Book: В смертельном круге



Сэм Льювеллин

В смертельном круге

Глава 1

Не много в нашей жизни выпадает подобных минут: австралийское небо густо синеет над белоснежно сияющими парусами яхт, ветер посвистывает в снастях, волны плещут о крутые алюминиевые борта «Поллукса»... Полная тишина, если не считать монотонного стрекота вертолета на высоте двух тысяч футов. И в этой благодати ты ведешь двенадцатиметровую яхту в отборочной гонке на Кубок Америки. Ведешь ее к точке поворота. Мне всегда нравилось такое затишье, хотя напряжение подобных минут просто неописуемо.

— Давай! Быстро смени галс[1]! — Резкий металлический грохот УКВ-приемника в кармане моих шортов разрушил окружающую гармонию. Сигнал шел с вертолета, от Джеффри Лэмпсона, моего тренера.

— Рано, — ответил я в микрофон, болтающийся на шее, чтобы мои руки были свободны для обтянутого кожей штурвала «Поллукса».

Снова все стихло, пока мой помощник не хмыкнул вдруг рядом со мной.

— Что там еще? — проворчал я и повернул голову назад и направо — куда он показывал. Всего в двухстах футах от нас пронзительную голубизну моря вспарывал кроваво-красный нос яхты «Кастор», обрушивая фонтаны брызг на палубного матроса, стоящего на фордеке[2]. Билл Роджерс, которого я хорошо знал, никак не мог управиться с парусом. Его потное лицо, лоснящееся на солнце, его измученный вид напомнили мне, что Билл только что переболел гриппом. Но яхтсмена, участника Звездных гонок, никакая хвороба не удержит на берегу.

— Подожди, — сказал я помощнику, хотя даже кожей ощущал напряжение своей команды — десяти человек, изнывающих от сиднейского зноя в алюминиевой коробке яхты. Двенадцатиметровка — это вам «не балерина моря», как поэтично выражаются спортивные журналисты, завсегдатаи яхтенных гонок. Двенадцатиметровка, если уж делать сравнения, это двадцатипятитонный мощный танк, изготовившийся к броску.

— Давай же, ну! — снова завопил Лэмпсон из поднебесья.

Я краем глаза глянул в ясную синеву неба — вертолет уже летел назад. Небось Джеффри в ярости морщил лоб, багровел от досады, потел и грыз мундштук своей незажженной трубки, потому что внизу, на покрытой рябью и отливающей металлом далекой воде, какая-то пешка не выполняла его приказа.

— "Поллукс", — еще раз заскрипел его голос, — поворот, живо!

Я оглянулся: на фордеке «Кастора» Билл Роджерс по-прежнему возился с парусом — неуклюже и медленно. Вот теперь пора!

— Пошел! — скомандовал я и повернул штурвал. Палуба «Поллукса» выровнялась, нос повернул по ветру. Алюминиевый гик[3] пронесся над самой моей головой, и яхта снова накренилась, уже на правый борт. За кормой вскипела полоса пены — я начал резать курс «Кастора», которому пришлось поворачивать за нами. Разинутый рот Билла Роджерса на мокром, желтоватом лице — словно черный провал буквы "О": он едва успел ничком броситься на палубу, на так и не поставленный парус.

— Подловил его прямо на лету, — усмехнулся мой помощник.

— Хорошо, — проскрипел Лэмпсон из немыслимой выси, как бы прощая мою задержку. — Отлично сработано! Держись этого галса!

— А я и держусь! — огрызнулся я. Меня пот прошиб от злости на бездарную трепотню, сыплющуюся на меня с этого механического насекомого.

Лебедки затарахтели, мы снова изменили галс. Теперь разрыв между яхтами увеличился до трех сотен футов. Лэмпсон по-прежнему назойливо бубнил свое, но я старался его не слушать. Поул Уэлш, рулевой «Кастора», что-то кричал, явно нервничая, и это было как раз то, что надо. Я внимательно следил за расстоянием между нашей кормой и носом его яхты. Мы выиграли старт, сохранили преимущество и теперь дюйм за дюймом увеличивали разрыв.

Эти гонки, недаром названные Звездными, продолжались уже шесть недель. Шесть недель «Кастор» и «Поллукс» соревновались друг с другом в необыкновенно голубом Тасмановом море. И, если признаться честно, мне это порядком надоело. И вот почему.

Чтобы организовать гонки двенадцатиметровок, нужна куча денег и менеджеры, которые умеют их толково потратить. Но нужны еще и рулевые, которые могут быстро водить яхты. В обычных условиях, чтобы провести яхтенные гонки, требуется незаурядный опыт, что позволяет обойтись без всяких маленьких грязных ухищрений.

Но Звездные гонки возглавлялись Хонитоном, членом яхт-клуба «Пэлл-Мэлл», смехотворно чопорного заведения. Этот тип не признавал вообще никакой демократии, сам распоряжался менеджерской группой и обладал империей собственности средних размеров — поэтому грязные ухищрения были нужны ему, как воздух. Вот он и назначил тренером Лэмпсона, а тот уже нанял экипажи.

Я ни минуты не сомневался, что меня пригласят — с таким-то количеством выигранных мною гонок. Но даже если вы на гребне славы, приглашение быть рулевым в гонках на Кубок Америки на земле не валяется. Так же, наверное, считали и другие члены экипажей.

А теперь Звездные гонки подходили к концу, мы шли, обогнав «Кастора». Я видел, как Поул Уэлш за нашей кормой готовится к перемене галса, и совсем перестал слушать, что там бормочет по УКВ-радио Джеффри Лэмпсон.

— Поворот! — скомандовал я и крутанул большой, обшитый кожей штурвал.

Мы повернули одновременно.

Поул Уэлш нахмурился, его темные брови угрожающе сдвинулись. Он вообще не любил проигрывать, а мне — особенно. Но всегда проигрывал, даже когда мы были детьми. И он снова сделал поворот. Мы — тоже.

Резкий порыв ветра наполнил передние паруса «Кастора». Яхта сильно дернулась и зарылась носом в волну.

— Убери паруса! — заорал Поул сердито, и Билл Роджерс снова появился на палубе. Мне пришлось целых три месяца наблюдать за его работой, и теперь меня прямо-таки поразила его заторможенность, как у боксера после нокдауна. Он еле двигался.

— Смени галс! — рявкнул Поул.

Следовало бы подождать, пока Билл выполнит эту команду, я бы так и сделал. Но Поул отличался предельной жестокостью в отношениях с людьми: не успел выполнить команду — твоя проблема. И на «Касторе» заработали лебедки, задвигались в кокпите[4] сильные плечи матроса, который ворочал рычагами. Трос тянулся по фордеку, где стоял Билл, он даже повернулся, чтобы посмотреть на этот трос, и оцепенел с открытым ртом, не в силах двинуться с места, увернуться от паруса. Парус всей поверхностью ударил его по животу и сбросил в море.

— Человек за бортом! — крикнул я Поулу.

Головы всех членов моей команды разом повернулись, но паруса «Кастора» не дрогнули: своей громадой они надвигались на нас, словно ничего не произошло.

— Неужели никто не услышал? — сказал человек из моей команды. Лодки сопровождения отстали на добрых полмили от нас, а глубокие воды у Сиднея просто кишели акулами.

— Внимание! — крикнул я. — К повороту, быстро! — И резко вывернул штурвал. Палуба «Поллукса» сразу накренилась: мы развернулись назад под хлопанье и рокот парусов. Парусный матрос бросился к лебeдкe, чтобы ослабить натяжение тросов.

— Вижу его! — закричал матрос с фордека.

Я тоже видел краем глаза маленькую черную точку, болтающуюся на голубых гребнях волн. И услышал истошный крик Уэлша. Я знал, что увижу сейчас, повернув голову. Поул решил, что Билл бросился на палубу, чтобы пропустить парус над собой. Но только идиот мог подумать, что я просто так, ни с того ни с сего начал резать его курс. Правила гонок допускали это в исключительных случаях. И я увидел его форштевень[5], острое красное лезвие, которое резало чернильно-синюю воду и направлялось прямо в борт моей яхты.

Я повернул штурвал, чтобы избежать столкновения. Но Поул Уэлш на «Касторе» твердо держал свой курс. Другого и ожидать не приходилось. Его вопль перешел в истошный визг. Он орал, что я нарушил правила гонок. Но когда человек падает за борт, правила гонок отступают на второй план и ни один комитет гонок не сможет вас осудить за то, что вы спасаете чью-то жизнь. Я снова закричал:

— Человек за бортом!

Нос «Кастора» неумолимо надвигался. Мои попытки отвернуть были тщетны: яхта поворачивалась с трудом. И вдруг в момент все вокруг смолкло. Я видел лица людей на своей яхте, их расширившиеся глаза. Они поняли, что сейчас произойдет...

Острый пурпурный нос яхты с усами белой пены по бокам врезался в скат приподнятой кормы «Поллукса». Звон и грохот. Палуба подо мной резко накренилась, отбросив меня к матросу, который стоял на парусах. «Кастор» глубоко врезался в нашу корму, и яхты сцепились. Раздался громкий скрежет металла о металл. На секунду я подумал: только бы не руль, не жизненно важная точка.

И тут я увидел, как снасть, которая шла от кормы к середине мачты и находилась под натяжением в четыре тонны, лопнула и с нее сорвался тяжелый блок. Я еще успел крикнуть:

— Берегись!

Блок сильно ударил меня по руке. Мачта, распрямившись, как удочка с приманкой, забросила этот блок в голубое небо. Казалось, все происходит очень медленно. Мачта наклонилась вперед. Тросы напряглись. Кто-то закричал, чтобы мы спустили паруса и ослабили шпоты с мачты. Я еще не сообразил, что кричал я сам. Но было слишком поздно.

С ужасным грохотом накренилась и рухнула верхняя часть мачты, длиной в пятьдесят футов. Паруса раздирались с неестественным треском. Корпус яхты отяжелел и стал неповоротливым... Именно в эту секунду вопли замерли — в центре шторма всегда бывает такая мертвая точка, — потом какофония звуков вспыхнула с новой силой. Но мне было уже все равно: ужас происходящего вытеснила боль, нестерпимая боль в правой руке Меня прямо-таки скрючило от нее, хотелось биться головой о холодный металл палубы, но я видел, как в голубой прозрачной воде, в тридцати футах от меня с наветренной стороны, барахтается Билл и нервно крутит головой, высматривая, нет ли поблизости акул. Здоровой рукой я выхватил из гнезда пробковый спасательный пояс-подкову и на лине[6] бросил ему, не видя, поймал он или нет. Руку так мозжило, что мне хотелось громко кричать, я и заорал в микрофон Джеффри Лэмпсону, который все еще что-то зудел мне сверху:

— Заткнись!

Потом стащил с шеи всю эту сбрую и, неловко размахнувшись, бросил ее за борт, рухнув на мокрую палубу. В трюме плескалась вода, много воды. Машинально я рассматривал путаницу снастей и парусов, которые беспомощно свисали за борт вместе с мачтой. Четверо моих матросов помогли Биллу влезть на борт: наша яхта только чуть-чуть возвышалась над водой. Меня пронзило: мы тонем!

Кое-кто из моей команды уже карабкался на борт «Кастора», который торчал рядом. Под праздничным австралийским солнцем и у наших противников был жалкий вид. Я же как капитан ждал до последнего: во-первых, потому что капитан так и должен поступать, а во-вторых, я не мог двинуться от непереносимой ломоты в руке. Каждое биение пульса буквально сотрясало ее.

— Давайте руку! — закричал мне матрос с высокого борта «Кастора». Но об этом не могло быть и речи.

Тогда они наклонились, схватили меня сзади за рубашку и втащили на борт. Поул Уэлш, сильно загорелый, похожий на кинозвезду, смотрел на меня, наморщив широкий лоб.

— Какого дьявола, — начал он, — вы залезли в мою воду, вы...

Тут его взгляд опустился на мою руку.

— О Боже! — сказал он, и его загорелое лицо стало цвета замазки.

Он хотел утвердить свою невиновность, но моя рука была слишком сильно повреждена, чтобы спорить. Я нежно баюкал ее и смотрел за борт на свою яхту.

Одна из лодок сопровождения подошла, чтобы взять «Поллукс» на буксир, но по белым пузырькам воздуха, выходившим из задней части кормы, я понял, что уже слишком поздно.

— Тебе не следовало так поступать, — сварливо попенял мне Поул. — Лодки сопровождения подобрали бы Роджерса.

Он переводил взгляд с «Поллукса» на мою руку, и казалось, что его сейчас вывернет. Я не хотел смотреть на свою руку, но Поул меня спровоцировал: она была такая же, как всегда, только под покрытой австралийским загаром превосходной кожей, прямо над кистью, образовался как бы еще один локоть.

— Ух ты! — вырвалось у меня; голова закружилась до дурноты. Так всегда бывает, когда вы грубо сталкиваетесь с бренностью собственного тела.

— Надо доставить тебя домой, — озабоченно сказал Поул. Даже сквозь боль я понял, что он говорит это на публику, а отнюдь не для меня. Такой уж был этот Поул, хороший парень, чуткий к тому, что о нем подумают.

Но никто его не слушал. Все смотрели на «Поллукс», который, выпустив последнюю струйку серебряных пузырьков, как дельфин, скользнул в глубину.

Подул ветер, «Кастор» накренился, а я смотрел на плавающие обломки «Поллукса», на все, что осталось от яхты стоимостью в полмиллиона фунтов, которая тихо опускалась на дно Тасманского моря.



Глава 2

В больнице, чистой и прохладной, было много маленьких пальм и еще больше репортеров, выкрикивающих свои вопросы об затонувшей яхте и агрессивных выходках Мартина Деверо. Я на всякий случай упрямо молчал. Они крутились возле кабинета врача, где я находился в данное время. Доктор захлопнул дверь прямо перед их носом и при ярком свете лампы приступил к своим скверным делам. Он сказал, что мне еще повезло. Что-то сильно ударило по моей лучевой кости и раздробило ее как раз тремя дюймами выше запястья. Суставы уцелели. Я посмотрел на гипс, на торчащие из него пальцы, которые отходили от анестезии, и согласился с ним, вовсе не чувствуя себя везунчиком. Сестра попросила у меня автограф, но я не был левшой и ничего не мог написать ей. Тогда она оставила свой автограф прямо на гипсе, добавила номер телефона и подмигнула. У нее был ярко-красный рот и черные глаза, но все, чего мне хотелось, — это поскорее оказаться дома и завалиться в кровать, ожидая, пока утихнет боль. Кроме того, у меня была Камилла.

Звездные гонки хорошо заботились о своих рулевых, сообразуясь, конечно, со степенью их известности. Они не допускали, чтобы экипажи жили все вместе в одном каком-нибудь большом доме. По порядку, заведенному Хонитоном, делалось все, чтобы отделить командиров от подчиненных. Они сняли для меня целые апартаменты на верхнем этаже большого дома в Рашкаттерс-Бей.

Каждый марш наружной лестницы дома поднимал вас на шесть футов. В гостиной был балкон и большое окно. Стекло приятно холодило лоб. Передо мной открывался вид на тонущие в зелени большие загородные виллы, голубые квадраты плавательных бассейнов и синеватые эвкалипты. Я устал от этих экзотических картин. Хорошо бы увидеть снова такое привычное серое небо и изломанную береговую линию моего родного Маршкота на южном берегу Англии. Там, где шумные пивные пропахли морской солью, мокрыми свитерами и дымом. Генри и Мэри, верно, сейчас разносят в конвертах получку своим людям, ковыляя по пристани и проклиная дождь, который наносит с болот южным ветром и капли которого нудно барабанят по крышам сараев, где стоят лодки, и покрывают рябью маслянистую воду гавани.

Но здесь был Сидней, и мне еще предстояло всерьез расплачиваться за все, что я натворил.

В ванной комнате стоял запах духов Камиллы. Она случайно провела здесь всего одну ночь, но всюду оставила свой след. Ее кремы были с военной точностью расставлены на стеклянной полочке над ванной. Масла — до, во время и после солнечных ванн и еще много других бутылочек, назначения которых я никогда не пойму. Местная анестезия проходила, и рука начала сильно поднывать. Не хотелось принимать обезболивающие средства, которые мне дали в больнице. Я начал рыться в шкафчике в поисках парацетамола. Здесь была всякая всячина — глазные капли, губная помада, витаминные пилюли. Не было только парацетомола.

Я взглянул на себя в зеркало. Большое круглое лицо, голубые глаза, крупный нос. Подбородок сильно выдается вперед, из-за чего многие считают меня агрессивным. Светло-русые волосы давно нуждаются в стрижке.

Сегодня я выглядел совсем неважно. Нос облупился от солнца, лицо было серо-зеленым. На воротнике моей форменной рубахи была реклама шотландского виски. Три звезды. На груди символы строительной компании «Грин Пэррот Хомз».

Нелепо же ты выглядишь! — подумал я. Так же нелепо, как ванная комната, где шесть видов масла для загара, но нет парацетамола. Но ванная комната — это территория Камиллы, у нее никогда не бывает похмелья. От похмелья остаются мешки под глазами. И потом, она никогда не теряет контроль над собой. Я выбрался из одежды и стал под душ, позволяя воде смыть с себя соль. Я старался держать свой гипс так, чтобы на него не попала вода. Стало немного легче. Потом вытерся, пошел в спальню, лег на постель, и мне сразу захотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

Немного погодя боль так разыгралась, что я принял таблетку из тех, что мне дали в больнице, и задремал.

Я думал о Генри и Мэри. Мне так хотелось их увидеть. И вовсе не потому, что я сломал руку и Звездные гонки пройдут без Деверо. Мэри писала мне, и то, что было в ее письмах, тревожило меня.

Хлопнула входная дверь. Конечно, это Камилла. Я услышал ее голос:

— Где ты?

Это она увидела одежду на полу.

— Я здесь.

— Отлично. Неплохо, если бы ты убирал за собой свои вещи.

— Ах, — ответил я, — извини.

Она не вошла ко мне, а осталась в другой комнате, приводя себя в порядок. Зазвонил телефон.

— Алло, — ответила она, и тут же ее голос стал мягким и любезным. — О, я сейчас же скажу ему, одну минуту...

Она заглянула ко мне.

— Это Джек Халперн из «Сидней морнинг ньюс».

— Я не хочу с ним говорить.

— Мартин! — В ее голосе послышались повелительные нотки.

— Мне скверно, я сломал себе руку.

— О, мой бедняжка! — Я слышал, как она извинилась и положила трубку. Телефон сразу же зазвонил снова.

— Может быть, ты все-таки позже позвонишь ему? — спросила она и подняла трубку.

— О, Джордж, — пропела она совсем другим, почтительным тоном, — была рада видеть вас в Тайтсе вчера вечером.

Существовал только один человек, которого звали Джордж, и с которым она говорила таким голосом. Я лежал, страдая от боли, и заранее знал, что сейчас произойдет.

— Дорогой, — проворковала она, — это Джордж Хонитон.

Я сел на кровати. Дверь открылась, и показалась Камилла в полном блеске. Высокая, с бесконечно длинными загорелыми ногами и лицом фотомодели: короткий носик и широкий рот. В бирюзового цвета купальнике, который так ей шел, потому что точь-в-точь совпадал по цвету с ее глазами. Как всегда, она была в отличной форме.

Я нехотя поплелся к телефону. Человек на другом конце линии не утруждал себя предисловиями.

— Деверо, — справился он, — где вы были?

— В больнице, — ответил я. — Сломал руку.

— А, — сказал Хонитон, — печально это слышать. — Его голос был такой же теплый, как вся Аляска. — У вас найдется минута для нас? Мы хотим вас послушать.

— Уже иду, — ответил я и положил трубку.

Камилла сказала мне:

— Ты не можешь вести машину с такой рукой.

— Я возьму такси.

Она улыбнулась. У нее были маленькие белые и очень остренькие зубки.

— Нет, не надо. Я довезу тебя. Джордж никогда не простит мне, если я позволю тебе болтаться в таком виде по городу.

Она поцеловала меня в щеку.

— Вставай, поедем.

Я улыбнулся так ласково, как только мог, и сказал ей:

— Благодарю тебя, дорогая.

Она надула губки. Вы можете жить с Камиллой душа в душу, если участвуете в престижных гонках на яхтах и при этом еще и побеждаете. Во всех других случаях Камилла имела свое мнение. Ни у нее, ни у меня не было иллюзий на тот счет, как обстоят наши дела.

Пока мы ехали через город я, полулежа на сиденье, думал о Кубке Америки и старался вспомнить, когда в последний раз встречался с друзьями носил рубашку без рекламы виски на ней и участвовал в гонках без этого противного скрипучего голоса Джеффри Лэмпсона в ушах.

Офис комитета располагался во внутренней гавани за лодочными стапелями, где между гонками рабочие разбирали и собирали корпуса яхт Камилла поцеловала меня на прощание и укатила на коктейль. Я стер с лица губную помаду и вошел в помещение, где меня встретили две пальмы, три стола, шесть телефонов и две картины. На одной обнаженная девица творила что-то неприличное с гиком яхты в одну тонну, а на другой яхта «Эндевер-11», проигравшая Кубок Америки в 1934 году. Это была небольшая приятная комната, и сегодня вечером здесь собралось много могущественных воротил.

Среди них был и Джеффри Лэмпсон. Его толстые красные щеки нависали над белым воротничком сорочки, пока он изучал обнаженную леди на картине. Был здесь и сам Хонитон, загоревший и элегантный, в блейзере. Он с обворожительной улыбкой беседовал с толстым мистером Мортоном из Звездного Банка, главным спонсором гонок. Хонитон быстро взглянул на меня своими хитрыми светлыми глазами и, зафиксировав мое присутствие, снова обратился к мистеру Мортону, чьи красные губы были сложены так, будто он собирался отказать кому-то в кредите.

Поул привел троих членов своего экипажа. Они участвовали с ним в гонках и скорее всего делили его призовые деньги, поэтому он был вправе рассчитывать на их лояльность. Политика никогда не являлась моей страстью. Поул выглядел прямо-таки самодовольным, а я был похож на недотепу-рулевого, проигравшего старт гонки.

Поул сиял мне своей ослепительной улыбкой кинозвезды. Я улыбнулся в ответ, стараясь не думать о безобразной повязке на руке и пытаясь как-нибудь вернуть утраченные преимущества. Кому-кому, а уж ему вряд ли стоило улыбаться. Ведь столкновение произошло по его вине. Он все еще был в шортах и рубашке с рекламными звездами, но галстук все-таки успел надеть.

— Ну что, починился немного? — пошутил Хонитон. Его циничные глаза смотрели не на повязку, а на то место, где должен быть галстук. Он мог ничего не понимать в лодках, но в делах этикета слыл крупным авторитетом. И полагал, что экипажи Звездных гонок в официальных случаях должны носить фирменный звездный галстук.

Моя рука ныла. И я допустил ошибку.

— Ну вот мы все и собрались, — сказал Хонитон. — Добрый вечер всем. Может быть, вам угодно начать, Джеффри?

Красные ручищи Лэмпсона лежали на столе, как два куска мяса.

— Хорошо, — отозвался он. — Мартин, сожалею, что вы повредили себе руку, но должен сказать вам все напрямик. Я подавал команды с вертолета, вы игнорировали их.

— Они мне ни к чему, — ответил я. — Столкновение — вина Поула.

— Но вы, Бог знает зачем, сделали поворот поперек курса Поула, — сказал Джеффри.

Автопогрузчик на набережной с шумом поднял контейнер. После этого, насколько я понимаю, в мире стало совсем тихо.

— Вы можете повторить то, что сказали? — попросил я.

В комнате воцарилась напряженная атмосфера страха, злобы и еще чего-то, трудно уловимого.

— Да, вы повернули поперек его курса, — повторил Джеффри.

— Чтобы подобрать Билла Роджерса. Тот свалился за борт.

Я сдерживался, стараясь говорить тихо и спокойно. Мартин Деверо известен тем, что говорит то, что думает. Но сейчас этого делать было нельзя. Лицо Поула не дрогнуло.

— Мы это знаем, — сказал Джеффри, тяжело дыша. — У нас есть глаза. Но есть и лодки сопровождения. Они бы его вытащили.

Его голос постепенно набирал силу и становился все более жестким.

— Вы поставили свою яхту перед Поулом на расстоянии длины корпуса...

— Четырех корпусов, — сказал я, — если хотите быть точным.

— Но это не то, что говорит Поул. И не то, что я видел сам.

Я уставился на него. Он лгал. Зачем?

Объяснение выплыло из дурмана, возникшего от болеутоляющих таблеток. Рулевой со сломанной рукой по меньшей мере на дне недели выходит из строя. И если этот рулевой казался Хонитону опасно независимым, склонным высказывать свое мнение всякому, кто его слушал, почему бы не выставить его перед спонсором козлом отпущения, который утопил его деньги, хотя он и лучший рулевой на побережье.

Так вот чем пахло в этой комнате! Это был запах козла отпущения. И я взорвался:

— Вы прекрасно знаете, черт побери, что все это неправда! Лодки поддержки были в полумиле за кормой. А в море полно акул. Поул не изменил курса, поэтому вполне можно допустить, что он не видел Билла. Я был просто обязан вернуться назад за ним, а Поул должен был дать мне пройти.

Челюсть Хонитона выдвинулась вперед — вид у него стал прямо-таки угрожающим, но при этом он не мог скрыть проблеск удовлетворения.

— Будьте так добры, умерьте свой пыл, — посоветовал он. — Поул утверждает, что вы вышли на его воду прямо перед самым столкновением.

— Думаю, парни из моего экипажа поддержат меня, — вставил Поул с мальчишеской улыбкой, сверкнув белыми зубами.

— Но не Билл, — возразил я.

— А, — сказал Поул, — но он был за бортом.

Я смотрел на него, на Джеффри и Хонитона и понимал, что больше говорить нечего. Они нарисовали пунктир вокруг моей шеи и написали на нем: «Резать здесь».

И все-таки я настаивал на своем:

— Вы бросили Билла, полагаясь на спасательные лодки, потому что были далеко позади и хотели догнать меня, воспользовавшись тем, что я сбавил ход. А когда увидели, что можете навредить мне, то пошли на столкновение. Это вы потопили «Поллукс», но теперь все хотите свалить на меня.

Вот теперь тишина стала мертвой. Я стоял, чувствуя себя совсем больным и понимая, что должен что-то предпринять. Что-то тактичное и дипломатичное. Придумать какой-то мягкий ответ, который отвратил бы гнев. Козлы отпущения должны иметь хорошие манеры.

— Мне кажется, вам лучше бросить это дело, — посоветовал Хонитон. Его глаза были полуприкрыты, словно у жабы. Поул замер, как суровый греческий бог с рекламой виски на рубашке.

Да будь я проклят, если останусь здесь хоть на минуту! Это я-то, Мартин Деверо, неистовый англоирландец, который сказал, что думал, а теперь должен был смиренно терпеть все последствия этого шага. И я заявил:

— Хватит всей этой ерунды. Я ухожу от вас. — Их лица сразу стали жесткими, и вовсе не от неожиданности. Как я понял, они, с нетерпением сдерживая дыхание, ждали от меня этих слов, которые сильно облегчали им их грязную работу.

Хонитон сказал:

— Вы ведете себя не слишком-то хорошо, Мартин.

Поул внимательно наблюдал за мной, лукавый триумф светился в его карих глазах. И я вспомнил школьные гонки на Темзе в Бурн-Энд на шверботах. Поул учился в Итоне, а я — в школе недалеко от Ридинга, название которой он демонстративно не желал запомнить. Я его здорово обыграл. И он стоял после гонки с точно таким же выражением глаз, как теперь, и говорил:

— Не удивляйтесь, что он хорошо сделал свое дело. Он работает в порту и смотрит за лодкой моего отца.

Его друзья по экипажу захихикали, но ему не удалось унизить меня. Я просто сбросил его в реку, пока его дружки стояли, разинув рты. Мы никогда не вспоминали об этом, ни Поул, ни я.

— Ну а теперь, — сказал Хонитон, — я должен выполнить свою обязанность... должен сообщить... как вы себя вели...

Мне дали отставку, чего все они и добивались.

— Я это вполне переживу, — сообщил я им.

Хонитон позволил себе легкое движение губ. У Лэмпсона от облегчения выступила испарина на лбу. Боги приняли жертву.

— Будь осторожнее, Поул, — сказал я. — Ты у них следующий.

И вышел из комнаты, продрался сквозь толпу репортеров, выкрикивавших вопросы, и погрузил свою пульсирующую болью руку в такси.

* * *

Камилла возвратилась в половине девятого.

— Дорогой, я уже слышала. Мне так жаль!

Я ответил:

— Не беспокойся!

Но ее глаза и не выражали беспокойства. Мое сердце упало. Она вернулась сюда не затем, чтобы продемонстрировать свое сочувствие, а чтобы забрать свою телефонную книжку. Ее взгляд обшаривал комнату.

Зазвонил телефон. Всегда, как только Камилла входит в дом, все телефоны начинают трезвонить. Я услышал ее голос в холле.

— Поул, — лепетала она, — пожалуй, это несколько неудобно.

Но при этом она не выглядела смущенной. Я вскочил от острого приступа боли. Ее голос стал тише, но я расслышал, как она сказала: «Завтра», положила трубку и вернулась в комнату. Я вытаскивал из стенного шкафа свой чемодан.

— Что ты делаешь? — удивилась она.

— Укладываю вещи, — ответил я. — Еду домой.

Я сделал глубокий вдох перед тем, как задать ей следующий вопрос.

— Ты едешь со мной? — Я затаил дыхание, хотя заранее знал ответ.

— Домой? — переспросила она, сияя своими огромными бирюзовыми глазами.

— Домой. В Англию.

Ее ноздри затрепетали, и вся она вспыхнула презрением.

— Англия? В марте? Да ты шутишь!

Я кивнул:

— Да, шучу.

И принялся доставать рубашки с полок своей искалеченной рукой.

— Вот так.

— Что так? — спросила она, совсем уж широко распахнув свои глаза. В такие моменты ее взгляд становился пустым и бессмысленным.

— Все кончено.

— О, не будь таким нудным, — поморщилась она, вскользь глянув на часы.

— Ты лучше иди, — посоветовал я. — Опоздаешь к ужину.

Она кивнула. Светлые волосы заструились по плечам. В какой-то момент мне показалось, что она опечалена, но это был всего лишь обман зрения.

— Лучше я завтра заберу свои вещи, — сказала она.

— Да, — согласился я.

Хлопнула дверь. Ее каблучки процокали вниз по лестнице, направляясь в завтра и к Поулу, теперь лучшему рулевому в Звездной гонке. Я сидел на кровати в большой белой комнате, теперь какой-то пустой и заброшенной, и думал, что вот так и заканчиваются романы с теми, кто преследует преуспевающих спортсменов-гонщиков.

Наконец, с трудом превозмогая боль, я поднялся и стал укладывать рубашки в чемодан.

Телефон надрывался всю ночь, и время от времени какие-то люди барабанили в дверь. Я лежал, давая своей руке отдохнуть. Голова болела. Я никому не отвечал.

* * *

На следующий день в утреннем самолете, направляющемся в Лондон, стюардесса раздавала газеты.

— О! — воскликнула она. — Ведь вы Деверо, верно?

Она улыбалась красивой австралийской улыбкой во весь свой ярко-красный рот.

Я допустил такую возможность, она подмигнула мне, я улыбнулся в ответ, ощущая свою неискренность. Потом принялся за газеты.



На первой полосе «Сидней геральд» так суммировала события: «Дев утопил яхту. Сломал руку, ушел». Там было полно всяких сожалений Хонитона. А могло бы быть много и моих высказываний, если бы я разинул рот вчера вечером.

Вместо этого газета дала короткий и довольно правдивый рассказ о моей жизни и привычках. Там говорилось, что я — один из шестнадцати лучших гонщиков-яхтсменов в мире и один из трех, наиболее известных. Газета удивлялась, что моя склонность к откровенному высказыванию своего мнения могла привести к уходу из гонок. Делались всяческие предположения, как повредит подобная откровенность моей дальнейшей карьере.

Мне надо было подумать, как извлечь пользу из своих качеств. Я не был похож на Поула, ловкого и лощеного парня: он взял все, что могли дать ему Итон и шикарный дом его отца в Хэмпшире. Что до меня, я родился в старом доме в графстве Уотерфорд и уж никоим образом не входил в число членов их престижного яхт-клуба, а жил на южном побережье Англии, где скрывать то, что ты думаешь, вовсе не расценивается как достоинство.

Я отложил газету, поправил свою несчастную руку и посмотрел в иллюминатор — там в рассветной мгле уже виднелись берега Нового Южного Уэльса.

Теоретически уход из Звездной гонки не был для меня катастрофой, я участвовал ежегодно во многих яхтовых гонках и мог бы вернуться к ним. Но практически это было нелегко. Надо ведь сначала получить приглашение. А большая часть таких приглашений на лето уже сделана. И Хонитон, как он сказал при последней нашей встрече, намерен предпринять все возможное, чтобы эти приглашения попали кому угодно, только не Мартину Деверо. А Хонитон — могущественный человек.

Получалось, что Мартину Деверо лучше всего осесть в качестве младшего компаньона где-нибудь в захолустном яхт-клубе, вроде как в «Саут-Крике», и на год-другой забыть о больших гонках.

Бизнесмены из клубов уже, наверное, успели прочитать газету и, очевидно, вытаращили глаза от удивления. Я старался выглядеть в самолете как все другие, вытащил из сумки письмо от Мэри, прижал его пальцами, чтоб оно не трепетало под вентилятором, и перечитал в десятый раз.

"Надеюсь, все идет хорошо. У нас не унимаются сильные ветры, ты представляешь... "

Я мог себе представить. Ведь я вырос в краснокирпичном доме у пристани, где с болот все время дули неугомонные ветры.

«Генри работает очень много. Клиенты хотят, чтобы все было налажено не позже Пасхи, и Генри скорее проклянет себя, чем нарушит договор».

Я и это мог себе представить — разные чудачества Генри. Но он в свое время командовал миноносцем в конвоях на Мурманск и считал, что слово джентльмена ко многому обязывает.

"На самом деле я начинаю беспокоиться за эту старую калошу. Мы потеряли много клиентов, и я боюсь, это оттого, что он стареет. Был ужасный шторм, многие лодки выбросило на берег, две пропали совсем. Страховые премии не помогли, и он все время бормочет что-то о происках врагов... "

Я сложил письмо и сунул обратно в сумку. Конечно, Генри становится совсем старым. Ему уже семьдесят один. Но вся горечь письма будто сосредоточена в последней фразе. Генри был в плену традиций, и это в наше время кое-кому казалось просто смешным. Но если он заговорил о происках врагов, значит, они действительно у него были.

Мэри вышла замуж за Генри во время войны, когда он воевал с немецкими подводными лодками в Баренцевом море, и, переняв манеры других жен флотских офицеров, выработала особое, непроницаемое выражение лица. Поэтому признаться, что она встревожена, было для нее равносильно тому, что вся Англия перевернулась вверх тормашками.

Я принял болеутоляющую таблетку и откинулся в кресле. Судя по всему, на нашем предприятии в «Саут-Крике» дел было полно, поэтому на гонки останется совсем немного времени, даже если кто-нибудь меня и пригласит.

Глава 3

На южном берегу Англии найдется немало мест более красивых, чем Маршкот. Это разбросанный городишко с краснокирпичными зданиями, который появился в пятидесятых годах прошлого века, когда железнодорожная компания «Грейт-Вестерн» построила ветку к рыболовному порту Уайк. И порт тут же оброс домами из красного кирпича, громоздившимися тут и там. Дома заполнились докерами, лоцманами и рабочими, и городок какое-то время процветал. Целых сорок лет железная дорога вывозила грузы на главную магистраль, а по ней они шли дальше, в Бристоль и центральные районы страны. Но процветание оказалось непродолжительным.

Бухта заилилась, и единственный узкий морской канал требовал много денег для углубления дна. Кораблей, которые могли заходить в гавань, становилось все меньше и меньше, пока дело не закончилось тем, что остались только рыбачьи лодки, владельцев которых можно было всегда найти в состоянии алкогольного опьянения в баре в Барнет-Армсе.

Маршкот, поглотивший каменные заборы и соломенные крыши Уайка, с жестокой основательностью отпугивал даже самых непритязательных туристов, а окружающие его соленые болота не нравились ни самим жителям города, ни приезжим.

После двадцати шести часов полета из Сиднея я сошел с рыбного поезда в Маршкоте. На самом деле рыбу уже давно возили по шоссе, но окаменелый инстинкт британских железных дорог заставлял их сохранять рыбный поезд, который отправлялся очень рано из Педдингтона и приходил в Маршкот в 5 часов 12 минут утра.

На вокзале было темно и сыро. Моросил мелкий дождь с привкусом моря. Рука ныла, а душа взывала о кофе, но где его найдешь в Маршкоте да еще в пять утра? Дождь капал за шиворот. Такси не было и в помине. В это время года в Австралии по утрам теплый бриз, несущий запах цветущих деревьев, раскачивает красавицы яхты, стоящие в доках. На какой-то момент я почувствовал горькую досаду по поводу моросящего дождя. Потом взвалил сумку на здоровое плечо и поплелся по насквозь промокшим улицам к «Саут-Крику».

Наш маленький яхт-клуб был в полутора милях к юго-востоку от Маршкота. Тьма походила на мокрый бархат, но я смог бы найти дорогу даже с завязанными глазами. Сначала вниз, к берегу бухты, потом налево, потом по трем шатким мосткам через протоки в болотах, пока они не разветвятся, а на развилке повернуть налево через заросли камыша, шумевшего под порывами ветра. Капли били в лицо как пули. Это удвоило мою тоску по теплому дыханию Австралии. Но, продираясь сквозь камыши, я счастливо улыбался, потому что был уже почти дома.

Вой ветра смешивался с протяжными, клокочущими криками птиц. Дождь ослабел. Небо теперь было серое, и по краям его задвигались смутные тени. Справа темнело море. Прямо впереди на светлой полоске неба между каймой облаков и темным горизонтом показались силуэты шотландских елей и небольшой кучки домов. За ними был «Саут-Крик».

В Маршкоте мало деревьев, и большая часть их росла у «Саут-Крика». Здесь на многие мили было самое высокое место, образованное гравийной грядой, которая возвышалась над болотами футов на двадцать. Когда-то, еще в семнадцатом веке, кто-то построил на этой гряде дом из красного кирпича. Потом в начале нашего века предприниматель, занимавшийся ремонтом судов, купил паровую землечерпалку и углубил естественный бассейн в том месте, где залив «Саут-Крик» соединялся с морем. Генри Макферлейн купил этот дом, возвратясь с войны, и в 1948 году построил здесь три навеса из гофрированного металла для хранения лодок.

Когда мне оставалось пройти против ветра еще с четверть мили, я внезапно услышал выхлоп двигателя. Всмотревшись в темноту, я увидел угловатый силуэт автомобиля, который ехал по дороге к Маршкоту. Фары были выключены. Наверное, какой-нибудь любитель рыбной ловли торопился домой после ночи, проведенной в заливе, мечтая о горячей ванне.

Мысль о горячей ванне тут же связалась у меня с теплой кухней и крепким кофе. Я поднажал. Через пять минут я был уже у края бассейна, где восемьдесят клиентов держали свои яхты у понтонов, принадлежащих Генри. Рядом находились и его собственные лодки.

На месте, отведенном под автостоянку, стояло на подпорках около сорока яхт, вытащенных из воды, но не было автомобилей. Крики пары охотящихся чаек надо мной перекрывали вой ветра в такелаже лодок и лязг цепей у причалов. У всех понтонов стройными рядами торчали мачты.

И вдруг одна из них двинулась.

Это была высокая мачта без парусов. Звука мотора тоже не было слышно. Скорость движения мачты все нарастала. Похоже, яхта пошла в дрейф по воле волн.

Я бросил свой мешок и побежал по дамбе.

Мачта шла точно по ветру, а он дул достаточно сильно, чтобы двигать ее. Это была крейсерская яхта с высокой надстройкой, в которую ветер упирался, как в парус средней величины. Она выходила со своей стоянки и двигалась все быстрее через гавань к стоянке "D". На борту никого не было видно, и огней на судне не зажигали.

Я спрыгнул на дощатый настил понтона. Яхту несло так, что она вот-вот могла врезаться в другую, стоящую на причале, и удар пришелся бы той в корму. Скорость достигла уже трех узлов. С минуты на минуту раздастся скрежет, который дорого кому-то обойдется.

Я перепрыгнул через бортовые леера[7] яхты, которой угрожало столкновение, и побежал по узкому боковому проходу палубы. Яхту качало на маленьких темных волнах, которые несло с моря. Сорвавшаяся яхта темной громадой быстро надвигалась и была уже в десяти футах.

Заботливый владелец оставил кранцы[8] у борта, обращенного к морю. Я схватил здоровой рукой связку кранцев и опустил их за борт. И почти в то же мгновение отвязавшаяся яхта ударилась об эту связку кранцев со стороны кокпита. Маленькая яхта от удара клюнула носом. Кранцы сплющились, но остались целы. Большая отвязавшаяся яхта задержалась на мгновение, прижатая правым бортом к корме маленькой. Потом нос ее отошел в сторону, и она начала двигаться по ветру, издавая ужасный скрежет. Я увидел причальный линь, который свешивался за борт с ее заднего кнехта[9]. Некогда было думать, почему его оставили висящим. Я выхватил из держателя багор и крюком вытащил из воды линь, выдернул правую руку из повязки, бросил багор и пропустил линь между пальцами. Потом натянул его и трижды обернул вокруг причальной утки яхты, на которой стоял.

Линь натянулся. Маленькая яхта дернулась, когда более крупная попыталась стянуть ее в открытую воду. Снова раздался скрип и скрежет. Но большая яхта все-таки остановилась, качаясь, как маятник, на единственном лине.

Я пытался при помощи кранца смягчить надвигающийся удар бортом, ко на этот раз опоздал: большая яхта ударила с треском и сшибла меня с ног. Я неловко задел рукой о крышу кабины и громко вскрикнул. Мой крик относило ветром. Когда я снова поднял голову, большая яхта тихо стояла рядом. Я подполз к поручням и заглянул через них.

В поясе наружной обшивки большой яхты чернела безобразная дыра и по крайней мере один из кранцев при столкновении был разодран. Но это не такая уж большая беда. На противоположной стороне гавани яхте пришлось бы хуже: там были установлены бетонные плиты, мигающие на железобетонных сваях. Ветер гнал волны, которые зло разбивались о бетон. Похоже, я сберег владельцу сорвавшейся яхты приличные деньги на ее восстановление.

С минуту мне пришлось полежать. На противоположной стороне гавани виднелись дома, их окна отражали оранжевый свет зари. Не было ни огней, ни дымков над трубами.

И вдруг с дамбы раздался голос:

— Ну ты, подонок!

Сердце у меня в груди так и оборвалось. Я быстро обернулся и увидел четыре глаза. Два из них принадлежали седому коренастому мужчине, стоящему на краю дамбы. А два других были дырками стволов двенадцатого калибра, направленных мне прямо в лицо. И трудно было определить, какая из этих пар глаз симпатичнее.

— Доброе утро, — сказал я и сошел с палубы навстречу направленным на меня стволам.

Глава 4

— Боже правый! — воскликнул Генри Макферлейн. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Какой-то идиот забыл привязать яхту, — устало ответил я.

Седая голова Генри повернулась на толстой шее. Он посмотрел на покалеченную, сорвавшуюся с причала яхту и понял, что, прикинув курс, ее несло на бетонные глыбы.

— Просто повезло, что ты вовремя появился. Его тяжелая квадратная рука шлепнула меня по спине. В предрассветной мгле он выглядел как изваяние из камня. Он всегда был таким: крепким, как гранит, и казалось, ничто, даже локомотив, не сможет сбить его с ног. Но теперь кожа под глазами побелела и щеки немного пообвисли, чего я никогда не замечал раньше.

— Давай поставим ее обратно, — предложил я.

— Это есть кому сделать, — ответил он.

Мы закрепили сорвавшуюся яхту. Потом прошли по дамбе к пустой стоянке "Е", откуда она ушла. Кольца для причальных канатов были целы.

— Не сломаны, — сказал Генри, рассматривая кольца. — Канаты не обрезаны, наверное, потому и ушла, что не была привязана.

— Тут автомобиль проезжал, когда я подходил, — осенило меня. Генри взглянул, будто собираясь что-то сказать, но произнес лишь:

— Э, ладно. Давай позавтракаем.

В кухне после холодного ветра снаружи мне показалась жарко, как в плавильной печи.

Она была совершенно пустой, если не считать шести стульев и стола. На стене висел каталог фирмы, выпускающей лебедки для яхт. Потолок бороздила целая сеть трещин, похожих на марсианские каналы, и зияли щербинки от отвалившихся кусочков краски, которые падали в сковородки Мэри.

В годы моей юности кухня в «Саут-Крике» была всегда в идеальном порядке, как мостик миноносца. С годами все изменилось. Теперь здесь на каждом клочке горизонтальной поверхности громоздились горы писем и счетов, кто-то положил кусок масла прямо поверх бумаги с текстом напечатанным на старой пишущей машинке.

«... это оттого, что он стареет» — так говорилось в письме. Генри поставил оловянный кофейник на плиту.

— Мэри сейчас нет. А что ты сотворил со своей рукой? Это было так похоже на Генри. У него только что сорвалась с причала лодка стоимостью в полторы тысячи фунтов, а его больше всего интересует моя жизнь. Я рассказал ему, что произошло в Австралии.

— Они там совсем свихнулись, — сказал он. — Если хотят, чтобы ты ходил на таких лодках, пусть покрывают их броней.

Я рассмеялся: Генри был большой поклонник всякого рода брони. Потом спросил:

— А как ты думаешь, кто повадился сюда отвязывать лодки?

— Не знаю, — ответил он. — Не знаю.

Он вытащил сигарету из своего стального портсигара и закурил. Это был старый трюк, позволявший ему не смотреть мне в глаза. Немного погодя предложил:

— Сходим потом. Сам посмотришь и подумаешь. Он встал слишком быстро и налил кофе прежде, чем тот отстоялся. Я вдруг понял, что Мэри была не единственным человеком, который беспокоился о том, что Генри больше не может управляться со всеми делами.

— Молочник не придет до восьми, — послышался голос Мэри. Она была большая, как дерево, в голубом платье и тапочках из овечьей кожи.

— Посмотри, кто у нас, — сказал Генри.

Объятия Мэри были похожи на объятия старого дуба.

— Я так счастлива видеть тебя, — прошептала она. У нее было такое же обветренное лицо, как у Генри. Голубые, как у кита, глаза искрились юмором. А вот вокруг глаз появились морщинки которых я не помнил. Она взяла чашку с кофе и сделала большой глоток. Я посмотрел на Генри. Когда он подносил свою кружку ко рту, его рука дрожала.

Утро в «Саут-Крике» вступило в свои права. Мэри достала из кладовой хорошо проваренный кусок бекона. Мы сидели и обсуждали всякие дела в нашем городке. Я знал Мэри лучше всех на свете. Она была крупная разумная женщина, всегда говорившая то, что думала, и не признававшая тех, кто поступал иначе. Она не умела лгать, так же как не умела играть на клавесине. В это утро она радовалась мне, как и я ей. Но на этот раз мне чудилось в ее приветливости что-то искусственное.

Генри кивал и улыбался, но смотрел больше в свою кружку. Пока мы завтракали, заходили мужчины в комбинезонах, человек шесть, желали доброго утра и шли дальше. Среди них и Тони Фултон, старший рабочий на нашей яхтовой стоянке, громадный загорелый мужчина, совершенно необходимый в нашем деле, с юношеской улыбкой и мощными плечами, обтянутыми будничной фуфайкой. В мое отсутствие он выполнял наиболее ответственную работу, ухаживая за восемью двадцатипятифутовыми прогулочными яхтами. Заглянул и Дик Хаммер, маленький и грязный, несмотря на то, что он еще не приступал к делу. Он-то как раз и отвечал за швартовку. Казалось, для него не было неожиданностью, что одна из яхт ушла со стоянки в дрейф, хотя, как всегда, было трудно понять выражение его лица из-за слоя грязи на нем. Он отправлялся проверить швартовку всех яхт.

— Ну давай, — сказал Генри, когда мы позавтракали. — Пойдем посмотрим и мы, что там такое.

Мы обошли док приемки горючего, навесы для лодок и понтоны, к которым причаливали яхты. Хаммер тоже крутился здесь в утлой плоскодонке, груженной веревочными кранцами.

— Все лодки в полном порядке, — доложил он. — Я считаю, что этот тип оставил ее непривязанной.

— А ваше дело проверять это, черт бы вас побрал, — ответил Генри.

— Я и проверял, провалиться мне, — огрызнулся Дик. Он включил мотор, и винт его лодки взбил в черной воде серо-грязную пену.

Генри глядел на сорвавшуюся яхту, понурив голову. Потом вздохнул и пошел к автостоянке, где хранились вытащенные на берег яхты.

— А это что такое? — воскликнул я.

В углу на боку лежали две прокатные яхты, вернее, то, что от них осталось. Было похоже, что на эти лодки наехал дорожный каток.

— Ужасно, верно? — сказал Генри.

— Что здесь случилось?

— Мы вытащили их на зиму. Оставили вон там. — Он показал на парапет у воды. — Штормом их снесло в воду и разбило.

Мы подошли к краю стоянки и посмотрели вниз, где громоздились бетонные глыбы и стальные балки. Вот сюда и врезалась бы сорвавшаяся ночью яхта, если бы я не перехватил ее. Среди камней и сейчас еще виднелись обломки фибергласа[10], словно остатки мяса на зубах льва.

— Списалы, — сказал Генри. — Страховым агентам не понравилось.

Наступило серое, тусклое утро. Окна кухни в доме желтели квадратами света. Когда мы проходили милю, я заметил Мэри за столом. Она уже не выглядела такой веселой. И сидела, положив руки на стол, глядя перед собой в пустоту. Лицо ее было серьезно. И я понял: тут творится что-то неладное.

В офисе собрались люди и было сильно накурено. Зазвонил телефон. Генри снял трубку и ответил. Начался новый рабочий день. И я отправился назад, в дом. Мэри радостно улыбнулась, увидев меня.

— Ну, — спросила она, — ты надолго к нам? Я не набрался смелости признаться, что лорд Хонитон из яхт-клуба «Пэлл-Мэлл» уже почти загубил мою карьеру гонщика.

— Думаю, здесь у вас поднакопилось работенки.

— О да, — согласилась она.

Я услышал нотку облегчения в голосе, и румянец вернулся на ее щеки.

— Генри показал мне лодки, которые снесло ветром. Лицо Мэри снова стало серым и усталым.

— Да, — уронила она.

— Редко дует такой сильный северный ветер.

— А это и не был северный ветер, — сказала Мэри, и ее голос тоже стал грустным и усталым.

— Что? — удивился я.

Я ничего не понимал. Ведь лодки стояли на северной стороне бассейна, и южный ветер погнал бы их вглубь, а не на бетонные глыбы.

— Ветер дул с юга, — сказала она.

Она уронила седую голову на руки, и по ее красным, натруженным пальцам потекли слезы.

Мне было всего одиннадцать лет, когда Мэри взяла меня под свою опеку. И никогда прежде я не видел ее плачущей. Я стоял возле нее, поглаживая по спине здоровой рукой, и не понимал, что здесь происходит. Налил ей кофе и ждал, когда она перестанет плакать. Тогда я решился:

— Что случилось наконец?

— Ты же знаешь Генри. Он мне не говорит.

— А ты спрашивала его?

— Конечно, — с горячностью ответила она. — Но что тут объяснять? Просто кто-то изо всех сил старается поломать его бизнес.

Я не стал лишний раз напоминать, что это и мой бизнес тоже. Земля принадлежала Генри, и он как главный партнер принимал ответственные решения. А я был младшим партнером, приходил и уходил, когда захочу, организовывал сезонную работу и участвовал в гонках, куда меня приглашали. Меня устраивала такая жизнь. Генри и Мэри с удовольствием наблюдали, как я выигрывал гонки, и время от времени я делал неплохую рекламу их предприятию.

— Просто теряю контроль над собой, — пожаловалась она. — Я не понимаю, что с ним творится. Ты же знаешь, какой он.

Я-то знал, какой он. Когда мне было двенадцать, во время моих школьных каникул он однажды, никому ничего не сказав, исчез на целых шесть недель, преследуя капитана датского танкера, который промывал свои нефтяные танки у Оар-Хэда. Он таки поймал этого капитана, но у него не было доказательств. Тогда Генри заставил несчастного выпить полгаллона воды, которую тот сбрасывал в море после промывки. Генри всегда был уверен в своих силах.

— Попытайся поговорить с ним, — попросила Мэри.

— Конечно, — ответил я.

Дверь со стуком распахнулась. Вошел Генри.

— Идем, — сказал он, — проверим наши сети, если уж ты ни на что больше не годен.

— Конечно, идем, — ответил я. Ни усталость после перелета, ни сломанная рука никак не учитывались Генри. Прежде всего — дело. Оно должно быть сделано.

Его грубое квадратное лицо расплылось в улыбке.

— Славный мальчик, — похвалил Генри. — Как хорошо, что ты снова здесь.

Едва я встал, опять зазвонил телефон. Мэри ответила, а потом передала трубку мне. Голос на другом конце провода проговорил:

— Дев! Как дела? Говорит Эдди Силк.

Грубоватый дружеский голос. Но я не обманывался на его счет:

Силк работал на английскую газетенку под названием «Эта неделя», любил истории про спорт, связанные с деньгами и скандалами, а потому его материалы содержали настолько мало сведений о спорте, насколько это было возможно.

— Слышал, у вас там со стариной Хонитоном не все ладно. Жаль было узнать об этом. Надо же, вылететь из команды Кубка Америки!

— Я сломал руку.

— И утопил яхту. Так ведь, верно? Я говорил с двумя парнями. Они утверждают, что все могло бы обойтись и рука зажила бы, но тем не менее вы ушли.

— Скажите им, что они не правы, — ответил я, изо всех сил стараясь сдерживаться.

Силк вроде бы и не слушал мои объяснения.

— Так как, в принципе, считается, что Поул Уэлш как гонщик лучше вас, то вы выскочили перед ним, чтобы он вас ударил. И я хотел бы знать, будете ли вы участвовать в весенних гонках и вернетесь ли в яхтенный спорт? Вы сейчас не вошли в Кубок Америки, но вообще-то собираетесь остаться в числе гонщиков мирового класса? А как с Кубком Сенаторов? У вас уже есть предложения? Хотя бы одно?

— Пока нет.

Кубок Сенаторов — это Эверест яхтенных гонок. Вернее, целая серия гонок с громадными призовыми суммами и заманчивой перспективой для каждого из приглашенных войти в восьмерку лучших яхтенных рулевых мира. Американская яхтенная федерация, формирующая состав участников, очень прислушивается к мнению таких людей, как Хонитон. Силк прав: теперь, когда я вылетел из Кубка Америки, мне надо попасть в Сенаторскую гонку, иначе моя карьера сильно пострадает.

— Я слышал, — не унимался журналист, — Уэлш перехватил у вас инициативу, и вы здорово скисли.

Так оно и было на самом деле. Но я ответил:

— Крутитесь там, в вашей бульварной прессе, и забиваете себе голову всякой ерундой.

Я бросил телефонную трубку и вышел вслед за Генри навстречу солнцу и чистому соленому ветру.

Глава 5

Уровень моря сильно снизился из-за отлива, и, пробираясь к глубокой воде, мы не раз задевали килем илистое дно.

Мы шли в тишине, если не считать стука дизеля и крика чаек. Крыши зданий и мачты стоящих яхт постепенно скрывались за дамбой.

— Немного помедленнее. Ты по своей привычке так гонишь! — проворчал Генри.

— Хорошо, пойду помедленнее.

Стая черно-белых гусей снижалась на обнажившиеся после отлива полосы ила. Разговор с Эдди Силком начал понемногу выветриваться из головы. Так было всегда. Меня успокаивал вид песчаных отмелей, протянувших свои белые пальцы к бледно-зеленой воде, и шум волн, накатывающих на них. Все было точно таким же, каким я это увидел впервые, за несколько дней до своего двенадцатилетия. Мой отец умер за три месяца до этого, а мать покинула нас гораздо раньше. Таппамор, серые развалины георгианских времен в окрестностях Блэк-Вотер, был сокрушен плющом и кредиторами. А я был маленьким задиристым мальчишкой с копной светлых волос, чемоданчиком в руке и письмом в нем, написанным моим отцом.

Генри сказал мне о содержании письма много позже. Они с отцом встретились во время войны и подружились. Мой отец проникся таким восхищением к Генри, что решил: он лучший из всех, кому можно доверить воспитывать двенадцатилетнего мальчишку, платить за его обучение в обычной школе и подготовить его переход в мир взрослых. Чтобы платить за мое содержание в школе десять тысяч, Генри вложил от моего имени средства в предприятие в «Саут-Крик». В словах Поула, которые он повторял давно, с детства, была доля правды. Уже в пятнадцать лет я был партнером без права голоса в нашем деле и действительно присматривал за лодками его отца.

Устье все расширялось, справа и слева. Над песчаными пляжами летали кулики, а в самом водовороте плавала пара бакланов. Мили через две берега внезапно отступили и мы, проскочив песчаные отмели, вышли в открытое море.

— Так что же здесь происходит, Генри?

Он предпочел не услышать моего вопроса. Но я знал, что ответа надо подождать.

Ловушки для омаров ставились за линией прибоя, у подножия черных скал Оар-Хэд. Я подогнал лодку к желтому буйку с нанесенными по трафарету буквами «MacF». Подтянув его багром, Генри закрепил конец снасти за лебедку и начал ее вытягивать.

На первой снасти было шесть круглых ловушек. Ни в одной не оказалось ни одного омара. Левой рукой я выбрасывал крабов и насаживал на крючки вонючую макрель, которую мы использовали как приманку.

— Совсем ни черта не осталось в море, — проворчал Генри. Мы подошли к следующему буйку. Здесь оказалось два омара. Один — во второй ловушке, другой — в шестой, последней. Насаживать макрель одной, да еще левой, рукой было трудно, и я порядком устал. Поэтому с облегчением увидел последний буй, мелькающий под самыми скалами, и удовлетворенно вздохнул, перестав гнуться над банкой с наживкой.

— Ах ты, подлец! — вскричал Генри позади меня. Я обернулся. У него в руках был громадный омар, шевелящий огромными клешнями, размером с детскую боксерскую перчатку.

— Семь фунтов, и ни унцией меньше, — прикинул Генри. Работая, он во все горло распевал песню. Когда все было закончено, я развернул нос лодки на бело-красный дневной навигационный створ у Криммер-Пойнт. Солнце сверкало на голубой поверхности моря. Я облокотился на румпель[11].

— Семь фунтов. А может быть, и восемь, — ликовал Генри. Его глаза блестели. — Не думаю, что они видели такого. — Он потрепал меня по здоровой руке. — Чудесно, — добавил он.

Я отлично изучил настроения Генри. Сейчас он доволен, значит, будет рассказывать. И я повторил свой вопрос:

— Так кто же это побил твои лодки?

Вокруг его глаз сбежались темные морщинки. Он посмотрел на поднимающееся солнце.

— "Си Хорз Лэнд", — ответил он, — компания из Лондона.

— Что?! — уставился я на него.

— Это началось с пару месяцев назад, — начал Генри. Его лицо было угрюмо, и брови сурово сдвинулись. — Началось с того, что здесь появился отвратный маленький сутенер в шикарном костюме на автомобиле «ягуар». Оставил свою визитную карточку. Предлагал купить все сразу — землю, дом, имущество и все такое. Я послал его подальше.

Он зло набивал табак в трубку, будто давил того самого, в шикарном костюме.

— Позвонил через неделю. Я повторил ему то же самое. Тогда он спросил меня о страховке. Я ответил, что это не его дело.

— Страховке? — переспросил я.

— Он интересовался, застрахован ли я на приличную сумму.

— Понимаю.

Генри ненавидел разговоры о деньгах и все думал, что миром правят джентльмены.

— Но такие компании не суются в не слишком преуспевающий бизнес!

— А эта суется.

— Ты сообщил обо всем в полицию?

Генри наклонился над комингсом[12], чтобы закурить сигарету, которую достал из своего стального портсигара.

— Конечно, — ответил он. — Я сказал им: мне кажется, что лодки не сами упали вниз от ветра, а их туда столкнули. Они приехали, посмотрели и пришли к выводу, что это, вероятно, дело рук моих бывших работников, недовольных мною, а может быть, действительно виноват ветер.

Дым от сигареты обвивал его лицо и уходил вдаль, в голубой залив.

— Ветер дул в другом направлении. И у меня не было работников, недовольных мной.

Это было верно. Генри очень лоялен и добр к своим рабочим. Я спросил:

— Ну и что ты собираешься делать со всем этим? Глаза Генри остановились на семифунтовом омаре, лежащем в ящике для рыбы. И это был уже не ясный, жизнерадостный взгляд, а жестокий, холодный, расчетливый прицел, который, будь я командиром подводной лодки, заставил бы меня всплыть на поверхность и поднять белый флаг.

— Я позвонил этому типу. Сказал, что хочу подъехать и поговорить с ним, но он не пожелал дать мне свой адрес. Тем не менее все в порядке. У меня есть небольшой план.

— Что за план?

— Есть план. — Его лицо снова стало непроницаемым. И я понял, что передо мной тот самый Генри, который хочет доказать всему миру, что не утратил своей хватки.

У меня на кончике языка крутились слова о том, что как-никак я все-таки его компаньон, а Мэри — его жена. Но у Генри были твердые принципы не посвящать никого в свои дела. Я знал: пока он сам не захочет говорить, назойливость младшего компаньона только ухудшит дело.

Я прибавил газ, и мы в молчании направились к «Саут-Крику».

Эту ночь я спал в Пойнт-Хаузе, маленьком кирпичном коттеджике в миле от «Саут-Крика». Я купил его лет десять назад, заплатив меньше, чем за подержанный автомобиль. В гостиной на стенах висели две картины с изображением гусей. На плитах пола приятно поскрипывал песок. Это место этот поросший травой холм были так далеко от гонок яхт-двенадцатиметровок и светского лоска Сиднея. Самое прекрасное место для того, чтобы не думать о таких людях, как Камилла или Хонитон.

Я проснулся рано, сварил двойной крепости кофе и долго слушал жалобные крики чаек над желтыми отмелями. Потом вышел, завел свой старый серый маленький «лендровер» и поехал на пристань.

Офис был пуст. Электронные часы на стене показывали 7.40. Я сел за стол Генри и просмотрел его адресную книгу: имена, номера телефонов и визитные карточки. На одной черным и синим цветом были нанесены стилизованные изображения парусной лодки и пальмы. Большими буквами было написано название компании «СИ ХОРЗ ЛЭНД». В нижнем левом углу стояло имя — Торренс Рейстрик, а в нижнем правом углу — телефонный номер. Адреса не было.

Я поднял трубку старого бакелитового телефонного аппарата и набрал номер в Лондоне. На другом конце послышался заспанный голос.

— Гарри? — спросил я.

— О Боже, — простонал голос, — что ты хочешь от меня, да еще в такую рань?

Гарри Чейз и я — мы вместе ходили в школу. Сейчас он был криминальным репортером газеты «Гардиан», страдал неудержимой тягой к специальному пиву «Карлсберг» и сигарам «Том Тэмб». Он иногда проводил свой отпуск у нас в «Саут-Крике» на более чем льготных условиях. Бывало, мы обедали с ним в Лондоне. Тогда он рассказывал мне свои криминальные истории.

Я сказал, что хотел бы иметь информацию о компании «Си Хорз Лэнд».

— Никогда не слышал о такой, — удивился он. — А в чем дело?

— Пока еще не знаю. У тебя сохранились друзья в полиции?

— А ты все еще ходишь под парусом?

Я продиктовал ему номер телефона с визитной карточки.

— Можешь по телефону раздобыть адрес?

— Это номер, установленный в автомобиле.

— Как же тогда найти владельца этой компании и ее местонахождение?

Он вздохнул:

— Мне надо этим заняться?

— Если собираешься походить на яхте этим летом.

— Позвоню тебе позже, — сказал он и положил трубку.

В течение всего дня телефон беспрестанно трезвонил. Главным образом это были владельцы, пекущиеся о своих лодках. И в девять часов, когда я уже собирался сварить себе вторую чашку кофе, я поднял трубку и услышал мягкий уверенный басок:

— Мартин? Это Джек Арчер. Звоню по поручению яхт-клуба «Пултни».

— Да, — сказал я.

Джек Арчер, небольшой румяный мужчина, был директором «Пэдмора и Бейлис», крупнейшей в Британии фирмы, строящей яхты. Сейчас он входил в комитет яхт-клуба «Пултни», недавно основанного и городке в семидесяти милях отсюда. Очень толковый и честолюбивый человек. И мне было приятно, что он мне позвонил, и особенно приятно было услышать его предложение.

— Кубок Айсберга, — сказал он. — Я... мы в клубе... были бы очень рады, если бы вы приняли участие.

Кубок Айсберга, совсем недавно учрежденный, без сомнения, не относился к гонкам первой величины.

— Не уверен, что смогу.

— Из-за сломанной руки?

Арчер всегда и все знал. Он наверняка знал и о моей стычке с Хонитоном.

— Я знаю, что вы сейчас не в лучшей форме, но почему не попытаться? И уж конечно, вам не помешает участие в отборе на Сенаторскую гонку, не так ли?

— На каких яхтах пойдем?

— На «Беилис-345», — ответил он.

Я быстро прикидывал. Арчер как-то не слишком уверенно просил меня, известного яхтсмена, участвовать во второстепенных гонках на яхтах, которые построила его компания. Это, конечно, сделает ему хорошую рекламу.

— Семь с половиной тысяч долларов победителю, — добавил Арчер. Для нашего предприятия семь с половиной тысяч были бы очень кстати, а я оказался бы полезным Арчеру, потому что гонка есть гонка, даже если это всего-навсего Кубок Айсберга.

— Хорошо, — сказал я, — благодарю вас, согласен.

— Отлично! — с энтузиазмом подхватил этот маленький румяный человечек. — Отлично!

Я позвонил Чарли Эгаттеру и спросил, может ли он участвовать сам и сумеет ли быстро собрать команду для гонок. Чарли был моим другом еще с тех пор, когда мы с ним на одной яхте участвовали в Британском Капитанском Кубке. Кроме того, он проектировал яхту «Бейлис-345», а поэтому был бы полезным человеком на борту. Чарли ответил, что может. Как только я положил трубку, в дверь просунулась голова Тони. Он искал Генри.

— Зайди на минутку, — пригласил я.

Он сел. Стул под ним казался очень маленьким.

— Тони, — задал я ему вопрос. — Что здесь происходит?

— Все кругом — крысиное дерьмо, — ответил Тони. Он достал щепотку табака «Олд Холборн» и завернул ее в папиросную бумагу. Якорь, вытатуированный на тыльной стороне руки, мелькал перед его лицом, когда он водил языком по краю бумаги, склеивая себе сигарету. Он переспросил:

— В чем дело?

Его окутало плотное облако дыма, когда он затянулся своей тонкой сигаретой.

— Вы видели лодки, те самые, которые оказались там, внизу?

Я утвердительно кивнул. Его серые глаза не отрывались от меня.

— А теперь еще и дизель. Кто-то залил порядочно воды в топливную цистерну, там, внизу, на пристани. Сволочи! Загубили семьсот галлонов! И еще много всяких мелких пакостей. Лодка, которую вы поймали утром. Это же не в первый раз. Уже недели две, как происходит такое. Одна яхта сорвалась и получила страшную пробоину в носу.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

Его грубое лицо оставалось непроницаемым.

— Мы вяжем надежные узлы, спустили воду из баков и не даем лодкам забавы ради разбиваться о камни.

Это верно. Он уже пять лет был бригадиром на нашей маленькой яхтенной пристани и вел дело хорошо, привлекая клиентов прямо-таки косяками.

— Вы видели, чтобы кто-то крутился у пристани?

Он пожал плечами. Одна из черт его характера, которая нравилась нашим клиентам, это то, что он всегда говорил правду, никогда не преувеличивал неприятности, но и не страдал излишним пессимизмом.

— Сюда можно проникнуть многими путями, а днем полно работы. У нас не было денег на охрану. А что можно сделать без нее, особенно в том возрасте, в каком пребывал Генри?!

Дверь офиса снова открылась, и появился худощавый мужчина с седыми усами.

— Извините, джентльмены, — сказал он. — Я приехал осмотреть двухмачтовый кеч[13] под названием «Альдебаран».

Он вытащил из кармана замшевого пиджака сигареты «Ротманс» и закурил.

— Скучновато здесь, верно?

— А что вы хотите посмотреть на этом «Альдебаране»?

— Все, — ответил он, — вот моя карточка.

На карточке было написано: «Мейтс и Бушель, инспекция и оценка».

— А кто заказывал осмотр?

— Один мужчина по имени Поул Уэлш, — ответил худощавый. — Для клиента. Он звонил мне из Австралии.

Я был так ошарашен, что не сразу понял, что сижу с разинутым ртом.

— Можете вы показать мне его?

— Какого дьявола будет Поул Уэлш делать со всем этим? — На широком лбу Тони появились морщины: он был озадачен.

— Вы должны получить разрешение от Генри, — сказал я. Генри сидел за столом в кабинете. За ним к самому потолку поднимались кипы папок. И весь стол был завален бумагами.

— Приехал инспектор, хочет осмотреть «Альдебаран». Говорит, его прислал Поул Уэлш.

— В самом деле, — Генри выдвинул вперед челюсть, — это, наверное, серьезно.

— А зачем Поулу Уэлшу «Альдебаран»?

— Он продает его. Знаешь, Мартин, мы в трудном положении. Нет денег. Поул Уэлш шесть недель назад написал мне и просил передать ему права на судно. Я согласился.

— Вот теперь ясно.

Как и Тони, Генри выглядел встревоженным.

— Я продаю ему судно, потому что нам нужны деньги. Он только использует мое имя. Я знал, что тебе это не понравится. Но деньги нужны немедленно. Если бы я спросил себя, что бы ты ответил?

— Найди деньги где-нибудь еще.

Генри ответил:

— Правильно. Только денег больше взять негде. Поул спасает наше дело.

Я стоял и смотрел на его лицо, которое теряло твердость. В глазах было виноватое выражение, прежде я никогда его не видел таким. То, что Генри сделал, по его мнению, было наилучшим выходом. Но теперь его грызло чувство вины.

— Пятьдесят тысяч фунтов, — сказал он. — Столько он дает. И если он успеет продать «Альдебаран» прежде, чем тот совсем развалится, денег будет еще больше. Пойдем посмотрим на этого инспектора.

Лучше было не спрашивать, зачем Поул придумал эту сделку: Генри не тот человек, который раскрывает чужие секреты.

А вот я как раз наоборот. Поул был богат, но и он не выложит пятьдесят тысяч просто так, под видом благотворительности. Я всю жизнь наблюдал за Поулом. Здесь что-то было не так.

Я пошел за Генри по причальной стенке к месту, где стоял «Альдебаран». Его подгнивший корпус напоминал мне брюхо кита. Инспектор лазил по судну и шилом протыкал доски, пробуя их крепость.

— Много работы, — пожаловался он. — Очень много работы. Однако хорошая лодка.

Генри улыбнулся ему так, как улыбаются сумасшедшим, и ушел заниматься своими делами, а я отправился обратно в офис.

В четверть первого позвонил Гарри Чейз.

— Ну, ты и забрался! — сказал он. — Чертовски трудно разыскать тебя. Ты теперь мой должник.

— Посмотрим, — засомневался я.

— Значит, так, компания называется «Си Хорз Лэнд»...

— Я знаю...

— Она зарегистрирована на острове Мэн. Все как полагается: директора, банковский управляющий и адвокат. Больше ничего не смог узнать, кроме адреса, куда телефонная компания посылает свои счета.

— Так куда же?

— Двадцать два. Верхний ярус. Уотерфронт. Саутгемптон.

— Спасибо. Пошлите нам все ваши данные, и мы посмотрим, что сможем сделать для вас.

Глава 6

Я отыскал Тони Фултона в Барнет-Армс, в унылом здании на не менее унылой улице, где все дома были построены из красного кирпича. Он сидел на стуле в своем обычном углу, потягивал пиво и беседовал с ловцом крабов. Увидев меня, улыбнулся и кивнул.

Я сообщил:

— Мы едем в Саутгемптон.

— Зачем? — спросил он.

— Нанесем визит компании «Си Хорз Лэнд». Я хочу задать им несколько вопросов о людях, которые отвязывают чужие лодки и льют воду в дизельное топливо, которое им тоже не принадлежит.

Он не донес кружку до рта и застыл в такой позе.

— А ты уверен?

— Нельзя ни в чем никогда быть уверенным до конца.

— Чертовски далеко ехать.

— Тогда двинемся тотчас же.

Он смотрел на меня мгновение, а потом вздохнул.

— Теряем время, — пробурчал он, — на нашей пристани полно яхт.

— Мы возьмем твою машину.

Его кадык дернулся, когда он приканчивал свою пинту.

— Иногда я удивляюсь, что ты не связан с Генри кровными узами...

— О?

— Ты такой же упрямый, как он. И почти такой же твердолобый.

— Благодарю вас.

Мы вышли из пивной, забрались в его машину и в редко прерываемом молчании направились в Саутгемптон.

Набережная была одним из новых сооружений, которые владельцы строят в попытке сделать деньги, придав этим заброшенным местам Саутгемптона какое-то морское обаяние. Тумбы на автостоянке имели вид пушечных стволов из фибергласа, а на пустой площадке перед аркадами магазинов стояли две зенитки времен Второй мировой войны. Сама аркада напоминала огромные стеклянные бочки, наполовину погруженные в бетон, смотрящие на мир пустыми глазницами. Дождь покрывал рябью лужи на плитах перед магазинами и струями стекал по стеклам. Внутри были видны скучающие продавцы, тщетно ожидающие покупателей, которые не появлялись здесь, наверное, месяцами.

— Было бы ради чего торчать здесь, — заметил Тони. На втором ярусе, который окружал магазины, шла галерея офисов. Номер 22 был между агентом по путешествиям и яхтенным брокером. На стеклянной двери была изображена модель корабля. Внутри, за зеленым столом, сидела девушка. За ее спиной виднелась еще одна дверь.

— Могу я помочь вам? — спросила она с легким американским акцентом.

— Я хотел бы повидать мистера Рейстрика. Из компании «Си Хорз Лэнд».

— Вы договорились о встрече?

Она была хорошенькая, с серо-зелеными глазами, аккуратно вздернутым носиком и короткими светлыми волосами.

— Нет, — ответил я, — мы из «Саут-Крика». Взгляд серо-зеленых глаз сразу стал острым.

— Как о вас доложить?

— Мистер Деверо и мистер Фултон с яхтенной пристани «Саут-Крик» хотят видеть мистера Рейстрика.

Ответа не последовало. Где-то в задней части офиса хлопнула дверь.

— Сожалею, но мистера Рейстрика нет.

Я сделал два шага вперед и толкнул дверь, ведущую в кабинет. Девушка закричала:

— Эй!

Но я уже проник в заднюю комнату офиса.

Наружные стены были стеклянными. За стеклом был узкий внешний длинный балкон вокруг здания, куда и выходила задняя дверь офиса. Она была приоткрыта, потому что какой-то черноволосый мужчина только что вышел из нее и сейчас быстро убегал по балкону прочь.

Я тоже вышел на балкон. Были слышны шаги убегающего, гулко отдающиеся на стальных плитах. Он был в темном костюме, и, когда обернулся, я успел рассмотреть белое жирное лицо с черными усами.

Совсем нелегко бежать, когда у вас рука вроде гипсовой гири. Я заорал:

— Тони!

И тут же услышал топот ног по стальному настилу рядом с собой.

— Лови его!

Тони бросился вперед. Он бегал очень быстро. Они оба скрылись из виду, спустившись по спиральной лестнице в конце этого внешнего балкона в викторианскую боевую башню, стоявшую на углу здания.

Девушка вдруг оказалась рядом со мной. Она сказала:

— Думаю, он вышел выпить кофе.

Я быстро взглянул на нее: она явно торжествовала.

— Он что-то очень спешил, — ответил я и отправился по узкому балкону вслед за теми двумя.

Вход в боевую башню вел через темную арку. Оттуда несло мочой. Спиральная лестница спускалась в темноту. Мои шаги гремели по ней.

Внизу кто-то застонал.

На стоянке машин раздался визг стартера, а потом и скрип покрышек по асфальту. Ниже меня, в двух оборотах спиральной лестницы, на перилах повис какой-то темный силуэт.

Я быстро сбежал вниз. Это был Тони. Я схватил его за рубашку и вытащил обратно на ступени. Его крупное лицо побледнело. С правой стороны виднелась кровь. Правый глаз был залит кровью, левый, к счастью, оказался в порядке, но был полуприкрыт.

— Эта сволочь перехитрила меня.

Он в бессилии оперся на меня, и я помог ему подняться по лестнице.

Все еще шел дождь, но дневной свет был достаточно ярок, чтобы рассмотреть длинный рваный порез на лице Тони. Я завел его обратно в офис. Девушка ждала снаружи.

Она оцепенела. Да и каждый оцепенел бы, увидев столько крови. Мы зашли во внутреннее помещение, она принесла воды и промыла рану Тони. Когда она спускалась вниз, в туалет, я пошел за ней, чтобы убедиться, не делает ли она что-то для Рейстрика. Девушка иронически наблюдала за мной, наклонившись над ванной.

— Дайте мне домашний телефон Рейстрика, — потребовал я.

— Он не сообщил мне номера. — Ее взгляд был тверд. — Я работаю здесь всего неделю.

Мы снова вернулись в офис. Она написала на листке бумаги лондонский номер.

— Мне кажется, что я не буду здесь больше работать. Вот номер компании, с которой мистер Рейстрик очень много говорил по телефону. Я знаю, что он получал от них указания. Может быть, они помогут вам решить вашу проблему. И будет лучше, если вы не скажете им, кто вам дал этот номер.

Я написал ей телефон «Саут-Крика».

— Может быть, вы позвоните, если мистер Рейстрик вернется? Она улыбнулась вполне привлекательной улыбкой, но ничего не сказала.

Я вывел Тони из офиса, и мы поехали в «Саут-Крик». Его глаз распух.

— Поймать бы этого ублюдка, чтобы прикончить его, — тихо негодовал он.

Его лицо было мрачно и искажено от боли. Челюсть выдвинулась вперед, как таран боевого корабля. Он ехал и молчал, глядя из окна машины на пригородные пейзажи.

Я остановился у телефонной кабины, набрал номер, который дала нам девушка. Ответил женский голос:

— Компания «Марин Инвестментс».

— Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из директоров.

— По какому вопросу?

Я колебался. Если я скажу что-то не то, меня просто отошьют. Но можно было ответить и прямо, что я и сделал:

— Разговор пойдет о продаже яхтенной стоянки в «Саут-Крике».

— Кто говорит, как доложить?

Я назвался.

Наступила пауза, потом послышался мужской голос:

— Алло! Что мы можем сделать для вас? — Тембр был глубокий и сочный.

— Кто это?

— Джеймс, — ответил голос, — твой кузен Джеймс. В первый момент я остолбенел, ничего не понимая. Джеймс де Гроот был моим кузеном, директором целой дюжины компаний, и его имя постоянно мелькало на страницах деловой прессы.

— Ну, — спросил он, — чего ты хочешь?

— Ты ведешь дела с компанией с острова Мэн, которая называется «Си Хорз Лэнд»?

— Я? — В его вопросе послышались нотки осторожности. Я начал понемногу нажимать и сказал:

— Не удивлюсь, если узнаю, что это ты сказал своим друзьям из «Си Хорз Лэнд» о хорошеньком участке на побережье, который называется «Саут-Крик» и который можно выгодно использовать. Можешь передать им, что он не продается. А еще скажи, что существуют законы против захвата и порчи чужой собственности. Завтра же я сообщу полиции твое имя и имя твоего дружка Терри Рейстрика.

— Я не совсем уверен, что понимаю, о чем ты говоришь, — недоумевал Джеймс. — И думаю, тебе будет нелегко доказать эти голословные обвинения.

— Докажу, — ответил я. — Так и передай своим друзьям.

Положив трубку, я вернулся к машине. Тони спросил:

— Что там случилось?

— Объявлена война, вот что.

Я не осмелился предстать перед Генри или Мэри, поэтому Тони высадил меня прямо в Пойнт-Хаузе. Мой кузен Джеймс сделал кучу денег, действуя на грани дозволенного в деловом мире, и мой приятель Гарри Чейз как-то дал мне понять, что им интересуются компетентные органы. Хотя все это было несколько загадочно — компания «Си Хорз Лэнд» против «Саут-Крика» — силы были слишком уж не равны.

Я направился к дому через дюны, словно предчувствуя, что с этого дня начнется серьезная борьба.

Глава 7

Моя кровать в Пойнт-Хаузе стояла как раз под скосом крыши. Ветер бился в окно и стучал в дощатую дверь, а стропила скрипели, как суставы пальцев. Я постарался выкинуть Джеймса с Рейстриком из головы и заснул как убитый.

Проснулся я от стука в дверь, а затем услышал, как кто-то звал меня.

— Я здесь, — отозвался я, вскакивая с кровати и открывая дверь. Это был Тони Фултон. С длинной повязкой на глазу он выглядел бледным и изможденным. Войдя, он оглядел неотделанные стены, печь, полки с книгами. Наверное, ему по душе более комфортабельные условия.

— Который час?

— Девять.

Я прошел к раковине в углу комнаты и облил голову холодной водой.

— Пошли скорее, — торопил он. — Генри исчез!

— Как это исчез?

— Около шести пошел на лодке проверить ловушки для омаров. С приливом вернулся, принес снасти домой. Мэри сказала, что он заранее упаковал чемодан. Взял мотоцикл. Мне надо торопиться обратно. Они там все с ума посходили.

Я быстро натянул джинсы и свитер, неловко управляясь с больной рукой. «Лендровер», фыркнув, завелся, и я попер прямо через дюны, как танк.

У Генри была такая теория, что если вы никому не говорите, куда и когда вы собираетесь, то будет потеряно меньше времени на сборы и ненужные разговоры и проводы. Может быть, это и было полезным качеством для командира миноносца, но совсем не годилось для семейной жизни.

* * *

Солнце встало, и ветер утих. С болот несло запахом плесени. Я выскочил из «лендровера» и побежал к дому. Мэри была в саду. Стоя на коленях, она при помощи сломанного кухонного ножа выковыривала первую траву, которая пробивалась сквозь щели уложенных на дорожку плит. Она ненавидела эту работу, но когда случалось что-то плохое, принималась за нее, будто это могло помочь.

— О, — воскликнула она, — хэлло!

Но так и не подняла головы.

— Я слышал, Генри куда-то уехал, — выпалил я, совершенно не стараясь сделать это мягко и тактично.

— Уехал, — ответила она резким и неприятным голосом. — Не стоит волноваться. Он и раньше так делал.

Верно. Не в первый раз Генри оставлял ее на меня, хотя в этом не было особой нужды. Она старательно вытаскивала из земли длинные корни. Лезвие ножа сломалось и поранило ей руку. Она села, глядя на кровь, текущую из ранки.

— Ax, — воскликнула она, — вот досада!

Она повторила это несколько раз, будто слова приносили ей облегчение. Было неприятно видеть сильную женщину столь убитой и беспомощной. На секунду я почувствовал дикую злобу на Генри. Я взял ее за здоровую руку, поднял и отвел на скамью из тикового дерева, стоящую под розовым кустом. Она все время повторяла:

— Вот досада!

— Пустяки, — утешал ее я. — Я уже говорил со многими людьми. Все будет в порядке. Мы с Тони все сделаем как надо.

Она подняла голову. Седые волосы прядями свисали по обеим сторонам лица, голубые глаза были печальны.

— Дело не в этом предприятии. Дело в нем самом. Он уже не молод. У него слабое сердце.

Тут от ворот послышался приветственный возглас. Это Эмили Джонсон, племянница Мэри, которая летала на бипланах «Тайгер Мот» и частенько наведывалась сюда выпить чаю и поговорить о розах.

Я поднялся. Мэри любила Эмили, а Эмили знала, как приободрить ее.

— С ним ничего не случится, — пообещал я, уходя. И поскольку я разобрался с Джеймсом, то был уверен, что говорю правду.

Пока!

* * *

Это была трудная неделя. Кубок Айсберга начинался в следующий вторник, и мне полагалось сделать последние приготовления к нему. От Генри не было никаких известий. Утром в субботу зашел Тони. Шишка у него на лбу немного опала. Он сел, свернул сигарету и долго возился с зажигалкой, пока она наконец не сработала.

— Ну? — спросил я.

— Этот инспектор. Который осматривал «Альдебаран». Он дал хорошее заключение.

— Он что, слепой?

— Считайте, что «Альдебаран» продан, — сказал Тони. — Вот так.

Я кивнул. Это была и в самом деле для Генри и Мэри неплохая новость. Для покупателя же она могла стать менее приятной. Но это уже проблема инспектора.

— Мы потом с тобой выпьем по этому случаю, — пообещал я. Тони улыбнулся широкой заговорщицкой улыбкой. Это было добрым знаком для всех нас. За последние пять лет мы отвыкли от добрых вестей. Тони вышел, оставив на столе газету, которую каждое утро привозил из Маршкота. Я по старой привычке тут же открыл последнюю полосу, чтобы посмотреть, что происходит в мире скоростных яхт.

Материал помещался справа, в верхнем углу. У меня даже вспотели руки, когда я читал эту заметку. В ней говорилось, что человек, известный в мире яхтенных гонок, все время занимался тем, чем не стоило бы гордиться.

Статейка была довольно бесхитростной и называлась: «ЗВЕЗДНАЯ ГОНКА ПРОВАЛИЛАСЬ». А ее героем оказался некий Мартин Деверо яхтенный рулевой, чьи агрессивные инстинкты известны всем; это он утопил двенадцатиметровую яхту стоимостью в полмиллиона фунтов, повредил другую и был отстранен от участия в гонках. Спонсоры потеряли желание продолжать это дело, и все развалилось... Да, такой газетной заметкой не стоило гордиться.

Я перечитал ее дважды, решил, что с меня хватит, уселся и стал смотреть на Инид, которая печатала на машинке. У нее было бледное лицо, прямые волосы и красный нос. Она все время сморкалась в платок из-за простуды, которая была у нее круглый год. Я сидел и думал о шикарных длинных загорелых ногах Камиллы, лазурных небесах Сиднея и ослепительно белых парусах яхт во время гонок. Да, Деверо, все это у тебя было, но теперь трудно восстановить свою репутацию и попасть в престижные гонки.

Инид снова высморкалась и развернула свой носовой платок, отыскивая на нем сухое место. Зазвонил телефон.

— Доброе утро, доброе утро, — произнес голос Джека Арчера на другом конце провода, свежий, как дуновение ветра. — Все будет в порядке к следующей неделе? Рука и все такое?

— Рука в повязке, но все нормально, — ответил я и сделал паузу:

Джек Арчер был деловой человек и едва ли стал бы тратить время на телефонный разговор, чтобы справиться о моей руке и здоровье.

— Читали газету? — спросил Арчер. — Мы увеличиваем число участников гонки на следующей неделе до десяти, о'кей?

— Хорошо, — ответил я. А что я мог сказать? — Кто еще участвует?

— Жак ле Бретон и Поул Уэлш. Он сейчас свободен.

Я дважды глубоко вздохнул. Потом спросил:

— Арчер, для чего вы это делаете. Полагаю, для рекламы?

— Конечно. Спонсоры очень довольны. Отличная пара соперников — вы и Поул. Деверо разбивает шансы Уэлша, чтобы этот Поул остался с носом. Всем интересно. Репортеры бесятся. Сделаете так?

— Естественно, — отрезал я и бросил трубку.

Арчер был прав насчет репортеров. Телефоны не умолкали все утро. Я им говорил, что возлагаю большие надежды на Кубок Айсберга, уверял, что люблю Поула Уэлша как брата и соображал, как мне устроить ленч в Барнет-Армсе, чтобы избавиться от гадкого привкуса лжи во рту.

Я уже направлялся к двери, когда Арчер позвонил снова.

— Кстати, — сообщил он, — уж если вы так добры к нам, то и я хочу сообщить вам приятную новость. Комитет Сенаторского Кубка интересуется вами.

— Не могу в это поверить, особенно после сегодняшнего утра.

— Подождите минуту, — сказал Арчер. — Они также интересуются Поулом Уэлшем. И вот еще что. От того, насколько хорошо вы будете выглядеть в Кубке Айсберга, зависит, закажут вам билет в Штаты или нет.

Я переждал, чтобы глотнуть немного кислорода.

— В Штаты?

— Да, — подтвердил Арчи. — Еще целых шесть недель, конечно. Время есть. Хонитон тоже в составе комитета. Но они хотят пригласить вас.

— И идти на яхтах «Бейлис-345»?

— Да, конечно. Очень перспективная модель. Кислород наконец проник в мои мозги. Я засмеялся.

— Вы так трогательно заботитесь о моей карьере, что это прямо ошеломляет меня.

— Блюду свой интерес. Так же, как блюдет его ваш друг, надутый Хонитон. Я боролся за вас, Мартин. Мы верим в вас.

— Спасибо, — сказал я и повесил трубку.

Я сидел в кресле в офисе, смотрел в окно и думал об Арчере и Хонитоне, которые борются за Деверо и Уэлша. Это что, честная спортивная борьба, предшествующая матчевым гонкам?

Открылась дверь, и вошла Мэри. Она выглядела чуть получше, чем неделю назад.

— Взгляни на это, — сказала она и бросила на стол почтовую открытку. На лицевой стороне была картинка, а на обратной написано: «Я в Испании. Пилюли принимаю. С любовью Г.»

— Он в Испании. Старый дурак! Почему бы ему не сказать все это мне до отъезда? Я хоть немного бы меньше беспокоилась. Ну, теперь чуть отлегло.

Я обнял ее за плечи, счастливый оттого, что Генри положил конец ее беспокойству. Но он еще тогда, в лодке, сказал мне, что у него есть план. И это не было просто словами. Я верил, что Генри готов сделать все, чтобы Мэри оставалась счастливой. Но на этот раз, пожалуй, я меньше всего догадывался о том, что задумал Генри.

Глава 8

Пултни — одна из больших британских рыбачьих деревень, только немного испорченная прогрессом. Теперь рыбачат уже немногие, потому что в Ла-Манше почти не осталось рыбы. Но там сохранилась отличная подковообразная гавань с хорошей причальной стенкой из серого камня. Это место более, чем Маршкот, подходило для яхтенной стоянки, потому что крутые улочки, где раньше жили рыбаки, теперь населяли богатые люди, которые любят яхты и джин с тоником, но именно в таком порядке: сперва яхты. Невилл Спирмен, который держал яхтенную стоянку примерно в миле вниз по берегу, в Новом Пултни, мог брать за место дороже, чем кто-либо другой к западу от Солента. А бывшие рыбные склады, выходящие на пристань, теперь были заполнены не рыбой и сетями, а яхтенными брокерами и мелочными торговцами. Здесь жил и Чарли Эгаттер.

Чарли Эгаттеру, худому мужчине с лицом, состоящим из одних вогнутостей было около тридцати. Его темные волосы торчали во все стороны, как колючки морского ежа. В свое время он был очень хорошим рулевым, а теперь — тактик яхтенных гонок, каких поискать, и один из лучших проектировщиков гоночных яхт в мире.

Я вытащил его из офиса, и мы вышли на причальную стенку. Был серый день, свежий ветер в пять-шесть баллов срывал белую пену с черных волн за входом в гавань. Флаги яхт-клуба на мачтах из темного кедра полоскались на свежем ветре.

— Поговорим в пивной, — предложил я.

— Хорошо. — Чарли посмотрел на яхт-клуб с отвращением.

Мы прошли в другой конец причальной стенки, в Мермэйд. В баре столы были все в пятнах, а потолок от табачного дыма стал бронзового цвета. Чарли поздоровался с четырьмя или пятью пожилыми мужчинами, сидящими в углу. Он заказал нам по пинте пива. Мы выпили.

В бар вошли трое здоровенных мужиков. Самый большой из них был Скотто Скотт из Новой Зеландии. Он ухаживал за яхтами, которые принадлежали Чарли. А двое других — Нодди, мачтовый, и Слайсер, матрос на фордеке. Я заказал пива и им, и мы начали разговор. Но мои мысли были не здесь. Я невольно думал о том, как встречусь на этой гонке с Поулом Уэлшем.

После ленча я покрыл повязку на руке водонепроницаемой тканью, и мы пошли к Спирмену, где на причалах стояли гоночные яхты. Джек Арчер уже ожидал нас у причала, румяный, одетый в блейзер и серые фланелевые брюки, он вышел вперед и всем крепко пожал руки. Его маленькие блестящие голубые глазки сверкали.

— Рад видеть вас, прекрасно, что вы пришли. — Он подмигнул. — Уэлша еще нет.

У понтона выстроились яхты. Они были изящные, длинные и острые, как наконечники копий. Мы прошли вдоль лодок. Оператор телевидения с цепким взглядом все время снимал нас.

— Хорошие лодки, — признал я.

Чарли согласно, без ложной скромности кивнул. Он спроектировал тридцать четвертую модель быстрой и маневренной. Ее длина по ватерлинии была тридцать футов, что обеспечивало теоретическую скорость около восьми узлов. Но как большинство лодок, которые проектировал Чарли, она могла нестись по воде и с большей скоростью.

Берега бухты широко раскинулись по сторонам. По мокрым сходням мы сошли в одну из лодок и, заведя мотор, направились к выходу из гавани. Румпель в моих руками ожил. Потом подняли парус и все сразу куда-то отошло: кузен Джеймс, Поул, Хонитон, Генри и почтовая открытка. Реальностью стали ход лодки, дрожание снастей и крен палубы под ногами. В матчевых гонках идет борьба один на один на яхтах одного класса. Во многих других видах гонок шкиперы могут использоваться техническими средствами, чтобы добиться преимущества над противником. В матчевых гонках не бывает технических преимуществ. Вы выигрываете, если умеете заставить яхту идти так быстро, как она может, и, выполняя правила, добиваетесь победы над противником.

Мы шли на яхте «Бейлис», пробовали ее, меняли галсы, пока Нодди и Слайсер не выбились из сил. Мы придерживали яхту, чтобы определить снос, прикидывали по диаграмме, как близко к ветру можно держаться, чтобы выжать наибольшую скорость. Вывели яхту в открытое море, где бушевали вокруг скал приливные волны, и смотрели, как будет она себя вести в этих условиях.

Чарли все это записывал. Мы возвращались, поставив спинакер[14]. На причале нас ожидали двадцать или тридцать человек. Некоторые вели съемку.

— Мы подойдем на парусе, — сказал я.

Обычно яхты входят на стоянку на двигателе. Куда как эффектнее подойти к ней под парусом, но это и гораздо сложнее. Чарли посмотрел на меня, потом на операторов и озорно улыбнулся. Скотто, которому часто приходилось чинить яхты после подобных представлений, проявил меньше энтузиазма. Ветер дул в правый борт поперек курса. Нодди и Слайсер убрали спинакер.

С правого борта открылся длинный проход, весь уставленный яхтами. Они стояли очень тесно. Я направил нос яхты в этот коридор. Скотто тут же отпустил шкот[15]. Мы начали разворачиваться в проход. Я отдавал короткие команды, а Скотто мастерски управлялся с парусами. Лодка медленно продвигалась вперед.

— Пусть так идет, — одобрил я.

Мы постепенно втягивались в узкую щель между стенкой и стоящей рядом яхтой. Нос прошел в половине фута от стенки. Яхта точно вошла в самую середину маленького дока. Не было слышно ни звука, если не считать стрекотания камер на причальной стенке.

Мы посидели в лодке еще секунд десять, позируя. Потом Нодди и Слайсер сошли на берег с причальными линями.

— Чертов сумасшедший ирландец! — выдохнул Чарли.

Когда Деверо командует яхтой, «чертов сумасшедший ирландец» это как раз то, что нужно спонсорам. И они его получили.

Еще два часа мы провели, налаживая снасти и сверяясь с контрольным листом, который был у Чарли. Мы закончили в половине шестого, когда уже начало смеркаться. Переговариваясь, все вместе сошли на мол. Конечно, заход в док под парусом — глупый трюк, но он сплачивает экипаж и придает ему уверенность в победе.

В этот вечер в яхт-клубе устраивался прием. Наверное, следовало по крайней мере дважды подумать, прежде чем идти туда. Но это было для меня, и я, надев свежие брюки и блейзер Звездных гонок, чтобы показать, что мне нечего стыдиться, отправился в яхт-клуб.

Зал был полон людей. Когда я появился, жужжание голосов прекратилось. Чарли стоял у бара со стаканом виски в руке. Рядом с ним — Поул Уэлш.

Я сделал глубокий вдох и двинулся напрямик к ним.

— Ходят слухи, вы заделались яхтенным брокером, — начал я.

Он улыбнулся томной итонской улыбкой, которая не смогла скрыть блеска его карих глаз.

— Каждый живет, как может.

— Ну, а почему «Саут-Крик»?

Он ответил:

— Потому что это — очень большие возможности.

Он отхлебнул виски и добавил:

— Нереализованные возможности.

— И вы как раз собираетесь реализовать их?

— Кто знает? — пожал плечами Поул. — Столько лет там дело идет ни шатко ни валко, может быть, кто-нибудь и сумеет наладить его.

Я почувствовал, как мое лицо каменеет от злости. Откуда-то сбоку блеснула направленная на меня вспышка. Надо успокоиться, подумал я, ни к чему злиться понапрасну. Заставив себя улыбнуться прямо ему в лицо — лицо греческого бога, — я сказал:

— От вас разит. Пожалейте меня и постарайтесь каждый день прополаскивать свой рот водой с мылом.

Чарли оттащил меня в сторону и попросил:

— Оставь это до завтра, ладно?

Вот почему Чарли никогда не станет матчевым гонщиком. То, что произошло сегодня, скажется на том, что предстоит нам завтра. Никогда не бывает слишком рано вырваться вперед.

Глава 9

Этим вечером спонсоры разработали регламент гонок. Лучшие гонщики выступали по принципу «каждый против каждого», всего получалось девять гонок для любой яхты. Четыре шкипера с лучшими результатами выходили в полуфинал. Мы выиграли все наши гонки, кроме одной, когда нам не повезло с кливером. Поул проиграл нам две минуты и был в ярости от этого. По очкам получалось: мы на первом, он на втором месте.

Вечером в пятницу снова был сбор в яхт-клубе и спонсоры тянули жребий, кому с кем выступать. Арчер вытаскивал билетики из шляпы своими толстыми розовыми пальцами. Он поднял глаза от голубого билета и улыбнулся своей дежурной улыбкой.

— Первый полуфинал, — объявил он, — Уэлш против... Деверо.

По залу пронесся шорох. Головы склонились, чтобы шепотом обменяться мнениями, и несколько репортеров тут же бросились к телефонам. Похоже, спонсоры не зря вкладывали свои денежки.

* * *

Мы провели тихий вечер в Мермэйд, в коттедже Скотто, за обедом, приготовленным его женой Джорджией, уроженкой Тринидада. Потом я под порывами ветра и теплым атлантическим дождем пошел к белому домику Чарли, расположенному в полумиле.

Кровать была удобна, и я очень устал. Но уснуть не мог. Целых двадцать пять лет Поул ненавидит меня животной ненавистью, но это никому не известно. Теперь мы в центре внимания, и не как гонщики, а как личности. Несмотря на всю мою решительность, я все-таки нервничал.

Прогноз погоды на следующее утро обещал юго-восточный ветер от пяти до шести баллов, при порывах до семи. Мы с Чарли выпили черный кофе, съели ветчину, яйца и много тостов с мармеладом. Булыжник на набережной был начисто отмыт дождем, и ветер сильно бил нам в лицо.

Для матчевой гонки ветер был слишком силен. С причальной стенки мы посмотрели на мачту яхт-клуба, ожидая увидеть на ней флаг "Н", что означало бы отмену гонок. Но там бились на ветру два Других флага — голубой и флаг спонсоров.

Я сказал:

— Ну ладно, пойдем, — хотя у меня и перехватывало горло. Яхты, участвующие в гонках, были попарно причалены к стенке. Когда мы спустились в кокпит своей яхты, ветер завыл в снастях. Внизу живота у меня возникло гадкое ощущение, закружилась голова. Через две лодки от нас в задней части своего кокпита сидел Поул в бело-сером мокром кепи. Я будто снова слышал его голос, сообщающий о том, что Генри и Мэри превратили «Саут-Крик» в свинарник. Ветер в гавани срывал с волн белую пену и раскачивал лодки ловцов омаров.

— Штормит, — сказал Чарли.

— Ладно, идем.

Мы отвалили от стенки и пошли по направлению к старту. В сером проеме выхода из гавани линия горизонта была изломана, как зубья пилы. Когда мы подходили к стартовой зоне, ветер стал таким сильным, что валил яхту на борт. Вода, хлеставшая через пиллерсы[16], была зеленой.

Пултни с юга отделяла от Ла-Манша гряда скал, поэтому волнение в гавани ощущалось не сильно. Но линия скал не совсем защищала от ветра, а он в тот день был почти шквальным.

За кормой двигались белые треугольники парусов Поула. Как только он вышел из гавани, нос его яхты начал разрезать белые буруны волн. У меня во рту пересохло. Я глотнул чая из термоса, но это не помогло.

Заработало УКВ-радио. Комитет распорядился взять два рифа на главном парусе. Мы тут же взяли два рифа. Яхта стала меньше крениться от сильных порывов юго-восточного ветра.

Чарли сидел, закутавшись в плащ, красный капюшон совсем скрывал его лицо. Он сказал, взглянув на часы:

— Две минуты до первой пушки.

В матчевой гонке даются два сигнальных выстрела из пушки. Первый — за восемь минут до старта. Он означает, что соперники могут выйти в стартовую зону перед условной стартовой линией, обозначенной двумя большими буями. Вот здесь-то и начинается борьба. Почти всегда матчевая гонка выигрывается и проигрывается на старте. Весь секрет лишь в том, чтобы, умело маневрируя на грани нарушения правил, занять такую позицию, при которой будет достигнуто преимущество перед противником.

В прохладный день и при сильном ветре старт матчевой гонки был чем-то средним между морским сражением и партией в шахматы. Сегодня, при такой хмурой погоде, когда ветер рвал гребешки волн, и серое небо нависло над головой, похоже, предстояла жестокая схватка без всяких компромиссов.

Я видел, как ветер наполнил белые паруса Поула. Прозвучал выстрел первой пушки. Я осторожно вошел в стартовую зону. А Поул выжидал, и его паруса бились на ветру, трепеща и громко хлопая.

— Хорошо стоим, — пошутил я.

Чарли согласно кивнул. Ветер раздувал его волосы. Рисковать в такой день — означало напрашиваться на беду. Поул тоже знал это. Поэтому мы держались поодаль, развернувшись по ветру. Яхты дергались на короткой, злой зыби.

— Три минуты, — предупредил Чарли.

— Поднять паруса! — приказал я.

Загремели лебедки. Паруса пошли вверх, превращаясь в твердые белые крылья. Яхта быстро набирала скорость, идя направо по курсу, и, казалось, летела над поверхностью воды. Мы описали широкую дугу, сделали разворот и пошли очень быстро назад, направляясь к правой части стартовой линии.

— Он берет влево, — остерег меня Чарли.

Я искоса следил за Поулом и был готов быстро сменить направление, потому что путь для меня был открыт. У Поула не оставалось иного выхода, как держаться в стороне. Волны накатывали на нос яхты и глухо разбивались об ее корпус. Справа по курсу болтался на волнах большой надувной буй, обозначавший правую оконечность линии старта.

— Десять, — начал отсчет Чарли. — Девять. Восемь...

Над яхтой комитета гонок показался дым от выстрела пушки, тут же снесенный ветром. Нос яхты врезался в волны, взбивая белую пену.

Мы легли на курс. Поул шел другим галсом. Обе яхты рванулись в серое море, идя сходящимися курсами.

— Мы проскочим, следи за его поворотом, — сказал Чарли.

Я кивнул. Надо было набрать скорость, достаточную для того, чтобы использовать ее при повороте, когда придется изменять положение парусов. При этом необходимо так пройти около противника, чтобы не попасть в полосу ветровой тени, когда он заслоняет вас с наветренной стороны. Это — полезный маневр, но существуют и противодействия.

— Он пошел на поворот, — бросил Чарли.

Краем глаза я видел яхту Поула, который старался пройти у нас за кормой и набрать скорость для поворота. Он с грохотом пролетел мимо, обдавая нас пеной. Но ему придется на некотором отрезке потерять ветер.

— Галс! — приказал я спокойно.

Яхта накренилась, и мы легли на другой галс. Лицо Поула под капюшоном стало темным от злости. Он бросил взгляд на свои паруса, опавшие из-за того, что мы перехватили его ветер. Чарли поднес руку к губам, чтобы спрятать улыбку. Дело было в том, что Поул ошибся. При повороте и проскочил очень далеко. Теперь мы были с наветренной стороны, надежно экранировали его, и он ничего не мог с этим поделать.

Мы шли впереди и чисто обогнули контрольный буй. Когда он сделал свой первый подветренный поворот, его отделяла от нас добрая сотня ярдов крутых серых волн.

— Сделали его, — объявил Чарли.

Я не ответил, потому что весь словно собрался в комок. Никакая гонка не завершена, пока ты не дошел до финиша. Нужно пройти еще круг, а потом целых две гонки, чтобы выйти в финал. Ветер слишком силен, не надо быть чересчур самонадеянным.

Я повернул румпель. Мы обошли буй с правого борта и легли на другой галс.

— Хорошо обставили его, — усмехнулся Нодди.

Я шел круто к ветру. Вода захлестывала палубу. Нодди прав, подумал я, это уже не гонка, все кончено.

И тут я заметил это пятно. Оно было большое, ярдов пятьдесят от края до края, участок моря, где рябь исчезла и гладкая поверхность отливала маслянистым блеском. Моя рука потянула румпель прежде, чем я сообразил, что происходит. Но было поздно. Мы уже находились посередине этого скопления водорослей.

— О Боже, все пропало! — простонал Скотто. Я снова попытался повернуть румпель. Но даже без этого я понимал, что руль полностью парализован.

— Скорость падает, — доложил Чарли.

Цифры на лаге[17] скакали: 6,1, потом 6,5 и 6,1. Лодка прямо застряла в этом месиве. Я взглянул через плечо и увидел, что Поул стремительно приближается.

— Водоросли на руле! — крикнул я.

Скотто свесился над кормой.

— Все забито, — сказал он.

Мы делали все, что могли. Шли задом, орудовали веслом и баграми. Но не в состоянии были избавиться от этих водорослей. Мы проигрывали Поулу уже пять минут.

Скотто спустился в ледяную воду и руками очистил руль от длинных коричневых растений. Мы выпили чаю, а я думал о гонках, которые еще предстоит провести. Две гонки, которые я могу выиграть.

Но что-то было не так. Я говорил себе, что это просто невезение, но плохо, что мы потеряли инициативу. У меня в животе снова возникло неприятное ощущение. Поул хотел присвоить «Саут-Крик», и у него были шансы сделать это. Я не мог справиться со своим негодованием. Я должен был выиграть у Поула.

Мы вышли на левую сторону и теперь, освободившись от водорослей, опять набрали скорость. За кормой тянулась полоса белой пены. Это совсем неплохо, но предстояло выбрать такой путь, который позволил бы начать на этот раз с дальнего конца стартовой линии, где можно использовать порывы ветра.

Чарли объявил:

— Одна минута.

Мы с трудом развернулись на 180 градусов и вышли на стартовую линию у левого буя. Шли на пересекающихся курсах, мы левым, а Поул правым галсом. Брызги разлетались с палубы, как осколки хрусталя.

— Пушка! — сказал Чарли.

Ветер слишком разошелся, и звук выстрела не был слышен. На этот раз мы начали смело маневрировать, не считаясь с сильным ветром. Я волновался и ожидал, что на меня снизойдет спокойствие, то самое холодное спокойствие, которое делает все вокруг ясным.

Но оно все не снисходило.

— Иду направо, — предупредил я.

Я почти не мог говорить, волнение перехватило мне горло. Нам надо сделать еще один разворот и увеличить скорость. Вода заливала палубу, и было ясно слышно, как волны бились о корпус яхты Поула, которая поднималась и опускалась на гребнях волн.

— Время!

Я двинул румпелем. Нос яхты пошел к ветру. Поул не менял курса. Меня прошибло потом: мы могли столкнуться. Когда мы проваливались вниз, я увидел гик его яхты на уровне своих глаз. Я еще потянул румпель на себя. Но поздно: его гик, труба из крепкого сплава, ударил по снастям нашего правого борта. Мы закричали.

У меня в желудке было такое ощущение, будто я проглотил что-то холодное и тяжелое. Но он был прав, так как шел по правилам. Выходило, что это я налетел на него.

Теперь кричали все. Тяжелые детали такелажа с шумом обрушились на нашу палубу. Паруса бились под ветром. Я увидел их матроса, стоявшего на фордеке и со страхом смотревшего на нос своей яхты, ожидая столкновения. Как Билл Роджерс, подумал я. Совсем как Билл Роджерс. И я машинально прижал больную руку к груди, ожидая, что нос их яхты вот-вот врежется в нашу корму.

Но этого не случилось. Яхта Поула вдруг отошла назад. По моему телу струился пот. Я поднял голову. Растяжка, которая удерживает мачту, должна быть крепко натянута и прикреплена к палубе. Вместо этого я увидел безобразные расхлябанные обрывки, болтающиеся на ветру. Нодди закричал.

И тут раздался грохот. Мачта, лишенная опоры, рухнула в подветренную сторону на палубу. Яхта, внезапно остановившись, запрыгала на волнах.

— Надо закрепить ее, — сказал Скотто.

По УКВ-радио послышалось сообщение: «Протест поддержан. Деверо дисквалифицирован. Вторую гонку выиграл Уэлш». Мы начали устранять следы разрушения.

* * *

Лодка зрителей отбуксировала нас в гавань. Это была позорная процессия. Я смотрел на пирс. Там собралось много народа, люди толпились у основания маленького маяка, внимательно глядя в нашу сторону. Я старался делать вид, будто доволен всем.

— Какое невезение! — сказал Чарли. — Они не должны были выиграть.

Я отрицательно покачал головой. Это не было невезением. Здесь явно было что-то другое. Я вышел на вторую гонку нервный, как котенок, ожидающий трепки. Дергался, суетился и в результате потерял мачту.

Поул тоже стоял на причальной стенке, сверкал своей белозубой улыбкой и выглядел спокойно и уверенно. Еще бы, ведь он оказался прав.

Я ускользнул от журналистов, вернулся к Чарли и принял душ. В яхт-клубе снова устроили прием. Я твердо решил туда не ходить. Мы сидели в гостиной и потягивали виски под песню Джона Колтрейна «В эту туманную ночь».

Чарли сказал мне:

— Тебе все же лучше бы пойти, Деверо, и вести себя дипломатично.

Я готов был поспорить с ним, но какой смысл спорить, когда ты знаешь, что человек прав, тем более что полуфинал проигран из-за глупой случайности.

* * *

Эдди Силк был, конечно, на приеме и оставлял сальные отпечатки своих пальцев на бокалах виски, которым угощал яхт-клуб. Он был не единственным, кто не давал мне забыть о моих бедах.

— Хорошо еще, что никто не погиб, — посочувствовал он.

— Этого никогда не случилось бы, — сказал я, глядя поверх его сальных волос.

Сотрудник яхт-клуба, ответственный за связь с общественностью, подошел к микрофону, и я услышал:

— ... директор-распорядитель компании "Водка «Айсберг»...

Бледный мужчина в бежевом костюме поднялся на возвышение в конце зала и стал постукивать по микрофону. Но я не смотрел на этого бледного типа, внимание мое привлекла девушка с темными бровями, красиво очерченным носиком и короткими светлыми волосами. Та самая девушка, которая сидела в офисе на набережной в Саутгемптоне и принимала посетителей. Она тоже смотрела на меня.

Я начал протискиваться через толпу, пока оратор пытался связать водку со спортивным духом. Непроницаемые серо-зеленые глаза девушки сияли.

— Я надеялась вас здесь увидеть. Жду у входа.

Облака разошлись, и лучи заходящего солнца отражались от старых гранитных плит причальной стенки. Белая шелковая блузка девушки и отлично сшитый жакет с медными пуговицами выгодно подчеркивали крутую линию ее груди. На лацкане жакета был значок элитарного яхт-клуба. Мы перешагнули через причальные канаты двух траулеров и вошли в дверь бара «Мермэйд».

Сейчас, когда она ушла с приема, она казалась нервной и неуверенной.

Я спросил:

— Как ваше имя?

— Хелен Галлахер.

Я заказал напитки, и мы сели за поцарапанный стол в углу.

— Не надеялся встретить вас снова, — сказал я.

Она ответила:

— Я пришла специально, чтобы увидеть вас. Хочу задать несколько вопросов.

— Задавайте.

— Зачем вы приезжали в Саутгемптон?

— Мистер Рейстрик интересуется яхтенной пристанью, где я совладелец. Нам предложили продать пристань, а когда мы отказались, у нас начались неприятности.

Она кивнула. Выглядела она совсем несчастной и все время смотрела на исцарапанный стол.

— Но я позвонил по телефону, который вы мне дали, и все неприятности закончились.

Она довольно скептически взглянула на меня своими серо-зелеными глазами и спросила:

— А что вы знаете о компании «Си Хорз Лэнд»?

Что-то необъяснимое проскальзывало в этой девушке. У меня не было причин доверять ей, но и не доверять тоже.

— Я знаю парня, который руководит той компанией, чей телефон вы мне дали. Он любит делать деньги, но не хочет попасть в тюрьму. Я поговорил с ним. Он прикроет все это.

Она с облегчением кивнула, только я не мог понять почему. Выпив свой бокал, она поднялась.

— И это все? — спросил я.

— Это все. Я возвращаюсь одна. О'кей?

Я открыл ей дверь и смотрел, как она, держась очень прямо, перешагивая через причальные канаты, скрылась в дверях яхт-клуба. На фоне больших ржавых траулеров ее фигура казалась маленькой, хрупкой и одинокой.

Я выпил еще полпинты. Наш разговор оставил странный осадок. Выходило, что она приехала сюда, в Пултни, чтобы задать мне пару вопросов. И очень странной казалась сама манера задавать вопросы. Я был больше чем уверен, что ее не интересовали сведения о компании «Си Хорз Лэнд». У меня сложилось впечатление, что меня просто проверяли.

Я вышел из бара «Мермэйд», попрощался с Чарли, взял «лендровер» со стоянки и поехал на Фор-стрит. Если она думала, что удовлетворила мое любопытство, то вовсе нет. А я и в самом деле очень любопытен. И мне показалось, что человек, который может удовлетворить мою любознательность, это мой кузен Джеймс.

* * *

Он жил в Комптон-Холле, в Сомерсете, большом и красивом доме времен королевы Анны. Было без четверти десять, когда тупой нос моего «лендровера» оказался между кирпичными колоннами главного входа. Дом светился огнями. У подъезда стояло пять дорогих автомобилей. Я выбрался из «лендровера», пригладил пятерней волосы и направился к двери.

В холле с мраморным полом стояли греческие статуи без голов и рук. Все сделано с большим вкусом, видно, художники по интерьеру потрудились на совесть. Через двойные двери справа от меня был слышен рокот голосов. Дверь открылась, и вышел слуга в черном смокинге и полосатых брюках с подносом и с тарелками для пудинга. Он пытался что-то мне сказать, но я прервал его, заявив, что все в порядке, и вошел в комнату.

За длинным столом красного дерева с серебряным канделябром посередине сидели разодетые мужчины и шикарные женщины. Джеймс, улыбающийся и жизнерадостный, расположился на дальнем конце стола. Его красные щеки застыли над воротником парадной сорочки. Он восседал под копией картины Рейнольдса.

Когда он увидел меня, глаза его сделались сразу холодными, улыбка исчезла. Он обратился к гостям:

— Извините меня, один момент!

Взяв за плечо, он вывел меня из комнаты прежде, чем я мог бы испортить своими матросскими словечками атмосферу застолья, где царствовали дорогие вина и большие деньги. Он отвел меня в библиотеку с камином и виски на подносе. Потом Джеймс закрыл дверь и обернулся ко мне. Его хорошее расположение духа как рукой сняло. Он был зол и суров, от него разило спиртным.

— Почему ты позволяешь себе вламываться сюда таким образом?

— Я хочу знать все о твоих связях с компанией «Си Хорз Лэнд».

Его лицо не дрогнуло. Как всегда, он сохранял самообладание.

— Не твое собачье дело, — ответил он, взял коробку сигар «Монте-Карло» и, вынув одну, спросил: — Хочешь?

Я сказал, что хочу. Он на секунду повернулся ко мне своей широкой спиной, обрезая сигару и снимая с нее ленточку. Потом протянул ее мне.

— С компанией «Си Хорз Лэнд» покончено, — сообщил он, зажигая свою сигару. — Она вышла из-под контроля.

Я смотрел на его толстые красные губы, попыхивающие голубоватым дымом. Он никогда не предлагал мне таких дорогих сигар. Подойдя к столу, я взял ножичек, обрезал сигару еще немного и заметил под стеклом массу фотографий, расположенных с военной тщательностью, выверенной до миллиметра. Только одна лежала отдельно от других. Я осторожно вытащил ее и посмотрел: групповой цветной снимок. В центре был сам Джеймс, румяный и самодовольный. Рядом смуглый мужчина с золотой цепью на плечах и еще двое — один в темном костюме, а другой в блейзере и фланелевых брюках со складками, как лезвие ножа. На втором плане виднелся новый жилой дом, рядом с которым высился строительный кран с испанским флагом на стреле. На плакате, натянутом между двумя пальцами, было написано: «126 КВАРТИР В ПУЭРТО-ЛАС-БРИЗОС». Широкоплечий мужчина, одетый в бежевый костюм сафари, стоял под плакатом, отвернувшись от камеры. Что-то в его позе заставило меня подумать, что он намеренно уклонился от объектива, чтобы не быть узнанным.

Но я не интересовался человеком в костюме сафари, а внимательно рассматривал людей на переднем плане, в частности лицо третьего справа, бледного типа с черными усами, под белым воротничком которого был повязан галстук выпускника частной школы. Глядя на него, я вспомнил те самые аркады здания на набережной в Саутгемптоне. Это было лицо мистера Торренса Рейстрика. Рядом с ним, строгий и безупречный, стоял лорд Хонитон.

Я смотрел на оборотную сторону фотографии, в то время как Джеймс говорил:

— Теперь, если ты не возражаешь, я должен вернуться к своим гостям.

— Оказывается, это ты, — сказал я. — Ты и твой Рейстрик. И драгоценный лорд Хонитон.

Джеймс выхватил фотографию у меня из рук, буквально метнувшись ко мне. Его прекрасный румянец быстро полинял, и лицо стало изжелта-серым.

— Это очень старая фотография, — пояснил он в замешательстве. От него прямо разило страхом.

— Это все ребята из «Си Хорз Лэнд»? — спросил я.

— Я больше не связан с «Си Хорз Лэнд». И с людьми Хонитона тоже.

— А кто связан?

— Может быть, в Испании остались кое-какие дела, — ответил он. — Я не могу точно сказать.

— Где Рейстрик?

— Не имею понятия. Скорее всего он не врал.

— На твоем месте я не задавал бы столько глупых вопросов, — продолжал Джеймс. — Хонитона давно здесь нет. Я покажу тебе корреспонденцию, если хочешь.

Румянец вернулся на его лицо, и страх сменил гнев. Я поверил ему насчет того, что он сказал о Хонитоне. Когда Хонитон умывает руки, они делаются стерильно чистыми. А вот насчет самого Джеймса я не был так уверен и сказал:

— Ты не обязан показывать мне какие-то письма. Но я не хочу больше ничего слышать о «Си Хорз Лэнд».

* * *

Когда я гнал свой «лендровер» по улицам Сомерсета, мои мысли крутились вокруг Джеймса. Он умел молчать. Но почему он так напугался?

Хонитон — могущественный человек, было опасно перебегать ему дорогу. Но он очень заботился о своей репутации и поэтому никогда бы не связался с чем-то по-настоящему мерзким. О Джеймсе этого не скажешь.

Я все время думал об этом, пока добирался до «Саут-Крика», и в конце концов счел странным, что Джеймс сказал мне правду о Хонитоне, а сам быстренько отошел в сторону, когда «Си Хорз Лэнд» стала слишком зарываться. Уже не в первый раз он порывает с компанией, которая плохо сотрудничает с ним. А причина, по которой он был так напуган, проста — к чему ему лишние заботы?

Но все-таки из его слов можно было сделать вывод, что эта самая «Си Хорз Лэнд» еще существует, по крайней мере, в испанском филиале. Можно представить, что это за компания, с которой даже Джеймс не хочет иметь ничего общего.

И я сразу с беспокойством подумал о людях Генри, с которыми должен был скоро встретиться.

Глава 10

Ощущение опасности не покидало меня. Проснувшись на следующее утро, я пошел прямо в офис, позвонил Джеймсу, который явно не обрадовался мне, и потребовал:

— Я хочу выяснить, что осталось от «Си Хорз Лэнд» в Испании. Имена и адреса.

— Не знаю. Люди меняются. Не видел никого из них.

— А ты знаком с моим другом Гарри Чейзом, журналистом? Может, он начнет задавать тебе вопросы?

— Пусть спрашивает сколько угодно. Но я не могу сказать ему то, чего не знаю сам.

— А ты подумай, — посоветовал я и повесил трубку, глядя на карту бухты, висящую на стене. Если Джеймс не побоится моей угрозы обратиться к журналисту, значит, ему действительно нечего сказать или он уж слишком перепуган чем-то.

Но как бы то ни было. Генри должен защитить свои права. Я работал на одной из яхт, когда услышал, что кто-то громко зовет меня. Это был голос Мэри.

Она стояла у ворот сада в позе борца, приготовившегося к схватке.

Щеки ее пылали.

— Иди сюда, — сказала она.

И, не ожидая моего ответа, направилась прямо в дом, остановившись возле кабинета Генри.

— Не будешь ли ты любезен сказать этому джентльмену, чтобы он убирался отсюда?

Из-за ее плеча, обтянутого голубой шерстяной кофтой, я увидел Поула Уэлша, сидящего за письменным столом Генри.

За его спиной до самого потолка громоздились конторские книги, папки с делами. Он поднял голову от документов, которые изучал.

— Что такое? — спросил он.

Мэри показала большим пальцем себе за спину:

— Вон отсюда!

— Я разбираюсь с делами, связанными с приобретением недвижимости, и поэтому я здесь и имею на это право.

Он имел право. Когда матчевый гонщик пугает вас сводом правил, он обычно уверен в себе.

— Поул, если вы не возражаете, я все-таки войду, — сказал я и втиснулся вслед за Мэри в кабинет. Она просто лишилась дара речи. Я повернулся, подмигнул, глядя в ее красное лицо, и закрыл за собой дверь.

— Повторяю, я занят, — сказал Поул.

Его холеные руки перебирали содержимое папки.

Я мягко возразил:

— Но вы могли бы, по крайней мере, предупредить заранее.

Он ответил с убийственной иронией:

— Как я понимаю, вам известно, что я уполномочен заниматься вопросами приобретения собственности. Этого вполне достаточно, чтобы я мог ознакомиться с документами.

Я чувствовал, как во мне поднимается гнев. Точно такой же гнев, как и тот, что помешал мне держать себя в руках на Гонках Айсберга.

Взвешивая каждое слово, он очень спокойно сказал:

— Вам надо было в свое время обзавестись приличными манерами.

Мне очень хотелось схватить его за ворот безупречного свитера и выкинуть за дверь. Вместо этого я сделал глубокий вдох и расслабился.

— Генри сейчас отсутствует. Будет удобней, если вы появитесь здесь, когда он вернется.

— Но это неудобно мне, — отрезал он, не поднимая головы.

— Отлично, — ответил я. — А теперь — вон! Немедленно! Он спокойно перевернул страницу и посоветовал:

— Звоните в полицию.

Вот оно! Внезапно передо мной возник безвестный мальчик Мартин Деверо из школы в Ридинге. И Поул Уэлш, который учился в Итоне и чей отец держал яхту на маленькой стоянке где-то на юге Англии. Я подскочил к нему, схватил большим и указательным пальцем его за ухо и сильно дернул.

Он закричал сдавленным фальцетом и попытался оттолкнуть меня. Я настаивал:

— Выметайтесь, пока я не выкинул вас за порог!

Он крутанул головой, освободился и попытался выдавить надменную улыбку. Это была жалкая попытка.

— Я всегда знал, что вы порядочное дерьмо, Мартин!

— Вон! — повторил я.

— Хорошо, ухожу.

Крепко сжав побледневшие губы, он неуклюже занес было ногу и попытался ударить меня в пах; я ушел в сторону, перехватил рукой его колено и отвел удар. Так мы и стояли лицом к лицу, и он старался сохранить равновесие.

— А теперь катись вон! — процедил я и сильно толкнул его. Он вылетел в дверь, потом поднялся на ноги, белый от гнева. Но сумел избежать моего взгляда, осматривая кабинет, старый письменный стол, громоздящиеся на нем папки.

— Боже, ну и хлам! — сказал он и удалился.

* * *

Вечером у нас с Мэри состоялся разговор.

— Я не желаю, чтобы этот человек появился здесь снова, — заявила она.

Я просматривал счета.

— Но у него, в связи с намерением приобрести собственность, есть полное право знакомиться с документами.

— Только не в моем доме! — отрезала она и добавила после паузы: — Может быть, он уже нашел то, что искал. Кое-что исчезло.

— Исчезло?

Она посмотрела на меня своими бледно-голубыми глазами.

— Вот уже тридцать лет я осаждаю эту проклятую комнату. Каждый раз, когда Генри уезжает, я проникаю в кабинет и навожу порядок, потому что, как только вернется, он вышвырнет меня отсюда. Так вот, что-то исчезло, это совершенно точно.

— А вы не думаете, что он мог взять это с собой? Она покачала головой:

— Нет, по-моему. Это что-то довольно большое.

— И вы не можете вспомнить, что это?

— Я теперь свое имя и то с трудом вспоминаю. Я смотрел на ее изможденное лицо и большие руки, лежащие на кухонном столе. Мэри ухаживала за мной с того самого времени, когда мне исполнилось двенадцать лет. Теперь она сама нуждалась в уходе и помощи.

— Вот что, я не пойду ночевать в Пойнт-Хауз, останусь здесь.

Она подняла голову и явно хотела сообщить мне, что я становлюсь смешным. Но потом изменила свое намерение. Ее лицо смягчилось.

— Если ты так настаиваешь.

Всю эту ночь я провел в полудреме, прислушиваясь к знакомым ночным звукам «Саут-Крика». Дул сильный ветер, завывая в снастях стоящих на приколе яхт. Со стороны причальной стенки доносился громкий шум прибоя.

Внезапно я вдруг проснулся. Моя комната располагалась над комнатой Генри. Сквозь шум, доносившийся с моря, я расслышал нечто другое: осторожный шорох и легкое постукивание снизу, сквозь пол. Я прикрыл глаза. Может быть, крысы? Болото кишело ими, и не было никакой возможности отвадить их от старого дома в «Саут-Крике». Но для крыс это сильный стук, и вещи, которые передвигались и падали, были для них неподъемны.

Я осторожно спустил ноги с кровати на холодные доски пола и быстро натянул джинсы и свитер. Потом открыл дверь и начал спускаться по лестнице.

Мэри была воспитана войной. Ее привычка экономить топливо возникла еще во времена затемнения, и она скорее примет ванну из шампанского, чем оставит на ночь горящую лампочку.

Но сквозь щель под дверью кабинета Генри пробивался свет.

Я уже спустился до половины лестничного марша. Моя правая нога осторожно нащупывала каждую следующую ступеньку, я старался ступать ближе к стене, чтобы избежать скрипа. И медленно переносил вес тела на правую ногу.

Ступенька все-таки издала звук, как старое дерево под порывом ветра. Свет в кабинете тут же погас.

Я одним прыжком преодолел остаток лестницы, повернул ручку двери и ворвался в кабинет. Там было совсем темно, только слабо серел квадрат окна. И в комнате стоял запах. Запах спиртного. Тут я получил удар по голове, в ушах у меня зазвенело, и я упал на кучу папок, успев подумать: почему это я, такой агрессивный мистер Деверо, не вызвал вовремя полицию?

На фоне окна мелькнула тень. Широкие плечи, массивное тело. Этот человек пытался открыть окно. Я вытянул левую руку, нащупал выключатель и нажал его. Ничего не произошло. Лампочка вывернута, догадался я.

Опустив руку на пол, чтобы опереться на нее и встать, я нащупал металлический предмет — тяжелую бронзовую скобу, которой Генри подпирал дверь. Я схватил ее и вскочил на ноги как раз в тот момент, когда человек у окна сумел поднять наконец оконную раму. На сером фоне окна было видно, как он заносит ногу, чтобы прыгнуть наружу. Размахнувшись, я бросил в него скобу.

Из-за больной руки бросок вышел неудачным. Но скоба все-таки угодила в незнакомца, и он вывалился на улицу. Послышался хруст, когда он рухнул на клумбу. Я бросился за ним и упал на что-то, что оказалось его телом. Он заорал и быстро откатился в сторону. Кровь стучала в моих ушах. Теперь я его видел. Темная грузная фигура ползком пробиралась через заросли.

— Стой! — закричал я. — Я вижу тебя!

Он не остановился. Пригнувшись, я бросился следом. Мы схватились на лужайке, и я попытался свалить его подножкой. Но он был широкий и плотный, а гипсовая повязка не позволяла мне сцепить руки у него за спиной. Он вырвался, и я ударил его в лицо левой, чувствуя, как его пальцы нащупывают больное место на моей правой руке.

Мне стало не по себе. О нет, только не это, думал я, стараясь отвести руку подальше. Но я промедлил, он поймал мою руку и заломил ее назад. Я весь сжался от ужаса, понимая, что сейчас произойдет, тем более что мы оказались возле стены дома, а он был построен из очень прочного материала.

Он, захватив мою руку, ударил ее гипсовой повязкой об угол дома.

У меня внутри все оборвалось от боли, и шум в ушах от полученного удара превратился в адский рев. Что-то случилось с моими коленками, которые стали сразу как мокрая бумага. Я грохнулся на траву и повернулся так, чтобы прикрыть руку.

Сверху голос Мэри спросил:

— Кто там?

Она зажгла свет.

Негодяй сиганул через лужайку. Я попытался встать и побежать вслед за ним, но мои колени все еще не слушались меня, я так и остался лежать у стенки, которая разделяла сад и двор, прекрасно слыша, как на стоянке машин заработал стартер. Я поднялся, опираясь на дерево, и увидел, как лучи фар прорезали темноту, услышал, как шины прошуршали по гравию, прежде чем машина, высокая и угловатая, судя по силуэту, вырулила на дорогу. Было слишком далеко до нее, чтобы разглядеть номер. От стоянки донесся запах выхлопных газов дизеля.

Шатаясь, я вернулся в дом, прижимая к груди, как ребенка, свою несчастную правую руку.

Мэри спросила:

— Что там, черт побери, произошло?

— Воры, — ответил я.

Она словно в полусне неважно соображала.

— Не думаю, что они смогли чем-то поживиться. Позвони в полицию. Скажи, что это была «тойота». Они перехватят их.

В моем гипсе, там, где он ударился о стену, образовалась трещина. Я крепко сжимал руку и надеялся, что Мэри не заметит, как дрожат мои ноги.

Пол в офисе был завален папками и документами. Она раскидывала их ногами, не зная, с чего начать уборку, а я стоял, смотрел в открытое окно и думал об этом здоровенном бандите, от которого несло перегаром, и который мог позволить себе ударить человека по сломанной руке. И тут мой желудок не выдержал, и я выбежал в сад.

Явилась полиция: сержант Хоун из Маршкота и трое агентов из Экстера. Они не нашли автомобиля, сказав, что таких машин много, и он теперь может укатить куда угодно.

Я кивнул, думая, что не из Австралии же приехал этот угловатый автомобиль с дизельным выхлопом. Они спросили, не пропало ли что-нибудь. Мэри ответила, что она может предполагать это с такой же вероятностью, как и они. Потом я описал человека, понимая, что делаю это совершенно напрасно.

— Вам еще повезло, — сказал Хоун, коренастый мужчина с конопатым лицом и рыжеватыми глазами.

Его агенты, пользуясь своим порошком, всюду пытались отыскать отпечатки пальцев.

— Сейчас развелось много бандитов. А этот просто вор. Ищет видео. — Он набрал полный рот виски и смаковал его, не глотая.

— У нас нет видео.

— Но он не знал этого, — сказал Хоун. — Вам повезло.

— Спросите Джеймса де Гроота, что он знает обо всем этом, — сказал я и дал им номер телефона.

Мы сидели молча за кухонным столом. Хоун пошел позвонить в Комптон-Холл. Я очень оберегал, лелеял, свою руку в треснувшем гипсе.

Хоун вернулся озабоченный.

— Мистер де Гроот в Америке по делам. Отбыл в полдень.

* * *

На следующее утро я поехал в Экстер. Врачи осмотрели на рентгеновской установке мою руку и сказали, что она заживает нормально, несмотря на удар. Наложили новую гипсовую повязку и отпустили меня.

Когда я вернулся в «Саут-Крик», полиция появилась снова. Они не нашли отпечатков пальцев. Никто не видел автомашины, и они все допытывались, не пропало ли что-нибудь. Мэри подтвердила, что ничего не пропало. И они уехали.

Когда полицейские наконец убрались, она спросила:

— Ты думаешь, это был Поул Уэлш?

— Нет, слишком велик для него.

— Очень странно. Кто-то вламывается глухой ночью. Шарит повсюду и ничего не берет. — Она подождала немного и добавила: — А может быть, он искал то же, что и Поул?

Явно в кабинете Генри было что-то, что одинаково интересовало и Поула, и этого вора. Но вор был слишком крупен, это не мог быть Поул. А Джеймс знал, что у меня сломана правая рука, и, может быть, хотел окончательно обезвредить меня, сломав ее еще раз.

Но Джеймс в это время летел на самолете в Америку.

Я пошел в офис подписать кое-какие бумаги. Когда появился Тони, я пригласил его в кабинет.

— Нам нужен охранник у ворот. На всю ночь. И на каждую ночь.

— Ого, до чего дошло, черт возьми!

— И с рацией, — уточнил я. — А другая будет у меня в Пойнт-Хаузе.

— И кому это понравится, стоять у ворот?

— Придется привыкнуть.

— Можете вы представить себе, как наш Дик сможет уберечь нас от преступников? — спросил он.

— Сможет, если у него будет рация.

Тони пожал своими здоровенными плечами.

— Как скажете, — пробурчал он.

Я работал, пока солнце не превратилось в большой оранжевый шар, спускающийся за мачты яхт. Потом пошел на автостоянку. Тони был уже там, ухмыляясь во все свое загорелое лицо.

— Дик на дежурстве, — доложил он. — Взял два экземпляра «Пентхауза» и полгаллона чаю. Ни один паршивый вор не проскочит.

— А радио?

— И радио.

— Благодарю.

Я залез в «лендровер», помахал Дику и поехал в Пойнт-Хауз.

Я устал. Разогрел бифштекс и мясной пирог и поел. Потом умылся, наладил отопление, проверил УКВ-рацию и отрегулировал громкость приема так, чтобы услышать, если Дик станет вызывать меня ночью.

Потом сел за шахматную доску, но никак не мог сосредоточиться, потому что у меня из головы не выходил Генри, который был где-то в Испании и Бог знает чем там занимался в окружении опасных людей. Фигуры на шахматной доске ассоциировались с такими персонажами, как Джеймс, Рейстрик и тот бандит, который тайком крутился у «Саут-Крика». Я представлял себе нашу пристань в миниатюре: бухту с понтонами, навесы из гофрированного железа, дом красного кирпича на гравийной насыпи. Потом фокус расплылся, мои мысли закружились вокруг иных дел, но было трудно определить их точное содержание.

В огне затрещало полено, и я невольно вскинул голову. Потом медленно встал и зашагал вверх по узкой лестнице.

Когда я открыл глаза, было еще темно. В окно смотрела луна, оставляя серебряные квадраты света на белом покрывале постели. На моих часах было 4.38. Я лежал, вслушиваясь в порывы ветра, и старался понять, что именно меня разбудило.

— Мартин!

В голосе был страх. Даже больше, чем страх, — паника. Я подбежал к окну. Передо мной открылась плоская серая ложбина среди дюн. В ее дальнем конце стоял автомобиль с включенными фарами, задранными кверху. Через ложбину бежала большая неуклюжая фигура в длинном халате, путающемся в ногах. Мэри!

Я натянул брюки, свитер, сапоги и спустился вниз, как раз когда она вбегала в дверь. Ее волосы были всклокочены ветром, голубой халат весь в песке. Лицо в слезах.

— Проклятый понтон! — задыхаясь, сказала она. — Моя машина застряла. Едем!

Мы выбежали наружу. Я завел «лендровер»: ее «фольксваген» стоял сбоку от дороги с колесами, по ступицу завязшими в песке.

— Понтон сорвался, — сказала она. И больше ничего не могла объяснить, потому что все ее внимание было поглощено тем, как удержаться на сиденье, пока я гнал «лендровер» по дюнам.

Когда мы миновали болото и спустились к бухте, я по расположению мачт, ясно рисовавшихся на светлой, восточной части неба, увидел: произошло что-то недоброе. Обычно мачты располагались в определенном порядке, напоминая частокол, а сейчас они сбились в беспорядочные уродливые пучки.

Мы объехали бухту, я выскочил из машины и закричал:

— Звони Тони!

— Уже позвонила.

— Где Дик?

— Не видала его, — ответила Мэри.

Я подбежал к краю бассейна. Мачты походили на сосновый лес после сильной бури. Понтон, это тяжелое сооружение из дерева и металла, отнесло под напором ветра на пятьдесят футов от берега. Он толкал перед собой причаленные к нему яхты. И весь этот хаос навалился на бетонные глыбы и крепко засел там, качаясь на восемнадцатидюймовой зыби. Грохот стоял ужасный. Это был грохот полумиллионных яхт, разбивающихся в стеклянную пыль.

Я осмотрелся вокруг, ища плоскодонку Дика. Обычно она стояла у топливного причала. Теперь там ее не было. Я снова кинулся к «лендроверу» и выхватил карманный фонарик из ящика для перчаток. Луч заплясал по темной воде и осколкам фибергласа.

— Что я могу сейчас сделать? — спросила Мэри дрожащим голосом.

— Наденьте что-нибудь на себя.

Желтый свет фонаря остановился на внешней стороне дока. Там оказалась лодка Дика, черная и длинная. Я спустился по стенке и перелез через расшатанные перила. Лодка не была привязана. Она стояла, прижатая ветром к привальному брусу.

Я спрыгнул в нее и потрогал кожух мотора: он был еще теплый. Звенели цепи, плескалась вода, и яхты бились о бетонные глыбы. Больше ничего не было слышно.

— Дик! — закричал я.

Никакого ответа.

Не было времени разбираться, почему он молчит. Я нажал кнопку стартера, и стодвадцатисильный дизель заработал с глухим рокотом; выхватив из держателей трос, я закрепил его на болтах с каждой стороны понтона, потом перекинул трос за усиленный пиллерс на корме лодки и дал полный газ.

Двигатель взревел. Когда тросы натянулись, они образовали треугольник, в вершине которого находилась лодка, а понтон служил как бы основанием. Пена серебром била за кормой лодки. Я сидел, зная, что больше уже ничего нельзя сделать. Тросы звенели от напряжения. Мачты за кормой выпрямлялись, потому что натиск понтона стал ослабевать. Очень медленно, но я все-таки вытащил понтон на чистую воду. За ним тянулись лодки, все еще причаленные к нему и похожие на пустые гороховые стручки.

На берегу теперь появились огни и автомашины. Низкий автомобиль с лебедкой выехал на дальний мол. Лодка с трудом приближалась к нему, идя против ветра.

— Прими трос, — сказала мне темная фигура голосом Тони. — Он на лебедке. Закрепи его.

Он бросил мне петлю тяжелого троса. Я подхватил ее, дал задний ход, накинул петлю на пиллерс и отвел лодку, чтобы выбрать слабину. Я правил к топливному доку, и лебедка заработала. Темная масса понтона стала медленно двигаться назад. Я выскочил на мол и подошел к автомобилю с лебедкой. Мотор ревел. Тони сидел в кабине. Светало. В неясном свете было видно то, что осталось от пяти когда-то элегантных яхт.

Тони сказал:

— Еще хорошо, что вы успели.

В лучах автомобильных фар было заметно, как ввалились его глаза.

— Ты видел Дика?

— Нет. Наверное, спит под навесом. Уже достаточно рассвело, чтобы можно было различить фигуры на противоположной стороне затона. Это были двое наших рабочих и Мэри. Рабочие спустились по куче обломков к кромке воды и что-то отыскивали там, шаря баграми. Они толкались и суетились так, будто нашли что-то важное.

Меня прохватил озноб, и я бросился вдоль затона к ним. Мэри стояла на стенке, с ужасом смотрела вниз, повторяя:

— О нет! О нет!

Я понял, что произошло, когда рабочие вытащили тело из воды. Это был Дик Поудер. В рассветных лучах он выглядел идеально чистым, впервые за все время, какое я его знал. Потому что пролежал под водой более часа. И был, конечно, мертв.

Мы вытащили его на верх стенки, холодного, как камень. Стало еще светлее. Прибыла полиция и «скорая помощь», голубые вспышки их машин освещали ужасный разгром и отражались в темной воде. Женщина-полисмен взяла Мэри к себе в машину и напоила ее чаем. Я снова пошел к автомашине с лебедкой.

Понтон был на месте. Казалось, он никуда и не уходил, если бы не весь этот хаос вокруг. Ущерба было на добрых двадцать — тридцать тысяч фунтов.

Но с этим придется разбираться потом.

Я подошел к первой причальной точке понтона. Обычно он крепился мощной цепью из металла с гальваническим покрытием к чугунному кольцу на анкерах[18], которые заделаны на четыре фута в бетон стенки. В свете моего фонаря было видно, что цепь свободно свисает. На покрытии видны пятна ржавчины, но не больше, чем всегда.

— Это новые цепи. Они поставлены в этом сезоне, — сказал Тони. Он наклонился и начал вытягивать цепь.

— Должно быть, испорченное звено, — предположил Тони. — Два испорченных звена, — добавил он. — Никогда не бывает такого в цепи с гальваническим покрытием. А тут целых два звена.

— Кто-то разрезал эти чертовы звенья, — сказал я. Бедный Дик с его «Пентхаузом», сандвичами и чаем!

— Мы найдем эти проклятые звенья. Они где-нибудь здесь, если их разрезали. И мы найдем того подонка, который убил Дика.

Его голос был холоден и полон гнева. Я отлично понимал его состояние.

Глава 11

Ныряльщики спустились в воду и нашли эти два кольца цепи. Одно из них выглядело так, будто истончилось длительным трением о бетон. Другое было скручено и разорвано, когда понтон начало относить ветром. Две бригады телевидения снимали все это с мола.

— Честно говоря, — сказал детектив сержант Хоун, — все это относится к области житейских заурядных историй.

— Или шантажа, — добавил я.

Хоун повторил:

— Или шантажа. Надо подождать результатов следствия. Не могли бы мы поговорить с вами немного в офисе?

В офисе снял телефонную трубку, чтобы телефонные звонки не мешали нашему разговору. Я сказал ему, что все свидетельствует о том, что «Саут-Крик» подвергается длительной кампании шантажа. Он кивнул. Мы оба не выспались. У детектива под глазами были черные круги.

— Я опрашивал людей, — сказал он. — У «Саут-Крика» не очень-то хорошая репутация.

— Это слухи, — ответил я. — Все это неправда. Компания «Си Хорз Лэнд» хочет дешево купить наше предприятие. И они калечат яхты, чтобы отвадить клиентов.

— Это вы так говорите, — сказал Хоун. — Это вы так утверждаете.

Он вздохнул, и его взгляд устремился в окно, откуда были видны плачевные результаты разрушения.

— Сказать честно, вы не правы, — вздохнул Хоун. — Дело ведется... бестолково. Я понимаю, вы все время в отъезде. А владелец. Макферлейн... ну, не так молод, как хотелось бы.

Он встал.

— Теперь, если вы не возражаете, я поговорю с вашими людьми.

Бумажки, пришпиленные к стене, заколыхались, когда он распахнул дверь. Я снова повесил телефонную трубку на крюк аппарата, и он немедленно зазвонил. Четверо владельцев яхт видели весь погром в раннем выпуске местных телевизионных новостей и желали знать, что мы собираемся предпринять. Я отвечал им, чтобы они обращались в страховые компании, и стал ждать, пока эти компании в свою очередь не начнут теребить меня.

Звонок. Я глубоко вздохнул и снял трубку.

Говорили откуда-то издалека, голос был еле слышен из-за шума и треска.

— Алло! Кто это?

Линия была дрянная, но, несомненно, это был Генри Макферлейн.

— Генри, благодарение Господу, вы наконец-то звоните...

— Кто-нибудь пострадал?

— Дик. Мертв. Утонул.

Последовало молчание. Потом Генри произнес:

— Бедный Дик. Бедный Дик.

— Как вы узнали?

— Один человек приехал сюда.

— Где вы?

— В Испании.

Даже сквозь треск чувствовалось, что он встревожен.

— Теперь слушай внимательно. Я сейчас не могу вернуться домой. Тебе придется кое-что сделать. Для начала держи в поле зрения этого парня, Поула Уэлша.

Я почти не спал этой ночью и ничего не соображал.

— Почему? — спросил я.

— Не спускай с этого типа глаз.

Связь прервалась. Потом я услышал обрывок фразы:

— ... «Альдебаран»...

— Что там насчет «Альдебарана»?

— Не спускай глаз и с него. Смотри за ним. Не доверяй этому подлецу Поулу. Мне понадобится твоя помощь.

— Генри, что вообще происходит?

— Нет времени болтать. Ты будешь участвовать в Кубке Марбеллы, да? Тогда можешь выйти на «Альдебаране». Теперь еще одно. Запомни хорошенько: проверь ловушки на омаров.

Мне показалось, он боится, чтобы его не подслушали.

— И положи это в банк. Это чертовски важно. Все. Привет и любовь Мэри. Скажи ей, что я принимаю пилюли. Бедный старина Дик. Смотри за делами, я еще позвоню.

— Где вы? Что надо положить в банк?

Но линия молчала.

Я сидел и пытался сообразить, что все это значит, и как Генри узнал, что случилось этой ночью в «Саут-Крике», когда сам он сейчас где-то в Испании.

Пришла девушка-секретарь. Я попросил, чтобы она отвечала на телефонные звонки, а сам пошел в дом к Мэри.

Она возилась в саду, вырывала траву между плитами при помощи обломка кухонного ножа.

— Генри звонил. Он все еще в Испании. Таблетки принимает. Шлет любовь и привет.

Ее лицо просветлело на миг, потом опять стало грустным.

— Хорошо, — сказала она, — хоть что-то.

— Связь прервалась, а то бы я переключил телефон.

Она пожала плечами.

— Ты сообщил ему о Дике?

— Он уже знал.

— Откуда?

— Не сказал.

Она тяжело поднялась, опираясь руками о колени.

— Пойдем в дом, я хочу выпить.

Она налила себе на три пальца виски. Я подробно пересказал ей все, что говорил Генри.

— Так, — вздохнула она, когда я закончил. — Он опасается этого негодяя Поула. И просит тебя проверить ловушки на омаров. Он ставил их перед отъездом. Он бредит. Но все же сходи на лодке и проверь их.

Она взяла меня за руку и улыбнулась, хотя ее бледно-голубые глаза затуманились от виски и слез.

Мы прошли через двор на пирс, стараясь не видеть страшного хаоса на понтоне.

Ловушки для ловли омаров были аккуратно сложены у гофрированной стенки под навесом.

— Сколько их у него?

— Сорок восемь. Я как-то ходила с ним. Тяжелая работа. И это в его-то возрасте!

Я посмотрел на снасти. Должно быть восемь рядов по шесть штук в каждом. А здесь было только семь рядов. Я сказал:

— Шести штук не хватает.

— Как так?

— Он мне сказал, чтобы я проверил ловушки. Где он обычно их ставил?

— У Ил-Хоула. Он всегда ставит ловушки там, потому что туда больше никто не ходит. Там, конечно, и в помине нет никаких омаров. Она положила руку мне на плечо. — Я что-то ослабела. Пойду прилягу.

Я смотрел, как она шла, согнувшись, словно неся тяжелый груз на плечах. Потом взял лодку, на которой ходили рыбачить, завел мотор и отправился в путь.

Примерно с дюжину буев подпрыгивало в воде у Оар-Хэда, мелькая оранжевым и зеленым флюоресцирующим светом на фоне коричневых скал. Зеленые волны подступали с правого борта, разбивались в белую пену и отступали снова. Прямо передо мной из зеленой воды вынырнули черные скалы. Прибой с шумом ударялся о них. Я повернул румпель и прошел между двумя рядами скал, которые окаймляли Ил-Хоул.

Внутри кольца скал было с четверть акра чистой зеленой воды, подернутой пеной. В центре акватории виднелся буй с написанными по трафарету буквами «MacF». Я подцепил багром трос, закрепил на лебедке и включил ее.

Первые две ловушки оказались пустыми. Мое сердце билось учащенно, и не только потому, что управляться одной рукой было очень трудно. В третьей ловушке оказался большой угорь. Я выкинул его за борт и продолжал вытягивать трос.

Четвертая ловушка была пустой. Пятая тоже.

В шестой ловушке, когда она еще находилась в прозрачной воде, я увидел какой-то небольшой прямоугольный предмет.

Подняв ловушку на борт, я сунул левую руку в отверстие и вытащил оттуда покрытую эмалью металлическую коробку, типа сейфа, которую Генри хорошо закупорил, прежде чем опустить в море. Я резко повернул румпель и направил лодку к выходу из скального окружения.

Глава 12

Коробка-сейф стояла на столе, блестя в лучах солнца, отражающихся от воды. Генри любил, чтобы его окружали солидные вещи. День обещал быть теплым и влажным, через открытое окно слышались крики чаек и стук пишущей машинки Инид из офиса.

— Так вот это что! — протянула Мэри. — Он держал эту коробку в шкафу у окна. Я ничего не понимаю. Зачем он с такими хитростями запрятал ее, и так далеко?

— Он хочет, чтобы я поместил это на хранение в банк.

— Банк сейчас закрыт.

Мы стояли и смотрели на коробку. Потом Мэри сказала:

— Если бы мы знали, что там, внутри, мы бы поняли, чего хочет этот старый дурак.

Я тоже думал об этом.

— Я устала от его причуд. Вот и на этот раз тоже... — Она помолчала. — Может быть, это и есть то, что искал бандит? Может быть, и Поул Уэлш тоже охотится за этим?

— А где же ключ?

В столе Генри было полно разных ключей. Но ни один из них не подошел к этому сейфу.

— Может быть, чем-нибудь поддеть? — предложила Мэри.

Я вынул нож и попытался сделать это. Краска сходила легко, но металл был неуязвим.

— Крепкий сплав, — сказал я.

— А что если попробовать одной из этих газовых горелок?

— Если внутри бумаги, они сгорят.

— Как же нам быть?

— Завтра отнесу его к слесарю.

— Черт возьми! — сказала она. — Я хотела бы знать, что там такое. — Немного помолчав, Мэри заявила: — Я не желаю, чтобы это оставалось в доме на ночь.

— Я заберу это с собой в Пойнт-Хауз.

Она дала мне сумку, я положил туда сейф, потом пошел к «лендроверу» и бросил ее на заднее сиденье.

Автостоянка была забита. Обычно она заполняется так только в погожие весенние дни. А на этот раз свое действие оказало телевидение. Внизу уже двое владельцев обследовали повреждения, полученные яхтами.

Хотя я испытывал большую симпатию к ним, в последние дни так много всего свалилось на меня, что я мог и не удержаться в рамках тактичности, если бы начал разговаривать с ними. Поэтому я нырнул под большой навес, не желая, чтобы кто-нибудь перехватил меня. Там было прохладно и темно среди причудливых, похожих на динозавров корпусов вытащенных из воды яхт. В углу был телефонный аппарат. Я поднял трубку и набрал номер Поула Уэлша.

— Алло! — ответил он своим приятным баритоном с итонским выговором.

— Кто доставит «Альдебаран» в Марбеллу? — спросил я.

— А разве это ваше дело? — Голос был все еще мягкий, но уже холодный и враждебный.

— Да, — ответил я. — Судно принадлежит Генри, и он просил меня узнать.

— Очень хорошо, — сказал Поул. — Я доставлю сам.

— Сам? — переспросил я.

Это было так же неожиданно, как если бы он сказал мне, что оставляет гонки и переходит в торговый флот.

— Что-то не выходит с профессионалами-доставщиками?

— Проблемы со страхованием.

— Они не приняли доклад вашего инспектора?

— Доклад инспектора сделан для покупателя.

— А у вас вообще есть страховка?

— Вам следует знать только, что мне будет заплачено за это судно в Марбелле, и я доставлю его туда сам, под свою ответственность.

Я начал понимать причину беспокойства Генри. Покупатель расплачивался на причальной стенке в Марбелле, в Испании. Это был хитрый ход. Поул сумел выкрутить руки этому инспектору и заставил его сделать хорошие выводы. Если «Альдебаран» на выдержит перехода, покупатель сохраняет свои деньги, а Генри теряет.

Генри всегда говорил, что за этими типами надо следить пристально, по-ястребиному.

— Уже набрали экипаж?

— Возьму пару ребят с яхтенной стоянки.

— Какой стоянки?

— Конечно, с «Саут-Крика».

Я сказал настолько вежливо, насколько мог:

— Боюсь, что могу дать вам только одного.

— Хорошо. Кого же?

— Себя.

Он в замешательстве затянул паузу.

— Я буду членом экипажа и представителем владельца, — уточнил я.

Последовала еще одна пауза, а потом он пробормотал:

— Хорошо. Почему бы нет?

— Отлично, шкипер, — сказал я и направился к «лендроверу». Окно автомобиля со стороны водителя оказалось открытым. Я нахмурился. Я достаточно нахлебался всего, чтобы выкинуть еще и такую глупость. Я отпер дверцу и сел в машину. Сумка по-прежнему лежала на заднем сиденье. Перегнувшись, я приподнял ее, чтобы почувствовать вес.

Она упала на металлический пол машины как перышко. Меня внезапно прошибло потом. Я с легкостью перекинул ее к себе на колени и щелкнул замком. Сумка была пуста. Коробка-сейф исчезла.

Стоянка постепенно освобождалась. Уехали фургоны, продающие мороженое, осталась всего половина автомобилей из бывших здесь раньше.

Я побежал в офис. Тони пил чай и курил свои самодельные сигареты.

— Ты видел кого-нибудь около «лендровера»? — спросил я.

— Тут целый день крутится столько народа. Разве что заметишь?

Я бросился обратно в дом. Мэри сидела а саду, читая «Спектейтор». Было заметно, что она выпила, но не мне было винить ее в этом. Я сказал Мэри:

— Ящик. Он исчез.

— Как исчез? — спросила она.

Ее глаза были тусклыми и тревожными. Она смотрела на «Саут-Крик», где прожила целых сорок лет, и где теперь начали калечить яхты, воровать вещи, убивать. Мэри обхватила голову руками и заплакала.

А мне казалось, что это плачу я.

Глава 13

Альдебаран" был кечем — двухмачтовым парусником длиной в семьдесят футов с небольшой бизань-мачтой[19], построенным в двадцатые годы для перевозки леса на Балтике. Строители таких судов не очень заботились о запасе плавучести, потому что сам груз мог держать их на плаву. Когда кечи перестали использовать на перевозке леса, надо было как-то позаботиться о продлении их жизни. С той поры многочисленно сменявшиеся владельцы «Альдебарана» пытались как-то законопатить корпус, но это принесло не много пользы.

Обе мачты имели гафели[20]. В рубке радовал глаз окованный латунью штурвал; вниз, в салон, вел трап, отделанный источенной червями сосной. Маленькие диваны были обиты старой кожей. В пустоте под палубой туманом клубились запахи: пахло трюмной водой, старой краской и разлитым парафином. Вспомогательным двигателем служила допотопная машина Перкинса, которая заводилась лучше всего, когда в ее воз-духоприемник заталкивали горящие тряпки. Система управления имела цепную передачу и при повороте руля гремела, как семейное привидение в родовом замке.

Издалека «Альдебаран» казался мечтой, а вблизи был как страшный сон.

Лучшее, что мы могли сделать по части ремонта, это установить две мощные электрические помпы и бензиновый генератор для их питания. А еще мы закрепили на палубе пару лебедок для управления большими парусами, укрепили несколько поперечных брусьев и отдались на волю Божью.

Утром, шесть дней спустя после моего разговора с Поулом, мы с Мэри, сидя в южной части дома, завтракали беконом с яйцами и пили кофе. Мы больше не получали вестей от Генри. Все желобки между плитами дорожки были уже очищены от травы, что говорило о громадной работе, которую проделала Мэри. Положив руку мне на плечо, она сказала:

— Привези его обратно.

Мы вышли из дома и медленно пошли вокруг затона к судну. С новым спасательным плотом, принайтовленным под бизань-мачтой, «Альдебаран» выглядел прямо-таки как настоящий.

Поул приехал на своем «БМВ» с садовником, который должен был перегнать автомобиль домой, и попросил двух рабочих перенести его вещи на борт. Рабочим хватало и других, более важных дел, но я промолчал. Мне предстояло его терпеть не одну неделю. И Мэри тоже хранила молчание, так же как и ее племянница Эмили Джонсон, которая всегда поддерживала нас в трудную минуту. Я заметил, что Поул старается не попадаться Мэри на глаза.

К полудню я принес последний ящик с водой Поля Перрье и поставил его в шкафчик под диваном в салоне. Потом запустил дизель и поднялся на палубу.

Мэри поцеловала меня на прощание и спустилась по сходням походкой усталой старой женщины.

Поул занял место у штурвала, стройный и безупречный в своих тщательно отглаженных фирменных парусиновых брюках.

— Отдать швартовые! — скомандовал он. — Выбирайте их!

Тони подмигнул мне через расширяющуюся полоску воды и бросил линь. Эмили махала рукой.

Я свернул линь и отнес его вниз. Тони и Эмили стояли по обеим сторонам Мэри, будто защищая ее. Мэри тоже махала рукой. Нос «Альдебарана» пришел в движение.

Поул резко вывернул руль, чтобы вывести судно из гавани. Вдоль борта заструилась полоса белой пены. Длинный бушприт «Альдебарана» медленно разворачивался в сторону моря.

Мы вышли на открытую воду. Дизель медленно продвигал грузный корпус «Альдебарана» по блестящей от солнца поверхности воды к южной части горизонта. Фигуры на молу становились все меньше и меньше. Они подняли руки в последнем приветствии и ушли. Верхушки мачт «Саут-Крика» постепенно исчезали за горизонтом.

— Поднять паруса, пожалуйста, — приказал Поул.

Я прошел вперед, закрепил фал на лебедку и по частям поднял главный парус. Это была трудная работа, но Поул не делал никаких попыток помочь мне. Потом я поднял кливер[21] и другие паруса. Мне сняли гипс только в начале недели, и рука еще не обрела своей обычной силы. Я был весь в поту, когда возвращался на корму к бизань-мачте.

Когда я поднял парус и на бизани, Поул остановил двигатель. «Альдебаран» пошел под парусами, похожими на большие белые крылья. Следом за ними в кильватере на голубой воде тянулась длинная белая дорога.

Прогноз погоды предвещал южный ветер от четырех до пяти баллов. Область низкого давления смещалась к северу и была уже в трехстах милях к западу от Ирландии; это означало, что у нас будут хорошие условия для плавания, пока мы не попадем в другой погодный пояс. После этого нам придется осторожно проскользнуть через Бискайский залив и спуститься вдоль берега Португалии. А потом испытать судьбу и попытаться пройти через Гибралтар и дальше, в Марбеллу. Всего 1100 миль пути — это две недели при попутном ветре и неопределенное время, если ветра не будет. Чтобы успеть на Кубок Марбеллы, мы должны быть там через двадцать дней.

По правому борту медленно скрывались в серой дымке моря очертания Оар-Хэда. Я сел, опершись спиной на прекрасный новый спасательный плот, подставив лицо лучам апрельского солнца и слушая скрипы и старой деревянной посудины. С тринадцати лет живя в «Саут-Крике», я ходил на деревянных судах благодаря Генри. Это потом уже яхты пли делать из ультралегкого пластика, укрепленного фибергласовыми связями. Этот пластик был разработан в рамках американской космической программы и в британской «Аэроспейс». Теоретически я должен был бы испытывать счастье, снова оказавшись на деревянной яхте.

А на практике я был весьма озабочен.

Я и раньше ходил в этих водах с Поулом. Нам обоим тогда было по девятнадцать. Его отец был еще жив — энергичный, напористый мужчина, который смог выбиться из гаража в Хакли, где он начинал, стать автомобильным дилером и развить в себе вкус к морским гонкам, войдя в высшие слои общества.

Поул и я переправляли «Кортину», судно его отца, в Коус-Уик. Он все время был на руле. А я ставил и убирал паруса, готовил чай и занимался навигацией. «Кортина» была быстрым тридцативосьмифутовым шлюпом. В то время у нас в «Саут-Крике» вовсе не было таких. Я к тому времени уже делал успехи в гонках малых яхт и с наивностью девятнадцатилетнего парня надеялся, что после этой перегонки меня попросят остаться на борту и на время гонок. Я даже делал кое-какие намеки. Поул улыбался своей приятной итонской улыбочкой и говорил, что он посмотрит, что можно будет сделать. Когда мы пришли в Медину, на борт поднялся экипаж. А Поул вручил мне конверт: в нем была пятифунтовая банкнота и билет второго класса до «Саут-Крика».

— Спасибо за помощь, — небрежно сказал мне Поул.

Я уставился на него.

— А как же насчет гонок?

— Ужасно сожалею, — ответил Поул. — Нет места.

И он рассмеялся, как будто это было очень смешно. Первые несколько дней прошли относительно спокойно. Мы привыкли к некой рутине — шесть часов на вахте, шесть часов свободен. «Альдебаран» двигался прямо на юго-юго-восток и требовал минимум внимания. Все, что мы должны были делать, это слушать прогноз погоды, заводить двигатель на три часа в день для подзарядки аккумуляторов, питающих автопилот и другую электронику, держать трюм сухим, выкачивая воду, и оставаться цивилизованными людьми при встречах. По крайней мере я старался быть таким. Поул не слишком утруждал себя этим. В конце своей вахты я готовил спагетти или тушеное мясо для нас обоих. Когда же вахту нес Поул, он ел сандвичи с ветчиной, ничего не предлагая мне.

На корабле вообще легко выйти из себя, а мой характер был не из тихих. Поул так явно старался задеть меня за живое, что я был близок к тому, чтобы начать делать сандвичи только для себя, мыться в камбузе и подсмеиваться над ним, когда он хмурится. Всякий раз, когда напряженность усиливалась, я заставлял себя думать о Кубке Марбеллы. Будто мы уже там, в голубых водах Биская, ведем кубковую гонку. И каждый раз, когда я отказывался принимать всерьез его колкости, я немного выигрывал.

Мы находились в пути уже неделю, оставалась сотня миль до северо-западной оконечности Испании, когда начались наши неприятности. В полночь я прослушал прогноз погоды для судов: ветер западный от пяти до шести баллов. А когда проснулся, чтобы встать на раннюю вахту, увидел, что характер движения судна изменился.

Раньше мы шли уверенным курсом под плотным натиском ветра на паруса. Теперь нас сносило, и время от времени судно рыскало, нос зарывался в воду, и при этом были слышны глухие удары волн.

Я выкатился из спального мешка, сунул ноги в сапоги и побежал в темную пещеру трюма, чтобы запустить генератор. Тут же, задыхаясь, тяжело заработали помпы. Потом я надел непромокаемые куртку и брюки и вышел на палубу.

Раньше, когда луна светила над морем, волны были похожи на большие темные спины китов. Теперь, в мрачном утреннем свете, волны приобрели цвет грифельной доски. Западный ветер свистел в старом такелаже «Альдебарана», срывал гребешки с волн и поднимал длинные ленты грязной пены.

Поул стоял у штурвала. Я дал ему чаю и стал так, чтобы заслонить его от ветра, который мог выбить из рук кружку.

Он повернул голову и кивнул мне. У него от усталости под глазами залегли тяжелые тени. Я тоже устал. Даже в отличную погоду яхта длиной в семьдесят футов слишком велика для того, чтобы ее вели два человека.

— Автопилот не держит ее, — сказал он. — Старая сука.

— Она хочет, чтобы мы взяли рифы. Это ведь не гоночная яхта.

Он резко обернулся ко мне:

— Я должен туда попасть вовремя.

С правого борта налетел холодный страшный порыв ветра. Вой в вантах превратился в непрерывный вопль. Палуба под ногами круто накренилась. Поул боролся со штурвалом, чтобы удержать судно на курсе. Я тоже схватился за рукоятку штурвала и стал помогать ему. Яхта медленно легла на курс. Внизу визжали трюмные помпы, засасывая воздух вместе с водой и выплевывая воду далеко за борт.

— Дело дрянь, — констатировал я. — Может быть, уберем главный парус?

Он посмотрел сначала на парус, потом на меня. Его верхняя губа чуть дрогнула, что означало улыбку.

— Хочешь быть в безопасности, чтобы потом не сожалеть? Я не стал объяснять ему, что тот, кто хочет выглядеть героем, как правило, ничего не получает. Я пристегнул скобу безопасности к лееру, идущему вдоль палубы, и начал убирать главный парус. Это была тяжелая работа, все равно — с лебедкой или без нее. Без помощи Поула это заняло полчаса.

Когда я закончил. «Альдебаран» пошел спокойней, имея по одному парусу на каждом конце: кливер впереди и парус на бизань-мачте на корме Напряженность немного ослабла. Судно перестало рыскать и снова стало слушаться автопилота.

— Чертовски медленно, — выразил недовольство Поул, когда я, весь взмокший, вернулся в кокпит.

— Лучше быть в безопасности, чем потом кусать себе локти, — сказал я.

Небо стало мрачным и туманным, солнце опоясало грязное серое кольцо. Внизу, в салоне, потрескивало радио. Шли штормовые предупреждения для районов Бискайского залива и мыса Финистерре. А мы как раз угодили в это место. Радиопрогноз предсказывал нам западный штормовой ветер с последующим переходом в северо-западный.

Я сошел вниз, оставив яхту на автопилоте. Поул занимался своим обычным делом — готовил себе сандвич с ветчиной и жевал его. Я подождал, когда он закончит, сделал сандвич для себя и сказал:

— На нас идет шторм.

— Я слышал прогноз погоды.

Салон сильно кренился каждый раз, когда «Альдебаран» зарывался носом в волны. Я пробрался к навигационному прибору и нажал кнопку. В полутьме салона засветились цифры на табло. Мы находились в пятидесяти пяти милях к западу от мыса Финистерре, у северо-западной оконечности Испании.

— Ну и что вы собираетесь делать? — спросил я.

— Искать укрытия.

Я ответил:

— Мы не успеем достичь берега к ночи. К тому времени сила шторма будет восемь, а может быть, и девять баллов. Как вы пойдете впереди шторма?

— Я не буду этого делать! — Его голос был чуть выше и тверже, чем следовало бы. — Я командую этой проклятой посудиной.

Это было сказано холодным тоном, но я заметил, что на висках у него выступил пот.

Я вспомнил, что говорил мне Генри: «Не спускай с этого типа глаз». И ответил:

— Мы оба идем на этой яхте. Генри Макферлейн требует, чтобы мы доставили ее в Марбеллу в целости и сохранности. И вы, выполняя данное вам поручение, хотите того же самого. Я же заинтересован, чтобы Генри получил за эту яхту деньги, которые ему причитаются.

Он смотрел на меня и, казалось, готов был ударить, но понимал, что я прав.

— Надо еще убавить паруса, — посоветовал я настолько дружелюбно, насколько мог. — Тогда мы получим шанс немного вздремнуть.

На палубе ветер обрушился на нас холодной лавиной. От его порывов угрожающе скрипел такелаж. «Альдебаран» кренился так сильно, что его борт черпал воду. Я пробрался на корму и взял три рифа на парусе бизань-мачты. Парус был так стар, что на ощупь напоминал старую замшу.

Теперь и Поул начал помогать мне, у него уже не возникало вопроса, оставаться у штурвала или нет. Мы с трудом пробрались вперед на фордек. Надо было убрать кливер, который крепился на бушприте[22] при помощи шкива. Я ослабил его, а Поул подполз на коленях и потянул на себя.

Шкив не двигался с места.

— Заело! — закричал он.

— Иду! — ответил я.

Он смотрел на бушприт. «Альдебаран» находился в этот момент на гребне волны. Под ним разверзся пятнадцатифутовый провал. Потом яхта стремительно упала вниз, ее нос зарылся в зеленую воду, и над нами прокатился водяной вал, от бушприта полетели белые струи воды. Поул посмотрел на меня: его лицо было бледным. Я знал, о чем он сейчас думает. О том, что там, в салоне, он вел себя не лучшим образом, и теперь это как-то надо исправить.

Он закрепился и начал продвигаться вперед по бушприту. И сумел добраться до нужного места. Я смотрел, как напряженно дергались его плечи, когда он пытался высвободить заевшую снасть. И тут я увидел эту волну.

От основания мачты, где я находился, мне были хорошо видны бушприт и в восьми футах на нем фигура Поула в куртке с капюшоном. Как раз за ним поднималась громадная серая стена, рычащая и клокочущая. Он поднял голову. Внезапно наступило мгновенное затишье, созданное прикрытием этой исполинской волны. В этот миг тишины я услышал его крик и увидел, как он начал судорожно пятиться назад, к основанию бушприта. Когда нос яхты воткнулся в стену воды, верхушка гребня загнулась вперед, нависая над Поулом. Я бросился к нему, схватил его страховочный линь и сильно потянул на себя. Потом поймал его за куртку и вытянул на палубу. И тут ударила волна.

Она прошлась по яхте, как бульдозер. Меня перевернуло вниз головой, что-то прошлось по лицу, я невольно открыл рот, чтобы закричать, но тут же захлебнулся. Меня резко дернуло за верхнюю часть груди. Я подумал, что это страховочный линь. Мои ноги болтались в воде, как флаг под напором ветра. Это конец, подумал я. Мы пропали.

Но толща воды перед моими глазами стала постепенно светлеть. Я снова мог дышать. Волна прокатилась дальше, к корме. Моя правая рука все еще судорожно что-то сжимала: это был капюшон Поула. Капюшон был пристегнут к куртке, а Поул все еще был в ней. Я закричал:

— Вы в порядке?

Он шевельнулся и повернул голову.

— О Боже! — только простонал он.

Я посмотрел на конец бушприта. Заевший блок снесло. И парус тоже.

— Помоги мне, — попросил я. — Штормовой кливер. Помоги же.

Он не двинулся. Тогда я открыл люк парусного отсека, выхватил штормовой кливер и кое-как поднял его на мачту. Когда я управился с этим, Поул был уже на корме.

Я перевел кливер на подветренную сторону, прошел на корму и закрепил руль. «Альдебаран» развернулся по ветру и лег в дрейф, принимая волны правым бортом. Это все, что можно было сделать в тот момент. Я сошел вниз.

На диванчике, прямо в мокрой одежде, спал Поул. Я решил, что это шок и накрыл его одеялом. Сам я не испытывал ужаса. Я дозаправил генератор, запустил помпы. Потом сел в углу и стал ждать.

Ветер постоянно усиливался, штормило все больше. Солнце скрылось за черной завесой облаков. В сумрачном свете покрытые пеной волны достигали высоты главной мачты. Я зажег в каюте масляную лампу. Она дико раскачивалась на шарнирах, отбрасывая причудливые тени на покрытые пятнами панели.

К девяти вечера ночь стала такой же черной, как сажа в печной трубе, но гораздо более шумной. Поул все лежал на своем диванчике. Его лицо в свете лампы казалось зеленым, глаза были закрыты. Значит, мне надо отстоять вахту и за него. А так хотелось лечь и заснуть! Я взглянул на навигационный прибор, потом вернулся и встряхнул Поула за плечи.

Он тут же открыл глаза.

— Твоя вахта, — сказал я.

Его зрачки показались мне расширенными.

— Что? — спросил он.

— Мы в дрейфе в пятидесяти милях к западу от Виго. Ветер от восьми до девяти баллов.

Он лежал, глядя на меня и ничего не видя. У него был совсем отсутствующий взгляд. И я понял почему. Он прислушивался.

Я прислушался тоже.

Каждый раз, когда волна разбивалась о нос яхты, раздавался удар, как будто кто-то бил в борт кувалдой. Годы плавания на яхтах, сделанных из фибергласа и алюминия, заставили меня забыть, как скрипит и стонет деревянный корпус старой яхты в хороший шторм. Но это вовсе не было поскрипыванием и вызывало сильное беспокойство. Это были тяжелые всплески воды в трюме.

Я сказал:

— Я уже запустил помпы. Надо посмотреть, что творится внизу.

Луч фонарика осветил в трюме тонкий слой воды на внутренней поверхности корпуса. С нижнего уровня палубы то тут, то там пробивались струйки воды: ее уже набралось не два-три фута, а гораздо больше.

Я завел генератор и нажал выключатели на помпах. Они надсадно заныли, откачивая воду.

Потом снова вернулся в салон. Поул все еще лежал на диванчике.

Едва слышно он проговорил:

— Плохо себя чувствую. Ударился головой.

Я вынул из шкафчика шоколадку и протянул ему половину.

— Вот, возьми. Здесь мало сахара.

— Нет, — ответил он и отвернулся к стене.

— Ты не забыл, что твоя очередь стоять на вахте?

Его голова дернулась, он с шумом опустил ноги на пол и вскочил.

— Из тебя вышел бы хороший шкипер для доставки яхт. Это как раз тебе по плечу.

Кровь бросилась мне в голову, но я холодно ответил ему:

— Это вы взялись доставить яхту без страховки клиента, который ничего не заплатит, пока не получит ее. А теперь при первом же шлепке вы повели себя, как трусливая старая баба. Вот потому-то я и хороший шкипер, что ты никуда не годишься.

Он улыбнулся. Это была отвратительная ухмылка.

— Идиот! — бросил он. — Болван ты, вместе со своим другом Генри и этой старой коровой Мэри. Паршивые любители.

Мое сердце забилось медленно и ровно, разгоняя гнев по всему телу. И я спросил:

— Ты хочешь обделать на этом хорошенькое дельце, да?

— У меня есть на то свои причины, — ответил он, и его улыбка стала издевательски доверительной. — Но они слишком сложны, чтобы ты мог их понять.

Я весь кипел от ярости, как пузырящаяся и взрывающаяся лава. Шум крови в ушах стал таким же громким, как рев ветра. Это была длинная неделя и длинная вахта, и я больше не собирался сохранять вежливость.

— Я все прекрасно понял. Понял, что ты обманул меня и многих других парней на Звездных гонках. Поэтому поговорим о чем-нибудь попроще. Я стоял, нависая над ним.

— Сколько ты заплатил за эту купчую на наше дело?

— Пятьдесят тысяч фунтов.

— Держу пари на твою купчую, что побью тебя в Марбелле. Пятьдесят тысяч фунтов для него было каплей в море. А для меня это означало заложить все, что я имею. Последовало молчание. У меня от волнения скрутило желудок. Деверо раскрыл свой широкий ирландский рот и теперь в гонке он должен будет оправдать свои слова. Пятьдесят тысяч фунтов — вот цена моего порыва.

— А почему бы нет? — сказал он. Его лицо стало жестким и неприятным. — И когда я выиграю, ты и двое твоих пенсионеров должны убраться оттуда и выпросить муниципальную квартиру.

Я улыбнулся в ответ.

— Твоя вахта.

— Пошел ты к чертям.

Вдруг палуба вздыбилась и провалилась вниз, как лифт, у которого оборвался трос. Снаружи раздался грохот, как от проходящего поезда.

Я понесся по трапу наверх. Небо было темным, но между мною и небом встало что-то громадное и совсем непроницаемое. Это была волна, проклятая громадная волна. Мы были во впадине между волнами. Волна подняла яхту так быстро, что у меня невольно подогнулись колени. «Альдебаран» сильно накренился на левый борт. Пока мы были во впадине, то не ощущали ветра. Но когда нас вынесло на гребень, ветер ударил со страшной силой, положил судно на правый борт и стал раскачивать, как маятник. Крен на правый борт становился все больше и больше. Палуба уже перестала быть палубой и превратилась в наклонную стену. Меня отбросило на всю длину страховочного линя. Казалось, я уже давно висел на этом лине, заклиная: выпрямляйся же, старая кляча, выпрямляйся! Я говорил тихо, как обычно говорят с недружелюбно настроенной собакой.

И тут я услышал звуки, похожие на гром лавины. Так грохочут тяжелые камни, летящие вниз по склону. Звуки раздавались из трюма.

Накатила другая волна, но «Альдебаран» сохранил правый крен. Я весь покрылся потом и снова пролез в кокпит под струями воды. Мне показалось, что пот даже холоднее, чем морская вода.

Звук шел от балласта, который сорвался со своего места.

Глава 14

Даже сквозь рев шторма я слышал вопли Поула. Он валялся на полу салона, сжимая руками голову. Я просто перешагнул через него и спустился в трюм.

Балласт укладывается под полом трюма и удерживается на месте сетью тросов, которая прикрепляется болтами. В слабом желтом свете фонарика, батареи которого уже подсели, я различил что-то вроде следов битвы. Искромсанные доски пола были смещены к правому борту. Туда же, порвав тросы, переместились куски рельсов и тяжелые балластные чушки.

Генератор молчал. Он был весь в воде. Надежда была лишь на его надежную гидроизоляцию. Вода в трюме с силой плескалась от одного борта к другому. Я посветил фонариком в топливный бак. Из-за крена на правый борт остатки бензина перелились к одной стороне и обнажили фильтр, которым начинался бензопровод. Я вернулся в салон и сказал:

— Пойди заправь генератор бензином.

Поул смотрел на меня, ничего не соображая. Он начал ужасно потеть. Его кожа стала серо-зеленой. Глаза глубоко ввалились. Он так перепугался, что перестал понимать простые вещи. Ему надо было диктовать, что делать, и я медленно объяснил ему, что от него требуется. И он все-таки сделал это. Генератор заработал, и помпы тоже пришли в действие. Я начал расчищать в трюме изуродованный пол.

Это заняло полчаса. Когда я закончил, трюм стал похож на дровяной сарай. Вверху завывал ветер. Целое озеро черной воды плескалось у правого борта вокруг беспорядочно разбросанных кусков балласта. Я стал перетаскивать балласт к левому борту.

Это была ужасная работа. Балласт состоял главным образом из кусков старых рельсов такой длины, чтобы два человека могли их поднять и затащить в трюм. Они были слишком тяжелы для одного, даже если бы он и не надрывался от работы в течение последних десяти часов. Куски рельсов лежали в трюме кучей, в полном беспорядке, как шпильки в известной детской игре, где надо вытащить одну, не потревожив остальные. «Альдебарану» еще повезло, что эти металлические штыри не пробили его борта.

Я позвал:

— Поул!

Он выбрался из каюты и спустился ко мне. Он явно был не в себе, двигался так медленно, что мне пришлось поднять один конец рельса, дать ему в руки а потом поднимать свой. С этим грузом в руках мы преодолевали крен и укладывали рельсы у левого борта. Потом шли за следующим, потом еще за одним, и так без конца.

Когда мы перетаскали первый десяток, наши руки кровоточили, покрылись грязью и солью. Полтонны перетаскали, подумал я. Осталось всего-навсего девять с половиной тонн. Я стиснул зубы и пополз за следующим рельсом.

Я брел в темной воде и вдруг понял, что Поула рядом со мной нет. Он сидел на балке, опустив голову на руки. Сквозь пальцы сочилась кровь, которая казалась черной в желтом свете фонарика.

— Вставай! — закричал я каркающим голосом, так как в горле у меня совсем пересохло.

Он не двинулся с места. Наверху над нами с грохотом прокатывались волны, и страшно выл ветер в снастях. А здесь, в трюме, поблескивал свет фонарика на поверхности воды, и Поул сидел молча, закрыв руками голову.

Я подошел к нему, схватил за руки и спросил:

— Ты жить хочешь?

Он посмотрел на меня. На серо-зеленом лице виднелись следы крови.

— Я не могу идти.

— Нет, можешь. У нас пари.

На мгновение его взгляд прояснился, и я отчетливо увидел в нем ненависть. Потом шаркающей походкой он поплелся в каюту на корму.

Я подумал, не вернуть ли его силой. Но это потребовало бы от меня слишком многого. Я вернулся к своей работе и один перетащил еще два рельса. Мне смертельно хотелось спать. Я уже не думал о том, что могу утонуть, и Поул вместе со мной. Но я обещал Генри доставить «Альдебаран» в Марбеллу. Марбелла. Кубок. Я должен выиграть это пари и навсегда выкинуть Поула из своей жизни. Я не мог сейчас позволить себе утонуть.

Я нагнулся, отыскивая под водой очередной кусок рельса. Но мои руки наткнулись на что-то квадратное и мягкое. Это была литая чушка, смесь резины и свинца.

Я вытащил один такой блок и вернулся назад. Здесь было много таких блоков. Кто-то отыскал их на свалке и использовал в качестве балласта. Я был очень благодарен этому человеку. Они не разрывали руки, как металлические рельсы, и весили гораздо меньше. Первый приятный сюрприз за все эти дни.

После полсотни ходок я был как в тумане от боли и усталости. Еле держался на ногах. В ушах гудело, и я понял, что силы мои исчерпаны.

Пошатываясь, я прошел на корму и съел целую банку мясных консервов. Поул аккуратно устроил себе постель и лежал на ней лицом вниз.

Поев, я почувствовал холод и страшное желание поспать. Генератор постукивал под полом, нагоняя сон. Угол, под которым висела потолочная лампа, был уже не таким крутым, как раньше. Прошло шесть часов с момента, как сорвался балласт. Барометр стоял низко, но устойчиво.

Я вышел на палубу.

Облачность уже не казалась сплошной. Отдельные клочья облаков гнались Друг за другом в безграничном море звезд. Луна была в третьей четверти и казалась необычно яркой после трюмного мрака. Ее свет серебрил края облаков и искрился на гребнях водяных гор, превращая пену в сверкающий снег. Все вокруг находилось в движении и было озарено мерцающим светом.

Весь дрожа от холода, я прошел по палубе, чтобы проверить кливер. Меня с головы до ног окатило водой. Когда я вернулся в салон, он показался мне теплым и уютным. Я сел и откинулся на спинку дивана. Он был неудобным, лежать на нем — все равно что лежать на американских горах. Но мне было все равно.

Я заснул.

* * *

Проснувшись, я провел осмотр по циклу, которому меня научил Генри, когда мне было еще восемнадцать лет и мы ходили с ним на яхте по Ла-Маншу. Сначала надо определить, где мы находимся, визуально и по навигационному прибору Декка, проверить барометр, погоду и корабль. Прибор Декка показал, что мы были в пятидесяти одной миле от Рио-дель-Виго. Я отметил наше положение на карте кружком с точкой посередине. Барометр поднимался. Только потом я поставил греться большой чайник. Генри всегда учил: сначала корабль, а уж потом команда. Поул все еще бесформенной кучей валялся на своем диване. Его глаза зло следили за мной, когда я ставил чайник.

— Завтрак? — спросил я.

— Нет.

Он был пьян. От него прямо-таки разило виски.

— Тебе надо бы протрезветь. Много работы.

— Подумаешь, начальник выискался!

Я поставил сковородку на печь, положил туда бобы, банку тушеного мяса и соус из красного перца. Когда все начало кипеть, я разложил еду в две миски.

Поул поморщил нос:

— Отвратительная еда!

Я включил радио. Приятный баритон из Лондона говорил что-то о сельском хозяйстве. До прогноза погоды оставалось пять минут.

— Дерьмо! — сказал Поул, отшвыривая свою миску.

— Заткнись, — ответил я.

Подошло время прогноза погоды.

Я бегло записал штормовое предупреждение, угрожающе звучащее по радио. Диктор, наверное, чувствовал себя героем, потому что в пять утра выбрался из теплой кровати и приехал в душную студию в Брод-кастинг-Хаузе. Я представил себе, что бы он подумал, если бы увидел этот ужасный салон, полный разбросанных вещей и недоеденных сандвичей, с мокрыми плащами на полу, и услышал дикий визг ветра.

«Западнее Финистерре западный штормовой ветер в девять баллов с возможным отклонением к северо-западу и усилением до десяти баллов...» — объявил диктор. Дальше я не слушал, думая о завтраке с ветчиной и томатами и о том, как мне не хочется сидеть тут, в салоне, и еще целых двенадцать часов глядеть на Поула, мокрого и голодного.

Поул сказал:

— Десять баллов! Какой ужас!

Он привстал, держась за поручень над койкой.

— Послушай, — сказал он. — Нам надо что-то предпринять!

— Ничего не надо! — отрезал я. — Они часто ошибаются. Барометр поднимается.

Он красными, остекленевшими глазами посмотрел на барометр. «Альдебаран» встретил большую волну и круто лет на правый борт. Пальцы Поула крепко вцепились в поручень. Он облизал языком сухие губы.

— Ты, идиот, подонок! Мы можем пойти ко дну каждую минуту.

— Что ты предлагаешь?

— Сигнал бедствия, — сказал он, пылая энтузиазмом. — Давай пошлем сигнал бедствия. Они пришлют нам вертолет оттуда, из Испании. И все будет в порядке. Так?

Теперь у него на лице возникло какое-то непонятное выражение, пародия на его знаменитую итонскую улыбку. Он был похож на продавца подержанных автомобилей, который пытается всучить покупателю ничего не стоящую машину.

— Слушай, — ответил я. — Яхта принадлежит Генри, а мы только доставляем ее. Я не собираюсь сидеть и спокойно наблюдать, как ты будешь посылать сигнал бедствия, испугавшись ветра.

Я встал.

— Иди и сунь голову в ведро, чтобы протрезвиться, а мы все-таки доставим эту развалину в Испанию.

На какое-то мгновение наши головы сблизились, я ощутил запах перегара. И вышел на палубу.

Серые волны еще казались величиной с дом, и ветер свистел и выл в снастях так, что можно было сойти с ума. Но облака уже поднялись выше, и просветы в небе стали появляться чаще. У меня появились проблески надежды. Известно, что области пониженного давления часто меняют направление движения и прогнозы погоды оказываются неверными. Море велико, но едва ли сила ветра превысит восемь баллов. Ободренный этой мыслью, я пошел вдоль яхты, от кормы к носу, чтобы проверить ее состояние.

Несмотря на двадцатиградусный крен, «Альдебаран» был в приличном виде. Помпы внизу работали, и струи воды били из их рукавов. Я вернулся на корму, чтобы еще раз взглянуть на барометр. Когда я спустился вниз, то увидел Поула, сидевшего перед УКВ-радиостанцией. Он был бледен и сосредоточен. Его пальцы лежали на ручке настройки. На индикаторе был обозначен канал 16, выделенный для сигналов бедствия. Он взял в руки микрофон и нажал кнопку передачи.

— Мэйдей, мэйдей, мэйдей, — начал он передавать сигнал бедствия. — Здесь...

И это было все, что он сумел сделать. Прежде чем он успел передать наши координаты, я стащил его с сиденья и бросил на пол. Микрофон отлетел в сторону на всю длину своего шнура.

Он сильно ударил меня в живот. Я ответил. Краем глаза я увидел сбоку от своей головы его руку, занесенную для удара. Я быстро пригнулся, но недостаточно низко. Боль пронзила мое ухо и щеку. Яхта сильно накренилась, и пол ушел у меня из-под ног. Я полетел по направлению к радио и стукнулся головой о шкаф. Перед глазами заколыхались красные полотна. Падая, я нащупал рукой какой-то предмет из пластика, оказавшийся микрофоном. Я выдернул шнур из гнезда, поднялся на одну ногу, снова упал, ударившись плечом и руками о переборку, и с шумом выдохнул.

Я хватал воздух, как золотая рыбка, выброшенная на сушу, и мне потребовалось почти полминуты, чтобы восстановить дыхание.

Выбравшись наверх, я увидел Поула, который, действуя одной рукой, пытался, стоя у кокпита, отвязать спасательный плот.

— Нет! — закричал я. — Не смей, ты, трус!

Он обернулся ко мне. У него было лицо человека, которого преследует кошмар.

— Пошел ты! — истерически завизжал он и стал судорожно шарить рукой у пояса. В руке у него сверкнула узкая полоска металла. Нож. — Не подходи! — орал он. — Если ты так любишь эту посудину, можешь идти с нею на дно!

Он снова с яростью вцепился в спасательный плот. И успел справиться с одним из креплений.

Секунду я колебался. Он был пьян и, похоже, слегка тронулся. Волны были такие, что мне казалось, будто мы находимся внутри громадной стиральной машины. Если он спустится на плот, то непременно утонет.

И я бросился на него.

«Альдебаран» сильно качнулся, когда на его носовую часть обрушилась еще одна громадная волна. Я промахнулся в прыжке, но мне все-таки удалось сбить его с ног. Он пытался ухватиться за плот.

Я увидел, как его нож отлетел в сторону на всю длину привязного шнура, но увидел и еще что-то. И это так поразило меня, что я застыл с открытым ртом.

Он держал эту вещь в левой руке, когда пытался отвязать плот правой. Квадратный предмет зеленого цвета с закругленными углами и с латунной ручкой посередине верхней крышки. Я видел его раньше, этот предмет. Это был маленький сейф. Тот самый, что я нашел в ловушке для омаров, и который у меня украли из «лендровера» на автостоянке в «Саут-Крике».

Сейф выскользнул у него из рук и упал на круто накренившуюся палубу. Он нырком бросился за ним, но его страховочный линь не позволил ему дотянуться: сейф скользнул по накрененной палубе, на мгновение задержался у невысокого ограждения и, не встретив больше никаких препятствий, исчез за бортом. С грохотом накатила новая волна.

Когда она перестала бить меня головой о палубу, я глянул вверх. Наверное, волной выдернуло крепежный трос, потому что плот был уже на палубе и лежал, похожий на небольшую резиновую палатку. Казалось, сейчас прибегут дети, чтобы поиграть в ней.

Но дети не прибежали. Вместо них через бушприт накатилась следующая волна. Весь мир стал зеленым и белым. А когда он обрел свои обычные цвета, спасательного плота уже не было на месте.

Я бросился к штурвалу. Что-то ударило меня в нос. Рот наполнился кровью. В трехстах футах под ветром прыгал желтый спасательный плот. Вот он мелькнул в последний раз на гребне и исчез.

Поул долго смотрел ему вслед. Потом вложил нож в ножны и вдоль леера прошел к кокпиту.

Я спросил:

— Где ты взял этот ящик?

Он не ответил, побледнел и выглядел изможденным. Я приблизил свое лицо к его лицу:

— Сейф. Кто дал его тебе?

— Рейстрик, — ответил он хриплым шепотом.

Я слишком устал, чтобы думать о том, что происходит.

— Нам надо перенести остатки балласта.

Казалось, он не слышит меня, все время повторяя:

— О Иисус, Иисус...

Я забрал с пояса его нож и засунул себе в карман. Потом отвел его вниз. Барометр еще немного поднялся. Прогноз погоды в 13.55 обещал северо-западный ветер в три балла.

В сером полумраке трюма мы переместили тонны три чугунных рельсов и балластных чушек к центральной линии и сверху прибили досками, чтобы закрепить их. Закончили эту работу только к трем часам дня. За все это время Поул не сказал ни слова. Он двигался, как в трансе. Его бледное лицо было неподвижно.

К вечеру порывы ветра стали более редкими и волнение немного утихло. Ветер снизился до трех баллов, и я с трудом справлялся с зыбью, держась за латунные рукоятки штурвала.

В полночь я смог рассмотреть над горизонтом белые лучи маяка Паньон. Еще несколько часов мы шли, направляясь к тому месту побережья Испании, куда выходит северная граница Португалии. В шесть утра на следующий день мы подошли к большому причальному бую.

Я бросил только один взгляд на скалу у входа в Рио-дель-Виго. Затем впервые за четыре дня стащил свою непромокаемую одежду, лег на полость спущенного главного паруса и заснул под горячим испанским солнцем.

Глава 15

Вечером, когда проснулся, я увидел, что рядом с нами стоит грязный голубой баркас, обвешанный автомобильными покрышками. Черноусый мужчина, насколько я мог понять его испанский язык, был бригадиром в этой гавани.

Часом позже мы прошли таможню и причалили к чистенькой каменной причальной стенке. Я сидел на палубе, слушал крики чаек, потягивал «Сан Мигель» прямо из горлышка бутылки и смотрел, как рыбаки везут сардины по морю, голубому, словно глаза ребенка.

В этот момент на палубе появился Поул. На нем была белая рубашка и пара легких, отлично отглаженных брюк. Я все никак не мог забыть сейф. Он ни разу не вспомнил о нем, пока тот не упал за борт, и, казалось, его совсем не беспокоит то, что я видел этот сейф. Поэтому я рассудил: Поул не знает, что сейф был украден. Но наверняка знал, что в нем что-то очень важное, иначе не пытался бы сесть с ним на спасательный плот в восьмибалльный шторм.

Я все время помнил слова Генри: «Не выпускай этого типа из поля зрения».

— Идешь на берег? — спросил я.

Он кивнул.

— Думаю, мне лучше пойти с тобой.

Он пожал плечами и промолчал.

Шум и пряные запахи города были необычными, как всегда бывает после недели, проведенной в море.

Мы прошлись по узким улочкам. Там, прямо на тротуарах, стояли столики кафе. В центре площади был фонтан с дельфинами и Тритоном. По площади сновали мопеды. Вдали, у стенки гавани, стоял «Альдебаран».

— Может быть, выпьем? — предложил я.

— Мне надо позвонить по телефону.

— Тебе надо сперва выпить.

Он колебался. Его манеры изменились после того шторма. Пузырь самомнения был как бы проколот, и он утратил уверенность в себе. Мне казалось, я знал причину.

Мы сели за металлический столик. Официант принес два коньяка. Я спросил так невинно, как только мог:

— Этот ящичек был так важен? Тот самый, который упал за борт?

Он взял свой коньяк и сделал большой глоток.

— Тебе никогда этого не узнать.

Он сжал губы и посмаковал напиток.

— О, вот как! — сказал я.

Теперь мне стало окончательно ясно: он не знает, что сейф был украден в «Саут-Крике». Он был просто курьер, не более.

— Кому ты его вез?

— Ты и этого никогда не узнаешь.

И Поул улыбнулся мне очень скверной улыбкой, но она скрыла выражение страха в его глазах.

Он так смотрел на меня, что, казалось, хотел проникнуть сквозь мой череп и прочитать мои мысли. Воцарилось молчание. А потом он вдруг сказал:

— Если ты на самом деле хочешь знать, то это Джордж Хонитон.

Я сидел, смотрел на Поула и никак не мог взять в толк, под влиянием каких обстоятельств его скрупулезное, корректнейшее сиятельство мог организовать ночной налет, а потом и рейд средь бела дня, чтобы защитить чью-то собственность. Разве только то, что было в этом сейфе, принадлежало самому Хонитону, а Генри пытался держать это подальше от него. Или Хонитон все еще связан с моим кузеном Джеймсом или с его испанскими партнерами, а они крутят им, как тележкой в супермаркете.

— А что там было? Поул пожал плечами.

— Он попросил меня доставить этот ящичек. И все. — Посмотрев на меня, он спросил: — И ты тоже не знаешь, не так ли?

Он с шумом отодвинул свой стул и, выпрямившись, зашагал через площадь. А я заказал еще коньяку и любовался ласточками в голубом небе и девушками в красивых платьях. Сейф был теперь под толщей воды, а ведь он служил единственной уликой. Но мне хотелось разобраться во всем этом деле, и я не видел причин воздерживаться от вопросов, в том числе и тогда, когда мы придем в Марбеллу.

* * *

Через два дня тупой нос «Альдебарана» рассекал сверкающую гладь за островами, перегородивших путь к входу в Рио-дель-Виго. Поул вернулся на судно утром, такой же хмурый, как и в момент нашего прибытия. Мы не разговаривали друг с другом.

Рыбак, чинивший сети на берегу, поднял голову и закричал:

— Куда идете?

— В Марбеллу, — гаркнул я в ответ.

— Поосторожнее! — кричал рыбак. — Там полно воров и наркоманов!

И улыбнулся нам, обнажив свои желто-коричневые зубы.

Я помахал ему в ответ и прибавил обороты. Корпус «Альдебарана» задрожал под ногами. Я ничего не знал о наркоманах. Но вот насчет воров меня не надо было предупреждать.

Погода была хорошая. Мы под мотором прошли мимо унылых песчаных берегов Португалии и подняли паруса только у мыса Сан-Винсент. Плавание могло оказаться весьма приятным.

Но все получилось не так. Меня все раздражало: и крутой нос «Альдебарана», и его плоское днище, и завывание помп. Я просто возненавидел устоявшийся запах парафина и старой кожи в его салоне, скрип его старого рангоута[23], когда он шел под ветром в четыре балла. Мне так хотелось поскорее бросить эту старую развалину и очутиться на современной яхте, которая слушается малейшего движения руля.

Так, наверное, думал и Поул. В условиях такого плавания с «Альдебараном» вполне мог справиться один человек, и мы снова перешли к шестичасовым вахтам. Поул едва говорил со мной и, казалось, сожалел о том, что сказал лишнее там, в Байонне.

На заре шестого дня слева по носу появились рубиновые и изумрудные вспышки маяка в Тарифе. Когда рассвело, я в бинокль увидел город и серые скалы, о которые разбивался белый прибой. Судов стало заметно больше. К югу от нас тянулись зубчатые выступы рифа, а к северу — скалы Гибралтара. Небо полыхало жарой, и на воде играли яркие блики утреннего солнца. Медленно, снова под двигателем, «Альдебаран» вошел в Средиземное море.

Это не было резким переходом. Чистые воды и голубизна Атлантики чувствовались еще долго после Геркулесовых столбов. С севера вырастали горы, серовато-коричневые и туманные в горячем бризе. Постепенно узкая полоса земли между морем и горами стала терять свой убор из соснового леса, и на ней появились белые оспинки домов.

Домики возникали по одному и группами. Там и сям виднелись маленькие поля между берегом моря и прибрежной дорогой, возделываемые трудолюбивыми фермерами. Я уже ходил этим путем, когда доставлял яхты в Сардинию для участия в Кубке Сардинии. После Эстепоны горы стали выше и круче, и домикам уже не хватало места внизу: они начали карабкаться на склоны и выходить на серые пляжи.

Спустя семь часов хода после Гибралтара справа по носу открылась Марбелла. Я смотрел на желтоватый туман, нависший над скоплением домов. Ветра не было, паруса обвисли и через голубое водное пространство доносились звуки автомобильных сигналов на берегу. Там под ярким солнцем сверкали белоснежные мраморные здания.

Мы опустили паруса. Убирая главный парус, мы с Поулом столкнулись лицом к лицу. Он сказал:

— Вполне уверен, что побью тебя в гонке на Кубок Марбеллы. Пари остается в силе?

— Остается в силе, — подтвердил я. — Тебе неплохо бы немного потренироваться.

Он пожал плечами и спустился вниз. Я слышал, как он говорил по радио, смеясь деланным смехом, потом снова поднялся наверх, когда «Альдебаран» входил в спокойные, покрытые пятнами нефти воды гавани Пуэрто-Хозе-Баньос.

Мы причалили к стенке у контрольной башни. Заявились таможенники, мрачные ребята в тускло-оливковой униформе. Они потребовали провести их в салон и трюм, увидели заляпанные маслом двигатель и помпы и покачали головами.

— Какая грязь! — сказал один из них, который был в темных очках и сверкающих ботинках. Его напарник, крупный парень с большим животом, выпиравшим из-под форменной рубашки, щелкнул себя по горлу.

— У вас есть виски?

Я проводил его в салон и показал наши запасы спиртного, которые после того шторма составляли дюжину банок пива и полбутылки виски. Они посмотрели на все это, и я понял, что они, наверное, хотели, чтобы я им что-нибудь предложил.

На палубе раздались тяжелые шаги, и темная тень перекрыла люк.

— Есть кто-нибудь?

Лицо Поула стало нервным, он будто застеснялся.

— Деке! Я здесь, — подал он голос.

По трапу спустился крупный, лет пятидесяти мужчина, плечи которого едва пролезли в люк. У него были кудрявые седые волосы, крупное лицо красно-коричневого цвета, какой бывает у северян, долго живущих под южным солнцем. Плоские щеки, как у боксера, и голубые глаза.

— Это Мартин Деверо, — представил меня Поул. — Мартин, это Деке Келльнер, новый владелец «Альдебарана».

— Да, — подтвердил Келльнер, тяжело опускаясь на один из диванчиков и трогая рукой сиденье. — Приятно пощупать такую кожу. Его акцент выдавал уроженца Южного Лондона.

— Пако, Пепе, как дела, а?

Таможенники глуповато заулыбались, Келльнер взял из шкафчика пару банок пива и дал каждому по одной.

— Моя новая яхта. Хороша, а?

Таможенники снова улыбнулись и закивали головами. Этот Келльнер, очевидно, был здесь слишком влиятельным человеком, чтобы с ним не соглашаться.

— Давайте все выпьем, — предложил Келльнер. — Доброе здоровье!

И мы откупорили банки с пивом и выпили. Когда покончили с пивом, Деке сказал:

— Надо перегнать ее на нашу пристань.

Мы встали. У меня было шесть футов роста, а он на целых полголовы выше.

— Спасибо, Пако, Пепе!

Он смотрел, как таможенники спрыгнули на причальную стенку. — Ужасные типы. Единственное их желание — раздобыть несколько монет на фруктовый сок в баре Алонсо да еще выпить фанты, хотя бы разок в час. Прямо взрослые дети.

Я отдал швартовые, и «Альдебаран» пошел по грязной воде между красавицами яхтами. Он был семидесяти футов длины, но казался игрушечным в такой большой гавани. У главной башни, где разместился кабинет начальника порта, стояла группа больших моторных яхт, надменно взирающих на прочую мелочь сквозь затемненные стекла своих кабин. Деке сказал:

— Подумать только, какую кучу денег вы огребли за это. Поставьте ее в крановый док.

Я направил яхту кормой в прогал причальной стенки. Стропы для подъема «Альдебарана» были уже в воде.

— Вы не теряете времени зря! — заметил я. Келльнер рассмеялся неестественным смехом, будто было сказано что-то действительно очень смешное.

— Да, — ответил он. — Мы никогда не теряем времени даром.

Мы спрыгнули на стенку дока. Подъемники тут же заработали, и «Альдебаран» взмыл в воздух. С него потекла вода.

— Ах ты, моя красавица! — восхитился Деке. — Да, мы с Поулом должны встретиться у меня дома. Я передам ему чек. Потом будет маленький прием. Около десяти. Увидимся?

— Увидимся, — ответил я.

«Альдебаран» установили на стапель. Маленькие смуглые люди засуетились вокруг, устанавливая подпорки вокруг корпуса.

Я закинул свою сумку на плечо, вышел сквозь решетчатые ворота и растворился в изнывающей от зноя толпе отпускников на набережной.

Обернувшись, я посмотрел сквозь лес мачт на «Альдебаран». Он был уже установлен. Вне воды его тяжеловесный корпус выглядел как тело гигантского динозавра. Деке, высокий и мощный, ходил вдоль палубы, а Поул, более стройный, еле поспевал за ним.

У барьера, отделяющего набережную от дороги, стояли такси. Я взял одно из них и назвал отель, где организаторы гонки заказали номера для участников. Надо было еще многое успеть сделать.

Глава 16

Все кажется очень простым, когда вы сходите на берег. Но скоро обнаруживается, что это далеко не так.

Я сидел в такси на заднем сиденье и обливался потом. Реклама всячески призывала приезжих платить деньги за отдых в этом раю у моря.

Один из громадных плакатов громко возвещал, что вы въезжаете в Елисейские поля. Эти самые поля были испещрены сточными канавами и над ними висело облако серой пыли, за которым высилась белая башня отеля «Эль Гордо», восхищающаяся собственным отражением в голубой воде плавательного бассейна, расположенного у ее подножия.

Пока я шел от такси до отеля, весь покрылся пылью. В номере был кондиционер, и он напоминал холодильник, украшенный мавританской мозаикой. Я принял душ и вытерся под шум перфораторов и бетономешалок, доносившийся с Елисейских полей.

Надев темно-синие легкие брюки и такого же цвета хлопчатобумажную рубашку, я поднял трубку телефона. Мои пальцы так огрубели от канатов «Альдебарана», что я только с третьей попытки сумел набрать номер Клуба Марбеллы.

И попросил лорда Хонитона.

— Лорда Хонитона сейчас нет, — ответил голос вышколенного слуги с испанским акцентом. Этот голос не знал, когда лорд вернется.

Я повесил трубку. Чего еще можно было ожидать от такого светского льва, как Хонитон, в таком львином логове, как Марбелла.

Я позвонил в «Саут-Крик». Ответила Мэри. По ее голосу я понял, что она рада меня слышать.

— Мы на месте, — сказал я, стараясь говорить бодро. — Есть новости от Генри?

— Открытка. Отправлена неделю назад из Мадрида. Пишет, что там жарко.

— Не много же он сообщил.

— Все лучше, чем ничего. Тони здесь управляется с делами. — Она сделала паузу. — Присмотри там за Генри.

За Елисейскими полями простиралась Испания, многие мили пляжей и гор. Не так легко отыскать Генри. Но я сказал как можно убедительней:

— Конечно.

И повесил трубку.

Я набрал номер, который дал мне Чарли Эгаттер. Мне ответили.

— Я здесь, — сказал я.

— Приезжай и пообедаем, — предложил Чарли.

— Не могу. Должен идти на прием.

— А куда?

— К Деке Келльнеру.

— У него ведь ночной клуб? Держись там за свой бумажник покрепче, а то я догадываюсь, что может произойти.

— Постараюсь. Тренировка завтра в десять.

Чем сидеть под кондиционером, рискуя замерзнуть до смерти, я решил немного пройтись, чтобы ощутить твердую землю под ногами. Спустился вниз, взял такси, чтобы оно переправило меня через облака пыли, и вышел за милю от того места, адрес которого дал мне Деке.

Было девять часов, и воздух стал попрохладнее. Дорога извивалась как синусоида, и белые виллы выглядывали из-за густой зелени апельсиновых деревьев. После трехнедельного запаха моря было приятно вдыхать аромат дымка и жасмина, который плыл из садов.

Через двадцать минут хода дорога раздвоилась. На правой развилке она переходила в песчаную тропу, которая вела в оливковую рощу, поросшую травой. Серо-зеленая листва олив шелестела под морским бризом. В конце рощи пожилой мужчина в соломенной шляпе и с загорелым морщинистым лицом что-то варил на небольшом костерке из палочек. Он был одет в бесформенные синие брюки и рубаху андалузского крестьянина. Я поднял руку. Он помахал в ответ. Потревоженная движением, из листвы вылетела пара сов, уселась на эвкалипте и начала издавать странные звуки, похожие на сигналы какого-то электронного прибора. Где-то поблизости залаяла собака. Я с сожалением повернул обратно из оливковой рощи и направился налево, к дому, обнесенному высокой белой стеной.

На белой штукатурке у входа цветной плиткой было выложено «Nuestro casa» — «Наш дом». Здесь же был домофон и решетка на двери, что явно не гармонировало с картинками: на цветных плитках были изображены веселые крестьяне с осликами. Я нажал кнопку и назвал свое имя.

— Входите, — сказал мне голос с южно-лондонским выговором. — Не толкайте двери, они автоматические.

Я ждал перед тяжелыми чугунными дверями. Зажужжал замок, потом раздался щелчок и створки, управляемые гидравлическим механизмом, подались внутрь. Двери, какие бывают в подвалах банков.

Они с шипением открылись и с шипением закрылись. Я оказался в саду: герань, ирисы и вездесущие апельсиновые деревья. Передо мной шла дорожка, которая извивалась среди кущ олеандров. Над вершинами деревьев виднелись черепичные крыши и трубы, похожие на башенки. Под ногами был зеленый, хорошо политый дерн. Кто-то, как я догадывался, не сам Деке Келльнер, проводил немало времени за работой в саду. Но было похоже, будто им никто не пользовался. В воздухе стоял легкий запах дыма от костра из той оливковой рощи. В противоположность ей сад выглядел так же естественно, как витрина в универсальном магазине.

Я шагал под сенью апельсиновых деревьев, когда услышал внутри ограды странные звуки, напоминающие свистящее дыхание. Звуки были отвратительные, и у меня зашевелились волосы на голове.

Они приближались.

Я пошел быстрее по направлению к дому. Вечер становился прохладным, но меня снова прошибло потом. Спокойно, думал я, ведь ты приглашен на прием.

Из-за дома показался источник этого шума — пара доберман-пинчеров. Они были так уверены в себе, что даже не потрудились перейти на бег. Шли легкой трусцой, эти две барракуды с лапами, остановились, не доходя примерно пятнадцати футов, и разделились: одна под углом в сорок пять градусов справа от меня, другая под таким же углом — слева, так что я не мог сконцентрировать свое внимание на обеих сразу. Кто-то научил их этому.

Мое сердце часто забилось. Рука скользнула в карман в поисках ножа. Но я был не на «Альдебаране», на мне была праздничная одежда, и я не имел привычки ходить в гости с ножом в кармане.

Характер звука теперь изменился: из их глоток шло утробное урчание. Черные губы оттянулись назад, обнажив белые зубы. Я понял, что учащенное дыхание заменяет им лай. А это урчание заменяло злой рык. Где-то я читал, что собаки воспринимают взгляд в глаза как знак нападения. Поэтому упорно смотрел на куст ирисов между двумя этими тварями. Потом сделал шаг назад.

Урчание тут же усилилось. Я попытался сделать еще шаг назад, но не успел и шевельнуться, как собаки обнажили розовые десны и издали лай, похожий на скрежет, какой издает раздираемая стальная пластина. Я замер.

— Эй! — закричал я. — Кто-нибудь!

Ответом было молчание.

Белый фасад дома, увитый бугенвиллеями, был высоким, без единого окна. Только тяжелая темная дверь. Но не похоже, чтобы в таких местах двери оставляли незапертыми. Я слышал голоса в доме, слышал женский смех, похожий на бренчание пустой консервной банки, падающей по ступеням лестницы. И на этом мирном фоне вас хотят сожрать живьем — в каких-то шестидесяти футах от коктейль-вечеринки. Как посмотрят на это другие гости?

Так мы и стояли, доберманы и я, как три вершины невидимого треугольника.

Вдруг я услышал звук автомобильного мотора и открываемых ворот. Было слышно, как машина тронулась с места. Краем глаза я увидел зеленый автомобиль и осторожно помахал рукой, чтобы привлечь внимание водителя. Мотор сбавил обороты. Не оборачиваясь, я сказал:

— Будьте добры, откройте заднюю дверь.

Урчание собак почти заглушало шум мотора. Позади щелкнула открываемая дверца.

Я повернулся и побежал.

До автомобиля было только десять шагов. Первая собака догнала меня, когда я пробежал восемь из этих десяти. Я резко дернул рукой и почувствовал, что попал предплечьем в горло собаки, как раз туда, где пасть переходит в шею. Собака издала мерзкий кашляющий звук и свалилась на землю. Вторая увернулась от удара, а я сумел ввалиться в салон автомобиля и закрыть за собой дверь.

Но окно было открыто.

Доберман отошел на десять футов от дверцы. Какие-то доли секунды я смотрел прямо в желтые собачьи глаза, как сквозь ее череп. И тут собака прыгнула, оттолкнувшись лапами от окна, и ввалилась в машину.

Если есть что-нибудь на свете страшнее, чем оказаться в машине с доберман-пинчером, который хочет загрызть вас, так это только одно — оказаться в кабине машины с доберман-пинчером, который хочет убить вас. Собака упала на пол кабины. Я старался всеми силами удержать ее подольше в таком положении. Водитель — а это оказалась девушка — скомандовала, повернувшись ко мне:

— Задержите дыхание!

Потом послышалось резкое шипение, как от струи из аэрозольного баллончика. Собака издала приглушенный рык.

— Откройте дверь! — сказала девушка, сидевшая за рулем.

Я открыл, собака вылетела наружу и с визгом убежала. В машине стоял отвратительный запах, раздирающий горло и разъедающий глаза.

— Действует также хорошо и на людей, — пояснила девушка.

Я посмотрел на нее: короткая стрижка, маленький носик, темные брови. А она покрасилась. Когда я видел ее последний раз, у нее были совсем светлые волосы, а теперь они цвета верескового меда. Хелен Галлахер. Она улыбнулась мне, ее глаза тоже смеялись.

— Когда вы являетесь в дом Деке, надо приезжать на машине, — сказала она. — Все о'кей?

Первый доберман разорвал мне рукав рубашки, а второй содрал кожу на колене.

— Прекрасно. Какое счастье, что вы появились.

И при этом я только отчасти имел в виду свое избавление от собак.

— Я тоже счастлива и не могу видеть, как жрут хорошего человека.

Я опустился на сиденье и постарался перевести дух.

— Как доберманы производят эти ужасные звуки?

— Деке отучил их лаять. Молчаливый удар — удар наверняка.

Она проехала через вторые ворота и припарковалась рядом с группой «мерседесов» и «БМВ». Мне показалось, что Хелен слишком много знает об этом Деке.

— И еще одно, — добавила она. — Будет лучше, если мы сделаем вид, что незнакомы.

Она вышла из машины прежде, чем я успел ее спросить, зачем это надо, и мне оставалось только последовать за ней в дом.

На Хелен было черное платье, очень короткое и сшитое из материала, который плотно обтягивал ее грудь и бедра. На загорелых ногах — красные туфли на очень высоких каблуках. Потрясающе эффектна и немного загадочна. Что-то в ней было от проститутки, и это не добавляло ничего к тому, что я знал о Хелен Галлахер в Англии.

Но у меня не оставалось времени размышлять об этом, потому что она уверенно шагала за громадным плотным мужчиной в смокинге, и, поднявшись по ступеням, мы окунулись в шум голосов.

— Кто это? — спросил я, указывая на мужчину в смокинге.

— Джим Элмс. Все зовут его Джим Громила.

Мы вошли в зал, где собрались гости.

Деке Келльнер прошел к нам через толпу приглашенных. В белой мексиканской рубашке с открытым воротом и брюках с высокой талией, позволявших хозяину продемонстрировать красоту торса, как у боксера. На правой руке у него был вытатуирован кинжал, а в густой растительности на груди путались два золотых медальона и зуб акулы.

— Хелен! — закричал он, притягивая ее к своей груди татуированной рукой. Прижатая к его рубашке, она выглядела такой хрупкой! Хихикая, она все же высвободилась из его объятий, пошутив:

— Черт побери. Деке, опасно с вами здороваться. Полон рот волос с вашей груди, даже застревают между зубами!

Что-то случилось с ее выговором. Культурная речь восточного побережья Англии испарилась, а вместо нее появился ужасный акцент Нижнего Ист-Сайда, что, кстати, больше подходило к ее слишком высоким каблукам и слишком обтягивающей юбке.

— Вы что, — удивился Деке, глядя на меня, — приехали вместе?

— Она выручила меня. — Я глазом не моргнул, рассказав ему о собаках.

Он смеялся так, что мне казалось, с ним случится припадок удушья. Он все время повторял: "О Боже мой, о Боже... "

— А как насчет немного выпить? — спросила Хелен.

— Ну да, конечно, — ответил Деке.

Он схватил со стола бутылку шампанского, два бокала и наполнил их.

— Вот чертовы собаки, они отучат гулять кого попало.

Он снова рассмеялся. Его глаза блестели в сети веселых морщинок.

— Надеюсь, собаки в порядке?

— У нас их хватает. Мы получаем их партиями по двадцать штук.

— Тогда понятно. Чего их жалеть! — сказал я.

Хелен хихикала из-под его локтя, глядя на меня большими серо-зелеными глазами. Когда я встретил ее в прошлый раз, они были твердыми и ироничными, эти глаза. А теперь это были два глупых, пустых омута. Я решил разыграть из себя наивного школьника.

— Зачем вам нужны все эти меры безопасности, позвольте вас спросить?

— Невозможно не быть слишком осторожным, — ответил Деке с отработанной улыбкой. — Странные места здесь вокруг. Полно подонков. Нельзя надеяться на защиту полиции.

Он снова рассмеялся. Я решил, что он успел хорошо выпить.

— Так, значит, вы и молодой Поул собираетесь идти в этой гонке?

Его глаза внимательно наблюдали за мной.

— Так и есть.

— Слышал, будто вы на гонках загубили свою яхту. Было в газетах.

Я улыбнулся, потому что мне надо было что-то делать со своим лицом.

— Подождите и увидите сами. Вы следите за матчевыми гонками, не так ли?

— Нет, — ответил Деке, — но кое-кто из наших вложил деньги в Кубок Марбеллы.

Он снова засмеялся своим механическим лающим смехом.

— А что вы собираетесь делать с «Альдебараном»?

— Починю немного. Хорошая лодка. Очень хорошая.

Я кивнул. Если Деке считает «Альдебарана» хорошей яхтой, то он понимает в судах столько же, сколько его доберманы. Наверное, Поул немало поработал, прежде чем продать ему эту яхту. Я решил сменить тему разговора.

— Вы давно здесь живете?

Его глаза немного утратили свой блеск и сразу стали очень внимательными.

— Довольно давно, — ответил он, — несколько лет.

Я кивнул на многочисленных гостей.

— У вас много знакомых.

— Ну да, — согласился он.

— А чем вы занимаетесь?

Глаза Хелен уже не были пустыми и глупыми. В них явно появилось предупреждение.

— Да так, то одним, то другим. Имею клуб. Разные дела. Бизнес.

Этот ответ прозвучал так же, как если бы он поднял плакат: «НИКАКИХ КОММЕНТАРИЕВ!»

— Вот как! — сказал я. — Ну тогда выпьем за «Альдебарана» и его нового хозяина.

Деке поднял свой бокал. Хелен хихикнула и подняла свой. Я скрестил пальцы у себя в кармане, и мы выпили. Деке сказал:

— Слушай, мне надо пойти посмотреть, как там все. И тебя представить. Он провел меня по залу, быстро назвав с полдюжины имен. Это были в основном англичане, особый сорт загорелых, воспитанных людей, которых можно встретить в дорогих гольф-клубах или катающимися на добротных пластиковых крейсерских яхтах вокруг Пул-Харбора. У этих людей были излишне крепкие рукопожатия и шелковые галстуки. Их женщины со множеством золотых украшений отличались тем, что от долгого пребывания на солнце и применения дорогих мазей их кожа становилась похожей на кожу пресмыкающихся.

Мы говорили о Кубке Марбеллы. Они все не слишком интересовались гонками, но были очень чувствительны к размерам призов. И пили, не отхлебывая, большими глотками, смешивая шампанское с бренди в бокалах размером с ванночку для купания птиц.

Опьянев, начали говорить о собственности. Так и казалось, что здесь продают друг другу участки земли. Низенький кареглазый датчанин взялся объяснить мне кое-что.

— То, что вы можете здесь приобрести, — это фантастика. Это самое фантастическое место на земле. Красота. Бриз. Море.

— Да, — подтвердил коричневый англичанин, — море просто фантастика. Каждый, кто приезжает сюда, хочет снова вернуться в это изумительное место, в Хозе-Баньос. Плюс к тому они строят автостраду. Стоимость земли подскочит на миллион фунтов.

Теперь все начали приглашать меня выпить с ними. Я кивал и улыбался, но старался не пить столько, сколько они. Хонитон, этот барон собственности, был здесь в центре внимания.

Прием шел своим чередом. Появились бифштексы. Начали подавать красное вино, и снова пошло в ход шампанское. Кто-то сел за пианино и начались танцы с громким топаньем, как принято в Юго-восточном Лондоне. Мужчина с мягкой оливковой кожей, длинными черными волосами и бриллиантовым кольцом на мизинце стал рядом с пианистом и пьяным слащавым голосом запел песню «Туман твоих глаз».

— Это Джек Шварц, — сказала хорошенькая блондинка, стоящая рядом со мной. — Он часто поет в клубе. У него приятный голос.

— В каком клубе?

— "Ред Хауз", — ответила она.

— А... — неопределенно протянул я.

— Он никогда не слышал о клубе, разве это не удивительно?

Она засмеялась жеманным смехом, похожим на звяканье бутылок.

— Это клуб Деке, — добавила она. — Он привез Джека из Англии.

— А... — снова протянул я.

— Он был знаменит в начале семидесятых, я имею в виду Джека. А клуб просто фантастический.

— Надо как-нибудь зайти туда.

— Конечно, — сказала она. — У старины Джека чудесный голос. Особенно когда он поет старые песни.

Она замолчала, глядя на меня туманно-хищным взором. Я следил за Хелен, которая сидела, подперев подбородок длинными загорелыми руками и с обожанием глядя на Шварца. Есть вещи, которые я не могу переваривать, и одна из них — это люди, которые поют, как этот Шварц. Я вышел из зала, где стояло пианино, под трезвым и деланно безразличным взглядом Джима Громилы.

За лестничной площадкой позади зала было нечто вроде галереи, где висели картины в рамах, купленных в универсальных магазинах. Да и большая часть самих картин казалась приобретенной там же, кроме одной, на которой была изображена старая женщина. Это явно был портрет, написанный с фотографии.

Но даже искажения, допущенные художником, не могли скрыть значительность этого лица, грубого и уродливого, глядящего в этот мир, где женщина, конечно, занималась не пустяками. Это было лицо призового бойца, лицо самого Деке в женском варианте.

Я было собрался вернуться в зал. И тут услышал голоса на лестничной площадке. Один из них принадлежал Деке Келльнеру. Другой — Поулу. Я замер, затаив дыхание.

— Но ведь был шторм! Я ничего не мог поделать. Честно. Я сделал все, что мог...

— Но это ничего не дало, — возразил Деке. Голос у него был спокойный и рассудительный. — Поул, вы доставили мне много дополнительных трудностей. Это очень неприятно.

Он возвысил голос и позвал:

— Джим!

Дверь из зала отворилась. Я еле успел отступить за большую бронзовую вазу с засушенным папирусом. В проход ввалился Джим Громила. Его толстые руки разминали массивные плечи.

— Все, что я мог сделать, — начал было Поул, — все...

Я никогда не слышал у него такого испуганного тона.

— Немного поздновато, — сказал Келльнер, и его голос стал походить на грозное мурлыканье. Я представил себе его улыбку на красно-коричневом лице.

— Джим, мистер Уэлш собирается спуститься по этой лестнице.

Поул хотел что-то сказать, но не успел. Раздался странный звук, нечто среднее между ворчанием и стоном. Потом послышалось падение тела и громкий смех, смех Деке Келльнера. Я выскочил на лестничную площадку.

Келльнер стоял на верхнем марше мраморной лестницы, опершись на кованую чугунную балюстраду. Он сразу перестал смеяться, когда я появился из-за угла. Его серые глаза метнулись ко мне, а потом снова на нижнюю площадку лестницы.

Внизу валялся Поул Уэлш. Я видел, как он с трудом поднялся на четвереньки. С его носа греческого бога стекала кровь, образуя на губе красные усы, тоже, как у греческого бога.

— Упал с лестницы, — сказал Деке. — Какая жалость! Тон, каким он это произнес, не позволял понять, о чем он сожалеет: то ли о том, что Поул упал с лестницы, то ли о том, что он мало пострадал. Поул поднялся на ноги. Джим Громила убрался вон. Деке сказал мне:

— Вы, наверное, искали мужскую комнату?

Я спустился вниз, взял Поула за руку и помог ему подняться по лестнице. Деке улыбался и покачивал головой, как добрый дядюшка.

— Господь благословит вас, Мартин. Вы добрый человек.

Туалет был отделан коричневой плиткой. Я чувствовал, как дрожит рука Поула, когда вел его туда. Он сполоснул лицо водой, и я дал ему кусок туалетной бумаги, чтобы унять кровь из носа. Одна из кабин открылась, и оттуда вышел мужчина. Он был худощав, с глуповатой улыбкой на лице и маленькими, необыкновенно блестящими глазками. На ходу он засовывал скрученную банкноту в пять тысяч песет в нагрудный карман пиджака из легкой ткани.

— Всем добрый вечер, — раскланялся он.

Я кивнул. От него здорово несло виски. Проходя, он задел меня плечом.

— О, извините, извините! Ничего страшного? — он отряхнул меня своими коричневыми, как у обезьяны, руками.

— Я в порядке, — сказал я.

— О, простите, — повторил он и, посмеиваясь, нырнул в входную дверь.

Нос Поула перестал кровоточить. Я спросил:

— Почему он сбросил тебя с лестницы?

Поул было открыл рот, чтобы ответить, но тут же спохватился и снова закрыл его, сказав:

— О чем ты говоришь, черт возьми?

— Они спустили тебя с лестницы. Келльнер и его телохранитель.

— Я просто поскользнулся. Будь любезен, не ходи за мной больше.

Прижимая кусок туалетной бумаги к лицу, он вышел наружу.

Я следом за ним. Пианино все еще бренчало, и там нестройным хором пели вместе с Джеки что-то ужасное, в чем с трудом можно было узнать песню «Освободи меня». Голоса звучали вразброд, лица раскраснелись от солнца и вина. Женщина-блондинка, которая восхищалась только что его голосом, плакала, и по ее щекам текла тушь. Хелен стояла возле певца, обнимая его за плечи своей обнаженной загорелой рукой.

Я как-то сразу почувствовал себя уставшим, трезвым и подавленным. У меня в бумажнике был номер телефона для вызова такси. Я сунул руку в карман.

Бумажника не оказалось.

Он был при мне, когда я запрыгивал в автомобиль Хелен. Я точно это знал, потому что нащупал его в кармане, когда пытался найти там нож, чтобы защититься от собак. Сначала я подумал, что обронил его, и обошел комнату, глядя всем под ноги. Потом вышел на лестничную площадку. Лестница была пуста. Внизу виднелись следы засохшей крови Поула. Я прошел в туалет.

Одна из кабин была заперта. Оттуда слышалось сопение. Я вымыл руки. Бумажника нигде не было. Черт возьми, подумал я. Может быть, он все-таки в том проклятом саду, где собаки?

Дверь кабины открылась, и оттуда вышел тот же самый мужчина с блестящими глазками. У него в руке была пластиковая карточка, и он постукивал по ней ногтем большого пальца. На лице у него застыла широкая улыбка.

— Привет еще раз! — не удивился он.

Я смотрел на карточку. Это было удостоверение члена Королевской ассоциации парусного спорта. Я выхватил ее у него из рук. На ней стояло мое имя. Я тут же вспомнил, что он вроде бы отряхивал меня, как бы поправляя мою рубашку, и все понял.

— Ну ты, отдавай мой бумажник!

— А при чем здесь я?

Его руки начали подниматься, сначала медленно, потом все быстрее. Я резко отклонил голову назад. Пальцы, которые были нацелены мне в глаза, угодили в лоб. Моя голова ударилась о стену.

Я услышал, как хлопнула дверь, прозвучали шаги по мраморной лестнице, потом с шумом завелся мотор автомобиля, и по гравию зашуршали покрышки.

Промыв ссадину на лбу, я вернулся в зал. Хелен сидела у пианино, а перед ней стоял стакан апельсинового сока. Я пожаловался:

— Кто-то только что залез ко мне в карман.

Я чувствовал себя круглым идиотом. Ко мне еще никогда не залезали в карманы.

Она обернулась ко мне. Ее серо-зеленые глаза были полны слез. Когда она взглянула на меня, слезы исчезли.

— Кто это сделал? — спросила она.

Я описал мужчину с коричневыми обезьяньими руками.

— Это Сквиль, — сказала она. — Так его зовут. Он держит бар в деловой части Марбеллы. Думаю, если вы хорошенько его попросите, он отдаст вам все, что взял, если, конечно, не успеет продать.

За нашими спинами, благоухая кремом после бритья, возник Джеки Шварц.

— Я совсем охрип, — сказал он, растягивая слова в манере диск-жокея, и отхлебнул сока из стакана Хелен.

— Чудесное пение, — пробормотал я.

Меня покоробила эта интимность — пить из чужого стакана.

— Что вы, благодарю вас, — улыбнулся он. У него были коричневые глаза, как у спаниеля, и длинные черные ресницы. Он бросал на меня взгляды, как сеньорита с почтовой открытки.

— Хей, хей! — послышался голос Деке. — Всем здесь хорошо?

— Конечно. Ужасно хорошо! — подтвердил Шварц. — Но мне надо работать.

— А мне надо ехать, — сказала Хелен.

— Могу и я с вами? — спросил я.

Деке засмеялся. А Шварц одобрил:

— Колоссально! Вот это по-моему!

Я сказал:

— Поеду с Хелен. Она уже раз спасла мне жизнь. Я доверяю ей.

— Ото! — воскликнула Хелен, оттопырив свои накрашенные красной, как пожарная машина, помадой губы. — Но доверяю ли я вам? — Она кокетливо изогнулась в своем тесном черном платье.

— Ну ладно. Давай. Не теряйся, парень! — сказал Деке.

— Я постараюсь, — ответил я.

— Конечно, постараешься, — сказал Деке. Его глаза стали холодными и внимательными, и на какой-то момент наши взгляды встретились. А потом он засмеялся громким пугающим смехом.

Подойдя к машине, Хелен жеманно помахала рукой в направлении балкона, потом села в автомобиль. Я занял место рядом. Она захлопнула дверь.

Когда мы немного отъехали от дома, она сказала:

— Я же просила держаться подальше от меня.

— Почему же?

— А потому, что я не могу каждый раз, попадая туда, выслушивать ваши идиотские вопросы.

От восточно-лондонского акцента теперь не осталось и следа. Она говорила как интеллектуальная выпускница университета, и в ее голосе звучало недовольство.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Собаки ожидали нас на зеленой лужайке, озаренной ярким светом. Они понимали, что бесполезно нападать на людей в зеленом автомобиле, помня, наверное, как эти люди пустили им в морду струю едкого газа. Внешние ворота открылись.

Хелен объяснила:

— Вы — примерный мальчик из колледжа, который участвует в гонках, чтобы заработать на жизнь. А в этой компании вы светите, как маяк над портом. Они все видят и понимают.

Я взглянул на нее. Ее четкий подбородок ясно вырисовывался на фоне белых вилл, стоящих у дороги. И я медленно произнес:

— Сначала в Саутгемптоне, потом в Пултни, теперь здесь... Чем вы вообще занимаетесь?

— Девочке надо кушать, — ответила она с акцентом, появившимся вновь.

— И вам помогает то, что вы околачиваетесь возле этих гангстеров?

Мы вырулили на главную дорогу. Она повернула ко мне голову.

— Запомните две вещи. Не совершайте роковой ошибки, полагая, что Деке Келльнер — это мелочь. И никогда не учите меня, что я должна делать. Если же хотите совсем потерять мое уважение, продолжайте задавать свои вопросы.

Ее золотые волосы отливали бронзой в свете фар встречных автомобилей, и луна серебрила белки ее глаз.

Внезапно она наклонилась, и я ощутил слабое прикосновение губ к своей щеке.

— Не пугайтесь, — сказала она. — У вас помада на щеке. А теперь выметайтесь отсюда.

Я опомнился, уже стоя среди жаркой ночи под мерцающими звездами, а хвостовые огни ее машины удалялись по широкой дороге в сторону Марбеллы.

Глава 17

Мне предстояла бы длинная прогулка до отеля, если бы у меня в кармане брюк не нашлось банкноты в тысячу песет. Я взял такси и проехал до места, где кончалась дорога, а потом прошел через Елисейские поля, пустынные и сумрачные в это время суток, в слабом мерцании звезд, прямо к сверкающему небоскребу «Эль Гордо».

Сбор команд был назначен на следующее утро в Морском спортивном клубе Марбеллы. Я успел на десятичасовой автобус. Уже было довольно жарко, и рубашка стала прилипать к спине, когда я шел по белой дороге между пыльными строительными площадками к Галле-де-лас-Росас, где обитал этот тип Сквиль.

На вывеске я прочитал: «Бар „Брик-а-Брак“ — интернациональная атмосфера». Большое окно витрины было грязновато, а штора за ним загажена мухами. Бар был закрыт. И вообще он выглядел как заведение, которое открывается много позже. Когда я шел по набережной, Средиземное море мягко шуршало прибоем справа от меня. Толстошеие светловолосые туристы уже пили пиво в барах на пляже. Я тоже нашел тихий бар, сел в прохладе за цинковую стойку. Пока я пил кофе, все думал, почему Хелен поцеловала меня вчера на этой ночной дороге и что ее связывает с этим певцом Джеки. Чашечка кофе была маленькая, поэтому долго думать не пришлось. Покончив с кофе, сунул двадцать пять песет в телефон-автомат и набрал номер офиса гонок. Они сказали, что Хонитона нет, но он вернется к вечеру, и не хочу ли я договориться о встрече. Я сказал, что хочу.

Без десяти десять я был на молу Де-Леванте, далеко вдающемся в море. Морской бриз только начинался. Его едва хватало, чтобы пощекотать лицо, но он все-таки сумел выманить на свежий воздух всех служащих офиса и загорелых любителей пива. А мое сердце забилось в радостном волнении, когда в конце мола я подошел к восьми высоким стройным мачтам.

На яхтах уже работали. Это была обычная рутинная работа — подкручивали то, что могло отвинтиться, закрепляли то, что могло ослабнуть, регулировали паруса. Когда вы состязаетесь с лучшими в мире шкиперами, ничего нельзя оставлять на волю случая.

Чарли, как всегда, выглядел уставшим. Скотто, Нодди и Дик были в хорошей форме, загорелые и энергичные.

Мы отдали швартовые, и я на двигателе вывел яхту за белую оконечность мола, в сверкающие воды Средиземного моря, где бриз срывал белые барашки с верхушек волн.

Подняли паруса, я выключил двигатель и лег на курс фордевинд[24]. В наступившей тишине пол кокпита неожиданно ожил под ногами и сзади в кильватере протянулся длинный белый след.

— Плохо ходить под парусом в Марбелле, — сожалел Чарли, посматривая на паруса. — Не хватает ветра.

Я согласно кивнул, не очень слушая его. Я изучал яхту так, как это делал всегда перед матчевыми гонками. Мои чувства резко обострились, я ощущал малейшее движение киля и руля, малейшее движение воздуха у главного паруса, характер скольжения яхты по ряби, поднятой бризом, шедшим с моря. После неуклюжего «Альдебарана» это было настоящим наслаждением.

— Хороша лодка, — одобрил я.

— Да, ничего, — ответил Чарли, надвигая длинный козырек кепи на глаза. Он был человеком, остро страдающим от своей скромности.

Ветер был так слаб, что многие крейсерские яхты давно бы застыли в неподвижности. Но крылья яхты «Бейлис-345» из сверкающего нейлона ловили каждое дыхание воздуха, и струя за ее кормой не пропадала. Паруса регулировались сами, почти не требуя вмешательства.

— Хорошая скорость у лодки, — одобрил Чарли.

Сбоку показались белые дворцы Марбеллы в окружении деревьев позади грязных серых пляжей. Были видны и другие паруса, передвигающиеся и маневрирующие на сверкающей поверхности моря.

— Вот Фурнье. И Поул Уэлш.

Фурнье был француз. Большая Белая Акула, как они звали его за мастерство. Его участие в гонке создавало для меня серьезную проблему.

— Поул, — повторил я. И, вспоминая скорчившуюся фигуру на нижней площадке мраморной лестницы, подумал о пятидесяти тысячах фунтов. Белые дворцы сразу показались мне зловещими. Где-то там был Хонитон, ожидавший этого злополучного сейфа, но так его и не получивший. И Генри, потерявший его.

— Мы побьем этого подонка, — пообещал я.

— Да, — ответил Скотто, улыбнувшись.

К двенадцати часам мы вошли в хороший, ладный ритм. Солнце стояло прямо над головой, и, несмотря на кепи, казалось, что оно бьет по голове раскаленным железным прутом. Мы все высохли и просолились насквозь.

Чарли предложил устроить ленч.

Я был так поглощен всем, чем мы занимались, что с трудом согласился. Но тут я вспомнил о Сквиле. Мы направились к берегу, и я пришвартовался к стенке. После моря я окунулся прямо в жару и пыль города. Все кафе на тротуарах были заполнены. Я старался держаться в узких полосках тени, отбрасываемой домами, но был слишком велик, чтобы спрятаться в них. К моменту, когда я добрался до бара «Брик-а-Брак», моя рубашка прилипла к телу, а ботинки, казалось, были наполовину заполнены потом.

Сейчас шторы над окнами бара были подняты, и, когда я толкнул дверь, она открылась внутрь. Слева шла длинная стойка из красного дерева, за ней никого не было. Над баром была чугунная решетка, на которой висели оловянные пивные кружки. В стенах размещалось много узких шкафов, набитых часами с кукушками, старыми банками, пустыми бутылками, подсвечниками и другим барахлом. Было похоже, что все это извлечено из мусорного ящика антикварной лавки. К тому же здесь пованивало, и это был запах пролитого пива, сигарет, грязи и неуспеха. Может, это и была та самая интернациональная атмосфера, о которой сообщалось на вывеске.

Наконец из задней двери появилась девушка-блондинка. Она выглядела так, будто мой приход разбудил ее.

Когда она подала мне бокал «Сан Мигеля», я спросил ее:

— А где Сквиль?

Она прищелкнула языком. У нее было одутловатое лицо и нездоровые темные глаза.

— Спит, был занят всю ночь.

Ее выговор напоминал нечто среднее между Мадридом и Степни.

Я-то знал, чем он занимался ночью, и спросил:

— Где?

Она нахмурилась, спросив:

— А кто вы?

— Друг.

Было похоже, что на нее это не произвело особого впечатления.

— О, он часто бывает во многих местах.

Я смотрел на грязные разводы на стакане, который она мне подала, и решил, что лучше уж пить прямо из горлышка. Пиво животворной влагой проникло во все частицы моего тела.

— Вы давно здесь работаете?

— Довольно давно.

Она взяла свое вязанье из ящика для хранения льда и села так далеко от меня, как это было возможно. Я потягивал пиво. Нейл Даймонд пел о том, как трудно быть человеком, которого не понимают.

Вдруг отворилась дверь, и появился Сквиль.

В грязном бежевом льняном костюме он выглядел не лучшим образом. Его лицо было медно-красным. Забравшись на стул, он бесцветным голосом, не глядя в мою сторону, сказал:

— Дай-ка водки, дорогая!

Блондинка подала ему стакан водки с небольшим количеством томатного сока и солидную порцию закуски с острой приправой. Он поднес стакан ко рту обеими руками и сделал пару больших глотков. Она подала ему салфетку, чтобы он вытер слезящиеся глаза, и кивнула в мою сторону:

— К вам пришли.

Он повернулся, чтобы взглянуть на меня. Его близко посаженные глаза потеряли свой вчерашний неестественный блеск. Длинный нос с красным кончиком нависал над безвольным подбородком. Вчера вечером с возбужденными от кокаина глазами он еще как-то смотрелся. А сегодня был похож на какого-то грызуна в тяжелом похмелье. По его лицу нельзя было определить, узнал он меня или нет. Но на всякий случай он улыбнулся заискивающей улыбкой, обнажив свои желтые выщербленные зубы.

— И что же мы можем сделать для вас?

— Вы можете вернуть мне мой бумажник, — сказал я, вставая и занимая такую позицию, чтобы отрезать ему путь к двери.

— Какой бумажник?

— Тот самый, что ты вытащил у меня из кармана там, у Деке Келльнера.

Хмельное выражение его лица моментально сменилось на другое, гораздо более гадкое. На щеке дернулся мускул.

— Не знаю, о чем вы говорите.

Он снова взял свой стакан и допил водку.

— Выпей еще один, — сказал я. — Все, что я хочу, это вернуть свой бумажник.

Его глазки начали рыскать по сторонам. Я вспомнил о Деке и его солидном виде и решился на маленькую хитрость.

— Иначе я попрошу Деке, чтобы он помог вернуть мне мой бумажник. И это сработало. Маленькие глазки забегали по грязным стенам бара, будто он искал выхода из создавшегося положения. Деке был человек, которого стоило бояться, особенно таким, как Сквиль.

Девушка подала ему еще один стакан. На этот раз я отчетливо услышал, как его зубы стучат о край стекла. Он достал сигарету из бело-голубой пачки и медленно закурил, чтобы выиграть время и поразмыслить.

— Ну и спрашивайте у него, — наконец проговорил он. Его желтоватые глазки следили за мной, стараясь определить мою реакцию.

— Подумайте об этом. Старина Деке может быть недоволен, что вы обворовываете его гостей.

Он посмотрел сначала на грязный пол под ножками стула, на котором сидел, потом на девушку. Ни то, ни другое не помогло ему. Тогда он залпом допил водку и засунул левую руку, покрытую никотиновыми пятнами, в карман пиджака.

— Не крал никаких бумажников. Вот, нашел один какой-то на полу, хотел передать его Деке, но... вы знаете, как это бывает. Просто забыл. Это ваш?

Он передал его мне. Это был мой бумажник. Я взял его.

— Мой, — сказал я. — Какая удача!

— Да, — ответил он, — действительно удача.

Двадцать тысяч песет наличными исчезли из внутреннего отделения.

— Деньги? Не видел в нем никаких денег.

— Ну ясно, что не видели!

Он смотрел в свой пустой стакан. Я убрал бумажник.

— Спасибо, вы мне сделали большое одолжение. Хотите еще выпить?

Он сделал вид, что колеблется, принять мое приглашение или нет, и наконец с благодарностью согласился. Его руки перестали дрожать, но прежде ему пришлось выпить почти четверть бутылки водки.

— Хороший у вас бар.

Он огляделся вокруг, будто видел все это впервые.

— Да, — сказал он. — И место неплохое. Выгодный маленький бизнес. Конечно, сезон еще не начался. Запаздывает немного в этом году.

Он помолчал, разглядывая грязный хлам в шкафах. За все то время, что я здесь был, сюда не зашел ни один человек.

— Довольно забавно, но я подумывал, не продать ли мне его. Не поможете ли вы мне найти покупателя?

Я постарался принять озабоченный вид и ответил, что не могу. Он покачал головой и выпил еще водки.

— Жаль, — сокрушался он. — Жаль!

— Вы собираетесь обратно в Англию? И хотите продать бар и все это? Он покачал головой, глядя по-прежнему в свой стакан.

— Нет еще есть проблемы, вы знаете, что я имею в виду. Я подумал, что, наверное, догадываюсь.

— Неприятности с полицией?

Он кивнул, искоса поглядывая на меня из-за своего длинного носа. Было видно, что он уже изрядно выпил и достаточно раскис. Грязно выругавшись, он сказал:

— Немного не так. Я продавал в Англии по домам страховые полисы, а компания не всегда обеспечивала страховые премии. Вы понимаете?

Он вел себя, будто был Робином Гудом, говорящим с шерифом Ноттингемским.

— И я дал тягу. И вот я здесь. Солнце, море и синьориты.

Он обвел рукой бар и показал на девушку, сидевшую со своим вязаньем на ящике для льда.

— И старина Деке тоже в этой лодке?

Я понимал, что, сказав это, перешел грань. Сквиль наверняка провел много времени в разных кабинетах, где его допрашивали, и он прекрасно понимал, какой вопрос является главным.

Его глаза стали сразу очень осторожными.

— Деке — весьма сильный человек. И ему не понравится, если я буду обсуждать, что могу или не могу знать о нем, с каким-то типом, который выпытывает что-то у меня в баре.

Он вдруг вскочил, и его лицо исказилось от гнева.

— А теперь давай выматывайся отсюда!

Вскакивая, он не предусмотрел эффекта от выпитой водки. Не устояв на ногах, он сделал шаг назад, наткнулся на стоящий позади стул и рухнул прямо на шкафы. Они разлетелись в клубах пыли, и на пол посыпались разные безделушки. Направляясь к выходу, я отбросил их ногой.

Но на полпути к двери я остановился как вкопанный. Один из предметов, выпавших из разбитого шкафа, отлетел дальше других. Это была коробка, сделанная из черненой стали, коробка такой формы, чтобы ее удобно было носить в кармане. Я поднял ее и посмотрел на надпись, сделанную на крышке. У меня сразу пересохло во рту. Все вокруг стало другим.

Потому что я знал эту коробочку. Надпись на ней гласила:

«Г. М. От команды миноносца „Рутланд“. 1942». Эта коробка была тем самым портсигаром, сделанным из орудийного металла, который я видел последний раз шесть недель назад.

Он принадлежал Генри Макферлейну.

Глава 18

Я держал портсигар в руке, рассматривая его с разных сторон. У него была округлая красивая форма. Еще мальчишкой я восхищался этой вещью. Потом я считал ее символом упрямой эксцентричности Генри, который пользовался портсигаром, пусть даже сделанным из орудийного металла.

За моей спиной вопил Сквиль:

— Давай! Выматывайся отсюда, пока я не позвал легавых!

Я круто повернулся и пошел на него. Его рот так и остался разинутым, а тело сразу осело, как будто из него выпустили воздух. Моя рука непроизвольно дернулась вперед и схватила ворот его рубашки. Я давил на него, он пятился через весь бар, пока не наткнулся на скамью и не грохнулся на пол.

Я держал металлический портсигар прямо перед его маленькими глазками.

— Говори, — цедил я сквозь зубы. — Где ты взял эту вещь?

Его глазки закрылись. На лбу выступил пот, и от него резко завоняло водкой, сигаретами и страхом.

— Не помню, — выдавил он из себя.

Я ударил его головой о стену так, что послышался глухой стук.

— Эта вещь принадлежит моему другу. Очень близкому другу. Я буду молотить тебя о стену, пока не скажешь, где ты ее взял.

Я еще раз приложил его о стену. На пол опять посыпались какие-то безделушки.

— И потом я скажу Деке, кто спер мой бумажник.

— Полицию, — прохрипел он. — Мона, полицию!

Я посмотрел назад через плечо. Мона все еще сидела и спокойно вязала.

— Она знает, что ты должен делать. Так делай же!

— Отпусти меня, и я скажу, — попросил он.

Я отпустил. Какое удовольствие не быть с ним рядом и не ощущать его запаха!

— Я выполнял небольшую работу.

— Для кого?

— Для одной компании. По приобретению собственности. Фонд Морриса. — Он притворно улыбнулся. — Я знаю одного старикашку, он выполняет разные поручения, иногда детективного свойства, обслуживает процессы и все такое.

— Где он?

— За границей.

— Где он взял этот портсигар?

— Я приходил к старику по делам. Увидел эту маленькую коробочку на столе. Подумал, что она пригодится мне как украшение. И спер ее.

— Отлично. И кто же этот старикашка?

— Его зовут Невилл. Майор Невилл.

— Где он живет?

Сквиль приподнял верхнюю губу над желтыми зубами.

— Он жил в Гуадаламине. Но теперь он там, наверное, больше не живет из-за тех бумаг, которые я ему принес. У него не все в порядке было с документами на недвижимость.

— Когда все это случилось?

— Три недели назад.

Три недели назад «Альдебаран» отправился в путь от скал Оар-Хэд.

— Напиши адрес!

Он записал адрес. Я расплатился за выпивку и оставил Моне немного чаевых. Она даже не поблагодарила.

Я зашел в банк, потом нанял машину и направился в Гуадаламину. Кто-то понастроил здесь много вилл. Но дорога становилась все хуже, и чистенькие садики с олеандрами и апельсиновыми деревьями сменились участком, где был пожар. Сосновые пни торчали, как гнилые зубы среди черного ковра золы. Среди пожарища высились объявления по-английски: «25 ПРЕКРАСНЫХ ВИЛЛ, АПАРТАМЕНТЫ ЛЮКС».

Дорога уперлась в песок. Слева от меня стояли большие чугунные ворота под развесистым миндальным деревом. За ними — длинное низкое здание, белое, с зелеными ставнями и красной черепичной крышей. Когда-то здесь тоже был сад. Теперь лужайка приходила в запустение из-за недостатка воды. Засохшие герани грустно свисали с каменных ваз на террасе.

Когда я открыл ворота, у меня из-под ног во все стороны брызнули ящерицы. За стеной оказалась площадка, покрытая песком, а дальше шел дикий серый пляж. Это было на редкость тихое место, а звуки прибоя и стрекотание цикад только подчеркивали эту тишину.

Я подошел к передней двери и постучал в нее дверным кольцом. Звук эхом отдался в доме, резонируя от покрытого каменной плиткой пола. Не было слышно ни шагов, ни голосов. Я постучал снова и обошел дом кругом. Двери и ставни были плотно закрыты. Невиллы исчезли.

За моей спиной раздался оклик. Обернувшись, я увидел старика. Его тощие загорелые плечи торчали из-под грязной майки, а на ногах были сандалии, сделанные из старых автомобильных покрышек. Соломенная шляпа надвинута на глаза, напоминающие две мокрые виноградины.

Я спросил у него, где я могу найти синьора и синьору Невилл. Он что-то начал говорить на андалузском диалекте испанского. Насколько я мог понять, они уже три недели, как уехали, а он присматривает за их садом. Я спросил, когда они вернутся, но он сказал:

— Дом продан.

Я поинтересовался, где сейчас Невиллы.

Он показывал на восток, произнося слово «Banios». Потом потянул меня за руку, настойчиво повторяя «Perro, perro».

По-испански это слово означало «собака». Он снова потянул меня за руку, подталкивая к кустам в углу сада. Он делал неистовые жесты руками, двигал бровями и корчил гримасы на своем сморщенном лице. Я позволил ему увлечь себя.

Он повел меня к дереву. Задолго до того, как мы подошли туда, я услышал громкое жужжание мух. А он все кивал и гримасничал, зажимая нос. И в самом деле, запах был ужасный.

Под деревом была маленькая каменная плита. Она выглядела совсем новой. На ней были выбиты слова: «Здесь покоится в мире Уинстон». Сбоку от плиты была проделана нора, и высился холмик земли. Похоже, это сделали собаки. У отверстия жужжал черный рой мух, облепивший что-то на земле. Это что-то было когда-то собакой. Но теперь у собаки не было головы, и, похоже, она была похоронена давно, не менее трех недель назад.

— Собаке отрезали голову, — сказал старик.

Было бы справедливо предположить, что Генри приехал в Испанию по делам, как-то связанным с содержимым того самого сейфа. Если верить Поулу, сейф адресовался Хонитону, который сделал громадные деньги на сделках с недвижимостью. А теперь передо мною был дом, который посетил Генри и который был только что продан.

Не так уж трудно было установить связь между Сквилем и обезглавленной собакой. Хонитон, этот корректный посредник из «Пэлл-Мэлл», был совсем другое дело.

Я сказал старику, чтобы он похоронил собаку снова и дал ему две сотни песет. Потом направился в Пуэрто-Баньос, зашел в офис начальника порта в юго-восточной части акватории и спросил о Невиллах.

Унылый человек в офисе ответил:

— Моторная яхта «Буревестник». Там, на дальнем конце.

И он махнул рукой в другую сторону от того места, где стояли яхты, похожие на плавучие дворцы, — туда, где были яхты поменьше и погрязнее и где не фланировали бесчисленные зеваки.

«Буревестник» был двадцативосьмифутовой моторной яхтой того типа, который английские продавцы стараются сделать более привлекательным, утверждая, что суда именно такого типа вывез английский экспедиционный корпус из Дюнкерка во время Второй мировой войны. Яхта была в хорошем состоянии. Деревянные сходни, ведущие на палубу, сияли как лакированные, а зеленый тент над кокпитом выглядел так элегантно, как будто только что был отглажен.

Я постучал по поручню и крикнул:

— Есть кто-нибудь?

Из люка показалась голова женщины с седыми волосами и лицом как у старого аристократического попугая.

— Доброе утро, — сказала она без видимого энтузиазма.

— Миссис Невилл? У вас найдется минута для разговора? Она по-птичьи повернула ко мне голову.

— О чем?

— О Генри Макферлейне.

Она нахмурилась, и ее острые глаза быстро обшарили меня с головы до ног: тенниска с Адмиральского Кубка, голубые шорты, туфли от Генри Ллойда, растрепанные светлые волосы, облупленный нос... Такая смесь едва ли добавляла мне респектабельности.

— Прошу вас, поднимайтесь на борт.

На яхте было очень жарко, в Пуэрто-Баньос редко приходит освежающий бриз. В каюте, отделанной красным деревом, за столом сидел мужчина. У него было тонкое загорелое лицо и седые усы. На тыльных сторонах рук виднелись коричневые пятна.

Женщина сказала:

— Вот этот молодой человек считает, что мы знаем некоего Генри Макферлейна.

Старческие водянистые глаза мужчины смотрели на меня с подозрением.

— Он так считает?

На нем была кремовая рубашка и шелковый галстук. Из-под стола виднелись его узловатые загорелые ноги. Он не выглядел человеком, который может грубо повести себя по отношению к гостю. И я начал:

— Мне известно, что некто по имени Сквиль три недели назад доставлял вам некоторые бумаги. Когда он был в вашем доме, то украл портсигар, принадлежащий Генри Макферлейну.

— Вы что, полисмен? — спросил он.

— Нет. Генри Макферлейн для меня вроде отчима.

Миссис Невилл проговорила:

— Филипп, мне кажется, ты должен...

— Должен что? — раздраженно перебил ее майор.

Она не ответила. Майор, нахмурившись, смотрел на свои старческие пальцы, лежащие на столе. Наконец спросил:

— Как ваше имя?

Я ответил.

— Гонщик? Читал о вас в газетах.

— Да. Генри и я вместе держим пристань со стоянками для яхт. Генри воспитал меня.

— Ах вот оно что! — сказал майор. Мешочки под его глазами стали еще более заметными, когда он посмотрел на меня. — Это меняет дело.

— Что вы имеете в виду?

— Думаю, что мы должны сказать вам. Он заходил проведать нас, сказал, что ищет управу на одну компанию, которая хочет ободрать его как липку и лишить собственности. Кто-то сказал ему, что мы тоже сталкивались с этой компанией.

— "Си Хорз Лэнд", — сказал я.

— Совершенно верно.

— Это ужасные люди, — сказала миссис Невилл.

— Он просил никому не говорить, что был у нас. Сказал, что это может грозить опасностью.

— И мы поверили ему, особенно после того, что случилось.

Я глубоко вздохнул. Ах, Генри, старый плут, думал я. Примчался сюда, в Марбеллу, разыгрывать из себя детектива. Но как ты узнал об этих стариках и где ты теперь?

— Он выглядел как человек, который может постоять за себя, — заметил майор.

— Когда это было?

— Три недели назад. Нет, две с половиной. Через три дня после того, как мы получили извещение, что должны уехать из дома.

— И после этого вы его не видели?

— Он сказал, что уезжает в Мадрид, — ответил майор. — Мы были заняты тогда.

— Вы продали свой дом. Я был там, разыскивал вас. Рядом взревел мощный двигатель яхты одного из лихачей. Шум голосов туристов доносился с причальной стенки, и вода мягко плескалась о борт.

— Наверное, было трудно расстаться с домом?

Миссис Невилл нервно хохотнула. Это был неприятный звук. Майор сказал:

— Самая большая ошибка, которую мы совершили.

— Но мы ничего не могли поделать.

Майор воздел руки вверх и снова уронил их на стол. Подозрительность уступила место отчаянию.

— О да, — признался он. — Теперь все пропало. Нам надо думать, как выходить из положения.

— Я понимаю, что это жестоко с моей стороны, но позвольте все-таки спросить, что произошло?

Они оба посмотрели на меня так, словно я свалился с неба. Потом майор предложил:

— Садитесь, садитесь. Есть у нас чай, Хилда? Или вы предпочитаете выпить что-нибудь?

Я ответил, что выпить чаю было бы прекрасно.

— Это место куплено было давно. Сразу после войны. Потом мы им не пользовались. А десять лет назад мы переехали сюда, продав все, что у нас было там, в Англии. Прекрасное место для пенсионеров.

— Прекрасное место, — эхом откликнулась жена, неся чай в чашках китайского фарфора. — Очень тихое.

Теперь уже двое владельцев яхт пробовали свои двигатели, и вертолет садился на один из плавучих дворцов, стоящих у контрольной башни.

— А началось с того, — сказал майор, повышая голос, чтобы перекрыть царящий вокруг грохот, — что около четырех месяцев назад у дверей нашего дома появился какой-то парень и сказал, что хочет купить этот дом. Ну, в течение этого года они ходили сюда дюжинами. Мне показалось, что дом сильно повысился в цене за это время.

А я вспомнил о бронзоволицых гостях Деке, которые говорили о строительных площадках стоимостью в миллионы фунтов стерлингом.

Майор продолжал:

— Мне никогда не приходило в голову проверить, насколько подорожал участок. А этот парень был довольно настойчив. Это был испанец. Угодливый. Рукопожатие как мокрая тряпка. Все время ухмылялся. Я указал ему на дверь. Он довольно быстро убрался. И в ту же ночь случился пожар.

— Пожар?

— Сосны, кустарник и все такое. Чудное местечко. Много всякой живности. Все сгорело дотла. Хорошо еще, что огонь не перекинулся на дом. И тут появляется некто Менендес. Так его звали. Он сказал, что сожалеет о погибших деревьях, но все может случиться, совсем нелегко охранять участок, особенно в нашем возрасте. Он сказал, что нам следует подумать, куда перебраться отсюда, чтобы нам же было лучше.

Майор хмыкнул и продолжал:

— Получше! Подлец! Ну я и сказал ему, чтобы он убирался к чертям, что он и сделал.

— С этого момента все и началось, — подхватила его жена. Она присела, щеки ее порозовели, и лицо немного оживилось. — Погибли апельсиновые деревья. Кто-то вылил кислоту из аккумуляторов на их корни. Появились надписи на стенах. На пляже вечно крутились какие-то люди, пили, а однажды один из них ударил мужа, когда он попросил их угомониться. Через некоторое время подкинули мертвую свинью в источник. У нас была собственная вода. И потом...

Она сморщила лицо, будто бы не желая вспоминать, что было дальше.

— У нас была собака, — сказал майор. — Черный Лабрадор. Уинстон. Мы никогда не имели детей. Я думаю, вы любите собак. Так вот, как-то утром мы спускаемся к завтраку, а там лежит наш бедный старый Уинстон.

— Бедный старый Уинстон, — повторила его жена.

— Посередине обеденного стола. И без головы. Кто-то отрезал ему голову. Мы так и не нашли голову. Похоронили его в саду. Но мы держались стойко. Тогда они изменили тактику. В Мадриде есть земельная инспекция. Когда мы покупали дом, никто не обращал никакого внимания на нее. И мы не зарегистрировали сделку. Не имели об этом ни малейшего представления. А участок земли переходил к наследникам того человека, у которого я его купил. У них была фактура...

— А что такое фактура?

— Документ о продаже, — ответил майор. — Они подкупили парня, наняли продажного адвоката и в Мадриде сделали нужный документ. И все у нас сгинуло.

Наступило молчание.

— Ну, а потом это оказалось не таким уж и страшным, как представлялось нам поначалу. Мы возненавидели это место. Все пошло к чертям. Полагаю, что они там понастроят ломов или превратят наш дом в ночной клуб.

У него был отсутствующий взгляд.

— И мы решили все бросить. Вернуться обратно в Англию. Я надеюсь, мы сможем все это забыть.

— Да, — сказала его жена. Она повернулась ко мне лицом. И ее взгляд напоминал скорее взгляд орла, чем попугая. Решительного орла. — Но мы с мужем вовсе не собираемся так просто сдаваться. У меня есть адвокат. Мы подготовим жалобу на них. Сегодня же.

— Мы будем уже на том свете, пока что-нибудь решится. Мы слишком стары, и они учитывают это, — вздохнул майор. — И кроме того, мы иностранцы. Одно к одному.

— Мы любим Генри Макферлейна, — призналась миссис Невилл. — Надеюсь, вы его найдете.

Я допил чай и оставил стариков вдвоем в момент крушения всех их надежд.

Глава 19

Клуб Марбеллы представлял собой группу белых коттеджей, живописно расположенных среди кустов жасмина и герани. Я шел сквозь отраженные солнечные лучи, отбрасываемые стоящими здесь «роллс-ройсами», и оказался у двери, выполненной в андалузском стиле. Здесь находилась резиденция Хонитона.

Сам Хонитон восседал на террасе под большим зонтом. На столе стоял стакан, наполненный, судя по всему, джином с тоником. А он созерцал в этот момент кончик своей сигареты в коротком, белом с золотом мундштуке. На нем был блейзер, красиво повязанный галстук яхт-клуба «Пэлл-Мэлл» и белые брюки. Когда он увидел меня, его светло-янтарные глаза стали узкими и враждебными, но он все-таки улыбался. Что поделать — положение обязывает, ведь это был Джордж Хонитон.

— Ну, — произнес он, — что я могу сделать для вас?

Он не предложил мне стул. Я сел сам, с шумом отодвинув один из них. Содержимое его стакана чуть не выплеснулось, когда я положил локти на стол. Я сказал ему:

— Вы сделали кучу денег на недвижимости...

Он фыркнул:

— Мне казалось, вы хотели увидеть меня по делам, относящимся к предстоящей гонке?

— Нет, есть несколько вопросов, которые мы должны обсудить в первую очередь.

Он вставил в мундштук новую сигарету и внимательно смотрел на меня прищуренными глазами.

— У нас в «Саут-Крике» была украдена одна вещь. И потом я видел ее в руках Поула Уэлша. Когда я спросил, почему вещь оказалась у него, он ответил, что взялся доставить ее вам. И мне хотелось бы знать, зачем такому человеку, как вы, нужны ворованные вещи?

Последовало продолжительное молчание. Где-то поблизости слышался голос, говоривший по-арабски, и щебетали ласточки, залетая под черепичную крышу. Наконец Хонитон прикурил свою сигарету. Он отложил в сторону зажигалку.

— Наглое голословное утверждение.

Я почувствовал себя как бык в посудной лавке. Мне хотелось все разнести, но я сдержался и сказал:

— Вы имеете деловые связи с Джеймсом де Гроотом. Вы сотрудничали с компанией «Лас Бразас». Я видел фотографии. И через Джеймса вы связаны с компанией «Си Хорз Лэнд», которая занимается шантажом против предприятия, где я совладелец...

— Хватит! — оборвал меня Хонитон.

Хорошо, подумал я, послушаем, что ты будешь говорить.

— Вы утверждаете, что Поул сказал вам это?

Его голос был спокоен, даже слишком спокоен. У меня сразу похолодело в животе. Надо было отдать ему должное, он мог потерять все, но вел себя как человек, которому нечего бояться.

Я утвердительно кивнул.

Он потягивал свой джин с тоником и выпускал дым через ноздри на лацканы своего безупречного пиджака.

— Боюсь, что вас ввели в заблуждение. Я не имею никаких дел с компанией «Си Хорз Лэнд».

Я улыбнулся в ответ: у меня были солидные аргументы.

— В библиотеке моего кузена Джеймса есть фотография, на которой вы изображены вместе с людьми из этой компании.

Он согласно кивнул.

— Год, нет, одиннадцать месяцев назад я вышел из совета директоров этой компании.

У меня снова возникло странное чувство.

— Почему вы оставили компанию?

— Мне не нравились некоторые... методы... ведения дел другими директорами...

— Какими?

— Я не собираюсь говорить об этом с посторонними лицами.

Я пожал плечами. Мне-то были известны методы ведения дел компании «Си Хорз Лэнд». Я спросил:

— Почему же тогда Поул Уэлш сказал, что действовал по вашему поручению?

Он покрутил стаканом, в котором позвякивали кусочки льда.

— Это трудно понять. Я могу только предположить, что он мог вам сказать... неправду, потому что хотел отвести подозрение от кого-то еще.

— От того, кто с ним находится в дружеских отношениях?

Веки Хонитона дрогнули. В их круге было циничное правило: не реагировать на такие вопросы. И он нашел выход:

— Бывают обстоятельства, против которых ничего нельзя предпринять. Поул очень перспективный молодой человек. Я никогда не буду поддерживать обвинения против него.

— И что же это за обстоятельства?

Он встал и твердой походкой, прямо держа спину, пошел в дом. Вернулся, держа в руках лист бумаги, который передал мне.

— Вручаю вам это ради Поула, меня совсем не заботит, что произойдет с вами.

Я посмотрел на бумагу. Это было письмо.

"Дорогой Хонитон!

Мы весьма огорчены тем, что вы приняли решение оставить пост директора «Си Хорз Лэнд». Я хотел бы поблагодарить вас за все, что вы сделали для компании, и я говорю не только от себя, но и от имени Деке Келльнера. Искренне Ваш

Джеймс де Гроот".

Деке Келльнер, подумал я. Так вот кто пытался спрятать свое лицо от объектива фотокамеры на том снимке, который я видел в библиотеке Джеймса.

И, вспоминая волосы и разворот плеч, я понял, что это был Деке Келльнер.

Хонитон сказал:

— Рассчитываю, что вы примете участие в гонке. С интересом буду наблюдать за вами.

Я встал, думая о Поуле. Ведь он был в ужасе от того, что потерял сейф. И я вспомнил вчерашний вечер, когда у него хлестала кровь из носа там, на мраморной лестнице. Он врал мне в Байонне, потому что потерял самообладание. И кузен Джеймс тоже потерял самообладание, но в Англии. Оба они испугались одной только мысли, что кто-то заподозрит их в сотрудничестве с Келльнером.

— Благодарю вас, — сказал я. — Все это очень интересно.

Я вернулся в отель и позвонил Мэри. Похоже, она была рада услышать меня. И на меня разговор с ней действовал благотворно.

— Есть новости? — спросила она.

— Он был здесь, — ответил я, изо всех сил стараясь говорить спокойно. — И сейчас он где-то здесь. Недалеко от Марбеллы. Я видел людей, которые встречали его.

— Ты мне говоришь правду, да?

— Конечно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не выдал меня. Мэри знала меня достаточно хорошо, чтобы почувствовать даже невинную ложь. И я поспешил закончить разговор, сказав ей: — Мне пора. Береги себя.

И положил трубку.

Мэри скорее всего осталась недовольна этим разговором, но что я мог еще поделать? Генри шел уже семьдесят второй год. И если он взялся бороться с таким крепким орешком, как Деке Келльнер, то появлялось много поводов для беспокойства.

Я пообедал в отеле и раздумывал, чем бы мне заняться: может, просто завалиться в кровать и думать, как выиграть завтрашние матчевые гонки? Ответ пришел сам собой. Мне надо было бы сходить кое-куда и разузнать побольше об этом Деке Келльнере и, конечно, о Хелен Галлахер.

Я спустился и выпил в баре двойную порцию виски, а потом поехал к длинному низкому зданию под пальмами у прибрежной дороги, к ночному клубу «Ред Хауз».

Время приближалось к полуночи. Когда я поднялся по наружной лестнице к крытому соломой навесу при входе, то почувствовал усталость; мои ноги напомнили, что я мотаюсь уже с восьми утра и не даю им отдыха. И что время поспать со всеми удобствами.

Я приказал своим ногам помолчать и вошел в клуб.

Все здесь было как во многих ночных клубах: площадка для танцев и ряды столиков вдоль нее, сцена в дальнем конце. Я подошел к бару, тоже крытому соломенной крышей, и взял себе пива. Здесь было света ровно столько, чтобы посетители могли различать друг друга. Я узнал звезду тенниса, двух известных футболистов и миллионера — сочинителя песен. Все они сидели по своим уютным уголкам. Но я вовсе не интересовался знаменитостями и увидел возле сцены знакомые светлые волосы. Красные вспышки отражались на ее васильковом платье. Хелен! И с ней двое мужчин. Один — с широченными плечами и седыми вьющимися волосами — был сам Деке Келльнер. Второй — Поул Уэлш.

Огни в зале погасли. Луч света выхватил из темноты мужчину в сверкающем смокинге, который выбежал на сцену. Это был улыбающийся Джеки. Оркестр заиграл, и он начал петь «Это в порядке вещей», крутя своим задом, расшитым блестками.

Я прошел через танцевальную площадку сквозь бешеные ритмы музыки, поднялся по ступенькам к их столику и, подсев к ним, первым поприветствовал Деке: он был настолько человеком, что мог рассчитывать на это. Потом я кивнул Поулу и повернулся к Хелен.

Она, склонив голову набок, смотрела на меня безразличным взглядом.

— Ужасный певец, — сказал я и улыбнулся ей.

— Просто ужасающий, — согласился Поул.

Я заметил, что он исподтишка взглянул на Деке, чтобы проверить, какой эффект произведут его слова.

— Чертовски ужасный, — заключил Деке и рассмеялся так громко, что певец даже немного сбился.

Он стукнул меня по колену и широко улыбнулся.

— Ты хороший парень, Мартин, давай-ка выпьем с нами, а?

Я взял пива. Пение закончилась, и загремела дискотека. Джеки спустился со сцены и тоже подсел к нам. С его вьющихся баков капал пот. Хелен прижалась к нему. Я старался не смотреть в их сторону.

Деке сказал:

— Это просто фантастично, Джеки. Верно, Мартин? — Он подмигнул мне так, чтобы Джеки не мот этого заметить.

Джеки скривился.

У меня совсем не было охоты сидеть с этими типами в ночном клубе и подтрунивать над паршивыми певцами. Я сказал:

— Потанцуем?

Она пожала плечами. Ее плечи были совсем обнажены, если не считать узких бретелек платья, очень короткого и тесного.

— А вы умеете танцевать?

Она потрепала Джеки по плечу, поцеловала его в щеку и пошла на танцевальную площадку, волнующе покачивая бедрами, что так подходило к ее ист-сайдскому акценту.

Играли песню Тамму Уинетта. Она прильнула ко мне, и мы танцевали, тесно прижавшись друг к другу. Она сказала:

— О'кей, вы умеете танцевать.

Она все еще использовала свой акцент, но делала теперь это мягко и как бы в шутку.

Мы в ритме танца покачивались из стороны в сторону. У нее было твердое, но податливое тело.

— Какого черта вы тут делаете? — поинтересовался я.

— Сливаюсь с окружающим ландшафтом.

— Вы видели когда-нибудь пожилого мужчину по имени Макферлейн?

— Кого?

— Седого мужчину. Англичанина. Много курит.

— Ничего не знаю. И поосторожнее тут с вопросами.

— Но есть вещи, которые мне необходимо знать.

Я чувствовал, как ее волнистые светлые волосы касаются моей щеки.

— Я же сказала вам, вы должны быть очень осторожны со всем этим, иначе попадете под подозрение и за вами будут наблюдать.

Еще какое-то время мы танцевали молча. Потом я спросил:

— А кто будет за мной наблюдать?

— Да хотя бы наш прекрасный сегодняшний хозяин. Он умеет цепко держать людей. Меня, например, потому что я делаю вид, что влюблена в этого вонючего грязнулю Джеки, с которым он состоит в интимных любовных отношениях. И конечно. Деке очень нравится мое тело. У вас есть все шансы попасть к нему на заметку.

Мы повернулись в танце. Вокруг ее волос возник красный ореол от света прожекторов. И стали видны глаза Деке, который неотрывно глядел на нас.

— У вас пари с этим мерзким Поулом. А Деке любит пари. Вот вы и даете ему повод для того, чтобы интересоваться вами.

Я снова спросил ее:

— Что же вы все-таки здесь делаете?

— Если я скажу вам, вы можете втянуть в беду нас обоих. Поэтому я вам не скажу.

Она подняла руку, и я почувствовал легкое прикосновение ее ногтей к своему затылку.

— Как я уже сказала вам, поберегите себя!

— И вы тоже.

— Ой! Боже! Моя нога! — вскричала она.

Она начала хромать. Тогда я попытался взять ее за руку, но она оттолкнула меня. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. От стола донесся громкий смех Деке.

Я сидел и ухмылялся как идиот, когда Хелен говорила, что у меня башмаки больше, чем у нью-йоркского полисмена и что я начисто оттоптал ей ноги. Деке рассеянно слушал ее, наблюдая за танцующими из-под тяжелых, нависших век. Немного спустя она откинулась назад и что-то прошептала ему на ухо, и ее взгляд стал перебегать с Поула на меня и обратно.

Деке долго смеялся, а потом сказал:

— У меня есть тут маленький бар в Баньос. Пошли туда и выпьем. К Перси.

— Я — нет, — отказался Поул.

— Пойдете, — отрезал Деке.

Похоже, он был лидером команды, который не любил, чтобы его игроки ложились спать раньше него.

Было три утра, но посетители Коста-дель-Соль вовсе не помышляли о сне. Тротуары вдоль набережной были переполнены гуляющими.

Бар «У Перси» был как раз посередине набережной, и там было совсем не так, как в баре «Брик-а-Брак». Здесь стояли плетеные кресла с ярко-зелеными подушками и еду подавали, как в английских придорожных ресторанах. Посетителей обслуживала официантка в тенниске, которая была довольно большого размера, но все-таки мала ей. В углу стоял рояль, на котором наигрывал черный пианист. За дальним столиком сидел Джим Громила, крутя в огромных лапищах полную кружку светлого зля.

Деке захотелось поговорить. Он заказал бифштексы, яйца, чипсы и горох. Потом он, Хелен и Джеки начали спорить о тонкостях игры в теннис. Я сидел, попивал кофе, стараясь поменьше выделяться. Пассажи пианиста обволакивали мой разум, как теплый клей. Я понимал, что мне надо поскорее пойти к себе. Завтра предстоит участвовать в семи матчевых гонках, а сон в плетеном кресле — это не лучший способ подготовиться к ним. Я отодвинул свое кресло от столика, готовый подняться.

И тут снаружи раздался глухой взрыв. Стекла задребезжали. Голоса гуляющих на секунду затихли. Истошно закричала женщина, потом другая. Снова послышался гул взрывов. Используя рефлексы, выработанные двадцатилетним опытом хождения на яхтах, я пулей вылетел за дверь.

Все гуляющие смотрели в сторону гавани. Поверхность воды была спокойной, и только на мелкой ряби бегали быстрые оранжевые отблески. За рядами причаленных яхт вздымался желтый факел пламени.

Пламя бушевало не там, где стояли эти плавучие дворцы, а на дальних причалах, где теснились лодки поменьше и поскромнее и где не было гуляющих зевак.

Я продрался сквозь толпу и бросился туда, где сверкал столб огня. До него было добрых две сотни ярдов, но я покрыл их менее чем за полминуты, несмотря на то что ноги порядком устали за день.

Но эти полминуты дались мне нелегко, отчасти от того, что было жарко, и главным образом потому, что я догадывался, что сейчас увижу.

И я увидел. Тяжелый гром взрыва раздался над сонной гаванью, и стекла жилых домов вокруг зазвенели. Что-то большое, с огненным хвостом, как у кометы, взлетело вверх и шлепнулось в воду. Топливный бак, подумал я.

Когда я подбежал, огонь ревел, как маленький вулкан, выстреливая искрами и звездочками в глухое темное небо. Жар не давал подойти ближе. Так я стоял и смотрел на все это целых пять секунд. Уже не было тента и кокпит был как огненный кратер. Но название на корме нее еще сохранились: «БУРЕВЕСТНИК». Я заорал:

— Майор Невилл! Миссис Невилл!

Мой голос утонул в реве пламени.

С барабана на пристани я выхватил шланг и крутанул вентиль. Брандспойт забился в моих руках, когда я направил струю воды в огонь, чувствуя, что жар опаляет мне лицо. Я видел, как покрываются пузырями и чернеют медово-янтарные доски обшивки. Уже начала собираться толпа, но люди держались подальше от жаркого пламени.

Кто-то спросил, оставались ли на борту люди. Я не ответил. У входа в гавань завыла сирена. Отовсюду раздавались крики.

Вода из шланга оказала свое действие. С кормы валил пар. Большая часть крыши была вырвана, когда взорвался топливный бак. Я направил струю воды вниз, в самое пламя, туда, где должен был находиться салон. Мне удалось на мгновение сбить пламя, и я увидел то, что раньше было двумя маленькими диванами в салоне. Невиллы обычно спали на этих диванах. Они и сейчас были там, вернее, то, что от них осталось.

Я сунул шланг в руки толстяка, который стоял рядом и вытягивал шею, чтобы лучше видеть. А сам перешел на другую сторону причальной стенки, чувствуя себя совсем разбитым.

Все еще горящую яхту отбуксировали к волнорезу, чтобы огонь не перекинулся на другие суда. Люди с огнетушителями суетились на палубах яхт, стоявших рядом с «Буревестником», сбивая маленькие очаги огня. По молу катила машина «скорой помощи» с включенными сиренами. Толпа бурлила вокруг, как темная сальная вода.

Подошел полисмен и спросил меня, что я видел. Он сказал, что я почему-то очень быстро оказался здесь.

— Газ, — ответил я.

Он кивнул. Лицо его было темным на фоне неба. В Ла-Манше аварии всегда происходят из-за столкновений. В Средиземном же море причина всех бед — почти всегда газ. Газ тяжелее воздуха, и если кто-нибудь приходит пьяный и засыпает, забыв выключить газ, он собирается в трюме. Когда срабатывает термостат пли кто-нибудь запустит двигатель, словом достаточно одной малой искры, чтобы случилось несчастье. И газ взрывается. Верхняя часть лодки летит в воздух, а если это к тому же и деревянная лодка с диванчиками и красивыми голубыми занавесками, то все пожирается огнем вместе с теми, кто был в лодке.

— Проблема этот газ, — произнес понимающе полицейский.

Я назвал ему свое имя и отель, где остановился. При взрыве газа могли погибнуть люди, но это было достаточно привычным делом на европейских пристанях.

Вот почему у многих яхтсменов на борту есть приборы, которые при помощи гидрокарбоната сигнализируют об утечке газа.

Я сидел, уткнувшись лбом в холодный бетон причальной тумбы, и думал над тем, что произошло в кабине «Буревестника». Сигнальный прибор стоял рядом с часами. Когда этот прибор срабатывал, он мог разбудить и мертвого.

Были и другие предположения. Первое — это то, что прибор не сработал. Второе, что они спали и все-таки не слышали сигнала. Третье — кто-то отключил прибор, включил газ и подождал, когда произойдет взрыв.

Я встал. Руки болели, и я сунул их в карманы. Лоб был обожжен огнем. Компания «Си Хорз Лэнд» убила Дика, чтобы добиться своего. А теперь они убили Невиллов?

Ночной воздух сразу стал более прохладным. Я вспомнил Джима Громилу, сидящего в баре за дальним столиком за кружкой эля. Он умел действовать тихо и был очень исполнителен. И газ уже мог свистеть, выходя из печки Невиллов, когда он сидел здесь в пивной за своей кружкой.

«Он цепко держит людей» — так мне сказала Хелен о Деке. Этот Деке, наверное, проследил, как Невиллы ходили к своему адвокату. Он, возможно, подумал, что Невиллы могут создать проблему для него и их надо убрать.

Но если Невиллов потребовалось устранить, то можно представить, что есть и другие люди, тоже неудобные для Деке.

Такие, как Генри.

Глава 20

Я прошел назад по причальной стенке. Деке и его компания шли из бара Перси.

— А вот и он! — закричал Деке. — Пожарная команда!

Они засмеялись. Но веселое выражение быстро сошло с лица Хелен, и под слоем косметики было видно, как она устала. Она сообщила:

— Деке дает прием.

Кожа под ее правым глазом задрожала, когда она попыталась подмигнуть мне.

— Да, — отозвался Деке. — Для всех яхтсменов. Отметим Кубок Марбеллы. Завтра вечером. Приводите свою команду. Поул приведет свою и мы посмотрим, кто вы такие и что вы можете. А теперь — пока!

Я видел, как они, смеясь, исчезли в толпе. Было уже поздно, я весь измазался в копоти и устал. Дрожа, я вернулся в бар Перси и попытался смыть копоть холодной водой над раковиной в туалете.

Когда я вышел из туалета, официантка сидела, опершись на бар. Она выглядела усталой, но приободрилась, увидев меня. Темненькая и вполне ничего себе, а под тенниской у нее было совсем немного одежды.

Я спросил: этот тип, похожий на боксера, он пришел задолго до нас?

— Джим? Пришел в девять, когда мы открылись. У нее был слабый шведский акцент.

— Он сидел здесь. Одно пиво. Никаких чаевых.

Официантка состроила гримаску.

— Он пришел с компанией?

Она пожала плечами, и тенниска сползла с одного ее плеча, но она не делала попыток вернуть ее на место.

— Хватит о нем. Он свинья. Не может держать свои грязные лапы при себе. Вы понимаете, что я имею в виду?

Я кивнул. Если он был здесь целый вечер, он не мог включить газ у Невиллов.

— Но сегодня он был явно болен.

— Болен?

— Понос. Долго сидел в туалете, — засмеялась она.

Я не засмеялся вместе с ней. Я пошел в туалет.

Окно выходило в узкий проход. Оно было достаточно большим, даже для Джима. На подоконнике краска была поцарапана, и виднелись явные следы того, что кто-то вылезал наружу.

— Эй, — сказала официантка, когда я вернулся, — мы закрываемся. — Хотите пойти куда-нибудь выпить?

У нее была обаятельная улыбка. Но я был вымотан. Сказав ей, что выпьем в следующий раз, я пошел к автомобилю.

Ночью мне снился огонь. А утром я себя чувствовал так, будто спал в микроволновой печи.

Я вылез из кровати и, завернувшись в простыню, чтобы не замерзнуть от холодной струи воздуха из кондиционера, подошел к зеркалу в ванной. То же самое лицо, только немного краснее, чем обычно, те же светлые всклокоченные спереди волосы, только вот темные круги под глазами. Я наскоро позавтракал — кофе, поджаренный хлеб и масло, — сел в автомобиль и направился к гавани Марбеллы.

Кто-то между двумя пальмами прямо перед спортивным клубом уже повесил плакат с надписью: «ПРИВЕТ КУБКУ МАРБЕЛЛЫ!» Здесь уже стоял автобус телевидения и толпилась кучка фотокорреспондентов. Их вспышки ослепили меня, когда я поднимался по лестнице в большую, заполненную людьми комнату на втором этаже. На возвышении в конце комнаты стояли трое солидных мужчин. Двоих из них я не знал. Зато третий был сам лорд Хонитон.

Он скользнул по мне своими янтарными глазами, и уголки его губ опустились вниз.

— Теперь все в сборе, — начал он холодным официальным тоном. — Я объясню правила. Для прессы и для шкиперов.

И объяснил. Все было то же самое, что и на Кубке Айсберга. Два буя на расстоянии мили, расположенные по направлению ветра. Предупредительная пушка за восемь минут до стартового выстрела. Два круга, а в полуфинале и финале три круговых гонки с зачетом по лучшему времени.

Судьи будут за кормой на моторных лодках. В случае протеста они на месте примут решение и тут же сообщат по радио, какие штрафные санкции решили применить. За небольшие нарушения назначается разворот на 270 градусов. В первый день гонки пройдут по формуле «один на один». Четверо лучших выходят в полуфинал. А те, кто будет иметь лучшие результаты в одной их трех гонок полуфинала, выходят в финал.

Я видел Поула в первых рядах слушателей. Он хмурился, и его кадык ходил вверх-вниз, когда он делал глотательные движения, на мой взгляд, что-то слишком часто. Он явно нервничал. Приятно было видеть его и Хонитона в одной комнате. Это вызвало у меня всплеск злости, и я все стал ясно понимать. Я должен сделать эту работу — выиграть гонку, если только не произойдет какого-нибудь несчастного случая.

После брифинга я прошел через толпу на огороженную лентой площадку в конце мола. Чарли и остальная команда уже ждали меня.

— Вот это да! — воскликнул Чарли. — Где это ты был?

— Ночная жизнь, — ответил я и спрыгнул в кокпит.

— Кто у нас первый?

— Джилкрайст.

Джилкрайст — австралийский гонщик, специальностью которого были соревнования в открытом море. Он был хорошим шкипером, но в агрессивных матчевых гонках «один на один» не имел опыта. Мы вышли на линию чуть впереди него.

— Немного помедленнее, — попросил я.

Чарли дал пару оборотов лебедки главного паруса, яхта накренилась белым пластиковым бортом, и за счет крена движущая сила паруса уменьшилась. Ход яхты тут же замедлился.

В полумиле слева по носу на волнах прыгал надувной буй, которому была придана форма бутылки из-под шампанского. В двухстах ярдах к востоку болталась вторая такая же. Это и были буи стартовой линии. Я чувствовал сухость во рту. С другой яхты, сузив глаза, за мной внимательно наблюдал Джилкрайст. Он неплохой парень, но сегодня мне надо было его победить.

Пушка выстрелила. Началось маневрирование.

У него была хорошая команда. Но Скотто, Нодди и Слайсер были лучше. За две минуты до стартовой пушки он лег на правый галс, перехватив наш ветер.

Я спокойно скомандовал:

— Стоп!

Нодди и Дайк выскочили наверх и развернули гик так, что он стал на девяносто градусов к продольной оси яхты. Парус захлопал под ветром. Яхта остановилась намертво.

— Вперед! — крикнул я.

Дальше все пошло в хорошем, нормальном ритме, как бывает, когда ты ведешь гонку по-настоящему хорошо. Скотто поставил дополнительный парус. Мы легли на левый борт. Лебедки работали, мы меняли галсы, а я ощутил чувство триумфа, когда увидел Джилкрайста. Его яхта была неподвижна. Стиснув зубы, он смотрел, как наш нос со скоростью семи узлов приближается к его яхте. На фордеке Нодди завопил:

— Право на борт!

Этим ходом мы лишили Джилкрайста пространства для маневра. Пот блестел на его лице, когда он выворачивал штурвал. Но у него ничего не получилось. А я лихо повернул к ветру и прошел у него за кормой. Наши леера прошли в двух дюймах от его кормы. Он должен был дать нам дорогу; и мы дружно закричали:

— Протест! — и быстро пошли вперед, украв у них ветер. Радио, потрещав, сообщило, что судейская бригада поддержала протест. Мы пересекли линию в ста ярдах впереди них и потом все время сохраняли лидерство.

Мы продолжили свой победный ритм. Следующий старт был против шведа Гулбрансона. Мы вышли на середину стартовой линии и перехватили его ветер, а он тщетно пытался выбраться из нашей ветровой тени. Потом был Ричи Баррет. Мы заставили его пересечь стартовую линию за десять секунд до выстрела стартовой пушки, и ему пришлось возвращаться и пересекать ее снова, что дало нам выигрыш в целую минуту.

Мы перекусили на борту и после обеда провели еще четыре гонки. И выиграли все четыре.

Когда я вышел на причальную стенку, то чувствовал себя так, будто был восьми футов ростом. Ко мне подошел журналист и сказал:

— Поздравляю вас!

Это был молодой шатен с вьющимися волосами.

— Я прежде никогда не видел, чтобы так управлялись с яхтой!

Я улыбнулся ему в ответ.

— А как там Поул Уэлш?

Он пожал плечами.

— Думаю, он тоже выиграл свои гонки, но не так, как вы.

Я сказал:

— Ну, наблюдайте. — И пошел вниз по молу к своему автомобилю.

Я ехал мимо кафе, расположенных на тротуарах, и мимо пыльных строительных площадок. Бар «Брик-а-Брак» был открыт, но посетителей там не было. Один только вид этого бара подействовал на меня угнетающе. Он напомнил мне Невиллов и портсигар Генри. Я нажал на тормоза, и машина с визгом остановилась. Майор Невилл сказал мне, что Генри заходил к ним через два дня после того, как этот Сквиль приносил бумаги. Как же тогда Сквиль мог взять портсигар у Невиллов? Кто-то говорил неправду, и я готов был биться об заклад, что это не майор Невилл. Я зашел в бар «Брик-а-Брак». Блондинка была за стойкой и по-прежнему вязала. Ее припухшие черные глаза смотрели с подозрением. Я спросил:

— Где Сквиль?

— Его нет.

— А где он живет?

Она пожала плечами:

— Не знаю.

Я достал из кармана шортов банкноту в пять тысяч песет и положил ее на стойку.

— Адрес.

Ее рука потянулась к деньгам. Я быстро накрыл банкноту ладонью.

Она сказала:

— Дом Гранада, 6038.

Когда я убрал руку, она быстро схватила деньги и засунула их за ворот своего грязного розового джемпера.

— Но его там нет. — Она ухмыльнулась, считая себя, наверное, очень умной.

— Где же он?

Она снова улыбнулась, не разжимая губ.

— Хватит денег. Теперь полиция.

Она задумалась на минуту и решила, что не хочет полиции.

— Он уехал в гости. — Ее голос звучал раздраженно. — Меня не взял, вот что.

— Куда?

— К мистеру Келльнеру, — сказала она с оттенком благоговения.

В отеле я ответил на два десятка телефонных звонков. Многим понравилась моя манера вести гонку в этот день. Я набрал Лондон. Голос на том конце провода ответил:

— "Гардиан".

— Мне нужен отдел новостей. Гарри Чейз.

Когда нас соединили, я спросил:

— Вы слышали когда-нибудь о Деке Келльнере?

— Келльнер, — повторил он низким хрипловатым голосом. Он был любителем специального пива «Карлсберг» и сигар «Том Тэмб». Я сказал ему, что я в Испании, и описал Деке.

— Это наверняка не настоящее имя. Я попробую спросить тут кое-кого.

Поблагодарив его, я повесил трубку.

Потом переоделся: черные брюки, туфли, голубая рубашка и легкий пиджак. В карманы брюк положил нож и маленький фонарик: на случай, если я встречусь с кем-нибудь из «Nuestra casa»[25], то буду оснащен. Потом я направился в Клуб Акул в Пуэрто-Баньос, где назначил встречу своему экипажу.

Чарли и Скотто уже сидели за столиком. Я заказал пиво.

Скотто сказал:

— Какой-то бедняга сгорел вчера ночью.

— Я это видел.

Наступила тишина. Мы смотрели на выгоревший корпус «Буревестника», вытащенного на середину гавани. Дыра, где раньше был кокпит, выглядела как рана после вырванного зуба.

— Газ? — предположил Чарли.

— Скорее всего. — Я не хотел говорить об этом.

Чарли спросил:

— Когда мы должны быть на этом приеме?

— У нас есть еще час.

— Давайте посмотрим на кеч, который вы сюда пригнали.

Мы расплатились и прошли по причальной стенке за бар Перси и магазинчик, продающий бикини из змеиной кожи и прочую мелочь. «Альдебаран» стоял на причале в дальнем углу гавани у самого выхода в море.

— Боже, ну и развалина! — невольно вырвалось у Скотто.

* * *

Несмотря на свою показную заинтересованность в момент нашего прихода на «Альдебаране» Деке так больше и не подходил к яхте. Ее разгромленный трюм смотрел в небо как пустая бочка. Я сошел на палубу. Чарли и Скотто спустились вниз. Главный люк был открыт.

Я был не прав, полагая, что никто не приходил сюда. Палуба в трюме была разобрана и часть балласта убрана. Чарли прошел в трюм через салон, вытянул шею и сказал мне:

— Вам просто повезло, что остались живы.

Послышался окрик:

— Эй!

Я посмотрел в ту сторону, откуда он донесся. Ко мне шел маленький человек в комбинезоне. У него был значок, и он вопросительно повел головой в мою сторону. Я объяснил ему, что привел это судно в Марбеллу. И он тоже сказал, что мне повезло, что я остался в живых. Потом проводил нас к воротам порта.

— Вы говорили мне, что Деке купил эту вещь по фотографии? — спросил Чарли.

Я кивнул.

— Но ведь была проведена инспекция судна? Мне кажется, что ваш.

Поул Уэлш скорее всего имел разговор с этим инспектором. — Полагаю, Поул просто подкупил этого подонка, — сказал Скотто. — Деке должен выгнать его из Испании.

— Может быть, он так и сделает, — сказал Чарли. — Что-то Поул слишком тихо себя ведет.

— Ну, это еще вопрос, насколько тихо.

Спустилась ночь. Повсюду загорелись огни. Ужасные обгоревшие остатки яхты, отбуксированные за брекватер[26], растворились в наступившей тьме. Мы выпили еще, а через полчаса отправились на прием к Деке.

— Черт побери, — не удержался Скотто при входе во владения Деке, — кто-то здорово потратился на все это.

От ворот я видел автомобили, стоящие у массивной входной двери. Собак они, должно быть, заперли на вечер.

Я вылез из машины и попросил отогнать ее, а сам решил пройтись вокруг наружных стен. Было тепло. Я пошел в оливковую рощу, которая окружала дом. Мне нравилось здесь. Легкий бриз шелестел листьями олив. Это было похоже на рощу у дома, где прежде жили Невиллы. Поздние птицы пели в гуще листвы. Стена надежно отделяла резиденцию Деке от всего остального мира, который не слишком беспокоился о таких важных вещах, как деньги и собственность. Оливковая роща — это земля и отличная собственность. В конце рощи стена огибала скалу, стоящую над пляжем. Я спустился на пляж. Море вздыхало. Стена уходила влево. В ее середине была дверь, к которой вели ступеньки. Я подергал за ручку. Дверь была заперта.

Дальше шел забор соседнего владения. Он был усеян острыми шипами, и я не смог перелезть через него. Возвращался тем же путем, вдоль стены, по оливковой роще.

Дорога была плохая, и стало трудно различать ее в сгущающихся сумерках. Я внимательно смотрел под ноги. Возвращаясь и пройдя уже половину пути, я увидел у подножия стены какой-то предмет. Остановился, поднял его, осветил фонариком.

И застыл как вкопанный, затаив дыхание.

Это была маленькая коричневая бутылочка из пластика с наклейкой: «По одной таблетке три раза в день или по потребности. Коммодор Г. Макферлейн».

Бутылочка была пуста.

Я сунул ее в карман трясущейся рукой. Прямо надо мной на крышу стены пускалась красная черепичная крыша садового сарая. Садового сарая Деке.

Медленно я вышел из рощи и прошел в тяжелые чугунные ворота.

Глава 21

Сад был ярко освещен прожекторами. Апельсиновые деревья не отбрасывали теней, а весь белый передний фасад дома не имел ни одного окна и представлял собой сплошную стену белой штукатурки. Здесь совсем негде было спрятаться.

Открылась тяжелая входная дубовая дверь. За ней стоял Джим Громила, как привратник смерти.

С мраморной лестницы доносился гул голосов. Я прошел мимо картин и плюмажей из сухого папируса на балкон. Чарли и Скот-то оказались у бара. Появился Деке в своей обычной белой рубашке и брюках с высокой талией, в руках он держал бутылку шампанского.

Я представил ему Чарли и Скотто. Я все время помнил о бутылочке из-под пилюль у себя в кармане. Чарли спросил:

— Так это ваш кеч стоит там, в гавани?

— Ну да, — ответил Деке с улыбочкой. — Что вы имеете в виду?

Его глаза были холодны, как объектив фотокамеры.

— Потребуется много работы, — ответил Чарли.

— Верно, — заметил Деке, — это так.

— И вы собираетесь все это делать? — спросил Скотто.

— Еще не решил, — ответил Деке с натянутой улыбкой. — Может быть, со временем.

Его глаза неотрывно следили за толпой гостей.

— Вы видели Поула?

Я отрицательно покачал головой.

Он подмигнул.

— Его нет. Ему надо хорошо поспать после того, как он посмотрел сегодня на вашу манеру вести гонку.

Он рассмеялся, похлопал меня по спине и скрылся в толпе гостей, раздвигая ее своими широкими плечами.

Чарли внимательно смотрел, как он удалялся.

— Вы когда-нибудь реставрировали судно в Южной Испании?

— Да это просто безумие! — воскликнул Скотто.

— Он никогда не будет этого делать. Какого черта он заставил вас тащить ее сюда, когда мог починить ее в Англии за половину цены?

Когда я в первый раз услышал, что «Альдебаран» продан, я решил, что покупатель либо фанатик, либо очень богатый и очень глупый человек. Деке не был ни тем, ни другим, и невозможно было понять, зачем ему нужен этот кеч.

— Очень трудно что-нибудь сказать, — ответил я.

Я собирался что-то добавить, но в этот момент увидел на другом конце балкона коричневое плечо и сальные волосы. И поспешил туда.

Сальный субъект проскочил в балконную дверь. Хочет посмотреть, что за порошок там у него в маленькой коробочке, понял я. На лестнице я перехватил его.

— Сквиль! — окликнул я.

Его лицо было желтым и болезненным. Оно стало еще бледнее, когда Сквиль увидел меня. Его глазки бегали. Он уже успел принять дозу.

— Что вам нужно? — спросил он. — Где вы взяли этот портсигар? — Тихо! — вырвалось у него свистящим шепотом.

— Не будет тихо, пока вы мне не скажете.

— Я уже сказал вам. У Невиллов.

— Попытайтесь подумать еще раз.

— Боже! — вырвалось у него. — Здесь, это было здесь!

— За стеной. В оливковой роще.

— Как вы узнали?

Его лицо стало бледным, как бумага.

На этот раз я понимал, что он не врет.

— Где человек, которому принадлежит эта вещь?

Но Сквиль больше не слушал. Он смотрел поверх моего плеча, и на лице его появилось выражение ужаса. Он повернулся и кинулся вниз по ступеням. Входная дверь хлопнула, шины заскрежетали по гравию. Он уехал.

Я повернулся, чтобы выйти на балкон. Позади меня стоял Джим Громила. Внутри у меня что-то оборвалось. Он улыбался. Широкая улыбка растянула его обычно неподвижное лицо.

— Извиняюсь, — сказал он и проворно пошел вниз по лестнице.

Я вышел на балкон и приблизился к его краю, чтобы вдохнуть свежего ночного воздуха. Выходило, что Генри бывал в этой оливковой роще. Он бросил здесь портсигар и пустую бутылочку из-под пилюль. Что же он тут делал?

Я посмотрел в сад. Вдоль стены тянулся длинный белый сарай. В его средней части были собачьи конуры, а в дальней — что-то вроде гаража. На ближнем же ко мне конце — дверь и окно, закрытые ставнями.

Неясно. Зачем было Генри выходить за стену, чтобы оставить там портсигар и бутылочку из-под пилюль, когда он мог просто перебросить их отсюда, изнутри?

У меня во рту сразу пересохло. Мне надо осмотреть эти сараи. Собаки были заперты.

Сегодня же осмотреть.

— Ого! — воскликнул Скотто.

Он перевесился через перила. Там был плавательный бассейн — голубое окно в зеленой лужайке. Деревья и кустарники вокруг бассейна были залиты ярким светом из скрытых прожекторов. Но Скотто, опершись рядом со мной на перила, любовался вовсе не красивыми огнями, он восхищался тремя девушками в плавательном бассейне. Очень хорошенькие девушки, и к тому же без всякой одежды.

— Дрожь пробирает, глядя на них, — сказал Скотто, сделав большой глоток пива.

Женский голос окликнул меня:

— Дорогой!

Я обернулся. Камилла! У нее был загар цвета кофе с молоком, и ее бирюзовые глаза приветливо светились. На ней было очень маленькое но, видно, очень дорогое черное платье.

— Ты был просто фантастичен сегодня!

Я должен бы радоваться этой встрече. Но сегодня она была некстати.

— Я пришла с Джорджем Хонитоном, — сказала она, и ее длинные пальцы переплелись с моими. — И я слышала, что ты в ссоре с Поулом.

За ее коричневым шелковистым плечом я увидел Хелен Галлахер. На ней были красные туфельки на шпильках, сатиновые шорты типа боксерских трусов и майка с надписью: «Тренировочный лагерь Джоя Багнера». На левей лодыжке у нее был надет зеленый браслет, как у рабыни.

Я сказал:

— Ужасно сожалею, но я должен идти.

И пошел вниз по лестнице к бассейну. А внутренний голос шептал: «Это не Камилла уходит от тебя, а ты от нее». Но я едва слышал этот голос. Все мои мысли были там, за лужайкой. Мне надо было узнать, что в том сарае.

Девушки все еще плавали. Я несколько минут любовался ими, изображая на своем лице застывшую улыбку. Казалось, никто не проявлял ко мне интереса. И я, нащупывая путь, стал потихоньку протискиваться в кусты. И проник туда.

Уже в кустах я снял голубой пиджак и повесил его на ветку. Мое сердце учащенно билось. Я двигался к маленькой будке в конце бассейна, и кусты становились все гуще. Я глубоко вздохнул, стараясь не думать о Джиме Громиле. Потом, уходя от этого шума и света, перелез через деревянный забор, огораживающий бассейн.

В кустах стрекотали цикады, гости галдели вокруг бассейна, но в саду было тихо. Я слышал собственное дыхание и звуки собственных шагов по бермудской траве.

За будкой, стоящей у бассейна, в дальнем конце сада света было меньше. Я подошел к высокой белой стене, к двери, ведущей на пляж. Здесь, у стены, росла бугенвиллея. Стена поворачивала вправо, к сараям и гаражу. Всякий, кто пройдет здесь, будет заметен, как мазок углем на свадебном платье.

Я глубоко вздохнул и, стараясь держаться в тени растений, двинулся к сараю.

Состояние мое было ужасным. Я двигался медленно, в любой момент ожидая окрика. Но никто не останавливал меня. Было слышно только, как шумят гости, вздыхает море за стеной и попискивает система электронной охранной сигнализации.

Я был уже у торцовой стенки сарая, когда увидел маленькую затененную площадку в углу. И быстро спрятался в это убежище, чтобы дать сердцу успокоиться и хоть немного унять пот, струившийся по телу под рубашкой. Ярко освещенный белый дом под красной черепицей стоял как сахарный. Вода плескалась в бассейне, и громкий смех отражался от оштукатуренных стен. Едва мое дыхание успокоилось, я снова обрел уверенность.

Тут были три сарая, стоявшие впритык один к другому. Я подбежал к дальнему концу, где были конуры. Собаки, тихо ворча, возились в своих спальных отсеках. Крайний сарай, как я и предполагал, оказался гаражом. Там стоял серебристый «мерседес», а в торцовой стене не было дверей. На миг затаился в тени. Если Генри здесь, то он в другом конце сарая.

Тогда я вернулся старым путем и скользнул в темную полоску тени двери запертой на висячий замок. Я вынул отвертку, которая была в моем раскладном ноже, сдвинулся немного к свету и отвинтил три винта, на которых держалась петля. Потом повернул ручку.

В сарае послышалось движение. Залаяли собаки. Я открыл дверь и проскользнул внутрь.

Здесь пахло как в обычном садовом сарае. Узкий желтый круг света от моего фонарика выхватывал из темноты газонокосилки, грабли, шкафы с бутылками, где хранилась жидкость для борьбы с сорняками. Ящерицы быстро сбегали вниз со стен. Все кругом было чисто и невинно, как молоко матери.

Я увидел дверь во внутренней перегородке сарая и позвал:

— Генри!

Ответа не последовало. Я толчком открыл дверь, перешагнул через пару старых цветочных горшков и вошел. Желтый круг света пробежал по моткам веревок, пакетам семян, старым тачкам. Я стоял, и меня от разочарования охватывала слабость.

В углу была куча чего-то, что могло быть компостом. Все в этом сарае казалось серым и запыленным. Но вот компост был теплым, шоколадно-коричневым, таким, будто его только что выгрузили.

Я взял бамбуковую палку, прислоненную к стене, и воткнул ее в коричневую кучу. В дюйме от поверхности палка наткнулась на что-то твердое.

Нагнувшись, я расчистил коричневую массу. Под ней обнаружилась серебристая поверхность какого-то предмета, на первый взгляд металлического. Но это было не совсем так. Я схватил этот предмет за угол и потянул. Мне пришлось взяться обеими руками, он весил не менее пятидесяти фунтов. С фонариком в руках я рассмотрел этот предмет. И тут же забыл о Генри.

Я видел это раньше. Точно такие же предметы. В трюме «Альдебарана» во время шторма. Это был тот самый балласт из резины и свинца, которому можно придать любую форму. И я вспомнил, что сегодня вечером, глядя на разобранную палубу «Альдебарана», я видел пустоты именно в тех местах, где лежали эти балластные чушки.

Их было много в куче. Я быстро прикрыл их, забрал ту, которую рассматривал, и пошел назад к первому отделению сарая.

Очень осторожно я просунул голову в дверь.

Здесь, на плоской лужайке, лежали четко очерченные тени. Гости вели себя еще более шумно. Кто-то играл на трубе. Из собачьих конур все еще доносилась возня. Но в поле моего зрения ничего не двигалось.

Я выключил фонарик и сунул его в карман. Зажав серебристую плиту под подбородком, я попытался толкнуть ее через стену, как спортивное ядро, но не смог, и плита, ударившись о стену в футе от ее верха, со стуком упала обратно на газон. Возня в конурах сразу усилилась. Мне стало не по себе.

Я сделал еще одну попытку и толкнул плиту что было сил. На этот раз попал на шесть дюймов ниже края стены.

Моя рука в месте перелома ужасно болела. Я понял, что таким образом не смогу перекинуть плиту через стену. И вернулся в сарай. Там в углу стоял ветхий стол, на котором копились старые цветочные горшки. Я сбросил их на пол, вытащил стол и подставил к стене. Мое дыхание сбилось. Я залез на стол. Линия тени от сарая пересекала по диагонали белую стену. Моя голова и плечи высунулись за пределы тени, и это было бы превосходным подарком для того, кто мог бы за мной наблюдать. Я поднял плиту и перебросил ее через стену, услышал глухой звук ее удара о землю и замер, ожидая окрика со стороны дома.

Окрика не последовало. Я по-прежнему слышал рокот голосов с веранды.

Но за этими голосами я различил и другой звук. Где-то в задней части дома, куда не заходили гости, послышался звук колокола.

Я спрыгнул со стола и затолкал его обратно в сарай.

Потом снова привинтил петлю замка и, согнувшись, стал пробираться обратно вокруг плавательного бассейна. Но тут позади меня послышались странные звуки.

Это было похоже на жужжание телеуправляемого механизма для открывания дверей.

Они выпустили собак!

Глава 22

Собаки рысцой бежали по траве, и их желто-черные контуры скользили как фантомы в тени деревьев. Я увидел их боковым зрением. И со всех ног бросился к ограде.

Я уже не заботился о том, что меня могут увидеть. Мне хотелось оказаться как можно дальше от их зубов, потому что попасться им означало конец всему.

Я врезался в ограду, как летящий на всех парах поезд, подтянулся и занес ноту за край. Пес, который бежал впереди, без труда взлетел на стенку так, будто это была ровная поверхность. Его зубы впились в мое правое плечо. Я услышал треск разрываемой ткани. Собака сорвалась вниз, а я перекатился через забор и грохнулся о землю так, что у меня перехватило дыхание.

Вокруг раздались крики. Они донеслись сквозь кусты от бассейна с его голубой, как сапфир, водой. Я слышал, как сквозь заросли продирались люди. Пригнувшись, я быстро бежал по опавшим листьям прочь от ограды, подумав о своей одежде, которая безвозвратно пропадет. Но им меня не поймать.

За кустами бассейна слышался смех и плеск воды. Теперь я знал, что надо делать.

Я продрался сквозь кустарник и нырнул в прохладную воду.

Когда я вынырнул, все кричали:

— Да ведь он в одежде!

Треск в кустах прекратился. Деке не спеша прошествовал к краю бассейна. Большие пальцы его рук были засунуты за пояс брюк с высокой талией. Свет образовывал яркий ореол вокруг его седых вьющихся волос. Я не мог различить лица Деке.

— Вы порвали рубашку, — сказал он.

Я посмотрел вниз и ответил:

— Да, порвал.

— Вам надо быть поосторожнее, — изрек Деке. Он повернулся на каблуках и удалился.

Я так и стоял посередине бассейна, а купальщицы плескались вокруг меня и хихикали.

Одна из девушек сказала:

— Похоже, вам холодно.

Я улыбнулся ей в ответ, хотя лицо мое словно окаменело. Она права, мне было холодно. Но вовсе не от этого меня пробирала дрожь.

Я отыскал Чарли и Скотто, и мы сели в машину. И первые и вторые ворота теперь были закрыты, и доберманы от куста к кусту шныряли по газонам.

Выехав за внешние ворота, я погасил свет и свернул в оливковую рощу. Машина тяжело переваливалась, проезжая по неровностям почвы. Наконец мы достигли места, где над стеной виднелась крыша сарая. Балластная чушка отсвечивала серебром как раз в том месте, где я тогда нашел бутылочку из-под пилюль. Я затащил чушку на заднее сиденье, развернул машину и выехал на дорогу.

— Что это такое? — спросил Чарли.

— Балласт с «Альдебарана».

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне кажется, я понял, почему он купил его.

— Почему же? — поинтересовался Чарли.

— Утром скажу.

Я высадил Чарли и Скотто у их дома, а сам направился в город.

Маленькие желтые глазки Сквиля видели многое из того, что происходило в резиденции Деке. Вот теперь и я выясню, насколько много они видели.

В баре «Брик-а-Брак» горели огни. Снаружи они казались тусклы ми из-за грязи на окнах. Но они были достаточно яркими, чтобы рас смотреть пятерых людей, сидящих у бара. Я подошел поближе к окну. Они не могли меня видеть из-за собственного отражения в стекле. Люди за стойкой были туристы. Мона сидела в углу, на ящиках для льда, и проворно вязала. Сквиля не было видно.

Я завел машину и поехал в другую часть города. Вдали от пристани и старого города единственным живым существом, кого я встретил, был какой-то блондин в шортах с изображением британского флага, лежащий в канаве, да пара такси. Один из таксистов рассказал мне, как отыскать блок домов под названием «Гранада». Я оставил машину за квартал до него и пошел пешком. Это была группа белых высоких зданий. В темных проходах между ними сушилось белье. Из раскрытых окон доносился храп. Где-то вдалеке слышались звуки фламенко да лаяли собаки.

Я поднялся на шестой этаж. В тридцать седьмой горел свет. В тридцать восьмой было темно. Дверь закрыта. Сердце у меня сжалось.

Я уперся рукой в дверь. Ее деревянная поверхность была шероховатой и грубой. В слабом свете от соседней квартиры было видно, что кто-то уже ковырялся в замке, поэтому можно было попробовать добраться до его засова. Замок был американский.

Я вынул нож, воткнул кончик в медную задвижку и отодвинул ее.

Дверь тихо открылась.

Вонь была невыносимая, пахло прогорклым салом, затхлым табаком, грязной одеждой. Я попал на кухню. Дыша ртом, чтобы не чувствовать этого мерзкого запаха, я стоял и вслушивался. Все тихо. Но это была не тишина безлюдного места.

Моя рука нащупала выключатель у двери и нажала его. Ничего не произошло. Я решил, что перегорела лампочка. На грязной клеенке кухонного стола лежали спички и кусочки воска, которые загорелись ярким пламенем. Огонь отбрасывал длинные тени на потолок и стены. Я прошел в другую комнату, что-то вроде гостиной.

Там никого не было, если не считать запаха. Стоял стол и пара стульев. На столе зеркало в белых пятнышках. Я нажал на выключатель. И этот не сработал. Наверное, сгорел предохранитель, подумал я, и зажег еще одну спичку. Я толкнул полуотворенную дверь в ванную и вошел. Запах здесь был еще сильнее. Я сделал глубокий вдох, и сердце мое забилось так, будто хотело выскочить наружу.

Сквиль лежал в ванне и как бы наблюдал за мной. Его глаза были широко открыты. Лицо искажено ужасной гримасой. Но глаза не видели меня. Они вообще больше никого и никогда не увидят. Потому что электрический шнур из розетки для электробритвы шел к большому радиоприемнику, наполовину погруженному в воду, который стоял на его костлявом животе. И теперь я понял, почему в квартире не включался свет.

Догоревшая спичка обожгла мне руку. Я зажег другую и дотронулся пальцем до плеча Сквиля. Оно было прохладное, но не ледяное.

Я повернулся, выскочил из квартиры, захлопнул дверь и побежал к автомобилю. Визг шин отразился от стен с пустыми глазницами окон, когда я рванул прочь.

Взрыв газа, радио в ванне... Несчастные случаи.

Вернувшись в отель, я запер дверь номера на оба замка и сбросил одежду на пол. Потом подошел к окну и выглянул наружу.

Елисейские поля серели под звездами, а вдали луна проложила по морю прямую, как стрела, дорожку на темной, словно черное дерево, поверхности моря. Джим Громила, подумал я. Он ушел за Сквилем, и тот рассказал ему все. Вот Джим и устроил этот несчастный случай. А следующим в списке этих жертв несчастных случаев был Мартин Деверо.

Запах логова Сквиля так и стоял у меня в ноздрях. Я вошел в ванную и включил душ.

Тут же кто-то постучал в дверь. Я так и застыл с рукой на кране душа. Сквиль вот также пришел домой в расстроенных чувствах, достал зеркало и свой порошок, чтобы расслабиться. И тут стук в дверь. Он не ответил. Потом скрежет отвертки, удар в дверь... Я почувствовал, что мои руки страшно дрожат, и еще крепче ухватился за кран, чтобы унять эту дрожь.

— Это я, Хелен Галлахер, — донесся голос из-за двери. Я обернул полотенце вокруг талии и двинулся к двери, но тут же остановился. А если она не одна?

— Ну пожалуйста, — снова сказала она.

Ее голос звучал устало, и в нем не было и следа того самого ист-сайдского акцента.

Я подумал: ну и дурень же ты, Деверо, и открыл дверь.

Она была одна и держала туфли в руках. Выглядела маленькой, беззащитной и очень хорошенькой.

— Входите, — пригласил я.

Она вошла и окинула меня с ног до головы взором своих серо-зеленых глаз.

— У вас найдется что-нибудь выпить?

Я принес ей немного виски в кружке для зубных щеток.

Она села в кресло и швырнула туфли через всю комнату.

— О, вот это хорошо, — обрадовалась она. — Слушайте внимательно, мне надо спешить.

Я налил виски и себе, сел на кровать.

Комната, казалось, сжалась в размерах. Я находился как бы в капсуле безопасности, а вокруг меня в тусклом свете луны люди-звери рыскали по пыльным Елисейским полям.

— Не хотела вас беспокоить, — начала она.

Я посмотрел на нее сквозь прозрачную влагу и ответил:

— А вы и не беспокоите меня.

Она сделала нетерпеливое движение рукой и передала мне листок бумаги.

— Вот что я нашла.

Листок напоминал деловой документ и был скомкан, будто побывал в корзине для ненужных бумаг. На нем что-то напечатано по-испански. Вроде контракта о продаже участка земли. Этот участок имел номер, несомненно соответствующий номеру на плане крупного масштаба.

Но мое внимание привлек не столько сам текст, а то, что было ниже. Там были подписи адвоката и покупателя. Обе аккуратные и в полном порядке. А слева, где указано имя продавца, должна была стоять его подпись.

А вот ее-то и не было. Вместо нее черными чернилами было написано: «Не продается».

Я узнал почерк. Он был нечеткий и неровный, но здесь не могло быть ошибки. Это был тот же почерк, которым надписывались конверты, появляющиеся каждую неделю на дубовом столе в школе, где я учился, и которым позже подписывались все документы в «Саут-Крике».

Напечатанное на документе имя было: Генри Макферлейн.

Я посмотрел на дату. Это было сегодня утром.

— Боже мой! — вырвалось у меня. Хелен сказала:

— Я нашла это в корзине для бумаг в офисе Деке. Это и есть тот человек, которого вы ищете, да?

Я уставился на нее.

— Сегодня! Он был у Деке сегодня!

— Я тоже так думаю, — сказала она и взглянула на свои часы. — Я вытащила это сегодня вечером из корзины для старых бумаг.

— Так где же он сам?

— Кто знает? — Ее лицо сразу будто осунулось и стало озабоченным. — Не спрашивайте. И вообще ничего не предпринимайте, Мартин! Вы в опасности.

Мне не хотелось верить, что я в опасности. Я предпочел бы позвонить Мэри и сказать ей, что я нашел Генри и он в порядке.

Хелен сказала:

— Деке взбешен.

Я стал припоминать все, что со мной произошло: ужасное лицо Сквиля, смотрящее на меня из ванны, запах, — и сказал:

— Кто-то прикончил Сквиля сегодня вечером.

Ее лицо осталось внешне спокойным. Она только тихо воскликнула:

— Боже!

Последовало молчание. И комната перестала казаться теплой и безопасной. Просто пахнуло запахом дикого зверя.

— Он видел вас.

— Кто?

— Деке. Он видел, как вы бежали от собак по газону. Я все это наблюдала сама.

Она немного подождала, потом продолжила:

— Он хохотал и говорил: «В следующий раз повезет больше».

— Я смогу защитить себя, — отозвался я.

— Если бы вы знали Деке так же хорошо, как я, вы не говорили бы таких ужасно глупых вещей. До сих пор он играл с вами. А теперь он убьет вас.

— Я достану его первым.

— Что же вы собираетесь делать?

Я рассказал ей о Генри Макферлейне, Мэри и «Саут-Крике». Не так, как в полицейском рапорте, а по существу, со всеми деталями. Когда я закончил, она некоторое время сидела молча. И я подумал, не свалял ли я дурака. А вдруг ее подослали сюда, чтобы все это разузнать? Я же ничего о ней не знаю, кроме того, что она сказала о себе сама. Документ о продаже мог быть просто приманкой.

И я спросил:

— Кто вы такая, Хелен Галлахер?

— Я актриса.

Она сидела в своем дорогом платье, сдвинув загорелые колени и зажав руки между ними, и вдруг заплакала. Я тут же забыл о приманке и о том, что меня предупреждают. Подошел к ней и обнял за плечи.

Она сказала:

— Так и должно было случиться.

— Что случиться?

— Я столько вытерпела! И вот встретила парня, который, не считаясь ни с чем, ведет себя как бык в посудной лавке, как бы нарочно подставляя себя, чтобы его убили. Слушайте! Держитесь с людьми. Не обращайтесь в полицию, потому что неизвестно, кто у него куплен. И когда закончите свои гонки, сразу же убирайтесь отсюда ко всем чертям. А я завтра посмотрю, что можно сделать, чтобы отыскать вашего друга Генри Макферлейна. Приезжайте завтра в два часа ночи на стоянку машин в клуб «Ред Хауз» и проводите меня домой. А теперь я пойду.

— Зачем вы копаетесь там, у Деке, в корзине для бумаг?

— Это мое хобби. Расскажу все завтра. Она прижалась ко мне. Ее голые руки обвились вокруг моей шеи. Она крепко поцеловала меня в губы.

— Останьтесь, — попросил я. Хелен покачала головой.

— Мне надо увидеть Джеки. Занять там свое место. Тогда они ничего не заметят.

Глубоко вздохнув, она сунула ноги в красные туфли на очень высоких каблуках.

— Увидимся завтра, — сказала она.

Дверь закрылась, и ее каблуки, удаляясь, процокали по мраморному коридору.

Когда она ушла, я посмотрел на часы. Час ночи. Она успеет ко второму отделению песен Джеки в «Ред Хауз». Я выпил еще виски, уселся в кресло и попытался не думать об этом Сквиле в ванной с радиоприемником на животе и понять, почему Генри не стал подписывать эту бумагу.

Помада Хелен осталась у меня на губах. Я чувствовал это, потягивая виски. В первый раз, когда я увидел ее в Испании, она пыталась предупредить меня. Когда я увидел ее во второй раз, она оказала мне доверие. А сейчас она интригует меня надписью, сделанной Генри Макферлейном и просит встретить ее Бог знает где и в такой час ночи, когда так легко организовать какую-нибудь случайность. Она практически сидит у Деке в кармане. Если ему надо получить прекрасную возможность, то вот она.

Я допил виски и залез в кровать. Как только я закрыл глаза, мой внутренний голос сказал: «Сквиль». Но я подумал о Хелен, и Сквиль тотчас же отодвинулся куда-то в сторону. И я понял, что завтра в два ночи я буду ждать на автостоянке у ночного клуба «Ред Хауз».

Глава 23

На следующее утро я прежде всего позвонил Мэри. Набирая номер, я не позволял себе думать о том, что если Хелен была права насчет Деке, то это мой последний разговор с Мэри.

Она ответила бодрым голосом:

— Читай газеты. «Таймс» написала, что ты просто неподражаем.

— У меня есть новости о Генри.

— Что? — Ее голос моментально изменился и стал напряженным и озабоченным.

Полегче, сказал я себе и продолжал:

— Нового немного, но есть человек, который вчера видел его.

— О! — В ее голосе послышалась смесь разочарования и облегчения — разочарования, потому что все так неопределенно, и облегчения, потому что все-таки вчера он был жив. — Он в порядке?

— Надеюсь, — ответил я.

Почерк, которым были написаны эти слова «Не продается», отличался от обычной точной манеры письма Генри, но это была, без всяких сомнений, его рука.

— Он когда-нибудь упоминал о собственности в Испании?

— Нет, никогда. По крайней мере...

— Что?

— Он любил ездить туда, чтобы любоваться птицами. Ты помнишь? Перестал ездить всего лет пять назад, а до этого бывал там со своим другом Сэмом Этриджем. Каждую весну, когда надо было красить яхты. А потом Сэм умер, и он перестал ездить.

Я смутно помнил, как Генри упаковывал свою панаму и полевой бинокль и убывал в неизвестном направлении с седым усатым мужчиной. Но Генри вообще часто отсутствовал, и это не вызывало особых воспоминаний.

— А почему ты спрашиваешь? — поинтересовалась она.

— Мне кажется, он продает здесь какой-то участок земли.

— Надеюсь, он не пустился там в коммерцию.

— Ну, думаю, что нет.

Иначе он не написал бы эти слова «Не продается» на столь тщательно подготовленном документе.

— Тогда он не понесет заметного урона.

Я издал успокаивающий звук. Ее совсем не утешило бы, если бы я рассказал ей, какими способами ведет свои дела этот самый мистер Келльнер. Она попрощалась со мной, пожелав успехов в полуфиналах. И я вышел на улицу, в тепло и блеск раннего утра.

Прошел к стоянке машин сквозь массу туристов, поговорив с одним из них, чтобы показаться человеком из их среды, причем слишком заметным чтобы оказаться жертвой несчастного случая. В хозяйственном магазине Сан-Педро-де-Альконтара я купил молоток и долото и поехал на квартиру к Чарли. Приехав, я взял из машины балластную чушку. Поднявшись к Чарли, я положил ее на стол в кухне и расколол пополам.

— Чем ты занимаешься? Это же пустое дело, все равно что рвать телефонные справочники, — сказал мне Чарли.

— Подожди, — попросил я и разбил половинки на четвертушки.

— Ну и что дальше? — спросил Скотто, сидя с первой на сегодня чашкой кофе.

Чарли тут же отозвался:

— Теперь он будет колоть эти четвертушки...

Он так и не закончил. Потому что я воткнул долото в первую четвертушку, ударил по нему и расколол ее пополам. В середине плоского раскола был виден смятый полиэтиленовый мешочек. Я взрезал пленку ножом.

— Вот, посмотрите, что наш Деке хранит в своем сарае.

На моей ладони лежали маленькие камни, сверкающие в лучах утреннего солнца. Казалось, они притягивали к себе солнечные лучи, а потом снова пропускали их через свои грани, но уже окрашенными в цвет крови, и озаряли белое пространство комнаты вспышками красного света.

— Вот это вещь! — воскликнул Чарли.

— О да, — согласился Скотто.

Мы раздолбали чушку в пыль и нашли еще пять рубинов. А еще больше их осталось там. В сарае у Деке.

Чарли сидел некоторое время, глядя на камни, и на его лице играли красные отблески. Потом поднялся, достал из шкафа бутылку дорогого вина и налил по доброй порции в три стакана. Я не пью по утрам, но в это утро сделал исключение.

— Ну и балласт! — вздохнул Чарли. — Подумать только.

Я сказал:

— А вы спрашивали, почему Деке не ремонтировал этот кеч в Англии!

Чарли кивнул.

— Такие ценности. Один рейс, и все в порядке.

Скотто спросил:

— А кто их грузил?

— У них был личный инспектор, — объяснил я. — А Поул наблюдал за приготовлениями. Он и нанял своего человека.

— Давайте у него спросим, — предложил Скотто.

— С этим успеется, — сказал я.

— Пошли в полицию прямо сейчас.

— Пока не надо.

Хелен сказала мне, что у Деке в полиции есть друзья. Я хотел подождать до двух часов ночи и посмотреть, что случится там, на автостоянке ночного клуба «Ред Хауз», прежде чем я сделаю ход против них. И кроме того, я доверял Хелен Галлахер не потому, что я такой уж легковерный и чувствительный человек. Мне казалось, что я должен сделать для нее исключение.

— Этот тип все здесь схватил, — сказал я. — Камни, рэкет и все такое. Если подключить полицию, то ничего не получится. Он тут же ляжет на дно. И концов не найдешь. Уверен, что «Альдебаран» далеко не единственное судно, которое приходит в Испанию с такими балластными чушками.

Чарли все еще безотрывно смотрел на камни.

— Предприимчивый парень этот твой Деке. Интересно, где он их достает?

Я поднял телефонную трубку, набрал номер газеты «Гардиан» и попросил Гарри Чейза.

— А, это ты? — узнал Гарри. — Ваш приятель Деке Келльнер зовется немного по-другому.

— Как именно?

— Известен как Дэвид Блоках, — ответил Гарри. — Человек в духе Юго-восточного Лондона. Повсюду двоюродные братья, вооруженные нападения и разыскивается по подозрению в ограблении Уолстейна.

Я никогда не слышал об ограблении Уолстейна и сказал об этом Гарри.

— Вот это да! Вы что, не читаете газет? Это было пять лет назад. У этого типа были люди, которые работали там и знали, когда приходят товары. И однажды, когда мистер Уолстейн в своем офисе в Хеттон-Гарден рассматривал камушки, Деке появился у него с парой дружков. У всех троих были укороченные автоматы. Они вышвырнули мистера Уолстейна из его кресла. И чтобы не дать ему возможности включить сигнал тревоги, они заставили его сунуть руки в выдвижной ящик стола, а потом задвинули его и заперли на замок.

— Бог мой! — только и вымолвил я.

— Да, — подтвердил Гарри.

Я услышал щелчок его зажигалки, когда он раскуривал свою сигару.

— Мистеру Уолстейну уже никогда не сыграть Варшавский концерт. Деке забрал камушков всего-то миллиона на три фунтов и был таков. Говорят, что он при этом смеялся, и очень громко.

— У него замечательное чувство юмора, — заметил я.

— А потом он возник в Испании, и никто не знает, каким образом. Просто появился там с документами, которые были в полном порядке, и со всеми необходимыми разрешениями, но без багажа.

— Ну ничего, — сказал я. — Мы привезли его.

— Что? — спросил Гарри.

— Да нет, ничего.

— А зачем тогда интересоваться всем этим?

— Мне любопытно, по какой причине кто-то стремится вывозить драгоценные камни в Испанию?

— Кордова — столица драгоценностей всего Средиземноморья. Там все можно — продать золото, проделать любые операции с драгоценными камнями, хоть из короны. Там можно все, если нужно. Слушайте, приятель, а мы получим что-нибудь для газеты, а?

— Вы будете первыми, кто узнает об этом, — пообещал я и повесил трубку.

Мы поместили камни в надежное место и после обеда снова участвовали в гонках.

Когда вернулись вечером, то выяснилось, что Поул участвовал в семи гонках и выиграл шесть. А мы из семи гонок выиграли все семь. Жеребьевка на полуфиналы проводилась в спортивном клубе. Губы Хонитона изогнулись в тонкой усмешке, когда он развернул свернутую полоску бумаги.

— Уэлш против Джибюна. Деверо против Фурнье.

Фурнье был хорошим гонщиком. Но ему не повезло. Он старался выиграть Кубок Марбеллы. А я стремился побить Поула Уэлша. Здесь нечего было и сравнивать.

Весь вечер я оставался со своим экипажем. Мы зашли в ярко освещенный ресторан, потом пили пиво в сверкающем баре, где не было темных углов, в которых могли произойти всякие случайности.

В 1.45 я покинул освещенные места, пошел к своему автомобилю и направился по темной дороге к окруженной королевскими пальмами автостоянке ночного клуба «Ред Хауз».

* * *

Яркие фонари в ветвях деревьев освещали подъездную аллею. Звуки гитары и слова песни проникали даже сквозь поднятые стекла машины:

Вот здесь, в «Ред Хауз», Моя кротка...

Люди спускались по наружной лестнице. Соло гитары и песня закончились. Раздались аплодисменты. Масса смеющихся и обнимающихся людей вывалилась на покрытую гравием площадку. Автомобили начали разъезжаться. А вот и еще два человека спустились но ступенькам — длинноногий мужчина в сверкающих брюках и стройная блондинка. Джеки и Хелен. Она, прощаясь, коснулась рукой его плеча. Он послал ей воздушный поцелуй. Они прошли к своим респектабельным автомобилям. Все это было нежно, но невинно и непорочно, как молоко.

Меня опять прохватило потом. Я сжал зубы и поехал за ней, когда она выехала на главную дорогу Марбеллы. Здесь мелькали сотни фар. И за каждой из них могли скрываться холодные глаза Деке или Джима Громилы.

Хелен свернула к чугунным воротам с парой ярких огней. За ними виднелись виллы, достаточно удаленные от дороги и разделенные зарослями кустарника и зонтичных сосен. В зеркале заднего вида ясно различались две фары.

Фары в зеркале заднего вида свернули влево. Я обнаружил, что мое дыхание участилось. Она свернула с дороги. В свете фар засиял маленький белый дом, скрытый среди деревьев. Ее автомобиль остановился. Я тоже остановил машину и медленно вышел из нее. Ноги плохо слушались. Я стоял спиной к машине в ожидании, что же будет дальше. Но в тяжелом ночном воздухе раздавались лишь пение цикад да треск дальнего мотоцикла.

— Входите, — пригласила она.

И вдруг все вокруг стало приветливым и обыденным. Под ногами был песок, покрытый иголками опавшей сосновой хвои. В пустынном доме внутри жило эхо. На белых стенах висели картины с изображением быков, а полы были вымощены красной плиткой. Я расслабился.

Она открыла дверь большой комнаты и сказала:

— Я сейчас спущусь. Там, на стойке, есть пиво.

Я сидел и смотрел на полчища муравьев, пересекающие терракотовые плиты пола, и почти был готов к тому, что в дверях появится Джим Громила с укороченным автоматом в руках. Но он не появлялся. Вместо него появилась Хелен в черном платьице, которое очень шло к ее коротким светлым волосам. Она стерла с лица косметику, прошла к камину, разлила в бокалы на два пальца виски и сказала:

— Мне кажется, у нас с вами одна цель.

Она смотрела на меня, и ее лицо казалось усталым и отчужденным.

— Я целый день провела в том доме, но ни слова не услышала о вашем друге Генри Макферлейне. Мне очень жаль.

— Ну и что же? — сказал я, чтобы скрыть свое глубокое разочарование.

— Мне очень жаль, — повторила она.

— Вы знаете, кто такой Деке Келльнер?

Она ядовито рассмеялась:

— Если вы знаете содержимое корзины для бумаг, то вы знаете, кто ее хозяин.

— А вы слышали что-нибудь об ограблении Уолстейна?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Нет.

И тогда я рассказал ей об автоматах и маленьком человечке, кричащем от страшной боли, когда фаланги его пальцев были сплющены закрытым ящиком стола. Она слегка сжала губы и кивнула.

Когда я закончил говорить, она поднялась и достала из шкафчика большой красный альбом для наклеивания вырезок и бросила его мне на колени. Я открыл его.

На первой странице была помещена глянцевитая брошюра. Это было обычное рекламное издание, там были картинки с яхтами, искусственными гаванями, домиками с крутыми крышами — словом, все, о чем можно было только мечтать. На следующей странице пошли газетные вырезки. Первая озаглавлена: «Двое погибли в амбаре». Остальные статьи по-разному варьировали эту тему. Вырезки были сделаны из разных газет, начиная от таких, как «Бостон глоуб», и кончая «Экзаминер». В заметке говорилось, что Джек Уолтон, отставной гарвардский профессор, и его жена Уна погибли в своем сенном сарае, укладывая сено. Высказывалось предположение, что трава при уборке оказалась слишком влажной и кипы могли самовозгореться. А Джек и его жена как раз во время возгорания укладывали сено и не смогли спастись. Газета «Экзаминер» подробно написала об Уолтонах, которых все любили, и не только потому, что они владели землей в устье реки, где привыкли бывать многие жители в летнее время. А потом их участок вместе с фермой был приобретен какой-то компанией.

Мне не надо было даже читать название этой компании. Я и так знал его. «Си Хорз Лэнд».

— А кто были эти Уолтоны?

— Мои родители. Отец никогда не закладывал на хранение сырую траву. Они просто сожгли их заживо, вот так. Сначала они присмотрели участок. Потом распустили слух, что у Джека и Уны возникли денежные затруднения. А затем сфабриковали документы о продаже и подпись отца. Потом убили их до того, как им удалось обратиться к своим адвокатам. Но никто, кроме меня, в это не верил. Я как-то слышала разговор родителей об этом.

— Я верю этому, — сказал я.

Я вспомнил все, что случилось в «Саут-Крике», и как сгорел «Буревестник» в гавани Пуэрто-Баньос.

— Но как вы все это узнали? — спросил я.

— Я заинтересовалась этой компанией «Си Хорз Лэнд». Она зарегистрирована на острове Мэн. Они не стали со мной разговаривать. Тогда я покрутилась вокруг и подружилась с одним парнем из их офиса.

Сна твердо взглянула на меня своими серо-зелеными глазами и продолжала:

— И он дал мне адрес Джеймса де Гроота, и я поехала, чтобы увидеться с ним. Людям нравится видеть меня.

— Ничего удивительного, — вставил я.

— Я стали дружить с Джеймсом, а он оказался порядочным ослом, как вы сами теперь догадываетесь. Он и есть директор компании «Си Хорз Лэнд», это вам известно? Он в принципе не любит насилия, а тем более не любит слышать об этом. Но Деке все делает по-своему, считая, что его уровень выше. Джеймс планирует дело, но он... не задает вопросов о том, какие методы применяет Деке. И никто никогда не говорил ему, что «Си Хорз Лэнд» существует для отмывания денег, которые Деке имеет с перепродажи драгоценных камней.

— "Си Хорз Лэнд" делает прорву денег. Покупает участки на побережье, как правило, те, которые никогда не пошли бы в продажу, будь живы их владельцы. Провернуть все это, а потом продать... громадная прибыль.

Она пожала плечами.

— А что насчет Поула Уэлша?

— Поул Уэлш — просто дурак, — сказала она. — Он считает, что ему полезно крутиться среди этих людей. Мне кажется, что Деке держит его при себе потому, что ему нравится смотреть на его ужимки. Но вас-то он все равно убьет.

Я спросил:

— А откуда вы знаете про все это?

— Я работала в их офисе на набережной в Саутгемптоне. Он решил, что я уж совсем дурочка и не создам ему проблем. Я получала указания и точно выполняла их. А когда что-нибудь интересное оказывалось в мусорной корзине, я делала копию.

Она похлопала рукой по краю красного альбома.

— Все это — не доказательства. Но толковый адвокат, не приученный вилять задом, легко может превратить их в доказательства.

— И вы передадите это в полицию?

— У него полно своих людей в полиции. Здесь, в Испании, его не ухватить.

— Но они не могут выдать его кому-нибудь?

— Нет, — ответила она, — но, может быть, ему самому потребуется куда-то поехать. Например, в Англию, Германию, куда угодно. У него любые паспорта, он заказывает чартерные рейсы, чтобы трудно было узнать, куда он летит. У него никаких проблем. Он имеет массу верных друзей. Но когда он в следующий раз выедет из этой страны, я разузнаю, куда он направился, сообщу полиции, и они его загребут.

Я спросил:

— И как долго придется этого ждать?

Она улыбнулась, и это была жесткая улыбка.

— Не так уж долго. Он собирается со дня на день в Англию.

— Откуда вы знаете?

— Ваш друг Поул Уэлш помогает ему.

— Поул?

— Они в клубе говорили об этом. В расчете, что я их не пойму. Он очень высокомерен с женщинами, наш Деке. Но у него тяжело больна мать.

— Его мать? — Ужасная старуха.

— Как он поедет и когда?

— Спросите Поула, — ответила она. — Мать Деке живет в городке, который называется Ширнесс. Она не может выехать из страны. Она очень больна. Эти Келльнеры — дружная семья.

— Блекахи. А откуда вы знаете?

— Он сам мне сказал. — Она пожала плечами. — Ее портрет висит в его доме.

Я вспомнил изображение ужасной Пожилой леди в «Nucstro Casa».

— Я видел портрет, — сказал я.

— Он ставит перед ним цветы. Она умирает. Хелен выглядела очень усталой. Я спросил:

— И как долго вы собирали эти... доказательства?

— Три месяца, — ответила она. — Три проклятых месяца.

Она отпила виски, и ее лицо изменилось, потому что она старалась сдерживать слезы. Но это ей не удавалось.

Я встал, сел с ней рядом, обнял ее и сказал:

— Успокойтесь, не дергайтесь хотя бы сейчас.

Ее тело напряглось в моих руках. Она положила голову мне на грудь. Слезы пропитали насквозь мою рубашку. Потом она расслабилась, подняла голову.

— Все в порядке, больше не буду.

Хелен села, вытерла глаза и сказала:

— Вы согласны лечь со мной в постель? Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь был со мной.

— Все равно кто?

Она улыбнулась:

— Именно вы. Ирландец, или, как вас называет Поул Уэлш, мой ирландский выродок.

Мы поднялись наверх. И на ее большой белой кровати под теплым ветерком, дующим со стороны зонтичных сосен, занялись любовью. Все получилось просто, прямо и нежно. Мы ушли от всего мира и от всего того, что в нем было плохого. А потом она лежала в моих объятиях и смотрела на отражение своего стройного тела в окне.

Хелен сказала:

— Это первое нормальное дело, которым я занимаюсь за последние месяцы.

Она повернулась навзничь, взяла мое лицо в руки и поцеловала.

И я заметил, как пластична линия ее спины.

— Не возражаешь, если мы проделаем это еще раз? — Иди ко мне...

Я увидел, как сверкнула в улыбке белая полоска ее зубов. И тут раздался звонок телефона.

— Не подходи, четыре утра...

— Это, наверное, Джеки. Ему необходима поддержка.

Она подняла трубку и ответила. Акцент нижнего Ист-Сайда появился снова.

— Что, мой дорогой, бедный Джеки?

Телефон что-то бормотал ей в ухо. Я играл короткими золотыми волосами у нее на затылке. И вдруг она воскликнула:

— Что?

Голос на другом конце провода был громким и возбужденным. Она ответила:

— Бедный мой, сладенький. Отдохни, детка. Все уже позади. Иди домой и прими эту маленькую таблетку.

Голос в трубке снова забормотал.

— Мы позавтракаем. Будет много сладких пирожных у Пепе, как ты любишь. Верь мамочке.

Бормотание закончилось. Она положила трубку, и я переспросил:

— Мамочке?

— Джеки просто большой ребенок. А собак у Деке снова выпускали.

Она села, обхватив колени руками. Ее голос звучал напряженно.

— Там был какой-то человек у него в саду. Пожилой англичанин. Джеки сказал, что он сильно кричал.

Я быстро сел на кровати.

— Собаки разорвали его?

— Они свалили его. Джеки сказал, что он не мог на это смотреть.

Ее голос звучал ровно и монотонно, она как бы старалась подчеркнуть, что говорит все это потому, что должна, а не потому, что хочет. Я был уже в брюках и надевал ботинки.

— Куда они его дели?

— Джеки сказал, что заперли вместе с собаками.

— Как же так? Они же загрызут его!

Она пожала плечами. Ее лицо было залито слезами. Я стоял, окоченев от ужаса. Почему они хотят, чтобы Генри был съеден заживо?

Теперь я знал.

Я снова как бы увидел наклейку на бутылочке из-под пилюль, которая валялась в сухой траве в оливковой роще. И я понял.

Ты круглый дурак, сказал я себе. Он же все время был там. Ну и дурак же!

Хелен стояла в лунном свете, ее загорелое тело красиво золотилось.

— Они же убьют тебя! Ты ни за что не освободишь этого человека. Она обняла меня за плечи. Я почувствовал вкус ее слез и сказал:

— Я вернусь.

Она стояла в дверях, когда я заводил машину. Свет, падающий сзади, золотил ее волосы. Шины заскрипели, когда я притормозил перед чугунными воротами, а потом выехал на главную дорогу и направился к востоку.

У спортивного клуба двое полицейских, опершись на свои мотоциклы, наблюдали, как толпа молодых людей выходила из дискотеки. Я побежал на дамбу, на ходу нащупывая в кармане ключи. Кусачки были в шкафчике по правому борту. На обратном пути какой-то тип попытался продать мне три порции кокаина. Я протаранил его, залетел в машину и выехал на дорогу, отыскивая нужное мне место.

Ошибки быть не должно. Я нашел те ворота на боковой улице, сорвал замок кусачками и вошел. В городе было уже совсем тихо, только где-то вдалеке ухала бас-гитара.

Полиэтиленовый навес хлопал, как парус. Найти сарайчик было совсем нетрудно. Я открыл его кусачками, вытащил оттуда короткую лестницу и ворох старых мешков. Втиснул лестницу через заднюю дверь, а мешки сунул в салон.

На всем длинном пути к дому Деке нигде не было ни огонька. Я въехал в оливковую рощу. Когда я выключил двигатель, единственными звуками были стрекотание цикад, шелест листьев и шум прибоя на пляже. Я вытащил лестницу через окно машины.

Листья трепетали от порывов морского ветра. В восточной части небо понемногу начало светлеть. Я прислонил лестницу в том месте, где виднелась стена сарая, и стал подниматься по ней.

Глава 24

Залитые ярким светом газоны простирались подо мной, как бассейны с отравленной водой. Я накинул пару мешков на битое стекло, набросанное поверх стены, поднялся наверх, а потом опустил лестницу с внутренней стороны стены. Тут же слева послышалась отвратительная возня собак. У меня во рту пересохло, и я судорожно пытался проглотить застрявший в горле комок. Я начал осторожно спускаться по лестнице и оказался прямо у двери сарая, как раз в том месте, где ставил стол, когда перебрасывал через стену балластную чушку. Я оставил лестницу там, где она была, и осторожно двинулся к двери. Доберманы метались в своих отсеках, как акулы в бассейне. Когда я подошел ближе, собаки угрожающе заворчали и стали бросаться на прутья двери. Их зубы сверкали в свете фонарей. В доме нигде ни огня.

Мои ладони стали влажными от пота. Я понял, куда мне придется проникнуть. Даже сквозь прутья решетки двери я ощущал их горячее дыхание.

— Хорошие собачки, — сказал я как можно спокойнее. — Хорошие собачки.

Они остервенело бросались на решетчатую дверь, которая была закрыта на простую пружинную задвижку. Прутья решетки шли вертикально, а по середине была горизонтальная полоса. Я глубоко вздохнул, потом просунул кусачки сквозь прутья и открыл дверь.

Собаки вырвались наружу, как торпеды, так быстро, что я слышал только шорох их лап по траве, когда они разворачивались, чтобы вернуться обратно и разорвать меня в клочья. Но я, став ногами на горизонтальную полоску решетки, успел уже залезть на самый верх двери. Собаки подпрыгивали, стараясь схватить меня за ноги. Я неуклюже перевалился через решетку и со стуком грохнулся на бетонный пол, не выпуская из рук прутьев. Откидываясь назад, я изо всех сил тянул дверь на себя.

Одна из собак наполовину проникла внутрь. Я услышал, как хрустнули ее ребра, прижатые массивной дверью. Ударив дверью прямо в морду другой, я вытолкнул первую из клетки и захлопнул железную раму с громким металлическим лязгом, который разбудил бы мертвого.

Теперь я мог отойти от двери и опереться на стену, чтобы восстановить дыхание.

Там, за серым в этот час газоном, большой белый дом по-прежнему был тих и темен. Доберманы выли над своим покалеченным собратом. Я повернулся к ним спиной, подобрал кусачки и начал исследовать стену.

В ней была закрытая дверь. Открыв ее, я попал в маленькую комнату, провонявшую собаками. Я прикрыл за собой створку и включил карманный фонарик. Луч света запрыгал по цементным стенам, и я увидел впереди еще одну дверь, запертую на висячий замок. Кусачки легко перегрызли петли. Я вытащил болт и открыл дверь.

Это была конура, которая могла бы служить для хранения инструментов. Но вот инструментов-то в ней как раз и не было, в этой комнате с цементными стенами и бетонным полом. На полу — металлическая бадья и массивный стул. А в углу нечто, напоминающее кучу старого тряпья. Я опустился на колени возле нее.

Куча тряпья зашевелилась, и оттуда послышался голос:

— Мне надо выйти в туалет.

Голос был глухой и неясный, но он, несомненно, принадлежал Генри Макферлейну. Я сказал:

— Генри! Это я, Мартин.

— Сволочь! Проваливай!

Осветив свое лицо фонариком, я сказал:

— Смотри же!

Последовал стон, он зашевелился, а потом выдохнул:

— Бог мой! Это ты!

Луч фонаря на мгновение ослепил меня. Проморгавшись, я сказал.

— Ну, надо вызволять вас отсюда.

— Не так легко это сделать.

Собаки снаружи по-прежнему исходили злобой. И лай проникал через обе двери. Скоро и в доме услышат этот шум. Я направил луч фонаря на Генри.

Когда я в последний раз видел это лицо, оно было квадратным и крепким, как скала. Теперь оно превратилось в свинцово-серое, испещренное глубокими морщинами. Щеки ввалились. Дыхание было громким и неровным.

— Руки, — выдохнул он.

Я опустил фонарик. Его пальцы отекли и почернели, потому что в запястьях руки были скручены проволокой, которая шла к цепи, заканчивающейся металлическим кольцом в стене.

— Уходи, быстро! Они вот-вот придут и натравят на меня собак!

Я просто потерял дар речи. Просунув кусачки под цепь, я, стараясь ничего не повредить Генри, перекусил проволоку, стягивающую запястья. Он выпрямился и сказал:

— Помоги мне!

Я помог ему сесть. Это усилие вызвало у него одышку.

— Вы можете идти?

— Попробую.

Он был в таком состоянии, что от собак ему не убежать. Я провел лучом фонарика по стенам. Ни одного окна. Мы в западне. И вдруг меня осенило.

— Бутылочка от таблеток, — спросил я. — Как вы выбросили ее отсюда?

Он страдал. Кровь, притекающая к его скрученным долгое время рукам, причиняла ему нестерпимую боль.

— Крыша, — сказал он.

Луч фонарика взметнулся вверх. Я увидел стропила и обрешетку, на которых лежала массивная гнутая черепица.

— Стань на стул и раздвинь эту черепицу. Я придвинул стул и забрался на него. Будучи выше Генри, я все же не смог дотянуться до стропил, спрыгнул, схватил бак и выкинул его содержимое в дальний угол. Потом поставил вверх дном на стул, забрался туда и все-таки дотянулся.

Я сумел схватиться за стропила. Сделав глубокий вдох, согнул ноги в коленях и подтянулся. Левой рукой я схватился за обрешетку, на которой лежала черепица. Потом дотянулся до нее и правой. Бак грохнулся на пол с таким звуком, будто произошла автокатастрофа. Правую руку я сумел засунуть в зазор между обрешеткой и черепицей, толкнувшись от стены и найдя опору для левой ноги, я восстановил дыхание и правой рукой ударил по черепице.

Она немного подалась, а потом снова села на место.

Я ударил еще раз. И снова черепица, немного поднявшись, возвратилась на прежнее место. Но на этот раз с каким-то другим звуком.

Руки устали, и на лбу выступила испарина. Я попытался еще раз. Раздался скрип, а потом грохот. Ночной воздух ворвался в отверстие, образовавшееся на месте трех выбитых черепиц. Я раздвинул рейки обрешетки, просунул ногу и подтянул тело на крышу. Меня со всех сторон охватил чудный воздух ночи.

— Сейчас достану лестницу, — сообщил я вниз в черную дыру.

Генри зашелся в тяжелом надсадном кашле.

Я прошел по крыше и взял лестницу. Пара черепиц сорвалась вниз и ударилась о землю оливковой рощи со звуком разорвавшихся бомб. Собаки зло рычали на газоне. Я просунул лестницу в дыру на крыше и спустился по ней.

Генри все еще сидел на полу. Я позвал:

— Идемте!

Он посмотрел на меня.

— Сердце... не могу.

— Сможете, еще как сможете! — подбодрил я его.

Меня разрывала злость, злость на Деке и его подручных, которые заперли старика в этой вонючей грязной дыре.

— Вставайте!

Я схватил его за запястья и потянул. Кожа Генри стала дряблой, как у инвалида.

— Идите к лестнице, — сказал я.

Он почти упал на нее. Я поддержал. Фонарь опрокинулся на пол и погас. Я не стал его поднимать.

— Лезьте!

Последовало молчание.

— Я не могу, — виновато сказал он.

Тогда я нагнулся, просунул голову между его ног, будто поднимал ребенка.

— Подтянитесь на руках, сколько сможете, — попросил я.

Потом взвалил его на себя и начал подниматься.

Он был на удивление легким. Когда он показался над крышей, я почувствовал, что он кренится на бок. Его ноги освободили мою шею. Я вылез наверх в серый полусвет занимавшейся зари. Звук его дыхания почти заглушал вой собак.

Что-то желтое блеснуло в зелени деревьев. Это включили в доме свет.

Я сказал:

— Извините, так надо...

Продолжая держаться за рейки обрешетки, я схватил его за руку и начал выталкивать за стену. Когда весь его вес пришелся на одну руку, он застонал. Я отпустил его, а потом прыгнул за ним следом.

Он не двигался, хотя я слышал его дыхание. Я затащил его в машину на место пассажира. Кто-то уже кричал по ту сторону стенки. Я слышал, как там запустили мотор, и тоже повернул ключ зажигания. Мой мотор завелся первым. Задние колеса подняли облако пыли. Мы направились вдоль стены к воротам.

Тут же навстречу нам вылетел автомобиль. «Мерседес». Я до отказа нажал педаль газа, стремясь первым выскочить на главную дорогу. Мы столкнулись со страшным металлическим грохотом. «Мерседес» отлетел в сторону, и передо мной в свете фар открылся темный серпантин дороги.

Я быстро оглянулся. Из разбитого радиатора «мерседеса» текла вода. Он так и, стоял у самых ворот, отражаясь в образовавшейся луже воды Моя машина как-то странно вибрировала, но было похоже, что серьезных повреждений мы не получили. Стрелка спидометра дрожала у цифры 140, и я старался удержать ее в этом положении. Когда мы выехали на главную дорогу, в зеркале заднего обзора не было видно никаких фар. Генри пошевелился. Его лицо было ужасным, пепельно-серым.

— Отвезу вас в больницу...

Но только не в Марбеллу, подумал я. Здесь возможны всякие случайности.

— ... в Малагу. Выдержите?

Он согнувшись, сидел на своем месте и пытался совладать с одышкой. Мы въехали в пригороды. Я подрулил к автобусной станции, помог ему сесть прямо, застегнул ремни и снова выехал на дорогу.

Цвет лица у Генри несколько улучшился, он сказал:

— А там, в оливковой роще, все-таки не будет стоянки для автомобилей.

— Тихо, берегите дыхание.

Но я с таким же успехом мог говорить и сам с собой.

— Нет парковки машин в оливковой роще. А знаешь почему?

Я отрицательно покачал головой.

— Это моя оливковая роща.

— Какая еще роща?

— Которая рядом с Келльнером.

Он тяжело дышал.

— Оливковая роща, что рядом с его домом, ваша? — Он бредит, подумал я.

— Моя. Купил ее в тысяча девятьсот сорок седьмом году. Как и старый Невилл. Только я свою покупку зарегистрировал в Мадриде, а он нет. Я там наблюдал за перелетными птицами.

Я оглянулся. Он внимательно смотрел на меня. Лицо его казалось возбужденным, и глаза блестели, как у того, прежнего. Генри, и казалось, они говорили: «Я хитрая старая собака, которая знает все получше других».

— Келльнер старается наложить на землю лапу. Я приехал, чтобы встретиться с этим типом. Пять акров у самого моря. Стоят много миллионов. Но я их не хочу. Люблю деревья. Люблю птиц.

Он говорил с трудом и перерывами. Было видно, что слова причиняют ему боль.

— Приехал поговорить. Не хочу, чтобы ее застраивали. Поспорили. Уехал отсюда на несколько дней. Он снова позвал меня. И тут захватил и запер. Хотел заставить подписать силой. Я не подписал. Тогда он попытался принудить меня. Все эти пакости в «Саут-Крике»... Все это было затеяно, чтобы сделать меня сговорчивее.

— Вы звонили. После гибели Дика.

Он кивнул. Последние события утомили его.

— Они сами сказали мне об этом. Это Поул Уэлш, он им помогал. Мне сказали, что Поул знает, где спрятан этот маленький сейф.

Дорога была пустынна, если не считать пары грузовиков, везших пиво в Торремалино.

— Но он не знал, и это моя идиотская ошибка, — сказал Генри. — Лучше бы я оставил его там, в море, в ловушке для омаров. Но я запаниковал. Сказал, чтобы ты отнес коробку в банк. Дурак.

— А что было в ней?

— Документ о владении. Если бы он его заполучил, он мог сжечь его, передать своим адвокатам, изменить дату, и никто ничего бы не узнал. Я слышал, сейф уронили за борт.

— Да.

— Тогда он сказал, что должен убрать меня. Как Невиллов. Запер. Потом я понял, что ему надо. Изготовили новый документ о продаже. Подержали его у меня перед глазами. Все законно. Но я не подписал.

— Я видел: «Не продается».

Он тихо засмеялся.

Солнце уже встало. Вверху слева в утреннем воздухе пророкотал авиалайнер, пролетая над заводом кока-колы в Малаге.

— Чудесное место эта оливковая роща. Какие красивые птицы!

Он помолчал немного, потом сказал:

— Уже много времени, а у тебя сегодня гонка.

— Полуфиналы. Если выиграю, буду состязаться с Поулом.

— Побей этого выродка. Раздави эту гадину.

Он откинулся назад. Я сказал:

— Генри, я считаю, вам надо отдохнуть и подлечиться. А потом мы соберемся и постараемся упрятать этого Деке Келльнера в тюрьму лет на двадцать пять.

— Прекрасно, — ответил он. — Прекрасно.

Мы свернули в ворота больницы. Я вышел из машины и поговорил с мужчиной в приемном отделении. Они моментально принесли носилки. Прощаясь со мной в дверях. Генри обернулся и сказал:

— Иди на гонки. И будь осторожен.

Я колебался. Мои глаза наполнились слезами. Это было так похоже на Генри. Он и сейчас заботился обо мне.

Проводив Генри, я сел в машину и поехал в Марбеллу.

Глава 25

Было семь утра, когда я вернулся к себе. Слишком поздно для ночных клубов и слишком рано для работы. Городок был чистым и тихим. Слышен только шелест листвы джакаранды в скверах. Я остановил машину у квартиры, где жил Чарли, и позвонил в дверь. Улица была пустынна но, ожидая, пока мне откроют дверь, я испытывал неприятное чувство незащищенности, как будто за мной наблюдали.

Когда он впустил меня, я рассказал ему, что произошло. Потом лег и мгновенно заснул, как провалился. Проснувшись в час дня, чувствовал себя бодрым и свежим. Съев по омлету и выпив кофе в кафетерии, мы отправились в спортивный клуб.

В море вышли под мотором. Ветер, шевеливший вчера листву оливковой рощи, все еще дул. Это был устойчивый, довольно сильный бриз Прогноз погоды обещал, что южный ветер удержится в течение всего дня, а только потом изменит направление на юго-восточное.

— Пройдем справа, — предложил Чарли.

— Попытаемся, — ответил я.

Нам надо было занять такую позицию, чтобы не позволить сопернику перехватить наш ветер. Для этого следовало пройти между буем и соперником. А он, гонщик по имени Фурнье, кудрявый молодой человек со светлой бородкой, был уже на месте. Увидев нас, он помахал рукой.

Яхты Поула Уэлша и Роя Джибсона уже крутились в стартовой зоне одна возле другой, как собаки в драке, стремясь зайти друг Другу в хвост. Там еще было с дюжину лодок со зрителями.

— Вон и сам Деке, — сказал Чарли, указывая на большую желтую яхту с черными полосками.

Я не стал смотреть в ту сторону. Все мое внимание было сосредоточено на белом треугольном парусе яхты Фурнье, который покачивался среди темно-синих волн в сотне ярдов от нас с наветренной стороны.

— Три минуты до первой пушки, — сказал Чарли. — Какой план?

— Пока не будем спешить.

Яхта, на которой восседал комитет гонок, подошла ближе. Пора было браться за дело.

— Боже правый, что там делается! — воскликнул Скотто, наблюдая за яхтами в зоне старта.

Его кадык ходил вверх-вниз, когда от волнения он делал глотательные движения.

Я широко улыбнулся, чтобы снять напряжение.

— Одна минута, — напомнил Чарли.

— Они пошли, — увидел я.

Лодки в стартовой зоне разошлись. Яхта Поула была слева и оказалась в более выигрышном положении.

— Ну, теперь мы, — сказал Чарли.

Грохнула пушка.

— Галс! — приказал я и повернул румпель. Яхта сильно накренилась, вспенив воду.

— Он поворачивает! — крикнул Чарли. — Галс! — отозвался я.

Застрекотала лебедка, и мы снова взяли правый галс. Фурнье был всего в двадцати ярдах от нас по правому борту. Мы входили в стартовую зону.

— Курс бейдевинд[27], — скомандовал я.

Скотто, взяв рифи на два оборота лебедки, уменьшил грот. Яхта, накренившись, круто повернула. Главный парус затрепетал под порывами ветра, и ход замедлился.

Фурнье тоже почти остановился, между нами всего двадцать футов, и хлопанье его парусов было слышно так же хорошо, как и наших.

Я обернулся, чтобы посмотреть на него. Он смотрел на меня. Я поймал его взгляд и улыбнулся.

Он улыбнулся в ответ, но первым отвел глаза.

Так мы и стояли, выжидая. Мы оба были готовы к правому галсу но пока ничего не предпринимали. А Фурнье и не мог бы этого сделать раньше нас, потому что мы лишили его свободы маневра. Краем глаза я видел, как на лбу у него выступил пот. Я снял свое белое кепи и снова надел его. Я тоже вспотел, но не так, как он. В матчевой гонке надо иметь что-то вроде внутреннего радара, который говорил бы вам, как ваш соперник чувствует свою лодку, как он позавтракал, что он думает о вас. Сегодня мой радар подсказал мне, что Фурнье находится в оборонительной позиции.

Это меня вполне устраивало.

Щелкнул цифровой таймер над крышей рубки. На соседней лодке затараторили по-французски. Я выжидал, пока таймер показал 1.15. В 1.10 команда Фурнье начала готовить паруса. Когда показались цифры 1.05, я тихо сказал:

— Время!

Наши паруса с сухим хлопком наполнились ветром. Команда Фурнье тоже была готова. Но их подвели нервы, и они опоздали на какие-нибудь полсекунды. Как раз в течение этой половины секунды наш нос выдвинулся вперед, паруса перехватили ветер, и соперники застряли на месте.

Пушка послышалась, когда мы еще не достигли стартовой линии. Но это было не так уж важно. Главное — мы оказались впереди соперника.

Чарли, глядя на нос яхты Фурнье, который теперь оказался на линии нашей мачты, сказал:

— Чем ближе мы к ним, тем лучше нам. Я скомандовал сменить галс, и мы перехватили ветер в том месте, где должен был оказаться Фурнье.

— Задавили его, — констатировал Нодди.

— Слишком просто, — ответил я. — Он перенервничал. Следующий раз это не будет так легко.

Мы прошли до самого поворотного буя.

А Фурнье так и не совладал со своими нервами. Старт настолько потряс его, что он не смог оправиться. Чарли и все мои люди работали отлично. Повернув, мы поставили спинакер, и он раздулся, как огромный апельсин. Больше не было нужды перехватывать ветер, все решало моральное состояние, а Фурнье получил сильный шок на старте и ничего не мог с собой поделать. И мы пересекли линию на целых тридцать секунд раньше, чем он.

Но расслабляться было рано. Впереди еще две гонки.

Улыбка Фурнье на старте второй гонки была уже совсем другой. Нам удалось выжать его с курса, и мы пересекли линию, опережая его на целых десять корпусов. И это было все.

— Вы в финале, — сказал Чарли. — Отличная работа.

Внизу заработало радио. Скотто высунул голову из люка салона и сообщил:

— Поул Уэлш выиграл свою гонку.

«Побей этого ублюдка», — сказал мне Генри.

Я улыбнулся Скотто. Мне и на самом деле было очень приятно.

В клубе я попивал пиво и улыбался журналистам. Посидев минут двадцать, мы все вышли на лестницу под град фотовспышек. Пошли к машинам, и я не мог дождаться, когда наконец стану под душ. До моей машины оставалось ярдов двадцать.

Вокруг спортивного клуба росли деревья. Их листья чернели на фоне неба в наступающих сумерках. Полицейские на мотоциклах еще не приступили к своему дежурству в передней части двора: под деревьями был припаркован зеленый автомобиль. Проходя мимо, я уже доставал ключи из кармана, когда из его окна послышался голос:

— Мартин!

Хелен Галлахер выглядывала оттуда.

— Они... — хотела продолжить она.

Я так и не услышал того, что она намеревалась сказать, потому что именно в этот момент получил страшный удар в затылок. Из глаз посыпались искры, а колени стали как резиновые. Я упал ничком. Зеленую машину немного подали назад и открыли заднюю дверь. Она втянула меня, как водоворот, эта задняя дверь, и как только я попал внутрь, то получил второй удар в то же самое место, что и в первый раз, и лишили меня возможности закричать, чтобы привлечь внимание. Меня ткнули носом в сиденье. А я думал об этой суке Хелен, которая отвлекла мое внимание. И тут послышался хохот, громкий и продолжительный. Это смеялся Деке. Хохот доносился, словно сквозь два черных занавеса, которые, колеблясь, сдвигались. Наконец они сдвинулись, и все кануло в темноту.

Было холодно. Так холодно, что я дрожал, как лист на ветру в оливковой роще Генри. Боль в затылке и внутри глаз не утихала и отдавалась в животе. Я повернулся на бок. Мои мозги переливались в черепе, как холодная каша. На мне буквально не было живого места.

Но просто так валяться и ждать чего-то было бесполезно. Я слышал периодически повторяющийся звук и не сразу понял, что это плеск воды о борт. Звук идущего судна. Работающий двигатель. Но казалось, у судна, на котором я очнулся, был какой-то крен. Значит, скорее всего это парусная лодка. Почему я оказался на паруснике?

Я ничего не мог понять. Снова подступила тошнота, стало очень плохо. Послышались шаги.

— Э-э, он облевался!

— Грязный подонок, — злобствовал другой голос. Он слышался на фоне шума мощного двигателя. Это был совсем не такой звук, как от вспомогательного двигателя парусной яхты.

— Давай прямо здесь и сделаем...

Я все еще не понимал, что происходит. Но где-то в глубине сознания начинал догадываться. Я вдруг обнаружил, что дрожу, как оглушенная рыба.

Шаги прозвучали по полу каюты. Я хотел подтянуть ноги под себя, чтобы ударить. Но они не слушались меня. Кто-то схватил меня за руку.

— Бог мой, какой тяжелый!

— Счастливчик... — произнес первый голос.

Я спросил хриплым чужим голосом:

— Что все это значит?

— Он очухался, — снова произнес первый голос.

— Ненадолго, — возразил второй.

Вот этот голос я узнал. Он принадлежал Джиму Громиле. Оба засмеялись, отвратительно хихикая, как школьники, затевающие ночную пирушку. Я почувствовал, что меня куда-то волокут. Голова моя билась об пол.

Наверху дул легкий бриз. В лунном свете я рассмотрел страховочные тросы, румпель, белый фиберглас. Мы были на борту парусной прогулочной яхты. Паруса подняты. Мы шли хорошим ходом под автопилотом, который время от времени изменял положение румпеля.

Бриз холодком овеял мой лоб. Стало легче соображать. Рядом шла большая моторная яхта. Парусная и моторная яхты, идущие параллельным курсом, представляли странное зрелище и наводили на мрачные мысли.

— Ну давай, — сказал Джим Громила, — тащи его к борту. Таким тоном говорит зубной врач: «Откройте рот пошире». Мои колени упирались в скамью кокпита. Я слышал тикающие звуки, которые издавал при работе автопилот, и биение своего сердца. Теперь как-то сразу у меня в голове прояснилось. Силы стали возвращаться. Ноги окрепли. Упершись ногой в сиденье, я попытался выпрямиться.

Человек слева от меня заворчал. Я видел, как он поднимает руку, и получил удар в основание черепа. Если бы этот удар ему удался, то он снес бы мне голову. Но удар пришелся вскользь. Дикая боль пронзила голову, я попытался закричать. Ничего не вышло. Все, что произошло потом, заволокло красным туманом боли. Меня с силой толкнули в спину. Я наткнулся на что-то ногами, выше коленей, и полетел вниз. Падая, я инстинктивно вытянул вперед руки, чтобы смягчить удар.

Но этого не потребовалось, потому что падал я не на твердь: протянутые руки встретили воду. Глубокую, черную соленую воду.

Глава 26

Я упал в нее с открытым ртом и чуть не захлебнулся. Меня крутило и я никак не мог понять, в каком положении нахожусь. Но вода в Средиземном море очень соленая и держаться на ней легко. Я высунул голову над поверхностью, выплюнул горькую воду. И сказал себе:

«Соберись!» Вода была холодная, но это не унимало боли в голове. Надо собраться!

Послышался звук работающего двигателя. Возник световой диск, как маленькое солнце, испускающее белые лучи. Прожектор, ищут меня! — промелькнула мысль между двумя спазмами боли в голове. Вниз! Вниз! И я снова пошел на глубину. На поверхности мелькали белые полосы света поискового прожектора. Я слышал звуки работающего винта моторной яхты. От задержки дыхания боль в голове запульсировала сильней. Мне не хотелось, чтобы они меня увидели, но я не мог больше оставаться под водой. Я всплыл и глотнул воздуха.

Прожектор погас. Шума двигателей не было слышно. Луна мутно светилась в небе.

Море было черным и огромным. Его поверхность мерно вздымалась и опускалась в мертвой зыби. Слева от себя в тусклом свете луны я видел огни: красный и зеленый — бортовые и белый — кормовой. Сгоряча поднял руку и открыл рот, чтобы закричать.

Но понял, что это за судно: та же самая яхта, с которой они меня скинули. Она шла под автопилотом к берегам Северной Африки. И я понял их замысел. Хитрые ребята.

Как-то сразу морская вода показалась мне еще холодней. Холод проник сквозь рубашку и брюки и охватил все тело.

Далеко справа я увидел цепочку оранжевых и белых огней, протянувшихся вдоль линии горизонта. Они появлялись, когда волна вздымала меня, а потом снова исчезали. Это были огни берега. Но они раскинулись слишком широко и поднимались высоко, чтобы быть огнями Марбеллы. Мои оцепеневшие мозги лихорадочно решали задачу — где я?

Подо мной прошла волна, выше, чем другие. С ее гребня я увидел, что местами огни группируются в светящиеся скопления. Становилось все холоднее. Огоньки наверху, наверное, были в горах над Марбеллой, а сгустки огней, которые я видел с гребня волны, обозначали сам город.

Похоже, я находился примерно в десяти милях от суши.

Десять миль, да еще ночью, трудно проплыть, даже если человек в хорошей форме.

Я смотрел на огни и внушал себе, что пульсирующая боль в голове пройдет, и я легко доплыву до берега, если только правильно рассчитаю силы. И я представил себе боксерские скулы и холодные, расчетливые глаза Деке. Он все хорошо продумал. Мне так же трудно доплыть до Марбеллы, как пересечь Атлантику на доске.

Я выплюнул соленую воду и самым серьезным образом занялся приведением в порядок дыхания. Нет ничего хуже паники. Но я не мог прогнать мысль об усталости и боли и живо представлял себе, как буду тонуть погружаясь все глубже и глубже в черную пучину. И в полном одиночестве, полагаясь только на себя, я начал яростно бороться за свою жизнь.

Воду захлестывало мне в рот, я задыхался. И вдруг осознал, что подо мной сотни ярдов черной воды, и почувствовал себя насекомым, копошащимся на верхней пленке этой черной бездны. Вода снова попала мне в рот, и я начал погружаться в эту бездну. Где-то в глубине сознания прозвучал вкрадчивый голос: "Зачем сопротивляться? Может быть, лучше сдаться... закрыть глаза и опускаться вниз, в темноту... "

Я выбился на поверхность и закричал:

— Нет!

Мой голос прозвучал одиноко над этой черной бездной. Я сбросил брюки, стянул через голову рубашку. И поплыл по направлению к огням.

Сперва плыть было легко. Со склонов гор спускался прохладный воздух, и на море потягивало освежающим бризом. Огни города появлялись и исчезали, и вновь появлялись в такт с волнами, поэтому было легко выдерживать правильный курс. Высоко в горах горели четыре ярких огня, словно редкие бриллианты в оправе. Я использовал их в качестве главного ориентира. Но скоро руки мои устали и я вновь почувствовал, как боль проникает мне в череп и глаза. Ноги онемели. Бриллиантовые огни плыли в темноте. И это были скорее не бриллианты, а крест. И я был распят на этом кресте. Судороги в шее и плечах появлялись, наверное, потому, что я долго лежал связанным.

Холодная вода снова затекла мне в рот. Я повернулся на спину и отдыхал, глядя в черное и глубокое небо с мириадами золотых звезд, спокойно смотревшими на меня сверху. Это почему-то взбодрило меня. Ну уж нет, я покажу вам! И я снова повернулся лицом вниз и поплыл по направлению к огням.

От усталости появились галлюцинации. Я увидел Хелен, которая сказала, что все идет отлично. Это было неприятно, потому что любой дурак видел, что все обстоит как раз наоборот. Но я не мог спорить, потому что у меня на плечах сидел Поул Уэлш. Он заталкивал меня лицом в воду и все рассказывал мне о своих планах овладеть «Саут-Криком» и открыть там супермаркет. Он был такой тяжелый. Я начал тонуть. Дыхание стало отрывистым и тяжелым. Но самым мерзким было то, что, опустив лицо в воду, я увидел там Сквиля. Он выглядел таким отвратительным, даже для Сквиля, что перспектива провести с ним целую вечность вовсе мне не улыбалась, и я понял, что если погружусь к нему, то никогда больше не поднимусь на поверхность.

Я опять — в который раз! — выплюнул воду и повернулся на спину. На этот раз мне потребовалось минут десять, чтобы восстановить силы. Я страшно устал. Уголком глаза видел сияющие огни Марбеллы теперь уже хорошо различимые, но все равно такие далекие от меня что скорее всего мне суждено было умереть. Я был страшно зол. Зол потому, что завтра не буду участвовать в гонках, не смогу пропустить этого Поула через мясорубку и выиграть пари. Я был зол на то, что, вспомнив Поула, стал немедленно думать о Деке. А это сделало меня еще злее. И эта злость заставила меня снова повернуться на живот и начать упрямо расталкивать воду головой, продвигаясь сквозь черную воду туда, где сияли огни.

Холодная вода не содействовала злости, она скоро прошла, а слабость вернулась. Я чувствовал, что руки двигаются все медленнее, и мне снова пришлось передохнуть. Становилось труднее удерживаться на плаву, и я опять повернулся на спину. Скоро руки оцепенеют совсем, и это конец.

Искоса глядя на мерцающие огни на горизонте, я боролся за свою жизнь.

И вдруг один из огней двинулся.

Автомобиль, подумал я. Запоздалый водитель. Сейчас приедет домой. Постель. Проснется утром. Счастливый малый.

Свет двинулся снова. Сначала он был не заметен на фоне береговых огней, а теперь он перемещался на ином фоне. Мое сердце учащенно забилось. Ведь там было три огня, и нижний — красный. Судно, повернутое ко мне правым бортом! Наверху, над далекими огнями города, плыл белый огонь, а прямо над ним — еще один красный. Они передвигались, эти огни, пропадая и появляясь вновь на фоне звездной панорамы города. Но я прекрасно понимал эту открытую книгу моря: «В дополнение к боковым огням два огня кругового обзора — красный над белым — рыбачье судно с заброшенным тралом».

Я находился от них не более чем в полумиле. И трал у них был заброшен. Стиснув зубы, я быстро поплыл по направлению к судну.

Вот теперь-то я по-настоящему хотел жить. Все видения исчезли. Осталась только боль. Огни остановились. Я мог уже различить очертания мачты и такелажа и слышал тарахтенье старого дизеля.

«Не уходи, — молил я его мысленно, — оставайся здесь!»

Руки онемели, они с трудом двигались, как лопасти старого парохода. До судна оставалось всего ярдов двести. Я уже видел черную стену его борта, фигурки людей, копошащихся на верхней палубе под рабочим освещением, и мог слышать характерный звук лебедки. Я остановился в воде, поднял руку и закричал. Но на палубе было слишком шумно, и мой голос утонул в этом гаме, как камень в глубоком болоте. Я снова поплыл, заклиная: «Не уходи, оставайся на месте».

Оставалось всего каких-то сто ярдов. На палубе у лебедки спиной ко мне стоял матрос. Я орал и бил ладонями по воде. Он таки не повернулся. Я замолк, соображая, что же делать дальше. Потом закричал снова. Плечи горели огнем, ноги были налиты свинцом. Мне оставалось ярдов двадцать. Силуэт этого человека я видел на фоне бортовых огней, видел, как трепетали короткие рукава его рубашки под бризом. Стук дизелей был очень громок. Я открыл рот, чтобы закричать снова. Но тут шум дизелей изменился. Белая пена вскипела за кормой. Сначала медленно, а потом все быстрее, траулер двинулся вперед.

Я опоздал!

Я чуть не сошел с ума от отчаяния, руки меня не слушались, а ноги висели мертвым грузом. Я проплыл последние двадцать ярдов до траулера и почувствовал, как струя от винта разворачивает меня. Теперь я сидел только высокую корму, уходящую в темноту. Десять ярдов от меня, пятнадцать, а вот уже и огни Марбеллы, отделенные от меня черным корпусом траулера, снова открылись и подмигивали мне с расстояния в восемь миль.

Я медленно загребал воду, наблюдая, как мое спасение таяло в темноте ночи.

И вдруг что-то коснулось моей руки. Я инстинктивно отпрянул в сторону, думая, что это акула, дельфин или какое-нибудь создание тьмы. Потом прикосновение повторилось. Мое сердце в ужасе забилось. Меня обуял сумасшедший страх перед тем, что могло возникнуть из этой черной тьмы. Я протянул руку, чтобы оттолкнуть от себя это, но нащупал гладкий круглый предмет.

Поплавок сети!

Моя рука уверенней потянулась к веревке. Она двигалась. Я старался зацепиться за ячейки сети. Мои ноги попали наконец в сеть, и она потащила меня на борт траулера. Когда меня поднимало вверх, я кричал изо всех сил. Кто-то услышал мой вопль и остановил большой стальной барабан, на который наматывалась сеть. Я увидел яркий огонь и около него троих коренастых небритых мужиков, которые, разинув рты, уставились на свою необыкновенную добычу. Один из них в этот момент вытаскивал из сети маленькую меч-рыбу.

— Добрый вечер, — сказал я по-испански.

Потом все окуталось туманом. Смутно помню, что меня положили на скамью, провонявшую тухлой рыбой, вином и черным табаком, и смотрели на мои разъеденные водой пальцы, напоминающие пальцы прачки.

Помню еще, как меня трясли за плечи, причиняя немалую боль. Один из этих троих рыбаков все совал мне кружку с кофе, улыбаясь небритым обезьяньим лицом.

Когда я спустил ноги со скамьи, сердце сильно зачастило, а плечи схватило так, словно там было битое стекло. Я не был уверен, что не заболею, но постарался улыбнуться и глотнуть кофе, хорошо разбавленного бренди. Это согрело меня изнутри, как факелом. Рыбак дал мне сухой комбинезон, который оказался слишком маленьким.

Я вышел на палубу.

Порт Марбеллы был залит ослепительным светом утреннего солнца.

— Хорошо спали? — сказал тот же рыбак.

— Который час? — спросил я по-испански.

Он показал мне часы, прекрасную японскую модель. Десять часов пять минут. Я кивнул и улыбнулся. Солнце уже поднялось над гаванью, и я почувствовал, как сух и горяч воздух. Это было так не похоже на холод и мрак прошедшей ночи, что можно было усомниться в реальности происшедшего.

Но только на один миг.

Я обошел весь экипаж и каждому пожал руку. Они все были заинтригованы, но, казалось, радовались моему спасению. Потом я сбежал по сходням и сел в такси — черно-зеленый «мерседес». Я неважно выглядел в своем комбинезоне, но здесь была Марбелла, и никто этому не удивлялся. А у меня в голове засела более важная, по сравнению с одеждой, проблема — надо поговорить с Хелен!

Но еще важнее, чем Хелен, были гонки.

В конце мола я увидел уже поднятые паруса. Таксист прошел со мной сквозь толпу. Чарли заметил меня с кокпита и крикнул:

— Где тебя черти носили?

У него было усталое лицо с черными кругами под глазами. Я спустился вниз. Чарли заплатил таксисту, а Скотто одолжил мне шорты.

— Сожалею, что заставил вас поволноваться.

— Мы и не чаяли увидеть тебя живым, — сказал Чарли. — Лодку нашли в шесть утра, в шестидесяти милях отсюда, автопилот был включен, а на борту никого. Кто-то сказал, что видел, как ты, пьяный, садился в нее.

— А кто это сказал?

Чарли пожал плечами:

— Всякие ходят слухи.

Кто-то еще тоже слышал об этом. Внизу, в доке, Поул Уэлш устанавливал эластичные связи на своем спинакере. Вернее, должен был это делать, потому что в данный момент, ошеломленный, уставился на меня, как на привидение.

Я крикнул:

— Доброе утро, Поул! Вы готовы?

Он улыбнулся слабой неясной улыбкой, исказившей его лицо.

Чарли спросил:

— Что это такое с ним?

— Его друг Деке Келльнер вывез меня в море на этой потерявшейся лодке. Они ударили меня по голове и вышвырнули за борт вон там! И я показал на голубое, сверкающее под солнцем море.

Чарли посмотрел на море, а потом на меня.

— За борт? — Он нахмурился. — Прямо там?

Я подтвердил. Тогда он спросил меня:

— Ты уверен, что сможешь участвовать в гонках?

Я посмотрел на Поула. Он затягивал болт, и пальцы его дрожали. Перед ним раздался щелчок фотокамеры. Он поднял голову и автоматически улыбнулся своей знаменитой улыбкой.

Ну, хватит, решил я. Этим утром я, Мартин Деверо, смету тебя со своего пути.

Я ответил:

— Еще никогда в жизни не чувствовал себя лучше!

Глава 27

Лодки со зрителями вышли вместе с нами, чернея на фоне отблесков солнца. Там был сам Хонитон и Арчер со своими биноклями и блокнотами. Моторы жужжали, как мухи, слетающиеся перед собачьей дракой, чтобы посидеть на будущих ранах. Условия были таковы: засчитывается лучшая из трех гонок, каждая гонка — один замкнутый цикл, победитель получает все.

— Пушка, — сказал Чарли.

До старта восемь минут. Я быстро вошел в стартовую зону, держась курсом бейдевинд правым галсом, и оставался в середине ее. Поул прижался к нам с подветренной стороны, стремясь захватить инициативу и вынудить меня лечь на другой галс. Вот и началась собачья драка, где противники крутятся один против другого, делают обманные движения и громко лают. Вдруг у меня в воображении обрисовалась строгая прямая линия от руки, лежащей на румпеле, прямо через лодку вперед. Я почувствовал, что прямо свечусь, излучая радиацию. Ну готовься, ты, ублюдок! Готовься, потому что мы собираемся скормить тебя мухам.

— Одна минута, — доложил Чарли.

Поул так и нависал все время над нашим правым бортом, пока мы шли к левому стартовому бую. Я слышал плеск воды, проносящейся между пластиковыми корпусами наших яхт, видел краем глаза белый скос его кокпита, видел его лицо, застывшее без всякого выражения. Он смотрел прямо перед собой. Буй был точно по курсу, в створе мачт. Еще немного влево, и Поул выжмет меня со стартовой линии, я пройду левее буя и вынужден буду сделать штрафной разворот. Если взять чуть правее, судьи могут приказать мне сделать разворот на 270 градусов и я отклонюсь от моего лучшего курса. Мы так и шли, нос к носу, приближаясь к линии старта, нас разделяло расстояние не более одного фута. Я вытер рукавом пот со лба и, не выдержав, громко сказал:

— Дерьмо!

Я видел, как Скотто ослабил главный парус, а Чарли облизал пересохшие губы. Он считал вслух:

— Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать...

Он выглядел очень встревоженным. Мы шли вперед в невероятном темпе.

А потом случилось то, чего я и ожидал. То, что мы ослабили парус, задержало нас, и нос яхты Поула вырвался на несколько дюймов вперед. Мы тут же попали в завихрение ветра от его парусов. Казалось, он прямо-таки рванулся вперед, мы же застряли на месте. А до буя оставалось еще десять ярдов.

— Девять, восемь, семь... — продолжал считать Чарли. — Эта сволочь выскочила раньше времени!

Нос яхты Поула пересек линию старта на целых шесть секунд до выстрела пушки. Я слышал, как он кричал на своего матроса, который стоял на главном парусе.

— Протест! — закричали мы.

Он был так близко, что я слышал, как работала его УКВ-радиостанция и судьи приказывали ему сделать штрафной разворот. А мы пересекли стартовую линию точно по выстрелу пушки. Когда я снова взглянул на Поула, он делал правый разворот. И оказался далеко позади нас. Мы так и шли впереди всю дистанцию до поворотного наветренного буя. Никто в мире, кроме Чарли, не знал, как выжать максимальную скорость из яхты типа «Бейлис-345». Повернув, мы поставили спинакер и пошли к подветренному бую с чисто попутным ветром. Поул сделал поворот в двух сотнях ярдов позади нас. Нодди и Слайсер, сидящие на корме, чтобы уравновесить яхту, отпускали язвительные замечания в адрес Поула, особенно когда он пытался подставить нас под свою ветровую тень. Но для этого он был слишком далеко позади. Мы пришли за полторы минуты до выстрела пушки.

Опустив паруса, мы сидели в ожидании следующей гонки и пили апельсиновый сок. Другие полуфиналы уже прошли. Мне бы надо было понаблюдать за ними, но я обливался потом и сидел в кокпите, ибо не был уверен, что ноги выдержат меня, если я встану.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал Скотто.

— Ты видишь совсем другого человека, — ответил я.

Он кивнул и улыбнулся, а потом, шаркая ногами, побежал на фордек проверить спинакер. Чарли сказал:

— Пара минут до пушки.

Всего две минуты! Возбуждение от первого старта уже прошло. Предстоит еще одна гонка.

Мы подняли паруса. Бриз тут же наполнил их, превратив в туго натянутые сверкающие крылья. Я направил яхту в левый угол стартовой зоны. Справа по борту за судейской лодкой я видел треугольник паруса Поула и сказал:

— Ну, сейчас мы потанцуем!

Мои люди согласно кивнули, прекрасно все понимая. После наших долгих тренировок слова не были нужны.

Мы находились за линией буя, с левой стороны от него.

— Минута до пушки, — напомнил Чарли.

— Ослабьте паруса.

Паруса захлопали на ветру, как флаги. Впереди на волнах прыгали два стартовых буя — плавучие бутылки шампанского. На дальнем конце стартовой линии была видна яхта Поула. Она медленно продвигалась вперед, судя по белым бурунчикам в чернильно-синей воде у ее носа.

— Тридцать секунд!

— Вперед! — приказал я.

Загремели лебедки. Паруса снова превратились в тугие крылья, ветер зашипел, как змея, и руль начал разрезать воду. Буй был слева.

Поул шел правым галсом прямо на нас. По правилам у него в таком положении было преимущество. Его люди на фордеке что-то кричали мне. Я, не обращая внимания на них, переложил румпель влево. Наш нос пошел вправо. Волна от его форштевня прошла совсем близко от нас, и его борт проскочил всего в одном футе, когда я уступил ему дорогу.

— Готовься! — закричал я.

Обычное действие в таком положении состояло в том, что я должен был бы постараться выйти ему за корму. И Поул хотел, чтобы я зашел ему в хвост. Его мысли было так легко прочитать, хотя он сидел, насупившись, и крутил головой, чтобы все видеть. Его лебедки уже затарахтели. Он готовился принять обычные меры против нашего маневра.

— Пошел! — скомандовал я.

И вместо того чтобы повернуть к ветру, как он ожидал, я резко взял румпель на себя и направил лодку по длинной дуге, ускоряя ее ход. Лодка под рокот воды летела по волнам, вместо того чтобы зарываться в них. В конце этой дуги мы переставили парус, не теряя скорости, которая в конце этого лихого маневра достигла двадцати узлов.

— Ну-ка, покричите ему!

— Эй, право на борт! — заорали Нодди и Слайсер. Острый как бритва нос яхты Поула отвернул в сторону, и он дал нам пройти. Я слышал, как он ругался, когда я взял круто в бейдевинд. Руль поднял массу пены при резком повороте. Теперь уже мы были между ним и линией старта, контролируя его поведение. Я посмотрел на него. Его лицо было ужасным. Он отвернулся и сплюнул за борт.

— Успокойся, ты! — сказал Скотто достаточно громко, чтобы он слышал.

Мы стартовали, опережая их на три четверти корпуса лодки, идя правым галсом. Три четверти корпуса было не так много, но и не так уж мало, потому что, идя на первой части дистанции против ветра, мы не только были все время между Поулом и буем, но и портили своими парусами ветер для него.

Завихренный ветер стал причиной того, что его скорость упала, и он начал отставать. Я видел, как на его парусах заиграли солнечные зайчики, отраженные от воды. Потом я уже не смотрел ни на что, но прекрасно знал, что сейчас произойдет.

Обернувшись, я увидел, что Поул привстал и, чтобы не дать мне возможности рассмотреть положение его румпеля, прикрыл его своим телом. Его левое плечо двинулось. Я улыбнулся, увидев растерянность на его лице. Но он опоздал с этим.

— Он пошел, — сказал Чарли, не разжимая губ.

Я слышал, как на его яхте подняли дополнительный парус, и они сменили галс. Но я тут же переложил руль и сделал то же самое.

Он этим ничего не добился, и его главный парус был по-прежнему в вихревой струе от наших парусов.

— Следи за ним, — снова пробормотал Чарли сквозь зубы.

Я и не спускал с него глаз. Когда вы идете в парной гонке позади и против ветра, ваше верное спасение может быть в том, чтобы уйти из-под прикрытия лидера и пойти самостоятельно. Единственный способ проиграть для лидера — это выпустить соперника из своего прикрытия.

Мы не выпустили его.

Пот выступил у меня на лице, когда наветренный буй, эта огромная пластиковая бутылка, стал прорисовываться все яснее. Мускулы наших рук были словно завязаны узлами, а голова распухла от мелькания солнечных бликов на воде.

— Он догоняет, — сказал Чарли.

И это было так. Расстояние между нами сократилось до полутора корпусов. Если у него такая же скорость, как у нас, может случиться всякое. Уверенность, которая была у меня на старте, улетучилась:

Я снова ощутил головную боль и ломоту в руках.

Эта гротескная плавучая бутылка-буй росла на глазах. Уже можно было слышать плеск волн о ее бока и отраженные звуки от нашего приближения и шума моторов судейского катера.

— Быстро обойдем эту колбасу!

Мои люди — Нодди, палубный матрос, и Слайсер, мачтовый матрос, — понимающе кивнули. Им не надо было что-то объяснять. Они были готовы поставить спинакер, когда это потребуется, применив все свое умение. Осторожно я новел длинную пологую дугу с ускорением. Передо мной на воде возникло темное пятно от сильного порыва ветра. Солнце и море поплыли у меня перед глазами. Нос яхты пошел в сторону, и мы вплотную приблизились к надувному бую. Нодди отталкивался от него, работая руками, так же, как боксер бьет по тренировочной груше. Но я вел яхту слишком быстро. Мы навалились на буй, уже почти пройдя его, и оттолкнули его в сторону фута на три, когда мы отошли, буй, этот громадный желтый нейлоновый пузырь, резко закачался.

— О Боже! — воскликнул Скотто.

Мы затаили дыхание. Это был серьезный момент.

— Протест! — раздались голоса сзади.

Я не стал ждать, пока заработает УКВ-радио и мне скажут, что я должен еще раз обогнуть буй Я повернул румпель. Мы обошли буи за двадцать секунд. Но яхта идущая со скоростью восемь узлов, может далеко уйти за эти двадцать секунд. Когда мы заканчивали обход буя и ставили спинакер, яхта Поула была уже почти в восьмидесяти ярдах от нас.

Чарли спокойно констатировал:

— Он здорово оторвался от нас.

Я выровнял дыхание. Он был прав. Я все еще старался спасти положение, направив вихри ветра от нашего паруса так, чтобы они чуть-чуть опережали его курс, как делает охотник при охоте на фазанов. Когда он подходил к подветренному бую, я видел, что этот прием действует. Но было слишком поздно, он оторвался далеко.

Поул уже повернул, когда мы подходили. Я увидел его лицо. Солнце блестело на потном лбу. На челюстях играли желваки. Заметив меня, он расплылся в своей мерзкой улыбке. Оторвал руку от румпеля и, подняв ее, сделал непристойный жест средним пальцем в нашу сторону.

— Вот это по-спортивному, — сказал я.

Потом, резко взяв румпель на себя, под шум лебедок наклонил яхту, стараясь выжать скорость. Но уже ничего нельзя было сделать, он пересек линию за десять секунд до нас.

Теперь мы были равны, выиграв по одной гонке.

Команда сидела, ничего не говоря. Мне страшно хотелось положить голову на скамью и заснуть недельки на две. Но это не поднимало дух. Тогда я стал думать о Поуле.

Он понимал, что из нас двоих лучший гонщик я. Вот почему ему приходилось идти на всякие ухищрения. Он это делал в Австралии и здесь сделал то же самое, хотя мы следили за ним, как ястребы. Вот я и попивал апельсиновый сок, посматривая, как он и его команда сидели в кокпите, сдвинув головы. Одна гонка, всего двадцать минут, и пятьдесят тысяч фунтов плюс Сенаторский Кубок.

— Смотрите за ним, — сказал я. — Он выкинет какую-нибудь грязную штучку.

Они кивнули — Чарли, тонкий и худой. Скотто, большой и светловолосый, Нодди, сильный и коренастый, и Слайсер. Они понимали, какова ставка в этой игре. Мы тоже знали кое-какие хитрые приемы.

— Три минуты, — предупредил Чарли.

Мы двинулись к концу линии. Над нами тарахтели два вертолета. Лодки с телеоператорами приблизились к нам, едва мы начали двигаться.

Бриз был теплым, он шел с юга. К запаху моря примешивался легкий привкус песка — там была Африка. Камеры жужжали, были видны блики солнца в стеклах биноклей. Ветер принес новый запах. Запах крови.

Глава 28

На этот раз мы были на правой стороне стартовой линии, идя правым галсом. Над катером, где размещался комитет гонок, взвился клуб дыма и донесся хлопок выстрела. Бриз немного усилился. Он накренил яхту на правый борт, и брызги полетели мне в лицо. Поул шел немного впереди. И шел быстро. Я твердо держался своего курса. Поул, скосив глаза, напряженно наблюдал за мной, стараясь предугадать мои действия. Теперь уже по правилам гонки я имел преимущество.

Между нами было уже двадцать ярдов, когда я резко взял румпель на себя. Наш нос, отворачивая, прошел мимо белого борта яхты Поула всего в двух дюймах. Он судорожно повернул к ветру, чтобы избежать столкновения, в результате которого он был бы дисквалифицирован. Я слышал сквозь хлопанье парусов, как он разъяренно кричал, и позволил себе слегка улыбнуться. Уверенный в себе человек не станет так орать.

Наша яхта шла сквозь волны, а затем мы круто взяли к ветру. Скотто бешено работал с парусами, когда мы проходили мимо Поула.

У правого буя порывы ветра вздымали волны. Они были направлены не прямо в лицо, а немного к западу. И я решил это использовать, пройдя под некоторым углом к линии ветра, а не прямо на буй. Мы сможем дойти до него левым галсом. Тогда я смогу плотно держать Поула.

Все это проскочило в моем мозгу за полсекунды, пока я, держась в бейдевинд, перекрывал ему путь. Если мы не потеряем ветер и не столкнемся с ним, все будет в порядке.

Я посмотрел в его сторону. До него было всего десять футов. Его лицо пылало гневом.

— Вы налетите на меня! — закричал он.

— Ты, дерьмо, — тут же ответил Скотто, — протестуй!

Но он не стал протестовать. Он схватился за румпель, чтобы отойти в сторону. Но я снова приблизился к нему. Он опять отвел нос своей яхты, а я повторил тот же маневр, двинув свой нос так, будто хотел коснуться его.

Он подло ухмыльнулся и сказал:

— Ты, гаденыш!

Порыв ветра покрыл рябью воду справа от нас. Ветер завыл в снастях, и мачты наших яхт накренились. Я увидел, как человек из команды Поула украдкой взялся за парус.

Скотто тоже это заметил, и его руки заработали как змеи: развернул генуэзский парус, который тут же наполнился ветром. То же самое сделал Поул, и его мачта рассекла небо, как меч. Он промчался по тому месту, где мы были всего секунду назад.

— Галс! — закричал я.

— Сорок пять секунд, — сказал Чарли.

Мы отошли вправо. Я буквально обливался потом. Если бы наши мачты соприкоснулись, это было бы расценено, как попытка протаранить Поула, когда тот по правилам имел преимущество, находясь справа от меня. В лучшем случае это повлекло бы наказание в виде разворота на 270 градусов, а в худшем случае — дисквалификацию.

Чарли продолжал считать:

— Семь... шесть... пять...

Скотто перешел на правый борт, чтобы своей массой уравновесить яхту при повороте, который я собирался сделать на большой скорости, приближаясь к бую.

— Ноль! — закончил счет Чарли.

Через две секунды мы проскочили мимо буя. Взглянув на стартовую линию, я увидел, что второй стартовый буй все еще закрыт белым корпусом яхты Поула. Мы опередили их примерно на секунду. «Ну ты, мерзавец, получишь свое!» — думал я.

— Меняем галс!

Мы накренились на правый борт. Теперь мы с ним шли пересекающими курсами. Я сосредоточился на своем дыхании, стараясь удержать биение сердца, и прикидывал, где белая пирамида парусов Поула пересечется с нами. Это был решающий момент гонки — смена галсов. Тот, кто окажется впереди, получает отличный шанс сохранить преимущество на всю гонку.

Когда мы сблизились, я почувствовал всю остроту момента. Мы шли на полтора корпуса впереди и лавировали так, чтобы закрыть Поула. На его яхте теперь все кричали друг на друга.

Мы еще раз взяли галс, чтобы удержать ветер и оказаться между ним и буем. Игра в кошки-мышки началась.

Следующие минут пять прошли в суматохе бесконечной смены галсов. При подходе к бую мы увеличили разрыв до трех корпусов и даже Чарли выбился из сил.

Мы подошли к поворотному бую так, что он оказался справа по носу. У нас было преимущество, и мы могли позволить себе не слишком спешить с подъемом спинакера, а сделать это после того, как повернем.

— Давай! — крикнул я.

Нодди начал поднимать спинакер. Желтое нейлоновое полотнище пошло вверх, но остановилось на полпути.

— Поднять парус! — снова заорал я. Нодди сильно дважды дернул за фал.

— Заело! — крикнул он.

У меня внутри все перевернулось. Скотто был уже на ногах и мчался к мачте. Я видел это краем глаза. Я обернулся назад, и боль пронзила меня. В десяти ярдах позади шел Поул и его громадный желтый спинакер нависал над острым белым носом его яхты.

— Порядок! — закричал Скотто.

Спинакер удалось поднять, и он с громким хлопком наполнился ветром. Скорость прибавилась, и за кормой весело зажурчала струя воды.

Но никто из нас не радовался. Пока мы боролись с фалом спинакера, Поул Уэлш проскочил вперед и на два корпуса опередил нас.

Я глубоко вдохнул и выдохнул воздух. В голове стучало, будто в большом барабане. Указатель ветра на мачте показывал прямо по курсу. Я поправил румпель так, чтобы ветровая тень от нашего спинакера была направлена точно на черневший впереди затылок Поула. Рябь от нестабильного ветра прошлась по его главному парусу. У нас появилась надежда.

— Ты поймал его, — сказал Чарли.

Поул манипулировал парусами, а я старался держаться чуть слева от него, чтобы перехватывать идущие оттуда порывы ветра. В голове жужжало, как в улье. Моя рука на румпеле превратилась в мокрую тряпку. Минувшая ночь не прошла даром.

Чарли удивленно посмотрел на меня. Мы взяли слишком далеко влево. Поул уходил. Ветра не хватало. Хватало только солнца, которое проливало свои обжигающие лучи в этот плавильный тигель, который называется морем.

«Соберись, Деверо, соберись», — сказал я себе. И склонился над румпелем. Дюйм за дюймом мы начали догонять его. Я снова видел, как его главный парус захлопал от испорченного мною ветра, прежде чем он успел его переставить. Мы тоже сманипулировали парусами. Три сотни ярдов, и мы его настигнем!

Но у нас не было этих трех сотен ярдов. До буя оставалось всего двадцать ярдов, и нас разделяло расстояние в один корпус яхты.

— Постарайся, — сказал Скотто, словно бы ни к кому не обращаясь, — сделай это хорошо.

Мы удачно обошли буй правым бортом. Наш нос сравнялся с его кормой.

— Вот так, — сказал я.

Они все уставились на меня. Их взгляды явно выражали разочарование.

— Мы в гонке. Мы все еще в гонке, — сказал я им.

Они согласно кивнули.

— Галс! — сказал я.

Мы ушли из-под кормы, держась справа и стараясь поймать ветер на подветренном участке, но не смогли этого сделать. Я смотрел на Поула, а он бросил взгляд на меня и отвернулся, глядя на линию финиша. Потом он сделал поворот.

И я тут же поймал небольшой порыв бриза. И этого оказалось достаточно, чтобы мы продвинулись вперед. А он находился в таком положении, что не мог использовать этот порыв.

Экипаж зашумел. Но это не был стон боли. Мы прошли в шести дюймах от них, точно выбрав нужный угол, и струи воды проносились, стиснутые бортами наших яхт. Сейчас он начнет отворачивать, подумал я. А я не собирался этого делать. Шум стоял неимоверный. Я просто боялся не выдержать, но все шло к концу.

Я взглянул на Скотто и тут же взял румпель на себя. Скотто моментально ослабил парус, и лодка сразу стала на ровный киль. И тут же сверху раздался металлический звук удара. Мачта накрененной яхты Поула, нависая над нашей палубой, ударилась о нашу мачту.

Я хрипло закричал. Весь мой экипаж понял, что я задумал, и тоже начал кричать. Их крики отдавались у меня в голове, прыгая, как теннисные мячи.

Поул отвернул, но ему пришлось выполнить штрафной поворот. Мы оставили его позади и первыми пересекли линию финиша, где стояла целая флотилия лодок. Ударила пушка.

Я сел на скамью в кокпите и опустил голову на руки.

— Ты сделал это! — радостно закричал Чарли. — Ты сделал это!

Я кивнул. Моя голова была так тяжела! Я боялся, что если перестану поддерживать ее руками, то она упадет на палубу. «Я побил этого подонка, — думал я. — Я все-таки победил его!»

Глава 29

Хонитон торжественно высился на причальной стенке в блейзере и клубном галстуке яхт-клуба «Пэлл-Мэлл», развевающемся под бризом. Он подошел ко мне. Его улыбка была тонка, как бритвенный разрез.

— Мои поздравления, — произнес он. — Я буду рекомендовать вас для участия в Кубке Сенаторов.

Его голос звучал сдавленно, будто он с трудом выдавливал из себя эти слова.

— Я все-таки побил этого подонка, — сказал я, проходя мимо и пробираясь через толпу на причальной стенке. Хелен, думал я. Теперь Хелен должна мне все объяснить.

Мой автомобиль так и стоял под деревьями на том самом месте, где я оставил его двадцать четыре часа назад. Я выехал, минуя сверкающие белые отели, на главную дорогу. Под звуки автомобильных сигналов я вылетел на восточную полосу. И очень быстро оказался у знакомых ворот. Дул горячий, как из плавильной печи, ветер с пылью. Он заставлял покачиваться ветви зонтичных сосен у дороги. Я выскочил из машины на песок и поднялся к входной двери дома Хелен.

Она была открыта и хлопала под ветром. Я прошел прямо в гостиную.

Здесь на полу валялись книги. Кто-то содрал со стен картины с быками и одну из них надел на торшер. Телефонная трубка болталась на проводе. Я открыл ящик под баром, где она хранила альбом с вырезками из газет. Альбома не было.

Ветер был горячий, но меня зазнобило. Я побежал через комнаты, громко выкрикивая ее имя. Повсюду был разбитый фарфор и разорванные картины. На полу кухни полчища муравьев пробирались через рассыпанный сахар.

Наверху все выглядело так, будто здесь дрались дикие звери. В ванной комнате был полный разгром. Шкафчик под ванной был заперт. И это была единственная закрытая дверь во всем доме. Я открыл ее.

На внутренней стороне дверцы виднелись ярко-красные пятна. Сначала я подумал, что это кровь. Но это была не кровь. Это была губная помада цвета пожарной машины. И это были вовсе не пятна, а слова: «Март уезжай Англ Деке спроси Поул».

Я вспомнил ее лицо в машине, там, под деревьями. Она не предавала меня, а предупреждала.

Вихрем пронесся я по остальным комнатам и не увидел ничего, кроме разгрома. Мать Деке умирала в Ширнессе. Но если Деке объявится в Англии, его немедленно арестуют. Поэтому он не рискнет лететь в рейсовом самолете, да еще с Хелен.

Я повесил телефонную трубку на место, снял ее и услышал гудок. Потом набрал номер домашнего телефона Деке. Ответил женский голос с сильным испанским акцентом:

— Сеньора Келльнера нет. Он уехал в отпуск.

Это Деке напал на ее дом и забрал альбом. А сама она стала заложницей, чтобы держать в руках таких людей, как я.

Я вернулся в отель, позвонил Поулу. Он тоже уехал. Придется ловить его в Англии. И я заказал себе место в самолете компании «Иберия» через четыре часа. Потом отправился в Малагу, в больницу.

Генри выглядел очень постаревшим и худым. Он был под капельницей, а рядом стоял баллон с кислородом. Генри сказал:

— Мэри собирается забрать меня домой.

Я хотел бы повидать ее и занять у нее хотя бы малую толику ее непоколебимого спокойствия, но мне так много предстоит испытаний, что едва ли я смогу остаться спокойным. Я сказал, что все идет хорошо, и потрепал его по руке. Мэри в безопасности и за ним есть кому присмотреть. А в этом он сейчас нуждается. Разница между тем Генри, который шесть недель назад покидал «Саут-Крик», и этим была ошеломительной. Я посидел еще немного в этой антисептической тишине, слыша только далекое хлопанье дверей и журчание доносившихся откуда-то женских голосов.

А когда я поднялся, чтобы уходить, он спросил:

— Ты выиграл у Уэлша?

— Да. — Я немного поколебался. — Мы заключили с ним дополнительное пари. Моя доля в нашем деле против его доли. Он больше ее не имеет.

Генри внимательно смотрел на меня. Его голубые глаза казались старыми и пустыми под тяжелыми складками век. И вдруг внезапно они просветлели.

— Дерзкий чертенок, — сказал он. — Ты маленький дерзкий чертенок. Ты не мой сын, но я чертовски хотел бы иметь такого сына.

Я покинул его и спустя некоторое время окунулся в кипящий котел аэропорта Малаги.

* * *

Было семь часов, когда я выбрался из аэропорта Хитроу. В самолете я все обдумал, и мне удалось даже часок поспать. Прохладный воздух Англии освежил меня и прояснил голову.

Я арендовал машину у стойки компании «Герц» и выехал на дорогу М-3. В окрестностях Бейсингстона я остановился и сделал пару покупок. А потом поехал в зеленую страну в окрестностях Винчестера.

Вечер был по-весеннему мягким. На светлых полях зеленели всходы пшеницы, и в низком солнце блестела молодая листва на склонах холмов. Шины взятого напрокат автомобиля зашуршали по гравию подъездной дороги. Было 19.30, когда я свернул в высокие кирпичные ворота Филби-Грендж, резиденции Поула Уэлша.

Кипарисовая аллея вела к зданию, построенному в тридцатые годы в излюбленном стиле биржевых маклеров, которым хоть раз довелось увидеть Хэмптон-Корт. У дома был деревянный фронтон, белые, как сахар, трубы и множество слуховых окон. Отец Поула купил эту усадьбу, чтобы соответствовать тому кругу, в который старался войти.

«БМВ» Поула стоял на дорожке у входа. Капот был еще теплый. В доме — тишина, если не считать далекого плеска воды. Я быстро вошел внутрь. Шум воды усилился.

Здесь, в Грендже, были два плавательных бассейна — один в доме, другой снаружи. Шум шел от внутреннего бассейна, который располагался в большой оранжерее с зеленой черепицей и экзотическими растениями.

Поул только что смыл с себя дорожную пыль. Он был голый и вытирался, сидя на краю бассейна. И так резко оглянулся, услышав мои шаги, что его кудрявые черные волосы разлетелись в стороны.

— Кто впустил вас сюда?

— Я только что приехал, — ответил я, продолжая идти прямо на него по краю бассейна.

Он обернул полотенце вокруг пояса и спросил:

— Что вам нужно?

— Поговорить.

Я видел его лицо крупным планом. В уголке рта дергался мускул. Я медленно надвигался на него. Он решил не сдаваться и сделал ошибку. Подойдя вплотную, я отвел руку назад и изо всех сил ударил его в солнечное сплетение.

Он издал отвратительный звук и сложился пополам. Тогда я ударил его коленом в лицо. Он попятился. Там, под пальмой, стояли тяжелые металлические садовые кресла. Я схватил одно из них и подсунул ему сзади под колени. Он шлепнулся на него. Полотенце упало. Я быстро вытащил мотоциклетную противоугонную цепочку с замками, которую специально купил сегодня, обернул вокруг его талии, пропустил под подлокотники кресла и запер замки. Он все еще хватал воздух ртом.

Я сказал:

— Поул!

Он уже достаточно очухался, чтобы взглянуть на меня.

— Отпусти меня!

— Поул, я хочу знать кое-что о Деке.

— Я знаю о Деке столько же, сколько ты.

Я вытащил из кармана еще одну вещь, которую тоже купил утром. Его глаза безотрывно следили за моей рукой.

— Все о Деке! — твердо повторил я.

— А зачем?

Он все смотрел на то, что я держал в руке. Это были садовые ножницы — секатор.

— Отрежу тебе кое-что. Сначала пальцы рук. Потом — ног. А потом и еще кое-что, что торчит. Все о Деке. С самого начала.

Он вспотел и со страхом смотрел мне в глаза. Его лицо пожелтело.

— Ты что, сошел с ума? Я объяснил:

— Я обнаружил Генри Макферлейна полуживым в сарае у Деке. Он сказал мне, что это ты устроил все эти нападения в «Саут-Крике». Я хочу знать об этом все.

Он посмотрел на секатор, а потом снова мне в лицо и лихорадочно заговорил:

— Это Джеймс. Я встретил его в Испании. И Джеймс сказал, что у него есть один тип, который занимается торговлей прибрежными участками. Он сказал, что я и мое имя могут оказаться полезными и я могу сделать на этом кое-какие деньги. Все поначалу было довольно респектабельно. Сам Хонитон был с ними. Ну, я и пошел к ним.

Его била дрожь, и он сказал:

— Я замерз.

— Продолжай!

— Мы сделали несколько дел. Вполне честных. Потом он попросил меня подыскать что-нибудь и Англии. Я сразу же подумал о «Саут-Крике» и сказал им об этом, ему и Джеймсу. Я понимал, что Генри никогда не продаст землю. Деке только рассмеялся и заявил, что здесь нет проблем. И потом началось это, в «Саут-Крике». Ты знаешь.

Он помолчал и облизал губы.

— А что Рейстрик? — спросил я.

— Да ничего. Пустое место. Мальчик на побегушках.

— Он там... что-то делал в «Саут-Крике»?

— Не знаю. Они мне не говорили. Это правда. Я же был в Австралии. Ты ведь тоже был там.

Я кивнул и сказал:

— Да. Припоминаю. Весьма живо. А почему тогда ты приобрел документ на право владения?

Он сидел голый, пристегнутый цепью к креслу. Ясно, как должен был чувствовать себя этот обычно уверенный в себе человек.

— Вложение денег, вот и все. Когда Макферлейн продаст землю, часть будет принадлежать мне.

— И ты всячески поддерживал их?

— Вполне.

— А как ты думаешь, что Деке сделал бы потом?

Он пожал плечами.

— Можешь говорить что угодно.

— Но ты же знаешь его, потому что работал на него. Это же ты устроил похищение сейфа, когда тебя попросили об этом.

— Нет, не я, — сказал Поул. Его глаза расширились, и он яростно закрутил головой.

— Это ты отвязал понтон на нашей пристани?

Он отрицал и это:

— Я был в гостях в тот вечер. В Норфолке. Можете проверить. Он уже почти хныкал.

— Ей-богу, — сказал он. — Честно.

Я поиграл секатором. Он неотрывно следил за моими руками, водя глазами справа налево и наоборот.

— Так кто же тогда дал тебе сейф?

— Рейстрик. Была телеграмма от Деке. Он потребовал, чтобы его доставили.

Я внимательно смотрел на него.

— Ты знал, что за груз был на «Альдебаране»?

— Вообще никакого не было.

— Нет, был, — отрезал я и рассказал все, что знал о драгоценных камнях.

— Ты шутишь, — фыркнул он.

— Если хочешь знать, кто шутит, пойди и посмотри мой личный сейф в Банко-де-Бильбао в Марбелле. А где сейчас Деке? На пути в Англию?

Поул явно удивился, но несомненно он знал об этом.

— Да, — продолжал я. — Мне кажется, у вас с этим Деке было немало интересных разговоров. Я хочу знать, каким путем он приезжает сюда. Где и когда.

— Разве он сообщил бы мне?

— Да, — настаивал я. — Никогда, — снова фыркнул Поул.

Я зашел ему за спину, чтобы он не мог меня видеть. Протянув руку, коснулся секатором его правого уха. Голова Поула резко дернулась.

— Ты не сделаешь этого!

А я думал о той надписи губной помадой на шкафчике в ванной комнате. У меня пульсировало в голове. Быстро, чтобы не раздумать, я разжал и снова сжал руку, держащую секатор. Он завопил от боли и шока. Кровь брызнула из мочки его уха.

— Ради Бога, Мартин! — взмолился он.

— Двадцать пять лет! Он сядет на двадцать пять лет. Он не сможет угрожать тебе.

Он покачал головой. Из его горла вырвалось сдавленное рыдание.

— Я начну с суставов пальцев. Это проще всего. Легкое движение, и кости рук разваливаются на части. Там только хрящи. Разделаем как пирог.

Я помолчал. Царила полная тишина. Он пытался отдышаться.

— Будет очень больно, даже если я только начну.

— Ты не сделаешь этого!

Я схватился за спинку кресла и повалил его на бок. Поул с шумом грохнулся на пол. Голова его с треском ударилась о плитки пола. Я быстро присел рядом с ним, схватил его левую руку, которая оказалась наверху, и загнал кисть этой руки в железный угол между подлокотником и спинкой кресла. Он сжал кулак. А я воткнул острие секатора в кожу под суставом. И начал медленно сжимать лезвия.

Он завопил. Это был крик не боли, а страха, прямо женский вопль. Я приостановился. Пошла кровь. Ножницы уже пронзили кожу. Я старался не смотреть на это.

— Ты, мерзкий подонок, — прорыдал он.

— Это ты подонок. Еще когда мы были детьми, ты обманывал и врал, чтобы добиться своего и получить все, что тебе нужно. Ты уже тогда был подонком. Ну ладно, что же все-таки Деке?

Я снова сжал ножницы. Он завопил. Я почувствовал, как хрустнули хрящи. Мне стало не по себе, но я вспомнил о Хелен, которую похитили из разгромленного дома. Я не мог удержаться и был просто вне себя.

— Говори, — нажимал я. — Говори же.

И он торопливо заговорил. Голос его срывался.

— Его мать тяжело больна. Он взял катер в Ле-Трепорте. Лоцманский катер. Он пройдет через Хорз-Ченнел к Медуэй.

— Откуда ты знаешь?

— Он просил у меня лоции.

— Хелен Галлахер с ним?

— Да.

— Когда?

— Завтра. Только отпусти меня.

Я убрал секатор в карман.

— Ну ладно, благодарю вас за любезное содействие.

Я бросил ключи от цепи в бассейн. Потом оттащил его на безопасное расстояние от края и оставил там на ядовито-зеленых плитах пола голого и прикованного к белому железному креслу.

Фары моего взятого напрокат автомобиля пробивали два желтых световых туннеля в полной темноте. Я выехал на дорогу А-303 и около Уилтона выбросил секатор в окно. Может быть, утром управляющий Поула найдет его.

В десять утра я приехал в «Саут-Крик».

Глава 30

Ворота были закрыты. Мужчина в черной униформе с серебряными пуговицами и в форменной фуражке подошел к машине. Я сказал ему, кто я такой, и он пропустил меня.

— Миссис Макферлейн уехала в Испанию, — сообщил он. Я прошел в офис и позвонил Эмили, племяннице Мэри, которая летала на легких самолетах типа «тайгер». Когда она появилась, живая и полненькая, я попросил ее:

— Сделайте мне одолжение.

— С радостью, если смогу.

— Пошлите завтра пару ваших самолетов в Кент. Я взял с кухонного стола альманах Рида и посмотрел время приливов у Норт-Форленда. Самый высокий прилив будет в середине дня.

— Туда должен подойти катер из Ле-Трепорта примерно в полдень. Можете вы подлететь туда и проследить за ним? Возьмите радио с морской частотой.

Я набросал ей силуэт лоцманского катера и показал на карте примерный район наблюдения.

— Но в темноте я не могу лететь.

— И не надо. Когда вы все сделаете, можете вернуться сюда и побыть здесь некоторое время?

Она посмотрела на меня проницательными зелеными глазами.

— А зачем все это нужно?

— Пока не могу сказать.

— А потом скажете?

— Конечно.

Теперь мне было нужно найти Тони Фултона. Дома у него оказалось темно, и я прошел по темным улицам Маршкота из краснокирпичных зданий к бару. Он оказался там, успокаивающе большой, смуглый. Он беседовал с двумя рыбаками за пинтой пива. Увидев меня, Тони заказал мне тоже пинту и пирог.

— Ужасные новости о Генри. Что там, сердце, что ли?

Я кивнул.

— Сейчас с ним все о'кей.

Мне не хотелось вдаваться в подробности, и я перевел разговор:

— Мне надо, чтобы ты сходил в Норт-Форленд. Мы наймем судно. Есть работенка.

— Гонки?

— Да нет, не совсем. Работа на один день.

— Лодку можно нанять в Ремсгейте, — сказал он. — Вам подойдет любая? Я видел там одну.

— Нужна хорошая, — сказал я.

— Да, был там один тип. Брал лодку. Но уехал сегодня. Морская болезнь. А что за работа?

— Разобраться с тем, что произошло в Испании.

Он отхлебнул пива.

— Слышал, что вы нормально перегнали «Альдебаран» в Испанию. А как там Поул?

— Да неважно. Связался с дрянными дружками.

— Не удивляюсь. Я допил пиво.

— Ну, я пошел. Мы договорились?

— В девять утра, о'кей? Лодка называется «Опал», она в гавани Ремсгейта.

Я сел в свой арендованный автомобиль и направился в Ремсгейт, изо всех сил стараясь не заснуть.

* * *

«Опал» — яхта длиной двадцать девять футов. Наниматель, страдавший морской болезнью, оставил ее во внутренней гавани. Когда я шел по понтону, свежий западный ветер шевелил ее снасти. Я вошел на борт, открыл двери запасными ключами и завалился на диванчик в салоне, вконец измотанный последними событиями. Но каждый раз, когда я закрывал глаза, перед моим мысленным взором представал лоцманский катер, тайком пересекающий Ла-Манш с самим Деке, сидящим у руля. Я не мог допустить, чтобы такие люди, как он, и дальше делали все, что им захочется.

Я ворочался на диванчике до самого рассвета. Потом сходил в город, выпил чашку чаю и съел сандвич с ветчиной, стараясь хоть как-нибудь справиться со своим нетерпением. Занялась серо-розовая заря. По прогнозу ветер ожидался западным, кое-где с туманом.

Я вернулся на судно и сделал приборку, не потому, что я так уж люблю порядок, а чтобы хоть чем-нибудь занять себя. Я драил палубу уже в третий раз, когда на краю понтона появился Тони Фултон, возвышаясь над людьми, сновавшими между причаленными лодками.

— Еле добрался, — сказал он, бросая свой мешок на палубу.

У него был неопрятный вид. Прямые сальные волосы палками свисали вниз. На подбородке была видна многодневная щетина. Лодка даже качнулась, когда он взошел на нее. Я завел двигатель. Тонн пошел к выходу из гавани, держа руль твердой рукой.

— Куда идем? — спросил он, когда мы выходили из внешних ворот.

— На север, — ответил я.

Мы вышли в серые воды Ла-Манша. Слева по борту виднелись маленькие белые группки домов вокруг Норт-Форленда. Начался сильный отлив. Я включил УКВ-радио на 72-й канал. Мы шли медленно преодолевая отлив.

— Что нам надо сделать? — спросил Тони.

— Встретим здесь кое-кого. Он войдет в устье в прилив. Скорее всего через Хорз-Ченнел.

— Ах так! — сказал Тони. Казалось, он лучше выглядел по сравнению со вчерашним днем.

Тут заработало УКВ-радио:

— "Опал", «Опал», я «Тигр»-один. Никого не вижу. Прием.

— Благодарю вас, пока все. Конец связи.

Мне стало не по себе. Я не мог думать, что произойдет, если они не появятся сейчас. Приливы и отливы создают сильные течения на мелких протоках устья Темзы. Идти против отлива в устье реки — гиблое дело. Уже было одиннадцать часов. Всего два часа до низкой воды. Если Деке сейчас не ближе десяти миль от Норт-Форленда, то это все равно что он нигде.

Тони спросил:

— А что это за тип?

— Тот самый, который творил все эти безобразия в «Саут-Крике».

— А почему вы не обратились к помощи закона? — сказал Тони.

— У него женщина на борту. Он прикончит ее, как только услышит что-нибудь о законе. Нам надо быть благоразумными.

— Ну что ж, — сказал Тони. — Надо — так будем. Прошел час. Вода уже спала. Мы могли видеть берег с западной стороны. Друг Эмили так и улетел, ничего не заметив. Теперь прилетела сама Эмили. Мы стояли на якоре. Я, сидя в кабине, курил самокрутки Тони. Мне казалось, все пропало. Он не придет. В четыре часа Тони подумал вслух:

— Они прозевали прилив. Думаю, можно идти домой.

— Нет, — сказал я.

И не потому, что Тони был не прав, а потому, что просто не хотел сдаваться.

— А если он придет в следующий прилив?

— Да? — язвительно сказал Тони. — Будет темно, как у вас под шляпой. Его и не увидишь.

Я спустился вниз и взял микрофон. Да, мы-то можем их и не увидеть. Но Эмили увидит.

Я взял большую карту Ла-Манша. При помощи навигационной линейки проложил курс от Ле-Трепорта до Норт-Форленда. Потом нажал кнопку передачи и сказал:

— Пройдите миль шестьдесят к Ле-Трепорту, курс сто восемьдесят градусов.

Я слышал звук ее двигателя, когда она подтверждала прием. Я свернул еще одну сигарету и подождал еще немного.

Прошел целый час. Солнце садилось, начинался прилив.

Наступали сумерки.

— Слава Богу, — сказал Тони, — теперь мы наконец можем идти домой?

Я уже готов был ответить ему, как включилось УКВ-радио:

— Вижу лоцманский катер. Темно-зеленый. Один человек у штурвала. Он в двадцати милях к востоку — северо-востоку от Дюгенёсса. Идет к вам. Все.

Это наверняка Деке.

— Благодарю вас, — сказал я в микрофон. У меня отлегло от сердца.

— Нам надо перехватить его. Вы можете еще остаться ненадолго там, наверху? Прием.

— Могу, — сказал далекий голос Эмили.

— Поднимай якорь, — приказал я Тони. — Снимаемся. Солнце уже село за горизонт, когда мы пошли к югу. В сиянии вечерней зари я увидел голубые холмы Кента и в голубом просвете неба сверкнул серебряный крестик самолета. Я нажал кнопку передачи УКВ-радио и сказал:

— Подверните правее.

Серебряный крестик самолета выровнялся и блеснул в лучах заходящего солнца.

— Ну что там? — спросил я.

— Ваш друг примерно в десяти милях. Курс сто семьдесят восемь градусов.

Теперь ясно. Он идет на Гудвин-Сэндс.

— Благодарю вас. Вы можете еще какое-то время оставаться наверху?

— Горючего на двадцать минут. Потом улечу.

Горизонт был чист, и в небе плыли высокие облака. К Дувру. Три контейнеровоза шли в открытом море. И вдруг далеко на юге, на горизонте, показалась точка. Я тут же навел на нее бинокль и увидел верхние части двух мачт.

— А вот и он, — сказал я.

Солнце совсем ушло за холмы. Облака тут же окрасились в красный и золотой цвет, за кормой прошел паром на Кале. Вот уже и гафель показался над поверхностью темнеющего моря, а потом и четкий корпус яхты, на которой лежала маленькая лодка, перевернутая килем вверх.

В кабине виднелась только одна голова. Ну и сволочь, подумал я Хелен наверняка внизу.

Мы тут же поставили кливер, развернулись на север и первыми поймали отлив. Мы были перед ними на три мили, а курс у нас был такой, будто мы шли в Ремсгейт. Небо быстро темнело. Катер за нашей кормой зажег свои навигационные огни. Мы шли перед ними, держа курс на огни маяка Норт-Форленда. Когда совсем стемнело, я выключил ходовые огни.

— Что вы делаете? — спросил Тони.

— Пойду за ним в Саут-Ченнел и схвачу, когда он сойдет на берег.

Белые и красные проблески маяка Норт-Форленда стали видны в 22.30. Тони методично пожирал сандвичи с колбасным фаршем. А я совсем ничего не ел. Мой желудок был пуст. Темное морское пространство заполнялось огнями. С левого борта отблески света и сияние неона города, а с правого — красные и зеленые ходовые огни судов, идущих в устье и из него.

В 23.00 красный огонь по нашему правому борту изменил курс, взяв немного левее. Ветер чуть утих и повернул к югу. Мы бесшумно продвигались вперед. Нас разделяло расстояние всего в три четверти мили, когда мы обогнули мыс.

Здесь был совсем другой воздух. Это уже не был свежий запах Ла-Манша, а это была вонь от всего того, что течет по Темзе из Лондона и затопляет весь юг Англии. Красный ходовой огонь был все там же, справа, но картушка нашего компаса отклонилась на 270 градусов вправо. Впереди замигали огни. Первый был быстро мигающий белый свет маяка у входа в Саут-Ченнел, за которыми шли Гор-Ченнел и Хорз-Ченнел. Эти судоходные морские каналы прорезали песчаную банку Кеннет-Флетса.

Прилив все еще продолжался. Деке явно хотел воспользоваться им, чтобы проскочить в Гор-Ченнел прежде, чем вода повернет обратно.

— Эхолот, — сказал я.

Были видны мигающие сигналы маяков. Слева переливалась цепочка огней Маргита.

Ходовой огонь слева от нас начал исчезать, передвигаясь к северу. Маяк Маргита оставался по левому борту.

— Что он затевает? — сказал Тони.

Карта лежала на сиденье. Я осветил ее фонариком с красным фильтром и начал разбираться.

Главный канал шел вдоль северного побережья Кента. Он был отсечен от устья длинной песчаной банкой Маргит-Хук — длинная и узкая, она шла параллельно берегу. А к северу от нее имелся еще один канал, узкий, сложный и очень мелкий даже в прилив. Это был скрытый проход в Хорз-Ченнел, идеальный, если вы не хотите, чтобы кто-то видел ваше прибытие.

Мы бесшумно крались за ним, двигаясь очень медленно. Я нервничал, как никогда. Небо стало затягивать облаками, и видимость уменьшилась. Белые проблески Маргита были уже в трех милях за кормой. Вокруг нас, невидимые в темноте, громоздились песчаные отмели, а к северу от нас только одна красная точка светилась во мгле. Если мы упустим ее, я навсегда потеряю Хелен. Надо было как-то подстраховаться.

— Держись за ними, — приказал я Тони, а сам спустился вниз. Я связался по радио с «Саут-Криком». Эмили должна была попасть туда вскоре после захода солнца.

— Слушай, — сказал я. — Свяжись с полицией. Скажи им, чтобы они были готовы арестовать Деке, или Дэвида Блекаха, который находится в розыске по поводу вооруженного ограбления. Он войдет в устье Темзы. Я скажу, где это произойдет, как только сам узнаю.

— Понимаю, — сказала Эмили, — но полиция уже здесь.

— Почему?

— Сегодня рано утром Поула Уэлша нашли на дне собственного плавательного бассейна. Мертвым. Привязанным цепью к садовому креслу.

Мгновение я молча смотрел в микрофон. Динамик зашипел, как змея. Потом я сказал:

— Благодарю вас, — и прервал связь.

Когда я оставил Поула, он лежал в добрых двенадцати футах от края бассейна. И уж никак не мог сам перепрыгнуть к воде, чтобы утопиться.

Кто-то сбросил его туда.

Я выключил радио.

И вдруг услышал голос со стороны люка:

— Руки на голову! Вставай медленно и иди сюда!

В освещенном красном светом люке показались руки, держащие укороченное ружье. На одной из этих рук был виден вытатуированный якорь. Тони Фултон!

— Эй ты, быстро! — сказал он. — Не то я размажу тебя по этой сраной каюте.

Я заложил руки за голову. Поднимая их, успел посмотреть на часы. Оставался час до низкой воды.

— Выходи, — приказал Тони.

Я вышел из каюты в кокпит. Тони высился черной громадой, бедром управляя румпелем и не выпуская ружья.

Это Тони, сказал я себе, стараясь не выглядеть совсем уж болваном. Но мне это плохо удавалось. Я просто ошалел от всего этого.

— Это ты убил Поула, — сказал я. — Что верно, верно, то верно, убил этого сморчка, маменькиного сыночка!

— Да, конечно, он был не чета тебе, дубине.

Мне казалось, что мой язык не помещается во рту.

— Сколько времени ты пробыл в «Саут-Крике»? Не менее пяти лет?

— Верно, — согласился он.

— Сразу же после ограбления Уолстейна?

— Тоже правильно.

Оцепенение понемногу проходило. На его место приходил страх. Я совершенно ясно представлял себе карту той местности, где находился. Надо потянуть время. Пусть говорит. Пусть он продолжает говорить, подумал я.

— И вы по ночам делали грязные делишки? Что было в тех наемных лодках, на которых ты ходил? Драгоценные камни в балласте?

— Возможно, — ответил Тони.

— И «Альдебаран» взял последние. Дело сделано. Деке обратит камушки Уолстейна в реальные денежки. Так, немного денег, чтобы обеспечить тебе спокойную жизнь в отставке. Но вы вместе с твоим Деке — вооруженные грабители. И убийцы. Бедный Дик!

— Это случайность. Он видел меня. Я должен был сделать это.

— Конечно, должен был, так же как и утопить Поула.

— У него был слишком длинный язык.

— Полагаю, что это ты украл тот сейф у меня из машины? А что у тебя было с этим Рейстриком в Саутгемптоне? — Я театрально вздохнул и продолжал: — Ты очень смелый человек. Тони.

Даже в темноте я увидел, как он удовлетворенно кивнул:

— Думаю, что такой я и есть.

— Но вот что странно. Ты мог бы иметь все эти камни, если бы захотел. Этот Деке живет шикарно в Испании, а ты красишь лодки в «Саут-Крике». Почему?

— Я не хотел впутываться.

— Почему же ты впутался?

Силуэт его головы и могучих плеч рисовался на фоне бледного неба.

— Потому что так мне велела моя старушка мама. Я не сразу понял в чем тут дело.

— Но почему? Тебе же нравились и Генри Макферлейн, и Мэри. Пять лет — немалый срок. Почему же ты связался с таким ублюдком, как Деке?

— А потому, что он мой брат, с вашего разрешения, — глухо сказал Тони. — Он мой брат. Вы нормальный парень и все такое, я понимаю. Но он мой брат. И я сейчас заберу его проститься с нашей мамой, прежде чем она уйдет от нас. Вот в чем дело.

Я вспомнил портрет страшной старухи с безумными глазами в доме недалеко от Марбеллы. Дверь каюты была открыта. На табло эхолота мелькали цифры: 1,8... 1,6... 1,5. Я прекрасно понимал: они меня убьют, что бы я ни сделал. Но я ничего не мог придумать.

Тогда я просто сказал:

— Ты идешь прямо на мель.

— Да что ты говоришь! — усмехнулся Тони.

И вдруг палуба у меня под ногами дернулась, подавшись вперед.

Киль врезался в дно.

Я мгновенно вскочил на скамью в кокпите и прыгнул за борт. И тут же раздался выстрел, ночь стала ярко-красной, и что-то очень горячее опалило мне правое ухо. Я плюхнулся в воду.

Стало очень холодно. Я старался как можно дольше оставаться под водой, чтобы не подставлять себя под второй выстрел. Отлив продолжался, и когда я вынырнул, полукруг кормы «Опала» значительно уменьшился в размерах. Я слышал рокот дизеля. Корма двигалась. Он снялся с мели. А справа по-прежнему виднелись красные огни лоцманского катера.

Дела мои были очень плохи. Мне снова надо было бороться за жизнь. Иначе меня утянет в эту черную пустоту, потом в пролив, где я стану кормом для рыб. А Тони Фултон и его братец вдоволь посмеются, ведь на мне не будет никаких следов насилия. И Хелен всего в полумиле отсюда, в десяти футах под этим красным огнем...

Красный огонь. Он все еще там. Маленький рубин на мачте над черной водой.

И я поплыл на этот огонь.

Конечно, я совсем не продвигался вперед, течение сносило меня, и я оказывался все дальше от цели. Но в голове я держал карту устья и говорил себе и своим замерзающим рукам: потерпите немного, еще немного.

Красный свет исчез из вида. Теперь светились белый кормовой огонь и тусклый правый зеленый огонь цвета жухлой травы над черной водой. Я был прав.

Огни должны быть на одном уровне. А было не так. Белый был значительно выше, чем зеленый.

Я улыбнулся и даже засмеялся так, что вода попала в рот. Я поплыл к этим огням и плыл, пока мускулы не стали гореть, как в огне.

Проплыв минут пять, я позволил ногам опуститься вниз. Мои ноги ощутили под водой что-то твердое.

Песок. Прочный, неподатливый песок. Дно.

Глава 31

Я постоял немного по грудь в воде. Огни были от меня в четверти мили. А то, что они наклонены, означало одно: лодка сидит на мели. Канал, не более четырех сотен ярдов в ширину, был окаймлен необозначенными песчаными отмелями. Деке где-то ошибся. Ветер донес до меня рев двигателя и запах бензина. Это он форсировал машину, чтобы сняться с мели. Но отлив уже начался. Он засел минимум на два часа.

А в канале послышался шум воды и грохот цепей. Это Тони на «Опале». Я видел, как навигационные огни погасли, остался один белый — сигнал стоянки на якоре. Все сделано в лучших традициях судовождения. Раздались всплески воды. Это Тони спешил на переговоры со своим братом. Я согнул ноги в коленях, опустившись в воду до самых ноздрей. Звуки направлялись к лоцманскому катеру. Очень осторожно я пошел навстречу течению, к огням. Идти было трудно. Вода доходила мне до груди, а скорость течения превышала один узел. Уже на третьем шаге моя нога не встретила опоры. Только вода. Гребень, подумал я, надо идти по гребню. Я позволил течению снести себя снова на гребень. А потом начал пробиваться по нему направо.

Глубина воды уменьшилась и стала мне по пояс. Потом до колен. Потом до щиколоток. А потом я оказался на сухом песке.

Я выбрался на берег, лихорадочно соображая, что мне теперь делать. В четырех сотнях ярдов от меня на катере тоже выключили ходовые огни и оставили только белый, означающий, что они на якоре. Сквозь иллюминаторы кабин был виден тусклый свет. Люк был закрыт. Тони и Деке сошли вниз. И Хелен тоже была внизу.

Я выжидал, сотрясаемый крупной дрожью. Назад на «Опал» идти было нельзя. Единственный путь — идти вперед и напасть на лоцманский катер.

Я не мог уйти отсюда без Хелен. В воздухе повеяло сыростью. Огни стали расплываться. Туман. Я сжал зубы, чтобы они не стучали слишком громко, и осторожно пошел по песчаной отмели к лоцманскому катеру. Подойдя ближе, я увидел его мачту, сильно наклоненную вправо. Иллюминаторы каюты по-прежнему светились желтым светом. Впереди кабины горели два круглых окна, свет из которых отражался в воде. Они скорее всего принадлежали носовому отсеку. Я пошел вброд через темную воду к черному корпусу севшей на мель лодки, стараясь двигаться как можно осторожнее и не производить шума. Сзади к катеру была привязана надувная лодка, прыгавшая на волнах. Течение было слабым. Глубина воды все увеличивалась, сначала до колен, потом до пояса.

Я приблизился к катеру. Его палуба из сосновых досок круто накренилась. Главный люк на корме из кокпита в кабину был закрыт. Я перевел взгляд дальше. Можно было различить еще один люк. Он наверняка вел в носовой отсек.

Я стоял тихо, сдерживая дыхание. Сквозь плеск волн из главной каюты доносились голоса и музыка — играл оркестр Джеймса Ласта.

Я очень осторожно прошел к носу. Поручни были в двух футах над водой. Я схватился за них и подтянулся, как подтягивается человек, выходящий из плавательного бассейна. Вода потоком хлынула с меня. Казалось, она производит столько же шума, сколько Ниагарский водопад. Я пригнулся, ожидая, что вот-вот распахнется главный люк и загремят выстрелы.

Голоса в каюте продолжали свой разговор. По-прежнему звучал Джеймс Ласт. Деке смеялся своим ужасным наглым смехом. Все было без изменений.

Очень тихо я прополз по палубе к люку. Пальцы нащупали петлю и металлическую дужку. У меня упало сердце. Замок! Мои пальцы забегали, как паучьи лапки. Нет, не замок. Просто скоба.

Порыв ветра пронесся над водой. Он завыл в вантах и заставил снасти биться о деревянную мачту. Я повернул скобу. Она подалась. Медленно я вытащил ее из петель. Ветер утих, и слабый лязг металла прозвучал для меня как удар гонга. Я взялся за края люка. Джеймс Ласт замолчал. Как только музыка зазвучала снова, я поднял люк и просунул вниз голову.

Идущий снизу свет ослепил меня.

— Тихо, ни звука!

Голос внизу едва слышно произнес:

— Мартин!

Это был женский голос. Голос Хелен.

Мои глаза постепенно привыкли к свету. Она была бледна, ее светлые волосы растрепаны. Я прошептал:

— Ты можешь запереть свою дверь?

Она мельком взглянула на меня своими серо-зелеными глазами, будто пытаясь убедиться, что видит меня наяву. Потом покачала головой. Голоса в каюте стали громче.

— Выходи, — сказал я.

Я опустил крышку люка на палубу и протянул вниз правую руку. Ее запястья были тонкими, как у птички. Выпрямившись, я вытащил ее наверх так, что она даже не коснулась краев люка. Теперь она стояла на палубе рядом со мной.

Я сказал:

— Подожди, пока глаза привыкнут к темноте. Потом тихо иди назад и отвяжи надувную лодку.

Скоба лежала там, где я ее оставил. Я снова поставил ее на прежнее место. Раздался еле слышный всплеск, когда Хелен сошла за борт.

Внизу в кабине снова захохотал Деке. Смейся, думал я, смейся. Я загоню тебя в бутылку и сдам полиции. Выдам с головой.

Я закрыл задвижку люка. Потом пробрался на корму. Главный парус был опущен. Я ощупал его рукой, пока не нашел гнездо крепления. Найдя, вынул оттуда крепящий шкворень. Потом тихо прокрался к кокпиту сквозь путаницу веревок на палубе, положил руку на люк. Он был двустворчатый с горизонтальными щелями-жалюзи, сквозь которые пробивался свет. Ощупав верхнюю часть люка, я нашел, что искал: три кольца — по одному на каждой створке двери и одно на раме люка. Продеть шкворень в эти три кольца — и никто не выйдет наружу.

Один из разговаривавших внизу закашлялся. Музыка прекратилась, послышались шаги. Тень перекрыла полосу света. Я просунул шкворень через два кольца. Он еще был в моей правой руке.

Но тут люк открылся. Поток желтого света хлынул в туманный воздух. Я быстро отпрыгнул в дальний конец кокпита. В светлом проеме показалась голова, толстая шея, приплюснутые уши, плечи. Это Деке.

Я лихорадочно шарил рукой по полу кокпита. И нашел что-то: бидон с ручкой. Из люка уже показался торс Деке. Снизу, из кабины, что-то спросил Тони. Я схватил этот бидон и ударил Деке по голове.

Что-то загремело по палубе. Туманный воздух наполнился запахом разлитого бензина. Деке завопил и рухнул обратно в люк. Я быстро вскочил на ноги и перевалился через поручни и плюхнулся в воду. Глубина здесь была не более трех футов.

— Я тут, — послышался голос Хелен.

Меня ослепил свет. Я не понимал, откуда он идет.

Деке вопил как дикий зверь:

— Мои глаза! Мои глаза!

Я подбежал к корме и увидел что-то темное и длинное. Лодка. Я бросился к ней, и мои руки уперлись в мягкий неопрен[28]. Я нащупал бухту веревки.

Раздался выстрел. Я закричал:

— Осторожно, ложись!

И повернулся на спину. Катер охватило огнем. Была видна фигура человека, стоящего у борта. Она казалась громадной на фоне пламени. У него было что-то в руках. Я знал, что это такое, и закричал:

— Берегись!

Снова прозвучал выстрел, и с борта катера вылетел длинный сноп пламени. Надувная лодка дернулась. Голос Тони закричал:

— Ты, брось лодку! Я еще раз крикнул:

— Осторожно!

— Я не могу справиться с лодкой! — ответила Хелен. Из лодки выходил воздух. Булькали пузыри. Хелен закричала:

— Лодка тонет!

— Она не может утонуть, — успокоил я.

Мы ждали следующего выстрела. И он последовал. Тони все стрелял и стрелял без конца.

И вдруг в ночи вздыбился столб пламени. Стрельба продолжалась, но огня от выстрелов уже не было видно.

Внезапно желтое пламя над кокпитом стало ослепительным, над ним поднялись голубые языки и пахнуло таким жаром, что даже мое мокрое лицо ощутило ожог. Мачта и такелаж катера казались паутиной на ярком фоне. Потом послышался взрыв, который перевернул меня, как оглушенную рыбу. Пламя стало оранжевого цвета, и черный дым начал стлаться над водой, прижатый к ней туманом. Дым имел запах горящего дерева.

В надувной лодке два отсека, и один из них продырявлен. Я отделил двигатель и выбросил его за борт. Нас несло к западу. Весла лежали в лодке. Одно весло я взял сам, другое дал Хелен. Она вся тряслась от холода и страха.

— Греби, — сказал я.

Якорный сигнал «Опала» виднелся впереди в тумане. Мы заработали веслами. Потребовалось полчаса, чтобы добраться до «Опала». Он сидел на мели. Но прилив уже начался, и лодка понемногу всплыла.

Я забрался на борт и втащил туда Хелен. Она обняла меня. Нас преследовал запах гари. На кокпите мы прижались друг к другу на глазах у смерти, которая грозила нам с песчаной отмели, покрытой туманом, в сотне ярдов от «Опала».

Хелен сказала:

— Становится светлее.

Это было так. Туман поднимался. В неясном свете зари я видел изможденное лицо Хелен.

Она подняла руку и махнула ею в сторону моря.

— Смотри!

Возле горящего катера видны были две темные фигуры. Они стояли неподвижно, явно наблюдая за нами. На песчаной отмели, напоминающей спину кита, они казались совсем маленькими. Одна из них двинулась по направлению к воде: казалось, хочет что-то рассмотреть.

Волосы Хелен растрепались. Туман отошел к западу и стал более прозрачным. В предрассветной мгле поверхность воды блистала, как сталь. Но на дальнее расстояние все-таки видеть было трудно.

— Надень что-нибудь сухое, — сказал я ей.

Она пошла вниз. Я тоже спустился за ней и включил 16-й канал УKB — канал экстренной помощи.

Когда мы снова поднялись на палубу, две фигуры все еще стояли у самого края воды. Одна из них, повернувшись к другой, что-то прокричала. Голос показался глухим и далеким. Воды прилива все ближе подступали к ним, и через две минуты песчаной отмели как не бывало.

Этим двоим отступать было некуда. И они пошли. Стало уже достаточно светло, чтобы различить их. Тони шел первым, разгребая воду с боков. Деке двигался за ним.

Их сопровождала V-образная волна на ровной поверхности моря. Они шли по дну столько, сколько позволяла глубина. Головы их торчали над отливающей металлическим блеском поверхностью моря. Потом поплыли. В нашу сторону.

Расстояние было примерно в четверть мили. Но течение в канале быстрое, около двух узлов. Мы могли только наблюдать, что там происходит.

Головы плывущих стали смещаться вправо, в сторону красных вспышек маяка. Их несло быстро, прилив был очень силен. Поднялся туман. Стали видны песчаные отмели Кеннет-Флетса, простирающиеся на целые мили, вокруг которых даже при низкой воде глубина была не менее двух метров.

При такой глубине только человек гигантского роста мог противостоять течению.

Хелен замерла, глядя на них. Ветер усиливался. Он играл ее волосами, то откидывая, то бросая на лицо назад. По лицу ее текли слезы. Она закрыла его руками.

Две черные головы были как две точки на громадном сером листе. А вскоре осталась только одна. Потом — ни одной.

Хелен взяла меня за руку. «Опал» поднимался над водой и всплывал. Я выбрал якорь, и мы взяли курс на далекую линию земли.

Примечания

1

Курс судна относительно ветра.

2

Передняя часть палубы.

3

Горизонтальная балка, одним (передним) концом подвижно укрепленная в нижней части мачты и идущая по направлению к корме; служит для растягивания нижней части паруса.

4

Углубленное открытое помещение в кормовой части палубы яхты для рулевого и пассажиров.

5

Носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля.

6

Корабельный трос толщиной меньше одного дюйма (25мм) по окружности.

7

Туго натянутая веревка или стальной трос, закрепленный с обеих сторон, применяется для крепления к нему косых парусов, как приспособление, предохраняющее от падения людей за борт.

8

Приспособление для предохранения борта судна от повреждения.

9

Парная тумба с общим основанием на палубе судна для закрепления швартового троса.

10

Стекловолокно.

11

Рычаг для поворачивания руля судна.

12

Вертикальные стальные листы или толстые деревянные доски, брусья высотой до 60 см над палубой, ограждающие отверстия в ней.

13

Парусное двухмачтовое судно с косыми парусами и кормовой (бизань) мачтой впереди оси руля.

14

Добавочный парус из легкой ткани, который ставится на яхтах при попутном ветре.

15

Снасть, идущая от нижнего угла паруса и служащая для управления им.

16

Деревянный или металлический вертикальный брус (стойка), поддерживающий вышележащую палубу.

17

Прибор для определения скорости судна и пройденного пути.

18

Штырь, замурованный в каменную кладку или бетон.

19

Кормовая мачта.

20

Наклонный рей, закрепляемый нижним концом на верхней части мачты для крепления верхней части косого паруса.

21

Носовой парус.

22

Выступающий вперед за форштевень горизонтальный или наклонный брус для выноса вперед носового паруса (кливера).

23

Совокупность круглых деревянных или стальных частей оснащения судна.

24

Курс парусного судна по ветру.

25

Дом, где живет Келльнер.

26

Волнолом, каменная преграда, сооруженная для устройства искусственной зашиты естественной гавани от морских волн.

27

Курс парусного судна при встречно-боковом ветре, когда угол между продольной осью яхты и линией ветра менее 90 градусов.

28

Торговое название хлорпреновых каучуков, выпускаемых в США.


home | my bookshelf | | В смертельном круге |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу