Я перевернулась на другой бок и уже не смогла заснуть до утра.


* * *


Утром я проводила на работу Евгения, не сказав ему о пирожных ни слова, чтобы не поднимать паники. Потом я привела себя в порядок. Много времени отнял «фарш». Я пыталась его загримировать, потому что не могла уже ходить в платке. Во-первых, резко грянуло лето, и стало жарко, во-вторых — все обращают внимание. Мучалась я долго, но «фарш» гримироваться не пожелал — на щеках появилась короста из крем-пудры и румян. Пришлось смириться с платком.

Я позавтракала и уже собралась ехать к Изабелле, как из прихожей донёсся панический звонок. Жутко нервничая от плохих предчувствий, я открыла дверь — на пороге стоял Евгений. Вид у него был чрезвычайно возбуждённый.

— Уже вернулся? — удивилась я.

— Ты что мне, блин, вчера дала? — явно психуя, спросил он.

— Что? — испугалась я.

— Конфеты! Те конфеты отравленные! Серый угостил ими медсестричку, бедняга выжила лишь благодаря тому, что под рукой оказалась реанимация!

С криком «ах, мой Санька!» я едва не упала в обморок, но на ногах удержалась и секундой позже уже ликовала. Я просто счастлива была, что подарила конфеты Серому, хотя заранее знала, что он подарит их какой-нибудь барышне. Простите за эгоизм, но если кому-нибудь обязательно надо отравиться, так пусть это будет лучше барышня, чем мой сыночек Санька.

— Серый уже даёт показания, — поставил меня в известность Евгений.

Я опешила:

— Какие показания?

— Правдивые.

— Кому?

— Да ментам, кому же ещё! — рявкнул Евгений.

Он почему-то сильно психовал.

— Серый даёт показания? — слегка занервничала и я. — Он же недотёпа! Бог знает чего он там сейчас наговорит!

— Уже наговорил, — успокоил меня Евгений. — Серый во всем признался.

Я схватилась за сердце:

— Бог мой, что он сказал?

— Что понятия не имеет кто принёс ему эту коробку. Менты ещё ничего не знают, но уже решили, что это попытка убийства.

— Очень мудрое решение, — одобрила я.

— Зря радуешься, завели дело, к Серому приставили охрану, коробку отправили на экспертизу.

— Тоже неплохо. Во всяком случае будем знать что это за яд.

Евгению не понравился мой оптимизм.

— Зря радуешься! — закричал он. — Серый тебя возненавидел!

— За что? — изумилась я. — Всегда была с ним так добра.

— Говорю же, к нему приставили охрану, что препятствует его свободному общению с медперсоналом от восемнадцати до тридцати. Я имею ввиду возраст персонала.

— Я поняла, — заверила я, не разделяя его трагизма. — Ничего страшного, должно же хоть что-то способствовать его нравственности. Не думаю, что он верен Елене. Она женщина достойная и заслужила лучшего к себе отношения. Но не будем об этом. У меня к тебе просьба, не забудь сообщить, что за яд содержался в конфетах.

— А где ты их взяла? — внезапно заинтересовался Евгений.

— Меня угостила Изабелла.

— Вот же сучка!

— Не волнуйся, я не осталась в долгу и угостила её отравленными пирожными.

Евгений ужаснулся:

— С ума вы что ли посходили?

— Не знаю, — задумчиво ответила я, — надо разбираться.

Глава 15

Я тут же отправилась разбираться к Изабелле.

Изабелла была в ужасе. Дверь в квартиру открыл её последний и ещё вполне живой муж.

— Она сама не своя, — заговорщически сообщил он, кивая на мечущуюся по комнате и не замечающую меня Изабеллу. — Сама не своя.

— Да что вы! — отпрянула я.

— Не волнуйтесь, — успокоил он меня, — это её обычное состояние. Ну, всего вам хорошего, веселитесь, а я по делам.

И он ушёл.

Я порхнула к Изабелле. Она действительно была сама не своя, носилась по комнате, заламывая руки и то и дело страстно вскрикивая:

— Господи! Что же это будет?! Господи!

Меня она по-прежнему не замечала. Я подошла к Изабелле и тронула её за плечо. Она со страшным визгом отскочила в сторону, но сообразив, что это я, вздохнула с облегчением и сказала:

— У тебя снова новые очки?

— Потому что новый и костюм, — заметила я.

— А я так напряжена! Так напряжена!

— Я тоже, — призналась и я. — Расслабься и давай разберёмся. Кто-то хочет тебя отравить, вот только как ему удалось подложить яд в пирожные? Пирожные я купила в кондитерской.

— Ты не знаешь, что произошло! — паникуя, сообщила Изабелла. — Приятельница обратилась в милицию! Она отдала на экспертизу то, что эта чёртова собака наблевала!

— Оч-чень хорошо! — прокомментировала я.

Изабелла уставилась на меня с недоверием и непониманием.

— Что же здесь хорошего? — спросила она. — Так неудачно все получилось. Как раз после убийства Фролушки. Ещё не хватало, чтобы нами заинтересовалась милиция! Я, конечно, очень рассчитываю на пищевое отравление, но если в пирожных яд, мы пропали!

Я абсолютно не была согласна.

— Ещё не пропали, — сказала я. — И не вижу причин так думать. Кстати, те конфеты, которыми ты угостила меня, тоже оказались отравленные.

— Кошмар! — схватилась за голову Изабелла. — И конфеты?! Ты хочешь сказать, что меня пытался отравить Вадим?

— Кто это?

— Ну тот поклонник, который недавно начал ко мне клеиться. Думаешь, он хотел меня отравить?

— Боюсь, рано делать такие выводы, — усомнилась я. — К пирожным он не имел отношения. Я их покупала сама.

— Ах, это кошмар! Просто какой-то кошмар! — снова заметалась по комнате Изабелла. — Сначала Фролушка, теперь я! Кому это надо?

Накануне я, грешным делом, уже начала было склоняться к тому, что Фрола Прокофьевича убила она, особенно после того инцидента с урнами. Хранить покойных мужей дома по крайней мере странно. Тот, кому в голову приходит такое, способен бог знает на что. Однако теперь, после случая с пирожными и конфетами, я была в сомнениях.

Я уже хотела высказать все свои сомнения, но неожиданно примчалась Полина. Я удивилась. И Изабелла удивилась, потому что не ждала её. Полина была тоже сама не своя: испуганно хлопала глазами, всплёскивала руками и дрожала.

— Девочки! — с порога пропищала она. — На меня только что было совершено покушение!

Изабелла сделала стойку:

— Кто покушался на тебя?!

— Неизвестно! — хватаясь за сердце, воскликнула Полина.

— На меня тоже покушались и тоже не известно кто! — с жаром сообщила Изабелла и уставилась на меня, приглашая сделать своё признание.

Я не заставила ждать.

— Ну, на меня-то известно кто покушался, — хладнокровно заметила я. — Конфеты мне подарила ты.

Изабелла вскипела:

— Знаешь, дорогая, уж если на то пошло, мне тоже известно кто покушался на меня, ведь пирожные принесла мне ты.

— Согласна, но я всего лишь покушалась на твою фигуру, а тут речь идёт о целой жизни.

Полина ничего не понимала. Её это очень раздражало.

— Может объясните, что здесь происходит?

Мы охотно объяснили.

— Вот это да! — поразилась Полина. — Это что же выходит? Одним махом собирались завалить сразу двоих? — бестолково спросила она.

Не хотелось разочаровывать её, но пришлось.

— Не одним махом, а двумя: конфетами и пирожными, — уточнила я, — и не двоих, а одну Изабеллу, потому что, кто со мной знаком, тот в курсе — бисквитов я вообще не ем.

— А конфеты? — спросила Полина.

— Конфеты подарили Изабелле и, зная её «щедрость», трудно было бы предполагать, что она их кому-то передарит. Ещё трудней, что мне.

Изабелла подтвердила моё утверждение трагическим кивком.

Полина опустилась на диван. В глазах её было горе.

— Девочки, — слезливо пропищала она, — меня тоже пытались убить, вот только что…

И она залилась слезами.

— Лучше расскажи как это произошло, — страшно нервничая, потребовала безжалостная Изабелла.

А я подошла к Полине и демонстративно погладила её по голове.

— Я спокойно ехала на своём Форде на заправку, а за мной ехал какой-то джип, — пропищала Полина. — Вдруг джип повёл себя странно. Сначала я думала, что он хочет, чтобы я пропустила его вперёд. Я притормозила, а он вдруг как даст мне в зад! Бах! Я влево! Он за мной! Я вправо! А он опять в зад! Хочу остановиться, а он не даёт! Все жмёт и жмёт! Бах! Бах! Я рванула! И он рванул! Я влево! И он! Я вправо! И он! И снова! Бах! Бах! И тут тормоза! Отказали! Я несусь! Несусь! Он сзади! И… бах! Бах мне в бок! И ещё раз! А я несусь! Без тормозов!

— Слушай! — закричала Изабелла, которая всегда водила машину с большой неохотой и по крайней нужде, в отличии от Полины — настоящей гонщицы. — Слушай, ты всегда без тормозов! На фига нам твои «бах»? Ты что, все до мельчайших подробностей собралась рассказывать? Говори, чем кончилось?

Я знаком дала понять, что хочу того же.

— А кончилось тем, — вынуждена была свернуть свои гонки Полина, — что иссяк бензин, и машина заглохла посередине дороги. Джип сразу сквозанул, а меня спасли какие-то ребята, отлили немного бензина, на нем я и приползла сюда кое-как почти без тормозов. Хорошо, что Белка оказалась рядом, я в таком состоянии! Уже сейчас поняла, что джип заставлял меня разогнаться, чтобы я без тормозов во что-нибудь хорошенько въехала. Нетрудно догадаться зачем.

Мы с Изабеллой переглянулись.

— А ты уверена? — спросила Изабелла.

— Может тебе показалось, что он хочет тебя разогнать? — поинтересовалась я.

Полина рассердилась.

— Давайте я сейчас дам вам по башке и спрошу: вам не показалось? — закричала она.

— Хорошо-хорошо, — успокоила я её, — мы тебе верим. А что с тормозами?

— Думаю, кто-то там поработал перед тем, как я села в машину, — заверила Полина. — Ещё не смотрела, возможно, надрезан тормозной шланг или что-то с цилиндром. Какая-то сволочь решила меня убить!

Я расстроилась. Неужели Татьяна и Тамарка опять взялись за своё.

— Кстати, — спросила я, — а на пикник вас не приглашали?

Изабелла и Полина, переглянувшись, отрицательно покачали головами.

— Разве нам до пикника? — изумилась Изабелла и тут же схватилась за голову: — Мама родная! Неужели ты думаешь?!

Ну и позднее у неё зажигание.

У Полины, как выяснилось, оно вообще отсутствует. Полина бестолково крутила головой и бормотала:

— Что — мама родная? Что — мама родная?

— А то, — просветила её Изабелла, — что Тамарка с Татьяной в спальной договаривались нас убить.

— Надо звонить Зинаиде! — закричала я.

И мы позвонили. Разговаривать с Зинаидой доверили мне. Чтобы не пугать её, я решила зайти издалека.

— Здравствуй, как поживаешь? — любезно поинтересовалась я.

— Нормально, — бросила Зинаида.

— Все ли у тебя в порядке?

— Все.

— Нет ли каких проблем?

— Нет.

Я прикрыла трубку ладонью и пожаловалась:

— Девочки, с этой мумией совершенно невозможно разговаривать, она неконтактна. Я уже исчерпалась, подбросьте тему.

— Спроси её про работу, — посоветовала Полина.

Я тут же спросила.

— Удачно ли проходит твоя научная деятельность? — учтиво осведомилась я, и что получила в ответ на свою учтивость?

— Удачно, — гаркнула Зинаида, — и если бы ты не лезла со своими вопросами и не отвлекала, то деятельность моя была бы ещё удачней!

После этого она бросила трубку.

Я с обидой посмотрела на Полину и Изабеллу.

— Как же так?

— Надо было сразу спросить про покушение, а не разводить турусы на колёсах, — сказала Изабелла.

— Девочки, у неё все в порядке, — компетентно заверила Полина. — Если бы на неё было покушение, она бы так себя не вела. Уж мне-то можете верить.

Мы поверили.

— Так что же это выходит? — расстроилась Изабелла. — Только на нас с Полькой покушаются? Чем мы хуже остальных?

Она была очень трогательна в своём горе, мне захотелось её успокоить.

— Ты неправильно смотришь не проблему, — сказала я. — Надо смотреть немного под другим ракурсом — может ты не хуже, а лучше, потому и подвергаешься покушениям.

— Может, — согласилась Изабелла, — но мне от этого не легче. А что касается покушения, пирожные принесла ты. Почему там оказался яд?

Я с трудом удержалась от смеха. Не знаю, было бы ли мне так же смешно, если бы покушались на меня, но в той ситуации сдержать смех было крайне сложно.

— Вопрос хороший, — одобрила я, — хоть и запоздалый. Пирожные я купила в кондитерской и уверена, что на момент покупки отравленными они не были.

— А как же тогда собака? — хором спросили Изабелла и Полина.

— Очень просто, мне их подменили. Я же шла медленно с этими пирожными, глазела на все витрины. За это время было несложно изготовить пару десятков таких же, только с ядовитой добавкой к начинке.

— Их начинять одна минута, — поддержала меня Полина. — Отделил верхний слой бисквита от нижнего и клади туда все, что хочешь, лишь бы поместилось. Или можно шприцем, если яд — жидкость.

Изабелла нас слушала буквально с открытым ртом.

— А кто это сделал? — спросила она.

Я пожала плечами.

— Вариантов много. Мог мальчик со скрипочкой, мог видный парень, могла старушка божий одуванчик. Они все мне встретились на пути, — и я тут же подробно об этом рассказала.

Полина вообще ничего не поняла, а Изабелла оживилась.

— Панамочка на старушке была? — спросила она.

— Была в голубой горошек.

— Старушка отпадает. Это моя соседка, дверь напротив. Знаю её много лет — ангельское создание. Вывести эту старушку из себя крайне трудно, если вообще возможно. Я пробовала — не получается.

— Значит остановимся на том, что невозможно, раз не получилось даже у тебя, — воскликнула я. — А мальчик со скрипочкой живёт в вашем подъезде?

Изабелла задумалась.

— В нашем подъезде полный порядок — здесь никто никогда ни на чем не играет.

— Только ты на нервах, — весьма кстати вставила Полина.

— Коль бог отнимает у человека чувство юмора, так пусть бы уж давал хоть скромность и чувство меры, — презрительно заметила Изабелла, глядя на Полину. — А в каком ящике ты видела эти журналы? — обратилась она уже ко мне.

Я задумалась.

— Номера не помню, но зрительно покажу.

— Пошли, — скомандовала Изабелла.

Мы выбежали из квартиры и на лифте спустились вниз. Я ткнула пальцем в почтовый ящик, из которого помогала пай-мальчику доставать корреспонденцию.

— В этой квартире вообще никто не живёт, — констатировала Изабелла. — Уехали за границу на год. Уже три месяца она пустует.

— Но может они поручили этому мальчику доставать корреспонденцию? — предположила я.

— Ерунда, — махнула рукой Изабелла. — Там жила Ритка, моя приятельница. Нет у неё знакомых мальчиков, тем более со скрипочками. А если бы и были, не стала бы она поручать им доставать свою корреспонденцию.

— Почему? — удивилась я.

— Потому, что у неё отродясь не было никакой корреспонденции. Я даже не уверена, умеет ли она вообще читать.

— Но ты же только что сказала, что они уехали за границу, — напомнила Полина. — Кстати, кто «они»?

— Ритка и её муж, — пояснила Изабелла. — Но он в таком же состоянии, как и Ритка. Ничем не интересуется, только футболом.

— Как же они, такие некудышние, поехали за границу? Да ещё на год, — изумилась я.

— А что им, таким некудышним, делать здесь? — поинтересовалась Изабелла.

Я не смогла ответить на её вопрос, и мы вернулись в квартиру. Уселись на диван, задумались. Я позволила себе сделать кое-какой вывод:

— Значит это мальчик со скрипочкой подменил мне пирожные, пока я почту доставала, мерзавец! Слава богу, что не тот молодой человек, который сказал, что я красивая. Он очень мне понравился.

Изабелла и Полина переглянулись.

— Сказал, что ты красивая?! — в один голос закричали они.

— А что вас удивляет? — возмутилась я, поддёргивая на «фарш» платок.

Изабелла и Полина снова переглянулись.

— Он имел ввиду её костюм и очки, — успокоила Изабеллу Полина.

— И платок, — добавила та.

— Снаружи остались мой нос и губы, — обиделась я, — парень мог восхищаться ими.

Но меня уже никто не слушал.

— Подруга, — вдруг толкнула меня в бок Полина, — а как он узнал?

— Кто? — удивилась я. — И что?

— Да преступник. Как он узнал, что ты собираешься идти к Изабелле?

— Понятия не имею, — призналась я.

Изабелла вдохновилась надеждой и воскликнула:

— Так может он не меня хотел травить, а тебя?

— Тогда он не мог не заметить, что я двигаюсь в сторону, противоположную моему дому, — напомнила я. Если, конечно, не предположить, что он вообще ради прикола насыпал в пирожные яд— ну отравится кто-нибудь и пусть, все равно смешно.

Полина и Изабелла поёжились.

— Но с другой стороны, — продолжила я, преступник мог и подслушать наш разговор. Уж как не представляю, не спрашивайте меня — способов масса — но узнав, что я отправляюсь к Изабелле, он без труда проследовал за мной и клюнул на мои пирожные. Абсолютно же понятно кого я собираюсь ими кормить. В той же кондитерской убийца купил такие же и быстренько насыпал яда.

Полина бестолково моргала, совершенно ничего не понимая. Признаться, меня такая глупость немного раздражала.

— Ну что там у тебя ещё? — спросила я.

— А куда бы он стал сыпать яд, если бы ты не купила пирожные? — спросила она.

Воистину был прав человек, придумавший пословицу про глупца, умеющего задать вопрос, который и сотне мудрецам не по зубам.

— Думаю, нашёл бы способ отравить Белку, — заверила я. — Ведь, как мы случайно узнали, это была подстраховка. Основную надежду убийца питал на конфеты. А пирожные — так, экспромт.

— Но не сработало ничего! — сжимая от радости кулачки, воскликнула Полина.

Изабелла посмотрела на неё своими грустными армянскими глазами и сказала:

— Я, конечно, постараюсь в ближайшие дни не есть ничего, кроме жиросжигателей, но вдруг убийца придумает что-нибудь другое? Вдруг просто постучит в дверь, я открою, а он меня ножом, как Фролушку?

— А ты не открывай, — посоветовала Полина.

— Я-то не открою, а вдруг он сам войдёт? — выразила опасение Изабелла. — Ночью. Я буду спать, он меня во сне и зарежет.

— Успокойся, — сказала я, — во-первых, умирать во сне не страшно. Ты даже не узнаешь о том, что уже умерла. А во-вторых, судя по всему убийца пытается для каждой из вас выбрать естественный способ. Лично я не удивилась бы, узнав, что Изабелла умерла от пищевого отравления, а Полина разбилась на своём Форде. К тому же ты, Изабелла, запросто можешь загнуться сама, без всякого убийцы, если не прекратишь жрать тоннами пилюли для похудения. И ты, Полина, вполне можешь обойтись без убийцы, переправляясь на тот свет на Форде. Так что, не волнуйтесь, с ножом за вами никто бегать не будет.

— Вот это ты нас успокоила! — возмутилась Изабелла.

— Да, что-то ты не то, — пропищала Полина. — Я ждала от тебя совета.

«А что тут можно посоветовать? — подумала я. — Любой дурак уже знает, что если возникла угроза смерти, ищи того, кому эта смерть выгодна. Половина страны этим занимается. Надо искать, причём срочно.»

— Девочки, расскажите мне про свои акции? — спросила я и для верности пояснила: — От вашего ответа будет зависеть ваша же безопасность.

Полина снова захлопала глазами, а Изабелла сложила губки гузкой.

— Акции? — спросила Полина, посматривая на Изабеллу. — Это те, что ли, бумажки, которые вы мне всучили вместо наследства, полученного после смерти моей покойной тётушки?

— Да, это те бумажки, из-за которых ты проела плешь в голове Фролушки. Кстати, они приносят тебе довольно-таки неплохой доход, — огрызнулась Изабелла, после чего я поняла, что с Полиной по этому вопросу разворачивать дискуссию бесполезно и обратилась уже только к Изабелле.

— А чьи это акции? — спросила я. — Какого акционерного общества?

— Нашего общества, — ответила Изабелла. — Даже нет, не общества, а компании… Так что ли? — обратилась она к Полине.

— Вроде так, — ответила та. — Ты лучше у Тамары спроси. Она нашей компанией управляет, ей все и известно. Я только на собрания хожу, потому что у меня есть акции. Фросик сказал, что я владею пятью процентами имущества компании.

— А у тебя сколько процентов? — спросила я у Изабеллы.

— Всего десять, — нехотя бросила она.

— Сколько же у остальных?

— У Таньки пятнадцать, — ответила Изабелла. — У Зинки вроде двадцать, а у Тамарки больше всех — тридцать.

Я быстренько подсчитала в уме — вышло восемьдесят процентов. Не хватало двадцати.

— А куда делись ещё двадцать процентов? — поинтересовалась я. — Кому они принадлежат?

Полина пожала плечами. Я видела, что она и в самом деле ничего в этом не понимает и не хочет понимать.

— Двадцать процентов акций у Фролушки, — сказала Изабелла и поправилась: — Были у него.

— А теперь у кого будут?

Изабелла и Полина переглянулись и пожали плечами.

— Тамарка точно знает, — сказала Полина.

— Тогда я пошла к Тамарке.

Глава 16

Да, мне срочно нужна была Тамара. По многим вопросам. Сразу по многим. Но добиться аудиенции Тамары всегда было нелегко. Мобильник её молчал. Домашние телефоны были заняты; я решила ехать к ней домой на удачу — если её там нет, то из дома связаться всегда легче, вдруг удастся хитростью заманить Тамарку на свидание. Я решила не сдаваться и не уходить, пока не встречусь с ней.

И действительно, Тамару я дома не застала, зато наткнулась на её возмущённого мужа. Он, как обычно, колошматил кота и делал это с большим смаком и наслаждением.

— Я сделаю из тебя человека! — вопил Даня, сопровождая свои угрозы оплеухами.

Кот, понятное дело и сам хотел стать человеком, поскольку человек животное крупное и шансов дать сдачи больше, но как превратиться в человека кот понятия не имел и визжал от горя, как резаный.

В былые времена я вставала на защиту кота, но на этот раз он был мне глубоко противен. Я взглянула на кота с отвращением и отвернулась, подумав: «Что же он так противно визжит-то, как потерпевший? Не так уж сильно его Даня и бьёт.»

— Что здесь происходит! — рявкнула я голосом Тамары.

Даня испугался и выпустил из рук кота. Кот с противоестественной для него скоростью шмыгнул под диван. Увидев, что это всего лишь я, а не его грозная жена, Даня взбесился, сплюнул и злорадно сообщил:

— А Тамары нет, и я не знаю, когда будет.

— Ну хоть звонить-то ей куда, ты знаешь? — вздохнула я, стараясь скрыть своё отвращение.

— Не-а, не знаю. Она запрещает звонить на мобильный, и обычно звонит сама, ты же в курсе.

— В курсе, но мне она срочно нужна.

Данька посмотрел на часы.

— Вот, уже сейчас будет звонить, спрашивать покормил ли я кота, — сказал он.

— А ты его покормил?

— Это не твоя забота.

— Грубиян, — сказала я и села на диван, взяла журнал и приготовилась ждать.

В комнату вошла женщина неопределённого возраста. В своих переднике и кокошнике она была похожа на официантку.

Глядя на неё я подумала: «Почему Тамарка так часто меняет домработниц? Чем они грешат? Сплетничают или воруют?»

— Тамара Семёновна звонят, — сказала дама в кокошнике. — Говорить будете?

«Дане уже предоставили выбор?» — изумилась я и закричала:

— Я буду говорить.

Дама достала из передника телефон и с непроницаемым видом подала его мне — так подают поднос с жареным поросёнком.

— Кота покормили? — строго вопрошала Тамарка.

— Слушай, — как обычно возмутилась я, — у тебя полный дом прислуги, а ты доверила Дане кота?

— Кот на нюх не выносит прислугу. Мама, а ты что там делаешь? — изумилась Тамарка.

— Тебя жду.

— Это глупо, Мама. У меня полный завал. На носу собрание акционеров, столько работы! Полный завал, Мама, а тут ещё башка не варит! Ах, как невовремя ты огрела меня доской! Зачем я тебе нужна?

— По очень важному делу, — сказала я и шёпотом добавила: — Секретному. Жутко секретному и бешено срочному.

Сработало. Тамарка никогда не могла справиться с любопытством, даже в то время, когда полный завал и башка не варит.

— Жди, Мама, — сказала она, — пришлю за тобой свой автомобиль.

Ждать? Ха! Будто у меня есть свободное время. Врагу не пожелаешь иметь таких важных подруг. Чтобы повидать её, приходится едва ли не записываться на приём. Я уже не говорю про квартиру: чтобы попасть сюда, я вынуждена запоминать пароль, потому что прислуга меняется с частотой часовых.

Однако, машина пришла быстро. Более того, мне не пришлось больше ждать встречи с подругой, поскольку на заднем сидении полулежала сама Тамарка, между двумя телохранителями. На животе у неё покоился раскрытый ноутбук.

— Садись рядом с водителем, — крикнула она, не меняя позы и бешено колотя по клавишам.

Я села, безрадостно глянув на телохранителей. Автомобиль тронулся.

— Валяй! — крикнула Тамарка, продолжая щёлкать клавишами.

— Что? Прямо здесь? — удивилась я.

— Какая разница? — махнула рукой Тамарка. — Здесь решались вопросы и поважней.

— Не знаю, какие здесь решались вопросы, но при свидетелях я не скажу ни слова.

— Хорошо, — сжалилась Тамарка и приказала водителю припарковаться и даже выйти на улицу.

— Ну? — нетерпеливо спросила она, как только водитель это сделал.

— Что «ну»? — возмутилась я. — Опять двадцать пять! Сколько можно? Мне уже надоело разговаривать в присутствии твоих телохранителей. Они обо мне и так уже знают все, во всяком случае много лишнего. Не сегодня — завтра начнут шантажировать или торговать информацией.

Телохранители и ухом не повели, будто они слепоглухонемые.

— Мама, ты невозможная! Да кому ты нужна? — спросила Тамарка и с тяжёлым вздохом милостиво приказала своим «лбам» оставить нас одних.

«Лбы», как обычно, окатили меня презрением и покинули автомобиль.

Я развернулась на сто восемьдесят градусов и тут же приступила к делу.

— Тома, зачем ты это сделала? — строго спросила я.

— Что?! — безмерно изумилась Тамарка.

— «Заказала» Полину и Изабеллу.

Тамарка прикрыла свой ноутбук и процедила сквозь зубы:

— Слушай, Мама, если ты за этим меня оторвала от дела, то катись ко всем чертям!

— Непохоже, что я тебя от чего-то оторвала, — с обидой глядя на ноутбук, сказала я. — Вчера покушались на Изабеллу, сегодня на Полину, завтра, думаю, будут покушаться на Зинаиду. У меня есть серьёзные основания подозревать в этом тебя. И Татьяну. Но ты моя подруга, поэтому, прежде, чем отправиться в милицию, я решила потолковать с тобой.

Тамарка отставила ноутбук и спросила:

— Откуда у тебя основания?

Я даже подскочила на сидении. Я уже почти уверена была, что труп тащили Тамарка и Татьяна, но карт раскрывать не стала и про свидетеля решила пока помолчать.

— Откуда? Вы же с Татьяной разрабатывали целый план, собираясь убить этих дур: Польку, Белку и Зинку! — с жаром сообщила я. — Вы же собирались хоронить их рядом с моим Фрысиком, — всхлипнула я.

Тамарка, похоже, была ошеломлена.

— Мама, ты что, серьёзно?

— Что — серьёзно?

— Ты серьёзно поверила в то, что я способна на убийство? Зная меня столько лет?

Тамарка, без всяких причин, выглядела смертельно обиженной.

— Именно зная тебя столько лет и легко поверить, — заявила я и предупредила: — Только не говори, что вы шутили.

— Конечно шутили, — взвилась Тамарка. — Шутили, Мама, а что же ещё? Ха! Как ты себе это представляешь? Я и Танька с ножом за Зинкой? Или за Полькой? Ужас! Мама не пиши больше книжек, не то станешь шизофреничкой!

Тамарка была так убедительна, что я насторожилась и подумала: «Не сваляла ли я дурака?»

— Но вы же сами говорили, что собираетесь их убить, а меня связать, — промямлила я.

— Конечно говорили, — обрадовалась Тамарка. — Услышали как ты крадёшься, потому и говорили. Я подмигнула Таньке, Танька мне и решили тебя, доверчивую, разыграть.

Это уже было похоже на издевательство.

— А потом? Второй раз, когда уже пропал Фрысик? Тоже хотели меня разыграть?

Тамарка посмотрела на меня с болью.

— Второй раз я не помню. Второй раз все было сквозь туман. Ах, как невовремя, Мама, ты ударила меня этой доской! Как я буду строить свои комбинации, когда башка совсем не варит? Теперь меня любой проведёт, а на носу раздел акций.

Я насторожилась:

— Какой раздел?

— Как какой? Согласно уставу, — важно сообщила Тамарка. — Прокопыча-то нет и уже не будет, а по уставу — если он не явится на собрание акционеров и не пришлёт нотариально заверенного представителя, его отстранят от управления.

— И что дальше?

— Через месяц проведут ещё одно собрание, и если он не явится опять и не пришлёт своего представителя, его акции разделят между остальными акционерами.

Я обалдела:

— Вот это вы устроили там бардак! Это же грабёж среди белого дня!

— Все по уставу, — пожала плечами Тамарка.

— И кто же писал этот устав?

— Сам Прокопыч. Но ты меня не правильно поняла, мы не можем стать владельцами акций и уж тем более не будем получать его дивиденды. Просто мы будем управлять его долей по своему усмотрению.

Я задумалась.

— А если погибнет Изабелла или Полина, кто будет управлять их акциями? — спросила я.

Тамара нахмурилась:

— Это секрет фирмы.

— Но мне-то ты можешь сказать?

— По уставу акции распределяются между остальными акционерами или поровну или в процентном соотношении к тому количеству акций, которыми они владеют на данный момент. Этот вопрос решается простым большинством акционеров, — нехотя ответила Тамарка и добавила: — Наследникам, естественно, выплачивается компенсация.

— Ага, — воскликнула я, — значит ты заинтересована в гибели Белки и Польки?

— Как и они в моей гибели, — ответила Тамарка. — Слушай, Мама, ты что, помешалась на всем этом?

Я изучающе уставилась на Тамарку — прикидывается она или нет. Её бывшего мужа убили, а она и в ус не дует. Даже больше того, старается все замять.

— Сегодня пытались убить Полину, — повторила я. — Причём хотели подстроить несчастный случай.

Я подробно рассказала о покушении на Полину. Тамарка занервничала.

— Похоже, ты права, — согласилась она. — Польку действительно пытались убить.

Тогда я рассказала про пирожные и конфеты. Подумав, и про мой звонок к Зинаиде. Тамарка побледнела и схватилась за сердце.

— Неужели Татьяна спелась с Зинкой? — вскрикнула она. — Зинке это было бы крайне выгодно! У неё двадцать процентов! Но не могу я поверить, что они способны на убийство.

— Но Фрысика кто-то же убил, — напомнила я. — Этого отрицать ты не можешь.

— Но мы же решили, что это посторонний.

— Нет, мой Евгений эту версию забраковал. Более того, он посмеялся над нами и сказал, что нормальный мужик так вести себя не будет. Лезть в квартиру, где толпа злющих пьяных баб?! Нет! Мой Евгений сказал, что убийцу искать надо среди жён.

Тамарка схватилась за голову:

— Мама, ты все рассказала Евгению?!

— Конечно, — на всякий случай подтвердила я. — Пусть знает, чтобы вам не повадно было мне вредить.

— Мама, ты невозможная. Тебе вредить никто не собирался, — укорила меня Тамарка и, глянув на часы, закричала: — Все, Мама, я спешу. Завтра тебе позвоню. Выходи.

От неожиданности я и в самом деле чуть не вышла, но вовремя опомнилась.

— Как — выходи? — возмутилась я. — Вези сейчас же меня домой.

— Нет, Мама, это не такси. Доберёшься сама.

Я ехидно ухмыльнулась:

— Хорошо, до милиции здесь недалеко. Действительно дойду сама.

— Мама, это шантаж, — закричала Тамарка, но домой меня отвезла.

Глава 17

Дома я взяла лист бумаги и принялась составлять комбинации. Провозилась с этим довольно долго и так увлеклась, что не заметила, как пришёл Евгений.

— Что делаешь? — спросил он, звонко целуя меня в макушку.

— Вычисляю убийцу Фрола Прокофьевича.

Я по привычке едва не сказала «моего Фрысика», представляю какой был бы скандал.

— Похвально, — усмехнулся Евгений, ещё раз целуя меня в макушку. — И что получается?

И тут меня осенило: «Он же не знает о покушении на Польку!»

Само собой я тут же ввела его в курс, не забыв упомянуть и про Изабеллу и про звонок к Зинаиде. Подумав, добавила туда же и разговор с Тамаркой. В общем, как приличная жена отчиталась за весь день.

Я не ожидала, но на Евгения мой рассказ произвёл впечатление. Он побледнел и сказал:

— Завтра заскочу к корешку, у него есть связи. Надо прозондировать что там с этими пирожными и конфетами. Печально будет, если окажется, что использовали один и тот же яд.

— А если нет? — спросила я.

— Тоже печально, — заверил меня Евгений. — Ты бы бегала по улице поменьше, — посоветовал он.

— Ты же утверждал, что мне ничего не грозит, — напомнила я.

— Утверждал, — согласился он. — Но бережёного бог бережёт. Могу и ошибаться.

Он заглянул в мои записи и с усмешкой спросил:

— Что это за сложные расчёты?

— А вот смотри. Тамарка сегодня проболталась, думаю в их компании идёт борьба за управление. Контрольного пакета нет ни у кого. Власть Тамарки держалась на том, что Фрол Прокофьевич поддерживал её. Полина только его слушала, следовательно её пять процентов — это то же, что и его. Значит у них с Тамаркой на двоих, считай, пятьдесят пять процентов акций было. Кого-то это сильно не устраивало.

Евгений, слушая меня, машинально полез в карман за сигаретами, забыв, что бросил курить. Думаю, смалит он на работе одну за другой, а дома меня ущемляет.

— Ты же бросил курить? — напомнила я.

Он вздрогнул, растерянно на меня посмотрел, но тут же нашёлся, поганец, и сказал:

— Но разминать-то я не бросал. Немного поразминаю и положу обратно в пачку.

И он действительно принялся пальцами мять сигарету и так и этак. Баба Рая называет это — художественное мятие. Я заглянула в пачку, десяти сигарет как не бывало.

— И кого ты хочешь надурить? — спросила я. — Где же остальные?

— Пострадали в процессе мятия, — заверил Евгений. — Пришлось выбросить.

— Господи! — хватаясь за голову, воскликнула я. — Кого я хочу поймать, когда без трех минут муж родной дурит меня как последнюю…

Я не нашла больше слов.

— Ладно-ладно, в конечном счёте дурю я лишь себя, — успокоил меня Евгений.

— Так со всеми обманщиками бывает, — компетентно заверила я.

Евгений решил перевести разговор в более приятное русло и спросил:

— И что показали твои расчёты? Кто убийца?

— Сразу так сказать не могу, — ответила я, — но кое-что проклёвывается. Вот смотри, — показала я на исписанный цифрами тетрадный листок, — у Полины только пять процентов акций, следовательно от смерти Фрола Прокофьевича она почти ничего не выиграла. К тому же на неё было совершено покушение. Значит Полина отпадает. С Изабеллой то же самое, с той лишь разницей, что акций у неё десять процентов — это тоже немного, значительно меньше, чем у Зинаиды, Татьяны и Тамарки. И Изабелла, следовательно, отпадает. Отпадает и моя Тамарка.

На этом месте Евгений воспротивился.

— Стой, — закричал он. — Почему это Тамарка отпадает? Как я вижу, — он показал на мой листок, — у Тамарки больше всех акций — тридцать процентов.

— Это так, — согласилась я, — но ты недостаточно знаешь Тамарку. Это очень хитрая лиса. Ещё в школе она умела купить туфли за двадцать пять рублей и тут же продать их за пятьдесят. Есть у неё такая жилка. Коммерческий она человек. Уверена, Тамарка, управляя компанией, дурит их всех, как маленьких. Ты только посмотри как живёт Тамарка и как остальные.

— Не имею такой возможности, — ответил Евгений. — У остальных я не был.

— Зато я имею. Даже Фрол Прокофьевич живёт гораздо скромней. Жил, то есть. Черт знает, как там крутит Тамарка этой компанией, но денежки к ней текут рекой, и нет ей никакого смысла кого-то убивать. Тех, кто ей мешает, она всегда найдёт способ надурить. Все равно сделает так, как ей надо. Уж я-то знаю.

— Ладно, — согласился Евгений. — Будем считать, что и Тамарка вне подозрений. Остаются Зинка и Татьяна?

— Да, и вот тут-то намечается интересный расклад. Обе они в делах компании разбираются плохо и проверить Тамарку не могут. То есть, раньше не могли. У неё вкупе с её Прокопычем и Полиной пятьдесят пять процентов, то есть контрольный пакет. Теперь же все изменилось. Акции Фрола Прокофьевича будут делиться простым большинством голосов. Умри Полька и Белка до собрания и большинство у Зинки и Татьяны — два голоса против одного.

Евгений задумался.

— Знаешь, — почёсывая в затылке, сказал он, — я здесь не очень петрю, но если все так, как ты говоришь, то в этом есть резон. Тут вырисовывается и ещё одна выгода. Зинка и Татьяна после раздела акций покойных Полины и Изабеллы становятся держателями контрольного пакета.

— Конечно! — с жаром подтвердила я. — У Полины и Изабеллы в совокупности пятнадцать процентов. Тамарке достанется только пять, следовательно у этих красоток по совокупности становится сорок пять процентов акций плюс почти четырнадцать процентов от покойного Фрола Прокофьевича. Пятьдесят девять.

— А у Тамарки сколько?

— У Тамарки тридцать своих, пять от Полины с Изабеллой и чуть меньше семи от Фрола Прокофьевича. Итого: сорок два.

— И что это значит? — спросил Евгений.

— А то, что Зинаида с Татьяной могут спокойно назначать своего управляющего, а Тамарка пойдёт отдыхать. Для неё кормушка прикроется. Кстати, обе они высокие и вполне могли тащить той ночью труп. Чует моё сердце — это они ведут подкоп под Тамарку.

Евгений снова почесал в затылке.

— Я бы на месте Тамарки срочно пришил бы кого-нибудь из этой парочки.

— О, да! — воскликнула я. — Это сразу поломало бы весь пасьянс.

Только мы об этом поговорили и отправились ужинать, как позвонила Татьяна. Настроение у неё было паническое.

— Соня, — кричала она, — можно я к тебе приеду?

— Когда?

— Прямо сейчас.

Я глянула на часы:

— Поздновато…

— Соня, миленькая, я погибаю! — взмолилась Татьяна.

— Ладно, приезжай, — согласилась я.

И десяти минут не прошло, как Татьяна была у меня — её пронзительный звонок, боюсь, был слышен и у соседей.

Пока я наспех доедала ужин, Евгений пошёл открывать дверь. С моим Евгением Татьяна знакома не была, поскольку заглядывала ко мне очень редко. Женька встретил её со своей обычной непринуждённой галантностью, которую некоторые женщины принимали за пикантную активность.

На Татьяну он тоже произвёл слишком выгодное впечатление.

— Это и есть твой Женька? — игриво толкая меня в бок и подмигивая, спросила она.

— Да, это он, — сдержанно ответила я, ругая себя за то, что поленилась сама открыть ей дверь.

Зная её прилипчивость, я уже предвидела для себя неприятности. Татьяне ничего не стоило вдруг резко задружить со мной. Такие бабы обожают бить клинья под чужих мужиков.

— Слушай, он просто супермен! — с искренним восхищением воскликнула Татьяна, провожая Евгения обалделым взглядом.

«Хоть бы он этого не услышал,» — забеспокоилась я, утаскивая свою гостью в Красную комнату — обитель моего сына Саньки.

— Какие бицепсы! Какие руки! — продолжала восхищаться Татьяна, опуская своё длинное змеиное тело на Санькину кровать. — А взгляд! А движения! Сколько в них молодости, скрытой силы! Как ты могла променять такого отвального мужика на этого вялого интеллигентишку Фроку, из которого не сегодня завтра посыпался бы песок? Упокой господь его душу, — опомнившись, добавила она, зачем-то крестя себе рот.

— Как видишь, Евгений со мной, — ответила я, для себя отмечая столь невысокое мнение о покойном.

— Да с тобой, но лишь потому, что Фрока вовремя загнулся, упокой господь его душу, — опять добавила Татьяна и, толкнув меня в бок, игриво спросила: — А как он в постели?

— Кто? Фрока? — ужаснулась я.

— Да нет, твой Евгений.

Ну это уж слишком!

— Если память мне не изменяет, — сухо ответила я, — ты пришла ко мне с каким-то важным вопросом.

С Татьяны игривость мигом как рукой сняло. Она сделала огромные глаза и, паникуя, сообщила:

— За мной следят! Страшно следят!

— Как это — страшно? — спросила я, не разделяя её паники. — Какой ты вкладываешь в это смысл?

— Не знаю, — призналась Татьяна, — но мне страшно. Он ходит за мной по пятам.

— Кто?

Она энергично пожала плечами, при этом её «арбузы» подпрыгнули, но тут же заняли изначальное положение.

— Самого его не видела, — лихорадочно зашептала Татьяна, — но чувствую его незримое присутствие, он дышит мне в затылок.

— Очень поэтично, конечно, — усмехнулась я, — но у меня уже было такое.

Татьяна оживилась:

— И чем это закончилось?

— Я сходила к пророчице, она объяснила, что это ангел хранитель, на том я и успокоилась.

Татьяна с недоверием уставилась на меня.

— Ты что, веришь в эту чушь? — спросила она.

— Приходится, — развела я руками.

— Не-ет, это ерунда, и тот, кто за мной ходил, вовсе не ангел хранитель. Когда я в толпе, он незрим, а как только оказываюсь в безлюдном месте он тут же начинает сокращать дистанцию.

Татьяна вскочила с кровати, схватилась за голову и зазмеилась по комнате, выставив вперёд «арбузы» и вихляя своим длинным и невероятно гибким телом.

Я задумалась.

— И давно это у тебя началось?

— Да вот только что, сегодня после обеда! — ещё больше паникуя, воскликнула Татьяна.

— Поточнее время не можешь назвать? — попросила я.

— Конечно могу: в три часа!

— Бог ты мой! — схватилась за голову уже и я. — Неужели Тамарка?!

Эта фраза случайно вырвалась у меня, от неожиданности, но Татьяна, как клещ, вцепилась и выпытала буквально все. Пришлось рассказать ей о своём разговоре с Тамаркой, попутно была задета другая тема — покушения на Полину и Изабеллу.

— Значит ты разговаривала с Томкой около двух часов? — подытожила Татьяна, снова опускаясь на кровать. — Вот своих лбов она следить за мной и послала. Сразу же! Видишь, какая оперативность. Если забрезжат деньги, Тамарка метеор. И на Польку с Танькой она покушалась. Не сама, конечно, а поручила кому-то. Вот же зараза!

Признаться, я растерялась — слишком не вязалась эта версия с той, которую я уже тщательно продумала.

— Так ты не сговаривалась с Зинаидой? — спросила я. — Не буду врать, ещё сорок минут назад я подозревала тебя.

Татьяна опять вскочила с Санькиной кровати, на которой мы сидели, и, бия себя кулаком в «арбузы», поклялась, что ни с кем не сговаривалась.

— Да подумай сама, — гремела она, — как могла я сговориться с Зинкой, когда она не выходит из своей секретной лаборатории! И на кой ляд она мне нужна, полоумная эта, чтобы с ней сговариваться? Она даже на собрания не ходит. Выписала разрешение и со своими пауками и тараканами возится.

Я опешила:

— Как это — выписала разрешение?

— А вот так: поручила Фроке распоряжаться её акциями на его же усмотрение. Зинке некогда на собрания ходить, она вся в пауках и тараканах, а акций у неё до фига. Фроке она доверяла, вот и поручила ему свой голос. Он и за себя и за неё голосовал.

— И как на это дело смотрела Тамарка? — поинтересовалась я.

— Плохо. Плохо смотрела. В последнее время Фрока с Томкой частенько из-за этого ругались, когда принимали решения по управлению компанией. Фрока ж и Польку с Белкой под себя подмял. Он же акции свои им подарил, вот они и готовы ему угождать. Полька и Белка всегда голосовали только так, как он им говорил, вот и получалось у него с ними пятьдесят пять процентов, а у нас с Томкой всего сорок пять. Томка сильно по этому поводу ругалась, а я её поддерживала всегда.

— Почему? — насторожилась я.

— Из чистой справедливости, — с гордостью заявила Татьяна. — Томка же пашет больше всех, ей и решения принимать.

«А она тебя из чистой справедливости сейчас жизни лишит, — подумала я. — Да-а, ещё та загадка. Неужели Тамарка могла заварить эту кашу? Но с другой стороны ей не выгодна смерть Фрысика. Как-то разделят его акции? Это решение принимается простым большинством, а здесь у Тамарки всего один голос. Но если она уберёт Польку, Белку да ещё и Татьяну, тогда… И все же не могу я поверить.»

— Слушай, — спросила я, — если ты поддерживала Тамарку, то как бы проголосовала на этом вашем собрании при разделе акций?

Татьяна с непониманием уставилась на меня.

— Ты о чем? — спросила она. — Каких акций? Белкиных и Полькиных что ли?

Я замахала на неё руками.

— Да нет, они, слава богу, ещё живы. Акций Фрысика нашего.

— А с чего ты взяла, что их будут делить? — изумилась Татьяна.

— Ну как же, по уставу. Раз он не явился на собрание, значит отстраняется от управления делами компании, а потом и акции его…

— Да ты что? — перебила меня Татьяна. — Кто тебе таких глупостей наплёл?

Я растерялась:

— Тамарка.

Татьяна хлопнула себя по ляжка и гаркнула:

— Вот хитрая! Да она же сама управляет его акциями! Фрока выдал ей доверенность, вот Томка и распоряжается его акциями по своему усмотрению.

Я уже ничего не могла понять и потому страшно разозлилась.

— Слушай! — закричала я. — Ты же говорила, что они ругались из-за управления компанией, а теперь выясняется, что Фрысик сам доверил ей все свои акции. Так что же это выходит?

— Что выходит?

— Выходит, что Тамарка распоряжается всем одна!

Татьяна опешила.

— Ну да, так и выходит, — задумчиво ответила она. — Потому Фрока и возмущался.

Никакой логики у этой Татьяны.

— Зачем же он тогда акции свои ей доверил? — возмущённо поинтересовалась я.

— Так у него выхода не было. Он же адвокат. Ему надо было защищать своих богатеньких подзащитных, а для этого приходилось часто ездить в командировки. Он выгодной работы своей бросать не хотел и с головой уходить в дела компании. Компания же ждать не могла, когда он вернётся. Вот Тамарка и заставила его акции ей доверить.

Я помчалась за своей бумажкой, на которой выводила сложные расчёты.

— Так что же это у нас выходит? — склонившись над бумажкой задалась вопросом я. — Выходит, у Тамарки и без того контрольный пакет.

— Ну да, пока не выяснится, что Фрока мёртв, контрольный пакет у неё, — подтвердила Татьяна.

— Тогда этого никогда не выяснится, — обрадовала её я. — Тамарка Фрысика и пришила!

— Мы все так и думаем, — спокойно согласилась со мной Татьяна.

Нет, с этими жёнами можно сойти с ума — так замутить воду.

— Кто — вы? — раздражаясь, спросила я.

— Да все мы, исключая Зинаиду. Зинаида твердит про постороннего убийцу.

Я была поражена. Они уверены, что убийца Тамарка и продолжают спокойненько с ней общаться.

— Тамарка грохнула вашего общего мужа, а вы ни гу-гу? — возмутилась я. — Что же вы молчите? Что же не заклеймите её позором?

— Как можно? — возмутилась Татьяна и с уважением добавила: — Она же руководитель нашей компании, через неё мы все получаем дивиденды. Начнём кобениться, тут нам Тамарка и фигу под нос.

— Как такое возможно? — изумилась я.

Татьяна удручённо покачала головой:

— Не знаю. Не понимаю я в этом, да только пробовали мы несколько раз в отсутствие Фроки залупиться, так сразу же на следующий месяц выяснялось, что прибыли нам с гулькин нос. А Тамарка руки в боки и говорит: «Плевать я на вас хотела! Не нравится, берите и управляйте сами, погляжу как у вас получится!» Ну мы все на жопу и присели. В общем, держит она нас всех вот так, — и Татьяна показала кулак.

Я вздохнула:

— Как это на неё похоже. Она и Даньку своего так держит, и даже кота. Дай ей волю, она бы и меня так держала, но я не вы. Я устрою ей ночь перед рождеством!

— Может — варфоломеевскую? — уточнила Татьяна.

— И ту и другую устрою, — пообещала я. — Но все же мне странно, что вы терпите эту жуткую Тамарку. Раз она убила Фрысика, так тут бы и сдать её ментам. Сразу все вопросы решились бы.

— Ничего бы не решилось, — посетовала Татьяна. — Кто будет компанией управлять?

— Тамарка же вас дурит безбожно.

— Мы управлять компанией не умеем, придётся брать кого-то другого. Другой ещё хуже будет дурить и выкинет нас оттуда вовсе, а у Тамарки все же совесть есть. К тому же Фроку она убила, тоже угодила всем. Все довольны.

Меня восхитила простота Татьяны. Всегда знала, что она женщина простая, но не до такой же степени? Так запросто мне признаваться…

— Так вы не от горя над трупом плакали? — изумилась я.

— Конечно от радости, — подтвердила Татьяна. — Мы же все его ненавидим. Его каждая из нас готова была убить, да все руки не доходили, а тут Тамарка наш грех на себя взяла. Да мы ей всё за это простить готовы. Лично я умирать буду — не забуду.

— Чем же мой Фрысик так вам не угодил? — возмутилась я. — Уж и акции все свои роздал, и квартиры всем вам купил, и носился с вами до самой смерти, а вы только унижали его и издевались.

Татьяна задумалась, горестно вздыхая и оглаживая свои «арбузы».

— Знаешь, — наконец сказала она. — Это объяснить тебе не могу, со стороны все выглядит действительно странно, только ненавидели мы Фроку больше своих свекровей. Передать не могу, как ненавидели. Эта ненависть нас всех в стаю и сбила. Вот сейчас, когда он убит, эта стая быстро развалится. Нас ведь ничего больше не связывает.

— Ваша стая не развалится, а отправится вслед за Фрысиком, — предсказала я.

Татьяна подпрыгнула даже, так была она со мной согласна.

— Точно! — закричала она. — Этот лоб как толкнул меня под машину, так я сразу и подумала, что скоро всем нам конец. Или нет, — замялась она, — я тогда только про себя подумала, а про всех уже сейчас, когда ты про Польку и Белку рассказала.

С этой Татьяной точно можно сойти с ума. Самое важное она приберегает на конец.

— Как — толкнул? — возмутилась я. — Куда? Почему ты об этом так поздно рассказываешь?

— Я же из-за этого и пришла, — лихорадочно зашептала Татьяна, почему-то опасливо поглядывая на дверь, будто Евгению надо нас подслушивать, будто я сама ему все не расскажу.

— Ну пришла, так давай выкладывай!

— Короче, лоб этот гулял за мной гулял, а потом, когда я собралась переходить дорогу, взял и толкнул меня под колёса, но водитель успел вырулить и даже меня не задел. Только отматюкал.

— Сумасшедшая, с этого надо было и начинать! Это уже третье покушение! Тебя же хотели убить!

— Теперь, когда ты рассказала мне про Польку и Белку, я уже и сама так думаю, а тогда это было не очевидно, — сказала Татьяна и, накуксившись, жалобно попросила: — Можно я у тебя переночую, мой в командировку уехал, а Полька и Белка пропали. Звоню-звоню им, не отвечают. Тамарка тоже неуловимая.

— Ха! Тамарка хочет тебя убить, и ты сама же звонишь Тамарке? — поразилась я.

— Мне же просто некуда приткнуться, — пожаловалась Татьяна. — Не станет же она своими руками убивать меня. Ох, можно я у тебя заночую?

— Конечно можно, какой разговор, — согласилась я. — Постелю тебе здесь, в Санькиной комнате, только я сейчас уеду по очень важным делам, останешься здесь с моим Женькой. Ничего?

Татьяна пришла в восторг, но, при всей своей простоте, восторг этот попыталась скрыть.

— Ничего, — скромно сказала она.

Ещё бы!

Глава 18

Я заглянула к Евгению и сказала:

— Еду к Тамарке, её только ночью можно застать, а Татьяна останется у нас до утра.

Евгений отреагировал панически.

— Тогда я еду с тобой, — сказал он, видимо с первого взгляда правильно оценив Татьяну.

— Нет уж, ей одной будет страшно.

— А тебе? — поинтересовался Евгений.

— Я уже вызвала такси. Меня подвезут к самому Тамаркиному дому. По мобильному вызову Даню, он проводит меня в квартиру.

— Ты хочешь, чтобы я доверил свою жену этому растяпе? — возмутился Евгений.

— Судя по тому, как он устроился в жизни, из вас двоих на растяпу больше похож ты, — заметила я, стараясь не слишком обижать своего Женьку.

Он и не обиделся, а с гордостью произнёс:

— Разница ценностей и интересов. Я считал бы себя покойником, если бы меня заставили жить под подолом Тамарки, как этот несчастный Даня.


* * *


Подъехав к дому Тамары, я с мобильного позвонила к ней в квартиру. Трубку поднял Даня и с радостью сообщил, что жены нет дома. От обиды я выругала его, отпустила таксиста и осталась поджидать Тамарку во дворе на лавочке. Подниматься в квартиру я не стала, опасаясь общения с Даней.

Несмотря на позднее время, ждать пришлось долго. Скучая, я, кажется, пересчитала все звезды на небе и листья на деревьях, лишь тогда Тамарка появилась. Она вышла из джипа, зевнула, и в сопровождении своих лбов направилась домой.

— Томик, захвати и меня, — ласково попросила я.

— Мама, а ты что здесь делаешь?! — испугалась Тамарка.

— Дожидаюсь тебя.

— С ума от тебя можно сойти, Мама! Что ещё случилось?

Я выразительно уставилась на лбов и спросила:

— Прямо сейчас сообщить?

— Ладно, пошли домой, — махнула рукой Тамарка, знаком отпуская свою охрану.

Дома она прямиком отправилась в ванную, в целях экономии времени предложив мне присутствовать при своём омовении. Я не возражала, потому что слишком давно знала Тамарку, изучила её вдоль и поперёк, и ничем она меня удивить не могла.

— Ну что там у тебя, Мама? — спросила Тамарка, снимая чулки. — Черт, синяк. Откуда у меня на ляжке синяк такой?

— Это всего лишь старческая сосудистая сетка, — вежливо подсказала я.

— Иди ты к черту, Мама, — ни с того ни с сего рассердилась Тамарка. — Это синяк. Ну, да ладно. Что там у тебя стряслось?

— Тома, — строго сказала я, — зачем ты покушалась на Татьяну?

Тамарка, а она уже снимала свои панталончики и стояла на одной ноге, чуть не упала.

— Мама! — закричала она, прыгая по ванной и всеми силами стараясь сохранить равновесие. — Прекрати свои штучки!

Я подошла к ней, взяла бедняжку под руку, давая ей возможность мирно расстаться со своими панталончиками.

— Э-хе-хе, — злорадно заметила я, — а животик-то у нас подвисает. И целлюлита у нас тьма. А все бизнес, бизнес, будь он проклят. С ним мы себя так и запустили, а пора, пора меры принимать.

— Я уже замучилась их принимать, — посетовала Тамарка, поскорей прыгая в ванну, чтобы скрыться с моих глаз, чтобы я ещё чего-нибудь на ней не рассмотрела. — По триста долларов в неделю уходит на этот целлюлит. Чем только меня не мажут — все зря. Так с чего ты взяла, что я покушалась на Татьяну? — резко поменяла она тему.

Видимо, смерть Татьяны была Тамарке значительно приятней целлюлита.

— Ну как же, только мы поговорили с тобой и ровно через час Татьяну бросают под колёса автомобиля, — сообщила я, присаживаясь на край ванны и выдавливая в воду пенную жидкость.

Тамарка пробкой выскочила из воды.

— Что? Таньку под колёса?! — завопила она.

— Не нервничай, она жива, — успокоила я, — если тебе это, конечно, приятно слышать.

— Конечно, приятно, — заверила Тамарка. — Накануне собрания это был бы полный крах. Татьяна единственная, на кого я могу твёрдо рассчитывать. Если Полька и Белка до собрания доживут, они будут голосовать против меня.

— Почему ты так уверена?

— Потому что они всегда делали так, как хотел Прокопыч, а он хотел голосовать против меня.

— Нет, ты ничем не лучше Татьяны, — изумилась я, — так просто сообщаешь мне об этом. Кстати, зачем ты убила Фрысика?

Тамарка округлила глаза, потом тут же зажмурила их, характерным движением рук зажала уши и нос и нырнула под воду.

— Мама, ты невозможная, — сказала она, выныривая, фыркая и разбрызгивая воду. — Зачем мне убивать Прокопыча?

— Все причины ты только что перечислила сама, — напомнила я.

— Мама, ты невозможная!

— Это ты уже говорила.

— Мама, что это на тебе? — показала она на мои серьги с бриллиантами приличного размера.

— Сама знаешь что, — ответила я.

— Так почему бы мне сейчас не убить тебя? Это тоже выгодно. Сниму серьги, а тебя вывезет Даня.

— Куда?

— Да хоть на мусорную свалку, — усмехнулась Тамарка. — Все равно скоро сама отправишься туда, если, конечно, совесть у тебя есть.

Мне стало противно от её чёрного юмора. Можно подумать она младше меня. Кто бы говорил.

Я фыркнула и хотела её послать, но не успела, Тамарка послала меня сама.

— И вообще, иди ты к … матери! — с чувством сказала она. — Я же не разбойник, чтобы действовать такими методами. С такими методами место на большой дороге. Если я, Мама, всякий раз для решения своих проблем начну хвататься за нож, затрудняюсь сказать сколько народу в Москве жить останется. И не только в Москве.

— Кстати, — вспомнила я, — почему ты наврала мне с акциями Фрысика? Почему сказала, что их будут делить? Ты же сама ими управляешь как хочешь.

Тамарка посмотрела на меня, как бы соображая придуриваюсь я или действительно не знаю почему она наврала.

— Мама, ты невозможная, — наконец сказала она. — Зачем мне спускать на себя тебя? Ты мне надоела со своими неожиданными выводами. То я убила Изабеллу! Потом я убила Полину! Теперь Татьяну! Потому и наврала, чтобы ты не вопила, что я убила Прокопыча. Зачем мне отрицательные эмоции. Я достаточно их получаю при одном твоём появлении, к чему же усугублять? Потри мне лучше спинку.

Тамарка протянула мочалку и повернулась ко мне своей жирной спиной.

— Кто же тогда пытается убить Польку, Белку и Татьяну? — спросила я, кое-как елозя по этой спине мочалкой.

— Ах, Мама, теперь мне это уже все равно, — вяло откликнулась Тамарка и гораздо энергичней добавила: — Ну, три же лучше, сильней, чтобы спина горела!

— Почему тебе все равно? — поинтересовалась я и, озлобляясь, крикнула: — Да тру из последних сил! Что ещё тебе надо?!

— Мне все равно, потому что теперь мне ясно: Танька не переметнулась на сторону Зинки, — сказала Тамарка и вырвала из моих рук мочалку. — Толку от тебя никакого, — рявкнула она. — Кто так трёт?

И она яростно принялась натирать себя, казалось, ещё немного и искры посыпятся от её спины. В считанные секунды Тамарка побагровела.

Я задумалась. С одной стороны я чувствовала — Тамарка мне не врёт. Врать она, как и любой человек, умела, но делала это лишь тогда, когда обстоятельства вынуждали. Сейчас не вынуждали. Кто мне этот Фрысик? Если Тамарка призналась бы, что его убила она, как бы я поступила?

А вот не знаю. Убивать людей плохо. Во всяком случае дружить с Тамаркой мне расхотелось бы. К тому же она не знает, что Фрысик мне никто.

— Думаешь я поверила, что ты собралась замуж за Прокопыча? — словно подслушав мои мысли, спросила Тамарка, подставляя себя под душ. — Сразу, в общем-то, поверила, а потом, подумав — нет. Кто-кто, а ты не такая дура и в мужиках разбираешься. Прокопыч был сволочью!

И эта туда же!

— Да почему вы все так на него ополчились? — возмутилась я. — Именно потому, что разбираюсь в мужиках, могу сказать: он был умница!

— Умница?! — задохнулась от возмущения Тамарка и тут же буднично приказала: — Дай халат.

— Конечно, умница, — подтвердила я, подавая махровый халат. — Жёнам квартиры покупал, деньги им давал, поручения их выполнял, сопли им вытирал. Да такого мужика на руках надо носить.

— Вот именно, — облачаясь в халат, с осуждением сказала Тамарка и снова буднично добавила: — Пойдём, коньячку тяпнем.

— Пойдём, — согласилась я.

Глава 19

Мы отправились в столовую. Кухни у Тамарки не было, а была огромная столовая по-американскому типу: со стойкой, с баром, с высокими табуретами и прочими прибамбасами, русскому человеку завидными, но абсолютно бесполезными.

Лично я представить себе не могла свою Тамарку, сидящей на этом идиотском табурете, на котором с трудом помещается лишь одна половинка её зада. Впрочем, вру, однажды она напилась и на табурет взгромоздилась, что было дальше рассказывать не стоит. Две недели я носила ей в больницу продукты с повышенным содержанием кальция. Теперь Тамарка для рисовки предлагает табурет своим гостям.

— Садись, — пригласила она и меня.

Я с ужасом покосилась на табурет и сказала:

— Нет уж, мне, пожалуйста, скромно и с удобствами. Люблю развалиться.

— Тогда на диван.

Пока Тамарка разливала по рюмкам коньяк, я с огромными подозрениями разглядывала её халат. В конце концов я не выдержала и воскликнула:

— Слушай, Тома, откуда у тебя этот халат?

— А почему ты спрашиваешь, Мама? — в свою очередь поинтересовалась Тамарка, придвигая ко мне мою рюмку и мужественно открывая банку с чёрной икрой.

— Почему? Уж очень он похож на тот, который мне дарила моя покойная бабуля.

— Да, этому халату сто лет в обед, — согласилась Тамарка. — Но я уже к нему привыкла и, знаешь, даже полюбила.

— Да почему это ты, вдруг, полюбила его, когда он мой? И как он у тебя оказался?

— Господи, Мама, сейчас ты начнёшь обвинять меня в том, что я украла твой халат! — рассердилась Тамарка.

Признаться, я была близка к этому.

— Во всяком случае, неплохо бы мне узнать как он к тебе попал, — заметила я.

Тамарка изумлённо уставилась на меня.

— Мама! Кого били по башке доской? Ты что, действительно не помнишь?

— Хоть убей — нет. Только не ври мне, что я тебе его подарила. Он мне слишком дорог, как память о моей бабуле, покойной Анне Адамовне, дай ей бог царства небесного.

— Ты что, явилась ко мне пристраивать свою бабушку в рай? — взбеленилась Тамарка. — В два часа ночи? Я с ног валюсь, а Анна Адамовна умерла так давно, что уже поздно ей рая желать. Она уже попала туда, куда заслужила. А халат ты дала мне, когда я с Даней разводилась.

Я сразу все вспомнила, обрадовалась и закричала:

— Это когда ты пряталась у меня, потому что подлый Даня накрыл тебя с твоим любовником?

— Ну да, — буркнула Тамарка, радости моей не разделяя. — С Юрой баритоном из оперетты.

— Ха, ну и фингал тебе Даня тогда подсветил! — продолжала ликовать я. — До сих пор забыть не могу. Да, было дело, так заехал этот подлый Даня тебе в глаз, что тут же стирать пришлось платье. С тех пор, по-моему, у тебя и нескольких зубов не хватает. Точно-точно, а потом ты нажралась до бесчувствия и ушла босиком, но в моем махровом халате.

— Так выпьем, Мама, за то, что память к тебе вернулась, — воскликнула Тамарка, высоко поднимая свою рюмку.

— А вместе с памятью и халат! — радостно добавила я.

Мы выпили и закусили икорочкой.

— А если честно, Мама, — призналась Тамарка, — странная она у тебя. Я о памяти. Про фингал ты помнишь, а про халат забыла. И странно, что ты радуешься чужим фингалам, когда у тебя своих полно. Ну что, ещё по одной?

— Давай, — согласилась я, подозревая, что теперь моя очередь идти домой в махровом халате. — Кстати, о фингалах, — решила я проконсультироваться с Тамаркой. — Коль у тебя такой богатый опыт, ты мне скажи: долго эта роскошь на моем лице ещё будет?

— Долго, Мама, долго. С недельку походишь, как индеец яркая, а потом постепенно начнёшь тускнеть. Да ты не плачь, привыкнешь, даже жаль расставаться будет. Вот боюсь я, Мама, за щеки твои, — с удовлетворённой улыбкой сообщила Тамарка. — Такие нежные они у тебя, такие бархатные, как бы шрамов на них теперь не осталось. Все же «фарш» у тебя знатный, так ты эту порнографию называешь?

Я схватилась за умотанные платком щеки и, казалось, тут же ощутила под ладонями шрамы. Видимо нечто сверхпаническое отразилось на моем лице, потому что Тамарка осталась довольна и даже предложила ещё раз выпить.

— Теперь давай помянем Прокопыча, — предложила Тамарка. — Хоть и мерзкий он был мужик.

— Давай, — опять согласилась я, подумав, что теперь уж точно уйду в своём халате.

Мы выпили и снова закусили икорочкой. Тамарка сразу как-то посвежела. Зеленоватый цвет с её лица исчез, в глазах появился блеск.

— Давай ещё, Мама, по одной, — опять предложила она. — Тост у меня хороший созрел.

— А не слишком мы зачастили? — выразила опасение я. — Тебе же завтра на работу.

— Учитывая позднее время — уже сегодня, — уточнила Тамарка, — но, Мама, сколько можно жить по регламенту? Настодоело! Могу я расслабиться с лучшей подругой?

Она налила полную рюмку коньяку, придвинула её ко мне и рявкнула:

— Давай! За нас с тобой мочи!

У меня в голове уже все равно порядка не было, и я согласилась:

— Давай, — и «замочила» до самого дна.

И пошло и поехало.

Долго мы с Тамаркой пили. Не могу сказать сколько, но выпили крепко. Тамарка захотела расслабиться, поясняя, что такое желание появляется у неё всякий раз, когда она видит меня. Я же пила с надеждой её разговорить, и надежда увенчалась успехом. Разговор-таки состоялся.

— Вот ты говоришь — Прокопыч классный мужик, — с укором сказала Тамарка, закусывая невесть откуда взявшейся селёдочкой. — А знала бы ты, сколько соков он выжал из меня, сколько попил кровушки.

В этом месте я даже вынуждена была снять свой платок, прикрывавший важный для беседы инструмент — уши. Естественно, обнажился мой «фарш», чему порадовалась Тамарка.

— Фу, Мама, — тут же сообщила она, — как ты безобразна! Видел бы тебя Прокопыч.

— Он видел и даже сам придумал трюк со шляпой и платком, — заверила я.

Тамарка вздохнула:

— Вот, Мама, теперь ты знаешь, какой он был кобель?

— Ничего я не знаю. Здоровый мужик — весь кобель, и это не черта характера, а половой признак. Мы же обсуждаем человеческие качества Фрысика.

Тамарка окончательно пригорюнилась.

— Человеческие качества… Вот ты меня подозреваешь, — пьяно плача, призналась она, — а я его убивать не собиралась. Я простить не могу ему, стервецу, что не дожил он до того дня, как готова будет моя месть. Всю жизнь я эту месть вынашивала, растила, ненавистью своей удобряла, слезами обид поливала и что же? Этот негодяй берет и загинается с ножом в груди! Где же справедливость?

Надо сказать, что к тому времени коньячок пробрал меня, я уже начала забывать зачем пришла и сбиваться на человеческие чувства.

— Никакой справедливости! — согласилась я, всей душой жалея Тамарку, причём, без всяких видимых причин.

Приободрённая мною, она продолжила, бия себя в грудь кулаком:

— Рана здесь, Мама, рана незаживающая! Эта сволочь умеет ужалить! Всю жизнь мне поломал! Изувечил душу мою! Чем бы ни занималась, что бы ни делала — всегда думаю только о нем.

— Да что же ты о нем думаешь-то? — изумилась я.

— Как отомстить! Отомстить хочу страшно! Всегда эта мысль в голове у меня!

Тамарка грохнула по столу кулаком, пьяно обвела глазами комнату и, наткнувшись на меня, отшатнулась и тут же доверчиво спросила:

— Слушай, Мама, а может я мстительная?

Я уже было и задумалась, но сообразив, что как бы и нечем, брякнула первое, что на ум пришло:

— Есть признаки.

— Э-хе-хе, — кивая головой, мечтательно вздохнула Тамарка. — А ведь начиналось все как красиво… Эх, Мама, ты не знаешь, какой Прокопыч мужик… Нет уж таких мужиков и не будет. Что мой Даня против него? Тьфу! Гнида! Слизняк!

Признаться, таким поворотом я была озадачена, поскольку разогналась уже ненавидеть Фрысика и поворачивать оглобли не могла.

— Да сволочь он! — робко напомнила я.

— Не сметь! — снова грохнула по столу кулаком Тамарка. — Не сметь моего Прокопыча! — и слезы заструились у неё по щекам.

Я притихла.

— Знаешь, какой чистый он, искренний, добрый, — с блаженным выражением на лице продолжила Тамарка. — Если что случится со мной, все бросит и прибежит. Когда поженились, я надивиться на него не могла. Если увидит, что я ногти свежим лаком покрыла, сам, ты прикинь, сам! Сам посуду моет. Поест и тут же моет, и свою и мою, и говорит: «Я сам Томочка, ты ручки испортишь.» И так всегда: «Ах, Томочка, у тебе болит головка?» И сразу таблетку мне и все — лежать, лежать! А он за тряпку и давай по дому! Все уберёт! И каждое утро на подушке апельсин. Ты же знаешь.

Я знала: апельсины Тамарка обожала, обожает и, видимо, всегда будет обожать.

— А нежный какой, а тактичный, а находчивый, а весёлый, а любил меня ка-ак!!! — здесь Тамарка живописно закатила глаза. — Передать не могу какую любовь демонстрировал! Ромео и Джульетта просто жалкое подобие. Я просто смеялась с их любви, потому что после Прокопыча Ромео этот казался мне вершиной самонадеянности и эгоизма.

— Слушай, — изумилась я. — Да как же ты его такого любила? Женщины обычно не любят таких. Уж слишком все приторно. Вот если б изредка давал в глаз, вот это да! Тогда действительно!

— Не волнуйся, и это было, — заверила Тамарка. — В разумных, конечно, пределах. Ревнив был, но себе не позволял. В гостях все внимание только мне. Бабы от зависти заворачивались. Сами к нему лезли, а он ни-ни. Такой красавец и ни-ни. Представляешь?

— Представляю, — заценила я.

— Передать не могу в какой я пребывала идиллии, — с жаром продолжила Тамарка. — Счастливая засыпала и счастливая просыпалась. Знаешь что такое счастье? — неожиданно спросила она.

Я отшатнулась:

— Боже меня сохрани! Откуда в России счастье? А я не хочу отрываться от народа.

— Вот. А я знаю. Счастье, это когда ты чувствуешь, что счастлива.

— Очень ценное наблюдение, — ехидно заметила я.

— Ценное, — не обращая внимания на моё ехидство, продолжила Тамарка. — Потому что редкий человек испытывает такое. Моменты у всех бывают, а чтобы жить счастливо — это нет. А я жила счастливо, в душевном комфорте. Иду, бывало, по улице и чувствую, что счастлива. И радость такая, аж грудь распирает. Или на работе, или у подруги — как подумаю о Прокопыче своём, так счастье меня и охватит!

— Ты вот что, — возмутилась я, — ты о мести говори давай. О счастье заладила она. Счастья этого у меня у самой завались — каждый день достаёт: то курит, то бросает, а то вдруг спортом заниматься начнёт да ещё и меня заставляет. Так что, лучше давай о мести.

И тут Тамаркины глаза та-ак сверкнули, что даже и струхнула я.

— О мести?! — загремела она. — Могу и о мести! Вот спрашиваешь меня, почему ополчилась на Прокопыча я. Да как же тут не ополчиться? Ведь когда мужик обычный, ну, как мой Даня, тут и не ополчишься сильно. Видишь — ни то ни се, но вроде и то и это, и как-то любит вроде, и опять-таки уже мой, ну и смиришься с ним. На достоинства и недостатки его разложишь и живёшь. На любовника не тянет, а на мужа сгодится.

— И с Фрысиком так надо было, — посоветовала я. — А не принимать его близко к сердцу.

— Да как ты не поймёшь, что нельзя так с Прокопычем! — рявкнула Тамарка.

Я втянула голову в плечи и решила молчать, раз вошла она в раж такой.

— Ведь Прокопыч вползает в душу незаметно, змеёй, а жалит неожиданно и смертельно. Когда я уже привыкла к счастью своему, когда уже поверила, что вечно так будет, он, вдруг, раз и…

— Бабу себе завёл?

Тамарка горестно покачала головой:

— Хуже.

— Что же хуже? — опешила я и испугалась: — А-ааа! Неужели заразу подцепил?!

— Точно, подцепил заразу… под названием любовь. Влюбился мой Прокопыч. Если б бабу завёл, может и легче мне было бы, а он не завёл, а на глазах таять стал. Отношения наши не изменились, он таким же, как был, остался: ласковый, участливый, понимающий, а в глазах тоска. Ляжет, помню, на кровать лицом к стене и вздыхает, мучается. Не ест, не пьёт и не жалуется. Молчит и страдает.

— Из-за Зинки что ли? — изумилась я.

— Точно, из-за Зинки. Уж не Знаю какими тараканами своими приворожила его она, но влюбился Прокопыч крепко. Хотя, тараканами заниматься она уже при нем стала, а тогда она вообще микробиологом была. Из Пензы приехала, замуж по-быстрому выскочила, но с мужем первым своим не ужилась и составлять заявление о разводе к моему Прокопычу, значит, пришла. Он тогда ещё начинающим адвокатом был, настоящей практики не имел, только эти писульки и писал. В общем, увидел Зинку эту плоскую, влюбился и боролся с собой в одиночку.

Я даже протрезвела.

— Да почему же в одиночку? — возмутилась я. — Неужели ты помочь ему не могла? Скандал там приличный закатить, или ещё что.

Тамарка посмотрела на меня, мол, Мама, я думала ты умная, а ты так…

— Какой скандал, когда для меня он ещё лучше стал? — сказала она. — Наоборот, я жалела его, думала приболел, думала на работе не ладится, а мне не говорит, расстраивать не хочет.

— И как же про Зинку узнала ты?

— Когда уже вижу, что кожа одна от него осталась, к стенке припёрла и говорю: «Лучше признавайся, я все стерплю, а нет, так вместе думать будем, как из положения выходить, сам же твердишь, что до гроба друзья мы.» Тут он мне, как другу, и признался. Да ещё и успокаивать начал, чтобы я не волновалась, мол не бросит меня, будет мучаться и разлюбить стараться.

— А Зинка-то взаимностью отвечала ему? — заинтересовалась я.

Тамарка, видимо, тоже стала трезветь, потому что за бутылкой потянулась и сказала:

— Эх, давай, Мама, тяпнем.

— Давай, — согласилась я.

Тяпнули мы и пригорюнились. Я ситуацию её к себе приложила и не возрадовалась.

— Эх, — говорю, — Томик, досталось тебе с Фрысиком этим ненормальным.

— Досталось, — вздыхая, согласилась она. — А что до Зинки, так та и не подозревала о страданиях Прокопыча. Это уже я, дура, сама ей все рассказала. Думала, блажь на мужика нашла, трахнет бабу и угомонится. И дальше жить счастливо будем.

Вот тут я её осудила.

— Тома, да как же ты дошла до жизни такой? — возмутилась я. — Это как-то и не по-нашенски! Он кого-то трахнет, и вы дальше жить счастливо будете! Куда ж это годится? Я, прям, не верю своим ушам! Ты, прям, как кошёлка какая рассуждаешь!

— Можешь теперь понять в каком состоянии я была? — в оправдание себе спросила Тамарка. — Словно в лихорадке заметалась: то ли семью и счастье спасать, а то ли бежать, закрыв глаза, чтобы ужаса этого не видеть. Но бежать я уже не могла. В общем, чуть ли не своими руками брак свой поломала: свела Прокопыча с Зинкой, а у них все и сладилось.

— И бросил он тебя? — схватилась за голову я.

Тамарка горестно покачала головой:

— Если б бросил, а то с Зинкой рвать начал, а та вешаться, а я в больницу попала с нервным истощением. Помнишь?

Я помнила, что у Тамарки трудный развод был, но в подробности не вдавалась, потому что и сама не менее напряжённой жизнью жила. К тому же, Тамарка не всегда была склонна к такой откровенности.

— Помню, — уклончиво ответила я.

— Да ничего ты не помнишь, потому что ничего и не знала, — вдохновенно продолжила Тамарка. — Ох и крови он выпил тогда у меня! Я уже и любила его и ненавидела! А он же честный, он же не может, как другие мужики тайком, он же все мне откровенно должен рассказать, чтобы благородство своё извращённое соблюсти. И придраться нельзя, вроде все по чести, ведь не виноват же он, чувствам же не прикажешь, а так вроде и в самом деле благороден, без моего разрешения ни-ни. А у меня уже ненависть такая к нему зрела! Эх, Мама, все равно не поймёшь ты! — махнула рукой Тамарка.

Обидно мне стало, что так недооценивают меня.

Меня!!!

Проницательную!

Умную!

Решила я метафорой Тамарку добить.

— Что ж тут непонятного? — вдохновляясь, сказала я. — Я, как инженер человеческих душ, очень даже в суть вошла. Это то же, как встретить на своём пути большого гениального художника, который предлагает тебе вместе с ним творить шедевр. Шедевр человеческих отношений — тонкую драгоценную вазу или величайшее художественное полотно, картину. Сначала ты не очень-то в это веришь, и даже не слишком соглашаешься, а он настаивает, тебя ведёт, вперёд, вперёд! И вот уже видишь, получается! Получается нечто, и уже видишь, что не так, как у других, лучше! Лучше! Гораздо лучше! И вот уже точно шедевр! Настоящий шедевр получился! И ваза! И картина! Полотно! И видят уже все! И хвалят! И завидуют! И счастлива уже и горда! И… И вдруг он берет, он же, сам, тот, который убедил тебя на шедевр дерзнуть, тот который убедил, что ты сможешь создать шедевр и сам же с тобой его создавал… Он берет и шедевр этот! Эту вазу! Эту картину! Это полотно! И бамс! Бамс! Вдребезги!

Дальше я говорить не могла — так вошла в образ, что душили рыдания.

Тамарка тоже говорить не могла. Глянула она на меня, я на неё, обнялись мы и зарыдали в голос о бабьем горе своём, о жизненной несправедливости, и ещё черт его знает о чем.

Наплакавшись вволю, из объятий своих расплелись и в четыре глаза уставились на бутылку.

— Наливай! — скомандовала я, потому что уже и сама непрочь была выпить, и не только для того, чтобы разговорить Тамарку, а и потому, что горечь женской судьбины во всем ужасном объёме осознала.

И Тамарка налила. Мы выпили, закусили и беседу продолжили.

— И вот тогда-то, Мама, возненавидела я Прокопыча, когда вазу он нашу разбил, — нервно терзая свою грудь, поведала Тамарка. — Эх, хорошо ты, Мама, про вазу сказала.

— А про картину?

— И про картину хорошо. Точно. Образно. Так все и было. Не могла я так просто уйти. У них с Зинкой любовь, а я каждый день, засыпая, бога молила, чтобы не проснуться. И хотелось бежать к ним, и Зинке космы её прополоть, а ему харю его наглую раскроить, но гордость держала. Сижу я в квартире, которую он мне купил, волком вою и планы строю. Уже тогда поклялась я Прокопычу отомстить. А он звонит мне, жалуется, что страдает, что снюсь я ему каждую ночь, что рвётся между мною и Зинкой. В общем, так душу разбередил, что уж на все я была готовая. Год так жила и места себе не находила. Даже собиралась эту Зинку отравить, но не успела.

В этом месте я почему-то сильно расстроилась и говорю:

— Да что же помешало-то тебе?

— Сам Прокопыч. Пришёл ко мне и признается, что любит по-прежнему меня, а Зинку уже куда деть не знает — она беспомощная, вся в науке, то да се. Короче, я, дура, растаяла и про месть свою сразу забыла, и жили мы с ним уже как любовники. Представляешь? Это с мужем-то родным! И дело до того дошло, что каждый год я к ним на его день рождения приходила. Уж не знаю как там Прокопыч Зинке промыл мозги, но принимала она меня с душой.

Мне стало смешно:

— Как промыл? Да так же. Наплёл ей, что ты бедная да несчастная, что он любит только её, а ты страдаешь и жить не можешь без него, вот она и растаяла.

— Видимо, так и было, — согласилась Тамарка. — И в этом угаре ещё какое-то время я просуществовала, теша себя тем, что меня он любит, а с Зинкой долг свой выполняет. И так продолжалось до тех пор, пока Зинка ко мне вся в слезах не прибежала.

— Неужели Белка?! — уже восхитилась я.

— Изабелла! — подтвердила Тамарка.

— Ай, да Фрысик! Вот так мэн! А не мог он просто гулять, как все мужики? Или ему по зарез надо было все свои увлечения регистрировать?

Тамарка даже руками всплеснула.

— Значит ты ничего не поняла! — закричала она. — Не мог он, не мог! Конечно не мог! Он же влюблялся, понимаешь, по-настоящему. До одури влюблялся, но при этом, как уже позже выяснилось, не разлюбливал остальных жён.

Я обалдела:

— Вот это да!

— Вот-вот, — подтвердила Тамарка.

— Так что же это выходит, он и до сей поры, до самой своей смерти всех вас любил? — изумилась я.

— Примерно так же, как и мы его: и любил и ненавидел одновременно. И мы же не дуры, собрались в кучу и крови изрядно попортили ему. У него научились, все под марку любви и заботы.

— Так-так, — загорелась любопытством я, — и что же там дальше с этой Белкой было?

— А с Белкой получилось элементарно. Ты же её слабости знаешь. Любовь Прокопыча не свернула её с верного пути. Наша красотка разнежилась, конечно, на этой любви, загордилась и пошла дальше мужиков покорять. Ну, мы ухо востро держали, быстро прознали и пустили Прокопыча по нужному следу.

— Так это вы организовали ему разоблачение Изабеллы? — наконец-таки прозрела я.

Тамарка возмутилась даже:

— Как могла ты, Мама, сразу о нас так не подумать? Мы и организовали. Хитростью у Белки выведали где с любовничком она время проводит и Прокопычу сообщили. Он туда, а она… В общем, не виноватая я, он сам пришёл.

— И в жёнский клуб Изабеллу тут же и приняли, — подытожила я.

— Именно, — подтвердила Тамарка, — а там уже Татьяна на горизонте замаячила. — У нас уже жизнь кипела. Я за Даню вышла, Прокопыч тоже убивался, бегал за мной, страдал, а сам за Татьяной ухаживал.

— Да что же он за мужик ненасытный такой? — изумилась я.

Тамарка развела руками:

— Обычный мужик. Видно природой им сделано, каждому создавать свой гарем. Прокопыча воспитание странное его подводит и жадность ненормальная какая-то. Видно в детстве мать его рано грудью кормить бросила, вот он теперь и тянет к себе все, за что зацепился. А тут ещё и природа своё диктует. Я его лишь тогда поняла, когда завела кота. Кот же у меня домашний, на улицу не выходит, боится улицы хуже Дани. А сексуальные проблемы как-то решать надо, вот я и обратилась с этим вопросом к ветеринару. Наивно спросила, может кошечку ему завести. И знаешь, что ветеринар мне ответил?

— Что?

— Мало кошечки. Исстрадается ваш кот, облезет, исхудает и рано умрёт.

— А сколько ж ему, заразе, надо? — удивилась я.

— Не меньше четырех для нормальной жизнедеятельности, а там, чем больше, тем лучше.

Сильно, должна сказать, меня это впечатлило. Это что же получается? Мучаем мы, оказывается, своих котов… Тьфу, простите, мужей! Мужей своих мучаем и в положение их никак не входим, одной-то кошечки им мало, им минимум четыре подавай. Для нормальной жизнедеятельности. Может потому они у нас и спиваются, болезные, от сексуального однообразия.

— Ты с Даней этот вопрос как-нибудь решаешь? — строго спросила я. — Должна ему деньги выдавать и к этим, к девочкам по вызову отправлять. Видишь как подошёл к этому вопросу твой Прокопыч, цивилизованно подошёл, а Даня тут бедный сидит целыми днями с котом.

— Не волнуйся, — успокоила меня Тамарка. — Ишь как разволновалась.

— Что — не волнуйся? Так ты решила с ним этот вопрос или не решила?

— Конечно решила. Я его кастрировала.

Передать не могу, как я испугалась.

— Боже! — закричала я. — Кастрировала Даню?

— С ума сошла? Конечно же кота. При чем здесь Даня? О нем и речи нет. Лучше выпьем давай.

— Давай, — охотно согласилась я, всей душой радуясь за Даню.

И мы выпили.

— С Татьяной все было так же, как и со всеми предыдущими, — закусывая, продолжила Тамарка. — Прокопыч влюбился в Полину, но долго морочить Таньке голову он уже не мог. Тут уже были мы, мы её и просветили по какому поводу худеет наш Дон Гуан.

— И научили как действовать, — догадалась я.

— А как же! У нас уже шла глобальная борьба сразу в нескольких направлениях. Каждая рвала Прокопыча на себя, стараясь побольше от него отщипнуть, но и каждая помнила обиды. Тут же мы интриговали друг с другом, раздувая пожарче этот костёр обид и разочарований. Сплетни великая сила. Время от времени мы кооперировались, когда возникала в этом нужда, и тогда уже Прокопычу было жарко от любви нашей общей. Особенно кооперировались мы, если речь шла о новой претендентке на брак с ним.

— Точнее будет — претендентке на членство в вашем жёнском клубе, — заметила я.

— И здесь ты права, — одобрила Тамарка. — В ходе жизни такой у каждой, думаю, появилась своя причина желать ему зла. Лично я задумала месть с этой компанией. Ведь я лукавила — не Прокопыч, а я придумала наше акционерное общество.

Я оживилась, потому как длинные перечисления злоключений многочисленных жён Фрысика уже несколько меня подутомили.

— Ну-ну, — воскликнула я, — в этом месте, пожалуйста, поподробней.

— Собрались мы как-то с Зинкой и решили, что мало он помогает нам. А тут ещё инфляция покатила, а у Зинки ещё бабушка умерла и приличное наследство оставила, да и у меня было скоплено кое-что, что в любой момент могло демократией нашей накрыться. В общем, подкатили мы к нему с этой идеей, ну, чтобы он, пользуясь своими связями, а их у него к тому времени уже немало было, денежки удачней помог вложить. Он нам это общество и организовал.

Я с недоверием уставилась на Тамарку:

— Скажешь тоже, так все просто — взял и организовал. А деньги-то на чем вы делали?

Тамарка нервно дёрнула плечом. Когда касалось денег, она всегда нервничала.

— Все тебе скажи, — рассердилась Тамарка. — По-разному делали. На масле подсолнечном, на зерне. По югу эмиссаров своих рассылали, те закупки делали. На первых порах ездила даже сама по Дону по Кубани. Скинулись мы вчетвером: я, Зинка, Прокопыч и Танька. Прокопыч организовал нам общество, нас четверо учредителей, акции выпустили, меня управлять поставили. Я на тридцать процентов сделала вложений, Зинка на двадцать, Прокопыч на сорок и Танька, она тогда была его женой, на десять. На эти бабки и раскрутились.

— А Изабелла?

— Изабелла отказалась, когда и ей предлагали. Нам же выгодно было тогда, когда начинали. Чем денег больше, тем больше зёрна и масла, следовательно и прибыли. Но Белка отказалась. То ли денег не было, то ли пожадничала. А потом уже, когда прибыль попёрла, на дыбы и она. Все её подальше послали, а Прокопыч пожалел её и десять процентов своих подарил.

Я удивилась, потому что уже кое-как разбираться начала с этими обществами.

— Как же подарил, — спросила я, — когда у вас общество закрытого типа?

— Да, но по закону акции можно дарить, хотя передавать их по наследству нашим уставом разрешается только с согласия других акционеров, в противном случае родственникам выплачивается компенсация. Это уже Прокопыч так написал. Оставлял себе пути отступления с будущими своими бабами, — разумно предположила Тамарка.

— А как же у Татьяны оказалось пятнадцать процентов? — заинтересовалась я.

Тамарка горестно усмехнулась:

— Танька же вообще его женой была тогда. Вот она и обиделась. Раз Изабелле подарил, значит и мне дари, у меня-то, мол, всего десять процентов. Вот он и подарил ей пять. Кстати, на этой почве потом у них и к разводу пошло, Танька же баба простая, ей и любовь и деньги подавай. Не смогла она Прокопычу простить, что он ей всего пять процентов подарил, в то время, как Белке-проститутке отвалил целых десять. Жаловалась все мне, что мужики порядочных женщин не ценят. И Прокопыч мне жаловался, что Танька из него жизненные соки сосёт, что болеет он много и уже почти умирает. В общем, все крахом у них, а там уж и Полька появилась.

— А Полька, как я поняла, к этому делу вообще отношения не имеет.

— Никакого, — категорично тряхнула головой Тамарка. — Но вскоре тоже бунт подняла, чем я остальных хуже, пришлось Прокопычу и ей пять процентов подарить, в итоге осталось у него всего двадцать. Правда Полька за эти пять процентов какое-то наследство ему отдала, но тут же хитростью его и отобрала. Остался Прокопыч без денег и с двадцатью процентами. Вот тут я и воспряла. Если честно, я все это и предвидела, зная его мягкотелость и готовилась уже. Я только-только, пользуясь своим превосходством, начала свою месть осуществлять и вот!

Тамарка досадливо ударила себя по ляжкам.

— Фрысика кто-то пришил, — подытожила я. — А в чем же твоя месть заключалась бы?

— Всю компанию к своим рукам прибрала бы, Прокопыча в долги вогнала бы и за решётку засадила бы. Я уже и первые шаги к этому предприняла, ловушки ему расставила, позволила за моей спиной выгодное дельце провернуть с подставными фирмами, которые по сути мои. Короче, дельце, конечно же прогорело, а Прокопыч задолжал крупную сумму моей фирме, то есть лично мне, правда он об этом не знал, ну, что должен только мне. Прокопыч до самой смерти думал, что я к этому отношения не имею. Он даже скрывать пытался свои дела, потому и к управлению компанией стремился. В общем, влетел Прокопыч с моей помощью. Я уже начала его щемить, парни мои уже долги с него выколачивать собирались, он уже полные штаны от страха наделал, я уже руки от удовольствия потирала, а он, сволочь, взял и умер с ножом в груди! Горе-то какое! Мама, хоть ты-то войди в моё положение!

Я тут же вошла. Горе действительно страшное. Моя Тамарка нешуточно на этого Фрысика запала, оскорблений от него нахлебалась, обид, а как до мести дело дошло, так Фрысика уже и нет.

— Какая же сука пришила его, Мама? — воздев к потолку руки, с чувством вопросила Тамарка. — Хоть ты-то веришь, что это не я?

— Конечно верю, и будь это ты, я бы первая тебя осудила. После всего, что между вами было, умереть с ножом в груди слишком лёгкая кара. Фрысик раскрутился на большее.

— Боюсь, Зинка опередила меня, — задумавшись и вгрызаясь в ногти, сказала Тамарка. — Уж очень мне подозрительной кажется эта версия с посторонним. Уж кому-кому, а Зинке-то всех видней, что посторонних Прокопыча мы знаем, как облупленных. Уж мы ему жизни не давали, во все его дела нос совали — откуда же взяться постороннему?

— Слушай, — поддержала её я. — И мне кажется, что Зинка убийца. Она же и на Польку с Белкой покушалась, ну, не сама, конечно, подослала киллера. Она на них зуб имеет и не скрывает даже.

— И на Таньку, — добавила Тамарка. — И ещё, забыла сказать — Зинка тайком от всех звонила кому-то в тот день, когда убили Прокопыча. И я наблюдала за ней — уж очень она фальшиво убивалась над трупом. А курила! Ты видела как она курила?

— Нервничала, — согласилась я. — Боялась, что не сможет труп утащить, что не сладится, а когда труп утащили, между прочим, она нервничать сразу-то и перестала. Сразу стала спокойна и невозмутима, и версию про постороннего изложила. А до этого очень Зинка нервничала, просто психовала, хотя в такой ситуации люди обычно паникуют.

— Ха, паникуют, со мной истерика едва не приключилась, когда я Прокопычев труп увидела. Нет, но какая сука всю игру мне поломала? Неужели и в самом деле Зинка?

— Зинка, — заверила я. — Зинка, Зинка, только она. Ей и выгодно больше всех, остальным не очень.

Тамарка вдруг хлопнула себя по лбу и закричала:

— Вот я дура! Как раньше не догадалась! Ведь Зинка же защищаться вот-вот будет. Докторскую защищать свою. А тема у неё секретная, а «бабки» им на разработки порезали, вот она и убивается. Она уже подкатывала к Прокопычу, чтобы он ей денег на разработки дал. И мне этим же мозги парила, обещала крупные барыши. Вот же стерва!

Я насторожилась:

— А почему ты отказалась?

— Ну ты, Мама, даёшь! — возмутилась Тамарка. — Как же — почему? Секретная разработка. Толкать Зинкины открытия за границу риск слишком большой. Знаешь сколько за это дают?

Я закатила глаза.

— Вот-вот, — подытожила Тамарка. — А здесь её разработки никому не нужны, здесь на них и копейки не заработаешь, а Зинка-то уже упёрлась. Ей-то интересно закончить свою тему, она и грохнула Прокопыча. А затем принялась за остальных.

И тут меня осенило.

— Тома! — закричала я. — Это же она и на тебя покушаться будет!

— Пусть попробует, — презрительно повела плечами Тамарка. — Руки у неё коротки до меня дотянуться. Серьёзных людей нанять она не сможет, а с дилетантами мои ребятки совладают легко. И вообще, Мама, что мы все о плохом. Ну его в жопу, этого Прокопыча с его Зинкой! Как знать, может и лучше, что она пришила его. Мне грех на душу брать не пришлось. Пришила и пришила. Спасибо Зинке. Теперь хоть нормально поживу, хоть душу вынимать никто не будет. Отключусь, займусь своими делами. Ведь есть жизнь и у меня, не все же за Прокопычем этим бегать, да за его жёнами притрушенными следить.

— Правильно, — согласилась я, — а то, что умер он, так…

— Собаке собачья смерть! — крикнула Тамарка и, разливая по рюмкам коньяк, предложила: — Слушай, Мама, давай споём.

— Давай, — согласилась я, и мы затянули: — Вот кто-то с горочки спустился…

Вскоре Тамарка сплюнула:

— Тьфу, Мама, песни мы все какие-то блядские поем. Давай патриотическую!

И мы запели патриотическую песню нашей юности «Слышишь время гудит (или гремит, или звенит) — БАМ!»

Короче, тут же выяснилось, что слов из всех песен мы знаем слишком мало для ладного их исполнения. Некоторое время мы ещё пытались заполнять пробелы своей фантазией и силой голоса, но, видимо, перестарались. Драли горло так, что проснулся Даня.

— Вам ухо некому нарезать, — сообщил он, заглянув в приоткрытую дверь.

— Скройся с глаз, — посоветовала Тамарка и, уже обратившись ко мне, сказала: — Мама, где-то был у меня песенник. Пойдём поищем.

Глава 20

И мы отправились на поиски песенника. Сначала искали в библиотеке. Мне очень скоро это надоело, у Тамарки километры обложек, десять тысяч томов, это сколько же там можно искать? До утра что ли? А петь когда? Когда протрезвеем?

Но кто же трезвый поёт?

Я отправилась в зал, точно помня, что когда в последний раз посетило нас аналогичное желание, в смысле когда мы в последний раз возжелали петь, я нашла этот песенник между тумбочкой и телевизором в зале.

Проходя по коридору, я увидела сочащийся из комнаты для прислуги свет и очень удивилась, поскольку точно знала, что прислуга у Тамарки приходящая и на ночь не остаётся.

«Свет забыли выключить, дармоеды, — возмутилась я. — Не экономят хозяйское добро.»

Я осторожно приоткрыла дверь и заглянула. То, что увидела я, не поддавалось никаким объяснениям. Во всяком случае сразу объяснений я найти не смогла. Эта новая дама в переднике, которую недавно наняла на службу Тамарка, скрутила на столе нашего общего любимца кота и что-то там ему делала.

— Что здесь происходит? — рявкнула я голосом Тамарки.

Домработница вздрогнула, выпустила кота и бамс, что-то стукнуло об пол. Я увидела, что это шприц, шустро шмыгнула в комнату и подхватила его.

И тут началось самое интересное: домработница вместо того, чтобы смутиться и залепетать какую-нибудь фигню в своё оправдание, фурией кинулась на меня, пытаясь отобрать этот чёртов шприц, который я крепко зажала в кулаке.

Не на ту нарвалась! Шприц я стоически не отдавала, рискуя к уже имеющимся фингалам и «фаршу» добавить новые увечья — домработница была женщина в теле. Мы схватились не на жизнь, а на смерть…

За этим занятием и застала нас Тамарка.

— Э-ээ, Мама, — сказала она. — Мама, ты уже вдрызг напилась, раз дерёшься с моей прислугой.

И в этот момент примчался растерянный Даня и истерично завопил:

— Где наш кот?! Я потерял кота!

Оказывается, что явилось для меня настоящим откровением, Даня больше Тамары любил этого кота, жизни без него своей не мыслил, не доверял кота никому и не расставался с ним ни днём ни ночью, даром что лупил беднягу смертным боем, пусть и с гуманными криками «я сделаю из тебя человека!».

Весть об утрате кота Тамарка пережила сложно, потеря Прокопыча была меньшим горем.

— Как же ты мог, чучело, потерять кота? — наступала на Даню Тамарка. — Лучше бы ты голову свою пустую потерял! Лучше бы ты…

— Я только выглянул посмотреть, кто там воет, — оправдывался Даня, видимо имея ввиду наше пение. — А потом завернул в туалет.

Даня заикался и пугливо озирался по сторонам. Он был таким трогательным, и в этой своей полосатой пижаме был похож на узника концлагеря, каковым в общем-то и являлся, но Тамарку Даня разжалобить не сумел. Она схватила его за грудки и затрясла с той страстью, с которой любила пропавшего кота.

Я пожалела Даню.

— Кот помчался в том направлении, — показала я на дверь, он действительно туда помчался.

Тамарка и Даня, охваченные единым порывом, понеслись ловить кота, а я огляделась и с удивлением обнаружила, что домработницы и след простыл.

Я обошла всю Тамаркину квартиру, заглянула в каждый закуток, но все бесполезно — домработницы нигде не было.

Тамарку я нашла в столовой. Она слезами поливала, найденного кота. Рядом Даня от нетерпения сучил ножками. Ему хотелось этого кота поскорей схватить и утащить в спальную.

Увидев меня, Тамарка отпустила кота к Дане (на моё удивление кот к нему давно уже рвался — видимо мазохист) и с укором сказала:

— Мама, ты невозможная, ну нельзя же так позорить меня. Что подумает теперь эта добропорядочная женщина? Зачем ты била её?

— Я её била? — изумилась я. — Это она меня била, потому что хотела отобрать вот это.

И я показала трофей — шприц, в котором осталось ещё несколько капель жидкости.

— Что это? — спросила Тамарка.

— Разве не видишь, это шприц, — блеснул эрудицией Даня.

— Глупцы, вас занимают не те вопросы! — возмутилась я. — Что делала эта стерва этим шприцем — вот в чем вопрос!

Тамарка и Даня удивлённо переглянулись.

— А что эта стерва делала здесь вообще? — ставя руки в бока, спросила у Дани Тамарка.

— Тома, я спал, — пятясь к двери, сообщил Даня. — Мы с котом оба спали.

— Но стерва не спала, — воскликнула я. — Она делала укол коту!

Даня и Тамарка опять переглянулись.

— Какой укол? — хором спросили они.

А Даня для надёжности этот же вопрос задал ещё и коту. Кот презрительно отвернулся, отвечать не пожелав. За него ответила я.

— Домработница проникла в ваш дом с целью покушения! — ликуя сообщила я. — Она сделала укол коту, чтобы заразить его бешенством. После этого ты, Тома, умрёшь естественной смертью, заразившись уже от любимого кота.

Даня прыснул от смеха и ушёл, а Тамарка возмущённо уставилась на меня.

— Мама, скорость, с которой появляются на свет твои идиотские версии, не вызывает к этим версиям никакого доверия и говорит лишь об одном: Мама, ты пьяна, — опрометчиво заявила Тамарка.

Я с обидой ответила:

— Эта скорость говорит лишь о моей гениальности, чего вам, бездарям, понять не дано. Ты делала коту прививку от бешенства?

— Мама, да он из дому не выходит.

— Но общается с Даней. Я бы на твоём месте сделала коту прививку.

— Меня больше волнует, что здесь делала домработница, — призналась Тамарка. — Неужели у неё шуры-муры с Даней?

— Выбрось эти глупости из головы. Я бы не позарилась на твоего Даню даже в голодный год за мешок верблюжьей колючки. Раз не веришь моей версии про бешенство, давай лучше выпьем.

— Давай, — живо отреагировала Тамарка. — Я и песенник нашла. Без бокала нет вокала!

И мы выпили, а потом запели. Потом выпили ещё и ещё. Дальше помню плохо. Помню, я рассказывала ей о какой-то своей несчастной любви, (откуда она у меня только взялась) а Тамарка жаловалась на подлую Зинку, изумляясь, как эта тюха могла её опередить. Потом я вдруг вспомнила про своего Женьку, узнав, что дело скоро пойдёт к рассвету.

— Ты знаешь, где здесь выход? — икнув, спросила я у Тамарки.

— Конечно, ведь это моя квартира, — икнув, ответила она. — Выход там же, где и вход.

— Тогда пошли, — сказала я, — со мной не пропадёшь.

И мы пошли.

Куда мы ходили, сказать не могу, думаю, не знает и Тамарка, но домой я вернулась в своём блудном махровом халате, подарке покойной бабули. Халат был надет поверх моего костюма, на ногах ничего не было, точнее ноги были босые.

Евгений глянул на меня и сказал:

— До свадьбы ты не доживёшь.

И пошёл собирать свои вещи.

— Ты куда? — спросила я.

— Куда глаза глядят, лишь бы тебя не видеть.

— А как же Санька? — спросила я. — Он уже пристрастился называть тебя папой.

Евгений подумал-подумал, зашвырнул вещи обратно в шкаф и отправился в ванную бриться.

Если у вас настроение плохое, если вам хочется плакать, но в доме есть небритый мужчина — знайте, положение небезнадёжно. Настроение легко исправить. Достаточно лишь исподтишка понаблюдать за бреющимся мужчиной. Особенно это забавно, если он бреется обычным станком, а не электробритвой.

Мой Евгений брился обычным станком, поэтому я хохотала до желудочных коликов. Глядя на зверски перекошенную физиономию, я смеялась до упаду, понимая что отразились на ней все его нереализованные чаяния. Потом он гримасу поменял, и я увидела в щель двери отчаянно изумлённого парня, жалобно вопрошающего у зеркала как ему быть, потом недоумение сменилось совершенно идиотским любопытством с некоторыми признаками радости. И так далее, кто наблюдал за бреющимся мужчиной, тот меня поймёт. Смешно, очень смешно, ещё смешнее от того, что все это на фоне полнейшей серьёзности.

— Что ты там ржёшь? — возмущённо поинтересовался Евгений, не подозревая, что он-то и есть объект моего гомерического смеха.

И тут я сунула руку в карман халата и обнаружила шприц.

Шприц!

Память мгновенно вернула мне все, что произошло этой ночью с котом Тамарки, и я завизжала.

— Час от часу не легче, — сказал Евгений и выглянул в коридор, где стояла я. — Ты уверена, что не больна?

Ужас мой был так велик, что ответить я не могла и лишь показала ему шприц. Евгений насторожился.

— Ты что, обкололась? — с подозрением глядя на меня, закричал он.

От возмущения я пришла в себя.

— Как мог ты подумать на меня такое? — закричала я. — Кажется повода тебе никто не давал!

— Как это никто не давал повода? — ещё больше возмутился Евгений. — Уходишь ночью, приходишь утром в халате, босиком и то ржёшь, как конь, то визжишь, как резаная! Это нормально?

И тут на пороге Красной комнаты появилась нечёсаная Татьяна. Она выпятила свои «арбузы», потянулась, сладко зевнула и спросила:

— Женечка, зайчик, что здесь происходит?

Евгений растерянно посмотрел на неё, на меня и не нашёл, что сказать. Зато у меня все слова сразу же появились. Я их тут же высыпала на Евгения, чемодан с его шмотками полетел уже вдогонку.

— И что б ноги твоей здесь не было! — выйдя на лестницу, крикнула я вслед лифту, уносящему мою последнюю, тщательно выбритую любовь.

Татьяна, с непроницаемым видом наблюдавшая эту сцену, с удовлетворением отправилась на кухню, предварительно бросив фразу:

— Так ему и надо, импотенту.

Я помчалась за ней. Мне надо было знать.

— Почему это — импотенту? — грозно поинтересовалась я.

Татьяна уже варила кофе и вообще чувствовала себя в моем доме хозяйкой.

— А разве нормальный мужчина станет всю ночь звонить в морги, когда рядом такая женщина, — ответила она, явно имея ввиду себя.

— Так у вас ничего не было? — удивилась я.

— Может и было, но я спала, как сурок, — призналась Татьяна.

— Не спала бы ты как сурок, если бы мой Евгений… Ах, черт! Зачем же я тогда его выгнала?

Я хотела разозлиться на Татьяну, но вспомнив, что она без пяти минут труп, передумала. Русскому человеку присуще покойникам все прощать.

— Пока ты спала, я все узнала, — сказала я, — на тебя покушалась Зинка, а не Тамарка. Кстати, надо ей позвонить. Дошла ли до дома бедняга.

Я позвонила Тамарке и с парализовавшим меня удивлением узнала от Дани, что она на работе, то есть в своей компании.

«Вот это сила воли! Вот это здоровье!» — позавидовала я, потому что чувствовала себя абсолютно разбитой.

— А она хотя бы протрезвела? — спросила я.

— Понятия не имею, — возмутился Даня. — На работу она попала сразу оттуда.

— Откуда?

— Это я должен спросить у вас. Где вы были? Половину ночи я не спал из-за ваших диких воплей, потом мы втроём искали вас по всему городу. Я с ног валюсь.

Признаться, я удивилась. Искали втроём?

— Втроём с кем? — поинтересовалась я.

— Со мной, Женькой и котом, — сообщил Даня.

Совесть заговорила во мне. Захотелось тут же вернуть Евгения, но вспомнив про шприц, я передумала. Потом верну, на досуге.

— Вы правы, — сказала я Татьяне. — Тамарку нашу невозможно кем бы то ни было заменить, если она после такой ночи в компании. Берегите её.

— Уж мы бережём, во всяком случае я. А вот Зинка никого не бережёт.

— Кстати, ты знаешь где работает Зинка?

Татьяна задумалась.

— Ну в этой, в лаборатории в какой-то. Да ты позвони ей на мобильный. Номер дать?

— Не надо, номер знаю, — буркнула я и тут же позвонила.

Зинкин номер не отвечал. Я позвонила ещё и ещё, все с тем же успехом.

— Надо прямо к ней на работу ехать, — решила я. — Уверена, она там. Знаешь, где это?

Татьяна пожала плечами.

— Я вообще-то у неё не была, — сказала она. — Полька знает, она там часто бывает. Зинка снабжает её своими тараканьими ловушками.

Пришлось звонить Полине.

— Ох, я больная, всю ночь не спала, — сходу пожаловалась мне она.

— У меня все тоже самое, — призналась и я. — Но тут такое дело. К Зинке на работу сможешь отвезти?

— Могу, но как она посмотрит на наш визит? У неё там не проходной двор. Пропуск, возможно, придётся выписывать. Захочет ли она? А ты позвони ей сначала, спроси.

— Спасибо за совет, но уже звонила — трубку Зинка не берет. Как думаешь, она на работе?

— А где же ей ещё-то быть. Она там, считай, и живёт. Муж ей туда обеды возит. А трубку не берет, потому что занята.

— Короче, — приказала я Полине. — Приезжай срочно, к Зинке меня повезёшь.

— И меня домой забросишь, — гаркнула Татьяна.

Глава 21

Оказалось, что лаборатория Зинаиды находится за городом.

— Чем она занимается? — спросила я у Полины, как только мы отделались от Татьяны, высадив её из машины около продуктового магазина.

— Этого знать не могу, — ответила Полина. — Думаю, связано с оборонкой, потому что Зинке за границу выезжать запрещено. Раньше, когда там работали микробиологи, к Зинке вообще нельзя было подступиться.

— А теперь?

— А теперь микробиологов куда-то в другое место перевезли, а там осталась одна Зинкина лаборатория, так что вход, конечно, ограничен, но сидят на вахте то тётя Дуся, то тётя Катя. Зинка им по внутреннему телефону звякнет, они кого надо и пропустят. А зачем тебе она?

— Кстати, — вспомнила я, — больше на тебя не покушались?

В глазах Полины появился испуг.

— Я же из дома не выходила, — прошептала она. — А что?

— А ничего, так дальше дома и сиди, пока я не найду убийцу Фрысика. Уверена, тот грохнул его, кто и вас собирается жизни лишить. А может и не именно тот, кто грохнул, а тот, кто Фрысика и вас заказал. И такой вариант возможен.

Сама не подозревая, я попала в цвет, в самую точку. Действительно, все оказалось именно так.

Однако, тогда я уверенность больше демонстрировала, чем испытывала на самом деле. На самом деле я пребывала в больших сомнениях.

— Вот и приехали, — сказала Полина, когда вдали слева от дороги вырисовалось одноэтажное здание. — Здесь и работает Зинка.

— А домик-то неказистый, — разочарованно поделилась впечатлением я.

— Изнутри он больше, чем выглядит снаружи, — сказала Полина. — Он скорей под землю ушёл.

Она остановила свой Форд, и мы направились к воротам.

— Раньше они были всегда закрыты и открывались автоматически, — сообщила Полина, — а теперь в калитку любой может зайти.

Мы так и поступили, зашли в калитку и направились к единственному подъезду.

Вахтёр, пожилая женщина, увидев Полину, приветливо улыбнулась.

— Что-то, Полечка, давненько ты к нам не заглядывала, — сказала она.

— Все некогда, тётя Катя, — с такой же улыбкой ответила Полина.

«Видимо у них тут полный контакт,» — подумала я и деловито спросила:

— Зинаида здесь?

— А где ж ей ещё-то быть, — ответила тётя Катя. — И днюет здесь и ночует. Вот женщина трудолюбивая, — восхитилась она, уже обращаясь только к Полине. — Я на неё просто дивлюсь: так любить своих пауков!

— Почему — пауков? — удивилась я. — Тараканов.

— И пауков, и тараканов и муравьёв, — подтвердила тётя Катя. — Там всякой зоологии навалом. Сейчас сами увидите, если она разрешит.

С этими словами тётя Катя сняла с телефона трубку, неторопливо набрала номер и сказала:

— Это вахта, Зинаида Ивановна, гости к вам. Полина и с ней…

— Софья, — подсказала я. — Сонька Мархалева.

— Софья, — тут же сообщила Зинке тётя Катя. — Сонька Мархалева. Ага. Ага. Даю.

Трубка проследовала в руки Полины.

— Можно мы к тебе? — спросила она.

— Не «мы», а «я», — поправила я Полину. — Ты останешься здесь.

— Почему это? — обиделась она.

— Потому что при тебе Зинка не признается.

— А в чем она должна признаться? — запальчиво воскликнула Полина, но заметив взметнувшийся в тёте Кате к нам интерес, осеклась и передала ей трубку. — Зинаида разрешила нас пропустить, — сердито пробурчала она.

Тётя Катя и без неё уже получала указания. Приложив трубку к уху, она кричала:

— Да, да, пропускаю, а в журнале отмечать не буду, ну как всегда.

Она положила трубку на аппарат, победоносно на нас взглянула и сказала:

— Можете идти.

— Пойду одна, — ответила я, с угрозой глядя на Полину.

— Иди, — смирилась та.

И я пошла, гневно на ходу размышляя, куда смотрят шпионы, когда здесь, на секретном объекте, такой бардак.

Однако через несколько шагов выяснилось, что я не знаю куда идти.

— Прямо по коридору и в самый конец, а там по ступеням в подвал, — махнула рукой тётя Катя, заметив мою растерянность. — Дверь обитая металлом.

«Бедная Зинка, — подумала я. — Тут и не на такое убийство пойдёшь, если всю жизнь просидишь с пауками в подвале.»

Зинка поджидала меня у приоткрытой двери.

— А Полька где? — удивилась она.

— Осталась с тётей Катей, — ответила я. — У меня разговор секретный.

— Заходи, — сказала Зинка и, с насмешкой глядя на меня, спросила: — Ты что и подвале будешь сидеть в солнцезащитных очках?

— А ты что, хочешь полюбоваться на мои фингалы? — в свою очередь поинтересовалась я.

— Не могу сказать, что они меня расстраивают, — призналась Зинка, вталкивая меня в огромную и вместе с тем ужасно тесную комнату.

Причём, она тут же закрыла за нами дверь, позже я поняла зачем она это сделала.

Я вошла, огляделась — бог ты мой! В комнате одна гадость! Действительно, кого там только нет: и пауки, и тараканы, и муравьи и ещё какие-то мне неведомые зверушки.

— Как ты только живёшь среди этого кошмара? — посочувствовала я Зинке.

— Прекрасно живу, — рявкнула она, подходя к микроскопу и втыкаясь в него одним глазом. — Так-так, — сказала она и что-то записала в лежащий перед ней журнал. — Так что тебе надо?

Я сообразила, что видимо это уже касается меня и протянула шприц.

— Вот.

Зинка, не отходя от своего микроскопа, глянула на шприц поверх очков и безразлично спросила:

— Что ещё там за глупость?

— Можешь ты оказать мне одну любезность, — заискивающе попросила я. — Этим шприцем пытались убить нашу Тамарку.

— Что?!!

Зинаида выползла из-под своего микроскопа и подошла ко мне.

— Как это — пытались убить? — спросила она, надевая резиновые перчатки.

— Ну-у, не совсем сразу Тамарку, — замялась я, — а сначала её кота. Ему сделали укол.

— Кто сделал?

— Не знаю, — на всякий случай сказала я, не решаясь сдавать домработницу.

Вдруг Зинка и в самом деле с ней заодно, тогда не надой ей прямо сейчас знать, что я поймала преступницу буквально за руку. Пускай об этом узнает позже, когда я отсюда уйду.

— А что за укол? — спросила Зинка, забирая у меня шприц.

— Вот об этом хочу знать и я. В этом заключается моя просьба: ты сможешь отдать этот шприц на анализ своим микробиологам?

— Запросто, — ответила Зинка, укладывая шприц в пластиковый контейнер и отправляя контейнер в холодильник. — А ты уже ела, после того как в твои руки попал этот шприц? — спросила она, подозрительно глядя на меня.

Я задумалась и ответила:

— Теми местами, которыми помню, не ела. Но стопроцентно не поручусь, ночь прошла очень бурно.

— Ясно, — сказала Зинка и принялась рассматривать мои пальцы. — Порезов, царапин нет? — деловито поинтересовалась она.

— Этого добра на мне сколько хочешь, — похвасталась я.

— Тогда, если в шприце зараза, тебе кранты, — безразлично сообщила мне Зинка, сняла перчатки, выбросила их в какой-то контейнер, помыла руки и полезла опять за свой микроскоп.

— Как это — кранты? — заволновалась я.

— Не переживай, скоро все узнаем, — успокоила меня Зинка, подкладывая под линзу новое стёклышко. — Так-так, оч-чень хорошо, — тут же обрадовалась она и снова записала что-то в свой журнал.

Я, пользуясь её занятостью, ещё раз огляделась и содрогнулась вновь: «Боже, сколько же здесь гадости!»

— И это все ты исследуешь? — из простого любопытства спросила я.

Зинка оживилась. Мгновенно бросила свой микроскоп и повела меня на экскурсию.

— Вообще-то это все здесь временно, — объяснила она, — и живёт здесь по нескольким причинам. Во-первых, ушла в отпуск моя лаборантка, которая ухаживала за нашим зоопарком. Кроме неё я доверить зверушек никому не могу, и теперь холю их сама.

«Надо же, — подумала я, — впервые вижу в Зинке признаки нежности, но к кому?!!»

— Во-вторых, — продолжила она, — в соседней комнате, то есть в нашем зоопарке, ремонт и поэтому милые зверушки живут пока со мной. Кстати, вот это знаменитая Чёрная вдова, — с гордостью Зинка показала на противное ужасное нечто, сидящее в подобии аквариума, только с закрытым верхом, снабжённым сетчатым потолком.

Я с криком отшатнулась. Зинка, чрезвычайно довольная такой реакцией, успокоила меня:

— Чёрная вдова не так страшна, как это разрекламировано. Человек погибает не сразу и, если будут приняты меры, вполне способен выжить.

Мне показалось, что в голосе её было сожаление.

— А это кто? — спросила я, тыча в огромную банку, разделённую на отдельные квартиры с целым семейством пауков.

— На этой полке все птицееды, так называемые тарантулы, проживающие в Южной Америке. Все экземпляры ядовиты, отдельные очень ядовиты, но не слишком опасны для жизни, если, конечно, вовремя принять меры, — просветила меня Зинаида и с нежностью добавила: — А вот это мои каракурты. Ах, вы лапочки мои! Правда прелесть?

Я поёжилась:

— Да, в них что-то есть. Они тоже ядовиты?

— О, да, — обрадовалась Зинаида, — укус такого паука, мягко говоря, радости не доставляет, но тоже не слишком смертелен.

— Удивительно, а я слышала обратное.

— Ерунда, — махнула рукой Зинаида. — Вот если укусит этот каракурт, а их полно в Средней Азии, у-тю-тю-тю, — с нежностью сделала она козу ужасной гадости, на которую нормальный человек и смотреть-то не может без боли, — если вот это чудо угрызнет, тогда через десять-пятнадцать минут появится резкая боль в области живота, поясницы и груди. Онемеют ноги, да-а, ножки онемеют, появится удушье, судороги, рвота, посинение лица, страх смерти…

Я мгновенно все это испытала и, держась за стол, спросила:

— А когда наступит смерть?

— Смерть наступит лишь через три дня или даже через пять дней, — оптимистично сообщила Зинаида и, заметив, наконец, моё состояние, добавила: — Успокойся, против этого яда есть сыворотка.

— Как далеко шагнула медицина, — обрадовалась я.

— Ну, здесь скорпионы, тоже ядовиты и тоже не так смертельны, как того бы хотелось, там дальше тараканы, среди них тоже есть ядовитые, а вот это!

Зинаида вытянулась, от чего стала ещё более плоской. Что у неё за одежда? Ведь есть же что-то под ней, не на палку же надет этот халат?

— А вот это сущее чудо! — захлёбываясь от нежности, воскликнула Зинаида.

На её бесцветном лице заиграла улыбка радости и умиления.

— А вот это наша гордость! — остановилась она возле банки с какими-то малюсенькими невзрачными паучатами, ползающими по ветке и выглядевшими совершенно невинно, безвредно и безопасно.

— Ой, какая прелесть! — восторженно взвизгнула я, чтобы доставить Зинаиде истинное удовольствие.

— Скакун-паук, — важничая, сообщила Зинаида. — Тоже птицеед.

Я посмотрела на него с большим сомнением — какой же величины должна быть та птица, которую он способен съесть?

— Dendryphantes uoxiosus, — с гордостью за паука изрекла Зинаида. — Из Боливии. Вот эта кроха, величиной максимум четыре миллиметра, настоящая ползучая и прыгающая смерть. Укус скакуна вызывает мгновенное воспаление и сильнейшую боль, как от раскалённого железа. В моче сразу же появляется кровь, и смерть наступает уже через несколько часов. Противоядия нет. Нервно-паралитический яд уничтожает нервную систему человека. Хочешь попробовать?

Я отшатнулась, передать не могу, как мне стало дурно.

«Впрочем, в малой дозе невредно было бы предложить этот яд нашей Старой деве с её излишними нервами. Пусть хоть половину этот паук уничтожит,» — подумала я.

— А что это ты побледнела? — спросила Зинаида.

— Не знаю, видимо с непривычки.

Зинаида сжалилась и сказала:

— Так и быть, пойдём в мою келью, чудесным кофе тебя напою.

— Пойдём, — еле шевеля губами, прошептала я.

Зинаида прихватила лежащий на столе мобильник, вывела меня в коридор, закрыла на два замка обитую жестью дверь и тут же открыла соседнюю. Мы прошли в прилично обставленный кабинет с роскошным диваном, рабочим столом, холодильником и даже телевизором.

— Вот здесь я практически и живу в последнее время, — сказала Зинаида, кладя на стол свой мобильник и включая электрочайник. — Работы ужас как много, а до дому далеко, жалко тратить время на поездки, — пояснила она.

Я понемногу пришла в себя и стала проявлять интерес к жизни.

— Слушай, — спросила я, — а как ты общаешься с этими своими пауками? Вдруг они вырвутся из своих банок и все разом набросятся на тебя?

Зинаида усмехнулась:

— Исключено. Банки из специального материала. Их даже разбить невозможно, правда, раньше бывали случае, когда персонал позволял себе небрежность и плохо закрывал крышки, но с тех пор, как я стала начальником лаборатории, такие случаи прекратились. Здесь идеальная дисциплина.

— Да что ты? — изумилась я. — Кроме тёти Кати я ни одного человека не видела.

— Это потому, что каждый занят делом. Сидят по своим отсекам и работают. Видела сколько здесь дверей?

— Видела, — подтвердила я.

— За каждой идёт напряжённая работа, — сообщила Зинаида, насыпая в мою чашку кофе и включая телевизор. — Послушаем новости, — сказала она.

Но все, интересующие меня новости, я получала прямо от неё.

— А что же вы делали тогда, когда пауки все же вырывались наволю?

— Мгновенно травили их, — с огромным сожалением призналась Зинаида. — Но, работая с этими зверушками, мы соблюдаем все предосторожности и, — она полезла в ящик стола и достала какой-то тюбик, — и пользуемся вот этой мазью. Моё личное изобретение. От укусов она не спасает, но если в помещении будет человек, намазанный этой мазью, есть большая вероятность, что кусать его пауку не захочется. Скорей он отправится кусать того, кто этой мазью не намазан.

— И часто вы это мазью мажетесь?

— Постоянно. Я и сейчас намазана.

В дверь кабинета постучали.

— Секундочку, — сказала мне Зинаида и вышла.

Я тут же бросила тюбик с мазью в свою сумку. «Пусть будет, — подумала я. — Мало ли когда пригодится. Вдруг понадобится, а у меня уже есть.»

Отсутствовала Зинаида несколько минут. За это время успел вскипеть чайник. Я его отключила и заскучала. Уже хотела отправиться на поиски Зинаиды, но зазвонил её мобильник, который она забыла на столе.

«Что ж, узнаем кто ей звонит,» — подумала я и взяла трубку.

— Простите, — услышала я женский голос, — я по поводу объявления. Вам нужен бухгалтер?

— Да, нужен, — на всякий случай ответила я.

— И менеджер? — оживился голос.

— Очень даже нужен, — допустила я, — но позвоните чуть позже.

«Не может же Зинка искать бухгалтера и менеджера для этой своей научной организации, черт знает как она называется, — подумала я. — Здесь наверняка есть администратор, который этим и занимается. Зинка больше по научной части. Следовательно она ищет менеджера и бухгалтера для компании, управлять которой без чужой помощи, естественно, не может. Следовательно это косвенное подтверждение того, что мы с Тамаркой этой ночью обсуждали — Зинка грохнула Фрысика и собирается разделаться и с остальными, чтобы потом вплотную заняться наукой на денежки компании.»

Не успела я додумать свою думу до конца, как пришла Зинаида.

— Ладно, — сказала она, — по-быстрому пьём кофе и сворачиваемся. Работы много.

— А шприц? — спросила я.

— Как только получу результат, сразу тебе позвоню, — пообещала Зинаида.

Глава 22

Всю дорогу до Москвы я размышляла над поведением Зинаиды. Почему она так спокойна? Почему не проявила должного интереса к моему шприцу и сообщению о покушении на Тамарку?

Впрочем, Зинаида всегда была равнодушна к окружающим. Её вообще никогда ничего не интересовало, кроме Фрысика и науки.

— Что сказала она? — тем временем допытывалась Полина. — Зачем ты к ней ездила?

Я решила на всякий случай не рассказывать о покушении на Тамаркиного кота.

— Мне была нужна информация о тараканах, — солгала я, и добродушная Полина эту ложь проглотила.

— Лучше бы спросила у меня, — сказала она, — теперь и я не меньше знаю.

Уже подъезжая к моему дому, я вдруг вспомнила про её тормоза и поинтересовалась:

— А как твой Форд?

— В порядке, как видишь. Мы же на нем сейчас едем, — напомнила Полина.

— Да, да, но как же тебе удалось так быстро его починить?

Полина самодовольно усмехнулась:

— Нет проблем.

— Богата талантами земля русская, — порадовалась я.

Вскоре я с Полиной простилась, вышла из машины и точно в этот момент зазвонил мой мобильный. Звонила Тамарка.

«Как вовремя, — подумала я. — Не хотелось бы разговаривать при Полине.»

— Мама, какой кошмар! — восклицала Тамарка. — Моя домработница пропала!

Как тут не возликовать?

— Ну, что я тебе говорила? Она хотела угробить твоего кота!

Тамарка осерчала:

— Мама, хватит молоть ерунду! Ты невозможная! Нельзя же так! Домработница пропала не одна. С ней пропали некоторые мои сбережения, хранившиеся дома в сейфе. Думаю, ночью она за ними и приходила, потому что днём трудно украсть из-под носа у Дани. Знаешь же какой он дотошный.

— Знаю, — заверила я, — из-под его носа только ленивый не тянет.

— Ах, Мама, какой же смысл тебе жаловаться, когда ты реагируешь, ну совершенно неадекватно.

— Это ты, дорогая, реагируешь неадекватно. У тебя из дома воруют сбережения, а ты ещё и защищаешь убийцу. Эта тварь хотела угробить твоего кота! Сейчас же вызывай милицию!

Тамарка задумалась.

— Нет, Мама, милицию не хочу. Разберёмся сами. Может она ещё объявится.

— Объявится, как же! — изумилась я такой наивности. — Сколько она взяла?

— Да крохи, Мама, тысяч десять или двенадцать, не стоит и шуму поднимать.

— Двенадцать тысяч чего? Рублей или долларов?

— Долларов конечно, я же не идиотка хранить в рублях, — обиделась Тамарка.

Я пришла в ужас и закричала:

— Только не говори этого больше никому! Двенадцать тысяч долларов! Крохи! Почему бы тогда эти крохи не отдать мне? Почему они достались какой-то домработнице? Чем я хуже?

— Мама, ты алчная! — возмутилась Тамарка.

— Ха! Была на свете справедливость! — тут уж прямо взбеленилась от обиды я. — Домработница украла твои крохи, и ты слова плохого о ней не сказала, а я, та, которая ради тебя на все готова, получает одни оскорбления, крохи же достаются другим.

— Мама, если ты ради меня на все готова, то хоть секунду помолчи, — взмолилась Тамарка, — я уж больше не прошу, за это время постараюсь изложить свою позицию по этому вопросу.

— Изложить позицию? В компании своей будешь излагать позицию! А сейчас излагать позицию буду я. Будь моя воля, издала бы закон, карающий каждого, кто двенадцать тысяч долларов считает крохами. Кстати, кто тебе рекомендовал эту домработницу?

— Зинаида, — добродушно призналась Тамарка. — Это родственница какого-то её приятеля.

Я обомлела.

— Зинаида?!

— Ну да, Мама, Зинаида, а чему ты так удивляешься?

— До чего обнаглела эта убийца! — возмутилась я. — Она уже совсем не скрывается. Скоро будет прямо с ножом в открытую и ходить. А я ещё, глупая, пытаюсь её подловить на каких-то анализах, когда все и без анализов ясно.

Тамарка рассердилась:

— Ты о чем, Мама? Какие анализы? Объяснишь ты мне наконец?

— Обычные анализы! — раздражаясь её бестолковостью, закричала я. — Экспертиза! Должна же я знать, чем травили твоего кота! Сейчас только отнесла шприц Зинке, от неё возвращаюсь.

— И что Зинка?

— Я ей шприц вручила, и она без всяких его взяла и обещала отдать на анализ. Теперь понятно, зачем она это сделала, хотела выманить из моих рук улику.

Услышав это, Тамарка вышла из себя.

— Мама, ты невозможная! — завопила она. — Порой мне кажется, что ты безнадёжно глупа!

— Насчёт тебя мне это кажется уже не порой, а систематически. Я не всю жидкость со шприцем Зинке отдала, а несколько капель выдавила на настоящий анализ, который мне будут делать надёжные люди. Я не такая дура, чтобы ждать от Зинки благодеяний. Вот сейчас она все бросит и начнёт помогать мне ловить себя. Знаешь, зачем я ей шприц отдала?

— Зачем?

— Да с одной лишь целью: взглянуть на её реакцию. Зинка не разочаровала меня и повела себя как неисправимая преступница. Она и глазом не моргнула, когда услышала, что покушались на тебя и твоего кота, а будь она честным человеком, так забросала бы меня вопросами. Что же делает она?

— Что?

— Берет спокойненько шприц и отправляет его в холодильник. Станет так вести себя честный человек? Ведь шприц — улика.

— Мама, не будь наивной, — опять рассердилась Тамарка. — Никакая шприц не улика. Завтра домработница, объявись она, скажет что и в глаза этот шприц не видела. И будет права.

— И пусть скажет. Я с ней судиться не собираюсь, потому что я честный человек и не надеюсь на правосудие. На правосудие рассчитывают только преступники. У них всегда на это находятся деньги. Мне же надо лишь знать, что в этом шприце, потому что шприц улика только для меня.

— Чего же тогда бояться Зинке? — удивилась Тамарка.

— Того, что в шприце, а там, я уверена, бешенство!

— Да почему же именно бешенство? Мама!

— Потому, что это самый надёжный способ угрохать тебя, самый естественный. Ну подумай сама, твой кот, после чрезмерно длительного общения с Даней, умирает от бешенства. Кого это удивит?

— Никого, — уверенно ответила Тамарка.

— А уж если ты заразишься бешенством от своего кота, это и вовсе нормально, это само собой разумеющееся. Кстати, у тебя уже есть некоторые признаки. Хорошо, что мы разговариваем по телефону.

— Мама, не зли меня, — попросила Тамарка. — Сказала бы спасибо, что выслушиваю твои глупости, так она ещё и издевается.

— Тома, не издеваюсь я, а настоятельно рекомендую сегодня же сделать и себе и коту прививку от бешенства, может ещё и не поздно.

— Мама, это глупо. Вот сейчас все брошу и начну делать прививку коту. И, главное, почему? Откуда взялась для этого причина?

— Тома, причина есть! — пылко заверила я.

— Во-от. Только потому я должна мучать уколами своего кота, что тебе втемяшилось в голову, будто бешенством его заразили. Да ладно уколы коту, а то уже вопрос так стоит, что и мне. А завтра ты начнёшь агитировать меня лечиться от СПИДа. Потому что тебе новая версия в голову придёт.

— Тома, умереть мне на этом месте, от СПИДа не буду, — клятвенно заверила я. — Только от бешенства.

— Да почему именно от бешенства?! — уже не на шутку распсиховалась Тамарка. — Как ты себе это мыслишь? Прийду я к врачу и попрошу: «Сделайте мне прививку от бешенства.» А он: «Вас собака кусала?» А я: «Нет, никто меня не кусал, но вы все же сделайте.» Сорок уколов в живот! Мама!

— Тома, ты отстала от жизни, медицина со страшной силой рванула вперёд, уже не делают сорок уколов в живот, это вчерашний день.

— А мне плевать! — гремела Тамарка. — Мне и одного укола не надо. Я не казённая. И, главное, бешенство! Почему бешенство? Будто ты не знаешь других болезней, более приятных.

— Да, бешенство потому, что все остальное излечимо, — разозлилась уже и я. — Из животных болезней человеку страшно только бешенство. От него вообще не лечат, а только облегчают страдания. Если ты не забыла, тебя хотят убрать. Им не болезни твои нужны, а смерть. Ясно?

— Ничего не ясно. И забудь, что я там пьяная тебе наплела. Все это вздор! Никто убивать меня не будет.

Я была близка к отчаянию. Тамарка не верила мне, это было очевидно. Но как объяснить этой дурочке, что и ей и её коту грозит мучительная смерть.

— Тома, ты только не сердись, — заискивающе начала я. — Ведь это же бесспорно, согласись…

— Что бесспорно? — грозно перебила она меня, уже совершенно неспособная к диалогу.

— Да то, что Зинка подсунула тебе домработницу, которая должна была убить тебя и твоего кота, а для отвода глаз почистить ваш сейф. Уверяю, это она сделала с громадным удовольствием.

— Не сомневаюсь, — согласилась Тамарка. — Это единственное из сказанного тобой похоже на правду. Все остальное ерунда. Мама, ты только не обижайся, я с удовольствием читаю твои книги, но то, что ты сейчас говоришь, ни в какие ворота не лезет. Зинка не такая дура, чтобы своими руками подсовывать мне домработницу, собирающуюся убить меня посредством моего кота. Мама! — неожиданно взвилась Тамарка. — Тьфу! Это даже произносить противно!

— Что?

— Да то, что ты нагородила. Тьфу! Тьфу-тьфу-тьфу! Стыд какой! И я ещё это слушаю. Знали бы мои партнёры, руки бы мне не подали. С тобой, Мама, легко угодить в сумасшедший дом.

О, как она оказалась права! Для некоторых именно так эта история и закончилась.

— Ну, как хочешь, — обиделась я. — Не делай прививки. И тебе и коту будет хуже. Что я в самом деле для таких неблагодарных стараюсь?

Глава 23

Я обиделась на весь белый свет. Так всегда: самое невероятное люди с радостью за правду принимают, а очевидного не хотят замечать.

В этом их беда.

А моя беда в том, что я слишком умна и добра, что безмерная проницательность, помноженная на ум, талант, на мои уникальные аналитические способности…

Да, что-то я слишком. Скромности иногда не хватает, согласна…

Но как же помнить о скромности при моем-то уме, таланте, проницательности, красоте…

Да. Красота-то здесь причём?

Ну, ладно, дело не в этом.

В общем, обиделась я на Тамарку. Когда делаешь какое-то дело, всегда хочется признания успехов, а тут такое пренебрежение.

«Ну и пусть живут как хотят, — подумала я. — Пускай их всех там хоть передавят, перетравят и перережут — и пальцем не шевельну. Что мне, заняться нечем? Вот баба Рая с Санькой не сегодня завтра вернуться, а у Саньки все ещё нет шведской стенки…

Черт! Стенку же должен делать Евгений, а у Саньки уже и Евгения нет, так я постаралась. А все виноваты они, эти жены, во главе с Тамаркой! Я, можно сказать, усердствовала, не жалея живота своего, семьёй рисковала и что же? Тамарка со своим Даней-уродом осталась, а я одна. И ради чего? Ради того, чтобы этих дурочек не поубивали? Господи, да общество мне ещё и порицание вынесет за то, что я их спасла. Нет, я убийце помогать не буду, конечно, но и мешать не стоит.»

В общем, я решила не вмешиваться, а зажить своей жизнью. Я легла на диван и несколько дней с неослабевающим интересом читала подряд все свои книжки. Перерывы делала лишь на обед и короткий сон…

Кстати, очень быстро выяснилось, что книжек я написала катастрофически мало. Перечитала их за четыре дня. И что теперь прикажете делать? Куда убить время? Не читать же чужие!

Я прошлась по квартире, не зная куда применить себя. Лишь тогда я заметила какой в моем доме беспорядок. Чуть больше месяца отсутствовала баба Рая, но складывалось впечатление, что здесь уже нарос приличный культурный слой, скоро раскопки можно будет делать. И это при том, что главного сорильщика — моего сына Саньку — баба Рая увезла с собой.

Я представила, сколько радости получит баба Рая, каким ценным человеком почувствует себя и присущая мне вредность взбунтовалась.

«Не бывать этому!» — воскликнула я и схватилась за ведро и тряпку.

В моей жизни обычно на пути таких похвальных намерений всегда вырастают непреодолимые препятствия. Выросли они и на этот раз. Позвонил Евгений.

— Ты куда пропал? — удивилась я, тут же вспомнив, что обычно он всегда был рядом.

— Только не подумай, что собираюсь мириться, — начал длинной преамбулой Евгений, — Тамарка права, ты несносна…

— Если уж берёшься цитировать Тамарку, — грубо оборвала его я, — так делай это хотя бы правильно. Она говорит, что я невозможная.

— Ты и несносная, и невозможная, — разозлился Евгений, — но через несколько дней приезжает Санька, а я обещал ему шведскую стенку. Я не могу его обмануть, у него и без того горе.

Мне стало дурно.

— Боже, что за горе? — страшно испугавшись, закричала я.

— А разве иметь такую беспутную мать, это не горе? Я с ужасом думаю, что с этим мальчиком будет, если я от тебя уйду.

— А ты разве ещё не ушёл? — заволновалась я.

Евгений вдруг сделался чрезвычайно рассудителен и заговорил буквально по-мужски.

— Понимаю, что ты мечтаешь отделаться от меня, — спокойно сказал он, — но не выйдет. Я не брошу пацана на произвол судьбы. Оставить его с тобой, это то же, что отдать ребёнка на воспитание шайке шимпанзе. Завтра ты вляпаешься в новую историю, а потом в другую и так до бесконечности, а воспитание вещь тонкая и требует каждодневного вложения себя в другого человека.

Я пришла в восхищение.

— Что ты сказал? Повтори. Только медленно, и, желательно, по слогам.

Рассудительность мигом покинула Евгения, и он закричал:

— Иди ты к черту! Ты когда-нибудь будешь серьёзной?

— Более чем сейчас — никогда, — заверила я. — Ты сам не понял, что сказал. Это же вещь! Это уже, как говорят итальянцы, мотто — остроумное изречение. Понимаешь? А ведь до общения со мной ты был, прости, примитивен. До общения со мной тебе и в голову не пришло бы сказать такое.

— Да что я сказал-то? — уже заинтересовался Евгений.

— Ты сказал, что воспитание — это каждодневное вкладывание себя в другого человека.

— Хм, — почему-то смутился Евгений. — Это я такое сказал? Звучит двусмысленно. Действительно, до общения с тобой мне и в голову не пришла бы такая пошлость. Таким воспитанием все мужики занимаются и с жёнами и с другими бабами, я только думал, что это называется по-другому.

Может он изрёк что-то слишком тонкое, но я не поняла и постеснялась спрашивать, дабы не прослыть бестолковой. Вместо этого я сказала:

— Если ты собираешься приехать, то знай: я делаю в квартире уборку.

— Это зря, — не одобрил Евгений, — еду же делать Саньке шведскую стенку, а следовательно собираюсь пилить и строгать.

Не могу сказать, что это меня огорчило. Я охотно рассталась с тряпкой и ведром и тут же позвонила Полине. Я, конечно, дала себе клятву не лезть в их дела, но надо же было узнать живы ли они.

— Я жива, — сообщила Полина, — но лишь потому, что дома сижу.

— Сиди и дальше, — посоветовала я.

— Но мне надоело, — посетовала Полина. — Ты будешь меры принимать или не будешь?

«Ага, все же нуждаются во мне,» — удовлетворённо подумала я и успокоила Полину:

— Буду-буду.

— Тогда скорей принимай.

В уже приподнятом настроении я позвонила Татьяне.

— Ты ещё не наехала на грузовик? — спросила я.

— Я пугаюсь даже детских машинок, — горестно пожаловалась она. — Где же твои хвалёные способности? Скоро ты найдёшь убийцу? Долго ещё мне дома сидеть? Даже за хлебом соседку посылаю.

Я сжалилась:

— Скоро найду.

Затем я позвонила Изабелле.

— Слава богу, объявилась, — обрадовалась она. — Мы уже разыскивать тебя собрались.

— А что меня разыскивать? Я дома сижу.

— Вот именно, дома сидишь. Я дома, ты дома, а кто убийцу искать будет? Ищи давай.

«Боже, какое мне доверие, — обрадовалась я. — Может не права я была? Может погорячилась?»

Для большей ясности, я позвонила Тамарке, хотя известно же, что это дело пустое.

Вопреки ожиданиям, ответил-таки один телефон, но это была секретарша, которая один черт никогда меня с Тамаркой не соединяла, каждый раз противно пища: «У неё совещание.»

Я уже приготовилась, как обычно, услышать этот противный писк, но секретарша репертуар неожиданно поменяла.

— Софья Адамовна, — как желанной гостье приветливо воскликнула мне она. — Вас ждут, соединяю.

«Вот это да!» — только и восхитилась я. На дальнейшие переживания мне времени не дали. Секретарша действительно меня соединила.

— Мама, ты невозможная! — сходу возмутилась Тамарка. — Ну куда ты пропала? То путаешься под ногами, а то вдруг возьмёшь и пропадёшь!

— Что ты мелешь? — обиделась я. — Кто у тебя под ногами путается? Ты забыла? Я выше тебя на десять сантиметров!

— Мама, не сердись, — пошла на мир Тамарка. — Я всего лишь соскучилась и даже начала волноваться, куда ты пропала.

— Не верю. Если ты так волновалась, то могла бы мне позвонить.

— Мама, ты едва не довела меня до этого. Я сказала этим дурочкам — имею ввиду Изабеллу и Полину — сказала им: «Завтра не позвонит, буду звонить сама.» А ты позвонила сегодня.

— Жаль, что не знала о твоих намерениях, — посетовала я. — Ты сделала коту прививку?

— Мама, перестань! Ты же знаешь — мне некогда.

Я возмутилась:

— Так о чем мы тогда разговариваем?

— Кстати, как твои фингалы? — мгновенно сменила тему Тамарка.

Ну совсем напрягаться не любит, только и говори с ней о приятном.

— За мои фингалы не волнуйся, — сказала я, — их почти уже нет. И Женька ко мне возвращается. Так что у меня все в порядке.

— Твой Женька от тебя уходил? — не скрывая восторга, воскликнула Тамарка. — Какой он молодец! Нет, Мама, он настоящий молодец!

Я была сражена таким неправильным к себе отношением.

— Ты что, — завопила я, — для этого меня услышать и хотела? Что бы тут же мне гадостей наговорить?

— Ну что ты, Мама, — обиделась Тамарка, — просто у меня на носу собрание акционеров, ах, как невовремя, Мама, ты огрела меня доской. Голова так трещит, что я скоро наркоманкой стану.

— Этого ещё не хватало! — ужаснулась я. — Все же правильно говорила твоя тётя Фрося — ненадёжный ты ребёнок. От панели тебя кое-как спасли, так теперь улица засасывает…

— Мама перестань! — завизжала Тамарка. — Сама же огрела меня доской, сама же и издевается.

— Не нанимать же для этого прислугу, — хладнокровно заметила я. — Это ты без прислуги уже и шагу ступить не можешь. И результат не заставил себя ждать: кота уже заразили, не буду говорить чем, раз ты этого не терпишь.

Тамарка поняла, что визгом меня не проймёшь, и сменила тактику.

— Мама, у меня страшно болит голова, — пожаловалась она, пытаясь вызвать к себе сострадание. — Я уже не могу глотать эти таблетки, от них только торчишь, а голова не проходит, а тут ещё ты со своими фантазиями. Зачем ты застращала моих акционеров? Нам нужно готовиться, кое-что обсудить, а эти дурочки — имею ввиду Польку и Белку — ни за что из дома не хотят выходить. Говорят, что ты им не разрешила.

— И теперь ты хочешь, чтобы я позвонила им и сказала: разрешаю. Я угадала?

Тамарка замялась:

— Ну-уу, Мама, где-то как-то примерно так…

— А пошла ты… Я думала ты подруга, а ты все на выгоду только переводишь.

— Мама, Мама, — замямлила Тамарка, но я возмущённо бросила трубку.

— С кем ты опять воюешь? — раздалось у меня за спиной.

От неожиданности я взвизгнула и отскочила. Это был Евгений. Я так увлеклась разговором с Тамаркой, что не заметила как он пришёл.

— Похудела, пожелтела, — внимательно в меня всматриваясь, с нежностью сказал он.

Внезапно я поняла, что очень его люблю, что он так мне дорог, как и передать не могу, но разве можно в этом мужчинам признаваться? Они тут же все усвоят и будут пользоваться себе во благо, а мне во вред.

— И ничего не пожелтела, — потупившись и изображая из себя маленькую девочки, буркнула я. — Это синяки сходят, которые я получила благодаря тебе.

— Слава богу, ты не изменилась, — сказал Евгений, целуя меня в синяки.

— Сама этому рада, — согласилась я.

Он обняла меня и сказал:

— Пошли на кухню, кормить буду.

Лишь после этих слов я заметила в его руке увесистый кулёк.

Вот это мужик! Накупил продуктов, как баба Рая говорит, гостинцев и пришёл мириться. Не то, что другие — идут, понимаешь ли, мириться с цветочками.

— Чем ты занималась все это время? — с любовью глядя, как я поглощаю мороженое со взбитыми сливками, спросил он.

— Дома сидела, книжки читала, — ответила я.

— Интересные?

— Свои.

— Приятно, что ты сидишь дома хотя бы в моё отсутствие, — обиженно сказал Евгений. — Лишь непонятно, почему тебя пулей выносит отсюда, как только появляется в доме муж. Это наводит на грустные размышления.

«Как нехорошо, — расстроилась я. — Он прав. Как только он приходит, я сразу же исчезаю. И ничего поделать нельзя, всегда появляются дела, не терпящие отлагательств. А тут, как назло, Белка с Полькой взмолились. Не могу же я дома сидеть, когда надо ловить убийцу.»

— Женечка, ты только не сердись, — осторожно начала я, — но тут произошли некоторые события.

— Какие события? — насторожился он.

— Короче, мне надо срочно уйти, — прямо сказала я, чтобы не тянуть резину.

Евгений повёл себя очень странно. Он и не собирался ругаться, как я предполагала. Он пригорюнился и говорит:

— Соня, у меня тоже произошли события и, в общем-то, я поэтому и пришёл. Дело тут не в шведской стенке. Ты только не нервничай и не падай в обморок, но убить хотят тебя.

— Меня?

— Именно тебя.

Глава 24

Как мило. Не падай в обморок. Хорошенькое дельце, не падай в обморок.

Минуты две я приходила в себя. Волна мыслей буквально накрыла меня. О чем я только не подумала за тот короткий период от Женькиного сообщения до своего вопроса. Боже, о чем только не подумала!

— И что это значит? — наконец приходя в себя, строго спросила я, вскакивая с места и отодвигая подальше мороженое. — Что за садистский способ оставлять меня дома? Не мог придумать безобидней?

— Соня, я не шучу, — стоял на своём Евгений. — Покушение было на тебя.

Услышав слово «покушение» я снова села.

— Рассказывай, не тяни, — сказала я, всем своим видом давая понять, что выдержу любое сообщение.

— В общем так, — начал Евгений. — Сегодня утром я был у своего кореша, ну у того, которому давал поручение. Ну помнишь, я тебе говорил…

— Не тяни! А то я, как говорит наша Маруся, прямо вся сейчас упаду!

— Короче, выяснилось, что в тех конфетах, которые ты подарила Серому, ботулинические микробы. А медсестричка едва не умерла от ботулизма. Кстати, её еле спасли. На её счастье удалось достать сыворотку.

Я остолбенела.

— Так что же это получается? — изумилась я. — Выходит Тамарка права? Я гоню волну? Значит и не было никаких покушений?

Евгений отрицательно покачал головой:

— Не было. На Изабеллу не было.

— А на кого было?

— На тебя.

— Постой, что ты говоришь-то? — рассердилась я. — Кто покушался на меня?

Евгений тоже рассердился.

— Да Изабелла же и покушалась! — закричал он. — Неужели не ясно?

Что же здесь ясного?

— Но то же самое Изабелла может сказать про меня, — напомнила я. — Ведь пирожные…

— В том-то и дело, — перебил меня Евгений, — что пирожные тоже были заражены ботулиническими микробами. Собака погибла от ботулизма.

Признаться, я растерялась и даже не знала, что мне подумать. Нет, мыслей было много, но умной не одной. Хоть и редко со мной такое бывает, но обидно.

— И что? — тупо спросила я у Евгения. — Что это значит?

— А ты как думаешь? — в свою очередь спросил он у меня.

— Значит не было вообще никаких покушений? Значит это случайность?

— Случайность? Это и все, на что ты способна? — безмерно удивился Евгений. — В конфетах и пирожных ботулинус, а ты называешь это случайностью? Ладно пирожные, но в конфетах такое бывает крайне редко. Понимаешь, о чем это говорит?

— Нет, — честно призналась я, несмотря на все его подсказки.

— Это говорит об одном: Изабелла пыталась отравить тебя. На неё не было никакого покушения. Она сама покушаться мастерица.

— А как же Полина? На неё-то покушение было. Ей пытались организовать катастрофу.

Евгений, качая головой, смотрел на меня, как смотрит мать на неразумного ребёнка.

— А ты всему веришь, наивная ты моя, — сказал он, убирая со стола тарелку из-под мороженого. — Кофе будешь?

— Буду, — буркнула я.

Он включил чайник и, доставая из кармана пачку сигарет, сказал:

— С твоего позволения, закурю.

— Ты же бросил, — злорадно напомнила я.

— С тобой бросишь, — пожаловался Евгений, смачно затягиваясь дымом. — В общем, так. У тебя нет никаких доказательств того, что Полина говорит правду.

Я подумала и согласилась:

— Нет.

— Следовательно можно предположить, что она врёт. Так?

— Так, — согласилась я.

— То же можно сказать и про Татьяну. Никто под машину её не бросал. Почему мы должны ей верить?

— Вообще-то, верить Татьяне — глупое дело.

— С Изабеллой та же петрушка. Она подсовывает тебе отравленные конфеты, а потом инсценирует эту собачью смерть.

— Ничего себе инсценирует, — безрадостно усмехнулась я. — Собака умерла в натуре. Ты же сам говорил, что пирожные ботулинусные.

— Правильно, это я и имею ввиду. Изабелла, зная, что собака на диете, а следовательно, как и ты, готова жрать все без разбору, воспользовалась этим. Изабелла отравила пирожные и нарочно отвлекла хозяйку собаки каким-то новым платьем. Собака быстренько слопала пирожные и пошла домой умирать.

— А зачем ей нужно было все это устраивать? Я имею ввиду не собаку, а Изабеллу.

Евгений, похоже, обрадовался.

— Вопрос неплохой, — воскликнул он, потирая руки. — Изабелла таким образом хотела убить сразу двух зайцев: отравить тебя и пустить следствие по ложному следу. Представь, ты погибаешь, но перед смертью успеваешь сообщить, кто подарил тебе конфеты. Менты, естественно, сразу к Изабелле, а она им: «И меня отравить хотели.» И прямиком ментов к собаке.

— А ты-то чему радуешься? — удивилась я. — Тому что я выжила, или тому, что на меня покушаются.

— Тому, что ты будешь дома сидеть. Уж здесь-то я тебя не дам в обиду.

Я задумалась.

— А знаешь, Женя, возможно ты прав. Эти стервы действительно хотели сжить меня со свету. Они скооперировались: Зинка-пензючка, Полька и Белка. Теперь я уверена: это Изабелла и Зинаида тащили завёрнутый в ковёр труп. И просто удивительно, что я сама до этого не додумалась, столько здесь неувязок.

— Каких неувязок? — заинтересовался Евгений.

— А вот каких. Во-первых, слишком много совпадений. Я люблю шоколадные конфеты и случайно их дарит Изабелле какой-то Вадик.

— Мифический, — вставил Евгений.

— И я так думаю, — согласилась я. — Потом случайно покушаются на Полину, и она случайно сообщает об этом именно тогда, когда я сижу у Изабеллы. Причём покушаются на неё, тоже случайно, совсем рядом с Белкиным домом.

— Теперь ты видишь, какая ты доверчивая. Дурить тебя, одно удовольствие.

— Тебе видней, — огрызнулась я и тут же от новой мысли пришла в ужас: — Боже, ты мой! Это что же со мной было бы, съешь я те конфеты? Слушай, а где они взяли этот ботулинус?

Евгений усмехнулся.

— Что за вопрос? Это же проще простого: делаешь в консервной банке дырку и ждёшь, когда эти микробы разведутся. Потом берёшь готовую дрянь и вперёд.

Я усомнилась, но тут вспомнила про Зинаиду. Как же я забыла?

— Женька! — закричала я. — Это ты ещё не все знаешь! Этим стервам не надо дырявить банки. Ботулинусом их снабдила Зинаида. Думаю, у неё полно такой дряни, во всяком случае она знает где её достать.

И я подробно рассказала историю с котом. Евгений отнёсся к этой истории совсем не так как Тамарка. Он задумался и даже побледнел.

— Софья, — строго сказал он.

По опыту я знала, когда он называет меня Софьей, лучше ему не возражать.

— Софья, если покушались и на Тамарку, причём выбрали такой странный способ, хорошего не жди.

— Почему это, если на меня, так фигня, и ты не боишься, даже хихикаешь, а если на Тамарку, так сразу — хорошего не жди? — ревниво поинтересовалась я.

— Потому что за Тамаркой стоят «бабки» и немалые. А если речь заходит о «бабках», в деле обычно ребята крутые, совсем не интеллигенты.

— Крутые пришили бы Тамарку классически — в подъезде, как это обычно и бывает.

— Не всегда, — возразил Евгений. — Когда убивают в подъезде, мы все узнаем об этом, а сколько их умерло своей смертью? Якобы своей.

Я похолодела. Уже не знала что думать. Этот Евгений меня совсем запутал. Застращал. То Изабелла и Полина убийцы, теперь выясняется, что вообще какие-то крутые. Тогда я сваливаю. Почему мне сразу не сказали? Я и ввязываться не стала бы!

— Женька, — спросила я, — а Зинка, Полька и Белка, они что, с крутыми что ли спелись? И куда отнести Татьяну?

— Татьяна — разговор отдельный, а насчёт остальных, не думаю. Крутые могут сами по себе, а эти жены сами по себе.

И тут меня осенило.

— Да не какие не крутые, — сказала я. — Ты же главного не знаешь. Домработницу эту Тамарке присоветовала Зинка-пензючка. Тьфу! Совсем ты из меня мозги вышиб своими заключениями. Зинка домработницу посоветовала, Зинка и убийство это организовала, ну, дала домработнице это бешенство.

— Какое бешенство? Почему бешенство? — удивился Евгений.

— Вот вы все удивляетесь, а что потом скажете, когда выяснится, что я права? Кстати, перед твоим приходом я звонила Полине и Изабелле, так они негодуют, что я дома сижу. Татьяна тоже не чает меня на улицу выманить. Вот же стервы, до чего же не терпится им меня пришить. Совсем обнаглели. Но это что же выходит? Они все вчетвером из-за «бабок» спелись, чтобы избавиться от Тамарки, а я за ней прицепом, как лишний свидетель?

— Меньше нос свой везде совала бы, спокойней жила бы, — констатировал Евгений.

Я посмотрела на него с укором, мол что такое? Мол, сам же говорил, что я добрая.

Евгений сделал жест, мол давай не будем, давай о деле. Я не возражала. Хорошо, что мы с полувзгляда понимаем друг друга. Порой просто не надо тратить слов. Такая экономия.

— Зинка-пензючка у них верховодит, — сказала я. — Она уже и бухгалтера для компании подбирает и менеджера. Боже мой, — я ужаснулась, — мою Томку хотят погубить!

— Откуда ты про бухгалтера знаешь? — спросил Евгений.

— Да случайно на телефонный звонок ответила и выяснила, что Зинка-пензючка уже и объявление дала. Кстати, это она пыталась всех ввести в заблуждение с той машиной, которая у подъезда покойного стояла. А труп вывезли совсем на другой. И тащили его две высокие женщины. Все! Я окончательно уверена, это Зинка и Белка. Полька вряд ли смогла бы покойного поднять, а вот Татьяна запросто утащила бы труп и одна, если волоком. Она девка сильная, у такой рубль не отнимешь.

— Да-а, ну и гнездо, — вздохнул Евгений и нервно заметался по кухне.

Чайник закипел, отключился и, наверное, остыл, но нам уже было не до кофе.

— Жень, я вот только не пойму, что с Татьяной? Её с нами хотят убить, ну, со мной и Тамаркой, или она в этой шайке-лейке, то есть убийца сама?

— Этого не знаю. Здесь надо думать, — ответил Евгений и нахмурил лоб, чтобы я видела что он уже думает.

— Дело симпатий, — сказала я. — Татьяне и к нам и к ним прибиться выгодно, но я подозреваю, что её действительно под колёса толкали.

— Почему?

— Потому, что она моей Тамарке симпатизирует, просто уважает её, и лютой ненавистью ненавидит Изабеллу. Вряд ли она спелась и с Полькой. Зинку-пензючку она тоже терпеть не может. Она их всех презирает. Но Белку особенно.

Евгений слушал меня с интересом.

— А Белку почему особенно?

И вот тут-то я допустила ошибку.

— Татьяна простить ей не может своего унижения, — сказала я. — Когда Татьяна была замужем за Фрысиком, Изабелла раскрутила нашего Фрысика на десять процентов. Татьяна, узнав об этом, подняла бунт, но все равно больше пяти процентов от Фрысика не добилась. Кто такое потерпит? С этого разлад отношений у них с Фрысиком и пошёл, а потом он влюбился в Полину. Татьяна затаила на Изабеллу большую обиду и вряд ли будет играть с ней в одной команде. А Полина для неё вообще соперница. Ведь на Полину же Таньку Фрысик променял. Теперь Танька Полину просто ненавидит.

Говоря все это, я не смотрела на Евгения, а зря. Он уставился на меня, и вся богатая палитра, рождённых мною чувств, отразилась на его лице. Предельно голодный хищник не сгодился бы ему и в подмётки.

— Жень, ты чё? — растерялась я, ознакомившись, наконец, с этой палитрой.

— Повтори, что ты сказала?! — прорычал он.

Я и вовсе оторопела:

— Что повторить? Что ли все? С самого начала?

— Все, но начни с Фрысика! — прогремел он. — С вашего Фрысика!

«Надо же, — удручилась я, — как не повезло, проболталась-таки. Сколько верёвочки не виться, кончик все равно найдётся.»

— Женечка, — заюлила я, — ты не так меня понял. Это я в шутку сказала так, ну чтобы было смешно. Надо же нам расслабиться.

— Сейчас расслабишься, — пообещал он.

— Женечка, не начинай, это не по-христиански — ревновать к покойникам. Женечка, между нами ничего не было, уверяю тебя. Он только подарил мне шляпу и все. Шляпу давно поломали, она там, под Санькиной кроватью валяется.

Я говорила и понимала сама, что звучит неубедительно, но от страха, как назло, в голову лезла одна глупость. И ведь не было же у нас ничего с этим чёртовым Фрысиком, может с кем и было, но только не с ним. И надо же мне, невинной, так вляпаться. Евгений разошёлся не на шутку. Таким я не видела его никогда. И что он привязался-то к этому несчастному Фрысику?! Можно подумать я большего повода ему не давала! Нет, Фрысик его только и злит!

Так всегда: когда врёшь — тебе верят, а стоит раз в жизни правду сказать, и тут же уличат во лжи. Вот хоть бери и только ври всю жизнь. Сами меня на это толкают.

— Женечка, — пятясь к стене, пролепетала я, — я говорю тебе только правду…

Я уже влипла в эту стену вместе со стулом, на котором сижу.

— Женечка, абсолютную правду…

В этой бедной стене уже отпечаток, наверное, на всю жизнь останется. В знак памяти об этом безтормозном ревнивце.

— Ты должен мне верить, Женечка.

— Чем докажешь? — рявкнул он.

«Господи! Чем же я докажу? Фрысик-то мёртв уже! А его жены потопить меня всегда будут рады. Особенно Татьяна. Она Женьку уже зайчиком называет.»

— Ну, хочешь, я тебе поклянусь. Чем хочешь поклянусь.

Он задумался.

Я поняла, что на правильно пути и с энтузиазмом продолжила:

— Ты же знаешь, какая я суеверная. Очень суеверная. Я, вон, и к пророчице уже ходила. Я очень суеверная, клятву никогда не нарушу. Я поклянусь тебе, чем угодно. Всем, чем скажешь. Могу даже самым дорогим для себя, самым святым.

На лице его появилось такое милое недоумение, вытеснившее эту ужасную, обезображивающую его ярость.

— Чем же?

«Господи! Да что же у меня святое-то? Быстро-быстро, пока он не передумал! Да что же у меня самое дорогое-то? Черт, с перепугу все забыла!»

— Красотой своей, Женечка, поклянусь. Своей красотой необыкновенной. Вот если вру, то пускай в тот же миг стану уродиной.

Евгений воззрился на мой незаживающий «фарш», на пожелтевшие фингалы — конечно, все это не красит, согласна, но что же мне было делать?

— Ты, я думаю, этим уже кому-то поклялась, — предположил он.

— Ну чем же мне тогда поклясться-то тебе? — уже раздражаясь, спросила я. — Вот клянусь тебе, чем хочешь, не было у нас ничего с этим Фры… Тьфу! С Прокопычем этим!

Заметив моё крайне нервное состояние, Евгений, как обычно, смягчился.

— Ты вот что, Соня, поклянись мне…

Глава 25

Но взять с меня клятву он не успел. Раздался звонок в дверь. Нервы наши были так напряжены, что я взвизгнула, а Евгений вздрогнул.

— Сиди здесь, — приказал он и пошёл открывать.

Я затаилась, прислушиваясь к тому, что происходит в прихожей. На всякий случай я взяла в руки кухонный топорик.

— Ай, ты ж, божечки ж! Ай, да как же ж мы засралися-то! — услышала я плаксивый голос бабы Раи и грязно про себя выругалась.

Вот зря поленилась и не навела порядок, теперь меня всю жизнь этим корить будут. Но кто же знал, что она так рано припрётся?

Эх, все беды на мою голову! То травят, то баба Рая приехала!

— А мама? Мама где? — услышала я нетерпеливый голосок сына и тут же прослезилась.

— Мой ты хороший! Где он мой, маленький?! — радостно закричала я.

— Я уже не маленький! — возмутился из прихожей Санька.

Сердце моё зашлось от нежности и любви. Я выбежала из кухни. Санька уже мчался мне навстречу. Я бросилась к нему, он ко мне, Евгений к бабе Рае, баба Рая к чемоданам…

И началось вавилонское столпотворение. Все говорили хором, никто никого не слушал, но радость лилась рекой.

— Мама! Мама!

— Сынок! Сынок!

— Вот же ж как же ж это ж можно же так засратися-то я вас спрошу? Это ж всего ж-то ж за один-то ж месяц, дорогие ж вы ж мои!

— Почему так рано? Баба Рая, я бы сам вас встретил и домой привёз!

— Молчи ж уже ж, что б ты б там привёз…

— Сыночка, как ты вырос и похудел…

— Мама, мама, я наловил тебе бабочек, насобирал ракушек и камушков красивых. Посмотришь?

— Он же ж, герой он наш, насобирал, а я ж это ж все ж тащила, на горбу ж своём, килограммы ж эти.

— А папа сделал мне шведскую стенку? — последний Санькин вопрос прозвучал настоящим выстрелом.

Шведскую стенку!!!

Папа, то есть Евгений, побледнел и привалился к нашей, с ободранными обоями.

— Я тебе завтра сделаю, сынок, — начал мямлить он и, вдруг хлопнув себя по голове, закричал: — Баба Рая! Что вы делаете?!

— Дак распуковываю ж чумаданы, — степенно пояснила баба Рая.

— Запаковывайте обратно. Мы едем на вокзал!

— Как — на вокзал? — хватаясь за сердце и прижимая к себе сына, закричала я.

— Почему на вокзал? — зарываясь в меня, заплакал Санька, забыв, что он уже не маленький.

— Опять жа ж что ли ж на вокзал? — расстроилась баба Рая. — А я ж такси уже отпустила ж.

— Почему вы не дали телеграмму? — рассердился Евгений. — Я бы вас встретил.

Баба Рая обиженно поджала губы и шарманку свою завела голосом на удивление заунывным:

— Дак мы ж сидели ж там, в вашем море, сидели ж, да и соскучились. «Поехали Санька до хаты,» — сказала я. Мы и поехали. Все, молодёжь, я к сестрице своей на недельку хочу, в деревню, молочка, медика. Да и от Саньки, буяна этого отдохну. Ой, надоел жа ж мне! Главно, на море уже побывала, у черта на куличиках, а к родной сестре, что у меня под носом в деревне, добраться никак не могу. Шестьдесят вёрст от Москвы. Не-е, молодёжь, Саньку свово берите, и поехала я. Или не положен мне отпуск?

— Положен, очень положен, — заверил Евгений. — Я даже отпускные вам выплачу вперёд, только и Саньку с собой в деревню возьмите, — сказал он, лихорадочно шаря по карманам. — Я и отвезу туда вас сам. Прямо к сестрице и прокачу с ветерком под самый её домик.

Баба Рая задумалась, не слишком возражая против такой перспективы. Смущал её только Санька. Ей явно хотелось прокатиться одной.

Я мигом все поняла и Евгения поддержала:

— Там утки, уточки, сынок, и во-от такие медведи! Ты же хотел на ведмедиков поглядеть? — спросила я, почему-то подражая бабе Рае.

— Нет там ведмедиков, — начала отпираться она, но было уже поздно.

— В деревню хочу! — радостно закричал Санька. — С бабой Раей!

Баба Рая прекрасно знала, что последует в случае её отказа и согласилась:

— Ладно, ироды, но поедем завтра. Я на рынок должна, гостинца сестрице собрать…

— Сегодня! Прямо сейчас! — свирепо приказал Евгений и потащил чемоданы и бабу Раю к лифту.

— А гостинца? — уже вяло упираясь, любопытствовала баба Рая.

— Гостинца по дороге купим, — выталкивая старушку за дверь, пообещал Евгений. — Самого лучшего, какой только скажете.

— И мне гостинца! — закричал Санька и помчался к лифту впереди всех.

Я закрыла дверь и перекрестилась, старательно вспоминая «Отче наш».

Не успела я дойти до середины священного текста, как дверь распахнулась и на пороге показался смущённый Евгений.

— Ты это, Сонь, — замялся он. — Ну, в общем, мы тут немного поругались…

— Ты нападал, я защищалась, — на всякий случай уточнила я.

— Неважно, — отмахнулся Евгений. — Потом разберёмся.

«Знаю я твоё „потом“, снова мотать нервы будешь,» — подумала я, но качать права не стала.

— Ну, в общем, ерунда все это, люблю я тебя, — выдавил из себя Евгений, хотя физиономия его говорила об обратном, — поэтому ты закройся на все замки и никуда не выходи, пока я не прийду. И на телефонные звонки не отвечай. Обещаешь?

— Обещаю, — нехотя буркнула я.

Евгений приободрился.

— А я по-быстрому бабу Раю в деревню отвезу и к вечеру вернусь, — сказал он.

— Постой! — крикнула я и метнулась в спальную.

Отыскав там отрез китайского шелка, который чрезвычайно одобрила когда-то баба Рая, я всучила его Евгению.

— Это сестрице, — пояснила я, — от меня подарок. И гостинцев там побольше купи, чтобы все чин чином. И продуктов им дней на десять.

— Все будет так, как надо, — заверил меня Евгений.

В дверь заскрёбся нетерпеливый Санька:

— Пап, ты скоро? Баба Рая уже назад собралась.

Мы в панике переглянулись.

— Бегу, — закричал Евгений.

Санька помчался впереди него.

Я смотрела вслед Саньке, радуясь, что он будет вне опасности и горюя, что так мало видела его. Я очень соскучилась по сыну.

Долго горевать мне не пришлось. Позвонила Тамарка. Естественно, я тут же забыла о своём обещании и схватила трубку.

— Мама, чем занимаешься? — мрачно поинтересовалась Тамарка.

Я хотела рассказать про Саньку, про свои переживания и пожаловаться на то, как скучаю без сына, но, похоже, Тамарке было не до этого.

— Мама, срочно приезжай, — строго сказала она.

— Куда приезжать? — удивилась я, тут же вторично забыв про обещание, данное Евгению.

— В наш банкетный зал, машину за тобой уже послала. Срочно, Мама!

«Что ещё там стряслось?» — подумала я, понимая, что бесполезно пытать Тамарку.

Приеду — узнаю. Значит надо ехать.

Я помчалась в спальную выбирать наряд, потому что банкетный зал Тамарка всегда заказывала в очень приличном ресторане.

«Но почему банкетный? — гадала я. — Это значит, что будет немало народу. Может решили устроить поминки по Фрысику?»

На всякий случай я принарядилась в новое платье, все же не рискнув отказаться от платка, прикрывавшего мои щеки. Очки, слава богу, уже можно было снять, правда, при условии, что крем-пудры на лице будет достаточно.

Придирчиво глянув на себя в зеркало, я осталась довольна и радостно подумала: «Очень удачно приехала баба Рая. Если бы не она, Евгений остался бы дома и ни за что не пустил бы меня в ресторан.»

Нашла чему радоваться.

Лучше бы он меня не пустил.


* * *


Тамаркина машина пришла очень быстро — я и налюбоваться на себя не успела.

Водитель всю дорогу сидел, как истукан. Уж я его пытала-пытала, но бесполезно. Так и не сказал, что там готовится в ресторане.

— Приедете, узнаете, — уклончиво отвечал он на все мои вопросы.

И мы приехали.

Вся из себя красивая и элегантная я вышла из машины, глянула на вывеску ресторана, на важного швейцара и в тот же миг поняла, что жизнь прекрасна, не менее прекрасна, чем я сама.

В ресторан я входила танцующей походкой под звуки изрядно вышедшей из моды и даже подзабытой песни, заказанной, видимо, каким-то парнем с востока.

«Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра, убили, ай-яй-яй-яй-яй, ни за что ни про что суки замочили! Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра…»

Я вошла в банкетный зал. И что я увидела?

Надо же!

Трибунал!

За ещё не накрытым столом сидели жены: Изабелла, Полина, Татьяна и моя Тамарка. Вид у всех был такой, словно я нешуточно перед ними провинилась.

— Почему, птички, не в полном составе? — жизнерадостно поинтересовалась я, старательно не замечая их грозности.

Все замкнулись. Одна Тамарка смотрела с вызовом. С таким вызовом она смотрела на Марусю, когда та не вернула ей парик, в котором потом образовалось гнездо и поселилось вороньё семейство.

— Так где же Зинка? — уже конкретней повторила я свой вопрос.

— Зинка вырваться не смогла, — нехотя ответила Полина.

Остальные промолчали, презрительно глядя на меня. Тамарка тоже смотрела все неприветливей и неприветливей.

— Хороший сегодня день, — сказала я, усаживаясь за стол с твёрдым намерением завязать светскую беседу. — Изабелла, выглядишь прекрасно. А ты, Полина, зря надела жёлтую блузку. Жёлтый цвет не твой. Кстати, Татьяна…

К Татьяне обратиться мне не дали. Тамарка встала из-за стола, подбоченилась и грозно спросила:

— Так что же ты, Мама, стерва ты наглая, голову всем нам морочила?

Признаться, я онемела.

Такое услышать, да ещё в свой адрес. Стоило для этого наряжаться, краситься и в ресторан ходить, когда и на базаре таких речей навалом.

— Что значит — морочила? — после короткой паузы спросила я, не заостряя пока внимания на «стерве». — Ты о чем? Выражайся понятней.

— Куда уж понятней, — рявкнула Тамарка и протянула мне листок.

Остальные жены вытянулись и все, как одна, поджали губы. Вот же змеи.

— Что там ещё такое ты суёшь мне? — сердито спросила я и не взяла, а демонстративно вырвала из рук Тамарки листок, давая тем понять, что распускать здесь нюни я не намерена, а собираюсь, в случае чего, дать достойный отпор.

Однако, читать я не спешила. Заметив в глазах жён огонь нетерпения, я подержала листок в руках, обвела всех презрительным взглядом и лишь после этого уткнулась в написанное.

Признаться, не сразу поняла, что там за дела. Смекалистая в жизни, становлюсь тупа, как только погружаюсь в сухость канцелярского текста. Сунь мне под нос любую такую бумажку и буду жевать её как корова, не понимая абсолютно ничего, передай мне тот же текст словами, и я поймаю его на лету и тут же выдам комментарий.

В общем, речь шла о том, что некий Соболев Фрол Прокофьевич назначает какую-то Мархалеву Софью Адамовну управлять его акциями в случае его отлучки. В случае же его смерти, эта же Софья Адамовна Мархалева акции и наследует. Все. До последней. Если другие акционеры будут возражать, компания обязана в качестве наследства выплатить Мархалевой Софье Адамовне компенсацию за акции в денежном выражении…

В общем, что-то в этом роде.

«Что за чушь? — подумала я, всей душой негодуя на жён. — Зачем они мне это сунули?»

— Прочитала? — грозно поинтересовалась Тамарка.

— Ну да, — ответила я, презрительно пожимая плечами и давая всем понять, что они сумасшедшие.

— Что скажешь? — спросила Тамарка.

— Сказать могу, — сообщила я, — но боюсь вам не понравится.

— А ты попробуй, — пропищала Полина.

И я сказала:

— Для чего вы меня сюда пригласили? Чтобы я прочла эту дрянь? И для этого мне надо было бросать все свои важные дела? Здесь даже стол не накрыт!

Я не сказала ничего такого, но у жён глаза полезли на затылок. Я бы подумала, что переборщила, когда бы не помнила свою речь слово в слово. Так чему же они тогда так изумляются?

«Что там было в бумаге? Разве это вспомнишь? Стоп! О ком это там говорится? Софья Адамовна Мархалева? Кто это?

Бог ты мой! Это же я!»

Мне сделалось дурно и, рухнув из кресла на пол, я успела крикнуть:

— Воды…

— Воды! — передала мою просьбу Полине Тамарка.

Полина распахнула дверь и выскочила из банкетного зала.

«Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра, убили, ай-яй-яй-яй-яй, ни за что ни про что суки замочили! Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра…» — опять донеслось из ресторана.

Сколько можно?

Глава 26

— Дайте! — сказала я, когда меня, водой отпоенную, усадили обратно в кресло.

— Что? — тупо поинтересовалась Тамарка почему-то не у меня, а у жён, будто я им уже покойница. — Что она просит?

— Бумагу! — рявкнула я. — Что ещё я могу просить! Дайте мне ту бумагу!

— Ишь ты, начитаться никак не может, — невзирая на моё крайне болезненное состояние, ехидно заметила Изабелла. — Так всех приобула, что и сама не верит. Дайте ей, пусть порадуется.

Мне дали листок и я, едва ли не по слогам раз пять его прочитала, а потом, прижав к груди и закатывая от удовольствия глаза, мечтательно призналась:

— Не верю…

Меня раздирали противоречивые чувства.

— Чему ты не веришь? — спросила Тамарка.

— Не верю, что это правда. Вы разыгрываете меня.

Тамарка победоносным взглядом обвела жён, будто это не я, а она всех приобула, и громыхнула:

— Видали?! Ещё и не верит она!

Жены, словно услыхав боевой клич, сгрудились вокруг меня и подняли совершенно неприличный крик. Пользуясь моим беспомощным состоянием, кричали, находясь в опасной близости от меня и разъярённо потрясая кулаками. Ничего приятного я не услышала для себя и даже подумала, что сглупила, приехав в этот ресторан.

«Однако, бить меня не будут, — затравлено озираясь, решила я, — иначе не стали бы приглашать в столь людное место. Скорей попытаются со мной договориться, но зачем их так много? Зачем Тамарка собрала этот жопкин хор? Не могла со мной тет-а-тет обсудить? Тет-а-тет она всегда проигрывает. Ей понадобилась психическая атака. Иначе со мной не сладить.»

Я прислушалась. Из общего хора вырвался Тамаркин голос.

— Накануне собрания ты сотворила нам сюрприз, — возмущалась она.

«А эта все со своим собранием, — подумала я. — Сейчас про доску вспоминать начнёт. В последнее время она постоянно о ней вспоминает в контексте с собранием акционеров.»

И тут меня осенило. Тамарка же боится, что я могу спеться с Зинаидой. Следовательно эта бумага, по которой я практически являюсь наследницей, не фальшивая. Уж Тамарка знает в этом толк. Если бы было так, она бы скомкала эту бумагу и…

И тут меня ещё больше осенило. Трупа-то нет. Следовательно акции Фрысика из Тамаркиных рук переходят в мои.

— У меня контрольный пакет! — не в силах сдержать своей радости, во все горло завопила я. — Зря вы убили моего Фрысика! Он, как настоящий мужчина, успел составить завещание!

Жены отпрянули и с ненавистью посмотрели на меня, но я уже их не боялась. Осознав свою власть над ними, я воодушевилась и принялась их обличать:

— Вы, негодницы, погубили моего будущего мужа, потому что боялись меня, а он, предвидев это, поставил вас перед фактом: меня вам не избежать! Я отомщу вам за смерть моего Фрысика! Вы все ещё будете плакать горькими слезами! Вам ещё тошно станет!

— Что ты несёшь? — неожиданно останавливая меня на всем скаку, спросила Тамарка. — Мама, невозможная, что ты несёшь?

Я устыдилась. Учитывая то, что они несли перед этим, речь моя действительно была вяла, неоригинальна и слишком цензурна.

— Мама, ты хоть понимаешь, кто в доме хозяин? — снова противно подбочениваясь, спросила Тамарка.

Я опешила и спросила:

— А разве не я?

Тамарка отрицательно покачала головой. И все жены покачали головами.

— Нет, не ты, — хором сказали они, не скрывая своей радости.

— Ну, вас не поймёшь, — обиделась я. — Тогда в чем дело? Тогда зачем вы на меня нападали?

— А затем, Мама, что ты должна прямо сейчас подписать вот этот документ, — Тамарка положила передо мной какую-то бумагу, и продолжила: — После чего я велю накрывать на стол, и начнётся пир.

Я заволновалась.

— Подожди, что ты мне тут подсовываешь? Какой пир? Ничего не подпишу, — и я на всякий случай отодвинула от себя бумагу.

Жены растерянно посмотрели на Тамарку. Она кивнула им, мол все в порядке, и упрямо придвинула бумагу обратно.

— Мама, лучше подпиши, — сказала она с оскорбительной для меня, держателя контрольного пакета акций, угрозой.

— Что? Только не вздумай меня запугивать, — сказала я и строго посмотрела на Полину.

Та растерялась. Мне только этого и надо было.

— Поля, — возмутилась я. — Как ты могла? Ты же всегда была на стороне покойного. Почему же сейчас ты переметнулась во вражеский лагерь?

Полина уже смотрела на меня, как кролик глядит на удава.

— А что? Что? — мямлила она.

— А то, что с тобой, Зинаидой и Изабеллой у нас контрольный пакет.

— Да?! — не знамо чему обрадовалась Полина и перешла на мою сторону в прямом и переносном смысле.

— Как вы могли выступить в группе с Татьяной? Она же ваш закоренелый враг! — уже с подъёмом продолжила я. — Татьяна вас никогда не полюбит и вредить будет из последних сил!

Изабелла подумала-подумала и тоже перешла.

Я торжествовала. Я ликовала. Я победоносно взглянула на Тамарку.

Однако, Тамарка сдаваться не собиралась. Она удовлетворённо хмыкнула и сказала:

— Татьяна, вызывай милицию.

Татьяна рванула с места, но я успела поймать её за руку, благо, что дорога к двери пролегала мимо меня.

— Зачем это — милицию? — настораживаясь, спросила я.

— Мы решили тебя сдать, — всем своим видом демонстрируя довольство жизнью, сообщила Тамарка. — Посидишь в каталажке.

Я безвинна, это скажет любой, но при упоминании каталажки почему-то заволновалась. Кто его знает как там дальше будет, как дело обернётся? Ни для кого не секрет как работает наша милиция. Сначала схватят, засудят, а уж потом, после моей смерти, выяснится, что я чиста, как ангел.

— Это я вас могу сдать, — на всякий случай с напором призналась я. — Жаль, что нет здесь главной зачинщицы Зинки-пензючки.

Тамарка засмеялась. Очень страшным смехом. Просто Мефистофель какой-то.

— Теперь мне ясно, почему ты так упорно пугала меня бешенством, — сказала она.

— Почему — пугала? — обиделась я. — Эта угроза и сейчас висит над тобой и над котом. Кстати, как он себя чувствует?

— Великолепно! — радостно сообщила Тамарка.

— Зря радуешься, — предупредила я. — Инкубационный период длинный — от трех до шести недель.

Тамарка повернулась к жёнам и сказала:

— Вы слышали? Она делает признания.

— Да, признаюсь, что Зинаида хотела убить Тамарку путём её же кота, — торжественно заявила я. — Это чётко доказывает, что она убила моего Фрысика.

— Его убила ты, — неожиданно подала голос Татьяна. — Теперь, после этого завещания не открутишься.

— Ах, ты боже ты мой! — воскликнула я. — Кто это у нас тут такой умный?! Забыла, как под колёса падала? Зинкина работа.

— Доказательства? — потребовала Тамарка. — Или доказательства, или мы вызываем милицию.

— Пожалуйста. Зинка-пензючка уже и бухгалтера в компанию подыскивает и менеджера. Кстати, на твоё место, — обратилась я к Тамарке. — Тома, душа моя, возмись за ум и переходи на мою сторону. У нас с тобой контрольный пакет.

А Тамарка опять засмеялась, по-мефистофельски.

— Вот ты и попалась. Это я на Зинкин мобильный объявление дала. Я ищу менеджера и бухгалтера. Да, — снова подбоченилась она. — Новую фирму открываю. От налогов собираюсь уходить. Мои телефоны и партнёры и налоговики хорошо знают, вот я Зинкины и дала, чтобы не вызывать лишнего интереса, но ты ничего не докажешь.

Я растерялась. Других аргументов против Зинаиды у меня пока не было. В голову начали закрадываться сомнения: не перемудрила ли я?

Но кто-то же Фрысика пришил? И этот кто-то среди нас. И ему выгодно направить на меня гнев жён. Между прочим, Тамарка тоже не маленького роста. А-аа! Это она тащила труп! Она и Татьяна! Боже, как глупа я, это же так очевидно.

Но бумага-то настоящая, иначе Тамарка не стала бы поднимать скандал. А если бумагу писал Фрысик, то возникает вопрос…

— Все, девочки, — сказала Тамарка. — Звоните в милицию. Мне нужен труп. Пускай менты с ней поговорят, она и признается куда его дела.

— Да вы что? — возмутилась я. — Я дела? Это вы его дели? А стрелки на меня переводите. Ты, Тома, получше в бумагу посмотри. Может она подделана?

— Бумага не подделана, — заверила меня Тамарка.

— Но этого не может быть! — завопила я. — Не мог Фрысик завещать мне свои акции! У него не было на это оснований!

Жены подались вперёд.

— Что ты имеешь ввиду? — спросила Татьяна.

— А то, что мы с Фрысиком разыграли вас. Он не собирался на мне жениться. Тома, да скажи им хоть ты.

Тамарка холодно на меня посмотрела и сказала:

— Ты врёшь.

«Вот это да! — обалдела я. — Неужели её работа? Ну конечно, только она могла подделать эту бумагу. Да и подделывать не надо. Просто всем сказала, что это не липа, мы и поверили. Точно, я права. Тогда выходит, что и Фрысика пришила она?! А на меня пытается все свалить?! Подружка!!!»

Я уже хотела высказать ей все, что на душе накипело, но зазвонил мой мобильный. Пришлось мероприятие отложить.

— Да, — сердито сказала я в трубку.

— Соня, ты где? — это был Евгений.

— Как — где, — заворковала я, посылая знаки жёнам молчать. — Дома я, дома, как и обещала.

— А почему отвечает только мобильный?

Я растерялась, а Тамарка, сообразив в чем заминка, тихонечко мне подсказала.

— Свет отключили, — прошептала она, — и с номероопределителем телефон не работает, а тот, что в гостиной, ты сам отключил, когда смотрел футбол по телевизору.

Вот и обмани сообразительную такую. А мы ещё удивляемся, что у неё прёт в гору бизнес. Она же сквозь стены видит.

— Гений ты наш, — прикрывая трубку рукой и посылая Тамарке воздушный поцелуй, сказала я и тут же точь в точь повторила Евгению подсказку Тамарки.

Ответ его удовлетворил.

— Смотри, не выходи из дома, — сказал он.

— Женечка, а ты как там? — чтобы поскорей закончить разговор, приступила я к вопросам, зная, что Евгений категорически этого не любит.

— Я уже привёз бабу Раю в деревню, сейчас меня покормят и поеду к тебе. Соня…

И он замолчал. Я поняла, что сейчас последует нечто очень для меня неприятное.

— Соня, ты правда мне не изменяла?

— Господи, Женечка, ну конечно! — приготовившись давать клятвы, воскликнула я.

— Сонечка, поклянись, наверное, лучше своей красотой, — потребовал Евгений.

— Слушай, ну это уже становится невыносимым, — возмутилась я, своей красотой рисковать не собираясь.

Кто его знает, как там дело обернётся.

— Тогда я тебе не верю! — рявкнул Евгений.

— Ой, да клянусь! Клянусь! — возмущённо поклялась я, собираясь послать его подальше.

Но Евгений сворачивать разговор не хотел. Напротив, он настроился на продолжение и довольно ласково сказал:

— Соня, ты прости, мышонок, черт его знает, что на меня нашло, но ревную тебя к этому твоему Фрысику ужасно!

— Господи! Евгений! — закричала я, и в это время, как назло, из зала снова донеслась эта шарманка про убитого негра.

«Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра, убили, ай-яй-яй-яй-яй, ни за что ни про что суки замочили! Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра…» — очень некстати надрывались ростовские ребята.

— Что это там? — разволновался Евгений.

— Это музыка. У соседей, слишком громко играет магнитофон, — солгала я. — У меня уже от них голова чумная.

— Ты же говорила, что нет света, — напомнил Евгений.

Я смело теперь могу утверждать, что не умею врать, потому что только с такими людьми происходят подобные проколы.

Зато Тамарка врать умеет, причём так, что хоть бери и учись.

— Это радиоточка, — тут же зашипела мне она. — Радиоточка всегда работает.

— С меня бутылка, сообразительная ты наша, — похвалила я и мгновенно передала её «отмаз» Евгению.

Он успокоился и вернулся к Фролу Прокофьевичу.

— Соня, ты не обижайся, но я…

Я возмутилась:

— Как ты можешь, Женя? Человек давно уже убит, а ты все ревнуешь!

— Ага, — сказал Евгений, — убит, а трупа-то нет. Что мне думать? Ну ладно, Санька там что-то плачет. Влез уже, пострел, куда-то.

И Женька отключился и очень вовремя, потому что дверь распахнулась, впустив официанта и вопли «Запрещённых барабанщиков» с их мёртвым негром.

«А негр встал и пошёл, — уже пели они. — Ничего, что зомби, он встал и пошёл играть в баскетбол.»

«Боже, какая я дура! — подумала я. — Все же очень просто!»

Едва я так подумала, как опять зазвонил мобильник. Я схватила трубку и, предвидя, что это снова Евгений, отчаянно замахала руками, давая знаки Полине прикрыть дверь, дабы не раздражать своего Астрова уже ожившим негром.

— Сонечка, ты только не пугайся, но это я, — раздался из трубки мужской голос.

Несмотря на то, что я успела к этому приготовиться, голос прозвучал для меня слишком зловеще.

Голос с того света.

Меня словно током прошило.

— Фрысик! — от неожиданности закричала я, выпрыгивая из кресла.

«А негр встал и пошёл, — пели „Запрещённые барабанщики“. — Ничего, что зомби, он встал и пошёл играть в баскетбол. Ведь мёртвый негр тоже может играть в баскетбол.»

Томящаяся от любопытства Полина дверь так и не закрыла.

Глава 27

— Фрысик! — вскрикнула я, потому что это был Фрол Прокофьевич.

Да, да, это был он. Умные люди давно догадались, одна я не сумела.

— Сонечка, умоляю, — жалобно просил он, — не выдавайте меня. Это очень опасно. Этим вы поставить под угрозу и свою жизнь и чужие. Понимаю, это сложно, но сдержитесь, не выдавайте.

Слава богу, мне удалось довольно быстро оправиться от шока и взять себя в руки. Заметив реакцию жён, я мгновенно преобразилась и заулыбалась так, как обычно нормальная здоровая женщина улыбается своей любимой подруге: по-змеиному нежно.

— Ах, Марусечка, как ты могла забыть? — проворковала я. — Фрысик! Фрысик его зовут. Именно так я его называю.

Жены расслабились. Они очень были разочарованы. Мне даже жалко их стало. Однако, разочарование накладывалось на любопытство. Я решила их не томить и сказала Фролу Прокофьевичу:

— Минуточку, только улажу свои дела.

— Это звонит моя подруга Маруся, — прикрыв трубку рукой, сообщила я тут же приунывшим бедняжкам. — Тома её знает.

У Тамарки мгновенно перекосилась физиономия, словно она хлебнула уксуса.

— Маруся потешается над тем, как я называю Фрола Прокофьевича, — продолжила пояснения я. — Когда я говорю «Фрысик», она падает со смеху, но вдруг прикол этот забыла и позвонила мне, чтобы освежить его в памяти. Вот я и сообщила ей, что зову покойника Фрысиком.

— Ты что, уже Маруське все разболтала? — вызверилась Тамарка.

— Нет, — успокоила её я, — про труп Маруся пока не знает. Мы потешаемся только с ваших кличек. Марусю больше всего смешат две: Фрока и Фрысик. Остальные ни то ни се.

Мне показалось, что объяснений достаточно и можно вернуться к покойному.

— Ах, Марусечка, как хорошо, что ты позвонила, — запела я в трубку. — Дело в том, что и сама уже собиралась тебя разыскивать, потому что обо всем уже догадалась — однако, ты хитрунья.

Между тем восставший из мёртвых Фрол Прокофьевич пришёл в недоумение.

— Какая Марусечка? — паникуя, закричал он. — Какая хитрунья? Соня! Софья! Это я! Я! Соболев! Вы меня не узнали?

— Узнала, конечно узнала, — пропела я. — Ещё как узнала! Буквально со всех сторон. Но ты же сама просила не ставить мою жизнь под угрозу, про остальные уже и не говорю.

— Сонечка, вы стеснены? — наконец-таки сообразил он. — Вы не одна? А-аа! — боюсь, ему сделалось дурно. — А-аа! С вами мои жены?!

— Ну конечно, — подтвердила я. — Практически все. Все здесь.

Фрол Прокофьевич испугался.

— Понял, — закричал он. — Понял. Отключаюсь. Сонечка, я перезвоню, скажите когда.

Официант уже вносил в зал поднос, клубящийся ароматами.

«Не бросать же все на самом интересном месте,» — подумала я и сказала:

— Марусенька, перезвони мне через три часа.

Фрол Прокофьевич, похоже, был охвачен нетерпением, потому что он ужаснулся и воскликнул:

— Как — через три часа?! Сонечка, а нельзя ли раньше?

Я расстроилась.

— О, господи, можно и раньше, — нехотя ответила я. — Через два часа и сорок пять минут.

— Раньше, раньше, — канючил Фрол Прокофьевич, и я сдалась:

— Хорошо, через два с половиной часа.

— Через два, — радостно воскликнул он. — Я позвоню через два часа. Только умоляю, никому не говорите о нашем разговоре. Никому!

— Что я, сумасшедшая, — успокоила я его и отправила мобильный в карман.

Жены приуныли.

Мне непонятна была их грусть, потому что официант не терял даром времени, и на столе уже стояло много чего, повышающего настроение.

— Ну что, приступим? — с присущим мне оптимизмом потирая руки, воскликнула я. — Сами слышали, времени у меня в обрез.

Жены не отреагировали. У каждой в глазах поселилась тоска. Странные бабы, как можно тосковать, когда на столе стоит жареный поросёнок?

— Девочки, а у меня сердце ёкнуло, — первой призналась Татьяна. — Столько лет мечтала увидеть его в гробу, а тут взяло и ёкнуло — вдруг жив, вдруг нам все это приснилось.

— Да-а, девчонки, — поддержала её Полина. — Я сама от себя не ожидала, но вдруг навалилась такая хандра. Так захотелось чтобы жив был мой Фросик. Та-ак захотелось!

— И я, бабоньки, как услышала «Фрысик», так и подумала: «А вдруг он жив! Мой Фролушка!» — рыдающе сообщила Изабелла.

— Да как это возможно? — кусая губу и пуская слезу, рассердилась Тамарка. — Он что вам, как тот самый негр — встал и пошёл? — и она почему-то кивнула на дверь в зал ресторана.

Я глазам своим не поверила. Это что же такое? Тут поросёнка принесли, а они нашли о чем убиваться.

— Вы же все его ненавидите, — напомнила я. — Он сволочь! Он всем вам жизнь поломал!

Жены облили меня кипятком своего гнева, они возмутились самым мощным возмущением и в один голос завопили:

— Да молчи ты!

— Что ты понимаешь?

— Ты нам завидуешь!

И что вы думаете? Больше всех лютовала моя Тамарка. Просто удивительно. Вот яркий пример женского непостоянства. Боже, сколько в этой Тамарке возмущения! И это после того проникновенного рассказа о жестокости Фрысика, рассказа, от которого зарыдали бы и скалы.

— Ладно вам, девочки, пора бы делом заняться, — сказала я, хватая в руки вилку и нож и жадно устремляясь к жареному поросёнку.

— Ты не жрать сюда пришла, — отрезала Тамарка, решительно отодвигая от меня поросёнка.

— А для чего же? — изумилась я.

— Для важного разговора.

— Важно разговаривать можно и дома, а в ресторан ходят, чтобы вкусно пожрать, — сказала я, поросёнка придвигая.

— Нет, — стояла на своём Тамарка, вырывая поросёнка из моих рук.

— Да! — возмущённо тащила его к себе я.

— Убери лапы! — кричала Тамарка, но я, не слушая её, вцепилась в поросёнка и уже исхитрилась воткнуть в него вилку и даже начала пилить его ножом…

— Ах, так! — возмутилась Тамарка и совершила святотатство: она швырнула поросёнка на пол прямо с подносом.

Я с болью в сердце проследила как проехал он, несчастный, по каменному полу и врезался в дверь.

— Сумасшедшая, — только и смогла выдохнуть я.

А Татьяна закричала:

— Девочки, вы ещё и не пили, а уже буяните. Давайте хоть помянем нашего Фроку.

— Никаких — помянем, — воспротивилась Тамарка. — И не притронетесь к еде, пока дело не сделаем.

И тут раздался страшный вой. Так выть могла только Полина.

— Не-ет, не-ет, — выла она. — Я этого не переживу-уу! Я не переживу его смерти-иии!

Все испуганно уставились на эту дурочку. Все, кроме меня.

Я единственная смотрела на неё с удивлением, думая: «Горе её явно запоздалое. Фрысик уже больше недели как погиб. Он уже и воскреснуть успел, а Полина, наконец, спохватилась.»

Однако спохватились и другие жены. Они присоединились к Полине и дружно завыли, каждая о своём, попутно наделяя Фрысика качествами совершенно сверхъестественными.

«Жаль, что у меня нет с собой магнитофона,» — подумала я, нервно поглядывая на сиротливо лежащего под дверью поросёнка.

— Вы же его ненавидели? — вынуждена была снова напомнить им я. — Танька, ты-то что ревёшь? Он тебя бросил ради какой-то Полинки. Посмотри на неё. Он же извращенец.

Я добилась ошеломительного эффекта. Татьяна вмиг осушила глаза, в которых уже была только ненависть, и закричала:

— Да будь проклят он, козёл! Разве только Полька? — и она выразительно посмотрела на Изабеллу. — Душу свою козлу отдала, а он её, мою душу, взял и бросил под ноги этой, — и Татьяна произнесла абсолютно нецензурное слово.

Просто жуть! Решив на этом не останавливаться, она добавила к нему ещё пару крепких фраз. И понеслось. Дальше было очень интересно, но совершенно непередаваемо. Сплошная нецензурщина.

«Э-э, это надолго,» — подумала я, с тоской посматривая на роскошно накрытый стол и на лежащего вне стола поросёнка.

Минуту спустя, Татьяна вцепилась в волосы Изабелле, которая вопила:

— Он не козёл! Он ублюдок! Он заставлял меня стирать! А ты, сучка, отбила его у меня! Думаешь, я тебе это прощу? Да он меня только любил! Вы все это знаете! Я верёвки из него вила! Если бы не ты, он мне не десять, а пятнадцать процентов подарил бы!

В этом месте Изабелла неожиданно лягнула Татьяну, да так, что та потеряла равновесие и упала вместе со своими «арбузами» прямо на колени Полине. Пользуясь удачным случаем, Татьяна не растерялась и тут же начала Полину душить.

Изабелла же, увидев, что Татьяна занята делом, посчитала это дело полезным и не решилась мешать. Изабелла набросилась на Тамарку.

— Это ты, сучка, замутила воду, — кричала она. — Ты навела его! Из-за тебя он застал нас!

Тамарка встретила врага достойно и с ходу задвинула Изабелле в глаз.

— Оч-чень профессионально, — тут же одобрила я, решив болеть за подругу.

— Меньше трахаться надо было, — слегка запоздало посоветовала Изабелле Тамарка.

Бедняжка выла и держалась за глаз, но интереса к Тамарке не потеряла. Напротив, с ещё большей жаждой набросилась она на Тамаркину причёску. Причёске же, на мой взгляд, уже нечего было терять после того, что с ней сделали модные Тамаркины парикмахеры. А может они знали куда Тамарка идёт, потому и поставили её волосы заблаговременно дыбом. В общем, что бы Изабелла не делала, причёска Тамарки лишь хорошела.

Все было неплохо: в одном углу Татьяна и Полина мутузили друг друга с переменным успехом, в другом Тамарка сцепилась с Изабеллой, я боялась лишь одного — вдруг войдёт официант и что-нибудь неправильно поймёт или, что ещё хуже, примется жён разнимать. А ведь какая знатная получилась драчка!

Я единственная осталась без дела, а потому подняла с пола поросёнка и начала беспрепятственно им закусывать великолепное французское вино.

Не сводя глаз с поля боя и изредка ободряя жён поощрительными комментариями, я с удовольствием вгрызалась в нежную и одновременно хрустящую плоть поросёнка. Ах, как это неплохо приготовлено, какое сочное мясо, какая ароматная золотистая корочка, только… Чего-то не хватает…

Я добавила немного сметанного соуса. Лучше, но все же не то. Вот если бы сюда вплести вкус моей майонезной пасты — тогда да.

Майонезная паста, кто не знает, готовится очень просто и годится на все случаи жизни, начиная от простого бутерброда, приготовленного наспех, и заканчивая самыми утончёнными блюдами.

— Ах, ты сучка! Думаешь прощу?! — это Изабелла обращается уже к Татьяне, не стоит её отвлекать.

Забудем о них на время. Пусть себе спокойно дерутся.

Так вот, в банку майонеза следует добавить столовую ложку муки (лучше с горкой) и как следует перемешать. Все это заварить на медленном огне, старательно избегая комков, и под самый конец добавить ложку сметаны. Массу охладить и смешать со взбитым маслом, после чего добавить щепотку тёртого сыра. Все. Паста готова. Великолепная подкладка на любой бутерброд. А как эта масса ложится на гренки! Мой первый муж обожал это с чесноком, второй предпочитал с перцем, третий добавлял орехи, четвёртый с кинзой… Вкусно по-всякому. Без ложной скромности скажу, хоть это и мой рецепт.

Я всегда побеждала на конкурсах рецептов, которые проводились в пищевом институте, куда я по настоянию своей бабули поступила самым первым делом сразу же после окончания школы.

«Деточка, — говорила мне бабуля, — кулинария — это то, что нужно даже умной женщине. А уж если берёшься чем-то овладевать, то надо делать это на самом высоком уровне. Отправить тебя во Францию или в Китай я не могу, в Грузию просто боюсь, так что иди-ка ты в наш пищевой институт. Там немногим хуже.»

Я не горела желанием готовить, но учиться всегда была непрочь. Тем более, что меня наставляла моя, умудрённая опытом бабуля.

«Деточка, — говорила она, — упаси бог тебя работать, но учиться не ленись.»

И я не ленилась. Если бы я готовила все то, что умею, мои мужчины гибли бы не от любви, а от обжорства. Слава богу, мне удалось скрыть свои знания, и никто из них и не подозревал, что я умею готовить что-нибудь, кроме этой майонезной пасты и яичницы.

Простите за маленькое отступление, но есть у меня невинная слабость — люблю поговорить о себе, но не в этом беда, а в том, что никто не хочет слушать.

Так вот, вернёмся к поросёнку. Он был очень недурён, даром, что на полу повалялся. Я не стала его доедать, грязный бок оставила жёнам.

Котлеты из барашка тоже удались, но слишком малые порции, а вот буфе так себе, и получше едали. Очень мне понравилась белужья икра. Давно не пробовала икры такого качества. Копчёная севрюга была тоже необычайно вкусна, в меру жирна, в меру копчена, и в меру была.

Телячьи почки крупноваты, что наводит на мысли о старой корове, зато поданные к ним фасоль и тушёный картофель — чудо. Я бы попросила добавки, когда бы не увлеклась сырым мясом в ананасах. Невероятно вкусно, советую попробовать. Я пришла в восторг, хотя сначала ела с осторожностью — все же я не дикарь, ведь мясо действительно сырое. Но потом разохотилась и если бы не клёцки с утиными лапками, пожалуй, точно потребовала бы добавки. Ах эти клёцки! Аромат их до сих пор стоит в моем носу!

Очень! Очень хороши были печёные баклажаны и морской салат. А спаржа! Весьма удалась говядина Мирабо. Не все её любят, но я обожаю и съесть могу сколько хотите.

В общем, я оставила нетронутым лишь суп из пшеницы, посчитав, что это вредно для моей фигуры — от пшеницы полнеют. Остальное буквально доела.

«Уж не знаю, как теперь будут выкручиваться эти жены, — подумала я, тщательно вытирая губы салфеткой и делая глоток превосходного хереса. — Придётся Тамарке заказать им чего-нибудь ещё.»

В последний раз окинув глазами опустошённый стол и не найдя там ничего привлекательного, я без всякого сожаления оставила жёнам пшеничный суп — пускай поправляются — и собралась уходить по-английски, не прощаясь.

Я была уже у двери, и даже взялась за ручку, но неожиданно мне воспрепятствовала Тамарка.

— Куда ты? — закричала она, не вынимая руки из волос Изабеллы.

— Домой, у меня ещё есть дела, — вынуждена была пояснить я.

— Как это домой?! — завопила Тамарка.

— Как это домой?! — поддержали её жены, растерянно глядя на опустевший стол.

— Не сидеть же мне здесь вечно, — оправдывалась я, в глубине души уже ругая себя за жадность.

Живот мой был словно барабан, по этой причине долго стоять я не могла. Пришлось вернуться в своё кресло.

— Чего вы от меня хотите? — чтобы поскорей избавиться от надоевших жён, сразу перешла я к делу, с трудом сдерживая отрыжку.

— Вот, — подсунула Тамарка свои бумаги, — подпиши. Подпиши и пировать начнём.

«Я уже попировала,» — подумала я и, икнув, спросила:

— Что это?

— Это твой отказ от управления акциями Прокопыча, — честно призналась Тамарка. — Если ты откажешься, акциями по-прежнему буду управлять я.

«Фрол Прокофьевич жив, — подумала я, — и в этой бумаге нет никакого смысла, но из вредности сразу не подпишу. Слишком легко в этой жизни все достаётся Тамарке. Там она от налогов запросто уходит, тут она акции прикарманивает. И все беспрепятственно. Должен же хоть кто-то, если все это и не пресечь, то хотя бы создать ей сложности.»

— Где завещание моего драгоценного Фрысика? — спросила я и по тому, как забегали глаза Тамарки, поняла, что попала в цвет.

— Завещания у меня нет, — сказала она протягивая бумагу, которую я уже читала. — Завещание выдадут тебе, но лишь тогда, когда труп найдётся.

Я вырвала у неё бумагу и принялась читать, там действительно говорилось о том, что я стала наследницей и управительницей акций Фрысика…

Я тщательно рассмотрела бумагу, покрутила её со всех сторон, даже понюхала. Ну да, так и есть. Ни одной печати. Куда смотрели мои глаза?

— И что это значит? — строго поинтересовалась я у Тамарки. — По-твоему это документ?

— Я и не говорила, что это документ, — принялась оправдываться она. — Это всего лишь письмо моей подруги, в котором она ставит меня в известность, что Прокопыч сделал следующие завещание и поручение. Подруга нотариус, она самолично заверяла эти документы.

— Противоправные действия, — сказала я. — Она не имела права давать тебе текст завещания, пока не умрёт тот, кто его оставил. И после его смерти, тоже не имела права показывать этот текст тебе. Наследница-то я, вот мне она завещание и должна была показать. И где эта доверенность, по которой я могу управлять акциями? Почему она не передала её мне? Почему об этом ты узнаешь раньше меня? Противоправные действия. Я твою подругу засажу!

Тамарка побледнела. Такого поворота она никак не ожидала и загнанно посмотрела на бумагу, которую просила меня подписать. Уж кому-кому, а Тамарке лучше других было ясно, что теперь я хозяйка положения, если, конечно, ей не безразлична судьба подруги. Тамарке не была безразлична её судьба. Ей с ней ещё дела делать…

Мне же было безразлично все. Я плотно поела и пребывала в полнейшем благодушии. Мне лишь было обидно, что Тамарка всеми взялась командовать.

— Ладно, — насладившись властью, сжалилась я, — давай ручку. Так и быть, откажусь. На кой фиг мне эти акции? На собрания я не люблю ходить, так что подавитесь, — и я поставила свою подпись там, где указала Тамарка, радуясь бесполезности своих действий.

Жены, насторожённо наблюдавшие за нашими прениями, оживились.

— И что теперь? — спросила Полина.

— А ничего, — сказала я. — Живите себе, как жили, на собрания ходите, а я умываю руки.

В воздухе повис вопрос.

Он так низко повис, что даже я его учуяла. Этот вопрос был в глазах всех, не исключая Тамарки, потому что сделано было последнее дело, которое связывало жён с их Фролом Прокофьевичем. Нерастраченную часть ненависти они попытались было перенести на меня, но очень быстро поняли, что все это не то, суррогат. Да и я сразу же сдалась.

— А для чего же нам теперь жить? — огласила вопрос Полина.

— Что нам теперь с этих собраний? — разрыдалась Изабелла.

— Какого черта он сдох, зараза?! — возмутилась Татьяна.

Тамарка молчала, но я видела, что она-то страдала больше всех, потому что душа у неё была шире и ненависти туда помещалось бесконечно много.

Было тягостно смотреть на эту картину, на горе попавших в силки тёмных страстей женщин.

— Господи, да кого же я буду теперь ненавидеть?! — с истеричным напором воскликнула Полина и горько-горько заплакала.

Передать не могу, какой поднялся там вой. Сердце моё рвалось на части, очень жалко было жён. Ещё немного, и я, не устояв, проболталась бы о чудесном воскрешении Фрола Прокофьевича.

Но я не проболталась. Я поглядывала на часы и с тревогой думала о том, что уже скоро он мне позвонит, а я все ещё тут, среди его, страдающих от ненависти и любви жён.

Тамарка, заметив мою тревогу, подошла ко мне и грустно спросила:

— Мама, ты очень спешишь?

— Конечно, — заверила я.

— Мама, но что же нам делать?

Я изумилась:

— Ты о чем?

— Не о чем, а о ком. Нам даже некуда к нему придти. У него даже нет могилы. Жизнь прожил беспутно и умер не как человек. Мама, ты же можешь, — схватив меня за руку, с жаром воскликнула Тамарка. — Найди нам его труп, Мама!

Дверь распахнулась и вошёл официант, снова впустил звуки «негра».

«Мама осталась одна, мама привела колдуна, ну и что, что зомби, зато он встал и пошёл,» — пели «Запрещённые барабанщики».

— Найдёшь, Мама? — спросила Тамарка, знаком приказывая официанту ждать.

— Куда я денусь, — со вздохом ответила я.

— Найди, Мама, умоляю.

— Машину, Тома, дашь? Сегодня мне может очень понадобиться.

— Дам, дам, Мама, что хочешь дам, только найди… Найдёшь?

— Если машину дашь, постараюсь, — заверила я, поспешно покидая безутешных жён.

«Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра, убили, ай-яй-яй-яй-яй, ни за что ни про что суки замочили! Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра…» — провожали меня ростовские ребята.

«Какой же чудак так полюбил эту песню?» — подивилась я.

Глава 28

У выхода Тамарка догнала меня и, пытливо вглядываясь в мои глаза, ещё раз спросила:

— Нет, правда, Мама, сможешь? Сможешь найти Прокопыча?

— Думаю, смогу, — успокоила я подругу.

— Мама, миленькая, — оживилась Тамарка. — Постарайся, найди ты этот чёртов труп. Он мне и для сердца и для дела нужен.

— Труп не труп, — замялась я, — но найду. Обязательно. Обещаю.

— Скоро?

— Ну, дорогая моя, придётся немного подождать. Кстати, — кивнула я на её машину, — отдай водителю приказ, что он поступает в моё распоряжение.

Тамарка нехотя выполнила эту просьбу и, ещё раз десять повторив про жутко необходимый ей труп, наконец со мной простилась.

Я села в автомобиль и скомандовала:

— Домой.

Водитель сорвался с места, а я с грустью смотрела на одинокую Тамаркину фигуру, медленно бредущую в чрево ресторана. Плохой ей без своей ненависти.

Но мне уже было не до этого. Признаться, я была полна нетерпения. Меня терзали всевозможные мысли, из которых на первый план вырывались мои отношения с Евгением.

Я была уверена, что Фрол Прокофьевич не в Москве и знала, что он попросит меня срочно к нему приехать. Или в крайнем случае что-то поручит сделать, ведь не зря же он звонил, не для того же, чтобы порадовать меня своим чудесным воскрешением.

В любом случае я была уверена, что мне придётся отлучаться из дома, а Евгений вот-вот вернётся из деревни. Как-то он посмотрит на это? Очень хотелось знать, велик ли запас прочности его терпения?

Подумав, решила написать Евгению записку, а для этого надо было подняться домой.

Предупредив водителя, что скоро вернусь, я помчалась в свою квартиру. Не собираясь там задерживаться надолго и очень опасаясь столкнуться с Евгением, я вырвала из блокнота листок и написала первое, что в голову пришло. Глупое, конечно, враньё: что вынуждена была отлучиться по делам Маруси, что подробности потом, что целую и все как в таких случаях полагается.

Я положила записку на видное место: на тумбочку рядом с телефоном, и собралась уже уходить, но зазвонил мой мобильный. Поспешно выхватив из кармана трубку, я прижала её к уху — это был Фрол Прокофьевич.

— Соня, вы никому не сказали о том, что я жив? — первым делом поинтересовался он.

— Нет, не сказала, — успокоила я его.

— Спасибо, Соня. Мне срочно надо вас видеть. Сможете приехать?

— Смогу, — не раздумывая, ответила я.

Моя поспешность его смутила.

— Это не в Москве, — замялся он.

— Предвидела это и взяла машину, — крикнула я. — Быстрей говорите куда ехать.

— Ручка и бумага у вас есть под рукой?

И вот тут-то я повела себя как настоящая дура — я перевернула блокнотный листок, тот, на котором написала записку Евгению и, приготовившись писать, крикнула:

— Бумага есть, записываю!

И Фрол Прокофьевич продиктовал:

— Рязань, улица Рязанская, дом шестнадцать, Талейкина Галина. Адрес простой, легко запоминается, — добавил он.

— Да, легко, — согласилась я. — Подъезда нет?

— Нет, это частный дом моей двоюродной сестры, — пояснил Фрол Прокофьевич. — В доме два входа. Один центральный, ведёт в сам дом. Второй вход в зеленую дверь сбоку, там небольшое помещение, где вы и найдёте меня.

И я, ничего лучше не придумав, приписала под адресом «зелёная дверь сбоку».

— Очень жду вас, Соня, приезжайте скорей, — попросил Фрол Прокофьевич.

— Выезжаю и скоро буду, — пообещала я.

Машинально перевернув листок блокнота, я увидела на обратной стороне записку, написанную для Евгения, и с удовлетворением повесила её на самое видное место, рядом с зеркалом над телефоном.

После этого с чувством исполненного долга я покинула свою квартиру. Вернулась в автомобиль и сказала Тамаркиному водителю:

— Едем в Рязань.

Он несколько удивился, но не возразил, лишь сказал, что тогда нужно заехать на автозаправку.

— А куда там в Рязани? — поинтересовался он. — Я этот город знаю.

— На улицу Рязанскую, дом шестнадцать, зелёная дверь сбоку, — сказала я и с удовлетворением добавила: — Адрес простой.


* * *


Большую часть пути меня мучили две проблемы: отношения с Евгением и, что гораздо хуже, жареный поросёнок. В компании с говядиной Мирабо и сырым мясом с ананасами этот чёртов поросёнок никак не хотел усваиваться, истязая меня такой отрыжкой, накладывающейся на изжогу, что мне уже было не до Фрола Прокофьевича. Я даже не осознавала куда еду. Изредка мелькали мысли, что возможен разрыв с Евгением, что ждут меня неприятности, но было это где-то от моей жизни далеко.

Я ворочалась на сидении, охала, ахала и пыхтела до тех пор, пока водитель не заинтересовался моим состоянием. Решив, что нет смысла скрывать, я честно во всем призналась. Водитель поддержал меня, сказал, что у него это частенько бывает и даже снабдил какими-то ферментами.

Не могу удержаться, чтобы не похвалить современную фармацевтику.

Сто раз повторю: как далеко шагнула медицина!

Я проглотила всего несколько таблеток, а поросёнок начал перевариваться с таким свистом, что пришлось останавливаться буквально под каждым десятым кустом.

С одной стороны я была даже рада, поскольку очень переживала за свою фигуру, но с другой стороны это сильно сдерживало наше продвижение на пути к Рязани. Дорога была буквально устлана…

Но дело не в этом, на улицу Рязанскую мы приехали уже ночью. Поэтому зеленую дверь пришлось искать с фонарём. К тому времени благодаря ферментам я уже вновь обрела свою обычную лёгкость и на крыльцо взлетела как пушинка.

Взлетела и постучала.

В окне загорелся свет.

Я постучала ещё.

— Кто там? — спросил мужской голос.

Это был голос Фрола Прокофьевича.

Признаться, я опасалась ловушки, поэтому на всякий случай сошла с крыльца и боязливо оглянулась на Тамаркиного водителя. Тот, как ни в чем не бывало, закуривал сигарету. Эта обыденность добавила мне духу, и я крикнула:

— Это я, Соня, открывайте.

— Сейчас, — услышала я в ответ и, секунду спустя дверь распахнулась.

На пороге стоял Фрол Прокофьевич в махровом халате. Я стыдливо отвернулась. Не знаю почему, но мужчина в халате ужасно смущает меня. Торчащие из-под халата волосатые и в любом случае кривоватые ноги кажутся мне верхом неприличия.

Так, отвернувшись, я и вошла в дом.

Вошла и удивилась. Фрол Прокофьевич, человек с детства привыкший к роскоши, в обывательском, конечно, понимании, вынужден был прозябать в таких отвратительно скромных условиях. Узкая комната, железная кровать, лоскутное одеяло, полное отсутствие телевизора. Там даже стула приличного не было. И стола. И, простите, совершенно не ясно было, где туалет. А ведь он мог в любую минуту мне пригодится после этих чудесных ферментов. И поросёнка. И всего прочего.

Фрол Прокофьевич торопливо накинул на кровать скомканное одеяло, в совершенно невообразимом пододеяльнике (думаю, ровеснике Джорджа Вашингтона) и пригласил меня:

— Присаживайтесь.

— Как? — изумилась я. — Прямо на постель? Вы бы хоть с верху набросили что-нибудь.

— Простите, у меня ничего нет, — вспыхнул он.

— Так сказали бы. Я привезла бы вам покрывало. И простыней. И пододеяльников захватила бы с наволочками. Горе горем, но нельзя же так опускаться.

И я опустилась на неубранную кровать, а куда было деваться? Не стоять же. После говядины Мирабо, сырого мяса и поросёнка это было не только трудно, но и небезопасно.

Фрол Прокофьевич присел со мной рядом и осторожно поинтересовался:

— Сонечка, а откуда вы знаете, что у меня горе?

— Господи, ну не от радости же вы сюда-то забились!

— Да, не от радости, — пригорюнился он. — Какая уж тут радость?

— Так давайте рассказывайте поскорей, — воскликнула я, тревожно прислушиваясь к разгулу поросёнка в желудке.

И Фрол Прокофьевич начал рассказывать.

— Сонечка, приношу вам свои извинения за причинённые неудобства, — сказал он, без этого он просто не мог. Интеллигент.

— Вы имеете ввиду свой труп? — уточнила я.

— Да, представляю, как вы напугались.

— Да нет, — решила я успокоить его. — Больше напугалась, когда узнала, что вы живы. Это было не совсем неожиданно, но слишком близко к моменту прозрения. Я ещё толком и осознать не успела, а вы уже вот он. Ловко вы всех провели.

— Всех, но не вас, — напомнил Фрол Прокофьевич. — Поразительного ума вы человек.

— Это да, порой сама себе изумляюсь, — вынуждена была признаться я.

— Но вы наверное не поняли, зачем я это сделал? — беспомощно пряча под халат свои волосатые ноги, спросил он.

«Видимо, моё отвращение становится слишком заметно,» — подумала я, старательно отворачиваясь от этих жалких ног.

— Вы, вероятно, и не догадываетесь какими сложными отношениями связан я со своими бывшими жёнами, — с необъяснимым пафосом продолжил Фрол Прокофьевич.

— Трудно не догадаться, — вставила я.

Фрол Прокофьевич, видимо, в своей каморке без дела не сидел и заблаговременно приготовил эту речь, в которую не включил мою ремарку, а поэтому оставил её без реакции.

— Вы, вероятно, осуждаете меня за тот спектакль, который я вынужден был разыграть в день своего рождения, — продолжил он.

— Ха, осуждаю, — снова не удержалась от комментария я. — Этот спектакль на вашем месте я бы разыграла лет двадцать назад и под шумок смайнала! Вы просто герой!

Видимо, я окончательно поломала ему сценарий, потому что Фрол Прокофьевич утратил официальные вид и тон, так не шедшие под его халат и ноги, и радостно завопил уже не по заготовленному тексту:

— Как?! Что я слышу?! Сонечка! Вы не осуждаете меня?! Вы меня понимаете?!

— Не осуждаю, но и не понимаю. Резать надо было не себя, а ваших жён. Редкостные змеи, они и меня чуть до греха не довели.

И тут из него полилось. Он схватил меня за руки и с жаром поведал, как непросто ему жилось, как таскали его, беднягу, из постели в постель, и как с каждым переходом он не досчитывался в кошельке денег, а на голове волос. Как грязно интриговали эти бабы, как заставляли его врать, кривить душой, предавать свои ценности, как пользовались его слабостями, среди которых на первом месте было благородство.

— Соня! — кричал воспалённый обидами Фрол Прокофьевич. — Соня! Вы знаете каково, чувствовать себя проституткой?!

Я потупилась, потому что в детстве мечтала овладеть этой профессией, но уже к шести годам увлеклась балетом, а потом перешла на спорт…

Впрочем, везде одно и то же. Чем бы ты ни занимался, везде приходится интриговать, врать, кривить душой, предавать свои ценности и позволять использовать свои слабости.

В противном случае очень быстро выясняется, что ты никому не нужен и, более того, что существо ты не только бесполезное, но и вредное.

Дай бог счастья тому, кто со мной не согласен, хотя разум ему нужней.

— Соня, — между тем взывал ко мне Фрол Прокофьевич. — Соня, настал тот день и тот час, когда понял я, что дальше так нельзя.

— Этот час настал тогда, — напомнила я, — когда выяснилось, что вы задолжали крупную сумму, которую отдать можете лишь при одних обстоятельствах — повальной смерти акционеров вашей компании.

— Да! — с жаром подтвердил Фрол Прокофьевич. — Но вместе с этим выяснилось, что ненависть моя к этим акционерам перешла все границы! О, как ненавидел уже я этих акционеров!!! Я ненавидел в них все. В Тамаре этот извечный апломб! Этот напор! Это нахальство! Безудержную предприимчивость! В Зинаиде этот её старый триппер!

Здесь я оживилась.

— Простите, можно поподробней. Что вы имеете ввиду, говоря про Зинаидин триппер?

— Что я имею ввиду? По-моему это ясно любому, кто хоть раз видел мою Зинаиду. Этот лысый замусоленный парик, пыльный и безобразный, иначе как триппер не назовёшь.

Метко сказано, конечно, но я, признаться, ожидала большего.

— Это не женщина, а манекен, — уже гремел Фрол Прокофьевич.

— Простите, — вмешалась я, — а теперь речь о ком?

— Да о ней же, о Зинаиде, — гневно бросил он мне и с жаром продолжил: — С безразличием трупа движется она по жизни, оживая лишь при виде пауков и тараканов. Ненавижу в Изабелле её истекающую похотью блудливость!

«Очень квинтэссентно сказано, — про себя отметила я. — Тамарке по этой части до него далеко.»

— А Татьяна! — тем временем продолжал Фрол Прокофьевич. — Это не женщина, а колючая проволока, опутывающая вас начиная прямо с горла! А Полина, с её писком, не говоря уже о борще! С чего бы не начался наш с ней разговор, закончится он неизменными моими клятвами. Как ей их только вытягивать из меня удаётся? И клянусь в том, чего сам Бог не смог бы для неё сделать, а потом, конечно, винюсь.

«Ужас! Ужас!» — только и подумала я.

— Соня! — Фрол Прокофьевич снова схватил меня за руки. — Соня, передать вам не могу, как страшно попасть во власть к таким женщинам.

— К любым страшно, — заверила я.

— К этим особенно, — в свою очередь заверил и он. — Эти вымочат вас, а потом выстирают, выполощут, выжмут и повесят сушиться. И не останется в вас после этого ничего человеческого.

— Сами виноваты, — укорила я. — Зачем завели их так много?

Фрол Прокофьевич обезумевшим взглядом посмотрел на меня:

— Я завёл?! Да они сами! Завелись сами!

— Да это же не тараканы.

— Хуже! Хуже! Тараканы не лезут к вам в душу! Соня! Они ограничиваются кухней. А эти разбрелись по всей моей жизни, они совали нос в каждый уголок, мне негде было спрятать свою тайну. Я жил под микроскопом! Соня!

«Ужас! Ужас-ужас-ужас!» — вторично подумала я.

— И вот настал день, когда я осознал, как я их ненавижу! Как ненавижу! Соня!

Я, где-то как-то испугалась. В глазах Фрола Прокофьевича было одно безумие, одно сумасшествие. Бедняга, до чего его довели.

— И тогда я решил: или я или они. Придётся сделать выбор, вместе нам тесно на этой земле.

— Несложно представить куда пал ваш выбор, — не удержалась от сарказма я.

Воспалённый Фрол Прокофьевич к моим словам отнёсся серьёзно.

— Нет, — закричал он. — Нет, Соня! Сначала я выбрал их. Я хотел покончить жизнь самоубийством, но тут мне позвонила Зинаида и попросила на выходные смотаться в Пензу к её тётушке.

— Смотаться с ней или одному? — уточнила я.

— Какой — с ней! — возмутился Фрол Прокофьевич. — Если бы! А то без неё. Просто взять и смотаться, будто нет у меня своих дел.

«Это примерно так же как с этой Рязанью,» — подумала я.

— Согласился, я всегда соглашаюсь, потому что знаю — будет хуже. Потом позвонила Полина и учинила скандал. Она узнала, что я отвозил в химчистку ковёр Татьяны. Пришлось везти и её ковёр. Потом позвонила Изабелла…

— В общем, — продолжила за него я, — столкнувшись с их эгоизмом, вы вспомнили про свой.

— Да, — пылко подтвердил Фрол Прокофьевич, — вспомнил и подумал, а почему, собственно, я? А почему не они? И передумал. Я купил на базаре курицу, отрубил ей голову и воспользовался этой кровью для своего якобы ухода из жизни.

— Но зачем вам понадобилось впутывать в это дело меня? — возмущённо спросила я.

Фрол Прокофьевич смутился и даже покраснел.

— Вы простите, Сонечка, но должен же был кто-то организовать моих жён. Без вас они разбрелись бы не туда, куда надо, или сразу же вызвали бы милицию, а ваша логика меня вполне устраивала. Мне понадобился ваш ум.

За эти слова я сразу же ему все простила.

«Что ж, — подумала я, — пострадала за свою чудесную логику.»

— Я знал, что вы не позволите им вызвать милицию, — продолжил Фрол Прокофьевич, и я с ужасом вспомнила, что единственная хотела того. — Я знал, что вы сразу же начнёте расследование, в ходе которого перессорите всех.

Ну, это задание, пожалуй, я недурно выполнила.

— В общем, я сильно рассчитывал, Сонечка, на вас, потому что больше мне не на кого было рассчитывать. И, судя по всему, так все и состоялось.

— Более чем, — не без гордости заверила я. — Мне одно лишь не ясно, кто же таскался с ковром?

Фрол Прокофьевич улыбнулся. Надо же, он ещё способен на это.

— Здесь, Сонечка, я все хорошо продумал, — почему-то радуясь, сообщил он. — Когда вы вышли, я воткнул в свою грудь нож — я заранее туда губку вставил — и лёг на ковёр, предварительно политый куриной кровью. Обидно, но лежать пришлось довольно долго. Вот такое ко мне внимание.

— Удивительно, как вы все это смогли? Я бы не выдержала и засмеялась.

— Труднее всего было когда вы обнаружили мой труп и начали кричать, — признался Фрол Прокофьевич. — Тут я лишь чудом не прослезился. Ах, как жалко себя. А потом уже легче. Выбрав момент, я свернул ковёр и вынес его из дома, попутно испачкав дверь и накапав на ступени крови.

— Это все ясно, — нетерпеливо перебила я, — кто ковёр-то таскал?

— А ковёр и не таскал никто, — просветил меня Фрол Прокофьевич. — Я просто дал на бутылку соседу и попросил сочинить эту басню. Он и сочинил. Я сказал. что хочу разыграть своих жён, он ответил, что давно пора.

— Так вы предвидели, что я буду пытать ваших соседей, и в итоге разыграли меня?

Мне стало обидно, что так легко провели меня, но из гордости я скрыла свои чувства.

— Что ж, — сказала я, — поздравляю, у вас все очень хорошо получилось. До последнего момента я верила, что вы убиты.

— Соня, вы не поняли, я уже не об этом…

— Нет, нет, вы об этом. Вы решили таким образом уйти от долга, который не можете выплатить. Похоже, вам удалось. Вряд ли долг потребуют с вас ещё. Уверяю, все будут вам очень рады и про долг забудут. Пора воскреснуть.

Фрол Прокофьевич замахал руками:

— Мне это уже все равно! Мне уже не до этого!

Нет, все же я сильно обиделась на него. Терпеть не могу, когда надо мной смеются.

— Если все у вас так хорошо, — скрывая раздражение спросила я, — так зачем вы здесь сидите? Поезжайте в Москву, повторю: там вам все будут рады. И я, пожалуй, поеду. Понять не могу, что здесь делаю.

— Соня, я не могу в Москву, — паникуя, закричал Фрол Прокофьевич. — И ничего у меня не хорошо. Разве вы не поняли?

— Что я должна была понять?

— Всех моих жён должны убить!

— Ну и черт с ними, — сгоряча воскликнула я, собираясь выйти в ту дверь, в которую не так давно по глупости своей вошла. — Они это давно заслужили! Ваши жены!

— Соня, но и вас должны убить!

Глава 29

Вот это открытие.

А меня-то за что?

Жила себе жила, к Фролу Прокопычу в силу своих возможностей отношения не имела, и нате вам, здрасте!

— Вы ничего не перепутали? — деловито поинтересовалась я.

— Увы, нет, — горестно признался он.

— То есть, меня должны убить?

— Увы, да.

Я снова опустилась на кровать.

— И как должно это произойти?

Фрол Прокофьевич пожал плечами:

— Не знаю.

Я заволновалась:

— Позвольте, позвольте, как это не знаете? А кто же знает?

— Тот, кто будет убивать.

«Очень лаконично. Нет, это просто прелесть, что за человек, Фрол Прокофьевич! Меня будут убивать, а ему хоть бы хны!»

— Простите, мой дорогой, а могу я полюбопытствовать — кто меня будет убивать и, главное, за что?

Слава богу, он смутился. Не всю, значит, совесть потерял.

— Убивать вас будет наёмный убийца, — потупившись, ответил он, — а за что, сказать трудно. Скорее всего безвинно, лишь потому, что вы свидетель.

— Хорошо, хоть это вы понимаете, — с упрёком глядя, сказала я. — А кто же нанял этого убийцу?

Тут уж Фрол Прокофьевич и вовсе стушевался, глаза вниз опустил и перешёл на шёпот.

— Я, — прошелестел он. — Я нанял убийцу…

Ну как тут сохранять невозмутимость?

Я рассвирепела.

Кто поставит себя на моё место, тот не осудит, тот поймёт.

— Значит вы прикинулись убитым, спрятались в эту конуру и ждёте, когда убийца прихлопнет всех ваших жён? И меня заодно!

Фрол Прокофьевич схватил меня за руки и закричала:

— Соня! Соня! Вы должны меня понять!

— Прекрасно вас понимаю, — заверила я. — На работе, наверное, всем сказали, что в командировке?

— Да, — он выглядел, как нашкодивший ученик.

— Смелости не хватило присутствовать?

— Соня, они и в нормальной жизни не оставляют меня в покое, представьте что было бы, останься я в живых. Все эти похороны! — он схватился за голову.

— Ха! Вас пугают их похороны? А ведь среди прочих были бы и мои! И вы ещё у меня ищете понимания? Чего же вы теперь от меня хотите?

Фрол Прокофьевич взял себя в руки, перестал дрожать как овечий хвост и, смело глядя в мои глаза, признался:

— Хочу, чтобы вы их спасли.

Не-ет, трудно разговаривать с таким человеком! Он что-то, явно, в этой жизни не понимает!

— Значит вы нанимаете убийцу, чтобы освободиться от ненавистных вам акционеров-жён, а по ходу и завладеть всей компанией, в которой дела пошли так чудесно, как вы и не ожидали! Вы собирались разбогатеть на смерти своих женщин, да ещё и меня грохнуть впридачу, а теперь в пароксизме раскаяния просите меня их всех спасти? Ха! Да зачем мне это нужно?

— Чтобы выжить самой, — спокойно пояснил Фрол Прокофьевич.

Очень мило! Интеллигентный человек!

— Вы понимаете, до чего вы опустились? — строго спросила я. — Вы, интеллигентный человек нанимаете киллера…

— Соня, — снова хватая меня за руки, взмолился Фрол Прокофьевич. — Соня, не произносите этого ужасного слова!

— А какое произносить? Душегуб? Убивец? И как вы посмели звать меня в Рязань, меня, ни в чем не повинную жертву ваших низких замыслов?

— Соня, мне не к кому больше обратиться!

— Обратитесь к этому киллеру, — посоветовала я. — Скажите ему, что передумали. Кстати, почему вы передумали?

Фрол Прокофьевич, держась за сердце, только махнул рукой, мол какая теперь разница, стоит ли об этом говорить, из лучших же побуждений…

— Очень даже стоит, — воскликнула я и с укором на него поглядела, как смотрит разумный человек на абсолютно неразумного. — Э-эх, пожилой уже человек, а ведёте себя, как ребёнок. Задумали вдруг извести своих жён ради какой-то компании. Мою Тамарку извести, умницу! Красавицу! Труженицу! Какое она вам дело закрутила, обогатила всех вас. А сама, живёт лишь ради других, ради других работает не покладая рук, крутится, обманывает государство, уходит от налогов, рискует залететь на нары, взятки, небось, чиновникам даёт. Тьфу! Противно говорить, чем вы заставили заниматься честную женщину. А сами боитесь какой-то жалкой проституции! Это же отдых, в сравнении с тем, что приходится делать бедной Тамаре!

Фрол Прокофьевич сморщился как от зубной боли и застонал даже:

— Соня, Соня, я вас умоляю!

— Умоляет он меня! Жён своих хотел извести, а теперь умоляет. Ему даже слушать об этом больно, а разве нам не больно было бы умирать? Отравить хотел Изабеллу! Умницу! Красавицу! Нежнейшую женщину! Она до сих пор хранит пепел всех своих мужей!

— Соня! Соня! — закрывая голову руками, закричал Фрол Прокофьевич. — Хватит, умоляю!

Но я уже вошла в раж.

— Нет, не хватит, — закричала я. — Вы хотели погубить несчастную Полину, которая до сих пор воет белугой, оплакивая ваше, недостойное её слез тело! А Татьяна, эта дама с мозгами ребёнка! Не стыдно обманывать таких? Она до сих пор простить вам не может пяти процентов! Уж пять процентов вы ей пожалели! Бог ты мой! Не ожидала, не ожидала я такого от вас.

— Соня, умоляю, я все, все ей отдам!

— Не все ей! А честно поделите между вашими жёнами, да Тамарку мою, смотрите, не обделите, труженицу нашу. Нет, ну как вы могли кинуть нашу Татьяну под машину? — внезапно даже для себя возмутилась я. — Такую грудь и под машину! Такие арбузы! Ничего, я вижу, нет для вас святого!

— Но не мог же я позволит ей умереть неестественной смертью, — принялся оправдываться Фрол Прокофьевич. — Все знают как Татьяна переходит дорогу. Умри она под колёсами, это не удивило бы никого. Сонечка, поймите, за короткий период слишком много смертей. Я не мог привлекать внимание милиции к компании. Я и сам был не рад под колёса. К месту сказать, пришлось переплачивать.

— Переплачивать? — изумилась я. — Что вы имеете в виду?

— Я говорю о специалисте, который должен был их всех убить. Закажи я простые убийства, ну, из пистолета, платить пришлось бы гораздо меньше. Вы не представляет, Сонечка, как мало у нас в этом деле хороших специалистов, — горестно признался Фрол Прокофьевич. — А тут ещё сразу шесть смертей, и каждая должна от предыдущей отличаться, чтобы не вызвать у родственников подозрений. Шесть смертей, целых шесть. Это не шутка.

— Шесть смертей? — удивилась я. — Чья шестая? Ах, да, моя. Нет, вы негодяй! Так спокойно говорите об этом! Кого вы хотели убить? Ангелов! Ангелов, а не женщин. Взять хотя бы Зинку-пензючку. Зинаида! Умница! Красавица! Гордость нашей науки! Какой урон вы собирались нанести нашему государству. Здесь пахнет покруче статьёй, чем какое-то заурядное убийство. Какой смертью должна была умереть Зинка?! Признавайтесь?! — я даже топнула ногой.

Фрол Прокофьевич побледнел и прошептал:

— Этой, паучьей…

— А-аа! — ужаснулась я. — Затравить её хотели пауками-скакунами! Изверги! А Тамарку как хотели мою убрать?

— С помощью кота, — пролепетал Фрол Прокофьевич.

Здесь я даже обрадовалась и хлопнула в ладоши.

— Ха! Что я говорила! И ещё мне никто не верил. Эх, жалко, жалко что нет здесь Тамарки. Пусть бы послушала она.

Фрол Прокофьевич пришёл в ужас. Пожалуй, он был даже близок к апоплексическому удару.

— Соня, Соня, — замямлил он, — умоляю, мне даже думать об этом невыносимо.

— Вы хотели заразить бешенством Тамаркиного кота?! — возмущённо спросила я.

Он, едва не рыдая, закивал головой, мол да, да.

— А теперь вам даже думать об этом невыносимо? А каково же коту? А моей Тамарке? Умереть от бешенства, что может быть оскорбительней? Ха, заразить котовым бешенством, будто ей своего мало! И кто же вы после этого?

— Соня, милая, не знаю, — признался Фрол Прокофьевич. — Просто слов не нахожу. Ну если хотите, возьмите и сейчас же убейте меня!

— Какой вы хитрый! — возмутилась я. — Умереть такой лёгкой смертью! Нет, лучше я отдам вас в лапы ваших жён, если вы ещё не передумали их спасать.

Фрол Прокофьевич уже истерично замотал головой.

— Соня, — завопил он, — не передумал! Соня, я сволочь, но они меня довели. Я не виноват, Соня. Человек слаб, а я всего лишь человек.

— Постойте, — вдруг усомнилась я. — А как же вы рассчитывали заразить Тамарку от кота, когда она с ним почти не общается? Скорей удар принял бы Даня, который с утра до вечера этого кота лупит, пытаясь сделать из него человека.

— На кота мы не рассчитывали, — скромно признался Фрол Прокофьевич.

Я возмутилась его «мы». Он уже не отделяет себя от киллера. Вот до чего докатился наш интеллигент. Боюсь, такая участь ждёт всю интеллигенцию, если и дальше так пойдёт дело. Пора! Пора наводить в стране порядок!

— То есть, как не рассчитывали вы на кота? — удивилась я.

— Кот был заражён для прикрытия, чтобы потом киллер мог заразить Тамару и спихнуть все на кота. Нужна же естественная смерть.

— Вам естественная смерть, а коту что? Ни за хрен собачий должно погибнуть бедное животное. Нет, Фрол Прокофьевич, это никуда не годиться. К своей цели вы готовы идти уже буквально по трупам! Это стыд и срам! Такая пошлая неразборчивость в средствах. Впрочем, чего ещё можно ждать от адвоката?

— Соня, Соня, я умру, я не доживу, — сгорая от стыда, бормотал Фрол Прокофьевич.

Он был так жалок, что я остыла. Глупо кричать на того, кто не может дать достойного отпора. Никогда не любила лёгких побед.

— Хорошо, — сказала я, — говорите, чего от меня хотите, раз совести у вас нет.

Фрол Прокофьевич преисполнился благодарностью и даже попытался поцеловать мою руку. Руку я ему, конечно, не дала, а высказаться позволила.

— Сонечка, я совершил большую глупость, за которую себя казню. Когда я влез в долги, и посыпались в мой адрес угрозы, подвернулся мне нехороший человек. Вы же знаете, нам адвокатам приходится иметь дело со всякими людьми, чаще с плохими.

— Глядя на вас, убивец, только так и подумаешь, — вставила я.

Он понурился и продолжил:

— Этот человек и предложил мне этого, ну в общем, исполнителя. Помог на него выйти, тот и сказал, что специализируется как раз на несчастных случаях, а мне это очень подходило.

— Так свяжитесь с ним ещё раз и потребуйте ваших жён не убивать, да и меня заодно. Отмените заказ.

Фрол Прокофьевич пришёл в отчаяние. Он побледнел, потом покраснел и, задыхаясь, закричал:

— Сонечка! Как вы не поймёте, что это невозможно! Во-первых, я не знаю где его найти. Во-вторых, если я откажусь, он убьёт меня.

— По мне, так было бы и справедливо, — безжалостно заметила я.

Фрол Прокофьевич вздохнул:

— И я так считаю, но убив меня, он убьёт и жён моих. И вас. Простите меня, Сонечка, но обратно такие дела повернуть нельзя. Он убьёт и вас. Непременно убьёт, если ему не помешать.

Я похолодела.

Глава 30

Я похолодела.

Одно дело знать, что жизнь твоя была в опасности, и совсем другое услышать, что опасность эта неизбежна, потому что я понятия не имела как можно помешать киллеру, а, насколько это было очевидно, Фрол Прокофьевич рассчитывал только на меня.

— Так вы утверждаете, что отменить заказ нельзя? Я правильно поняла? — с трудом переводя дыхание, спросила я.

— Да, все, кто был «заказан», будут убиты, — признался Фрол Прокофьевич.

При этом он мужественно держался, чего нельзя сказать обо мне. Ноги мои подкосились несмотря на то, что я сидела, а поросёнок…

О, горе! Поросёнок тут же запросился наружу, причём всеми частями: и той, что уже переварилась, и той, что перевариться не успела.

— Где тут у вас туалет? — совершенно сомнамбулически поинтересовалась я.

— Туалет на улице, — озабоченно глядя на меня, сказал Фрол Прокофьевич.

Я встала и пошла.

— Сонечка, вы куда?

— На улицу.

— Я вас провожу.

Я не была этому рада, кто знает до чего дойдёт дело с этим жареным поросёнком. Говядина Мирабо тоже способна на многое, особенно в компании с сырым мясом. Не прижились и ананасы.

В общем, несмотря на опасения, я вынуждена была принять помощь Фрола Прокофьевича, поскольку совершенно не знала где искать туалет и не располагала достаточным временем на поиски.

Как меня рвало! Как рвало! Не говоря уже об остальном. А тут ещё от страха отказали ноги. В коленях обнаружилась такая дрожь.

В руках тоже. Не знаю, может и от слабости, а не только от страха. Обжорство, могу вам сказать, прекрасное средство для похудение. Особенно если оно протекает в сочетании с диетой.

Великолепное средство для похудения. Правда и для того, чтобы испортить желудок, тоже очень приемлемое средство. Пара голодовок с последующим обжорством и язва желудка, думаю, обеспечена. А ещё говорят, что язва происходит от нервов. Чушь. Мне уже столько намотали нервов, и сотой доли сделать не могли того, что наделал этот поросёнок.

— У меня не язва желудка? — спросила я, выходя из туалета и делая попытку упасть.

Фрол Прокофьевич бросился ко мне и эту попытку тут же пресёк. Я повисла на нем и простонала:

— А может уже началось?

— Что началось? — удивился он.

— Может меня уже того? — и я издала характерный звук, каким русские обычно сопровождают жест накидывания верёвки на шею. — Может меня уже начали убивать? Какой вы для меня выбрали способ?

— Вас было решено убрать самым грубым и примитивным способом — выстрелом в затылок, — успокоил меня Фрол Прокофьевич.

— Почему? — обиделась я.

— Потому, что вы не член акционерного общества, следовательно вашу смерть к нашей компании никак не отнесут.

— Это точно, выстрелом вы затылок?

— Да. К тому же вы должны умереть последней, — заверил меня Фрол Прокофьевич.

— Хоть что-то услышала для себя приятное, — с болью в желудке призналась я. — А вы уверены, что киллер не перепутает ни способ, ни очерёдность? — тревожно прислушиваясь к поросёнку, уже более озабоченно спросила я.

— Нет, ну что вы, — обиделся за киллера Фрол Прокофьевич. — Он же профессионал высокого класса. Мы что, так и будем здесь стоять под туалетом? — вдруг рассердился он. — Пойдёмте в дом.

— Вы полагаете, я могу идти?

— А что с вами?

— Этого я вам рассказывать не буду, но поверьте, мне очень плохо. Я распрямиться не могу.

— Да что же у вас, черт возьми?! — закричал Фрол Прокофьевич.

— Кажется, колики желудочного происхождения, — с перепугу призналась я.

— Этого нам только не хватало, в такой ответственный момент!

Фрол Прокофьевич, забыв, что совсем недавно всеми фибрами жаждал моей смерти, вдруг страшно разволновался из-за каких-то жалких коликов.

— Что, так плохо? — испуганно спросил он.

— О, да, — простонала я, — думаю, родовые схватки просто лёгкий массаж в сравнении с тем, что я сейчас испытываю.

Фрол Прокофьевич, услышав это, переполошился не на шутку, будто бедняга рожал и имеет полное представление об этих схватках. А может потому, что его испугала неизвестность?

— В дом, сейчас же в дом, — закричал он, подхватывая меня на руки.

— Может мне лучше обратно вернуться? — спросила я, с тоской оглядываясь на туалет.

— Нет, там вам никто не поможет, — отрезал Фрол Прокофьевич, — а в доме у сестры могут найтись необходимые лекарства.

Я не возражала и для большей надёжности обвила его шею руками. Фрол Прокофьевич, перепуганный моим состоянием, буквально побежал к дому со своей ношей (то есть со мной), но не добежал.

Он был остановлен…

О, боже!

Он был остановлен моим Астровым, откуда только черти его принесли.

Откуда? Он прочитал мою записку.

— Ха-ха! — торжествующе закричал Евгений. — Вот они, голубки!

Мне действительно было дурно с этим жареным поросёнком, и я не сразу оценила степень грозящих мне неприятностей, а когда оценила, было уже поздно. Впрочем, поздно было сразу.

Евгений застукал нас в самый неподходящий момент: якобы покойный Фрол Прокофьевича, к которому Евгений так ревновал, несёт меня на руках, а я, которая поехала по делам Маруси, нежно обвиваю его шею и при этом издаю весьма подозрительные стоны.

Как мне доказать Евгению, что это совсем не те стоны, о которых он подумал.

Тем более это трудно было доказать в комнате у разобранной постели, которая после нашего долгого сидения на ней приобрела совершенно непристойный вид. Фрол Прокофьевич каким-то таинственным образом мгновенно сообразил, что ждать от Евгения хорошего не приходится и попытался скрыться в этой дурацкой комнате. Большей глупости совершить уже было нельзя — от этой комнаты надо было держаться подальше и поближе к ночным просторам.

Представляете, как воспринял это Евгений, когда Фрол Прокофьевич, услышав его «ха-ха!» припустил, все ещё держа меня на руках, в эту дурацкую комнату. Совершенно естественно, что Евгений, ни на шаг не отставая, припустил за ним…

А там измятая разобранная кровать, и Фрол Прокофьевич в совершенно непотребном виде: в халате, из-под которого торчат его голые кривоватые волосатые ноги. Боже, какое счастье, что я не захватила из дома простыни и пододеяльники, тогда уж точно я ничего не смогла бы доказать.

Фрол Прокофьевич как забежал в комнату, так и остался стоять посередине, держа меня на руках и не решаясь опустить на кровать. Я, как дура, по-прежнему обнимала его за шею, что-то беззвучно лепеча про Марусю.

— Ну? Что ты теперь запоёшь, дорогая? — грозно поинтересовался у меня Евгений, недвусмысленно потирая кулаки.

Что я могла запеть, когда у меня были полные штаны… страха.

— Какими ещё сказками ты будешь меня потчевать? — пользуясь моим молчанием, спросил он и вдруг ни с того ни с сего разозлился да как закричит, обращаясь, видимо, уже к Фролу Прокофьевичу: — Опусти её, идиот, а то пупок развяжется.

Фрол Прокофьевич действительно держал меня из последних сил — вес у меня в последнее время все же не малый, семьдесят килограммов и это без поросёнка и всего прочего. Руки у Фрола Прокофьевича уже дрожали, и если бы я не ухватилась за его шею, то давно уже была бы на полу. По этой причине опустить меня Фролу Прокофьевичу было совсем не просто.

— Ну?! Ты что, не понял?! — грозно рявкнул мой Астров.

Между коликами я оценила обстановку, нервы мои не выдержали и…

Я отключилась.

По этой причине не могу сказать в каком русле протекал дальнейший разговор, могу лишь сообщить, что когда я пришла в себя Фрол Прокофьевич, задрав волосатые ноги, валялся в углу, и вид у него был неопрятный: халат испачкан, волосы вздыблены, глаз заплыл, щека посинела.

Я же, как ни в чем не бывало, лежала на кровати. Увидев плачевное состояние Фрола Прокофьевича, я решила что слишком необдуманно пришла в себя и попыталась положение исправить, но не успела. Евгений обнаружил, что я жива и опять закричал:

— Ну?! Ну?! Что ты теперь запоёшь, дорогая?

Это уже было похоже на издевательство, будто кто-то здесь был в состоянии петь! Я разозлилась и, забыв про страх, крикнула:

— В такой ситуации я ничего не запою, я не Алла Пугачёва, но скажу: ты очень невовремя появился!

Я сказала правду, но это-то всего и обидней.

— Что ты говоришь? — обалдел от моей наглости Евгений. — Я невовремя?

— Конечно, шёл важный разговор, решался вопрос смерти и жизни, моей, кстати, жизни, а ты ворвался и все нарушил.

Евгений зачем-то снова потёр свои кулаки.

— Так значит я не вовремя? — спросил он. — Шёл вопрос жизни и смерти? А лично мне кажется, что эти ваши вопросы я легко решу. Буквально одним ударом!

«Не получится, — упрямо подумала я, но увидев его кулак в непосредственной близости от своего лица, мгновенно изменила это мнение: — Получится, таким кулаком легко одним ударом сразу двоих…»

Я видела, что Евгений в отчаянии и даже была польщена. Шутка ли, в сорок с лишним все ещё вызываю такие сильные чувства! Хоть и с риском для жизни. А, черт с ней с жизнью…

Я хотела Евгению все объяснить, но была в такой беспомощности, этот жареный поросёнок…

— Женька, если ты меня хоть пальцем тронешь, — закричала я, увидев его кулак, занесённый над собой, — я сейчас же повешусь!

С этим криком я потрясающе проворно прошмыгнула мимо этого кулака и понеслась…

Нетрудно предположить куда.

Но Евгений-то об этом ничего не знал. Он и в самом деле подумал, что я побежала вешаться.

В общем, когда я вернулась, Фрол Прокофьевич был в комнате один. Он сидел распухший и посиневший на одну свою половину — думаю, на второй он просто лежал, пока Евгений…

Ну, да не будем об этом, здесь детектив, а не боевик.

Короче, Фрол Прокофьевич сидел в очень грустном настроении.

— А где Женя? — спросила я, чувствуя себя значительно лучше, чем до своего похода.

С самочувствием вернулся и разум, которым я тут же и рассудила, что нет худа без добра. Во всяком случае умереть от руки Евгения значительно приятней, чем от пули в затылок, пущенной человеком совершенно ко мне равнодушным.

— Так где же мой Евгений? — спросила я.

— Не знаю, — буркнул Фрол Прокофьевич. — Когда вы убежали, он сплюнул, выматерился и ушёл.

— Как ушёл? — забеспокоилась я, уже настроившаяся на трагический лад. — Куда?

— Этого не знаю, — безрадостно констатировал Фрол Прокофьевич, — но он сказал, что навсегда.

— О, боже, — воскликнула я, — тогда давайте по-быстрому продолжим наш разговор, пока Женька не вернулся и не помешал.

Фрол Прокофьевич был очень удивлён.

— Вы полагает, что ваш Женька вернётся? — испуганно спросил он.

— Уверена.

— Но как же, он же сказал, что навсегда…

Я изумилась такой наивности.

— Тогда вы совсем не знаете мужчин, — воскликнула я. — Как же он не вернётся, когда вы все ещё здесь и синий лишь на половину. И предупреждаю, если он вернётся, не вздумайте признаваться ему, что хотели убить своих жён и уж тем более, что покушались на меня. В противном случае ни за что не поручусь.

— А что я должен говорить? — неумело пытаясь креститься, спросил Фрол Прокофьевич.

— Скажите, что хотели спасти меня, и вообще, выражайтесь как можно туманней, тогда мне легче будет правдоподобно врать, — посоветовала я. — Не хотелось бы, чтобы он грохнул вас прямо у меня на глазах, а Евгений, если узнает что вы задумали, сгоряча может запросто вас жизни лишить.

— Может, может, — усиленно согласился Фрол Прокофьевич, до сих пор находясь под впечатлением.

— И все, и хватит об этом, — отрезала я, — давайте о главном. Скажите мне по-быстрому, где я могу найти этого вашего киллера, и я пошла, пока и в самом деле не вернулся Евгений.

Фрол Прокофьевич оторопело уставился на меня.

— Ну как же, Сонечка, — пролепетал он, — я же говорил, не знаю где найти его.

Глава 31

Лучше бы он этого не говорил. Лучше бы солгал. В одну ночь, столько неприятностей.

— Надеюсь, вы не шутите? — воскликнула я.

— Ну что вы, Сонечка, какие шутки, — обиделся Фрол Прокофьевич.

— Не хотите ли вы сказать, что не знаете как найти этого киллера?

— Ну, Сонечка, ну подумайте сами, что это будет за киллер, если каждый легко сможет его найти, — пристыдил меня Фрол Прокофьевич. — Конечно я не знаю, как и где его найти.

— Но имя-то хоть его вы знаете?

— Сонечка, вы сошли с ума! Кто мне скажет его имя? Это было бы смешно.

— Но как-то вы общались же с ним.

— Да, общался. По телефону. Он сам позвонил мне и расспросил какие привычки у моих жён. Тогда же мы с ним обсудили кому какая смерть больше подойдёт. Он предлагал варианты, а я одобрял или не одобрял. Потом он посоветовал вписать вас в завещание, чтобы если и возникнут подозрения, все можно было списать на вас, естественно уже после вашей смерти.

— Конечно, — воскликнула я, — живая я сильно бы возразила. Кстати, какой по счёту должна была умереть Тамарка? У меня большие сомнения насчёт этого кота. Он может заболеть не скоро, а потом ещё Тамарка должна заразиться, пройти инкубационный период и лишь затем начать заворачиваться от бешенства. Это сколько же вам здесь пришлось бы сидеть?

Фрол Прокофьевич смутился.

— Дело в том, Сонечка, — залепетал он, — что Тамара должна умереть самой последней.

— Что за чертовщина? — возмутилась я. — Говорили же, что я буду последней. Вот и делай после этого с вами дела. Предупреждать же надо.

— Вот я и предупреждаю, — с оптимизмом воскликнул Фрол Прокофьевич. — После того, как убьют Изабеллу и Полину, примутся за Татьяну. Потом на очереди Зинаида, и лишь после неё, Сонечка, вы.

— Очень приятно, что и про меня не забыли. А Тамарку-то вы зачем оставили? Она, между прочим, самая опасная.

— Тамара должна была умереть уже после того, как я вернусь из своей командировки. Во-первых, она управляет компанией, мне же нужно войти в курс всех дел. Ну и прочее, в общем, она самая последняя.

— Значит за Тамарку можно не переживать, — обрадовалась я. — Ну, и что же дальше? Разработали вы с исполнителем план, а денежки?

— После этого я положил его аванс в то место, которое он указал, и больше мы не общались.

— Аванс! — оживилась я. — Значит вы должны ему деньги, следовательно он вам позвонит ещё.

— Конечно, — согласился Фрол Прокофьевич. — Позвонит после того, как полностью выполнит заказ.

— То есть убьёт всех жён? — растерялась я.

— И вас, — добавил Фрол Прокофьевич.

Мне сделалось дурно. Бог ты мой, сколько на мою голову испытаний!

— И чего вы теперь хотите от меня? — едва не плача, спросила я.

— Чтобы вы обезвредили этого киллера, — наивно признался Фрол Прокофьевич.

Мне было бы даже лестно, что он такого обо мне мнения, было бы лестно, когда бы я сразу не предположила, что он сошёл с ума.

«Конечно сошёл с ума,» — подумала я.

А что ещё можно было подумать после такого заявления?

— Фрол Прокофьевич, — стараясь не впадать в эмоции, сказала я. — Чётко ли вы себе представляете то, о чем говорите?

— Чётко, но выхода нет. Эту тайну я доверить не могу никому. Вы человек заинтересованный и, если постараетесь, думаю, у вас получится.

— Получится — что? — завопила я.

— Найти исполнителя и обезвредить его, — скромно пояснил Фрол Прокофьевич.

Ха!

Ха! Ха!

Похоже, он не шутит.

Нет, это черт знает что!

— Фрол Прокофьевич, — не жалея горла, закричала я. — Вы совсем обнаглели! Что такое? Живу я себе спокойно и даже счастливо! Живу я себе живу и вдруг врываетесь в мою квартиру вы! Евгений, кстати, до сих пор отойти от этого не может.

— Я прочувствовал, — засвидетельствовал Фрол Прокоьфевич.

— Врываетесь, — с подъёмом продолжила я. — Врываетесь практически без приглашения. Со своей шляпой! Черт возьми! Буквально насильно дарите эту шляпу мне! Тащите меня на день рождения! А в результате выясняется, что я должна вступить в единоборство с киллером? С какой такой радости? — спрашиваю я вас. За что я должна так стараться? За шляпу? Вы полагаете, она стоит того?

Фрол Прокофьевич робко пожал плечами и пролепетал:

— Сонечка, борьба идёт за жизнь, а не за шляпу. У вас выхода нет.

— Ха, начали со шляпы, а закончили вон чем! Вы меня буквально припираете к стенке! Где я, по-вашему, должна искать этого киллера?

— Он сам вас найдёт, — пообещал Фрол Прокофьевич, и я едва опять не упала в обморок.

— Вы меня просто обрадовали, — с трудом шевеля губами, сказала я. — Он найдёт меня и что?

— И вы тут же его обезвредите.

— А если все будет наоборот?

Я представила себе, как это может выглядеть и подумала: «Ну точно, точно сейчас упаду, несмотря на то, что уже лежу.»

Я действительно ещё лежала на кровати, только в таком положении жареный поросёнок вёл себя хорошо и даже о себе не напоминал.

Зато Фрол Прокофьевич повёл себя совершенно неприлично. Мало того, что он, убийца, втравил меня в такое, простите, «г», так он ещё и начал выходить из себя.

— Ну я не знаю, Соня, вы ведёте себя так, будто я прошу вас о чем-то невыполнимом! — возмущённо закричал он. — Убрать всего одного исполнителя, чего проще? Неужели и на это вы не способны?

Я разъярилась.

— И действительно! — завопила я. — Нет ничего проще. Это так просто, что даже вам под силу. Вот и не сидели бы здесь, а сами шли спасать своих жён. Мне-то что, я теперь в курсе. Спрячусь где-нибудь, отсижусь. А вашим кикиморам каюк. Их может уже, пока мы тут разговариваем, душат, режут, давят!

Фрол Прокофьевич сразу же переменил тон. Он грохнулся на колени…

На колени, сукин кот упал и самым натуральным образом взмолился.

— Сонечка, Сонечка, — хватая меня за ноги, лежащие на кровати, взмолился он. — Только вы одна, только вы, можете спасти! Спасите, спасите, только вы одна, только вы.

Поскольку речь его была слишком сумбурна, и ситуация все больше и больше походила на дурдом, я решила навести порядок.

— Успокойтесь, — с присущим мне хладнокровием сказала я. — Раз меня тоже должны убить, я с радостью готова спасти, но как? Как?

— У вас же есть Женя. Ваш Женя, — с уважением сказал Фрол Прокофьевич. — Я только что видел его в деле. Я потрясён. Против такого не устоит не один киллер. Вдвоём вы легко его обезвредите. Вы сыграете роль наживки, а Женя тем временем подкрадётся и вовремя схватит его.

Признаться, у меня запекло в затылке. Как раз в том месте, видимо, куда должна войти пуля. Я очень впечатлительная. Едва опять не потеряла сознание.

— А если мой Женя схватит его невовремя? — строго спросила я. — А если он успеет? Эх, и почему вы выбрали для меня такой некрасивый способ? Насколько проще было бы, если бы меня запланировали отравить, как Изабеллу. Тут только сиди, жди и поглядывай кто тебе поднесёт отравленную конфетку…

И меня, конечно же, осенило.

— Стоп! — радостно закричала я. — Знаю! Знаю, как его найти! Можете считать, что он уже в нашем кармане, то есть я хотела сказать — отправился к праотцам! Я все знаю!

— Это точно? — не веря своим ушам, спросил Фрол Прокофьевич. — Соня, вы знаете?

— Знаю-знаю и теперь обязательно его найду, — заверила я.

Радость моя передалась Фролу Прокофьевичу, и он, с криком: «Соня, я вас обожаю!» — бросился на кровать и на меня, поскольку я ещё не вставала с кровати. Он буквально задавил меня в своих объятиях.

И вот в этом трогательном месте, как вы уже поняли, не мог не появиться Евгений.

И он появился.

Вернулся неожиданно и подкрался бесшумно.

— А-аа! — загремел он. — Вы все ещё целуетесь?! У вас все ещё не пропало настроение?!

«Ну все, теперь уже точно нам кранты, — испуганно подумала я. — До киллера не доживу.»

С этой оптимистичной мыслью я и отключилась. Когда же пришла в себя, Фрол Прокофьевич был синий уже на обе стороны.

— Женя, — прошептала я, — забери меня скорей отсюда, сил у меня больше нет смотреть на то, как избиваешь ты этого негодяя.

И Женя меня забрал.

Со словами: «Дома поговорим,» — он подхватил меня на руки и отнёс в свою машину.

Нёс так быстро, что я еле успела крикнуть придремавшему Тамаркиному водителю:

— Езжайте домой, вы мне больше не нужны.

Тот радостно крикнул «есть!» и тут же сорвался с места, а Евгений ещё минут двадцать пытался завести двигатель свой старушки «Тойоты». При этом он жесточайшим образом матерился и пилил меня. Когда мне надоело, я сказала:

— Пили-пили меня, дорогой, пока ещё есть у тебя такая возможность, потому что скоро я умру с пулей в затылке. Это уже точно, Фрол Прокофьевич уже обо всем договорился.

Видимо я сумела донести свою информацию, потому что Евгений, который после воскрешения Фрола Прокофьевича уже не должен был верить ни одному моему слову, спросил:

— Что, правда?

— Именно по этому вопросу я здесь и была, — с гордо поднятой головой ответила я. — Нас заказали. Всех. И Тамарку, и Зинку, и Белку, и Польку, и Таньку и даже меня. Фрол Прокопыч, вон, организовал себе убийство и прячется теперь в этой дыре.

Евгений воспринял информацию правильно — побледнел, откинулся на спинку кресла и простонал, все же продолжая мучать стартер:

— Приехали.

И в этот момент завелась его «Тойота».

Глава 32

Дорога до дому пролетела незаметно. Пользуясь хорошим поведением поросёнка, я воспряла и со всеми подробностями рассказала о задуманном злодеянии Фрола Прокофьевича.

Завершила я свой рассказ вопросом:

— Ну, теперь ты понял как был неправ? Стала бы я изменять тебе с таким человеком?

— Вряд ли, — правильно оценил меня Евгений. — Но теперь я понял и то, что досталось ему слишком мало.

— Да ты что! — возмутилась я. — Он и так уже синий. И жены его ещё живы. Так что хватит, но с другой стороны его можно и понять. Ты представь, что вдруг две твои предыдущие жены придут ко мне и начнут со мной дружить, рассказывая по пути какой ты фрукт.

Евгения передёрнуло.

— А ты представь, — сказал он, — что я начну возить двум своим предыдущим жёнам ковры в химчистку и приглашать их на свои дни рождения.

И меня передёрнуло.

— Да, он сволочь, — сказала я, — но сволочь несчастная, падшая и приподнявшаяся. Теперь он набрёл на истинный путь, прозрел и уже не свернёт.

— А я бы не стал так обольщаться, — возразил Евгений, — завтра ты помиришь его с жёнами, они опять начнут интриговать, он опять обидится и бросится их травить, душить и под машины бросать.

— Но я-то уже учёная и буду держаться от этого табора подальше, — заверила я, радуясь и гордясь, что не очень этим киллером своего Евгения испугала.

Нет, все же он у меня настоящий мужчина, все воспринял без лишних упрёков и паники.

Уже утром, когда мы добрались, наконец, до постели и рухнули в неё без сил, Евгений обнял меня и спросил:

— Соня, поклянись, что у тебя с этим Фролом ничего не было.

— Вот же крепко заклинило тебя, — возмутилась я. — Ты же знаешь, я индивидуалистка, а у него целый гарем.

Это было равносильно клятве.


* * *


На следующий день мы с Евгением долго ломали голову над тем, как этого киллера изловить. Перебрали всех жён, и решили брать его или на Изабеллу или на Зинаиду.

За Зинаиду я не волновалась, поскольку она не выходила из своей секретной лаборатории, а за остальных очень даже переживала.

Я обзвонила Полину, Изабеллу и Татьяну, чтобы убедиться, что они ещё живы. Слава богу это было так. Жены были живы, но лишь потому, что продолжали слушаться меня и сидеть дома.

Тамарка уже успела им разболтать, что я обещала найти труп Фрола Прокофьевича, и жены слёзно меня умоляли этот труп поскорей найти. Приспичило им ходить на могилку.

Евгений сказал, что не отпустит меня от себя ни на шаг и взял по этому случаю отпуск. В этот же день он отвёз меня к Изабелле.

Изабелла была вся в слезах.

— В чем дело? — сердито спросила я, подумав: «А что мне тогда делать?»

Она кивнула на свои вазы.

— А-а, — догадалась я, — тебе не терпится поставить на полку пятую. Выбрось эту глупость из головы. Помни: ты не одна. Фрол Прокофьевич всеобщее достояние. Будешь ходить к нему на могилку, как положено, а то разбаловалась уже.

— Я только и думаю о нем, — сморкаясь в платочек, пожаловалась Изабелла. — Соня, такая потеря. Все бы, все отдала за то, чтобы оживить его! Даже свои десять процентов! Думала, что ненавижу, а оказывается — люблю его и только его. Теперь пустота. Такая потеря.

— Это тебе не друга потерять, — сказала я. — Настоящий враг на вес золота. Друзей много, а закоренелых врагов пойди поищи. Все так, одни мелкие завистники, а таких, чтобы кровь в жилах стыла, нет.

— Вот Фролушка был такой, — вытирая глаза, призналась Изабелла. — Кровь в жилах стыла у меня, когда думала о нем. Своими руками готова была его удушить. Эх!

— Ну ладно, ладно, успокойся. Я по делу пришла. Как там твой Вадим?

Изабелла внимательно на меня посмотрела:

— А почему ты спрашиваешь?

— Он же травил тебя.

— Думаешь? Ты же говорила, что не он.

— Этого я не говорила, а сказала лишь, что не стала бы спешить с выводами. Так где он?

— Пропал, — призналась Изабелла. — Как конфеты подарил, так и пропал. Больше не появлялся и не звонил. Правда изредка кто-то дышит в трубку…

«Это Фрол Прокофьевич страдает,» — с сожалением подумала я.

— А как он выглядит, этот Вадим?

Изабелла задумалась.

— Красивый, — сказала она.

— А поподробней можно?

— Высокий, рыжеватый, голубоглазый…

— А более чёткие приметы есть?

Изабелла ещё больше задумалась.

— Нос у него тонкий с красиво изогнутыми ноздрями и губы пухлые.

«Ну чуть ли не портрет моего Женьки нарисовала,» — подумала я и предупредила:

— Смотри, если ещё позвонит, в дом его не пускай.

— Да что ты, — испугалась Изабелла, — у меня же муж.

— Ещё вот что мне скажи. Тут тебе придётся напрячь свою память. В тот день, когда я приносила тебе пирожные, ты общалась с Вадимом?

— Конечно, — совершенно не напрягая ничего, воскликнула Изабелла.

— Ты так уверена? — усомнилась я.

— Ещё бы, он позвонил мне и поинтересовался, понравились ли мне конфеты. Я сказала ему, что ещё не ела их, но собираюсь попробовать с приятельницей.

— Он поинтересовался с какой, — продолжила за Изабеллу я. — И ты назвала моё имя?

— Ну да, так и было. Он хотел, чтобы мы встретились, а я сказала, что не могу, потому что жду тебя.

«Вот он и бросился вслед за мной, — подумала я. — Этим и объясняется яд в пирожных.»

— Короче, если ещё раз позвонит, на свидание ни в коем случае не ходи, но назначь и сразу мне звони. Я за тебя пойду. И, главное, подарки принимай, если передаст через кого-то, но не вздумай их есть. Сразу мне сообщи.

Выдав напутствие Изабелле, я с ней простилась. Евгений поджидал меня под дверью её квартиры.

— Это не Вадим? — на всякий случай спросила я, показывая на него.

Изабелла его никогда не видела, хоть и слышала много о нем.

— Нет, не он, — ответила она, сходу состроив глазки, — но тоже красивый.

Боюсь, и мой Евгений смотрел на неё без отвращения.

— Все, спешим, спешим, — сказала я, подталкивая его к лифту.

В лифте я вдруг вспомнила того молодого человека, с которым ехала к Изабелле в первый раз.

«Он тоже подходит под её описание, — подумала я. — Особенно его ноздри.»

От Изабеллы мы поехали к Полине.

— Ах, я изнемогаю, — пожаловалась Полина.

— Знаю-знаю, — опередила её я. — Ты сама не своя, потому что некого тебе ненавидеть. На месте ненависти образовалась пустота, которую ты уже принимаешь за любовь. Сочувствую, но ничем помочь не могу.

— Как? — разволновалась Полина. — Ты же обещала найти Фросиков труп.

— Ну, труп не труп, но кое-что найду, — уклончиво ответила я.

— Что значит — кое-что? Кое-чего мне не надо. Мне нужен труп! — уверенно заявила Полина.

Увы, я тоже так думала. Все эти жены заблуждаются, полагая, что Фрол Прокофьевич нужен им живой. Им нужен его труп, чтобы потом оплакивать его всю оставшуюся жизнь, истязая себя страданиями. Ведь именно за страдания они так любили его. Вот взять хотя бы мою Тамарку. Этот её Даня, этот урод, разве может он раскрутить мою Тамарку на более-менее приличное страдание? Ну хоть на одно?

Нет, не может. А Фрол Прокофьевич этих страданий давал ей столько, сколько она хотела и даже ещё сверху. Да, что бы они мне не говорили, но им нужен труп. Как бы они оплакивали его, какой памятник взгромоздили бы над могилой, думаю даже в полный рост и из самого дорого камня. Ах, а какие пасхи проходили бы на его могиле. Пожалуй, и я к этим жёнам присоединилась бы.

Жаль, жаль, что этого не будет.

— В общем так, Полина, — сказала я, — сиди дома, а если что будет не так, сразу звони мне на мобильный.

И я поехала к Татьяне.

Татьяна, узнав что я не одна и Евгений ждёт меня на лестничной площадке, сорвалась с дивана, на который она уже пристроила своё длинное тело, и потащила свои «арбузы» на лестничную площадку.

— Женечка, — пропела она, высовываясь из двери преимущественно «арбузами», — что же вы здесь скучаете?

На жизнерадостном лице Евгения мгновенно отразилась скука.

— Он не скучает, а нас сторожит, — отрезала я, запихивая Татьяну обратно в квартиру.

Как только она поняла, что я настроена по-деловому, тут же пустила слезу.

— Соня, — плаксиво начал она.

— Знаю-знаю, — перебила её я и повторила эту историю про пустое место, образовавшееся на месте ненависти, то пустое место, которое они все дружно принимают за любовь.

Татьяна, в отличие от Полины, возразила:

— Неправда. Это и есть любовь. Оживи он сейчас я простила бы ему даже Белку.

— И свои пятнадцать процентов отдала бы? — ядовито поинтересовалась я.

— Клянусь, не задумываясь, — опрометчиво поклялась Татьяна.

«Ну-ну, — подумала я. — За язык тебя никто не тянул.»

Выдав напутствие и Татьяне, я решила, что ехать к Тамарке нет смысла. Во-первых, её все равно не застанешь дома. А во-вторых, убивать её раньше меня не будут, а надо бы. Это она затеяла фантасмагорию с этим Фролом Прокофьевичем. Правильно говорили древние: уходя уходи. Раз развелась, так нечего возле чужого уже мужика крутиться.

— Осталась одна Зинаида, — уже в машине сказала я Евгению. — Но это далековато. Может сначала заедем домой, перекусим?

Он сидел за рулём с отсутствующим видом и, похоже, даже не слышал меня.

«Интересно, о чем можно так напряжённо думать? И это в то время, когда жизнь его возлюбленной висит на волоске. Странный народ мужчины.»

Тут же выяснилось, что не странный.

— Как этот огрызок умудрился заморочить голову такой потрясной бабе? — глядя перед собой, задумчиво поинтересовался Евгений, думаю, что у меня.

— Огрызок — это кто? — вскипая, спросила я.

— Ну Фрол этот, Прокофьевич, — с величайшим презрением пояснил Евгений.

«Ага, значит потрясная баба — это Изабелла!» — сообразила я и сказала:

— Кстати, мне кажется, что ловить этого киллера надо только на Изабеллу.

Евгений буквально шарахнулся от меня.

— Как ты можешь? — закричал он.

— Понимаю, — со скрытой энергией ответила я, — рисковать таким ценным экземпляром кощунственно, но я уверена, что этот Вадим, который подарил ей конфеты, и есть киллер. Он же все равно должен убить Изабеллу, так что обязательно попытается подобраться к ней. Тут ты его и схватишь.

Евгений, видимо, быстро в голове сложил, что мой вариант предусматривает его присутствие в непосредственной близости от Изабеллы и почти согласился.

— Надо подумать, — сказал он.

— А пока поехали домой, перекусим.

Он повернул ключ в замке зажигания, и в этот миг зазвонил мой мобильный. Это был Фрол Прокофьевич. Судя по голосу, он сделал величайшее открытие.

— Сонечка! — завопил он. — Я забыл вам сказать. Есть же зацепка. Этот, ну, исполнитель, он же искал пути внедрения к моим жёнам. Я сказал ему, что Изабелла… В общем, вы меня поняли.

— Поняла, за Изабеллой он уже ухаживает, — успокоила его я.

— Но это ещё не все, — обрадовал меня Фрол Прокофьевич. — Зина. Она же работает в закрытой лаборатории, и он не знал как к ней подобраться…

Фрол Прокофьевич замялся.

— И что? Ну же! Ну! — нетерпеливо подгоняя его, воскликнула я.

— Исполнитель просил меня, чтобы я рекомендовал его Зиночке в качестве хорошего специалиста по компьютеру. У неё были проблемы.

— И вы?

— Рекомендовал, так что возможно она взяла его на работу, ну, не официально…

Дальше я уже не слушала.

— Едем к Зинаиде, — скомандовала я Евгению.

И мы поехали.

Глава 33

Как удобно иногда иметь недостатки.

Порой, просто невозможно без них.

Вот что такое лень?

Бесспорно недостаток, который следует клеймить и клеймить позором, а и лень пригодилась, такая многогранная штука жизнь. Вот поленилась я достать из сумочки мазь, которую украла у Зинки-пензючки, и вскоре выяснилось что очень кстати. Подъезжая к Зинкиной лаборатории я мазалась этой мазью щедро, сожалея лишь о том, что слишком маленький тюбик и недостаточно в нем мази. Даже Евгения намазала, хоть он и сопротивлялся.

— Зачем это? — поинтересовался он минут десять спустя после того, как я, намазавшись, положила мазь обратно в сумочку и намертво о ней забыла.

— Что — зачем? — не поняла я.

— Мазала меня зачем? И чем?

— Ах, это, — прозрела я, восхищаясь скоростью его мышления. — Это защита от всяких ядовитых пауков, сколопендр, тарантулов и прочего научного материала, которого у Зинки в избытке.

— А меня-то зачем мазала? Я туда не собираюсь, — поёживаясь, сказал Евгений.

— Кто знает, — ответила я. — Пути Господние неисповедимы. Кстати, твой мобильный с тобой?

— Со мной, куда ему деться.

— И батареи не сели?

— Да нет, недавно менял.

— Смотри, в нашей жизни нельзя без связи.

О, как я была права!

Мы приехали. Евгений остался в машине, а я понеслась к вахтёру. Мне повезло, дежурила тётя Катя, которая меня уже знала. Она тут же позвонила Зинаиде, и Зинаида, похоже, с нетерпением меня ждала, потому что сказала:

— Пустить срочно.

Я, вся намазанная, вбежала к Зинаиде и спросила:

— Ты сегодня мазалась?

— Ну да, — ответила та.

Я вздохнула с облегчением, не собираясь её вводить в курс своих переживаний.

— Готовы результаты анализов шприца? — спросила я, тут же переходя к делу.

Зинаида подтянула на лоб парик, поправила на носу очки и уже собралась что-то мне сообщить, судя по её серьёзному виду, нечто очень важное, но…

Но зазвонил телефон. Зинаида нахмурилась.

— Это внутренний, — сказала она и подняла трубку.

Я же, пользуясь предоставившейся возможностью, порхнула к зоопарку. Меня интересовало множество вещей, и все они касались этих милых животных — пауков и скорпионов. Не могу сказать, что я была захвачена исследовательским пылом, нет, всего лишь жестокая необходимость. Мне важно было знать насколько Зинаида подвержена опасности. Так ли отвратительна эта мазь для зверушек, как убеждала Зинаида меня. Разве можно доверять этой науке? Уж сколько раз обманывала она нас. Только откроют что-нибудь учёные, как тут же выяснится, что совсем это не то, чего ждёт от них человечество.

В общем, пока Зинаида разговаривала по внутреннему телефону, я подошла к банке с пауками и решила произвести научный эксперимент. Я сдвинула крышку в сторону и смело сунула в банку руку, уповая не только на свою реакцию, но и на мазь.

Пауки, должна сказать, отнеслись к моей руке безразлично. Они чем занимались, тем и продолжили заниматься, то есть ничего не делая, отползли в другой — противоположный угол банки.

«Ага! — торжествуя, подумала я. — Мазь действует! Им она неприятна! У них даже в мыслях нет меня кусать. То-то, знай нашу науку.»

Для большей чистоты эксперимента я пошевелила пальцами, пауки насторожились. Во всяком случае я так думаю, потому что внешне это никак не проявилось. Тогда я пошла этими пальцами на них. Они дружно попятились. Это было непередаваемо интересно, играть с ползучей смертью, чувствуя полную свою неуязвимость. Я так увлеклась, что даже потеряла контроль над происходящим за пределами банки. Очнулась лишь когда услышала мужской голос.

Я молниеносно извлекла руку из банки и оглянулась. И обмерла.

Передо мной стоял потрясающей красоты молодой человек: рыжеватый блондин с серовато-голубыми глазами. Его длинный тонкий ровный нос, с красиво изогнутыми ноздрями произвёл на меня неизгладимое впечатление. Изюминка в мужчине потрясает ещё сильней, чем в женщине, тем более, что в женщине все наносное. В чем нельзя было обвинить тот, очаровавший меня экземпляр. Следует добавить, что и он буквально остолбенел, увидев меня.

— Это вы! — сказал он.

— Это вы! — воскликнула я.

Зинаида, ничего не понимая, крутила своим ужасным париком из стороны в строну, переводя взгляд с молодого человека на меня и обратно. Она ничего не могла понять, но вы-то уже поняли, что это тот самый молодой человек из лифта, который так восхищён был моей красотой.

Вот что значит настоящий мужчина!

Он узнал меня несмотря на то, что я уже не была закутана в платок и запрятана под очки. Он узнал меня без платка и очков. Узнал по сущей мелочи: по одному носу и ещё губам. Правда тот, кто видел мои губы и нос, никогда не назовёт их мелочью…

Ну, да дело не в этом, он узнал меня несмотря ни на что, и это было очень приятно. Он вцепился в меня взглядом и никак не мог отпустить. Я тоже с удовольствием глазела на него, забыв обо всем на свете. Это было так прекрасно. Я глазела, глазела, я забыла про Евгения, сидящего в машине…

Евгений — самое первое, про что я забыла. Это была ему месть за Изабеллу.

… Я забыла про Зинаиду, про дела, про пауков, про свой возраст… Мы сплелись взглядами и никак не могли оторваться друг от друга…

Неизвестно чем все это кончилось бы, если бы не вмешалась Зинаида.

— Наверное мы поступим так, — сказала она, поглядывая на меня как на досадную помеху. — Раз уж ты пришёл, займись делом, а мы с Соней пока поговорим у меня в кабинете.

— С Соней, — эхом отозвался он, проводив меня мечтательным взглядом.

Проводив, потому что Зинаида схватила меня за руку и потащила из лаборатории.

— Часа тебе хватит? — уже выходя, спросила она, кивая на свой компьютер.

Молодой человек пожал плечами и сказал:

— Не знаю, как дело пойдёт.

— Ну, в любом случае мы здесь за стенкой, — заверила его Зинаида. — Если что понадобится, звони мне по внутреннему, потому что я тебя закрою.

Молодой человек взглядом выразил непонимание.

— Закрою, — категорично повторила Зинаида. — Так положено, это все же секретный объект.

И мы вышли из лаборатории. И Зинаида закрыла обитую металлом дверь на ключ, а ключ положила в карман халата.

— Пойдём, — сказала она и потащила меня к двери своего кабинета. — Нам нужно поговорить.

Я не возражала, поскольку сама имела вопросы. Однако, Зинаида повела себя агрессивно.

— Что это значит? — закричала она, грубо швыряя меня в кресло и прикрывая дверь кабинета. — Знала, что ты стерва, но что такая!

Я хотела ей ответить, но раздался телефонный звонок. Зинаида нехотя сняла трубку. Звонила, видимо, тётя Катя и, видимо, отпрашивалась куда-то на полтора часа.

— Ладно, парадную дверь на замок закрой и иди, а у нас за это время ничего, думаю, не случится, — рявкнула Зинаида и, положив трубку, отключила телефон вообще, видимо настраиваясь на серьёзнейшую беседу.

— Что случилось? — заволновалась я.

И Зинаида мне сообщила:

— Будешь торчать здесь полтора часа.

Я попыталась возмутиться, поскольку в машине меня ждал Евгений, но Зинаида, не теряя времени даром и выразительно закатив глаза, набросилась на меня с кулаками.

— Что такое? — вяло отбивалась я, одновременно соображая какая муха её укусила.

И хорошо, если только муха, а если, не дай бог, паук, коих там, за стенкой, не счесть.

Зинаида тем временем упорно рвалась к моей причёске. Пришлось переключить её внимание на причёску свою. Я стянула с неё парик и забросила его в угол кабинета под стол. Это немного охладило пыл Зинаиды.

— Я покажу тебе, сучка, — пригрозила она и на карачках поползла под стол за своим париком.

— Что такое? — возмутилась я. — Если ещё раз полезешь, я позову на помощь. Пускай видят до чего ты дошла, начальница. Этот милый юноша и не ведает, я думаю, к каким хулиганским действиям ты способна прибегать, когда дело коснётся твоих интересов. Вот только полезь ещё ко мне, сразу его позову, — пригрозила я, на что Зинаида рассмеялась.

— Можешь его звать, хоть всю жизнь, — сказала она, сбивая с парика пыль и нахлобучивая его на свою голову. — Там такая звукоизоляция, что можно смело гранаты взрывать. Никто не услышит. Здесь везде такая звукоизоляция. В моем кабинете, между прочим, тоже. Так что кричи сколько влезет.

— Так вот почему ты даёшь себе волю, — возмутилась я. — Затащила меня в эту изоляцию и кидаешься, как кошка драная. Чем я тебе не угодила?

Зинаида возмущённо поправила очки, поднялась с пола и, уткнув руки в бока, снова пошла на меня.

— Как так получилось, — угрожающе зашипела она, — что Фрол составил завещание в твою пользу?

Мне стало смешно.

— Ха, нашла о чем переживать, — успокоила её я. — Все уже давно переиграли. Акции снова в руках Тамарки, а ты спохватилась.

— Мне плевать на акции! — загремела Зинаида, пользуясь своей изоляцией. — Здесь дело принципа! Как посмела ты добиваться такого от него?

— Да я и не добивалась. Он сам. Но разве надо говорить об этом?

— А о чем нам ещё говорить? — рявкнула Зинаида.

Я опешила.

— Как это — о чем? Разве у нас мало других проблем? Вот взять хотя бы тот шприц, который я тебе принесла.

Физиономия у Зинаиды тут же вытянулась, в глазах появился панический ужас, она схватилась за свой парик и закричала:

— А-ааа!

— Вот это совсем другой разговор, — одобрила я. — Так что там в шприце было? Бешенство, небось, как я и предполагала?

— Где ты взяла эту дрянь? — возмущённо спросила Зинаида, но это её возмущение уже не злило меня, потому что оно было по делу.

— Ты о шприце? — обрадовалась я.

— Нет, о жидкости, которая в нем была. Оказалось, что это штамм бешенства, фильтрующийся вирус в специальной среде. Где ты его взяла?

— Странная ты, Зинаида! — закричала я. — Это же домработница, которую ты посоветовала Тамарке. Это она делала коту укол этим шприцем.

— Что с котом?

— Понятия не имею, но поскольку дело происходило в квартире Тамарки, разумней было бы спросить: что с Тамаркой?

— С Тамаркой все нормально, — отмахнулась Зинаида. — Я только что с ней разговаривала.

— Тебе всегда везёт больше, чем мне.

— Но зачем домработница пыталась заразить бешенством этого несчастного кота?

— Почему — пыталась? — возмутилась я. — Думаю, ей это удалось.

— Это неважно, — опять отмахнулась Зинаида. — Зачем она это делала?

— Ради прикола, наверное, — сказала я, не желая во избежание паники разглашать истинные причины поведения домработницы.

— Как давно это было?

— Точно сказать затруднюсь, но не больше чем дней десять назад.

— Коту надо срочно сделать прививку, — заявила Зинаида. — Время упущено, но лучше поздно, чем никогда.

— Вот и скажи об этом Тамарке. Меня она слушать не желает, а сама уже небось заразилась.

— Кот станет заразным за несколько дней до своей смерти, до этого он не опасен.

— А конкретней можно узнать, когда он станет опасен?

— Ещё не скоро, не раньше, чем через месяц.

— Приятно слышать, что бедняга ещё поживёт. Кстати, хочу заострить твоё внимание на том, что это ты посоветовала Тамарке домработницу-живодёрку?

— Ну да, я, но кто же знал, что она такая странная.

— Это очень мягко говоря, — уточнила я. — Ты что, её раньше не знала?

— Не раньше не потом, я не видела её никогда. Эту женщину рекомендовал мне Вадим, а я её тут же перерекомендовала Тамарке. Она его знакомая или родственница, уж как там точно не знаю.

«Стоп, — подумала я, — опять Вадим. Этот киллер так обнаглел, что даже имя своё не меняет. Хотя, ему-то это зачем? Ведь все эти бабы: Изабеллы, Полины, Татьяны, Зинаиды, для него не что иное, как ещё не приставившиеся покойницы.»

— Хорошо, — сказала я, — а его, Вадима, откуда ты знаешь?

Физиономия Зинаиды плаксиво скривилась.

— Фрол рекомендовал мне его незадолго до своей гибели. У меня часто возникают проблемы с компьютером, а Вадим прекрасный специалист, вот Фрол мне его и порекомендовал.

«Э-эх, — подумала я, — ты даже не представляешь насколько этот специалист прекрасен.»

— И давно ты обращалась к этому специалисту за помощью? — сохраняя хладнокровие, спросила я.

— Не далее, как сегодня утром, — ни о чем таком не подозревая, сообщила Зинаида. — В компьютере произошёл какой-то сбой, сама разобраться не смогла, пригласила Вадима.

— И что он?

— Сказал, что придёт.

Я напряглась, на меня пахнуло холодом смерти. Я даже не подозревала насколько близко была она.

— И когда же ты видела этого Вадима? — борясь со спазмами страха, спросила я.

— Господи, да вот только что, — рассердилась Зинаида. — И ты его видела. Это он остался там, — она кивнула на стену, за которой была лаборатория. — К чему весь этот допрос?

— Этот парень Вадим?! — ужаснулась я, совсем другими глазами взирая на сцену в лифте.

У меня возникло желание вскочить и помчаться куда-нибудь подальше от этого страшного места.

«Интересно, а как я с ним в единоборство собиралась вступать, если тут же превращаюсь вся в патологический ужас?» — мысленно задалась я вопросом.

Вопрос был хороший, но для того момента риторический.

Зинаида, видимо заметив моё состояние, наклонилась ко мне и спросила:

— Тебе что, плохо?

Я тут же взяла себя в руки и хладнокровно ответила:

— Ни в коем случае!

— Фуу! — вдруг воскликнула Зинаида, шарахаясь от меня. — Чем от тебя так воняет?

— Ещё спрашиваешь, — обиделась я. — Мазью твоей и воняет, которую ты изобрела. Сама изобрела, самой же и не нравится.

Зинаида снова склонилась надо мной и, преодолевая брезгливость, принюхалась.

— Да нет, — сказала она, — моя мазь так не воняет. Это что-то другое, — продолжая сосредоточенно принюхиваться, рассеянно продолжила она. — Запах мне какой-то напоминает, постой-ка, постой… Да это же запах жидкости самки паука, этим запахом паучиха подманивает самца! — воскликнула Зинаида, от волнения сдирая с себя парик. — Ты мне всех зверюшек переполошишь! Иди мойся сейчас же!

— Зверушки в банках сидят, они не услышат.

— А если услышат? Ты представить себе не можешь, что там начнётся!

И она потащила меня к умывальнику. Я отбивалась, но Зинаида засунула мою голову под кран, невзирая на истошные крики о причёске и макияже. Минуту спустя я, чисто вымытая сидела перед ней, а она читала мне лекцию о самках паука.

— А где ты взяла эту жидкость? — наконец заинтересовалась она.

Я потупилась и достала из сумочки изрядно похудевший тюбик. Зинаида схватила его и закричала:

— Так и есть! Это она! Брачная жидкость! Ты украла её у меня? Дура! Она же действует только на самцов паука!

— Я с другой целью взяла её, — принялась оправдываться я. — Совсем с противоположной, чтобы самцы… Тьфу! Чтобы пауки эти не лезли на меня!

И тут у меня перед глазами мелькнула картинка из совсем недалёкого прошлого: моя рука, смело шевелящаяся в банке с пауками.

Боже, как я испугалась! Это что же могло произойти с моей рукой? Не говоря уже обо мне! Просто счастье, что пауки эти какие-то сексуально недоразвитые! Что было бы со мной, не будь они такими импотентами? Просто страшно подумать!

И вот тут-то я подумала, наконец, о том, о чем должна была бы давно подумать. Я вспомнила, что, увидев Вадима, забыла закрыть одну из банок, ну, ту в которую так опрометчиво совала руку. Просто удивительно, что пауки меня всю не облепили. Возможно концентрация этой сексуальной жидкости была столь велика, что они впадали в оргазм не доползая до паучихи, роль которой по незнанию взялась исполнять я.

Я вскочила и с криком «мне надо туда!» выбежала в коридор. В панике я уцепилась за ручку двери, ведущей в лабораторию и начала трясти её изо всех сил. Зинаида, сообразив, что я так нервничаю неспроста, слегка меня отодвинула и, несмотря на мои сумбурные действия, исхитрившись вставить ключ в замок, открыла, наконец, эту железную дверь.

На нас выпал посиневший труп Вадима.

Глава 34

При более близком рассмотрении, выяснилось, что это ещё не труп, но нечто весьма к нему близкое. В общем, бедняга потерял всякую привлекательность. Он посинел, глаза вылезли из орбит от бесплодных попыток несчастного заглотнуть хоть немного воздуха, одежда была безнадёжно испачкана рвотными массами…

Короче, налицо все симптомы, на передний план из которых рвался главный симптом: страх смерти. Думаю были и другие: боль в области живота, поясницы, груди, онемение ног, иначе зачем бы Вадиму было на нас падать?

— У него удушье! — запаниковала Зинаида. — А тётя Катя ушла! К нам не сможет попасть даже скорая помощь!

Пока она пыталась оказать первую помощь Вадиму, я шмыгнула к банке и с удивлением обнаружила, что часть пауков там все же осталась. Видимо одни умные самки, не пожелавшие в отличие от дураков самцов клевать на обманку.

Я быстро задвинула крышку, чтобы уйти от ответственности.

«Пускай Зинаида гадает, как вылезли её пауки, мне получать такие неприятности ни к чему,» — подумала я, опасаясь статьи о злонамеренном убийстве, если в нашем законодательстве есть такая.

Когда у Зинаиды паника закончилась, она вспомнила, что в этом здании имеется врач и даже могут быть кое-какие сыворотки.

— Посиди с ним, — закричала она и побежала за врачом.

Вадим смотрел на меня с надеждой, и я её не обманула.

— Ну что, — сказала я, — будешь ещё желать моей смерти?

Он энергично замотал головой, я это приняла за отрицание и вдохновилась, значит понимает.

— Это тебя нанял Фрол Прокофьевич? Ты должен убить его жён? — спросила я.

Вадим опять замотал головой, но как-то невпопад, однако я заподозрила, что он в состоянии соображать.

— Ты в моих руках, — заявила я. — Никто не знает, какая крышка была открыта, следовательно понятия не имеют какой паук тебя укусил и против какого яда нужна сыворотка.

Вадим жестами и мимикой попытался до меня донести, что будет мне признателен, если я его спасу.

— Но как ты можешь рассчитывать на мою помощь, когда сам не хочешь помочь мне? — возмутилась я. — Вдруг я тебя спасу, а ты опять возьмёшься за старое и пойдёшь убивать меня и жён?

Он отрицательно замотал головой, но кто же такому поверит?

— Говори, есть у тебя сообщники? — прикрикнула я.

Вадим покрутил у виска пальцем, показывая мне тем, что он вполне нормальный.

— Работаю всегда один, — прохрипел он.

— А мальчик со скрипочкой? А тётка-домработница? — спросила я.

— Они не в курсе, — задыхаясь, выдавил из себя Вадим. — Я им заплатил и все.

Дальнейшему нашему общению помешала Зинаида. Она прибежала и привела с собой врача. К всеобщему облегчению тётя Катя тоже была с ними, что говорило о скоротечности времени — полтора часа прошли. Весьма быстро примчалась скорая помощь. Вадима погрузили на носилки и вынесли из лаборатории. Зинаида уставилась на меня.

— Ты ничего здесь не открывала? — спросила она.

Я с визгом вылетела из лаборатории, ругая себя за позднее зажигание. Зинаида вылетела за мной.

— Пойдём, — сказала она, — на всякий случай намажу тебя мазью. Укусов не чувствуешь?

— Вроде нет, — сказала я, прислушиваясь к своему организму. — А какие они быть должны?

— Если бы были, ты бы не спрашивала. Бедный Вадим, судя по симптомам, его давно укусили. Он бился в закрытую дверь, но почему не позвонил мне?

— Ты же внутренний телефон отключила, — напомнила я, — а другого у него не было.

— Был, только разум у него помутился, — возразила Зинаида, щедро намазывая меня мазью.

Мы вернулись в лабораторию.

— Вадима можно спасти, — сказала Зинаида, — если быстро установить кто его укусил.

И вот тут-то я с ужасом осознала, что забыла какая банка была открыта, а для меня все эти пауки на одно лицо. С уверенностью я лишь могла сказать, что это не тот страшный убийца Скакун-паук, который маленький, а сам птицеед. В остальном были одни сомнения. Сколько я ни присматривалась к банкам, установить в какой побывала моя рука не могла. Поэтому сочла за благо не признаваться, что причиной трагедии некоторым образом являюсь я.

— Зина, это кто угодно, но только не твоя гордость, — заверила я.

— Ты имеешь ввиду Скакун-паука?

— Да, знаю точно, это не он.

— Почему ты так думаешь? — заподозрила неладное Зинка.

— Сама же говорила, что после его укуса смерть наступает очень скоро. И симптомы не те, — расплывчато ответила я.

— А-аа, — разочарованно протянула Зинаида.

«И хватит информации, — подумала я. — Пускай без меня здесь гадают, а мне пора.»

— Ну ладно, Зинаида, раз решились все наши дела, тогда я пошла.

И бодрым шагом я направилась к Евгению, дожидающемуся меня в своей «Тойоте».

— Куда ты пропала? — рассердился он, однако, заметив мой довольный вид, насторожился: — Что случилось? К кому приезжала скорая помощь?

— Все в порядке, — успокоила его я, радостно потирая руки. — Задание выполнено, киллер обезврежен. Кстати, что это ты расселся тут? Иди работать. Хватит. Отпуск закончен.

Евгений с непониманием уставился на меня.

— Не хочешь ли ты сказать, что в одиночку справилась с киллером? — с лёгкой обидой спросил он.

— Почему в одиночку? Мне помогли пауки.

— Ты, садистка, пауков на него натравила? — ужаснулся Евгений.

Меня потряс уровень его человеколюбия.

— Ничего не натравливала, — рассердилась я. — Все случилось нечаянно. Я всего лишь хотела проверить действие мази и сунула руку в банку, а тут пришёл киллер. Я от неожиданности про банку забыла и с Зинкой ушла в её кабинет, оставив киллера наедине с пауками. Кстати, о том, что он киллер, я узнала значительно позже, когда он, закрытый в лаборатории, от укуса уже погибал. В общем, когда мы дверь открыли, он уже посинел, — бодро подытожила я.

Евгений, не найдя слов, одним взглядом поделился впечатлениями, мол везёт дуракам.

— Ладно, поехали домой. Есть очень хочется, — сказала я и в этот миг увидела заползающего в машину паука.

Трудно передать с какой скоростью я скозанула, так же, как и трудно передать тот крик, которым я сопроводила свой выход из автомобиля.

Евгений в скорости мне значительно уступал, но разобравшись в причине моего крика, тоже медлить не стал. Он вышел и остановился, а со стороны лаборатории к нему довольно торопливо сползались сластолюбивые пауки.

В отличие от киллера, я не потеряла рассудок. Трясущимися руками я набрала Зинкин номер и закричала не своим голосом:

— Хватай яд и беги сюда травить своих пауков!

— Куда прикажешь бежать? — спокойно поинтересовалась Зинаида.

— Сюда, к воротам. Все пауки сползлись сюда.

— А что они там делают?

— Ищут интима, — пояснила я. — Мой Женька тоже намазан этой сексуальной приманкой.

— Они лезут на меня, — в этот миг завопил Евгений. — Чего им от меня надо?

Я не стала в подробностях объяснять чего надо паукам, а с новой силой завопила в трубку:

— Зинка, быстрей тащи яд!

— Какой яд?! — возмутилась она. — Соберите их в коробочку! Это же ценнейшие экземпляры!

— В какую коробочку? Ты сошла с ума! Я видела Вадима, хочешь то же сделать с моим Евгением?

— Он же намазан приманкой, — напомнила Зинаида. — Они не будут его кусать, они от него хотят другого. Все! Я к вам бегу!

И действительно, когда дело касается пауков, Зинаида, оказывается, умеет проявить потрясающую сноровку. В одно мгновение её вынесло из ворот с банкой в руках.

— Лови их туда! — приказала она Евгению.

Евгений к такому предложению отнёсся без энтузиазма, хотя ему изловить пауков было проще простого, так жаждали они общения с ним. Я, доверившись опыту Зинаиды, быстро сообразила, что чем скорей пауки окажутся в банке, тем меньше шансов, что они укусят меня, хоть и предприняты уже были некоторые меры, но кто знает так ли действенная противопаучья мазь, как та, которая вызывает у них сексуальные настроения.

— Женька, — закричала я, — лови пауков, они тебя не укусят!

— Ага, — запротестовал он, — тогда зачем же они ко мне ползут?

— Жениться, — успокоила его я. — Они ползут на тебе жениться. Оказывается это была не та мазь, что я думала. Это паучиная Виагра.

— Ты из меня голубого хотела сделать? — возмутился Евгений, с зверским видом водружая в банку паука.

Зинаида с удовольствием и бесстрашием ему помогала. Когда все пауки были изловлены, она уважительно пожала Женькину руку, красочно восхитилась его выдержкой и отвагой, и мы поехали домой.

— А она ничего, — сказал Евгений, — и сама приятная и парик вполне симпатичный.

«Боже, как легко произвести на мужчину впечатление,» — впервые за этот день расстроилась я.


* * *


Этим же вечером позвонил Фрол Прокофьевич.

— Куда вы пропали? — возмутилась я.

— Я был в дороге. Я только что приехал. Но не спрашивайте где я нахожусь, ни за что вам больше этого не скажу.

— И не надо, — ответила я. — Прячетесь, бегаете, как заяц, пока я с киллерами сражаюсь. Все, дело сделано, ваши жены будут жить. Вы знаете, я от вас вернулась, у всех у них побывала и удивилась. Они такие противные, почему вы передумали? Пусть бы киллер их уже поубивал, чтобы от зависти и злости не мучились.

— Ах, Сонечка, вы неправы. Они все очень милые. Очень милые, — с непонятной нежностью сообщил Фрол Прокофьевич.

— Это вы давно с ними не общались, — заметила я и рассердилась: — Так почему вы их убивать передумали? Ненавидели-ненавидели, а потом вдруг передумали.

— Да, передумал. День ненавидел, два, дни считал, когда от них избавлюсь, а потом представил, что нет их у меня и почувствовал жуткое одиночество и понял, что моя ненависть, это всего лишь форма любви. Вот такая жалкая искажённая форма. Я любил их, но считал: не так получаю обратно, мало получаю и невовремя. Отсюда ненависть и рождалась, но теперь, Сонечка, клянусь, этого не будет. Я теперь совсем другой человек. Вот увидите, дайте только мне вернуться.

— Можете возвращаться, — сказала я. — Что вы там сидите?

Фрол Прокофьевич тяжело вздохнула.

— Как же, Сонечка, я могу возвращаться после всего того, что натворил?

— Да кто об этом узнает-то? Уж я буду молчать, как рыба об лёд, если вы, конечно, будете вести себя хорошо.

— Буду хорошо! Буду! — с жаром воскликнул Фрол Прокофьевич. — Я так измаялся, так измаялся!

— Ну так и возвращайтесь. Ваши жены только обрадуются. Они тоже измаялись.

— Это правда, Сонечка?

— Абсолютная правда. Только о вас и думают, только о вас и говорят.

— Сонечка, вы уверены?

Я рассердилась:

— Ой, да сколько же можно вас убеждать? Приезжайте, увидите сами. Куда вы забились на этот раз?

— Сонечка, в Иваново.

— В Иваново? «А Иваново город невест.» Фрол Прокофьевич! Как это на вас похоже! Вы неисправимы!

— Нет-нет, Сонечка, я здесь проездом, я ещё дальше собираюсь, в Кострому.

— Э-э, как вас по свету-то носит. Ну и оттуда ходят поезда. Бегите за билетом, — посоветовала я. — Если, конечно, хотите осчастливить своих жён.

— Бегу, — радостно сообщил Фрол Прокофьевич.

На следующий день мне пришлось пережить совершенно трогательную сцену воссоединение Фрола Прокофьевича с его жёнами. Само собой, вынуждена была его перед этим выгораживать, грех на душу брать. Слава богу разговор состоялся с одной Тамаркой, которой я и сказала, что затравили они Фрола Прокофьевича до того, что в петлю бедняга полез.

Несмотря на свою природную недоверчивость, в эту версию Тамарка поверила легко и тут же мне поклялась, что вернись он сейчас живым, уж этого она никак бы не допустила.

— Тогда иди его встречай, — спокойно сказала я. — Через несколько часов прибудет поезд.

Тамарка остолбенела, а я, пользуясь её молчаливостью, быстренько рассказала про куриную кровь, коврик и нож, торчащий в куске паралона.

— А зачем же он это сделал? — удивилась она. — Ему что, с нами плохо было?

— Ну не от хорошей же жизни, — пожала плечами я. — Да и ты его запугала своим долгом.

Тамарка понурилась, томимая величайшим чувством вины.

В общем собрались жены в короткий срок и дружно с цветами помчались на вокзал встречать своего любимого мужа.

— Смотрите, — напутствовала их я, — не вспугните беднягу. И не забудьте, как вы мне клялись, что не будете больше его донимать.

— Мы исправились! Исправились! — хором заверили меня жены.

— Он тоже исправился! — заверила их и я.

Когда поезд пришёл, поднялась шумиха. Толпа из пяти баб, увешанных огромными букетами, понеслась на поиски Фрола Прокофьевича. Я старалась от них не отставать, чтобы контролировать процесс.

И вот Фрол Прокофьевич показался в двери вагона. Увидев жён, он обрадовался, помахал им рукой и даже послал воздушный поцелуй. Потом он спустился по ступеням и… галантно подал руку миловидной грациозной блондинке.

— Знакомьтесь, дорогие мои, — смущаясь сказал он, — это Светочка. Я познакомился с ней в дороге.

Светочка при этом смотрела на него совершенно влюблёнными глазами.

— Нет, он неисправим! — закатывая глаза, прорычала Тамарка.

У других жён тоже нашлось что сказать.

В общем, так бескровно и закончилась эта история, в которой не пострадал, по сути, никто. Киллер и тот остался жив, правда в борьбе с ядом врачи смогли спасти не всю его нервную систему. Часть пострадала, от чего киллер попала в сумасшедший дом, где, впрочем, давно ему и место. Разве нормальный человек станет травить или давить людей?

Я могла бы сказать, что история эта закончилась совершенно гуманно, без единого трупа, когда бы не позвонила мне спустя несколько недель Тамарка и не призналась:

— Мама, ты была права! Надо было сделать прививку. Мой кот взбесился.

— Он укусил тебя? — испугалась я.

— Не меня, Даню. Кота уже хоронят, а Дане делают прививки.

Можно представить в каком моя Тамарка была состоянии. Ведь она так любила этого кота.

Впрочем, если бы и в самом деле его любила, то не поленилась бы сделать прививку. Ведь поминки устроить коту она же не поленилась. Больше всех на поминках убивался Даня. Я ему сказала:

— Даня, ты-то страдать постеснялся бы. Ведь ты же безбожно лупил этого кота. Вот зачем ты это делал? Теперь небось совесть тебя мучает.

— Нет, не мучает, — признался Даня. — Я лупил его потому, что хотел ему только добра. Я хотел сделать из него человека. И он уже начал превращаться, у него уже облез хвост и…

— Кот умер на пути к полному своему превращению, — заключила, рыдая, Тамарка.

Я представила безобидного кота в роли человека, этого милягу, обжору и соню…

«Все же вовремя он умер, — подумала я, — так и не дожив до всех человеческих качеств — тщеславия, зависти, мстительности, подлости, ревности и ненависти — формы любви.»

Следовательно не так уж и страшна эта трагическая история — история гибели моего знакомого кота.


home | my bookshelf | | Пять рассерженных жён |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу