Book: Сладкий папочка



Сладкий папочка

Лиза Клейпас

Сладкий папочка

Моему мужу, Грегу.

Он – моя истинная любовь, мой лучший друг, мое приключение, опора и ориентир на карте моего сердца.

За самые крепкие объятия, зато, что заставил почувствовать себя красивой, за остроумие и за то, что с ним весело, зато, что выбирает отличное вино, заботится о семье, и за то, что он всегда самый интересный человек в компании.

Глава 1

Когда мне было четыре года, мой отец погиб в результате несчастного случая на буровой вышке. Папа там даже не работал. Как представитель компании он в костюме и при галстуке инспектировал эксплуатационные и буровые платформы. Все произошло, когда установка еще не была завершена, – он оступился, зацепившись ногой за проем в полу, упал с шестидесятифутовой высоты на нижнюю платформу и сломал шею. Смерть наступила мгновенно.

Я долго не могла понять, что папа никогда больше не вернется. Не один месяц я ждала его возле окна в нашем доме в Кейти, что к северу от Хьюстона. Иногда я стояла в конце подъездной дорожки, провожая взглядом каждый проезжавший мимо автомобиль. Как ни уговаривала меня мама не ждать его, все без толку. Наверное, мне тогда казалось, что, если очень сильно хотеть, папа обязательно вернется.

Воспоминаний об отце у меня сохранилось немного. Это, скорее, даже впечатления. Помню ощущение его твердой груди под моими икрами – должно быть, раз или два он носил меня на плечах. Я покачиваюсь высоко в воздухе, а он крепко держит меня за ноги. В моих руках – жесткие пряди его волос, блестящих черных волос, подстриженных лесенкой. Я почти слышу, как он поет «Вверх на небо», мексиканскую колыбельную, которая всегда навевала мне сладкие сны.

На моем комоде стоит папина фотография в рамке, она у меня единственная. На ней он в ковбойке и джинсах со стрелками, подпоясанный тисненым кожаным ремнем с пряжкой из серебра и бирюзы размером с тарелку для завтрака. В уголках губ затаилась улыбка, на смуглой щеке обозначилась ямочка. Все говорят, папа был человеком умным, романтиком, очень трудолюбивым и с высокими устремлениями. Будь ему отпущено побольше времени, думаю, он многого добился бы в жизни. Я крайне мало знаю о своем отце, но уверена, что он любил меня. Мне дают это почувствовать даже очень скудные обрывки связанных с ним воспоминаний.

Мама так и не нашла мужчину, который мог бы занять место папы. Или точнее сказать, она находила на его место много мужчин. Однако почти никто из них не задерживался у нее надолго. Мама была красивой женщиной – счастливой, правда, ее не назовешь, – и привлечь мужчину ей никогда не составляло труда. Другое дело удержать. К тому времени, когда мне исполнилось тринадцать, она сменила столько любовников, что я сбилась со счета. И когда она наконец нашла того, с кем, по ее мнению, могла бы ужиться, я испытала нечто вроде облегчения.

Они решили поселиться на востоке Техаса в городке под названием Уэлком – там где-то рядом вырос мамин друг. Вышло так, что для меня Уэлком стал тем местом, где я все потеряла и все обрела вновь. Там моя жизнь сделала крутой поворот, направив меня по такому пути, о котором я и помыслить не могла.

Был первый день после нашего переезда на стоянку жилых трейлеров. Я брела по улице, заканчивающейся тупиком, по обеим сторонам которой, как клавиши пианино, тянулись ряды трейлеров. Собственно, вся стоянка представляла собой сеть пыльных улиц, заканчивающихся тупиками. При этом левая часть парка трейлеров была заключена в кольцо недавно построенной дороги. Каждый дом на колесах стоял на отдельной забетонированной площадке либо в алюминиевой, либо в деревянной, либо в сетчатой конструкции. Перед некоторыми фургонами на клочках земли были разбиты палисадники. В нескольких из них в центре красовался креповый мирт с высохшими бледно-коричневыми цветами и растрескавшейся от жары корой.

Круглое и белое предвечернее солнце висело над головой, как пришпиленная к небу бумажная тарелка. Зной, казалось, шел не только сверху, но и снизу, поднимаясь от сухой земли почти видимыми волнами. Время в Уэлкоме ползло еле-еле. По мнению тамошних жителей, за все, что требует спешки, браться и вовсе не стоит. Кошки и собаки большую часть дня дремали в жаркой тени, вставая лишь затем, чтобы слизать несколько капель теплой воды, сочащейся из стыков водопроводных труб. Даже мухи летали как-то лениво.

В кармане моих отрезанных выше колен джинсов похрустывал конверт с чеком. Мама велела мне отнести его управляющему ранчо Блубоннет, мистеру Луису Сэдлеку, который жил в красном кирпичном доме у самого въезда на стоянку.

Я тащилась по асфальту вдоль разбитого бордюра, и мне казалось, будто мои ноги в кроссовках сейчас просто испекутся. Впереди в расслабленных, небрежных позах стояли девчонка-подросток и пара мальчишек постарше. Девчонка была блондинкой с собранными в хвост длинными волосами и пышно взбитой с помощью лака челкой. Свой темный загар она демонстрировала, нацепив короткие шорты и крошечный пурпурный лифчик от купальника, что и объясняло крайнюю степень заинтересованности мальчишек разговором с ней.

Один из парней был в шортах и майке без рукавов, другой, темноволосый, в «рэнглерах» и заляпанных грязью ковбойских сапогах, стоял, опершись на одну ногу, засунув палец одной руки в карман джинсов, а другой рукой жестикулируя во время разговора. В его стройной костистой фигуре и резко очерченном профиле было нечто такое, что притягивало взгляд. А его бьющая через край энергия резко контрастировала с атмосферой сонного знойного затишья.

Техасцы всех возрастов – народ общительный и без стеснения заговаривают на улице с незнакомыми, но тут было очевидно, что я миную троицу незамеченной. Меня это совершенно устраивало.

Я тихо шла себе по другой стороне дороги, как вдруг почувствовала за спиной какое-то яростное движение и услышала шум. На меня неслась пара бешеных питбулей. Они лаяли и рычали, скаля неровные острые желтые зубы. Я никогда не боялась собак, но те две зверюги явно жаждали крови.

Инстинкт самосохранения взял верх, и я бросилась наутек. Лысые подошвы старых кроссовок заскользили по камешкам, нога уехала в сторону, и я грохнулась на четвереньки. Вскрикнув, я закрыла голову руками, ожидая, что меня сейчас растерзают на части. Но тут надо мной, перекрывая шум крови в моих ушах, послышался гневный окрик, и вместо зубов, вонзающихся в мою плоть, я почувствовала пару схвативших меня сильных рук.

Я взвизгнула. Меня перевернули, и перед моими глазами оказалось лицо того темноволосого парня. Он бросил на меня быстрый оценивающпй взгляд и отвернулся, чтобы что-то крикнуть питбулям. Собаки отступили на несколько ярдов, их лай стих до ворчливого рычания.

– Пошли вон отсюда, – рявкнул на них мальчишка. – Ну-ка валите домой, нечего тут людей пугать, пара заср... – Снова метнув на меня быстрый взгляд, он сдержался.

Питбули, настрой которых поразительно переменился, сразу же притихли и крадучись направились прочь, высунув розовые языки, болтавшиеся, как наполовину скрученные ленты праздничных украшений.

С раздражением наблюдая за ними, мой спаситель обратился к мальчишке в майке:

– Пит, отведи собак назад, к мисс Марвс.

– Сами дойдут, – заартачился парень, не желая расставаться со светловолосой девочкой в лифчике.

– Отведи их, – последовал властный приказ, – да скажи Марвс, чтобы она впредь не оставляла свои чертовы ворота открытыми.

Пока происходил этот обмен репликами, я взглянула на свои коленки и обнаружила, что они ободраны в кровь и припорошены пылью. К тому времени мой шок прошел, и я, уже достигнув самого дна малодушного смущения, заплакала. Чем больше усилий я прилагала, чтобы справиться с судорогами, сжимавшими мое горло, тем сильнее они становились. Из-под моих больших очков в пластмассовой оправе хлынули слезы.

– Ах что б тебя... – услышала я, как пробормотал парень в майке. Тяжко вздохнув, он подошел к собакам и взял их за ошейники. – Ну, пошли, обормоты. – Животные послушно потрусили за ним, живо семеня по обеим сторонам от него, точно проходили отбор на выставку элитных собак штата.

Темноволосый парень снова обратил свое внимание на меня, и его голос смягчился.

– Ну-ну... все в порядке. Не плачь, зайка.

Он выдернул из своего заднего кармана носовой платок и принялся вытирать мне лицо. Ловко промокнув глаза и нос, он велел высморкаться. От платка, плотно прижатого к моему носу, исходил едкий запах мужского пота. В то время мужчины всех возрастов в заднем кармане джинсов носили красный носовой платок. Я была свидетелем того, как платки использовали в качестве сита, фильтра для кофе, маски от пыли, а однажды – и в качестве детского подгузника.

– Никогда не убегай от собак. – Мальчишка убрал платок в задний карман. – Как бы ни было страшно. Просто отведи глаза в сторону и очень медленно уходи, поняла? И еще громко, с угрозой крикни: «Фу».

Глядя в его озабоченное лицо, я шмыгнула носом и кивнула. На его губах играла такая улыбка, от которой у меня сладко затрепетало под ложечкой, а пальцы в кроссовках поджались сами собой.

Чтобы быть по-настоящему красивым, ему не хватало какой-то малости. Черты его лица были излишне резкими и броскими. Переносица слегка искривлена на месте перелома. Зато нельзя было оторвать взгляда от его волнующей, чуть заметной улыбки и голубых-преголубых глаз, которые казались еще ярче на фоне вызолоченной солнцем кожи и спутанной шевелюры блестящих, как мех норки, волос.

– Этих собак нечего бояться, – продолжал он. – Вид уних, правда, устрашающий, но на моей памяти они еще никого не покусали. Вставай.

Потянув за руку, он поставил меня в вертикальное положение. Коленки у меня горели огнем. Но, оглушенная бешеным стуком своего сердца, я почти не чувствовала боли. Парень крепко сжимал мою руку, его пальцы были сухими и теплыми.

– Ты где живешь? – спросил он. – Это вы вселяетесь в новый трейлер внутри нового кольца?

– Угу. – Я смахнула с подбородка непрошеную слезу.

– Харди... – сладким вкрадчивым голоском пропела светловолосая девочка. – Она уже в порядке. Пойдем, проводишь меня. Я хочу кое-что тебе показать у себя в комнате.

Харди. Вот как его звали. Все еще стоя ко мне лицом, он опустил глаза в землю. Девочка не могла видеть затаившейся в уголках его губ усмешки. Он, судя по всему, хорошо представлял себе, что такое она собирается ему показать.

– Не могу, – весело ответил он. – Нужно позаботиться о крошке.

Мне не понравилось, что обо мне отозвались как о ребенке, едва начавшем ходить, по мое раздражение мигом сменилось ликованием от того, что мне было отдано предпочтение перед блондинкой. Хотя я совершенно не понимала, отчего это он не ухватился за ее приглашение пойти с ней.

Нельзя сказать, чтобы я была некрасива в детстве, но и к таким детям, на которых заглядываются, как на картинку, не относилась. От отца-мексиканца я унаследовала темные волосы, тяжелые брови и рот, который, по моему мнению, вдвое больше того, что нужно. От мамы же мне достались худощавое телосложение и светлые глаза, но только не цвета морской волны, как у нее, а карие. Мне ужасно хотелось, чтобы и у меня была такая же, как у мамы, кожа цвета слоновой кости и ее светлые волосы, но папина смуглость победила.

Я не пыталась преодолеть свою застенчивость и носила очки. Никогда не выделялась из толпы. Предпочитала не быть на виду. И лучше всего чувствовала себя, когда оставалась одна с книгой. Все это, а также хорошие оценки в школе не оставляли мне ни малейшего шанса завоевать авторитет среди сверстников. Отсюда напрашивается вывод: мальчики вроде Харди никогда не обратят на меня внимания.

– Идем со мной, – позвал он, направляясь к желтовато-коричневому четырнадцатифутовому трейлеру с бетонными ступеньками сзади. В походке Харди было что-то преувеличенно важное, придававшее ему вид самодовольного пса – обитателя свалки.

Я осторожно последовала за ним, представляя, как рассердилась бы мама, если бы узнала, что я пошла с незнакомым человеком.

– Это твой? – спросила я, утопая ногами в хрусткой бурой траве на пути к фургону.

– Я живу здесь с мамой, двумя братьями и сестрой, – ответил он через плечо.

– Многовато народу для четырнадцатифутового дома, – заметила я.

– Да, многовато. Я скоро должен переехать: здесь для меня нет места. Мама говорит, я так быстро расту, что скоро разнесу стены.

Мысль о том, что этому созданию еще предстоит расти вызывала почти опасение.

– И много тебе еще расти? – поинтересовалась я.

Парень, издав смешок, приблизился к крану, от которого тянулся пыльный серый садовый шланг. Несколькими проворными движениями открутив его, он пустил воду и взял шланг.

– Не знаю. Я уже почти всю свою родню перерос. Сядь-ка на нижнюю ступеньку и вытяни ноги.

Я повиновалась и опустила глаза на свои тощие икры, разглядывая темный детский пушок на ногах. Несколько раз я пробовала их брить, но эта процедура еще не вошла у меня в привычку. Я не могла не сравнить свои ноги с ногами светловолосой девочки, и меня захлестнула жаркая волна смущения.

Подступив ко мне со шлангом, Харди присел на корточки и предупредил:

– Возможно, чуть-чуть пощиплет, Либерти.

– Ничего, я... – Недоговорив, я от изумления выпучила глаза: – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он чуть заметно улыбнулся:

– Твое имя написано у тебя сзади на ремне.

В тот год были популярны именные ремни, и я упросила маму заказать один такой для меня. Мы с ней выбрали светло-розовый кожаный ремень, где было красным цветом вытеснено мое имя.

Я резко вдохнула: Харди пустил на мои колени струю тепловатой воды, смывая с них кровь и песок. Это оказалось больнее, чем я ожидала, особенно когда он провел большим пальцем по нескольким застрявшим частичкам гравия, пытаясь отлепить их от моей распухшей коленки. Я поморщилась, он пробормотал что-то успокаивая меня, а затем заговорил, чтобы отвлечь:

– Сколько тебе лет? Двенадцать?

– Почти пятнадцать.

Его голубые глаза заблестели.

– Что-то ты маленькая для пятнадцати лет.

– Ничего не маленькая, – возмутилась я. – Я в этом году в девятый класс перехожу. А тебе сколько лет?

– Семнадцать.

Уловив в его ответе насмешку, я вся подобралась, но, встретившись с Харди взглядом, заметила в его глазах озорные искорки. Никогда еще мне не доводилось испытывать на себе такое сильное обаяние, такое тепло и интерес ко мне со стороны другого человеческого существа. Все это, смешиваясь, рождает невысказанный вслух вопрос, который повисает в воздухе.

Такое случается, возможно, пару раз в жизни. Встречается тебе посторонний человек, и ты понимаешь, что тебе во что бы то ни стало нужно знать об этом человеке все.

– Сколько у тебя братьев и сестер? – спросил он.

– У меня никого нет. Я живу с мамой и ее бойфрендом.

– Завтра, если получится, я приведу к тебе познакомиться свою сестру Ханну. Она познакомит тебя с местными ребятами и расскажет, от кого держаться подальше. – Харди перестал лить воду на мои колени, которые теперь были розовыми и сияли чистотой как новенькие.

– А та девочка, с которой ты только что разговаривал? От нее нужно держаться подальше?

Мимолетная улыбка.

– Это Тамрим. Да, держись от нее подальше. Она не очень-то жалует других девчонок. – Он отошел выключить воду, а потом вернулся и встал рядом, возвышаясь надо мной, сидящей на ступеньке. Темно-каштановые волосы Харди упали ему на лоб. Мне захотелось откинуть их назад. Захотелось дотронуться до него, но то был не чувственный порыв, а удивление.

– Ну что, теперь домой? – спросил Харди, протягивая мне руку. Наши ладони встретились. Он поднял меня и, прежде чем отпустить, убедился, что я твердо стою на ногах.

– Пока нет. У меня поручение. Надо отнести чек мистеру Сэдлеку. – Я пощупала свой задний карман, проверяя, на месте ли чек.

Услышав это имя, Харди хмуро сдвинул свои темные брови.

– Я с тобой.

– Не надо, – ответила я, хотя его предложение вызвало во мне волну робкого восторга.

– Нет, пойду. Не следовало твоей маме посылать тебя в контору одну.

– Не понимаю почему.

– Поймешь, когда его увидишь. – Харди взял меня за плечи и внушительно проговорил: – Если тебе когда-нибудь понадобится зачем-либо пойти к Луису Сэдлеку, позови меня.

От его рук по моим плечам распространялось электричество. Я ответила, слегка задыхаясь:

– Мне не хотелось бы затруднять тебя.

– Ты меня этим не затруднишь. – Он еще с минуту продолжал смотреть на меня с высоты своего роста, а потом отступил на шаг.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны, – отозвалась я.

– Черт. – Он покачал головой и с язвительной ухмылкой ответил: – Никакой я не милый. Но и во всех остальных случаях, не связанных с питбулями мисс Марвы и Сэдлеком, за тобой должен кто-то присматривать.

Мы тронулись вдоль главной дороги. Подлаживаясь под меня, Харди делал короткие шажки. Когда же мы наконец стали попадать в ногу, я внезапно ощутила глубокое внутреннее удовлетворение. Вот так, бок о бок с ним, я могла бы идти вечно. Только считанное количество раз в моей жизни случались моменты, которые я проживала с такой полнотой, без затаившегося где-то ощущения одиночества.



Когда я снова заговорила, собственный голос показался мне каким-то томным, как будто мы лежали в сочной траве в тени дерева.

– А почему ты говоришь, что ты не милый?

Тихий горестный смешок.

– Потому что я нераскаявшийся грешник.

– И я тоже. – Это было, разумеется, неправдой, но если этот мальчик оказался нераскаявшимся грешником, то я тоже хотела быть такой.

– Нет, ты не такая, – сказал он с ленивой уверенностью.

– Как ты можешь это утверждать, когда не знаешь меня?

– Сужу по твоему виду.

Я бросила на него взгляд исподтишка. Меня так и подмывало спросить, что еще он заключил по моему виду, но побоялась, что и так уже знаю это. Растрепанные волосы, собранные в хвост, скромная длина моих шорт, большие очки и невыщипанные брови... в картину необузданных мальчишеских фантазий это, само собой, не вписывалось. Я решила переменить тему.

– А что, мистер Сэдлек такой противный? – спросила я. – Поэтому мне не следует ходить к нему одной?

– С тех пор, как эта стоянка трейлеров лет пять назад перешла к нему в наследство от родителей, он здесь женщинам проходу не даст, домогается каждой, которая только встречается ему на пути. Раз или два пытался приставать к моей матери, так я сказал ему: еще одно поползновение, и от него останется одно большое мокрое место отсюда и до самого Шугар-Ленда, уж я об этом позабочусь.

Я ни минуты не усомнилась в серьезности его заявления. Несмотря на свой юный возраст, Харди был достаточно рослым, чтобы здорово отметелить кого угодно.

Мы достигли красного кирпичного хозяйского дома, цеплявшегося к засушливому плоскому участку, как олений клещ. На стене, обращенной к главной дороге, была прибита большая черно-белая вывеска, возвещавшая: ПЕРЕДВИЖНЫЕ ДОМА РАНЧО БЛУБОННЕТ. Из-за вывески по бокам торчали пучки выцветших пластмассовых люпинов[1]. Вдоль по обочине дороги, как раз перед вывеской, тянулась процессия изрешеченных пулями садовых фигур розовых фламинго.

Мне тогда еще предстояло узнать, что некоторые обитатели прицепов, в том числе и сам мистер Сэдлек, имеют обыкновение ходить на соседское поле, чтобы попрактиковаться в стрельбе. Они палили в садовые фигуры фламинго, которые при каждом попадании качались и прогибались назад. Когда же какой-нибудь из фламинго превращался в бесполезное решето, его из стратегических соображений помещали у главного входа на стоянку как наглядное свидетельство меткости местных жителей.

В маленьком боковом окошке у входной двери висела табличка «ОТКРЫТО». Ободряемая надежным сопровождением Харди, я подошла к двери, предварительно постучалась и толкнула ее.

Уборщица-латиноамериканка драила пол у входа. Из кассетника в углу вырывались задорные, в ритме польки, звуки техасской музыки. Уборщица, подняв на нас глаза, быстро затараторила по-испански:

– Cuidado, el piso es mojado.

По-испански я знала всего несколько слов, а потому, совершенно не понимая, что она хочет сказать, виновато покачала головой. Но Харди не замедлил с ответом.

– Gracias, tendremos cuidados. – Он положил ладонь мне на спину. – Осторожно, пол мокрый.

– Ты говоришь по-испански? – слегка удивилась я. Его темные брови приподнялись.

– А ты нет?

Я сконфуженно покачала головой. Тот факт, что я вопреки происхождению не говорю на языке своего отца, у всех всегда вызывал смутное удивление.

В дверях конторы возникла высокая, тяжеловесная фигура. Луис Сэдлек на первый взгляд казался привлекательным мужчиной. Однако при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это лишь остатки былой красоты: на его лице и на теле лежала печать разложения – следствие привычки потворствовать своим слабостям. Полосатую ковбойку он носил навыпуск, пытаясь скрыть складку на талии. Ткань на его штанах выглядела дешевым полиэстером, однако сапоги были сшиты из окрашенной в синий цвет змеиной кожи. Ровные, правильные черты его лица портили багровые отеки вокруг шеи и на щеках.

Сэдлек посмотрел на меня с небрежной заинтересованностью, и его губы растянулись в сальной улыбочке. Сначала он обратился к Харди:

– Что за черномазенькая?

Краем глаза я увидела, как девушка-уборщица насторожилась и перестала тереть пол. Ей, наверное, достаточно часто приходилось слышать это слово в свой адрес, чтобы понимать, что оно значит.

Заметив, как Харди стиснул зубы и сжал кулаки, я поспешила заговорить:

– Мистер Сэдлек, я...

– Нe называйте ее так, – сказал Харди таким тоном, что мне стало не по себе.

Они с Сэдлеком твердо смотрели друг на друга с почти осязаемой враждебностью. Мужчина, уже давно переживший свой расцвет, и мальчишка, который еще не вступил в эту пору. Но завяжись драка, сомнений в ее исходе у меня не было.

– Я Либерти Джонс, – сказала я, пытаясь разрядить напряженную атмосферу. – Мы с мамой въезжаем в новый трейлер, – Я выудила из заднего кармана конверт и протянула его Сэдлеку. – Она просила меня передать вам.

Сэдлек взял у меня конверт и спрятал его в карман рубашки, неспешно ощупывая меня взглядом с головы до ног.

– Диана Джонс – твоя мама?

– Да, сэр.

– Как это у такой женщины родилась такая смуглая девчонка? Должно быть, у тебя отец мексиканец.

– Да, сэр.

Сэдлек, презрительно усмехнувшись, покачал головой. По его лицу снова поползла улыбка.

– Скажи своей маме, чтобы в следующий раз сама занесла чек за ренту. Скажи ей, мне нужно кое о чем с ней потолковать.

– Хорошо. – Торопясь как можно скорее отделаться от него, я потянула Харди за неподатливую руку. В последний раз бросив на Луиса Сэдлека угрожающий взгляд, Харди наконец последовал за мной к двери.

– Зря ты, девочка, водишься с такими, как Кейтсы, – бросил Сэдлек нам вслед. – От них одни неприятности. И Харди – худший из всех.

Пообщавшись с ним лишь минуту, я чувствовала себя так, словно погрузилась по уши в кучу мусора. Обернувшись, я с изумлением посмотрела на Харди.

– Вот придурок, – сказала я.

– Да уж.

– А у него жена и дети есть?

Харди покачал головой:

– Насколько я знаю, он дважды разведен. Некоторые женщины в городе его как будто считают завидным женихом. Так, глядя на него, не скажешь, но кое-какие деньжата у него водятся.

– Доходы от стоянки трейлеров?

– Да, и еще кое-какой побочный бизнес, а может, и не один.

– Какой побочный бизнес?

Харди невесело рассмеялся:

– Лучше тебе не знать.

В задумчивом молчании мы подошли к перекрестку внутри нового кольца. Теперь, с наступлением вечера, сквозь тонкие стены фургонов наружу просачивались голоса и звуки работающих телевизоров, запахи готовящейся еды. Белое солнце, медленно истекая кровью, легло на линию горизонта, постепенно пропитывая все небо насквозь пурпуром, оранжевыми и малиновыми тонами.

– Здесь? – спросил Харди, останавливаясь перед нашим белым прицепом с аккуратной окантовкой из алюминия.

Я кивнула, не дожидаясь, пока в окне кухоньки появится абрис маминого профиля.

– Да, здесь, – с облегчением подтвердила я. – Спасибо.

Я стояла, глядя на Харди снизу вверх сквозь свои очки в коричневой оправе, а он протянул руку и откинул выбившуюся из моего хвоста прядь волос. Огрубелый кончик его пальца с жесткой нежностью прошелся по моим волосам, как щекочущее прикосновение шершавого кошачьего языка.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь? – сказал он, разглядывая меня. – Сычика-эльфа.

– Такого не бывает, – сказала я.

– Бывает. Они водятся в основном на юге в долине реки Рио-Гранде. Но нет-нет да и доберется какой-нибудь сычик до наших краев. Я одного такого видел. – Харди, раздвинув большой и указательный пальцы, показал расстояние в пять дюймов. – Они вот такусенькие. Прелестные такие маленькие птички.

– Я не маленькая, – запротестовала я.

Харди улыбнулся. На меня легла его тень, закрывая глаза от слепящих лучей заходящего солнца. Я чувствовала внутри какое-то незнакомое волнение. Хотелось шагнуть в эту тень глубже, так чтобы прикоснуться к его телу, ощутить на себе его руки.

– А Сэдлек, знаешь ли, был прав, – проговорил Харди.

– Насчет чего?

– От меня одни неприятности.

Я это знала. Это знали мое разбушевавшееся сердце, мои подгибающиеся колени и тело, по которому разливалось тепло.

– Я люблю неприятности, – выдавила из себя я, и в воздухе тут же заклубился его смех.

Широко, грациозно шагая, он двинулся прочь, постепенно превращаясь в одинокий темный силуэт. Я вспомнила его сильные руки, которые почувствовала, когда он поднимал меня с земли. Я смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду. В сведенном судорогой горле запершило, как после ложки теплого меда.

Закат завершился длинной расщелиной в небе на горизонте, через которую проникал свет, будто небо – огромная дверь, приоткрыв которую Господь бросает на Землю последний взгляд. «Спокойной ночи, Уэлком», – сказала я про себя и вошла в фургон.

Глава 2

Дома приятно пахло новой пластмассой и новым ковровым покрытием. Это был четырнадцатифутовый прицеп с двумя спальнями и забетонированным патио позади. Мне разрешили самой для своей комнаты выбрать обои – букетики розовых роз с вплетенными в них синими ленточками по белому полю. Мы никогда прежде не жили в доме на колесах и до переезда в Уэлком снимали дом в Хьюстоне.

Мамин друг Флип, как и прицеп, был новым приобретением Он получил это прозвище благодаря привычке постоянно перескакивать с одного телеканала на другой[2], что поначалу не беспокоило, но некоторое время спустя стало просто бесить. В присутствии Флипа смотреть передачу дольше пяти минут было невозможно.

Я так никогда и не поняла, зачем мама пустила его к нам жить: Флип абсолютно ничем не отличался от ее остальных любовников. Он напоминал дружелюбного огромного ленивого пса-симпатягу с наметившимся пивным брюшком, с лохматыми длинными патлами на шее и безмятежной улыбкой. С самого первого дня мама содержала его на свою зарплату рецепционистки в местной компании, занимающейся проверкой полноценности права собственности на недвижимость. Флип же никогда не работал, и хоть никаких возражений против работы не имел, мысль о том, чтобы ее искать, вызывала в нем стойкое отвращение – обычное дело среди реднеков[3].

Но Флип все равно мне нравился, потому что мог рассмешить маму. Звуки ее ускользающего смеха были очень дороги мне. Если б только можно было поймать ее смех, заключить его в керамический сосуд и хранить там вечно!

Я вошла в дом. Флип валялся на диване с пивом, а мама расставляла банки в кухонном шкафу.

– Привет, Либерти, – приветствовал меня Флип.

– Привет, Флип. – Я прошла в кухню, чтобы помочь матери. Ее гладкие светлые волосы сияли, освещенные дневной лампой. Мама была блондинкой с тонкими чертами лица, загадочными зелеными глазами и трогательным ртом. О ее поразительном упрямстве намекала лишь резкая, четкая линия подбородка, заостренного, как нос старинного корабля.

– Либерти, ты отдала чек мистеру Сэдлеку?

– Да. – Взяв пакеты с пшеничной и кукурузной мукой и сахаром, я убрала их в буфет. – Мам, он конченый придурок. Обозвал меня черномазой.

Мама резко развернулась ко мне лицом. Ее глаза метали молнии, лицо пошло красными пятнами.

– Вот скотина! – воскликнула она. – Надо же! Флип, ты слышал, что говорит Либерти?

– Нет.

– Он назвал мою дочь черномазой.

– Кто?

– Луис Сэдлек. Управляющий ранчо. Флип, оторви наконец от дивана свою задницу и пойди поговори с ним. Сейчас же! Скажи, что если он еще хоть раз сделает это...

– Милая, сейчас это слово уже ничего такого не означает, – запротестовал Флип. – Так уже все говорят. Без всякой задней мысли.

– Не смей оправдывать его! – Мама обняла и прижала меня к себе, словно бы защищая. Удивленная ее бурной реакцией (ведь меня, в конце концов, так обзывали не в первый раз и, уж конечно, не в последний), я еще с минуту оставалась в ее объятиях, а потом высвободилась.

– Да я не переживаю, мам, – сказала я.

– Всякий, кто так говорит, доказывает лишь, что сам он тупая скотина, – отчеканила она. – В мексиканцах ничего дурного нет. Ты сама знаешь. – Мама огорчилась за меня больше, чем я.

Я всегда остро сознавала, что не похожа на маму. Стоило нам с ней где-нибудь появиться, как нас начинали с любопытством разглядывать. Мама беленькая, словно ангелочек, а я – черноволосая, явно из латиносов. Я уже давно смирилась с этим. Быть мексиканкой наполовину – все равно что быть ею на сто процентов. А потому меня неизбежно будут обзывать черномазой, хотя я коренная американка и Рио-Гранде толком не видела.

– Флип, – не унималась мама, – ты идешь или нет?

– Не надо, – сказала я, жалея, что рассказала ей. Трудно было представить себе, как это Флип будет утруждаться из-за того, что явно считает ерундой.

– Милая, – запротестовал Флип, – не вижу смысла ссориться с хозяином в первый же день...

– Смысл в том, что ты должен быть мужиком и постоять за мою дочь. – Мама метнула в него гневный взгляд. – Я сама сделаю это, черт возьми.

С дивана донесся протяжный страдальческий стон, но никакого движения, кроме нажатия большим пальцем на кнопку пульта дистанционного управления, не последовало.

Я забеспокоилась:

– Мам, ну не надо. Флип прав, это ничего такого не значило. – Я чувствовала каждой клеточкой своего тела, что маму следует держать от Луиса Сэдлека подальше.

– Ничего, я быстро, – с каменной непреклонностью сказала мама, разыскивая свою сумочку.

– Мам, ну пожалуйста, ну я прошу тебя. – Я лихорадочно пыталась придумать способ отговорить ее от этой затеи. – Пора ужинать. Я хочу есть. Я действительно ужасно хочу есть. Давай поедим, а? Давайте разведаем, где в городе кафетерий. – Я знала, что все взрослые, в том числе и мама, любят ходить в кафетерий.

Мама, остановившись, взглянула на меня. Ее лицо смягчилось.

– Ты же терпеть не можешь питаться в кафетерии.

– А я стала входить во вкус, – не сдавалась я. – Мне уже нравится есть с подносов с разными отделениями. – Заметив обозначившуюся на ее лице улыбку, я прибавила: – Если повезет, сегодня для пожилых будут скидки, и нам удастся накормить тебя за полцены.

– Ах ты, нахалка! – воскликнула мама, внезапно расхохотавшись. – Да я чувствую себя пожилой после переезда. – Решительно войдя в большую комнату, она выключила телевизор и заслонила собой гаснущий экран. – Флип, подъем.

– Я же пропущу «Рестлингманию», – запротестовал он, садясь на диване. Его косматые патлы с одной стороны примялись от лежания на подушке.

– Ничего, от начала до конца ты все равно ее не посмотришь, – сказала мама. – Немедленно вставай, Флип... а не то я спрячу от тебя пульт на целый месяц.

Тяжко вздохнув, Флип поднялся с дивана.

На следующий день я познакомилась с сестрой Харли Ханной, на год младше меня, но почти на целую голову выше. У нее были по-атлетически длинные руки и ноги – характерная для всех Кейтсов черта. Она была скорее яркой, чем красивой.

Все Кейтсы были физически развитыми, любили соревнования и озорные выходки – полная мне противоположность. Ханну, единственную дочь в семье, приучили ничего не бояться и не жалея головы ввязываться в любую авантюру, какой бы невероятной она ни представлялась. Подобное безрассудство вызывало во мне восхищение, хотя сама я была далека от этого. Ханна наставляла меня, что там, где жизнь лишена приключений, их нужно искать.

Своего старшего брата Ханна просто обожала и говорить о нем любила почти так же, как я любила о нем слушать. Она сообщила, что Харди закончил учебу в прошлом году, но встречался со старшеклассницей по имени Аманда Татум. Девчонки за ним бегали уже с двенадцати лет. Харди занимался изготовлением и починкой колючей проволоки для местных фермеров и оплатил в рассрочку мамин пикап. До того как порвать какие-то там коленные связки, он играл защитником в футбольной команде, а дистанцию в сорок ярдов преодолевал за 4,5 секунды. Он умел подражать почти любой, какую ни назови, птице в Техасе от синицы до дикой индейки. И по-доброму относился к Ханне и двум своим младшим братьям.

Ханну, имеющую такого брата, как Харди, я считала самой счастливой девчонкой на свете. Я завидовала ей, несмотря на нужду, в которой жила их семья. Быть единственным ребенком мне никогда не нравилось. Всякий раз, как меня приглашали на обед в дом каких-нибудь друзей, я ощущала себя пришельцем на чужой земле, примечала, что и как делается, жадно ловила каждое сказанное слово. Наша с мамой жизнь текла скучно и однообразно, и, хоть мама уверяла, будто два человека это тоже семья, мне это казалось ненормальным.

Я всегда тосковала по настоящей полноценной семье. Все мои знакомые общались с дедушками и бабушками, троюродными и четвероюродными братьями и сестрами и даже с совсем дальними родственниками, с которыми раза два в год собирались вместе. Я своих родственников не знала. Папа, как и я, был единственным ребенком, а его родители умерли. Их род Хименесов из поколения в поколение жил в округе Либерти. Собственно, так я и получила свое имя – я родилась в городе Либерти, что на северо-востоке от Хьюстона. Хименесы обосновались там еще в девятнадцатом веке, когда мексиканские территории стали доступны для поселенцев. Позже Хименесы переименовали себя в Джонсов, и кто-то умер, а кто-то, распродав владения, переехал.



Таким образом, родственники у нас оставались только с маминой стороны. Но каждый раз, как я спрашивала ее о них, она замыкалась в себе и отмалчивалась, а порой резко обрывала меня, отсылая пойти погулять. Как-то после этого я даже видела, как она плакала, сидя на кровати и ссутулив плечи, словно под тяжестью какого-то невидимого груза. Больше я ее о родственниках не расспрашивала. Но ее девичья фамилия была мне известна – Труитт. Интересно, думала я, знают ли Труитты о моем существовании.

Больше всего, однако, меня интересовало, что такого натворила мама, что ее собственная семья от нее отвернулась.

Невзирая на мои опасения, Ханна настаивала, чтобы я пошла познакомиться с мисс Марвой и ее питбулями. Не помогли даже мои уверения, что я из-за этих собак от страха чуть жизни не лишилась.

– Тебе лучше подружиться с ними, – предупредила Ханна. – Они еще раз могут вырваться и выбежать за ворота, но, уже познакомившись с тобой, тебя не тронут.

– Хочешь сказать, они съедают только посторонних?

Свою трусость в данных обстоятельствах я считала вполне обоснованной, но Ханна только закатила глаза:

– Не будь трусихой, Либерти.

– Ты знаешь, чем грозит собачий укус? – с возмущением спросила я ее.

– Нет.

– Кровопотерей, повреждением нерва, столбняком, бешенством, инфекцией, ампутацией...

– Ужас, – восхищенно отозвалась Ханна.

Мы шли по главной дороге стоянки, поднимая кроссовками облачка пыли и расшвыривая камешки. Наши непокрытые головы нещадно палило солнце, оставляя в местах проборов тонкие полоски ожогов. Когда мы приблизились к участку Кейтсов, я увидела Харди. Он мыл свою старую синюю машину, и его голая спина и плечи блестели, точно новенькое пенни. На нем были джинсовые шорты, вьетнамки и «авиаторские» солнечные очки. Он улыбнулся, на его загорелом лице сверкнули белые зубы, и у меня где-то в солнечном сплетении сладко заныло.

– Привет, – поздоровался Харди. Он смывал с машины хлопья мыльной пены, слегка прикрывая большим пальцем выходное отверстие шланга, чтобы увеличить напор. – Что думаете делать?

Ханна ответила за нас обеих:

– Я хочу, чтобы Либерти подружилась с питбулями мисс Марвы, но она боится.

– Ничего не боюсь, – возразила я, слукавив, но уж очень мне не хотелось выставлять себя перед Харди трусихой.

– Ты же только что расписывала, к чему может привести собачий укус, – заметила Ханна.

– Это еще не значит, что я боюсь, – защищалась я. – Это значит, что я просто хорошо информирована.

Харди предостерегающе посмотрел на сестру:

– Ханна, нельзя принуждать человека к такому делу, пока он не готов. Пусть Либерти сама решит, когда сделать это.

– Я хочу сейчас, – настаивала я, в угоду собственной гордости игнорируя всякий здравый смысл.

Харди отошел в сторону завернуть кран шланга, затем снял с располагавшейся рядом вешалки для белья белую футболку и натянул се на себя.

– Я с вами. Мисс Марва тут все ходила за мной, упрашивала, чтобы я отвез кое-какие ее работы в картинную галерею.

– Она художница? – поинтересовалась я.

– О да, – ответила Ханна. – Мисс Марва рисует люпины. У нее здорово получается, правда, Харди?

– Да, – подтвердил он, тихонько дернув сестру за одну из косичек.

Я наблюдала за Харди и ощущала все ту же непонятную тоску, что и раньше при встрече с ним. Хотелось стать к нему поближе, почувствовать запах его кожи под выцветшей джинсовой тканью.

Когда Харди заговорил со мной, его голос, как мне показалось, чуть изменился.

– Как твои коленки, Либерти? Болят?

Я молча отрицательно помотала головой, в ответ на проявленный им интерес чуть не задрожав, словно потревоженная гитарная струна.

Он протянул ко мне руку и, помедлив мгновение, снял с моего обращенного к нему лица очки в коричневой оправе. Линзы, как всегда, были грязные и залапанные.

– Как ты через них что-то еще видишь? – удивился он. Я пожала плечами и улыбнулась, глядя на притягательное расплывчатое пятно его лица надо мной.

Харди протер стекла краем своей футболки и, прежде чем вернуть мне, придирчиво осмотрел их.

– Ну, пойдемте, провожу вас к мисс Марве. Интересно посмотреть, как она встретит Либерти.

– Она добрая? – Я двинулась по правую сторону от него, а Ханна – по левую.

– Добрая, если ты ей нравишься, – ответил Харди.

– А старая? – спросила я, вспоминая злобную тетку у нас в Хьюстоне, которая гонялась за мной с палкой, если моя нога наступала на ее тщательно возделываемый палисадник. Не очень-то я любила стариков. Те немногие, которых я знала, были либо вредные и неповоротливые, либо хлебом не корми обожали поговорить о своих болячках.

Вопрос рассмешил Харди.

– Точно не знаю. Сколько ее помню, ей все пятьдесят девять.

Пройдя четверть мили по дороге, мы подошли к трейлеру мисс Марвы, который я узнала бы и без посторонней помощи: с заднего двора за оградой из рабицы доносился лай двух дьявольских отродий. Они чуяли, что я иду. Мне тут же сделалось не по себе, по спине пробежал холодок, тело покрылось испариной, а сердце так оглушительно стучало, что я ощущала его биение даже в своих покрытых ссадинами коленках.

Я остановилась как вкопанная, и Харди, задержавшись, насмешливо улыбнулся:

– Либерти, не из-за тебя ли собаки так разошлись?

– Они не могут учуять страх, – ответила я, прикованная взглядом к углу обнесенного оградой двора, где рвались и метались с пеной у рта питбули.

– Ты же вроде говорила, что не боишься собак, – сказала Ханна.

– Обычных – не боюсь. Но злые бешеные питбули – совсем другое.

Харди рассмеялся. Он положил свою теплую руку мне на шею сзади и, успокаивая, сжал ее.

– Пойдем к мисс Марве. Она тебе понравится. – Харди снял солнечные очки и обратил на меня улыбающиеся голубые глаза. – Обещаю.

В фургоне сильно пахло табачным дымом, цветочной водой и еще чем-то вкусным из духовки. Казалось, каждого квадратного дюйма жилища коснулась рука художника. Расписанные вручную вентиляторы в крыше, сплетенные из акриловой пряжи крышки матерчатых коробок, рождественские узоры, вязаные коврики и всех размеров и форм холсты без рам с изображениями люпинов.

Посреди всего этого хаоса стояла полная маленькая женщина с начесом-муравейником идеальной формы. Волосы были выкрашены в какой-то красноватый цвет, аналогов которого я никогда не встречала в природе. Лицо женщины покрывала сетка мелких и глубоких морщин, которые находились в постоянном движении, подстраиваясь под ее оживленную мимику. Взгляд был живой и настороженный, как у ястреба. Мисс Марва, может, и была старой, но уж неповоротливой ее точно не назовешь.

– Харди Кейтс, – проскрежетала она огрубевшим от никотина голосом, – я ждала, что ты заберешь мои картины два дня назад.

– Да, мэм, – кротко сказал Харди.

– Ну, мальчик мой, и что ты скажешь в свое оправдание?

– Я был очень занят.

– Если уж заявляешься с опозданием, Харди, то потрудись хотя бы изобрести нестандартное объяснение. – Ее внимание переключилось на нас с Ханной. – Ханна, что это за девочка с тобой?

– Это Либерти Джонс, мисс Марва. Они с мамой только что въехали в новый трейлер внутри новой дороги.

– Вы с мамой вдвоём? – спросила мисс Марва, поджав рот, словно только что проглотила горсть жареных пикулей.

– Нет, мэм. С нами еще мамин друг. – Поощряемая расспросами мисс Марвы, я рассказала все о Флипе, о том, что он вечно переключает телевизор с одного канала на другой, о том, что мама овдовела, и о том, что я пришла заключить мир с питбулями после того, как они, убежав из-за ворот, до смерти напугали меня.

– Негодники, – без выражения проговорила мисс Марва. – От них больше беспокойства, чем толку. Но они нужны мне для компании.

– А чем вас не устраивают кошки? – спросила я.

Мисс Марва решительно покачала головой:

– Я давно отказалась от кошек. Кошки привязываются к месту, собаки – к людям.

Мисс Марва, слегка подталкивая, повела нас троих в кухню и перед каждым поставила тарелку с большущим куском торта «Красный бархат». Харди с набитым ртом сообщил мне, что мисс Марва готовит лучше всех в Уэлкоме. По его словам, торты и пирожные мисс Марвы каждый год выигрывали трехцветную ленточку на выставке в округе, пока руководство не попросило ее отказаться от участия, чтобы дать другим шанс на победу.

Такого вкусного торта «Красный бархат», как у мисс Марвы, я никогда не пробовала. На пахте, с какао и добавлением красных пищевых красителей, он горел, как красный светофор, а сверху был покрыт слоем крема толщиной с дюйм.

Мы поглощали этот торт, как голодные волки, и, подбирая крошки, так яростно скоблили вилками желтые тарелки, что чуть не сковырнули с них слой. Я еще чувствовала во рту сладкий вкус крема, когда мисс Марва подвела меня к банке с собачьими печеньями, стоявшей на краю кухонной стойки.

– Отнеси пару печений собакам, – проинструктировала меня она, – и скорми их им через ограду. Покормишь их – они мигом к тебе проникнутся.

Я с трудом сглотнула. Торт в желудке разом превратился в кирпич. Видя выражение моего лица, Харди тихо сказал:

– Не бойся.

Перспектива оказаться лицом к лицу с питбулями не очень-то вдохновляла, но если это обещало еще несколько минут рядом с Харди, то я и к стаду разбушевавшихся лонгхорнов вышла бы. Запустив руку в банку, я взяла два печенья в форме косточки, которые в моей влажной ладони сразу же стали липкими. Ханна осталась в прицепе помочь мисс Марве сложить ее работы в коробку, принесенную из винного магазина.

Как только Харди подвел меня к воротам, воздух наполнился сердитым лаем. Собаки скалили зубы и рычали, прижав уши к пулевидным головам. Кобель был черно-белым, а сука желтовато-коричневой. Интересно, недоумевала я, неужели их так тянет изводить меня, что они ради этого даже покинули тень возле трейлера.

– А они не вырвутся из-за ограды? – спросила я, держась так близко к Харди, что он почти спотыкался об меня. Энергия собак била фонтаном. Они так неистовствовали, что казалось, хотели перепрыгнуть через ворота.

– Ни за что, – с ободряющей уверенностью сказал Харди. – Я сам делал эти ворота.

Я с опаской покосилась на разъяренных собак.

– Как их зовут? Псих и Киллер?

Харди покачал головой:

– Кекс и Твинки[4].

Я от изумления раскрыла рот:

– Шутишь.

По губам Харди пробежала улыбка.

– Нисколько.

Если мисс Марва дала им имена десертов, пытаясь придать привлекательности, то ее надежды не оправдались. Глядя на меня, собаки истекали слюной и клацали зубами, точно перед связкой сосисок.

Тоном, не допускающим возражений, Харди приказал им замолчать и вести себя прилично, если они не хотят неприятностей, а также сесть. Последняя команда была выполнена лишь частично: Кекс с неохотой опустил зад на землю, а Твинки с вызывающим неповиновением осталась стоять. Тяжело дыша и открыв пасти, парочка смотрела на нас глазами, похожими на черные пуговицы.

– А теперь, – начал Харди, – протяни на ладони печенье черному псу. В глаза ему не смотри. И не делай резких движений.

Я переложила печенье в левую ладонь.

– Ты левша? – спросил Харди с дружеским интересом.

– Нет. Но если эту руку откусят, то останется правая, чтобы писать.

Низкий смешок.

– Тебя не укусят. Смелее.

Я остановила взгляд на блошином ошейнике на шее у Кекса и начала протягивать руку с печеньем к железной сетке, разделявшей нас с псом. Собака увидела угощение и напружинилась в ожидании. Правда, что его привлекало – печенье в моей руке или что другое, – к сожалению, оставалось под вопросом. В последний момент, смалодушничав, я отдернула руку.

В горле Кекса засвистел жалобный вой, а Твинки несколько раз коротко гавкнула. Я бросила на Харди смущенный взгляд, думая, что он посмеется надо мной. Но он, не говоря ни слова, одной рукой твердо обхватил меня за плечи, а другой поймал мою ладонь и аккуратно сжал ее в своей, как птичку колибри. Вместе мы протянули печенье ожидавшей его собаке, которая моментально с чавканьем заглотнула его и завиляла прямым, как карандаш, хвостом. От собачьего языка на моей ладони остался слюнявый след, и я вытерла руку о шорты. Когда я давала печенье Твинки, Харди тоже держал меня за плечи.

– Вот и умница, – тихо похвалил меня он. Коротко пожав мои плечи, он выпустил меня, но я и после этого продолжала ощущать давление его руки. Бок, которым я прижималась к нему, был теплым. Мое сердце забилось в новом ритме, и каждый вдох вызывал в легких приятную боль.

– Все равно я их боюсь, – сказала я, глядя, как пара зверюг вернулась к трейлеру и тяжело шлепнулась на землю в тени.

Продолжая стоять ко мне лицом, Харди положил руку поверх ограды, слегка на нее облокотившись. Он смотрел на меня так, словно его что-то притягивало в моем лице.

– Бояться не всегда плохо, – мягко сказал он. – Страх может способствовать продвижению вперед. Помогает справиться с задачей.

Мы замолчали, но наступившее молчание было не таким, как бывало раньше, – оно было каким-то теплым и выжидающим.

– А чего боишься ты? – осмелилась спросить я.

В глазах Харди мелькнуло удивление, точно ему такого вопроса никогда прежде не задавали. Мне на мгновение показалось, он не ответит. Но Харди медленно выдохнул и, оторвав от меня глаза, принялся блуждать взглядом по стоянке.

– Оставаться здесь, – наконец сказал он. – Оставаться здесь до тех пор, пока я уже не смогу прижиться где-нибудь еще.

– А где ты хочешь прижиться? – почти шепотом проговорила я.

Его выражение мигом изменилось, и в глазах заплясали веселые искорки.

– Везде, где я не нужен.

Глава 3

Почти все лето я провела с Ханной, участвуя в ее разнообразных затеях, которые в итоге оказывались ерундой, но удовольствия от этого доставляли ничуть не меньше. Мы гоняли на велосипедах в город, исследовали овраги и поля, входы в пещеры или, сидя в комнате у Ханны, слушали «Нирвану». Харди, к моему разочарованию, я видела редко: он все время работал. Или бедокурил, как, сокрушаясь, говорила мисс Джуди.

Желая знать, как это можно набедокурить в таком городке, как Уэлком, я вытянула у Ханны всю возможную информацию. Мнение о том, что Харди Кейтс – бедовый парень и рано или поздно нарвется на крупные неприятности, разделяли, кажется, все. Его грехи до сих пор едва ли были серьезными и ограничивались небольшими шалостями и мелкими проделками, которые выдавали дремлющий в нем взрывоопасный темперамент, скрывавшийся под его добродушной внешностью. Ханна взахлеб сообщила, что Харди видели с девочками много старше его, поговаривали даже о его связи с какой-то взрослой женщиной в городе.

– Он когда-нибудь влюблялся? – не выдержала и поинтересовалась я, на что Ханна ответила отрицательно: любовь, по словам Харди, последнее, что ему нужно. Она помешала бы претворению в жизнь его намерения – уехать из Уэлкома, как только Ханна с братьями подрастут и смогут реально помогать матери, мисс Джуди.

Уму непостижимо, как это у такой женщины, как мисс Джуди, родились такие дети, с которыми сладу нет. Это была дисциплинированная женщина, и создавалось впечатление, что к любым удовольствиям она относится с подозрением. При взгляде на ее костлявое лицо вспоминались весы из инвентаря старого золотодобытчика, на чашах которых балансировали, уравновешивая друг друга, кротость и болезненная гордость. Мисс Джуди была высокой и хрупкой на вид, с запястьями, которые, казалось, можно было переломить, как тополиные веточки. И являлась живым доказательством того, что тощим поварам доверять нельзя. Приготовить обед, по ее представлению, означало вскрыть банки консервов и выбрать из холодильника все оставшиеся там огрызки овощей. Ни увядшая морковка, ни превратившийся в окаменелость стебелек сельдерея не оставались за пределами ее внимания.

После одного такого угощения, состоявшего из объедков болонской колбасы, смешанных с зеленой консервированной фасолью и поданных на подогретых хлебцах, а также десерта из тостов, намазанных сладкой пастой, я стала, едва заслышав громыхание сковородок на кухне, сразу же исчезать. Самое удивительное заключалось в том, что младшие Кейтсы, по всей видимости, даже не замечали, до чего ужасна эта еда. Каждый флюоресцирующий завиток макарон, каждый непонятный застывший в желе кусок, каждая капелька жира и каждый хрящик сметались с тарелок в пять минут.

По субботам Кейтсы обедали вне дома, но не в местном мексиканском ресторане или кафетерии. Они ходили в мясную лавку Эрла, где мясник сваливал не распроданные за день остатки и обрезки – сосиски, хвосты, ребра, внутренности поросячьи уши – в одну большую металлическую бочку. «Все что хочешь, только не хрюкает», – с улыбкой говорил Эрл – необъятный мужчина с ручищами размером с бейсбольные рукавицы и красным, точно свежая ветчина, лицом.

Так вот, собрав в кучу все то, что не удалось продать, Эрл наполнял бочку водой и все это варил, после чего за двадцать пять центов оттуда можно было выбирать себе все, что душа пожелает. Эрл клал облюбованный вами кусок на обрывок толстого пергамента с ломтиком хлеба от миссис Берд, и вы поедали свою порцию за покрытым линолеумом столиком в углу. В мясной лавке все шло в дело. Когда же из металлической бадьи выбиралось все возможное, Эрл в очередной раз собирал остатки, перемалывал их, добавив туда ярко-желтой кукурузной муки, и продавал это в качестве корма для собак.

Кейтсы были бедны как церковные мыши, но белой голытьбой их никто никогда не называл. Мисс Джуди была уважаемой набожной женщиной, сумевшей поднять свое семейство до уровня белых бедняков. Разница между белой голытьбой и белыми бедняками весьма зыбкая, но если вы белый бедняк, в Уэлкоме перед вами открыты многие двери, которые закрыты перед белой голытьбой.

Жалованья мисс Джуди, служившей делопроизводителем у единственного в Уэлкоме дипломированного бухгалтера, вместе со скудным доходом Харди едва хватало, чтобы платить за крышу над головой. Когда я поинтересовалась у Ханны, где же их папа, она ответила, что он сидит в тюрьме города Тексаркана, правда, выяснить, за что, мне так и не удалось.

Возможно, тяжелое прошлое семьи и явилось причиной, заставившей мисс Джуди установить бесспорный рекорд по посещениям храма. Каждое воскресное утро и вечер среды ее можно было видеть в церкви на одной из первых трех скамей, где присутствие Господа ощущалось с наибольшей силой. Подобно многим обитателям Уэлкома, мисс Джуди судила о человеке на основе его вероисповедания. Поэтому мое признание в том, что мы с мамой в церковь не ходим, привело ее в замешательство.

– Да, но кто ты все-таки? – пытала меня она, пока я не выдала, что, по-моему, я отошедшая от церкви баптистка.

Это признание повлекло за собой другой коварный вопрос:

– Из прогрессивных или реформатов?

Смутно представляя себе разницу между первым и вторым, я брякнула, что, по-моему, мы с мамой прогрессивные баптисты. Лоб мисс Джуди нахмурился. Она сказала, что в таком случае нам следует ходить в Первую Баптистскую церковь на Мейн, хотя, насколько она поняла, у них во время воскресной службы на первом плане выступления рок-групп и хора девочек.

Позже, пересказывая этот разговор мисс Марве, я возмущалась: «Я же сказала «отошедшая от церкви», а это означает, ходить в церковь я не обязана». Однако мисс Марва на это возразила, что в Уэлкоме не существует такого понятия, как «отошедшая от церкви», и что я могу ходить с ней и ее другом Бобби Рэем во внеконфессиональную церковь «Агнец Божий» на Саут-стрит, поскольку хоть там играют на гитаре вместо органа и практикуется открытое причащение, зато потлак[5] у них самый лучший в Уэлкоме.

Мама против моих посещений церкви с мисс Марвой и Бобби Рэем не возражала, заметив, правда, что сама она, пожалуй, еще какое-то время побудет «отошедшей от церкви» Вскоре у меня вошло в привычку по воскресеньям ровно в восемь приходить к трейлеру мисс Марвы, съедать на завтрак запеканку с колбасой или блинчики с орехами пекан, а затем с мисс Марвой иБобби Рэем отправляться в «Агнец Божий».

Живя в одиночестве, без детей, мисс Марва решила взять меня под свое крыло. Узнав, что единственное мое хорошее платье мне стало мало, она предложила сшить новое. Целый час я с удовольствием копалась в отрезах дешевой ткани, которые она хранила в своей швейной комнате, пока не отыскала рулон красной материи в мелкий желто-белый цветочек. За каких-то пару часов мисс Марва соорудила мне на скорую руку простенькое платьице без рукавов с овальным вырезом. Я примерила его перед продолговатым зеркалом на двери ее спальни. Платье, к моему восторгу, выгодно подчеркивало изгибы моего еще не оформившегося юношеского тела и немного взрослило.

– О, мисс Марва, – радостно воскликнула я, обвивая руками ее крепкую фигуру, – вы лучше всех! Огромное вам спасибо. Тысяча благодарностей.

– Пустяки, – отозвалась она. – Не могу же я взять в церковь девочку в штанах.

Неся платье домой, я по наивности думала, что мама обрадуется подарку. Но она вместо этого завелась и разразилась целой тирадой по поводу благотворительности и сующих свой нос куда не следует соседей. Она буквально тряслась от злости и вопила, пока я не разрыдалась, а Флип не вышел из прицепа за пивом. Я протестовала, говоря, что это подарок, что у меня нет ни одного платья и что я ни за что на свете, хоть режь меня, с ним не расстанусь. Но мама вырвала у меня подарок из рук, запихнула его в пластиковый пакет из бакалеи и, возмущенная до глубины души, вышла из дома и решительно направилась к трейлеру мисс Марвы.

Я плакала в три ручья, до изнеможения, решив, что мне теперь запретят ходить к мисс Марве. Ну почему, думала я, почему у меня самая эгоистичная на свете мама, для нее гордость важнее душевного благополучия собственной дочери. Ведь каждый знает: девочкам появляться в храме в брюках нельзя, а стало быть, я из-за этого навсегда останусь нехристем, буду жить без Бога и – что самое скверное – без самого лучшего в городе потлака.

Однако с мамой за то время, что она отсутствовала, что-то произошло. Когда она вернулась, ее лицо обрело умиротворенное выражение, а голос стал спокойным. С красными, будто от слез, глазами, она держала в руках мое новое платье.

– Вот, Либерти, – смущенно сказала она, всучив мне хрустящий пакет. – Можешь взять платье. Иди сунь его в стиральную машину да добавь ложку питьевой соды, чтобы отбить запах сигаретного дыма.

– Ты... ты разговаривала с мисс Марвой? – робко спросила я.

– Да, разговаривала. Она славная женщина, Либерти. – Ее губы чуть тронула грустная улыбка. – Чудаковатая, но славная.

– Значит, мне можно ходить с ней в церковь?

Мама подобрала свои длинные белокурые волосы сзади на шее и перехватила их резинкой. Затем, повернувшись, прислонилась к углу спиной и задумчиво посмотрела на меня.

– Ничего дурного от этого, конечно, не будет.

– Да, мэм, – согласилась я.

Мама развела в стороны руки, и я тут же, повинуясь ее безмолвному призыву, поспешила крепко прильнуть к ней всем телом. Нет на свете ничего лучше маминых объятий. Я чувствовала, как ее губы прижались к моей макушке и как нежно задвигалась ее щека, расплываясь в улыбке.

– У тебя папины волосы, – тихо сказала мама, поглаживая мои чернильные спутанные космы.

– Жаль, что не твои, – отозвалась я приглушенным голосом, который тонул в хрупком мягком теле мамы. Я с упоением вдыхала исходящий от нее восхитительный аромат чая, кожи и какой-то душистой пудры.

– Не говори так, у тебя прекрасные волосы, Либерти.

Я стояла тихо, прижимаясь к ней, желая, чтобы так было всегда. Мамина грудь под моим ухом вздымалась и опускалась, а голос отдавался низким приятным гудением.

– Малыш, я знаю, ты не поняла, почему я так взвилась из-за этого платья. Просто... не нужно, чтобы люди думали, будто ты нуждаешься в чем-то, чего я не могу тебе дать.

Меня так и подмывало сказать: «Но ведь я действительно в нем нуждаюсь». Но я только сжала губы и, не говоря ни слова, кивнула.

– Я решила, что Марва дала тебе его из жалости, – продолжила мама. – Но теперь я знаю, что это дружеский подарок.

– Не понимаю, что в этом такого, – буркнула я.

Мама немного отстранила меня и не мигая пристально посмотрела мне в глаза.

– Где жалость, там презрение. Запомни это хорошенько, Либерти. Нельзя ни от кого принимать подачки и помощь, потому что это дает людям право смотреть на тебя свысока.

– А если помощь действительно нужна?

Мама, ни минуты не раздумывая, уверенно покачала головой:

– В какой бы передряге ты ни оказалась, выпутываться из нее ты всегда должна сама. Нужно просто побольше работать и думать головой. У тебя такая хорошая голова... – Она замолчала и теплыми ладонями сжала мое лицо, сплющив щеки – Я хочу, чтобы ты, когда станешь взрослой, всегда рассчитывала только на себя. Из женщин это мало кому доступно, и поэтому они вечно от всех зависят.

– А ты полагаешься только на себя?

На мамином лице проступила краска смущения, и она, выпустив мое лицо из рук, ответила не сразу.

– Пытаюсь, – почти шепотом сказала она с горькой усмешкой, от которой у меня начало покалывать руки.

Когда мама занялась обедом, я пошла погулять. Добравшись до трейлера мисс Марвы, я от адского дневного пекла уже напрочь обессилела.

В ответ на мой стук за дверью послышалось приглашение мисс Марвы войти. Вставленный в оконную раму, рокотал допотопный кондиционер, выбрасывая струю холодного воздуха по направлению к дивану, на котором с пяльцами в руках сидела мисс Марва.

– Здрасьте, мисс Марва. – После совершенного ею магического укрощения взрывоопасного маминого темперамента я смотрела на нее новыми глазами, с уважением.

Мисс Марва жестом пригласила меня сесть рядом с ней. Диванная подушка со скрипом прогнулась под тяжестью нашего веса.

Работал телевизор. Женщина-репортер с аккуратной, коротко стриженной головой, стоя перед картой какой-то страны, что-то вещала. Я слушала ее вполуха, не испытывая интереса к тому, что происходит так далеко от Техаса. «...До настоящего времени самые тяжелые бои разворачивались во дворце эмира. Королевская служба безопасности сдерживала натиск иракских захватчиков до тех пор, пока королевской семье не удалость скрыться... обеспокоенность судьбами тысяч иностранных граждан западных стран, которые до последнего времени не имели возможности покинуть Кувейт...»

Я сосредоточила взгляд на круглых пяльцах в руках мисс Марвы. Она мастерила подушку для сиденья в форме гигантского ломтика помидора. Заметив мой интерес, мисс Марва спросила:

– Либерти, ты умеешь вышивать по канве?

– Нет, мэм.

– Значит, надо научиться. Ничто так не успокаивает нервы, как вышивка.

– Я не нервничаю, – ответила я, на что мисс Марва сказала, что ничего, все еще впереди. Она положила мне на колени канву и показала, как втыкать иголку в маленькие квадратики. Ее теплые, с выпуклыми венами руки касались моих. От нее пахло печеньями и табаком.

– У хорошей вышивальщицы, – говорила мисс Марва, – изнанка выглядит так же, как и лицевая сторона. – Мы вместе склонились над кружком помидора, и мне удалось сделать несколько ярко-красных стежков. – Получается чудесно, – похвалила мисс Марва. – Гляди-ка, как хорошо затянула нить – не слишком туго и не слишком слабо.

Я продолжила вышивать. Мисс Марва терпеливо следила за мной, сохраняя спокойствие, даже когда несколько стежков я испортила. Я вышивала светло-зеленой ниткой крошечные квадратики того же цвета. Когда я приближала глаза к канве, точки и цветные пятна казались хаосом. Но стоило лишь посмотреть на работу издалека, как все обретало смысл, выстраиваясь в целостную картину.

– Мисс Марва? – обратилась я, отодвинувшись в угол пружинистого дивана и обхватив колени руками.

– Если хочешь забраться на диван с ногами, сними обувь.

– Да, мэм. Мисс Марва... а что было, когда мама сегодня к вам приходила?

Одна из особенностей мисс Марвы, которая мне импонировала, заключалась в том, что она всегда откровенно отвечала на мои вопросы.

– Твоя мама пришла сюда, изрыгая пламя, она была просто вне себя из-за платья, которое я тебе сшила. Я сказала, что не хотела ее обидеть, и забрала платье назад. Потом я налила ей холодного чаю со льдом, и мы разговорились. Я мигом смекнула, что она в таком раздражении вовсе не из-за платья.

– Не из-за платья? – с сомнением переспросила я.

– Нет, Либерти. Ей просто нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто посочувствовал бы ей, вынужденной тащить на своих плечах такой груз.

В первый раз я говорила о маме со взрослым человеком.

– Какой груз?

– Она работающая мать-одиночка и хуже этого мало что может быть.

– Она не одинокая. У нее есть Флип.

Мисс Марва, развеселившись, закудахтала.

– Ну и много ли, скажи, мама видит от него помоши?

Я задумалась об обязанностях Флипа, которые прежде всего состояли в том, чтобы добыть пива, а потом выбросить пустые банки. Еще много времени у него уходило на чистку ружей: время от времени он с другими мужчинами выходил со стоянки пострелять по фламинго. Но в основном Флип служил в нашем доме украшением.

– Не очень, – призналась я. – Но ради чего тогда мы его держим, если от него никакого толку?

– Ради того же, ради чего я держу Бобби Рэя. Иногда женщине нужен мужчина для компании, независимо от того, есть от него какой толк или нет.

Бобби Рэй, насколько я его успела узнать мне нравился. Это был дружелюбный старичок, от которого постоянно пахло аптечным одеколоном и смазкой «ВД-40». Хоть Бобби Рэй официально и не проживал в доме мисс Марвы, застать его там можно было почти всегда. Они с ней очень походили на престарелую супружескую чету, и я заключила, что они любят друг друга.

– Вы любите Бобби Рэя, мисс Марва?

Мой вопрос вызвал на ее лице улыбку.

– Иногда люблю. Когда он водит меня в кафетерий или растирает ступни во время просмотра воскресных передач. Пожалуй, минут десять в день я его люблю.

– И все?

– Ну, деточка, это же целых десять минут.

Вскоре после этого мама выгнала Флипа. Неожиданностью это ни для кого не стало. К мужчинам-лентяям обитатели стоянки относились весьма терпимо, но Флип по части безделья не имел себе равных, к тому же всем было известно, что мама заслуживает лучшего. Всех только интересовало, что станет последней каплей.

Никому бы тогда и в голову не пришло, что такой каплей станет эму.

Эму в Техасе не аборигенный вид, хотя, если бы вы, судя по их распространению в штате – и домашних, и диких, – были бы уверены в обратном, никто бы вас за это не упрекнул. Техас и сейчас является международным центром разведения эму. Все началось в 1987 году, когда какие-то фермеры завезли в штат несколько крупных нелетающих птиц, вознамерившись заменить их мясом говядину. Язык у этих фермеров, надо думать, был здорово подвешен: им удалось убедить почти всех, что скоро жир, кожа и мясо эму пойдут нарасхват. Фермеры занялись разведением птиц, стали продавать их другим для этих же целей, и на определенном этапе дело дошло до того, что пара птиц-производителей достигла в цене тридцати пяти тысяч долларов.

Позже, когда выяснилось, что идея заменить «Большой гамбургер» – то есть биг-мак – на «Большую птицу» капризную общественность не увлекла, цены прошли уровень поддержки и начали падать, в результате чего десятки фермеров, выращивавших эму, выпустили своих бесценных питомцев на волю. В разгар этого помешательства на огороженных пастбищах можно было видеть множество выпущенных птиц, и, как любое животное в пространстве, где его продвижение ограничено, они искали и часто находили способ выбраться за ограду.

Насколько мне удалось восстановить те давние события, встреча Флипа с эму произошла на одной из узких загородных дорог, где-то у черта на рогах, когда Флип возвращался домой с охоты на голубей, которую ему кто-то разрешил на своей земле. Сезон охоты на голубей длится с начала сентября по конец октября. Если у вас нет нескольких акров собственной земли, то можете заплатить кому-то за право поохотиться в чужих владениях. Как правило, самые лучшие из сдаваемых в аренду участки засажены подсолнухами или кукурузой и имеют водоем. Это привлекает голубей, которые, мелькая крыльями, быстро летают над самой землей.

Аренда Флипа составляла семьдесят пять долларов, которые мама заплатила за него, лишь бы он хоть на несколько дней убрался куда-нибудь из трейлера. Мы рассчитывали, что Флипу повезет и он подстрелит несколько голубей, а мы их пожарим с беконом и перчиками халапеньо. Но Флипу, без труда поражавшему неподвижную мишень, попасть в движущийся объект, к сожалению, сноровки не хватало.

Возвращаясь домой с пустыми руками (дуло его ружья еще не остыло после пальбы по голубям), Флип был вынужден остановиться: путь ему преградил эму шести футов высотой, с синей шеей. Флип посигналил и крикнул ему, чтобы тот убирался прочь с дороги, но эму и не думал пошевелиться. Страус стоял, неподвижно уставившись на него круглыми и блестящими желтыми глазами-бусинами. Птица не сдвинулась с места, даже когда Флип вытащил из кузова ружье и выстрелил в воздух. Эму был либо слишком упрямый, либо мозги у него были куриные, короче, он не испугался.

Должно быть, во время этого противостояния Флипу и пришло в голову, что птица очень похожа на цыпленка, только с длинными ногами. Он также, видно, подумал, что мяса в ней почти в тысячу раз больше, чем в горстке крошечных голубиных грудок. Но главное было в том, что эму стоял неподвижно. Решив восстановить свою уязвленную мужскую гордость, Флип, отточивший мастерство стрелка многочасовой пальбой по фламинго, вскинул ружье и отстрелил эму голову.

Он вернулся домой с огромной тушей в кузове пикапа, как герой-победитель в расчете на восторженную шумную встречу.

Когда послышались знакомое тарахтение с трудом тащившейся машины Флипа и звук заглушаемого мотора, я сидела в патио с книгой. Обойдя наш прицеп, я пошла к Флипу поинтересоваться, удалась ли охота. Вместо голубей я увидела в кузове огромную тушу в темных перьях. Вся камуфляжная рубашка и джинсы Флипа были заляпаны кровью, точно он вернулся с бойни, а не с охоты на голубей.

– Ну-ка погляди, – широко улыбаясь, поманил он меня, приподнимая козырек своей кепочки.

– Что это? – изумленно спросила я, с опаской приближаясь к кузову, чтобы осмотреть добычу.

Флип подбоченился:

– Да вот, страуса пристрелил.

От запаха свежей крови, поднимавшегося вверх густой сладковатой струей, я наморщила нос.

– По-моему, это не страус, Флип. По-моему, это эму.

– Какая разница? – Флип пожал плечами. Его улыбка стала еще шире, когда к двери трейлера подошла мама. – Привет, дорогая... смотри-ка, что привез папочка.

Никогда еще я не видела таких больших глаз на мамином лице.

– Мать моя женщина, – проговорила она. – Флип, где ты взял этого эму?

– Подстрелил на дороге, – с гордостью ответил тот, по ошибке принимая мамин шок за восхищение. – Сегодня нас ждет знатный обед. Это мясо, говорят, на вкус как говядина.

– Этот обед стоит по меньшей мере пятнадцать тысяч долларов, – воскликнула мама, прижимая руку к сердцу, словно оно готово было выпрыгнуть из груди.

– Теперь уже не стоит, – не удержавшись, вставила я свое слово.

Мама метнула гневный взгляд на Флипа.

– Ты покусился на частную собственность.

– Никто ничего не узнает, все шито-крыто, – ответил Флип. – Ну давай, открой же мне дверь, дорогая, нужно занести тушу внутрь и разделать ее.

– В мой трейлер ты, кретин, этого не занесешь! Забери. Забери это немедленно! Ты нас обеих под монастырь подведешь.

Флип, поняв, что его подарок не оценили, был явно сбит с толку. Предчувствуя бурю, я что-то невнятно пробормотала, мол, пойду-ка я в патио, и поспешно ретировалась, спрятавшись за трейлером. В последующие десять минут, наверное, все ранчо Блубоннет слышало мамины крики о том, что с нее довольно, что она ни за какие коврижки ни минуты не будет больше его терпеть. Скрывшись в прицепе, она порылась там и, появившись вскоре с охапкой джинсов, ботинок и мужского белья в руках, швырнула все это прямо на землю.

– Забирай свое барахло и убирайся отсюда немедленно!

– Это я кретин? – возмутился Флип. – Да ты, мать моя, совсем чокнулась! Прекрати бросать мои вещи, как... Эй, не очень-то! – На него обрушился дождь футболок, охотничьих журналов, держателей для пивных банок – миазмов Флиповой праздной жизни. Ругаясь и возмущенно пыхтя, Флип собрал вещи с земли и метнул их в грузовик.

Не прошло и десяти минут, как он уехал, скрипя колесами и разметая во все стороны гравий. Все, что от него осталось, – это громада безголового эму, сваленная прямо перед нашей дверью.

Мама тяжело дышала, лицо ее налилось кровью.

– Бестолковый болван. – пробормотала она. – Давно надо было от него избавиться... эму, видите ли, он привез, чтоб его черти взяли...

– Мама. – спросила я, подходя к ней, – Флип больше не вернется?

– Нет, – с чувством ответила она.

Мой взгляд остановился на громадной туше.

– Что нам с этим делать?

– Понятия не имею. – Мама провела руками по светлым взлохмаченным волосам. – Но нам непременно нужно избавиться от улики. Эта птичка очень дорого кому-то стоила... и платить за нее я не собираюсь.

– Кто-то должен ее съесть, – сказала я.

Мама, покачав головой, простонала:

– Это же почти то же самое, что сбить кого-то на дороге.

Я с минуту поразмыслила, и меня осенило.

– Кейтсы, – проговорила я.

Наши с мамой глаза встретились, и сердитое выражение на ее лице постепенно нехотя сменилось улыбкой.

– Точно. Сходи-ка за Харди.

Как потом рассказывали Кейтсы, такого пиршества они еще не помнят. И длилось оно не один день. Стейки из эму, жаркое из эму, сандвичи с эму и «чили кон карне» с эму. Харди отвез птицу в мясную лавку Эрла, где мясник, пообещав ему строгую конфиденциальность, повеселился от души, превращая его в филе и фарш.

Мисс Джуди даже прислала нам с мамой тушеного эму с драниками и полуфабрикатом «гамбургер». Попробовав ее стряпню, я решила, что это одна из самых удачных кулинарных попыток мисс Джуди, но мама, с сомнением следившая за мной, внезапно позеленела и вылетела из кухоньки. Я услышала, как ее тошнит в ванной.

– Мам, прости меня. – взволнованно говорила я, стоя за дверью – Я не буду есть это мясо, если тебе так тошно от этого. Я выброшу его. Я...

– Дело не в мясе, – проговорила мама сдавленным голосом. Было слышно, как она отплевывается и булькает сливаемая в унитазе вода. Потом открылся кран: мама начала чистить зубы.

– А в чем тогда? Ты чем-то отравилась?

– Ага.

– Тогда...

– Поговорим об этом позже, солнышко. Мне сейчас нужно немного... – Она замолчала, снова отплевываясь. «Тьфу! Тьфу!» – Побыть одной.

– Слушаю, мэм.

Меня озадачило то, что в первую очередь о своей беременности мама сообщила мисс Марве, когда об этом еще никто не знал, в том числе и я. Несмотря на всю существовавшую между ними разницу, они с ней сразу же подружились. Видеть их вместе было все равно что видеть лебедя в компании рыжеволосого дятла. Однако несмотря на то что они были так не похожи друг на друга внешне, их обеих роднил стальной характер. Обе они были сильными женщинами, которые готовы были платить за свою независимость.

Я разгадала мамин секрет, услышав, как однажды вечером у нас на кухоньке мама разговаривала с мисс Марвой, которая принесла восхитительный персиковый пирог с пропитанными соком прослойками. Сидя перед телевизором с тарелкой и ложкой на коленях, я уловила несколько произнесенных шепотом слов, которыми они обменялись.

– ...не понимаю, зачем сообщать ему об этом... – сказала мама мисс Марве.

– Но он ведь должен тебе помогать...

– О нет... – Мама снова понизила голос, и мне удалось расслышать только обрывки фраз. – ...мой и не имеет к нему никакого отношения...

– Тебе нелегко придется.

– Я знаю. Но мне есть к кому обратиться на худой конец, если уж совсем станет невмоготу.

Я поняла, о чем речь. На это указывали некоторые признаки: и то, что маму постоянно тошнило, и то, что она дважды за неделю ходила к врачу. Все мои мольбы и тоска по ком-то кого бы я любила, по нормальной семье наконец были услышаны. Я почувствовала, как в горле у меня защипало что-то похожее на слезы. Захотелось тут же вскочить на ноги, так я была счастлива.

Но я сидела смирно, стараясь услышать как можно больше, и сила моих чувств, должно быть, каким-то образом передалась маме. Ее взгляд упал на меня, и она, прервав беседу с мисс Марвой, беспечно бросила мне:

– Либерти, тебе пора в ванную.

Мой голос прозвучал так же спокойно, как и мамин, как ни в чем не бывало, я даже сама себе удивилась.

– Мне не нужно в ванную.

– Ну тогда пойди почитай чего-нибудь. Иди, иди.

– Слушаю, мэм. – Я с неохотой отправилась в ванную, а в голове у меня так и крутились вопросы, «...есть к кому обратиться...» Кто это? Какой-то старый друг? Кто-то из родственников, о котором она никогда не упоминала? Я понимала, что это как-то связано с неизвестным мне периодом маминой жизни, еще до моего рождения. Когда я вырасту, поклялась я себе, я обязательно узнаю о ней все возможное.

Я с нетерпением ждала, когда мама сообщит новость мне, но прошло шесть недель, а ею не было сказано ни слова, и я решилась спросить ее напрямую. На серебристой «хонде-сивик», которая была у нас с незапамятных времен, мы ехали в супермаркет «Пиггли-Уиггли» кое-что купить в бакалейном отделе. Незадолго до этого мама «хонду» отремонтировала и отрихтовала, корпус был заново покрашен, поставлены новые тормозные колодки, так что машинка стала как новенькая. А еше мама прикупила мне кое-какую одежду, столик с зонтиком от солнца и стульчики для патио, а также новенький телевизор. Она объяснила, что получила премию.

У нас всегда так было: то мы считали каждое пенни, а то вдруг как снег на голову нам сваливались какие-то деньги – либо премии, либо небольшие выигрыши в лотерею, а то и неожиданное наследство от какого-нибудь дальнего маминого родственника. Я никогда не осмеливалась спрашивать ее об этих деньгах. Но, повзрослев, стала замечать, что деньги появлялись всегда после ее очередного таинственного исчезновения. Каждые несколько месяцев, может, дважды в год она оставляла меня ночевать у соседей и уезжала на целый день, иногда возвращаясь только на следующее утро. Приехав, она пополняла запасы в кухонной кладовой и холодильнике, покупала новую одежду, оплачивала все счета, и мы могли снова ходить куда-нибудь обедать.

– Мама, – спросила я, глядя на утонченно строгую линию ее профиля, – у тебя будет ребенок, да?

Машина чуть вильнула. Мама бросила на меня изумленный взгляд, а потом снова обратила внимание на дорогу, крепче вцепившись в руль.

– Боже мой, я из-за тебя чуть машину не разбила.

– Так у тебя будет ребенок или нет? – не отставала я.

Она с минуту молчала, а когда заговорила, голос у нее слегка подрагивал.

– Да, Либерти.

– Мальчик или девочка?

– Пока не знаю.

– А Флипу расскажем?

– Нет, Либерти, этот ребенок ни к нему, ни к какому другому мужчине отношения не имеет. Он только наш с тобой.

Я с облегчением откинулась на спинку сиденья, а мама молча то и дело украдкой поглядывала на меня.

– Либерти... – с усилием проговорила она. – Наша с тобой жизнь изменится. Нам обеим придется чем-то жертвовать. Мне жаль. Я этого не планировала.

– Я понимаю.

– Понимаешь ли? – Невеселый смешок. – Я не уверена даже, что сама это понимаю.

– Как мы назовем его? – спросила я.

– Я об этом еще и не думала.

– Нам нужно купить книгу с именами для детей. – Я собиралась изучить в ней каждое имя. Ребенок должен был получить длинное, значительное имя. Что-нибудь из Шекспира. Что-то, что всем будет говорить, какой он необыкновенный.

– Я не думала, что ты примешь это известие с радостью, – сказала мама.

– Я очень рада, – ответила я. – Я правда очень рада.

– Почему?

– Потому что теперь мы будем не одни.

Машина въехала на парковку и заняла место в одном из рядов перегретых автомобилей. Мама повернула ключ зажигания. И я пожалела о том, что сказала, потому что мамины глаза после этого сразу как-то потухли. Она медленно протянула ко мне руку и пригладила мои волосы. Мне захотелось уткнуться в эту самую руку, как кошка, которую приласкали. Но мама была убеждена, что каждый имеет право на свое собственное пространство – и она, и все остальные – а потому не любила, когда кто-то нарушал его границы.

– Ты не одна, – сказала она.

– Мам, я знаю. Но ведь у всех есть братья и сестры. Мне всегда хотелось, чтобы и у меня был кто-то, с кем можно было бы играть и о ком можно было бы заботиться. Из меня выйдет хорошая нянька. И тебе не придется даже мне платить.

Своими словами я заслужила еще несколько ласковых поглаживаний по голове, и мы вышли из машины.

Глава 4

Начался учебный год, и обнаружилось, что мои рубашки поло и мешковатые джинсы – это диагноз. Тогда в моде был грандж – все рваное, мятое и в пятнах. Помоечный шик, говорила мама с отвращением. Но я, отчаянно стремясь вписаться в ряды одноклассниц, умоляла ее сходить со мной в ближайший магазин. Мы купили для меня несколько тонких прозрачных блузок и длинных маек без рукавов, вязаную крючком жилетку, юбку до пола, а также грубые тяжелые ботинки «Док Мартенс». Ценник на потертых джинсах поверг маму в ступор – «Шестьдесят долларов, и это при том, что они уже в дырках?» Но она все равно мне их купила.

В девятых классах средней школы Уэлкома было не более сотни учащихся. Футбол был всем. Каждую пятницу вечером весь город собирался посмотреть футбольный матч, а если игра шла на чужом поле, вся работа в Уэлкоме останавливалась, чтобы болельщики могли последовать за «Пантерами». Матери, сестры и подруги сохраняли полную невозмутимость, пока их мужчины участвовали в побоищах, которые, случись они за пределами стадиона, квалифицировались бы как покушение на убийство. Для большинства игроков это была борьба за место под солнцем, их единственный шанс прославиться. Эти парни были знаменитостями, которых узнавали на улицах, а тренера, всякий раз как тот выписывал чек, просили убрать водительские права, нарочито демонстрируя уважение: документа, удостоверяющего личность, ему предъявлять не требовалось.

Поскольку статья бюджета, отведенного на спортивные нужды, превышала любую другую статью расходов, школьная библиотека в лучшем случае отвечала самым элементарным требованиям. Там-то я и проводила почти все свое свободное время. У меня и в мыслях не было пробиться в капитаны болельщиков, и не только потому, что, на мой взгляд, это выглядело глупо, а потому, что требовало денег и связей, которые одержимые родители использовали, лишь бы обеспечить своим дочерям место в команде.

Мне посчастливилось быстро обзавестись подругами. Я подружилась с тремя девочками, которым не удалось примкнуть к какой-либо из популярных группировок. Мы ходили друг к другу в гости, экспериментировали с косметикой, крутились перед зеркалом, подражая позам моделей на подиуме, и копили деньги на керамические выпрямители для волос. В качестве подарка на пятнадцатилетие мама наконец-то позволила мне носить контактные линзы. До чего это было странное чувство – видеть мир, не ощущая на носу тяжести толстых очков. Моя лучшая подруга, Люси Рейз, объявила, что в честь моего дня рождения выщиплет мне брови. Люси, смуглая португалка со стройными бедрами, в свободное от занятий в школе время с жадностью штудировала журналы мод и потому всегда была в курсе последних веяний.

– Может, не такие уж мои брови и плохие? – воспротивилась я, когда Люси подступила ко мне, вооружившись лосьоном с гамамелисом, щипчиками и, что меня особенно обеспокоило, тюбиком анестезирующего крема. – Скажешь, нет?

– Ты действительно хочешь услышать мой ответ? – спросила Люси.

– Думаю, нет.

Люси подтолкнула меня к стулу у туалетного столика в ее спальне:

– Сядь.

Я с тревогой глянула в зеркало, остановив взгляд на волосках на переносице, где, как сказала Люси, должна быть промежуточная зона. Девочке со сросшимися бровями счастья в жизни не видать, это всем известно, а потому мне не оставалось ничего другого, как только довериться умелым рукам Люси.

Возможно, это чистое совпадение, но на следующий день я неожиданно столкнулась с Харди Кейтсом, что, по-видимому, служило доказательством правдивости заявления Люси о волшебной силе выщипывания бровей. Я в одиночестве упражнялась на общей баскетбольной площадке на задворках нашего квартала, потому что до этого, на уроке физкультуры, продемонстрировала перед всем классом свою совершенную неспособность сделать свободный бросок. После того как девочек разделили на две команды, возник спор о том, какая возьмет меня. И я не винила их за это: я и сама на их месте не приняла бы себя в свою команду. Уроки физкультуры на улице длятся до конца ноября, и потому, если сейчас не усовершенствовать навыки, я еще не раз буду обречена терпеть этот прилюдный позор.

Осеннее солнце сильно припекало. Для вызревания дынь погоды лучше не придумаешь: жаркие дни и холодные ночи насыщали кассабы и канталупы сахаром. Через пять минут я с ног до головы покрылась пылью, а по моему телу побежали струйки пота. После каждого удара мяча об асфальтированную площадку с земли поднимались столбы огненной пыли.

Ни одна грязь в мире не пристает так, как красная глина Техаса. Ветер разносит ее над головой, и во рту начинает ощущаться сладковатый привкус. Глина залегает под рыжевато-коричневым верхним слоем легкой почвы толщиной в фут, и поэтому она, быстро распространяясь, вызывает такое пересыхание земли, что в самые засушливые месяцы по ней во все стороны разбегаются красные марсианские трещины. Хоть неделю держи носки в отбеливателе, все без толку – так красными и останутся.

Пока я пыхтела, силясь заставить ноги и руки работать слаженно, за спиной у меня послышался голос:

– Никогда еще не видел такого отвратительного броска.

Часто и тяжело дыша, я взяла мяч под мышку и повернулась к Харди лицом. Выбившаяся из моего хвоста прядь волос упала мне на глаз.

Мало кто умеет превратить дружескую насмешку в начало приятного разговора. Харди был из таких. В его широкой улыбке заключалось озорное обаяние, лишавшее его слова всякой колкости. Он явился передо мной весь растрепанный и покрытый пылью, как и я, в джинсах и белой рубашке с оторванными рукавами. А еще на нем была ковбойская шляпа. Некогда белая, она со временем приобрела серовато-оливковый оттенок. Он смотрел на меня так, что мое сердце сделало кульбит.

– Будут полезные замечания?

Когда я заговорила, Харди пристально вгляделся в мое мнцо, и глаза его расширились.

– Либерти? Это ты?

Он не узнал меня. Просто удивительно, чего можно добиться, выщипав себе половину бровей. Я быстро прикусила щеки изнутри, чтобы не рассмеяться. Откинув с лица волосы, я спокойно ответила:

– Конечно, я. А ты думал кто?

– Если б я знал, черт побери. Я... – Он сдвинул шляпу на затылок и осторожно приблизился ко мне, точно я была какой-то взрывоопасной субстанцией, готовой в любой момент взорваться. Правда, чувствовала я себя именно так. – А где гвои очки?

– У меня линзы.

Харди встал передо мной, своими широкими плечами заслонив меня от солнца.

– У тебя зеленые глаза. – Его голос прозвучал смущенно. Пожалуй, даже недовольно.

Я упиралась взглядом в его загорелую, гладкую, влажно поблескивающую шею. Он стоял так близко, что я уже чувствовала характерный запах пота. Полумесяцы моих ногтей вонзились в пупырышки на поверхности баскетбольного мяча. Пока Харди Кейтс стоял так, глядя на меня и, по сути, видя меня в первый раз, мне казалось, что Земля перестала вращаться, остановленная чьей-то невидимой рукой.

– Я хуже всех в школе играю в баскетбол, – сказала я. – А может, даже хуже всех в Техасе. Я не могу забросить мяч в эту штуковину.

– В корзину?

– Ну да, в нее.

Харди еще одно долгое мгновение разглядывал меня. На его губах играла легкая улыбка.

– Несколько полезных советов я могу тебе дать. Хуже, чем ты, играть невозможно, ей-богу.

– Мексиканцы не играют в баскетбол, – ответила я. – Меня с учетом моего происхождения следовало бы освободить от этой игры.

Не отрывая взгляда от моих глаз, Харди взял у меня мяч и несколько раз ударил его об пол. Затем плавно повернулся и выполнил отличный бросок в прыжке. Это движение имело целью произвести на меня впечатление и вышло еще эффектнее от того, что Харди был в этой ковбойской шляпе. Он посмотрел на меня, выжидательно улыбаясь, и тут уж я не смогла удержаться от смеха.

– Что, я теперь должна тебя похвалить?

Харди снова взял мяч и медленно повел его вокруг меня.

– Да, момент подходящий.

– Это было потрясающе.

Одной рукой ведя мяч, другой Харди снял свою видавшую виды шляпу и запульнул ее в сторону. Подхватив мяч и держа его на ладони, он подошел ко мне.

– Чему ты хочешь научиться в первую очередь?

Опасный вопрос, подумала я.

Близкое присутствие Харди снова заставило меня ощутить ту сладкую тяжесть в теле, лишавшую всякой охоты шевелиться. Теперь, чтобы насытить легкие кислородом, мне, казалось, нужно было дышать вдвое чаще обычного.

– Свободному броску, – все-таки выговорила я.

– Ну ладно. – Харди поманил меня к белой черте в пятнадцати футах от баскетбольного щита. Расстояние выглядело громадным.

– У меня никогда не получится, – сказала я, принимая у него из рук мяч. – У меня слабый плечевой пояс.

– Нужно задействовать прежде всего ноги, а не руки. Ну-ка повернись к кольцу, солнце мое, прими правильную позицию перед броском... ноги примерно на ширину плеч. А теперь покажи, как ты... Черт, если ты так держишь мяч, неудивительно, что ты не можешь забросить его.

– Мне никто никогда не показывал, как его нужно держать, – запротестовала я, пока он устраивал мою руку на мяче. Его загорелые пальцы на миг накрыли мои, и я почувствовала их силу и загрубелую кожу. Его ногти были коротко острижены и, выгорев на солнце, стали белыми. Рука рабочего человека.

– Я тебе показываю, – сказал он. – Вот так его держи. А теперь согни колени и целься в щит. Посылай мяч, распрямляя колени и вкладывая в бросок всю силу ног. Постарайся бросить его одним плавным движением. Поняла?

– Поняла. – Я прицелилась и бросила со всей силы. Мяч улетел далеко в сторону, до смерти напугав броненосца, который так некстати решился выбраться из норы, чтобы исследовать брошенную Харди шляпу. Когда мяч приземлился в угрожающей близости от него, броненосец пискнул и бросился назад в укрытие, оставив на расплавленном асфальте отметины длинных когтей.

– Ты прикладываешь слишком много усилий. – Харди побежал за мячом. – Расслабься.

Вытянутыми руками я поймала брошенный Харди мяч.

– Прими позицию перед броском. – Я снова встала у черты, а Харди рядом со мной. – Левая рука – опора, правая... – Он, не договорив, тихо засмеялся. – Да нет же, черт побери, не так.

Я бросила на него сердитый взгляд.

– Слушай, я знаю, ты хочешь помочь, но...

– Ну ладно, ладно. – Харди мигом принял серьезный вид. – Стой, не двигайся. Я встану сзади. Я ничего не буду делать, только положу свои руки на твои.

Замерев, я почувствовала, как eго твердая грудь прижалась к моей спине. Его руки протянулись по обеим сторонам от меня, и от того, что я почувствовала себя в окружении его теплой силы, у меня между лопатками пробежала дрожь.

– Спокойно, – тихо пробормотал он, и я, закрыв глаза, ощутила, как его дыхание колышет мои волосы.

Его руки поставили меня в нужное положение.

– Твоя ладонь должна быть здесь. Кончики этих трех пальцев на шве мяча. Так, а теперь прокати мяч по кончикам пальцев, а затем резко опусти руки. Вот так. Так посылается крученый мяч.

Его руки полностью накрыли мои. Кожа у нас оказалась почти одного цвета, только у Харди это было от загара, а у меня от природы.

– Мы с тобой сейчас бросим его вместе, чтобы ты смогла прочувствовать движение. Согни колени и смотри на щит.

В тот миг, когда его руки обвились вокруг меня, я совершенно перестала что-либо соображать. Я стала сгустком инстинктов и чувств, каждый мой вздох и каждое движение были настроены на Харди. С Харди за спиной я бросила мяч, который уверенно полетел по дуге. Однако вместо желанного попадания в корзину мяч отскочил от кольца. Но если вспомнить, что я раньше и до щита не могла добросить, это было большим успехом.

– Уже лучше, – сказал Харди с улыбкой в голосе. – Прогресс налицо, детка.

– Я не детка. Я всего на пару лет младше тебя.

– Ты совсем еще крошка. Ты даже не целовалась.

Слово «крошка» меня больно ранило.

– Откуда ты знаешь? Только не говори, что тебе одного взгляда на меня достаточно, чтобы понять это. Если я скажу, что целовалась с целой сотней мальчишек, ты все равно не сможешь доказать обратного.

– Если ты хоть раз целовалась, это меня очень удивит.

И меня вдруг охватило невероятное сожаление оттого, что Харди прав. Мне бы хоть немножко опыта и уверенности, и я бы выдала что-то вроде: «Тогда готовься удивиться», – а потом подойти и влепить ему такой поцелуй, чтобы ему крышу начисто снесло.

Но этот сценарий никуда не годился. Во-первых, Харди был намного выше меня, и, чтобы достать до его губ, мне пришлось бы карабкаться по нему вверх. А во-вторых, я не имела ни малейшего представления о технике поцелуев: как это следует делать? Разомкнув губы или сжав их? А куда девать язык? Когда закрывать глаза?.. И хоть я не стеснялась, когда Харди смеялся над моими неуклюжими попытками забросить мяч в корзину – ну, разве что самую малость, – я бы просто умерла от стыда, если б он посмеялся над моей беспомощной попыткой поцеловать его.

А потому я только пробормотала:

– Ты знаешь не так много, как тебе кажется, – и пошла за мячом.


Люси Рейз спросила, не хочу ли я подстричься у Бауи – в модном хьюстонском салоне, где стриглись они с мамой. Придется, конечно, раскошелиться, предупредила она, но как только Бауи раз сделает мне хорошую стрижку, я потом, возможно, смогу уже найти себе парикмахера в Уэлкоме, чтобы поддерживать эту прическу. Получив добро от мамы и собрав всю мелочь, которую я накопила, нянчась с соседскими детьми, я сказала Люси, чтобы она звонила парикмахеру. Через три недели мама Люси отвезла нас в Хьюстон на белом «кадиллаке» с желтовато-коричневой обивкой, кассетником и стеклами, которые поднимались и опускались одним нажатием кнопки.

Семья Рейзов по меркам Уэлкома была состоятельной благодаря приносящему хороший доход ломбарду, который они держали. Он назывался «Трикл даун». Я всегда думала, что в ломбард приходят только изгои и доведенные до отчаяния люди, но Люси уверила меня, что за ссудой обращаются исключительно добропорядочные граждане. Однажды после школы она повела меня в «Трикл даун», дела в котором вели ее старший брат, дядя и отец. Ломбард был заставлен рядами сияющих ружей и пистолетов, больших страшных ножей, микроволновых печей и телевизоров. Мама Люси, к моему восторгу, позволила мне примерить несколько золотых колечек из стеклянных, окантованных бархатом футлярчиков... которых там было тысячи, и все они сверкали и переливались самыми разнообразными камнями.

– Мы делаем большие деньги на расторгнутых помолвках, – бодро сообщила мама Люси, вытаскивая бархатный поднос, словно галькой, усеянный бриллиантовыми кольцами. Мне нравился ее сильный португальский акцент, у нее получалось «рашторгнутых».

– Печально, – сказала я.

– Вовсе нет. – Мама Люси бросилась объяснять, какой поддержкой становятся для женщины деньги, полученные за отданное в залог помолвочное кольцо после того, как она была обманута женихом-подлецом. – Он ощтавил ее, ты кинул его, – авторитетно заявила она.

Процветающий «Трикл даун» давал семье Люси средства на покупку одежды, маникюр и обслуживание в парикмахерской в самой престижной части Хьюстона. Я никогда не была в шикарном районе торгового центра «Галерея» – центре города, окруженном рядом ресторанов и магазинов. Парикмахерская «У Бауи» располагалась как раз там, где Уэстреймер пересекает опоясывающую центр улицу, застроенную роскошными магазинами. Когда мама Люси подъехала к служащему парковки и отдала ему ключи, я с трудом скрыла свое изумление. Парковка с обслуживанием ради стрижки!

Салон «У Бауи» был весь в зеркалах и буквально набит хромированным экзотическим оборудованием, в воздухе стоял густой резкий запах активатора для перманентной завивки. Хозяином салона оказался мужчина лет тридцати пяти, блондин с длинными, ниспадавшими по спине волнистыми волосами. Для южного Техаса это редкость, и это позволило мне предположить, что Бауи, должно быть, чертовски крутой. Выглядел он прекрасно. Стройный и мускулистый, в черных джинсах и черных ботинках, в белой рубашке с галстуком боло в виде замшевого шнурка с зажимом из необработанной бирюзы, он так и шнырял по всему салону.

– Идем, – тянула меня Люси, – посмотрим новый лак для ногтей.

Но я, покачав головой, осталась ждать в холле в одном из глубоких черных кожаных кресел. Я была слишком потрясена, чтобы выговорить хоть слово. Никогда еще я не бывала в таком роскошном заведении, как «У Бауи». Потом я ознакомлюсь с ним поближе, но пока мне хотелось посидеть спокойно и проникнуться окружающей атмосферой. Я наблюдала, как работают стилисты, подрезая волосы бритвой, укладывая их феном, умело накручивая тоненькие прядки на пастельных тонов палочки для перманента. На стеллажах из дерева и хромированного железа демонстрировались возбуждающие любопытство баночки и тюбики с косметикой, а также похожие на медицинские бутылочки с мылом, лосьоном, бальзамами и духами.

Каждая женщина в салоне, подвергаясь ряду процедур, преображалась прямо у меня на глазах: там колдовали над ее волосами, раскрашивали, шлифовали и обрабатывали до тех пор, пока она не приобретала ухоженный лоск, который я раньше видела только на страницах глянцевых журналов. Пока мама Люси сидела за маникюрным столом, где ей наращивали ногти, а Люси ковырялась в косметике, ко мне подошла женщина в черно-белом костюме и пригласила к стойке Бауи.

– Сначала вы получите консультацию, – сказала она. – Мой вам совет – предоставьте Бауи делать все, что он сочтет нужным. Он гений.

– Мама мне не велела отрезать все... – начала было я, но женщина уже удалилась.

Следом за ней передо мной возник Бауи, харизматичный, красивый и немного искусственный. Мы обменялись рукопожатиями, и я услышала позвякивание: его пальцы унизывали серебряные и золотые кольца с бирюзой и бриллиантами.

Ассистентка накрыла меня черным блестящим балахоном и вымыла голову какими-то снадобьями с невообразимо дорогим ароматом. Потом волосы сполоснули, расчесали, и меня снова повели к рабочему месту Бауи, который уже стоял наготове с опасной бритвой в руке. В последующие полчаса мою голову поворачивали во всевозможных ракурсах, пока Бауи, натягивая стратегически важные пряди, срезал бритвой дюйм за дюймом. Бауи трудился молча, сосредоточенно хмуря брови. К тому времени, как его работа была закончена, моя голова столько раз наклонялась вниз и откидывалась назад, что я чувствовала себя автоматом. А на полу образовалась гора из моих волос.

Их быстро подмели, и Бауи начал делать укладку, демонстрируя чудеса мастерства. Длинным концом фена он поднимал волосы и накручивал их на круглую щетку, словно полоски сладкой ваты. Он показал мне, как нужно несколько раз сбрызнуть корни спреем для волос, и повернул мое кресло к зеркалу.

Я просто глазам своим не поверила. Вместо копны курчавых черных волос у меня была длинная челка и градуированная стрижка до плеч, блестящие волосы тяжело колыхались при каждом движении головы.

– О, – только и смогла выговорить я. Бауи расплылся в улыбке Чеширского кота.

– Красавица, – сказал он, приподнимая мои волосы и перебирая их у меня на затылке. – Настоящее перевоплощение, не правда ли? Я попрошу Шерлин показать вам, как накладывать макияж. Я, как правило, беру за это отдельную плату, но на сей раз хочу сделать подарок.

Не успела я подобрать слова благодарности, как появилась Шерлин, которая повела меня к высокому хромированному табурету у стойки с зеркалом.

– У вас хорошая кожа, счастливая вы девочка, – сказала она, взглянув на мое лицо. – Я научу вас делать макияж за пять минут.

Мой вопрос, как сделать губы поменьше, вызвал в ней несказанное удивление.

– Милочка, вам вовсе не нужно уменьшать губы. Сейчас в моде экзотика. Вспомните Кимору.

– А кто такая Кимора?

Мне на колени приземлился потрепанный журнал мод. На обложке красовалась потрясающая молодая женщина с медовой кожей, с длинными руками и ногами в естественно-небрежной позе. У нее были раскосые глаза, а губы оказались еще полнее, чем мои.

– Новая модель дома Шанель, – сказала Шерлин. – Четырнадцать лет, можете себе представить? Говорят, она будет лицом девяностых.

Это что-то новенькое – чтобы черноволосую девушку с экзотической внешностью, обычным носом и толстыми губами взяли моделью в известный Дом моды, всегда ассоциировавшийся у меня с худыми белыми женщинами. Пока я разглядывала фотографию, Шерлин обвела мои губы розово-коричневым контуром. Покрасила их матовой розовой помадой, чуть тронула щеки сухими румянами и наложила два слоя туши на ресницы.

В руку мне вложили зеркальце, и я осмотрела конечный результат. Нужно признать, я была поражена той переменой, которая произошла в моей внешности благодаря новой прическе и макияжу. Мне, конечно, в идеале хотелось бы не этого... но ведь классической американской голубоглазой блондинкой я все равно никогда не стану. В зеркале была я, такая, какой я однажды могу стать, и я впервые в жизни испытала гордость за свою внешность.

За спиной возникли Люси с мамой. Они изучали меня с таким вниманием, что я в смущении склонила голову.

– О... Боже... мой! – воскликнула Люси. – Нет, не прячь лицо, дай мне как следует разглядеть тебя. Ты такая... – Она покачала головой, словно не находила нужного слова. – Да ты будешь самой красивой девчонкой в школе.

– Не надо крайностей, – тихо сказала я, чувствуя, как мое лицо до самых корней волос заливает краска. Такой я прежде и представить себя никогда не осмеливалась, но теперь чувствовала скорее неловкость, чем восторг. – Спасибо, – прошептала я.

– На здоровье, – тепло ответила она, пока ее мама болтала с Шерлин. – Не надо так нервничать. Ведь это по-прежнему ты, балда. Это просто ты.

Глава 5

Самое удивительное в перевоплощении не то, как, преобразившись, ты чувствуешь себя, а то, как меняется к тебе отношение окружающих. Я привыкла ходить по школьным коридорам, не привлекая внимания. И теперь, когда шла по тем же самым коридорам, а на меня со всех сторон пялились мальчишки, вспоминали мое имя, догоняли и шли рядом, это выбивало меня из колеи. Они ждали поодаль, пока я возилась с кодовым замком на своем шкафчике, а на уроках, где разрешалось занимать любые места, или в столовой они старались сесть рядом со мной. Я же, всегда разговорчивая с подружками, в компании ищущих моего общества мальчишек молчала, словно язык проглотив. Моя застенчивость, казалось, должна была бы отбить у них охоту ухаживать за мной. Но они продолжали назначать мне свидания.

Я приняла предложение наиболее безобидного из них, конопатого мальчишки по имени Гилл Минеи, моего одноклассника, чуть повыше меня ростом. Мы с ним вместе сидели на уроке «Наука о Земле». Когда нам обоим поручили написать доклад на тему «Фитоэкстракция» – об экстракции тяжелых металлов из почв с помощью растений, – Гилл позвал меня заниматься к себе домой. Дом Минеи оказался недавно отремонтированным старинным особняком в викторианском стиле с жестяной крышей и комнатами на любой вкус.

Когда мы сидели, обложенные книгами по садоводству, химии и биоинженерии, Гилл нагнулся и поцеловал меня теплыми и легкими губами. Отклонившись назад, он ждал, как я отреагирую на это.

– Эксперимент, – сказал он, как будто оправдываясь, а когда я рассмеялась, поцеловал меня еще раз. Подкупленная нетребовательностью этих поцелуев, я отодвинула учебники в сторону и положила руки на его узкие плечи.

За этой встречей последовали и другие свидания за учебниками, во время которых мы ели пиццу, болтали и целовались. Я с самого начала знала, что не влюблюсь в Гилла. И он, должно быть, чувствовал это, потому что никогда не предпринимал попыток пойти дальше. Я жалела, что не могу загореться страстью к нему. Я жалела, что этот застенчивый, добрый мальчик не мог занять в моем сердце того места, которое я приберегала на будущее.

Позже, в том же году, я открыла для себя, что жизнь иногда исполняет желания, но не в том виде, в котором ты этого ждешь.

Если мамина беременность – пример того, что однажды может случиться со мной, то я решила: дети того не стоят. Мама клялась, что никогда в жизни не чувствовала себя лучше, чем будучи беременной мной. Теперь должен был родиться мальчик, уверяла она, потому что сейчас все шло совсем по-другому. А может, дело просто в том, что на сей раз она была намного старше. Но как бы то ни было, а тело ее бунтовало против ребенка в утробе, как будто это было какое-то страшное новообразование. Маму все время тошнило. Она с трудом заставляла себя поесть и после еды отекала так, что даже легкое прикосновение к ее коже пальца оставляло на ней заметные вмятины.

Постоянное плохое самочувствие и мощные гормональные атаки сделали маму капризной и раздражительной. Все вызывало в ней ужасное раздражение. Пытаясь ее поддержать, я заказала в библиотеке кучу книг о беременности и стала зачитывать ей из них полезные сведения.

– В журнале «Акушерство и гинекология» написано, что утренняя тошнота является показателем правильного развития плода. Мам, ты слышишь? Тошнота по утрам связана с регуляцией уровня инсулина и замедлением жирового обмена, что обеспечивает ребенку большее количество питательных веществ. Разве это не здорово?

Мама сказала, что, если я не прекращу читать ей эти полезные цитаты, она возьмет в руки прут и выдерет меня как следует, на что я ответила, что мне сначала придется помочь ей подняться с дивана.

Каждый раз, возвращаясь от врача, мама произносила тревожные слова вроде «предэклампсия» и «гипертензия». О ребенке, о сроке его появления на свет, об ожидаемой дате его рождения в мае, о своем декретном отпуске она говорила без радостного предвкушения. Узнав, что родится девочка, я была на седьмом небе от счастья, хотя моя радость в свете предстоящего маминого ухода с работы выглядела неуместной.

Мама становилась прежней только в те минуты, когда к нам заглядывала мисс Марва. Врач велел ей бросить курить, иначе, сказал он, она умрет от рака легких. И его предостережение так ее перепугало, что она подчинилась. Вся в никотиновых пластырях, с набитыми никотиновыми жвачками карманами, мисс Марва приходила к нам вечно подавленная и сетовала на то, что не может отделаться от желания спустить с какой-нибудь зверюшки шкуру.

– Плохая из меня компания, – объявляла мисс Марва, появляясь с пирогом или тарелкой еще чего-нибудь вкусненького и усаживаясь рядом с мамой на кушетку. Так они сидели и жаловались друг другу на все, что действовало им в этот день на нервы, пока обе не прыскали со смеху.

По вечерам, покончив с уроками, я сидела с мамой, растирала ей ноги, приносила содовую. Мы вместе смотрели телевизор, в основном вечерние «мыльные» сериалы о богатых с их чудными проблемами, как то: появление сына, о существовании которого они не подозревали, амнезия и ночь в постели не с тем человеком или поход на шикарную вечеринку и падение в бассейн прямо в вечернем наряде. Я все время украдкой поглядывала на мамино отрешенное лицо, на ее остававшийся всегда печальным рот и понимала: мне никогда не избавить маму от ее одиночества. Ей предстоит пройти через все самой, независимо от того, насколько я хочу быть к этому причастной.


Стоял холодный ноябрьский день. Я несла мисс Марве прозрачную тарелку из-под пирога. Чувствовался морозец. Щеки саднило от хлестких ударов ветра, не встречавшего на своем пути преград в виде стен, зданий или существенных размеров деревьев. Зимой здесь бывало дождливо вплоть до ливневых паводков, или, как называли их сердитые обитатели Уэлкома, которые постоянно протестовали против отвратительного состояния канализационной сети, «дерьмовых паводков». В тот день, однако, было сухо, и я, шагая по дороге, придумала для себя игру – идти так, чтобы не наступать на трещины.

Приблизившись к трейлеру мисс Марвы, я увидела рядом с ее домом пикап Кейтсов. Харди грузил в кузов коробки с ее работами, чтобы везти их в городскую галерею. Дело у мисс Марвы в последнее время шло бойко, и это доказывало, что популярность среди техасцев символа штата – люпина – нельзя недооценивать.

Я с упоением всматривалась в резко очерченный профиль Харди, наблюдала, как он откидывал назад свою темноволосую голову. Я обожала его. По моему телу прокатилась волна желания. Так случалось всегда при встрече с ним. По крайней мере со мной. Мои робкие опыты с Гиллом Минеи пробудили во мне чувственность, с которой я не знала что делать. Но одно я знала точно: я не хочу Гилла, как и всех остальных знакомых мальчишек. Мне нужен Харди. Он был мне нужен больше, чем воздух, вода и пища.

– Привет, – непринужденно поздоровался он.

– Привет.

Я с тарелкой, не останавливаясь, прошла мимо к двери мисс Марвы. Марва была занята – что-то готовила – и потому, слишком увлеченная своим занятием, чтобы разговаривать, встретила меня каким-то невнятным мычанием.

Выйдя на улицу, я обнаружила, что Харди ждет меня. Его голубые глаза были словно бездонные омуты, в которых можно утонуть.

– Как баскетбол? – поинтересовался он.

Я пожала плечами:

– По-прежнему ужасно.

– Нужна тренировка?

– С тобой? – спросила я глупо, застигнутая врасплох.

Он улыбнулся:

– Да, со мной.

– Когда?

– Сейчас. Вот только переоденусь.

– А как же работы мисс Марвы?

– Отвезу попозже. Я должен встретиться кое с кем.

Кое с кем? С девушкой?

Я колебалась, испытывая жгучую ревность и неуверенность. И что за охота ему возиться со мной, спрашивала я себя, если у него в голове засела нелепая мысль, будто мы можем оставаться друзьями. Должно быть, по моему лицу пробежала тень отчаяния. Харди сделал шаг навстречу, морща лоб под взъерошенными шелковистыми волосами.

– В чем дело? – спросил он.

– Ни в чем, я... я просто вспоминала, все ли сделала уроки. – Я вздохнула, наполнив легкие колючим воздухом. – Да, мне, пожалуй, стоит еще потренироваться.

Харди деловито кивнул:

– Неси мяч. Я подойду через десять минут.

Когда я пришла к баскетбольной корзине, он уже ждал. Мы оба были в тренировочных штанах, футболках с длинными рукавами и сбитых кроссовках. Я ударила мячом по земле, передала его Харди, и он продемонстрировал безупречный свободный бросок.

Подбежав к корзине, он поднял мяч и передал его мне.

– Не подкидывай слишком высоко, – посоветовал он. – Истарайся не смотреть на мяч, пока его ведешь. Ты должна все время смотреть на других игроков.

– Если я не буду смотреть на мяч, когда его веду, я его потеряю.

– Все равно попытайся.

Я попыталась, но мяч постоянно выходил у меня из-под контроля.

– Вот видишь?

Обучая меня азам, Харди был неизменно спокоен и терпелив. Своими движениями он напоминал большого кота, вальяжно ступающего по тротуару. Мои габариты позволяли мне без труда двигаться вокруг него, но он, используя свой рост и длину рук, блокировал почти все мои броски. Он в очередной раз воспрепятствовал моему броску в прыжке и, когда я крикнула с досады, улыбнулся, задыхаясь от напряжения.

– Отдохни минуту, – сказал он, – потом я научу тебя обманному броску.

– Чему научишь?

– Используя этот прием, ты сможешь избавиться от противника на какое-то время, которое даст тебе возможность бросить мяч без помех.

– Класс. – С наступлением сумерек похолодало, но я от физических упражнений вся взмокла и запарилась. Засучив рукава футболки, я прижала руку к боку, где стало колоть.

– Я слышал, ты с кем-то гуляешь, – как бы между прочим заметил Харди, вращая мяч на кончике указательного пальца.

Я подняла на него глаза.

– Кто тебе это сказал?

– Боб Минеи. Он говорит, ты гуляешь с его младшим братом Гиллом. Минеи – хорошая семья. Тебе повезло, все могло быть хуже.

– Я не «гуляю» с Гиллом. – Я пальцами в воздухе нарисовала кавычки. – В общепринятом смысле. Мы просто... – Я запнулась, затрудняясь объяснить свои отношения с Гиллом.

– Но он тебе все же нравится? – спросил Харди. В его голосе прозвучала теплая забота старшего брата, и это вызвало во мне раздражение, похожее на раздражение кошки, которую тащат через дыру в изгороди.

– Я вообще представить себе не могу, чтобы Гилл хоть кому-то не нравился, – отчеканила я. – Он очень милый. – Я наконец-то отдышалась. – Ну ладно, показывай твой ложный бросок.

– Слушаю, мэм. – Харди поманил меня к себе и, немного согнувшись, повел мяч. – Предположим, надо мной стоит защитник, готовый заблокировать мой бросок. Мне нужно его обмануть. Я делаю вид, что собираюсь бросить мяч, и, когда противник оказывается дезориентированным, я пользуюсь удобным случаем. – Харди поднял мяч на уровень груди, сделал обманное движение и красиво забросил мяч в корзину. – Ну, теперь ты попробуй.

Мы повернулись друг к другу лицом, и я повела мяч. Харди направлял меня, а я, вместо того чтобы сосредоточиться на мяче, не отрываясь смотрела ему в глаза.

– Он меня целует, – сказала я, не переставая ударять мячом о землю.

Увидев, как глаза Харди расширились, я почувствовала удовлетворение.

– Что?

– Гилл Минеи. Когда мы занимаемся вместе. Он часто целует меня. – Я двигалась из стороны в сторону, пытаясь обойти Харди, а он не отставал от меня.

– Ну и прекрасно, – сказал он необычно резко. – Так ты собираешься бросать или нет?

– И мне кажется, у него это получается совсем неплохо, – продолжала я, увеличивая частоту ударов по мячу. – Но есть одна проблема.

Настороженный взгляд Харди встретился с моим.

– Что за проблема?

– Я ничего не чувствую. – Я подняла мяч и, сделав обманное движение, бросила его в корзину. Мяч, к моему изумлению, с мягким свистом прошел сквозь кольцо. Он отскакивал от земли, постепенно теряя силу и уменьшая амплитуду, не замечаемый нами. Я стояла на месте, холодный воздух обжигал мою разгоряченную шею. – Это неинтересно. Ну, то есть целоваться. Это нормально? Я так не думаю. Гиллу, кажется, не скучно. Не знаю, со мной что-то не так или...

– Либерти... – Харди приблизился и медленно обошел вокруг меня, словно я находилась в огненном кольце. Его лицо блестело от испарины. Казалось, ему стоило больших усилий выговаривать слова. – С тобой все в порядке. Если между вами не возникло химии, это не твоя вина. И не его. Это просто значит, что... кто-то другой тебе больше подойдет.

– А у тебя со многими девочками возникает химия?

Харди не взглянул на меня, просто потер шею сзади, чтобы ослабить напряжение мышц.

– Это не тема для нашего с тобой разговора.

Теперь, когда начало было положено, я уже не могла остановиться.

– А если бы я была постарше, что бы ты чувствовал по отношению ко мне?

Он отвернул лицо.

– Либерти, – пробормотал он, – не надо меня провоцировать.

– Я просто спросила.

– Не надо. Бывают такие вопросы, которые могут изменить все. – Он прерывисто выдохнул. – Продолжай практиковаться с Гиллом Минеи Я слишком взрослый для тебя во многих смыслах. И ты не та девочка, которая мне нужна.

Он, конечно же, не имел в виду мое мексиканское происхождение. Насколько я знала Харди, в нем не было и намека на расовые предрассудки. Он никогда не употреблял слов из лексикона расистов, никогда не презирал человека за то, что от него не зависит.

– А какая тебе нужна? – непослушным языком выговорила я.

– Такая, которую можно бросить без сожаления.

Таков был Харди, он все говорил прямо в лицо, ни в чем не оправдываясь. Однако в подтексте произнесенной им фразы я уловила признание факта, что я не та, кого ему было бы легко оставить. И не могла удержаться от того, чтобы не принять это как поощрение, хотя это не входило в его намерения. Наконец он перевел на меня взгляд.

– Ничто и никто не удержит меня здесь, понимаешь?

– Понимаю.

Он прерывисто вздохнул.

– Это место, эта жизнь... Я только недавно начал понимать, отчего мой отец озлобился и стал таким бешеным, что кончил в тюрьме. Меня здесь ждет та же участь.

– Нет, – мягко возразила я.

– Да, ждет. Ты меня не знаешь, Либерти.

Заставить его отказаться от желания уехать я не могла. Но и себя не могла заставить отказаться от него.

Я переступила разделявший нас невидимый барьер.

Его руки поднялись, как бы защищаясь, что выглядело довольно комично, если учесть разницу в наших с ним габаритах. Я дотронулась до его ладоней, до напряженных запястий, где неистовствовал пульс, и подумала: «Раз у меня с ним ничего быть не может, кроме этой минуты, пусть будет хотя бы она». Воспользоваться ею сейчас или потом потонуть в море сожалений.

Харди резко поймал меня за руки, и его пальцы наручниками сомкнулись вокруг моих запястий, не позволяя приблизиться к нему. Я смотрела на его рот, на его губы, казавшиеся такими мягкими.

– Пусти, – сказала я хрипло. – Пусти.

Часто дыша, он чуть качнул головой. Каждый нерв моего тела был напряжен. Мы оба знали, что я сделаю, если он меня отпустит.

И вдруг его руки разжались. Я подошла и прижалась к нему всем телом. Я обняла его за шею и, ощутив руками жесткость его мускулов, наклонила его голову вниз так, чтобы дотянуться до него губами. Его руки так и остались на полпути – наполовину поднятыми в воздухе. Его сопротивление длилось секунду, а потом оно рухнуло, и он, резко вздохнув, обнял меня.

Это так отличалось от того, что я чувствовала с Гиллом. Харди был намного сильнее и в то же время намного нежнее. Его ладонь скользнула по моим волосам, остановившись у меня на затылке. Он наклонился надо мной, свободную руку положил мне на спину и прижал к себе так, словно хотел вдавить меня в свое тело. Он целовал и целовал меня, пытаясь показать все возможные способы соединения наших губ. Ветер холодил спину, но как только я прикасалась к Харди, внутри меня поднимался жар.

Харди пробовал вкус моего рта, горячие потоки его дыхания обжигали щеку. Его запах обволакивал меня желанием. Еще крепче прильнув к нему, я дрожала от возбуждения, я желала, чтобы это никогда не кончалось, и отчаянно ловила каждое ощущение, пытаясь сохранить его как можно дольше.

Харди оторвал от себя мои цепляющиеся за него руки и с силой отстранил меня.

– Вот черт, – прошептал он, вздрогнув. Он отступил от меня и, схватившись за столб ограждений, прислонился к нему лбом, словно ощущение холодного металла приносило ему ни с чем не сравнимое наслаждение. – Вот черт, – снова пробормотал он.

Я вдруг почувствовала сонливость и оцепенение. Внезапно лишившись опоры в виде Харди, я пошатнулась и потерла ладонями глаза.

– Этого больше не будет, – резко сказал он, не поворачиваясь. – Я не шучу, Либерти.

– Я знаю. Прости, мне жаль. – На самом деле я ни о чем не жалела. Должно быть, в моем голосе не было особого сожаления, потому что Харди бросил на меня через плечо язвительный взгляд.

– Больше никаких тренировок, – сказал он.

– Ты имеешь в виду баскетбол или... то, что мы только что делали?

– И то и другое, – отрезал он.

– Ты злишься на меня?

– Нет, я злюсь на себя.

– Не нужно. Ты ничего такого не сделал. Я сама хотела, чтобы ты меня поцеловал. Это я...

– Либерти, – перебил Харди, поворачиваясь ко мне. И стало видно, как он устал и расстроен. Он потер глаза точно так же, как это сделала я. – Солнце мое, заткнись. Чем больше ты болтаешь, тем хуже для меня. Иди-ка лучше домой.

Я жадно впитывала его слова, всматриваясь в суровую гримасу на его лице.

– Ты... ты не хочешь больше меня видеть? – Сквозившая в моем голосе робость была мне ненавистна.

Харди бросил на меня жалкий взгляд.

– Нет. Просто я не доверяю себе, когда я с тобой.

На меня опустилась печаль, потушив еще тлевшие во мне искры желания и эйфории. Я не знала, как все это объяснить – влечение ко мне Харди, его нежелание подчиняться своему влечению, силу моего чувства, и то, что теперь я знала точно я никогда больше не буду целоваться с Гиллом Минеи.

Глава 6

В конце мая с недельным опозданием у мамы наконец начались схватки.

Весна в юго-восточном Техасе – довольно гнусное время года. Хотя, конечно, красиво: ослепительные поля цветущих люпинов, роскошь мексиканских каштанов и багряника, зеленеющие луга. Но весна – это также время, когда от зимней спячки пробуждаются огненные муравьи, которые начинают сооружать насыпи, и время, когда в заливе начинают зарождаться бури. Они несут с собой град, молнии и смерчи. Торнадо – бич нашего региона. Здесь следы торнадо повсюду. Смерчи внезапно возвращаются тем же путем, которым пришли, как лобзиком, взрезая реки и главные улицы, забираются в такие места, куда торнадо, казалось бы, не может проникнуть. Случаются у нас и белые торнадо – это несущие смерть пенные вихри, возникающие в солнечную погоду, когда люди решили, что буря миновала.

Над ранчо Блубоннет угроза торнадо висела постоянно: говорят, существует закон природы, в соответствии с которым стоянки трейлеров неодолимо притягивают к себе торнадо. Ученые считают, что все это сказки, что стоянки трейлеров подвержены нашествиям торнадо ничуть не больше, чем любые другие места. Но обитателей Уэлкома не проведешь. Как только в городе или где-нибудь поблизости появлялся смерч он направлялся либо к ранчо Блубоннет, либо к другому кварталу Уэлкома под названием Хэппи-Хиллз. Как Хэппи-Хиллз получил такое название[6] – загадка, потому что земля там плоская, как тортилья, и находится на высоте не более двух футов над уровнем моря.

Как бы то ни было, Хэппи-Хиллз был районом новеньких двухэтажных зданий, которые остальные жители Уэлкома, вынужденные ютиться на ранчо в жилищах в один этаж, называли «хоромами». Так вот, несмотря на это, квартал пережил столько же нашествий торнадо, сколько и ранчо Блубоннет. Некоторые приводили это обстоятельство как доказательство того, что от торнадо не застрахован никто – ни стоянка домов на колесах, ни богатый район.

Но житель Хэппи-Хиллз, мистер Клем Коттл, когда белый торнадо прошел аккурат по его палисаднику, так переполошился, что навел некоторые справки относительно своей недвижимости и раскопал-таки один грязный секрет: оказывается, Хэппи-Хиллз построен на месте стоянки прицепов. По мнению Клема, продажа ему здесь участка была самым настоящим свинством, потому что по своей воле он никогда бы не приобрел дом, построенный там, где когда-то располагалась стоянка жилых трейлеров. Это и стало причиной обрушившихся на район бедствий. Ведь строить жилище на месте стоянки прицепов также недопустимо, как и на месте индейского кладбища.

Оставшись мыкаться со своими домами, не защищенными от торнадо и, более того, притягивающими их как магнит, домовладельцы Хэппи-Хиллз примирились со своим положением и сделали для своего благополучия все возможное – объединили средства в общий фонд и построили общее укрытие от бури. Оно представляло собой бетонное помещение, наполовину врытое в землю и со всех сторон обнесенное валом, в результате чего в Хэппи-Хиллз наконец-то появился холм.

На ранчо Блубоннет между тем не было ровно ничего, даже отдаленно напоминавшего убежище от урагана. В случае нашествия торнадо на нашу стоянку нам всем была бы крышка. И сознание этого заставляло нас относиться к природным катаклизмам более или менее философски. Как и во многом остальном, мы никогда не были готовы к беде.

Когда же она приходила, мы просто спешили как можно скорее унести ноги.


Схватки у мамы начались среди ночи. Часа в три я услышала, что она встала и начала ходить по дому. Я тоже поднялась. Спать все равно не было никакой возможности: шел дождь. До переезда на ранчо Блубоннет я считала, что шум дождя успокаивает, однако если дождь стучит по жестяной крыше четырнадцатифутового прицепа, децибелы получаются такие, будто это не прицеп, а целый ангар для самолетов.

С помощью таймера от плиты я измерила частоту схваток, и когда они начали происходить с интервалом в восемь минут, мы позвонили акушеру, после чего я сделала звонок мисс Марве с просьбой отвезти нас в семейную клинику, в местное отделение хьюстонской больницы для нуждающихся.

Я тогда только что получила водительские права и считала себя довольно неплохим водителем, но мама заявила, что ей будет спокойнее, если нас отвезет мисс Марва. Хотя я про себя думала, что было бы гораздо безопаснее, если б за рулем сидела я, поскольку манера вождения мисс Марвы в лучшем случае бывала творческой, а в худшем провоцирующей ДТП. Мисс Марва ехала, то и дело пересекая разделительную полосу, она поворачивала не из того ряда, ускорялась и замедлялась в зависимости от темпа разговора и, едва завидев желтый свет, вдавливала педаль газа в пол. Лично я предпочла бы, чтобы нас отвез Бобби Рэй, но они с мисс Марвой за месяц до этого разошлись на почве ревности. «Как только определится, в какой сарай забивать свои гвозди, пусть возвращается», – сказала мисс Марва. После их разрыва мы с ней ездили в церковь вдвоем, мисс Марва вела машину, а я всю дорогу туда и обратно молилась.

Мама была спокойна, но разговорчива, ей пришла охота вспомнить тот день, когда на свет появилась я.

– Когда у меня начались схватки, твой папа так разнервничался, что споткнулся о чемодан и, упав, чуть не сломал ногу. А потом гнал как сумасшедший, а я всю дорогу кричала, чтобы он ехал помедленнее, грозя перебраться на его место за руль и самостоятельно отвезти себя в больницу. В родильной палате он со мной не остался – видно, не хотел путаться под ногами. А когда впервые увидел тебя, Либерти, прослезился и сказал, что ты – любовь всей его жизни. Никогда прежде я не видела, чтобы он плакал.

– Это очень мило, мама, правда, – сказала я, извлекая заранее приготовленный мной список, чтобы проверить по нему, все ли уложено в сумку. Я собрала ее еще месяц назад и проверяла уже, наверное, раз сто, но все равно боялась, как бы чего не забыть.

Непогода усиливалась, весь прицеп сотрясался от громовых раскатов. Хоть времени было только семь, темень стояла как ночью.

– Вот дерьмо, – вырвалось у меня при мысли, что предстоящая поездка на машине с мисс Марвой за рулем в такую погоду – серьезный риск для наших жизней. Начнется потоп, и ее низкий «пинто-вэгон» до семейной клиники просто не доползет.

– Либерти, – удивленно и с осуждением сказала мама, – я никогда раньше не слышала, чтобы ты ругалась. Надеюсь, твои друзья в школе не оказывают на тебя дурного влияния.

– Прости, – извинилась я, пытаясь сквозь залитое дождем окно разглядеть хоть что-нибудь.

По крыше внезапно забарабанил град, с неба посыпались тяжелые белые льдинки, и мы обе вздрогнули. Грохот начался такой, словно кто-то сыпал на наш дом монетки. Я побежала к двери и, распахнув ее, увидела отскакивающие от земли шарики.

– Размером с шарики для игры в марблз, – сказала я. – И несколько с мячики для гольфа.

– Вот дерьмо, – выругалась мама, обнимая свой напряженный живот.

Зазвонил телефон, и мама взяла трубку.

– Да? Привет, Марва, я... Что? Сейчас? – С минуту она слушала. – Хорошо. Да, ты, наверное, права. Ладно, увидимся там.

– Ну что? – спросила я в нетерпении, когда она повесила трубку. – Что она сказала?

– Она говорит, что главная дорога скорее всего уже затоплена и ее «пинто» там не пройдет. Она велела позвонить Харди, и он отвезет нас в пикапе. Поскольку места у него в машине только для нас троих, он сначала довезет нас, а потом вернется за Марвой.

– Слава Богу, – с облегчением вздохнула я. Пикап Хард и где хочешь проедет.

Я ждала, глядя в щель приоткрытой двери. Град прекратился, но только не дождь. Холодной пеленой через узкий дверной проем он заливался внутрь. Я то и дело оглядывалась на маму. Та притихла, забившись в угол дивана. Ясно было, что боли усиливаются, – она перестала разговаривать и ушла в себя, сосредоточившись на неумолимом процессе, который происходил в ее теле.

Я расслышала, как она тихо выдохнула имя моего отца. Мое горло иглой пронзила боль. С именем моего отца на устах она рожала ребенка от другого мужчины.

Это большое потрясение – видеть кого-нибудь из родителей в беспомощном состоянии, чувствовать, что меняешься с ним местами. Теперь я была в ответе за маму. Папы, чтобы позаботиться о ней, не было, но я знала, он хотел бы, чтобы за него это сделала я. И я решила, что не подведу ни его, ни ее.

Перед домом остановился голубой пикап Кейтсов. Харди решительно направился к двери. На нем была куртка на шерстяной подкладке со школьным логотипом в виде пантеры на спине. Большой и надежный, он вошел в наш прицеп, плотно притворив за собой дверь. Он скользнул по моему лицу оценивающим взглядом. И поцеловал меня в щеку. Я удивленно заморгала. Потом он подошел к моей матери, опустился перед ней на корточки и мягко спросил:

– Как насчет того, чтобы ехать на пикапе, миссис Джонс?

Мама, собравшись с силами, слабо рассмеялась:

– Думаю, придется воспользоваться твоим предложением, Харди.

Он встал и снова повернулся ко мне:

– Отнести что-нибудь в машину? У меня над кузовом натянут верх, так что там должно быть сухо.

Я сбегала за сумкой и передала ее Харди. Он направился к двери.

– Нет, постой, – окликнула его я, продолжая нагружать разными вещами. – Нам понадобится магнитофон и вот это... – Я вручила ему большой цилиндр с приспособлением, похожим на отвертку.

Харди посмотрел на него с неподдельной тревогой.

– Что это?

– Ручной насос.

– Зачем? Ладно, не важно, не говори.

– Чтобы надувать родовой мяч. – Я бросилась в спальню и вынесла оттуда огромный полусдутый резиновый мячик. – Его тоже возьми. – Заметив его недоумение, я пояснила: – Мы надуем его по дороге в клинику. Он помогает во время родовых схваток, когда на него садишься, он давит на...

– Ясно, ясно, – поспешно перебил Харди. – Не нужно объяснять. – Он вышел, погрузил вещи в машину и сразу же вернулся. – Буря немного утихла, – сказал он. – Нужно трогаться, пока не началось по новой. Миссис Джонс, у вас есть плащ?

Мама покачала головой. С ее животом плащ на ней бы не сошелся. Харди без слов снял с себя куртку с пантерой и одел маму, как ребенка, вдев ее руки в рукава. Молния у нее на животе не застегнулась, но большая часть тела все же оказалась прикрыта.

Харди повел маму к машине, а я с охапкой полотенец последовала за ними. Я решила подготовиться заранее, пока воды не начали отходить.

– А это для чего? – спросил Харди, усадив маму на переднее сиденье. Нам приходилось напрягать голос, чтобы перекричать шум бури.

– Полотенца могут понадобиться в любой момент, – ответила я, избавляя Харди от более подробных объяснений, которые могли бы вызвать у него ненужные переживания.

– Когда моя мать рожала Ханну и мальчишек, она брала с собой только бумажный пакет, зубную щетку и ночную рубашку.

– А зачем бумажный пакет? – вдруг забеспокоилась я. – Сбегать взять, что ли?

Он со смехом помог мне забраться на переднее сиденье рядом с мамой.

– Для того чтобы положить в него зубную щетку и ночную рубашку. Давай трогаться, радость моя.

Паводок уже превратил Уэлком в цепочку маленьких островков. Штука заключалась в том, чтобы хорошо знать местность, тогда можно оценить, через какие потоки воды можно перебраться, а через какие нет. Практически любой машине достаточно двух футов, чтобы, оторвавшись от земли, оказаться на плаву. Харди имел большой опыт по передвижению в Уэлкоме и, безошибочно выбирая обходные маршруты, объезжал низины. Он ехал окольными путями, сокращал путь, пересекая парковки и потоки, так что из-под рассекавших реки воды колес извергались фонтаны.

Я поражалась самообладанию Харди, отсутствию в нем видимого напряжения, тому, как непринужденно он разговаривал с мамой, пытаясь отвлечь ее. О совершаемом им усилии свидетельствовала лишь складка, обозначившаяся меж его бровей. Ничто так не любят техасцы, как борьбу с природой. Упрямые, они даже гордятся суровой погодой штата. Грандиозные бури, удушающая жара, ветры, способные, кажется, содрать с человека кожу, бесконечная череда смерчей и ураганов. Как бы ни была ужасна погода и какие бы невзгоды ни обрушивались на их голову, техасцы принимают все это, лишь задавая друг другу один и тот же вопрос в разных вариантах... «Не очень жарко для вас?»... «Не очень сыро для вас?»... «Не очень сухо для вас?»... и так далее.

Я разглядывала руки Харди, легко и умело управлявшиеся с рулем, мокрые пятна на его рукавах. Я так любила его, его бесстрашие и силу, даже его амбиции, которые, я знала, когда-нибудь отнимут его у меня.

– Еще несколько минут, – пробормотал Харди, почувствовав на себе мой взгляд. – Доставлю вас обеих в целости и сохранности.

– Знаю, что доставишь, – отозвалась я, пока дворники беспомощно мотались в потоках дождя, барабанящего в стекло.

Как только мы прибыли в клинику, маму тут же, усадив в кресло-каталку, повезли готовить к родам, а мы с Харди понесли вещи в родильную палату. Она оказалась буквально набита всякой техникой, мониторами. Имелась там и похожая на детский космический корабль грелка для новорожденного. Однако шторы в оборках, бордюр на обоях с гусями и утятами, а также кресло-качалка с полосатыми подушками несколько смягчали интерьер.

По палате ходила дородная седоволосая медсестра. Она проверяла оборудование, устанавливала нужный наклон кровати. Увидев нас с Харди, она строго объявила:

– В родильную палату допускаются только будущие матери и мужья. Вам придется пройти по коридору в зону ожидания.

– Мужа нет, – сказала я, вставая в оборонительную позицию при виде ее приподнятых почти к самой линии волос бровей. – Я останусь помогать маме.

– Ясно. Но ваш бойфренд должен уйти.

Кровь бросилась мне в лицо.

– Он не...

– Нет проблем, мэм, поверьте, – непринужденно перебил меня Харди. – Я не желаю ни у кого путаться под ногами.

Суровое лицо медсестры, оттаяв, расплылось в улыбке. Женщины всегда так реагировали на Харди.

Вытащив из сумки цветную папку, я передала ее медсестре.

– Будьте любезны, мэм, посмотрите это.

Женщина с недоверием покосилась на желтую папку. На ней я вывела слова «ПЛАН РОДОВ» и украсила ее наклейками в виде детских бутылочек и аистов.

– Что это?

– Я записала здесь наши пожелания, – пояснила я. – Нам хотелось бы, чтобы при родах были созданы приглушенное освещение, как можно более тихая и спокойная обстановка, а еще мы собираемся включить звуки природы. Мы считаем необходимым, чтобы мама до самой перидуральной анестезии сохраняла подвижность. Теперь что касается обезболивания... маме годится деморол, но мы хотели бы попросить у доктора нубаин. И пожалуйста, не забудьте прочитать замечания относительно эпизиотомии.

Медсестра с раздражением взяла план родов и исчезла. Я передала ручной насос Харди и включила в сеть магнитофон.

– Харди, ты не мог бы накачать родовой мяч, пока не ушел? Только не до конца. Лучше всего процентов на восемьдесят.

– Конечно, – ответил он. – Что-нибудь еще?

– Там в сумке лежит носок с рисом. Будь добр, найди где-нибудь микроволновую печь и погрей его две минутки.

– Непременно. – Когда Харди склонился, чтобы накачать родовой мяч, я заметила, что его щека растянута в улыбке.

– Что тут смешного? – спросила я, но он ничего не ответил, лишь покачал головой и продолжал улыбаться, выполняя мои указания.

К тому времени, как маму привезли в палату, свет был приглушен согласно моим пожеланиям, а окружающее пространство наполняли звуки леса Амазонки во время дождя. Это был успокаивающий стук дождевых капель, перемежавшийся с кваканьем древесных лягушек и редкими криками попугая ара.

– Что это за звуки? – спросила мама, потрясенно оглядываясь по сторонам.

– Кассета с записью звуков леса во время дождя, – ответила я. – Тебе нравится? Тебя это успокаивает?

– По-моему, да, – ответила она. – Хотя, если я услышу слонов и обезьян-ревунов, тебе придется это выключить.

Я издала приглушенный крик Тарзана, и мама засмеялась. Седая медсестра вернулась помочь маме встать с кресла-каталки.

– Ваша дочь все время будет здесь? – спросила она маму. Что-то в ее тоне подсказывало мне, что она ожидает отрицательного ответа.

– Все время, – твердо сказала мама. – Я без нее не могу.


В семь часов вечера родилась Каррингтон. Я взяла это имя из одного «мыльного» сериала, который мы с мамой любили смотреть по вечерам. Медсестра вымыла ребенка, запеленала его наподобие маленькой мумии и вложила мне в руки, пока врач занимался мамой, зашивая места разрывов.

– Семь фунтов семь унций, – объявила медсестра, с улыбкой глядя на проступившее на моем лице выражение. За время родов мы с ней немного прониклись друг к другу симпатией. Я не только не мешала, как она предполагала вначале, но нам трудно было не почувствовать связь друг с другом, пусть и временную, рожденную чудом появления новой жизни.

«Счастливая семерка», – подумала я, разглядывая свою младшую сестренку. Мне раньше нечасто доводилось иметь дело с грудничками, и я никогда не держала на руках новорожденного младенца. Сморщенное личико Каррингтон было ярко-розового цвета, с серо-голубыми и идеально круглыми глазками. Голову ее, словно голову мокрого цыпленка, покрывали светлые волосики. Весила она примерно как большой пакет сахара, только была хрупкой и мягкой на ощупь. Стараясь сделать так, чтобы ей было удобно, я неловко устраивала ее в руках, пока она не оказалась на моем плече. Круглый мячик ее головы лег точно возле моей шеи. Я чувствовала, как ее спина то поднимается, то опускается в ритм дыханию, точно у котенка, но потом она успокоилась.

– Мне нужно взять ее на минуту, – сказала медсестра, улыбаясь мне. – Ее осмотрят и помоют.

Но я, охваченная восторгом обладания, не хотела ее отдавать. Мне казалось, это мой ребенок, часть моего тела и моей души. Я так разволновалась, что отвернулась в сторону и прошептала ей:

– Ты любовь моей жизни, Каррингтон. Любовь моей жизни.


Мисс Марва привезла маме букет розовых роз и коробку вишни в шоколаде, а новорожденной – обвязанное по краю крючком одеяльце, которое сама сшила из мягкой желтой овечьей шерсти. Повосторгавшись и понянчив ребенка несколько минут, мисс Марва снова передала его мне. И сосредоточила свое внимание на маме. Когда медсестра опаздывала, она подавала ей лед в грелке, регулировала кровать, водила в туалет.

На следующий день, к моему облегчению, за нами приехал Харди на большом седане, который он позаимствовал у соседа. Пока мама подписывала документы и получала у медсестры папку с послеродовыми предписаниями, я одевала ребенка в дорогу в малюсенькое голубое платьице с длинными рукавами. Харди стоял рядом с больничной койкой и смотрел, как я безуспешно пытаюсь поймать крошечные, как у морской звезды, ручки и осторожно продеть их в рукавчики. Ее пальчики цеплялись за ткань, препятствуя моим усилиям.

– Это все равно что пытаться есть вареные спагетти через трубочку, – заметил Харди.

Пока я просовывала ее руку через рукав, Каррингтон недовольно пыхтела и ворчала. Я начала с левой руки, но в это время правая снова вылезла из рукава. Я сердито вздохнула. Харди издал смешок.

– Может, ей не нравится платье, – предположил он.

– Хочешь попробовать? – спросила я.

– Нет, черт возьми. Я девчонок привык раздевать, а не одевать.

Никогда прежде он не позволял себе подобных замечаний в моем присутствии, и мне это не понравилось.

– Полегче в выражениях при ребенке, – строго осадила я его.

– Слушаюсь, мэм.

Раздражение придало мне смелости в обращении с ребенком, и Каррингтон наконец была одета. Собрав ее волосики на макушке, я перехватила их ленточкой на липучке. Пока я меняла подгузник размером с коктейльную салфетку, Харди тактично отвернулся.

– Я готова, – послышался за моей спиной мамин голос, и я взяла Каррингтон на руки.

Мама сидела в кресле-каталке в новом голубом халате и такого же цвета тапочках, держа на коленях цветы от Марвы.

– Ты возьмешь ребенка, а я понесу цветы? – спросила я с неохотой.

Мама покачала головой:

– Неси ее ты, солнышко.

Машинное сиденье для ребенка было опутано ремнями безопасности, которых с лихвой хватило бы, чтобы удержать летчика-истребителя в F-15. Я осторожно уложила извивающегося ребенка на сиденье. Но как только попыталась застегнуть на ней ремни, Каррингтон завопила.

– Это же система безопасности пятой степени, – объяснила я ей. – В «Отчетах для потребителей»[7] говорится: это сиденье – самое лучшее из того, что есть.

– Думаю, ребенок этот выпуск не читал, – сказал Харди, забираясь в машину с другой стороны, чтобы помочь мне.

Я хотела сказать ему, чтобы он не очень-то умничал, но, вовремя вспомнив об установленном мной же правиле не выражаться при Каррингтон, промолчала. Харди улыбнулся мне.

– Ну вот, – сказал он, ловко развязывая ремешок. – Эту застежку сюда, а сверху другую.

Наконец общими усилиями мы все-таки пристегнули Каррингтон к сиденью. Она начала расходиться, вопила что есть мочи, протестуя против того, чтобы ее пристегивали. Я накрыла рукой ее вздымающуюся грудку.

– Все в порядке, – проговорила я. – Все хорошо, Каррингтон. Не плачь.

– Попробуй ей спеть, – предложил Харди.

– Я не умею петь, – ответила я, поглаживая ее круговыми движениями. – Спой ты.

Харди покачал головой:

– Упаси Боже. Мое пение – это вопль кошки, которую переехал каток.

Я попробовала напеть что-то из вступления к передаче «По соседству с мистером Роджерсом»[8], которую я в детстве смотрела каждый день. Когда я допела до заключительных слов «не будешь ли моим соседом ты?», Каррингтон перестала плакать и удивленно уставилась на меня близорукими глазками.

Харди тихо засмеялся. Его пальцы скользнули по моим, лежавшим на ребенке, и на мгновение мы замерли в таком положении. Глядя на руку Харди, я думала, что ни при каких обстоятельствах ее не спутаешь ни с чьей другой. Его загрубевшие от работы пальцы были испещрены шрамами в виде звездочек от удара молотком, гвоздей и колючей проволоки. В этих пальцах было достаточно силы, чтобы запросто согнуть шестнадцатипенсовый гвоздь.

Я высвободила свою руку и увидела, что Харди опустил ресницы, стремясь скрыть то, что было у него в голове.

Внезапно он отпрянул и вышел из машины, направившись к маме, чтобы помочь ей забраться на пассажирское сиденье. Оставив меня бороться с моими чувствами к нему, которые, казалось, уже стали такой же частью меня, как рука или нога. Что ж, если Харди не хотел меня или не позволял себе меня хотеть, то у меня теперь появился человек, на которого можно было направить всю мою любовь. Я продолжала держать руку на ребенке всю дорогу домой, привыкая к ритму ее дыхания.

Глава 7

За первые шесть недель жизни Каррингтон у нас выработались привычки, отказаться от которых впоследствии оказалось уже невозможно. Некоторые останутся с нами на всю жизнь.

Мама восстанавливалась очень медленно – и морально, и физически. Рождение ребенка непонятным для меня образом истощило ее. Она по-прежнему смеялась и улыбалась, по-прежнему обнимала меня и интересовалась, как прошел день в школе. Постепенно сбрасывая вес, она уже приблизилась к своей прежней форме. Однако что-то все-таки было не так. Я не могла точно определить, в чем дело: исчезло нечто неуловимое, что было в ней раньше.

Мисс Марва говорила, что это от усталости. В течение девяти месяцев тело беременной женщины претерпевает множество изменений, и почти столько же ей нужно потом, чтобы вернуться в прежнее состояние. Главное, сказала она, в отношениях с мамой – это максимум понимания и всевозможная помощь.

Я стремилась помочь, и не только ради самой мамы, а потому что страстно любила Каррингтон. Я любила в ней абсолютно все: шелковую детскую кожу, платиновые кудряшки и то, как она, точно маленькая русалочка, плескалась в ванне. Ее глаза приобрели голубовато-зеленоватый оттенок зубной пасты «Аквафреш». Она повсюду следовала за мной взглядом, а в ее головке роились мысли, которые она пока не умела выразить.

Друзья и развлечения отступили для меня на второй план. Я катала Каррингтон в коляске, кормила ее, играла с ней и укладывала спать. Это не всегда было просто. Каррингтон оказалась таким беспокойным ребенком, что ее поведение иногда давало повод заподозрить у нее приступы колик.

Но педиатр сказал, что диагностировать колики можно лишь в том случае, когда ребенок плачет не меньше трех часов в день. Каррингтон плакала около двух часов и пятнадцати минут, а остальное время просто вела себя беспокойно. В аптеке приготовили какую-то микстуру – «укропную воду», так она называлась, – похожую по цвету на молоко, жидкость с запахом лакрицы. Я давала ее Каррингтон по несколько капель до и несколько после кормления, и это, кажется, немного помогало.

Кроватка ее стояла в моей комнате, и поэтому, услышав ее первая, я обычно сама вставала к ней по ночам. Каррингтон просыпалась по три-четыре раза за ночь. Вскоре я приучилась перед тем, как лечь спать, заранее готовить бутылочки и ставить их в ряд в холодильнике. Мой сон сделался чутким, одно ухо на подушке, другое – в ожидании сигнала от Каррингтон. Едва лишь заслышав ее сопение и ворчание, я мигом вскакивала с постели, бежала греть бутылочку в микроволновке и спешила назад. Следовало все делать быстро, иначе Каррингтон так могла разойтись, что успокоить ее потом было не так просто.

Я обычно сидела в кресле-качалке, постепенно наклоняя бутылочку, чтобы Каррингтон не всосала воздух, а она в это время своими крошечными пальчиками теребила мои руки. Я так уставала, что чувствовала себя как в бреду, ребенок тоже, и мы обе всецело сосредоточивались на том, чтобы поскорее наполнить ее желудок молочной смесью и снова уснуть. Пока она поглощала около четырех унций питания, я держала ее у себя на коленях в сидячем положении, и ее тельце безвольно висло на моей руке, как набитая шариками мягкая игрушка. Как только Каррингтон срыгивала, я клала ее обратно в кроватку и сама, как раненое животное, заползала в постель. Никогда не думала, что могу дойти до такой степени физического изнеможения, которое граничит с болью, или до того, что сон может приобрести для меня такую ценность, что за один лишний его час я буду готова продать душу.

Неудивительно, что мои успехи в школе не впечатляли. По предметам, которые всегда давались мне легко – по английскому, истории и обществознанию, – я по-прежнему успевала. Но по математике мое положение было просто аховым. Каждый день я скатывалась все дальше и дальше вниз. Очередной пробел в знаниях накладывался на следующий, каждый урок становился труднее предыдущего, и в конце концов дошло до того, что я начала приходить на уроки математики с нервными спазмами в желудке и частотой пульса чихуахуа. Итоговая контрольная в середине полугодия являлась решающей: получив на ней плохую отметку, я была обречена пребывать с клеймом отстающей все оставшееся полугодие.

За день до контрольной я чувствовала себя полной развалиной. Мое беспокойство передалось Каррингтон, которая плакала, когда я брала ее на руки, и вопила, когда я клала ее в кроватку. Так совпало, что в тот день маму пригласили поужинать друзья с работы, и это означало, что часов до восьми-девяти ее дома не будет. Я собиралась попросить мисс Марву посидеть с Каррингтон лишних пару часов, но та, когда я пришла к ней за ребенком, встретила меня с прижатым к голове пузырем со льдом. Она сказала, что у нее началась мигрень, и как только я забрала у нее Каррингтон, сразу же собралась, приняв таблетку, лечь в постель.

Мне не было спасения. Даже если б у меня и нашлось время позаниматься, толку от этого вышло бы мало. В состоянии безысходности и в невыносимом отчаянии я прижимала Каррингтон к груди, а та не переставая орала мне в ухо. Хотелось во что бы то ни стало заставить ее замолчать. Так и тянуло заткнуть ей рот рукой, сделать все равно что, лишь бы этот крик прекратился.

– А ну перестань, – выкрикнула я в бешенстве, ощущая, как у меня самой щиплет глаза от слез. – Перестань плакать сейчас же.

Почувствовав прозвучавшую в моем голосе злость, Каррингтон закатилась с новой силой, захлебываясь от плача. Любой, услышав в этот момент с улицы ее крик, определенно решил бы, что тут происходит смертоубийство.

В дверь постучали. Ничего не видя перед собой, я потащилась к двери, моля Бога, чтобы это оказалась мама, у которой не состоялся ужин и она вернулась домой. С извивающимся ребенком на руках я открыла дверь и сквозь туман слез увидела на пороге высокую фигуру Харди Кейтса. Господи! Я не могла решить, был ли он тем, кого я больше всего хотела видеть, или, напротив, тем, кого я хотела видеть в последнюю очередь.

– Либерти... – Он вошел, озадаченно глядя на меня. – Что происходит? С ребенком все в порядке? Тебя кто-то обидел?

Я помотала головой и собралась было заговорить, но вместо этого вдруг заревела так же горько и безудержно, как Каррингтон. У меня из рук взяли ребенка, и я вздохнула с облегчением. Харди прижал девочку к своему плечу, и она мгновенно успокоилась.

– А я думаю, дай зайду узнаю, как ты тут, – сказал он.

– О, у меня все просто замечательно, – отозвалась я, вытирая рукавом глаза, из которых градом катились слезы.

Харди свободной рукой привлек меня к себе.

– Ну-ка, – пробормотал он в мои волосы, – расскажи мне, в чем дело, детка.

Я, рыдая, залепетала о математике, о грудных детях и о том, что недосыпаю, а ладонь Харди медленно двигалась по моей спине. Две воющие женщины в руках, казалось, не смутили его, и он прижимал нас обеих к себе до тех пор, пока в трейлере все не стихло.

– У меня в заднем кармане носовой платок, – сказал он, скользнув губами по моей мокрой щеке.

Я запустила пальцы в карман Харди и, коснувшись его крепкого зада, покраснела. Затем поднесла платок к носу и резко высморкалась. А Каррингтон громко рыгнула. Я удрученно покачала головой, слишком усталая, чтобы стыдиться из-за того, что мы с сестрой своим видом способны внушить отвращение, причиняем другим беспокойство и совершенно себя распустили.

Харди издал смешок. Слегка наклонив мою голову назад, он заглянул в мои покрасневшие глаза.

– Ну и видок у тебя, – откровенно сказал он. – Ты болеешь или просто устала?

– Устала, – прохрипела я. Он пригладил мои волосы.

– Иди полежи, – сказал он.

Предложение звучало так заманчиво и так невероятно, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать новый поток рыданий.

– Я не могу... ребенок... контрольная по математике.

– Иди приляг, – мягко повторил Харди. – Я разбужу тебя через час.

– Но...

– Не спорь. – Он тихонько подтолкнул меня по направлению к спальне. – Иди, иди.

Переложив свою ответственность на другого, я ощутила ни с чем не сравнимое облегчение. Я обессиленно, как будто пробираясь по зыбучим пескам, побрела в спальню и свалилась на кровать. Мое истерзанное сознание настойчиво повторяло, что не следовало обременять своими заботами Харди. По крайней мере нужно было объяснить, как готовить молочную смесь, где лежат подгузники и влажные салфетки. Но я заснула, едва моя голова коснулась подушки.

Казалось, прошло не более пяти минут, когда я почувствовала руку Харди на своем плече. Со стоном повернувшись, я посмотрела на него затуманенными глазами. Каждая клеточка моего тела протестовала против необходимости просыпаться.

– Час прошел, – прошептал Харди.

Он наклонился надо мной. Спокойный и свежий, он был полон жизненных сил, которые казались неисчерпаемыми, и я подумала, что было бы неплохо, если б он немного ими со мной поделился.

– Я помогу тебе, – сказал он. – Я хорошо секу по математике.

– Не утруждайся. Мне уже ничем не поможешь, – ответила я угрюмо, словно наказанный ребенок.

– Неправда, – возразил он. – Когда я с тобой позанимаюсь, ты усвоишь все, что тебе требуется.

Тут до меня дошло, что в доме тихо – уж слишком тихо, – и я подняла голову.

– А где ребенок?

– Она с Ханной и моей матерью. Они с ней посидят пару часов.

– Они... они... но этого нельзя! – Одной мысли о том, что моя беспокойная сестра находится на попечении миссис Джуди Кейтс, по прозвищу Пожалеешь розгу – испортишь дитя, хватило бы, чтобы спровоцировать у меня сердечный приступ. Я села на кровати.

– Да ладно тебе, – сказал Харди. – Я отнес им с Каррингтон пакет подгузников и две бутылочки молочной смеси. С ней все будет в порядке. – Он широко улыбнулся, глядя мне в лицо. – Либерти, не волнуйся. Она не умрет, побыв день с моей матерью.

Стыдно признаться, но, чтобы заставить меня встать с постели, Харди потребовались уговоры и даже угрозы. Ему, без сомнения, думала я, куда привычнее уговаривать девчонок ложиться в постель, чем вставать с нее. Пошатываясь, я добралась до стола и шлепнулась на стул. Передо мной лежали аккуратная стопка учебников, миллиметровки и три недавно отточенных карандаша. Харди зашел в кухоньку и вернулся оттуда с чашкой сладкого кофе, щедро сдобренного сливками. Моя мама была заядлой кофеманкой, но я его не выносила.

– Я не пью кофе, – проворчала я.

– Сегодня будешь, – сказал Харди. – Пей.

Сочетание кофеина, тишины и беспощадного терпения Харди сотворило чудо. Харди методично и последовательно проходил со мной тему за темой, подробно объясняя все нюансы, пока я наконец не начинала их понимать, и снова и снова отвечал на одни и те же вопросы. За один день я усвоила больше, чем за многие недели уроков математики. Постепенно хаос информации, не укладывавшейся в моей голове, стал проясняться.

Во время занятий Харди устроил перерыв, чтобы сделать пару звонков. Первый – заказ большой пиццы пепперони с доставкой в течение сорока пяти минут. Второй же оказался более любопытным. Я склонилась над учебником и листом миллиметровки, притворяясь поглощенной построением логарифма, пока Харди, расхаживая по большой комнате, тихо говорил по телефону.

– ...сегодня вечером не получится. Нет, точно. – Он сделал паузу, слушая голос в трубке. – Нет, не могу объяснить, – сказал он. – Это важно... придется поверить мне на слово... – Затем, должно быть, последовали какие-то выражения недовольства, потому что Харди пробормотал что-то, что звучало как утешение, пару раз проскользнуло слово «зайка».

Закончив разговор, Харди вернулся ко мне, старательно сохраняя непроницаемое выражение на лице. Я знаю, мне бы почувствовать себя виноватой за то, что из-за меня сорвались его планы на вечер, тем более что они были связаны с девушкой. Но я своей вины не чувствовала. Я все про себя знала: я бессовестная и мелочная, потому что до смерти была рада тому, как все обернулось.

Занятия математикой продолжились. Мы склонились над столом, почти касаясь друг друга головами. На улице сгущались сумерки, а мы сидели в трейлере, словно в каком-то коконе. Отсутствие Каррингтон было мне как-то непривычно, но зато без нее было очень спокойно.

Нам доставили пиццу, и мы быстро ее съели, загибая края дымящихся треугольников, чтобы удержать тягучие полоски сыра.

– Ну как... – сказал Харди как-то уж слишком небрежно, – все еще гуляешь с Гиллом Минеи?

Я не разговаривала с Гиллом уже несколько месяцев, не из-за неприязни к нему, а потому, что наша хрупкая связь с началом лета распалась сама собой. Я отрицательно покачала головой:

– Нет, мы просто друзья. А ты как? С кем-нибудь встречаешься?

– Да так, ничего особенного. – Харди сделал глоток холодного чаю и остановил на мне задумчивый взгляд. – Либерти... ты обращала внимание мамы на то, сколько времени ты проводишь с ребенком?

– Что ты имеешь в виду?

Он укоризненно посмотрел на меня.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. То, что с ребенком нянчишься ты. То, что ты с ней ночи не спишь. Такое впечатление, что она тебе дочь, а не сестра. Эта нагрузка тебе не по силам. Тебе нужно время на себя... на развлечения... на то, чтобы общаться с девочками. И с мальчиками. – Он, протянув руку, коснулся моего лица, скользнул большим пальцем по розовеющему холмику моей щеки. – У тебя очень усталый вид, – прошептал он. – Мне от этого хочется... – Он остановился на полуслове.

Между нами установилась мертвая зыбь молчания. На поверхности тревога, а внизу – стремнина. Мне хотелось так много сказать ему.... Как меня беспокоит мамина холодность по отношению к ребенку, спросить, не виновата ли я перед ней в том, что каким-то образом отняла у нее Каррингтон, или я просто заняла пустующее место? Хотелось, чтобы он знал о моих желаниях и моем страхе никогда не встретить человека, которого бы я любила так же, как люблю его.

– Пора идти за ребенком, – сказал Харди.

– Хорошо. – Я смотрела, как он идет к двери. – Харди...

– Да? – Он остановился, не оборачиваясь.

– Я... – Мой голос дрогнул, и мне, прежде чем продолжить, пришлось сделать глубокий вдох. – Не всегда же я буду для тебя слишком мала.

Он продолжал стоять ко мне спиной.

– К тому времени, как ты достаточно повзрослеешь, меня здесь уже не будет.

– Я буду ждать тебя.

– Я не хочу, чтобы ты меня ждала. – Дверь с тихим щелчком закрылась.

Я выбросила пустую коробку от пиццы и пластмассовые стаканчики, вытерла стол и кухонные стойки. На меня снова наваливалась усталость, но на сей раз у меня была надежда благополучно пережить следующий день.

Харди вернулся с Каррингтон, притихшей и зевающей. Я бросилась навстречу, чтобы взять ее у него.

– Ты моя сладкая, сладенькая маленькая Каррингтон, – заворковала я. Она устроилась на моем плече в своей обычной позе, и я почувствовала сладкую тяжесть ее головки возле моей шеи.

– С ней все в порядке, – сказал Харди. – Ей, наверное, нужно было отдохнуть от тебя, как и тебе от нее. Мама с Ханной искупали ее и дали бутылочку, теперь она может ложиться спать.

– Слава тебе Господи! – воскликнула я с чувством.

– Тебе тоже надо поспать. – Харди коснулся моего лица, большим пальцем погладив край моей брови. – Ты напишешь контрольную, все будет хорошо, малыш. Только не паникуй. Следуй шаг за шагом, и все получится.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Все же не стоило тебе обо мне так беспокоиться. Не знаю даже, зачем ты это сделал. Я действительно...

Кончики его пальцев легко, как перышко, дотронулись до моих губ.

– Либерти, – шепнул Харди, – неужели ты не видишь, что я все для тебя готов сделать?

Я сглотнула мешавший мне в горле комок.

– Но... ты же не подпускаешь меня к себе.

Он знал, о чем я.

– Я делаю это и для твоего блага тоже. – Он медленно опустил голову, коснувшись моего лба своим, так что ребенок оказался между нами.

Я закрыла глаза, повторяя про себя: «Позволь мне любить тебя, Харди, позволь».

– Если понадобится помощь, звони, – пробормотал он. – Я могу быть с тобой. В качестве друга.

Я повернула лицо так, что мои губы коснулись его выбритой гладкой кожи. Харди затаил дыхание и замер. Я тыкалась в его мягкую щеку, в его твердый подбородок, испытывая наслаждение от прикосновения к его коже. Несколько мгновений мы еще стояли так, без поцелуев, но в полной мере ощущая нашу близость. Я никогда ничего подобного не чувствовала ни с Гиллом, ни с кем-либо еще из мальчишек, когда кажется, будто кости плавятся, а тело сотрясается от страстных желаний, которые не с чем сравнить. Желание быть с Харди отличалось от желания быть с кем-то другим.

Потеряв счет времени, я не сразу отреагировала на шум открывшейся двери. Вернулась мама. Харди отпрянул назад, на его лицо тут же опустилась непроницаемая завеса, но атмосфера была заряжена эмоциями.

Мама вошла в трейлер, неся в охапке куртку, ключи, коробку с недоеденной едой из ресторана. Она с одного взгляда оценила ситуацию и растянула губы в улыбку.

– Привет, Харди. Что ты здесь делаешь?

Я встряла, опередив его:

– Он помогал мне готовиться к контрольной по математике. Как ужин, мама?

– Превосходно. – Она оставила вещи на стойке в кухоньке и подошла ко мне, чтобы взять у меня ребенка. Каррингтон запротестовала против смены рук, ее голова резко качнулась, лицо покраснело.

– Ш-ш, – успокоила ее мама, тихонько покачивая на руках, пока девочка не затихла.

Пробормотав «до свидания», Харди направился к двери. Мама заговорила, точно подобрав тон:

– Харди, спасибо, что пришел помочь Либерти с уроками. Но мне кажется, тебе не следует больше оставаться с моей дочерью наедине.

Я шумно вдохнула. Попытка вбить клин между мной и Харди, при том что ничего такого между нами не произошло, показалась мне отвратительным лицемерием со стороны женщины, которая недавно родила ребенка без мужа. Я хотела высказать ей это и еще кое-что.

Но Харди опередил меня. Его холодный взгляд встретился с маминым.

– Думаю, вы правы.

И вышел из трейлера.

Мне хотелось закричать на мать, осыпать ее градом острых, как стрелы, слов. Она была эгоисткой. Она хотела, чтобы я платила за детство Каррингтон моим собственным детством. Сама не имея мужчины, она ревновала меня к тому, кому я могла стать небезразлична. И она, вместо того чтобы сидеть дома со своей новорожденной дочерью, поступает очень некрасиво, бегая на вечеринки с друзьями. Мне так хотелось сказать ей все это, что я едва не задохнулась под тяжестью этих невысказанных слов. Однако мне всегда было свойственно загонять свой гнев внутрь подобно техасскому сцинку, поедавшему свой собственный хвост.

– Либерти... – мягко начала мама.

– Я иду спать, – оборвала ее я. Мне не хотелось выслушивать ее мнение о том, что для меня лучше. – У меня завтра контрольная. – Я стремительно ушла к себе в комнату и трусливо, с негромким стуком захлопнула за собой дверь, тогда как нужно было найти в себе смелость хлопнуть ею со всей силы. Но по крайней мере я получила злорадное, хоть и мимолетное, удовлетворение, услышав детский плач.

Глава 8

Теперь ориентирами во времени мне стали служить события жизни Каррингтон, а вовсе не моей: вот она в первый раз перевернулась, в первый раз сама сидела, в первый раз ела яблочное пюре с рисовой мукой, ее первая стрижка, ее первый зуб. Я была тем человеком, к кому она со слюнявой улыбкой тянула свои ручки в первую очередь. Маму поначалу это забавляло и смущало, а потом все стали воспринимать это как должное.

Связь между Каррингтон и мной была теснее, чем связь между сестрами, и напоминала скорее связь матери и дочери. Я не добивалась этого специально... просто так было, и все тут. То, что я каждый раз сопровождала маму с ребенком к врачу, казалось совершенно естественным: о проблемах и поведении Каррингтон я была осведомлена как никто другой. Когда мы пришли делать прививки, мама отступила в угол кабинета, а я, стоя у стола врача, удерживала ребенка за ручки и ножки.

– Лучше ты, Либерти, – сказала мама. – Никто не сможет успокоить ее так, как ты.

Я смотрела в наполнившиеся слезами глаза Каррингтон, и, когда медсестра ввела иглу в ее пухлую попку, сердце мое сжалось от ее истошного крика. Я прижалась к ней щекой.

– Я с радостью поменялась бы с тобой местами, – прошептала я в ее пунцовое ушко. – С радостью перенесла бы все это вместо тебя. Вытерпела бы сто таких прививок. – А потом я успокаивала ее, крепко прижимая к себе, пока она не перестала плакать. И торжественно наклеила ей на футболку надпись «Я БЫЛА ХОРОШЕЙ ПАЦИЕНТКОЙ».

Никто, в том числе и я, не мог бы сказать, что мама была плохой матерью Каррингтон. Она любила ее и окружала заботой. Она следила за тем, чтобы Каррингтон была как следует одета и ни в чем не нуждалась. Но при этом в ней чувствовалось некое отчуждение от ребенка, которое невозможно было понять. Меня беспокоило, что ее чувство к Каррингтон не так сильно, как мое.

Я поделилась своими тревогами с мисс Марвой, и ее ответ немало меня удивил.

– В этом нет ничего странного, Либерти.

– Разве?

Она помешивала в большой кастрюле на плите что-то пахнущее воском, собираясь разлить содержимое в ряд прозрачных аптекарских банок.

– Неправда, когда говорят, что родители всех своих детей любят одинаково, – сказала она спокойно. – Вовсе нет. Кто-то из детей всегда самый любимый. У твоей мамы любимая ты.

– А я хочу, чтобы ею была Каррингтон.

– Со временем твоя мама к ней привяжется. Любовь не обязательно бывает с первого взгляда. – Она опустила в кастрюлю половник из нержавейки и зачерпнула оттуда голубой воск. – Порой сначала нужно узнать друг друга.

– Но на это не должно уходить так много времени, – возразила я.

Щеки мисс Марвы затряслись от смеха.

– На это может уйти вся жизнь, Либерти.

На сей раз смех ее прозвучал невесело. Я знала без вопросов, что она в эту минуту подумала о своей собственной дочери, женщине по имени Марисоль, которая жила в Далласе и никогда ее не навещала. Мисс Марва однажды описала Марисоль – плод непродолжительного и давнего брака – как мятущуюся душу, склонную к пагубным привычкам, навязчивым идеям и неразборчивым связям.

– Отчего она такая? – задала я вопрос мисс Марве, выслушав рассказ о Марисоль и ожидая, что мисс Марва выложит сейчас передо мной, как песочное тесто для печений на противень, одну за другой все причины.

– Бог такой создал, – ответила мисс Марва просто и без горечи. Кроме этого, были и другие разговоры на эту тему, и я поняла: в вопросе о том, что важнее – природа или воспитание, мисс Марва твердо придерживалась первого. Что до меня, то я не была в этом так уверена.

Всякий раз, как я появлялась вместе с Каррингтон, все вокруг думали, что она моя дочь, не важно, что я черноволосая, с кожей янтарного цвета, а Каррингтон светленькая, точно белая маргаритка.

– Во сколько же они теперь рожают? – услышала я за спиной восклицание какой-то женщины, толкая по залу торгового центра коляску с Каррингтон.

Мужской голос с явной неприязнью ответил:

– Мексиканцы! Что с них взять? К тому времени, как ей исполнится двадцать, она их уже с десяток нарожает. И все будут жить за счет налогоплательщиков.

– Тс, потише, – сделала ему замечание женщина.

Я ускорила шаг и завернула в ближайший отдел. Мое лицо пылало от стыда и гнева. Таков общий стереотип: мексиканские девушки начинают заниматься сексом рано и часто, плодятся как кролики, имеют вулканический темперамент и любят готовить.

На стендах при входе в супермаркет то и дело появлялись рекламные объявления с фотографиями и характеристикой мексиканских невест по почте. «Этим очаровательным девушкам нравится быть женщинами, – говорилось в объявлениях. – Им ни к чему соперничать с мужчинами. У жены-мексиканки с ее традиционными ценностями вы и ваша карьера будете на первом плане. В отличие от эмансипированных американок мексиканские женщины не требуют ничего, кроме доброго к себе отношения».

То же можно сказать и о многих женщинах, живущих с Техасе. Я со своей стороны надеялась, что никому из мужчин никогда не придет в голову, что он со своей карьерой в моей жизни будет занимать первое место.

Время в предпоследнем классе летело стремительно. Мамино настроение благодаря антидепрессантам, которые ей прописал врач, существенно улучшилось. Она обрела прежнюю форму, к ней вернулось ее чувство юмора, и у нас часто звонил телефон. Мама редко приводила мужчин к нам в трейлер и почти никогда не проводила всю ночь вдали от нас с Каррингтон. Но ее странные исчезновения – отъезды на целый день без каких бы то ни было объяснений – по-прежнему продолжались. После них она всегда бывала спокойной и до странности миролюбивой, точно после долгих молитв и поста. Я против ее отъездов не возражала. Они всегда оказывали на нее благотворное воздействие, а позаботиться о Каррингтон для меня не составляло труда.

Обращаться к Харди я старалась как можно реже, поскольку наши встречи приносили нам обоим скорее разочарование и расстройство, чем удовольствие. Харди твердо решил обращаться со мной как со своей младшей сестрой, а я пыталась подыгрывать ему, вот только это притворство плохо удавалось и казалось неуместным.

Харди трудился на расчистке полей и на других тяжелых работах, огрублявших его тело и дух. Озорной блеск его глаз потух, сменившись мутным непокорным взглядом. Его сверстники собирались учиться в колледжах, а он, казалось, застрял здесь навсегда, и это отсутствие перспектив разрушало его изнутри. Выбор перед ребятами вроде Харди после окончания средней школы был невелик – либо иди в нефтехимию в «Стерлинг» или «Валеро», либо горбаться на строительстве дорог.

Мои перспективы после школы были ничуть не радужнее. Никакими особыми талантами, которые позволили бы мне получить стипендию, я не блистала. Я даже и летом-то еще ни разу не работала, чтобы получить опыт, который можно было бы вписать в резюме.

– Ты умеешь нянчиться с малышами, – сказала моя подруга Люси. – Ты можешь работать в детском саду или помощницей учителя начальных классов.

– Я умею нянчиться только с Каррингтон, – отвечала я. – Возиться с чужими детьми мне вряд ли захочется.

Люси погрузилась в безрадостные размышления о моей возможной профессии и в итоге решила, что мне следует выучиться на косметолога.

– Тебе ведь нравится делать макияж и прически, – сказала она. И это было правдой. Но курсы по подготовке косметологов обошлись бы недешево. Я задумалась, как отреагировала бы мама, попроси я у нее несколько тысяч на учебу. А еще мне было интересно, что она думает насчет моего будущего, если она вообще думает об этом. Но она скорее всего не задумывалась о моем будущем. Мама предпочитала жить сегодняшним днем. А потому я отложила этот разговор на потом, решив предложить свою идею, когда мама будет готова обсудить этот вопрос.

Пришла зима, и у меня появился парень по имени Люк Бишоп, сын владельца салона по продаже автомобилей. Люк играл в футбольной команде (если точно, то он занял место защитника вместо Харди, который травмировал колено), но о спортивной карьере и не помышлял. Финансовый статус его семьи позволил бы ему учиться в любом колледже. Это был красивый темноволосый и голубоглазый парень. И его внешнего сходства с Харди хватило, чтобы меня привлечь.

Я познакомилась с Люком на благотворительном вечере «Блу Санта»[9] незадолго до Рождества. Это была ежегодно проводимая местными правоохранительными органами кампания по сбору игрушек для подарков детям из нуждающихся семей. Почти весь декабрь игрушки собирали, складывали и сортировали, а двадцать первого вечером в полицейском участке упаковывали. Участие в этом мог принять любой желающий. Тренер по футболу велел членам своей команды оказать посильную помощь в любом качестве: кто хотел, мог либо собирать игрушки, либо помочь в упаковке подарков на вечере, либо разносить их детям накануне Рождества.

Я отправилась на вечер со своей подругой Мэди и ее парнем Эрлом-младшим, сыном мясника. На вечере собралось по меньшей мере человек сто, повсюду – вдоль длинных столов и возле них – высились горы игрушек. Негромко звучала рождественская музыка. На импровизированной стойке с кофе в углу возвышались большие кофейники из нержавеющей стали и коробки с печеньями, покрытыми, как штукатуркой, белой глазурью. Стоя у стола рядом с другими за упаковкой подарков, я в шапке Санта-Клауса, которую кто-то напялил мне на голову, чувствовала себя каким-то рождественским гномом.

Народу пришло видимо-невидимо, все резали бумагу, завивали ленточки, и ножниц на всех не хватало. Как только они ложились на стол, их тут же хватал очередной претендент. Так вот, стоя у стола с горой неупакованных игрушек и рулоном красно-белой полосатой оберточной бумаги, я с нетерпением ожидала своей минуты. На стол с лязгом упали ножницы. Я было потянулась к ним, но меня опередили. Мои пальцы наткнулись на мужскую руку, уже сомкнувшуюся на ножницах. Я подняла голову и увидела перед собой пару улыбающихся голубых глаз.

– Мои, – сказал парень. Другой рукой он откинул упавший мне на глаза хвост колпака Санта-Клауса и положил его мне на плечо.

Остаток вечера мы провели вместе, весело болтали, смеялись и в шутку подбирали друг другу подарки. Люк выбрал для меня тряпичную куклу с каштановыми кудряшками, а я для него – конструктор модели Х-крылого истребителя из «Звездных войн». В конце вечера Люк назначил мне свидание.

В Люке многое могло нравиться. Он был средним в хорошем смысле этого слова: умный, но не ботаник, физически развитый, но не качок. У него была приятная улыбка, правда, не такая, как у Харди. В его синих глазах не было того огненно-ледяного блеска, какой был в глазах Харди, а его темные волосы в отличие от густых и мягких, как мех норки, волос Харди были кудрявыми и жесткими. Не мог Люк похвастаться и особой значительностью, а также неукротимостью духа, отличавшими Харди. Но многое тем не менее их делало похожими: высокий рост, стать и, безусловно, мужественность.

Я в то время была особенно восприимчива к вниманию мужчин: в маленьком мирке Уэлкома, кажется, все уже имели пару. Да моя собственная мать бегала на свидания чаще, чем я. И вот мне встретился парень, похожий на Харди, без заморочек да к тому же был вполне мне доступен.

Как только мы с Люком стали встречаться чаще, нас стали воспринимать как пару, и другие мальчишки перестали меня донимать. Мне нравилась стабильность моего положения, нравилось быть не одной. Нравилось, что у меня появился тот, с кем можно гулять по школьным коридорам, обедать вместе, тот, кто возил меня поесть пиццу после игры в пятницу вечером.

Когда Люк в первый раз меня поцеловал, я с разочарованием обнаружила, что с поцелуями Харди этот поцелуй не имеет ровно ничего общего. Люк тогда привез меня домой после свидания. И прежде чем выйти из машины, нагнулся и прижался своими губами к моим. Я ответила ему тем же и постаралась пробудить в себе хоть какие-то чувства, однако ничего особенного не ощутила – лишь влагу чужого рта да скользкое касание его языка. Мое сознание оставалось безучастным к тому, что происходило с моим телом. Чувствуя вину и смущаясь своей холодности, я попыталась немного исправить ситуацию, обняв Люка за шею и сильнее прижавшись к нему в поцелуе.

Чем дольше мы встречались, тем больше бывало поцелуев, объятий и робких прикосновений. Со временем я отучилась сравнивать Люка с Харди. Нас не окутывала таинственная магия, что-то не контачило в какой-то невидимой микросхеме ощущений и мыслей. Люк не принадлежал к числу тех, кто стремился во всем дойти до сути, и скрытая территория моего сердца его нисколько не интересовала.

Мама поначалу мои встречи с мальчиком старше меня не одобрила, но когда познакомилась с Люком, он ее очаровал.

– По-моему, он хороший мальчик, – сказала она мне после. – Если хочешь с ним встречаться – пожалуйста, я тебе разрешаю с тем условием, что ты не будешь нарушать комендантский час – будешь возвращаться домой до одиннадцати тридцати.

– Спасибо. – Я была благодарна маме за то, что она позволила мне встречаться с Люком, хотя какой-то затаившийся во мне бес так и подзуживал меня сказать: «А ведь он всего на год младше Харди».

Мама поняла мой немой вопрос.

– Это совсем другое.

Я знаю, почему она так сказала.

В свои девятнадцать Харди был мужчиной в большей степени, чем некоторые взрослые. Живя без отца, он научился нести на своих плечах груз ответственности за семью, обеспечивая мать и сестру с братьями. Он работал на износ, чтобы они и он сам могли выжить. Люка в отличие от Харди холили и лелеяли, и он ни минуты не сомневался, что все в жизни само будет плыть к нему в руки.

Если б я не знала Харди, то, возможно, со временем и стала бы питать к нему чувства. Но на тот момент это уже было невозможно. Все мои чувства приняли форму Харди, как мокрая кожа, которую, натянув на форму, оставили так сохнуть, и она затвердела на солнце до такой степени, что любая попытка изменить ее форму сломала бы ее.

Однажды вечером Люк привез меня к кому-то домой на какую-то вечеринку, устраиваемую в отсутствие родителей, отбывших на уик-энд. Там все были старше меня, и я тщетно высматривала среди гостей хоть одно знакомое лицо. Из динамиков в патио ревел тяжелый блюз-рок Стиви Рэя Воана. В толпе собравшихся тем временем раздавали пластиковые стаканчики с оранжевой жидкостью. Люк и мне принес такой, со смехом советуя не пить это сразу. На вкус содержимое напоминало спиртовой антисептик. Я пила маленькими глоточками, едкий напиток обжигал губы. Пока Люк стоял, разговаривая с друзьями, я, узнав, где туалет, ушла.

Со стаканчиком в руке я вошла внутрь и пошла по дому, делая вид, что не замечаю обжимающихся по темным углам парочек. Отыскав туалет, чудесным образом оказавшийся свободным, я вылила коктейль в унитаз.

Выйдя из туалета, я решила возвращаться другим маршрутом. Попасть на улицу через парадный вход и обогнуть дом снаружи было проще и уж точно куда менее неловко, чем возвращаться сквозь строй влюбленных. Однако, проходя мимо большой лестницы у входа, я заметила обнимающуюся парочку в темном углу.

В мое сердце словно вонзили нож: я узнала Харди. Он обнимал длинноногую белокурую девочку. Та обвивала ногами его бедро, ее черный бархатный топ без бретелек оставлял открытыми верх спины и плечи. Харди удерживал ее волосы сзади, сжимая их в кулаке, и медленно скользил губами по ее шее.

Боль, желание, ревность... Я и предположить не могла, что человек может испытывать столько сильных эмоций одновременно. Чтобы, не обращая внимания на пару, пройти дальше, от меня потребовалось собрать в кулак всю волю. Ноги у меня заплетались, но я прошла, не останавливаясь. Краем глаза я заметила, как голова Харди приподнялась. И когда я поняла, что он меня увидел, мне захотелось умереть. Трясущейся рукой я вцепилась в холодную медь дверной ручки и вышла на улицу.

Я знала, что он не последует за мной, но все ускоряла и ускоряла шаг и в конце уже почти бежала к патио. Воздух с трудом, толчками вырывался из моих легких. Ужасно хотелось забыть увиденное, но образ Харди с девчонкой-блондинкой врезался в мою память навсегда. Вспыхнувший во мне гнев был так силен, что удивил даже меня саму. Словно каленым железом меня обожгло предательство. И не важно, что он ничего мне не обещал и ничего не был мне должен. Он был мой, и все тут. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

Еле-еле я разыскала Люка в толпе на патио. Он посмотрел на меня, вопросительно улыбаясь. Горевший на моих щеках румянец едва ли остался им не замеченным.

– Что стряслось, куколка?

– Я уронила свой стаканчик, – хрипло выговорила я.

Он, рассмеявшись, положил мне на плечи свою тяжелую руку.

– Я тебе принесу другой.

– Нет, я... – Я поднялась на цыпочки и прошептала ему на ухо: – Ты не против, если мы сейчас же уедем отсюда?

– Что, прямо сейчас? Да мы же только приехали.

– Я хочу, чтобы мы остались одни, – с отчаянием в голосе шептала я. – Ну, пожалуйста, Люк. Поедем куда-нибудь. Все равно куда.

Он изменился в лице. Я знала: он пытался понять, не значило ли мое внезапное желание остаться с ним наедине то, о чем он подумал.

И он угадал. Мне хотелось его целовать, прижимать к себе, делать с ним все то, что делал Харди в тот самый момент с другой девчонкой. Не из-за разгоревшегося во мне желания, а из-за яростного отчаяния. Мне больше не к кому было обратиться. Моя мать махнула бы на мои чувства рукой, сочтя их ребячеством. И возможно, оказалась бы права, но только мне до этого не было дела. Я никогда прежде не ощущала такой всепоглощающей ярости. Моим единственным якорем была тяжелая рука Люка.

Он привез меня в городской парк с искусственным озером и несколькими островками лесных посадок. На берегу озера располагалась ветхая открытая беседка в окружении деревянных скамеек в зазубринах. Днем люди приезжали сюда семьями на пикники. Теперь погруженная во мрак беседка пустовала. Воздух наполняли ночные шорохи, звучал лягушачий оркестр в камышах, свою песню исполнял пересмешник, хлопала крыльями цапля.

Прямо перед отъездом я опрокинула в себя остатки текилы «Санрайз» из стаканчика Люка. Перед глазами у меня все плыло, и я качалась на волнах головокружения и дурноты. Люк бросил свою куртку на скамейку в беседке и усадил меня к себе на колени. Он поцеловал меня влажными и настойчивыми губами. В его поцелуе я почувствовала целенаправленность, сигнал о том, что сегодня мы пойдем настолько далеко, насколько я это позволю.

Гладкая рука Люка оказалась у меня под футболкой, скользнула по спине к застежке лифчика, и он расстегнулся. Люк тут же перевел руку вперед, положил ее на нежный изгиб моей груди и грубо сжал ее. Я поморщилась от боли. Тогда он немного расслабил руку и, нервно рассмеявшись, сказал:

– Прости, куколка. Просто... ты такая красивая, ты сводишь меня с ума... – Его большой палец потер твердеющий сосок.

Люк настойчиво пощипывал и теребил мои соски, а наши слившиеся губы двигались в долгих, непрерывных поцелуях. Вскоре мои измученные груди стало саднить. Я оставила всякую надежду получить хоть какое-то удовольствие и попыталась его хотя бы изобразить. Если что не так, то это моя вина: Люк, он ведь опытный.

Должно быть, из-за текилы я ощущала себя сторонним наблюдателем, когда Люк поднял меня с колен и положил на покрытую курткой лавочку. Мои лопатки коснулись деревянной поверхности, и откуда-то из солнечного сплетения вдруг начала подниматься паника. Но я, махнув на все рукой, откинулась на спину.

Люк потянул за застежку моих джинсов, спустил их мне на бедра, а затем снял одну штанину. Из-под крыши беседки я видела кусочек неба. Ночь была туманная, беззвездная и безлунная. Единственным светом было голубое сияние тускло мерцавшего уличного фонаря, вокруг которого клубились тучи мотыльков.

Как и любой среднестатистический подросток, Люк почти ничего не знал о скрытых эрогенных зонах женского тела. Я знала еще меньше, и, будучи слишком застенчивой, чтобы высказаться вслух о том, что мне нравится или не нравится, пассивно лежала, позволив ему делать все, что только заблагорассудится. Я не представляла, куда девать руки. Люк запустил руку мне в трусы, туда, где волосы были теплыми и смятыми. Снова начал что-то там теребить, затем несколько грубых касаний чувствительной точки – и я резко дернулась. Люк в возбуждении хохотнул, приняв мой дискомфорт за выражение удовольствия.

Он постепенно опускался на меня – всей тяжестью своего широкого тела, – пока его ноги не оказались плотно зажатыми между моими. Просунув руку между нашими телами, он стал расстегивать джинсы. Потом торопливо обеими руками начал осуществлять какие-то манипуляции. Последовал хруст пластика, какая-то возня, и вот внутренней стороны моего бедра коснулась незнакомая, упругая, покачивающаяся длинная плоть.

Люк задрал на мне футболку и поднял лифчик до самого подбородка. Я подумала, что дело зашло слишком далеко, чтобы сейчас останавливаться, на данном этапе я уже была не вправе сказать «нет». Захотелось, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы он поскорее сделал все, что нужно. Как только в голове у меня промелькнула эта мысль, давление у меня между ног стало болезненным. Я напряглась, стиснув зубы, и подняла на Люка глаза. Но он на меня не смотрел. Он был поглощен самим актом, до меня ему не было дела. Я сейчас играла роль инструмента, посредством которого он получит разрядку, и не более того. Он толкнулся сильнее, еще сильнее в мою неподдающуюся плоть, и я, не удержавшись, вскрикнула от боли.

Несколько болезненно жгучих тычков – и презерватив стал скользким от крови. И вот уже Люк со стоном содрогается на мне всем телом.

– Ох, детка, это было супер.

Мои руки по-прежнему обнимали его. Я почувствовала, что он целует меня в шею, его дыхание паром обдавало мою кожу, и я содрогнулась от отвращения. С меня было довольно – довольно он попользовался мной, – мне нужно было снова принадлежать себе. Когда он поднялся с моего истерзанного и ноющего тела, я ощутила безумное облегчение.

В полном молчании мы приводили себя в порядок. Я все это время находилась в таком напряжении, что теперь, наконец расслабившись, задрожала всем телом. Меня так трясло, что даже зубы стучали.

Люк привлек меня к себе, похлопывая по спине.

– Жалеешь?спросил он тихим голосом.

На утвердительный ответ он, конечно, не рассчитывал, и я не подвела. Сказать «да» было вроде как невежливо и все равно ничего бы не изменило. Что сделано, то сделано. К тому же мне хотелось домой. Хотелось остаться одной. Лишь тогда я смогла бы отметить произошедшие со мной перемены.

– Нет, – промямлила я в его плечо. Он снова потрепал меня по спине.

– В следующий раз тебе будет лучше. Обещаю. Моя бывшая девчонка была девственницей, и она только через несколько раз начала входить во вкус.

Я окаменела. Ни одной девчонке в такую минуту не захочется слышать о бывшей подружке своего бойфренда. И хоть тот факт, что у Люка уже был когда-то секс с девственницей, меня не удивлял, слышать об этом было больно. Это как бы преуменьшало ценность того, что я ему отдала. Впору было подумать, что лишать девушек девственности для него дело привычное, вроде как на него, на Люка, девственницы так и вешаются гроздьями.

– Отвези меня, пожалуйста, домой, – сказала я. – Я очень устала...

– Конечно, детка.

По дороге на ранчо Блубоннет Люк одной рукой держал руль, а другой мою ладонь, которую то и дело сжимал. Я не знала точно, что это означало – желание ободрить меня или самому получить от меня ободрение, – но каждый раз я тоже на всякий случай отвечала рукопожатием. Он спросил, смогу ли я пойти завтра вечером с ним куда-нибудь поужинать, и я машинально ответила «да».

Мы немного поговорили. Я пребывала в полубессознательном состоянии и поэтому не понимала, что говорю. В голове у меня беспорядочно плачущими горлицами метались обрывки мыслей. Я с ужасом предвидела, как мне будет плохо, когда с меня спадет это оцепенение, и пыталась уговорить себя, что причин для этого никаких нет. Другие девчонки моего возраста уже вовсю спали со своими парнями... а Люси и Мэди всерьез подумывали об этом. Что ж из того, если и я буду? Я ведь по-прежнему та же. Я снова и снова повторяла это себе. Я по-прежнему та же.

Теперь, когда это случилось, будет ли это в дальнейшем повторяться регулярно? Неужели теперь Люк после каждого нашего свидания будет надеяться на секс? Эта мысль привела меня в ужас. Я почувствовала, как у меня закололо и задергалось в самых неожиданных местах, мышцы моих напряженных бедер сжались. С Харди было бы то же самое, сказала я себе. Боль, запахи, весь физический процесс – все было бы то же.

Мы остановились перед нашим трейлером, и Люк проводил меня до ступенек. Ему, видимо, хотелось еще постоять со мной. Отчаянно стремясь поскорее от него отделаться, я, изображая чувство, крепко его обняла, поцеловала в губы, в подбородок и в щеку. Это проявление чувств как будто успокоило его. Он широко улыбнулся и отпустил меня.

– Пока, куколка.

– Пока, Люк.

Лампа в общей комнате горела, но мама и Каррингтон уже спали. Радуясь этому, я взяла пижаму, пошла в душ и включила самую горячую воду, какую только могла вытерпеть. Стоя практически под кипятком, я изо всех сил терла пятна засохшей крови на своих ногах. Жар воды немного размягчил сгустки боли в моем теле. Я обливалась водой до тех пор, пока мне не стало казаться, что все следы, оставленные Люком, смыты с моего тела. Вышла из ванной я почти сварившаяся.

Надев пижаму, я пошла к себе в комнату, где Каррингтон уже ворочалась в своей кроватке. Морщась от саднящей боли между ног, я поспешила приготовить бутылочку. Когда же вернулась, Каррингтон уже проснулась, но в кои-то веки не закричала. Она терпеливо ждала, будто знала, что ко мне требуется быть снисходительной. Я взяла ее на руки и понесла к креслу-качалке, а она протянула ко мне пухленькие ручки и уцепилась за мою шею.

От Каррингтон пахло детским шампунем и кремом. От нее пахло невинностью. Ее маленькое тельце было точно частью моего, и пока я держала бутылочку, она похлопывала по моей руке своей ладошкой. Ее сине-зеленые глаза не отрываясь смотрели в мои. Я медленно качала ее, так, как она любила. С каждым легким движением напряжение у меня в груди, горле и голове постепенно растворялось, пока из уголков моих глаз не стали сочиться слезы. Никто на свете – ни мама, ни даже Харди – не сумел бы меня так утешить, как Каррингтон. Радуясь облегчению, которое приносили слезы, я продолжала тихо плакать, пока кормила ребенка.

Вместо того чтобы положить Каррингтон в кроватку, я взяла ее к себе в постель, устроив у стены. Это было именно то, что мисс Марва советовала никогда не делать. Она сказала, что ребенок потом ни за что не захочет по своей воле спать в своей кроватке.

Мисс Марва, как всегда, оказалась права. С той ночи Каррингтон всегда настойчиво просилась ко мне в постель и, если я игнорировала ее протянутые ко мне руки, выла, словно койот. И если честно, я любила с ней спать. Мы обе прижимались друг к другу под пуховым одеялом с розами. Я решила, что если она мне нужна, а я нужна ей, то мы, как сестры, имеем право дарить друг другу утешение.

Глава 9

Секс у нас с Люком случался редко: условий для этого не было – ни он, ни я не имели отдельного жилья, – и удовольствия я от этого, как бы ни притворялась, никакого не получала. Мы никогда не обсуждали эту тему. Каждый раз, когда мы все-таки оказывались в постели, Люк пробовал и так, и сяк, но его ухищрения ни к чему не приводили. Ни ему, ни себе я не могла объяснить, отчего я оказалась в постели такой бездарной.

– Странно, – как-то раз сказал Люк, когда мы лежали у него в спальне после школы. Его родители уехали на день в Сан-Антонио, и дом пустовал. – Ты самая красивая девчонка, с какой я когда-либо встречался, самая сексуальная. Я не понимаю, почему ты не можешь... – Он умолк, подсунув руку под мой голый зад.

Я знала, о чем это он.

– Вот что получаешь от свиданий с мексиканской баптисткой, – сказала я. Он засмеялся, и его грудь заколыхалась под моим ухом.


Я поделилась своей проблемой с Люси, которая недавно рассталась со своим парнем и теперь встречалась с помощником менеджера из кафетерия.

– Тебе нужно встречаться с парнями постарше, – авторитетно заявила она. – Мальчишки из средней школы в этом деле ничего не смыслят. Знаешь, почему я бросила Томми?.. Он всегда так накручивал мои соски, будто ловил по радио нужную волну. И какое, к черту, после этого удовольствие! Скажи Люку, что хочешь пообщаться с другими.

– Уже не придется. Он и так через две недели уезжает в Бейлор[10]. – Мы с Люком пришли к согласию, что хранить друг другу верность во время его учебы в колледже будет нереально. Это не был разрыв в прямом смысле – мы договорились, что будем встречаться, когда он будет наезжать сюда.

Я испытывала смешанные чувства по поводу отъезда Люка. С одной стороны, я с радостью предвкушала возвращение свободы. Выходные снова будут безраздельно принадлежать мне, да и необходимость ложиться с ним в постель отпадет. Но все-таки без него будет одиноко.

Я решила целиком и полностью посвятить себя Каррингтон и учебе. Я решила стать образцовой сестрой, дочерью, подругой, ученицей, в общем, образцом ответственной молодой женщины.


День труда выдался сырым. С прокаленной солнцем земли в бледное дневное небо поднимался пар. Однако ежегодно проводимым в округе родео и выставке скота жара была не помеха. На ярмарочной площади яблоку негде было упасть: все ее пространство было сплошь покрыто мозаикой торговых палаток с кустарными изделиями и столами с разложенными на них ножами и огнестрельным оружием. Там организовывались катания на пони, соревнования лошадей-тяжеловозов, выставки тракторов и бесконечные ряды прилавков с едой. В восемь вечера на открытой арене ожидалось родео.

Мы с мамой и Каррингтон приехали в семь. Мы собирались поужинать и навестить мисс Марву, которая арендовала киоск для продажи собственных работ. Я толкала вперед коляску по пыльной разбитой земле и со смехом смотрела, как забавно Каррингтон крутит головой, стараясь проследить взглядом за гирляндами цветных лампочек, которые оплетал и центральный фуд-корт.

Участники ярмарки в основном были одеты в джинсы с массивными ремнями и ковбойки с длинными рукавами на манжетах, карманами с клапанами и застежкой на перламутровых кнопках спереди. Наверное, половина всех мужчин разгуливали в белых, черных соломенных или отличных фетровых шляпах «стетсон», «миллер» или «резистол». Женщины ходили в облегающих джинсах или юбках из жатой ткани и ковбойских сапогах с вышивкой. Мы с мамой надели джинсы, а Каррипгтоп нарядили в джинсовые шортики с застежками изнутри. Я подобрала ей маленькую розовую фетровую девчоночью ковбойскую шляпку с завязками из ленточек под подбородком, но она упрямо стаскивала ее с себя и тянула в рот.

В воздухе витали самые разнообразные ароматы, волны телесных запахов и одеколона, запах табака, пива, горячей жареной еды, животных, влажного сена, пыли и техники.

Толкая коляску среди прилавков с едой, мы с мамой остановили выбор на жаренной во фритюре кукурузе, свиной отбивной на косточке и жаренных во фритюре картофельных стружках. Во всех других палатках продавали жаренные же во фритюре пикули, жаренные во фритюре перчики-халапеньос, и даже полоски отбивного бекона были обжарены во фритюре. Техасцам просто в голову не приходит, что некоторые продукты можно готовить как-то иначе, чем во фритюре, наколов на палочку.

Я покормила Каррингтон яблочным пюре из баночки, которую держала в пакете с подгузниками. На десерт мама купила жаренные во фритюре пирожные «твинки»: замороженное пирожное обмакивают в кляр, бросают его в раскаленное масло и держат там, пока оно не размягчится внутри настолько, что станет таять во рту.

– Миллион калорий, наверное, – сказала мама, вонзая зубы в золотистую корочку. Начинка с хлюпающим звуком брызнула наружу, и мама со смехом поднесла к подбородку салфетку.

Поев, мы вытерли руки детскими влажными салфетками и отправились на поиски мисс Марвы. Ее малиновые волосы пламенели, словно факел на званом вечере. Ее торговля свечами-люпинами и расписными скворечниками продвигалась медленно, но верно. Мы спокойно ждали – спешить было некуда, – пока она отсчитает сдачу покупателю.

И тут за спиной у нас послышался голос:

– Эй, привет.

Мы обернулись. Я обмерла: перед нами стоял Луис Сэдлек, хозяин ранчо Блубоннет. Он щеголял в сапогах из змеиной кожи и джинсовом костюме, в галстуке «боло» с серебряным зажимом в виде наконечника стрелы. Я всегда его сторонилась. Держаться от него на расстоянии оказалось вовсе не трудно, поскольку его главный офис, как правило, пустовал. У Сэдлека напрочь отсутствовало всякое представление о рабочем времени. Он дни напролет пил и пропадал где-то в городе. Если кто из жителей стоянки обращался к нему с просьбой починить что-нибудь вроде засорившейся канализации или заделать выбоины на главной дороге, то он обещал разобраться, но сам и пальцем о палец не удосуживался ударить. Жаловаться Сэдлеку было бесполезным сотрясением воздуха.

Лицо у Сэдлека было ухоженное, но одутловатое. По скулам, как сеточка мелких трещин по дну старинных фарфоровых чашек, расползлись лопнувшие капилляры. Он был еще довольно хорош собой, и, глядя на него, можно было только сожалеть о его былой красоте.

Мне внезапно пришло в голову, что Сэдлек – пример того, как через некоторое время будут выглядеть парни, которых я видела на вечеринках, куда возил меня Люк. И если уж говорить правду, он мне и самого Люка чем-то напоминал: оба они производили одинаковое впечатление – что все им в жизни досталось даром.

– Привет, Луис, – поздоровалась мама. Она взяла Каррингтон на руки и теперь пыталась оторвать ее ручку, клещами вцепившуюся в ее длинный белокурый локон. С ослепительной улыбкой, ярко-зелеными глазами, она была так хороша... что, заметив, какими глазами посмотрел на нее Сэдлек, я почувствовала внезапную тревогу.

– А это что еще за пышечка? – протянул он. Южный акцент у него был такой сильный, что согласные терялись почти полностью. Сэдлек протянул руку и пощекотал Каррингтон по пухлому подбородку, а та ответила ему по-детски слюнявой улыбкой. Увидев, как Сэдлек прикасается к чистой детской коже, я чуть не закричала. Мне захотелось схватить Каррингтон в охапку и бежать от Сэдлека прочь без оглядки. – Вы уже поели? – поинтересовался Сэдлек у мамы.

Улыбка не сходила у нее с лица.

– Да, а вы?

– Набил брюхо, как удав, – ответил он, похлопывая себя по выпирающему животу, подпоясанному ремнем.

И хоть в его словах не было ровным счетом ничего остроумного, мама рассмеялась, несказанно меня поразив. Она смотрела на него так, что по спине у меня пробежал жуткий холодок предчувствия. В ее взгляде, в ее позе, в том, как она заложила выбившуюся прядь волос за ухо, – во всем этом звучал призыв.

Я глазам своим не верила. Мама не меньше меня была осведомлена о репутации Сэдлека. Она даже потешалась над ним перед нами с мисс Марвой, обзывала его неотесанной деревенщиной, возомнившей себя большой шишкой. Сэдлек не мог ее интересовать: ведь он явно был ее недостоин. А впрочем, ни Флип, ни все остальные мужчины, с которыми я ее видела, тоже были недостаточно хороши для нее. Я в замешательстве задумалась над тем, что их объединяло, над той загадочной составляющей, которая заставляла маму тянуться к неправильным мужчинам.

В сосновых лесах восточного Техаса растут плотоядные растения саррацении. Они завлекают насекомых листьями в виде длинных трубок с красными прожилками. Эти трубки наполнены нектаром, источающим аромат, устоять перед которым насекомые не в силах. Однако, раз попав внутрь, выбраться оттуда они уже не могут. Прочно запечатанное внутри трубки саррацении, насекомое тонет в нектаре, становясь добычей плотоядного растения. Глядя на маму и Луиса Сэдлека, я видела действие той же магической силы. Та же фальшивая реклама, то же привлечение внимания и угроза опасности.

– Скоро начнутся скачки на быках, – заметил Сэдлек. – У меня зарезервированы места в первых рядах. Может, составите мне компанию?

– Нет, спасибо, – поспешно ответила я. Мама предостерегающе посмотрела на меня. Я отдавала себе отчет в том, что груба, но мне на это было плевать.

– А я с удовольствием, – сказала мама. – Если ребенок вам не помешает.

– Да нет же, черт побери. Как может помешать такая лапуля? – Сэдлек сюсюкал с Каррингтон, щекоча ей мочку уха, и она гулила и лопотала.

А мама, которая всегда так требовательно относилась к речи окружающих, не сказала ни слова о том, чтобы он выражался при ребенке нормально.

– Я не хочу смотреть скачки на быках, – раздраженно сказала я.

Мама недовольно вздохнула.

– Либерти... если ты не в настроении, нечего на других срывать свой гнев. Иди погуляй, может, встретишь кого из знакомых.

– Вот и хорошо. Ребенка я беру с собой. – И тут я поняла, что допустила ошибку, заговорив тоном собственницы. Попроси я маму по-другому, она бы согласилась.

А так она, сощурив глаза, сказала:

– Каррингтон побудет со мной. Иди. Встретимся здесь через час.

Кипя от злости, я неспешно двинулась вдоль рядов с прилавками. Воздух наполняли мелодичные звуки гитар и ударных инструментов: кантри-банд разогревался перед выступлением на располагавшейся поблизости просторной танцплощадке под навесом. Вечер выдался замечательный. Я угрюмо смотрела на парочки, обнимавшие друг друга за талию или за плечи и направлявшиеся под навес.

Я останавливалась у столов с товаром, разглядывая банки с вареньем, сальсой, соусами для барбекю и вышитые футболки с блестками. Я продвигалась к прилавкам с украшениями, где на войлочных подстилках в беспорядке были разложены серебряные кулоны и блестящие серебряные цепочки.

У меня было всего два украшения – жемчужные сережки от мамы и подаренный Люком на Рождество браслет в виде тоненькой цепочки. В мрачной задумчивости разглядывая выложенные на прилавке кулоны, я брала в руки то один, то другой – маленькую фигурку птицы с бирюзой... штат Техас в миниатюре... ковбойский сапог. И вдруг мой взгляд остановился на серебряном броненосце.

Броненосцы всегда были моими любимыми животными. Хотя они ужасные вредители – перепахивают сады и роют норы под фундаментами домов. А еще они немые, как скала. Лучшее, что можно сказать об их внешности, – это то, что они страшны до блеска. Броненосец сохранил вид доисторического животного, он покрыт твердой ребристой броней, а его крошечная головка торчит спереди, как будто тот, кто создавал броненосца, прилепил ее в самый последний момент в качестве довеска. Эволюция на броненосцах явно отдохнула.

Однако как бы ни презирали броненосцев, как бы их ни травили, ни ставили на них капканы и ни отстреливали, они по-прежнему упрямо выходят по ночам и делают свое дело – ищут личинок и червей. Нет личинок и червей – довольствуются ягодами и растениями. Броненосцы – замечательный образец жизнестойкости.

Они не могут причинить вреда: все зубы у них коренные. Броненосцы – абсолютно беззлобные существа, и ни один из них никогда бы не подумал подбежать и укусить кого-нибудь, даже если б мог. Некоторые старики все еще называют их «свиньями Гувера», потому что в те дни, когда людям обещали «цыпленка в каждой кастрюле»[11], им в действительности приходилось питаться чем бог послал, даже броненосцами. Мне говорили, броненосцы на вкус напоминают свинину, хотя желания проверить истинность этого заявления на практике у меня никогда не возникало.

Я взяла броненосца и поинтересовалась, сколько он стоит вместе с шестнадцатидюймовым шнурком.

– Двадцать долларов, – ответила продавщица.

И не успела я залезть в кошелек за деньгами, как кто-то сзади протянул женщине двадцатидолларовую банкноту.

– Я заплачу, – послышался знакомый голос.

Я так быстро обернулась, что тому, кто стоял сзади, пришлось придержать меня за локти, чтобы я не упала.

– Харди!

Мужчин, даже очень средней наружности, сапоги, белая соломенная шляпа «резистол» и ладно скроенные джинсы превращают в ковбоев Мальборо. Все это преображает человека также, как смокинг. Харди же в этой одежде выглядел так, что только держись.

– Не стоит, – запротестовала я.

– Давно мы с тобой не виделись, – сказал Харди, принимая от продавщицы кулон. Она спросила, не нужен ли чек, на что Харди отрицательно покачал головой. Он жестом попросил меня повернуться к нему спиной, и я подчинилась, приподняв волосы сзади. Пальцы Харди слегка коснулись моей шеи, отчего по коже у меня побежал приятный холодок.

Благодаря Люку я получила сексуальную инициацию, но пробудить мою чувственность ему не удалось. Я распрощалась с девственностью в надежде успокоиться, обрести привязанность, опыт... но теперь, стоя возле Харди, я осознала всю глупость попыток заменить его кем-то другим. За исключением внешнего незначительного сходства у Люка с Харди не было ничего общего. Я с горечью спрашивала себя: неужели Харди так и будет всю жизнь стоять между мной и моими мужчинами, преследовать меня по пятам, словно призрак? Я не знала, как от него освободиться. Хотя он моим никогда даже не был.

– Ханна сказала, ты теперь живешь в городе, – заметила я и потрогала маленького серебряного броненосца, лежавшего в ямке у основания шеи.

Харди кивнул:

– У меня однокомнатная квартира. Маленькая, но в кои-то веки у меня появилось хоть какое-то личное пространство.

– Ты здесь не один?

Он кивнул:

– С Ханной и мальчишками. Они смотрят соревнования тяжеловозов.

– А я с мамой и Каррингтон. – Я почувствовала искушение рассказать ему о Луисе Сэдлеке и о том, как меня возмутило то, что мама удостоила его своим вниманием, но подумала, что каждый раз при встрече с Харди я взваливаю на него свои проблемы, и решила на сей раз не делать этого.

Небо потемнело и из бледно-лилового сделалось фиолетовым. Солнце стремительно как мяч летело вниз, и мне уже стало казаться, будто оно вот-вот отскочит от линии горизонта. Навес над танцплощадкой ярко освещали гирлянды больших белых лампочек, а музыканты кантри-банда тем временем во всю наяривали быстрый тустеп.

– Харди! – Рядом с Харди возникла Ханна с младшими братьями Риком и Кевином. Мальчишки были чумазыми, с перепачканными чем-то липким лицами. Улыбаясь во весь рот, они прыгали и галдели наперебой, что хотят пойти на соревнования по ловле бычков.

Эти соревнования всегда предваряли родео. Дети собирались на ринге и бегали за тремя резвыми бычками, к хвостам которых были привязаны желтые ленты. Каждый ребенок, которому удавалось ухватиться за ленту, получал чек на пять долларов.

– Привет, Либерти, – бросила мне Ханна и, не дожидаясь ответа, повернулась к брату: – Харди, им смерть как хочется пойти на ловлю бычков. Она вот-вот начнется. Можно их туда отвести?

Харди, покачав головой, с ленивой улыбкой посмотрел на троицу:

– Можно. Только смотрите там поосторожней, ребята.

Мальчишки с радостными воплями бросились бежать со всех ног, Ханна – за ними. Харди, посмеиваясь, смотрел им вслед.

– Мать шкуру с меня спустит, когда я приведу их в таком виде, провонявших навозом.

– Детям иногда нужно повозиться в грязи.

Улыбка Харди погрустнела.

– Вот и я матери твержу то же. Порой ее приходится уговаривать быть с ними помягче, позволить им лишний раз побегать, побыть мальчишками. Хоть бы...

Он заколебался, не решаясь продолжить. На его лбу прорезались хмурые складки.

– Что? – тихо спросила я. Я никогда раньше не слышала от Харди слов «хоть бы», с моих уст слетавших так часто и естественно.

Мы побрели без цели. Харди, подстраиваясь под меня, делал шаги поуже.

– Хоть бы она замуж вышла, теперь, когда отец благополучно сгинул навсегда, – договорил он. – Она имеет полное право с ним развестись. И если бы она нашла себе приличного мужчину для жизни, ей стало бы легче.

Не зная, что за преступление совершил их отец, что он сгинул навсегда, я никак не могла решить, что ответить, и в результате попыталась изобразить рассудительность и участие.

– Она все еще его любит?

– Нет, она боится его до смерти. Он бывал страшен, когда выпьет, словно мешок со змеями. А пил он почти всегда. Сколько помню, он из тюрьмы не вылезал... через год-два возвращался, бил мать, заделывал ей очередного ребенка и уезжал, прихватив с собой все наши денежки, обирая нас до последнего цента. Однажды, когда мне было одиннадцать, я попытался его остановить... Тогда-то и получил перелом носа. Однако когда он возвратился в следующий раз, я уже вырос и задал ему по первое число. Больше он нас не беспокоил.

Я с содроганием представила себе, как мисс Джуди, такую высокую и худую, бьют.

– Так почему же она не развелась с ним? – спросила я.

Харди мрачно улыбнулся:

– Священник из нашей церкви сказал матери, что если она разведется с мужем, какой бы он ни был изверг, то пойдет против Христа. Негоже, сказал он, ставить собственное благополучие выше преданности Иисусу.

– Окажись он на ее месте, небось по-другому заговорил бы.

– Я ходил к нему, чтобы вправить мозги. Но он уперся на своем, и все тут. Пришлось уйти, а то еще немного, и я свернул бы ему шею.

– Ох, Харди, – сказала я. Мое сердце от сострадания обливалось кровью. Я сразу же вспомнила о Люке и его беззаботной жизни, так не похожей на жизнь Харди. – Ну почему, почему у одних все в жизни замечательно, а у других хуже некуда? Почему некоторым всю жизнь приходится отчаянно бороться?

Харди пожал плечами:

– Никому не бывает легко всегда. Рано или поздно Господь заставляет расплачиваться за грехи.

– Ты должен прийти в «Агнец Божий» на Саут-стрит, – посоветовала я – Там он куда терпимее. Там он на некоторые грехи закрывает глаза, если приносишь на воскресный потлак жареную курицу.

Харди улыбнулся:

– Маленькая богохульница. – Мы остановились перед танцплощадкой под навесом. – Танцы паства «Агнца Божия», полагаю, тоже одобряет?

Я виновато понурилась:

– Думаю, да.

– Господи Иисусе, да ты почти методистка. Идем. – Ом взял меня за руку и повел к танцплощадке, на которой ритмично двигались парочки: два шага в медленном темпе, два шага – быстро. Танец был ловко придуман: сначала вы с партнером старательно держитесь друг от друга на расстоянии, а потом он вдруг обхватывает тебя за талию и начинает кружить, тесно прижимая к себе и тем самым заставляя краснеть. А потом это превращалось в нечто совершенно иное. Особенно если музыка играла медленная.

Следуя за Харди, который шел не торопясь, с ленцой, слегка сжимая мою руку в своей, я чувствовала, как сердце мое стучит с головокружительной силой. Я удивилась, что он захотел потанцевать со мной: ведь раньше он случая не упускал дать мне понять, чтобы ни на что другое, кроме дружбы с ним, я не рассчитывала. Меня так и тянуло спросить у него, почему, но я молчала. Очень уж хотелось потанцевать с ним.

Когда он осторожно привлек меня к себе, голова моя пошла кругом от дурманящего предчувствия.

– Идея неудачная, ты не находишь? – спросила я.

– Да. Положи на меня руку.

Моя ладонь легла на его твердое плечо. Было видно, как неровно вздымается его грудь. Взглянув в его прекрасное строгое лицо, я поняла, что сейчас именно тот редкий момент, когда Харди уступает своим желаниям. В его глазах была настороженность и покорность судьбе, как у воришки, который знает, что его скоро поймают.

Словно издалека до меня доносилась сладостно-горькая песня, некогда исполнявшаяся Ренди Тревисом, полная боли и отчаяния и в то же время простенькая, какой может быть только музыка кантри. Тяжесть рук Харди, ведущих меня, наши соприкасающиеся ноги в джинсах. Казалось, мы не столько танцуем, сколько дрейфуем в море, обрубив концы. Мы вместе с остальными парами плыли по течению, плавно скользя в медленном, благопристойном танце, в тысячу раз более сексуальном, чем все то, чем мы занимались с Люком. Мне не приходилось думать о том, как двигаться и как повернуться.

От Харди пахло дымом и солнцем. Хотелось залезть ему под рубашку и миллиметр за миллиметром исследовать его кожу – почувствовать каждую ее складочку, каждую неровность. Хотелось делать то, что я не могла выразить словами.

Музыканты заиграли еще медленнее, тустеп постепенно затухал, перерастая в другую мелодию, которой завершали танец, и пары, слегка покачиваясь, почти застыли на месте в объятиях друг друга. Теперь Харди прижимался ко мне всем телом, и это меня страшно взволновало. Я склонила голову ему на плечо и ощутила на своей щеке его губы. Они были сухими и гладкими. Ошеломленная, я не произнесла ни звука. Он еще сильнее обнял меня, его рука, спустившись по моей спине, очутилась у меня на бедре и слегка сдавила его. Я чувствовала его возбуждение и жадно прильнула к нему бедрами.

Три-четыре минуты – это так мало. Люди каждый день теряют сотни минут, безрассудно растрачивая их на пустяки. Но иногда за это ничтожно короткое время может случиться такое, что останется в памяти на всю жизнь. Объятия Харди, ощущение полноты жизни в этот момент от того, что Харди рядом, были куда более интимным актом, чем секс. Даже теперь, всякий раз оглядываясь назад, я чувствую, как мои щеки вновь пылают.

Когда музыка переключилась на другой ритм, Харди повел меня с танцпола. Он вел меня, поддерживая под левый локоть, тихо предупреждая, чтобы я не споткнулась, когда мы перешагивали через громоздкие электрокабели, расползшиеся по земле, точно развернувшие свои кольца змеи. Я не понимала, куда мы идем, знала только, что прочь от прилавков с товарами. Мы подошли к можжевеловой изгороди. Обхватив меня за талию Харди с потрясающей легкостью усадил меня на верхнюю жердь, и наши лица оказались на одном уровне, а мои сжатые колени уткнулись ему в живот.

– Держи меня, а то я упаду, – сказала я.

– Не упадешь. – Харди крепко держал меня за бедра. Жар его ладоней проникал через ткань моих легких летних джинсов. Меня охватило почти непреодолимое желание раздвинуть ноги и прижать его к себе, так чтобы он оказался между ними. Но я вместо этого сидела, напряженно сжав колени, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца. Пыльный свет ярмарочных фонарей за спиной у Харди рассыпался веером, не давая мне разглядеть выражение его лица.

Он медленно покачал головой, словно столкнулся с какой-то проблемой, к которой не знает, как подступиться.

– Либерти, мне нужно сказать тебе... Я скоро уезжаю.

– Уезжаешь из Уэлкома? – насилу выговорила я.

– Да.

– Когда? Куда?

– Через пару дней. Мне обломилась работа, на которую я претендовал, и... Какое-то время меня здесь не будет.

– Чем ты будешь заниматься?

– Буду работать сварщиком в нефтедобывающей компании. Сначала на морской буровой установке в заливе. Но они часто перемещают сварочные машины в соответствии с контрактами. – Харди помолчал, наблюдая за моей реакцией. Он знал, что мой отец погиб на буровой установке. Работа на морских буровых установках хорошо оплачивается, но сопряжена с повышенной опасностью. Чтобы работать на нефтяной вышке с горелкой в руке, нужно быть сумасшедшим или самоубийцей. Харди, по-видимому, угадал мои мысли. – Постараюсь обойтись без взрывов.

Если он пытался вызвать улыбку на моем лице, то его попытка с треском провалилась. Было очевидно, что я вижу Харди Кейтса в последний раз. Спрашивать, вернется ли он когда-нибудь ко мне, не имело смысла. Мне предстояло распрощаться с ним. Но я знала, что, пока я жива, разлука с ним будет мучить меня, как фантомная боль.

Я подумала о его будущем, об океанах, которые он пересечет, о континентах, на которых побывает, оставаясь вдали от всех, кто знал и любил его. Так далеко, куда не дойдут даже молитвы его матери. Среди его будущих женщин найдется, наверное, одна, которой дано будет узнать его секреты, она родит ему детей, на ее глазах время будет оставлять на нем свои отметины. И этой женщиной буду не я.

– Удачи тебе, – глухо сказала я. – У тебя все получится. Думаю, ты в итоге добьешься всего, чего хочешь. Думаю, ты будешь успешнее, чем даже можно предположить.

Голос Харди был тих и спокоен.

– Что ты делаешь, Либерти?

– Говорю то, что ты хочешь услышать. Желаю тебе удачи. Счастья тебе в жизни. – Я оттолкнула его коленями. – Пусти меня.

– Подожди. Сначала ты мне скажешь, почему всякий раз, как я пытался не причинить тебе боль, ты злилась.

– Потому что мне все равно было больно. – Я не следила за словами, которые вырывались у меня. – И если ты когда-нибудь спросил бы меня, чего я хочу, я ответила бы, что хочу тебя всего вместе с болью в придачу. Но я не получаю ничего, кроме этих дурацких... – я запнулась, тщетно пытаясь подобрать слово поточнее, – дурацких оправданий в том, что ты якобы не хочешь причинять мне боль, тогда как на самом деле это ты боишься, что тебе будет больно. Ты боишься полюбить, потому что любовь помешает тебе осуществить свои мечты уехать и ты останешься жить в Уэлкоме до конца жизни. Ты боишься...

Я, не договорив, ахнула, потому что Харди схватил меня за плечи и слегка встряхнул. Это короткое движение отдалось у меня во всем теле.

– Прекрати, – резко сказал он.

– Ты знаешь, почему я гуляла с Люком Бишопом? – спросила я с отчаянным безрассудством. – Да потому, что я хотела тебя и не могла тебя получить, а он оказался наиболее похожим на тебя. И каждый раз, как я с ним спала, я желала, чтобы на его месте был ты, и я тебя за это ненавижу даже больше, чем себя.

Как только эти слова сорвались у меня с языка, меня охватило острое чувство одиночества, заставившее меня отпрянуть от Харди. Уронив голову, я обхватила себя руками, пытаясь сжаться в маленький комок.

– Ты во всем виноват, – бросила я ему слова, за которые мне позже станет невероятно стыдно, но я слишком уж разошлась, чтобы следить за тем, что говорю.

Харди крепче сжал меня в руках, так что стало больно.

– Черт, Либерти. Ты несправедлива.

– А все вообще несправедливо.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты хоть раз признался, что чувствуешь по отношению ко мне. Я хочу знать, скучаешь ли ты по мне хоть немного. Будешь ли ты меня помнить. Пожалеешь ли о чем-то.

Он схватил меня за волосы и потянул, запрокинув назад мою голову.

– Господи, – прошептал Харди, – ты хочешь, чтобы мне было как можно тяжелее, верно? Я не могу остаться и не могу взять тебя с собой. И ты хочешь знать, жалею ли я о чем-нибудь. – Я почувствовала жаркие волны его дыхания на своей щеке. Он обхватил меня руками, лишив всякой возможности двигаться. Его сердце стучало прямо в мою расплющенную об него грудь. – Да я бы душу отдал за то, чтобы обладать тобой. Всю мою жизнь ты будешь для меня самой желанной. Но мне нечего тебе дать. И я не останусь здесь, не стану таким, как отец. Ведь все невзгоды я стал бы вымещать на тебе... я стал бы причинять тебе боль.

– Нет, ты никогда бы не стал таким, как твой отец.

– Ты думаешь? Значит, ты веришь в меня больше, чем я. – Харди взял мою голову в руки, его длинные пальцы легли на мой затылок. – Мне хотелось убить Люка Бишопа за то, что он прикоснулся к тебе. И тебя за то, что ты ему это позволила. – Я почувствовала, как по телу Харди пробегает мелкая дрожь. – Ты моя, – сказал он. – И в одном ты права – я не взял тебя лишь по одной-единственной причине: я знал, что после этого никогда не смогу тебя оставить.

Я ненавидела его за то, что он видел во мне ловушку, которой следует избежать. Он склонил ко мне голову для поцелуя, и мои соленые слезы исчезли под его губами. Я не поддавалась, но Харди заставил меня разомкнуть губы и углубил поцелуй, и тут я погибла.

С дьявольской нежностью он обнаруживал мои уязвимые места, по капле собирая ощущения, точно это был мед, который нужно собрать языком. Он прошелся ладонью по моим бедрам, раздвинув их, и не успела я снова их соединить, как он встал между моих ног. Что-то тихо бормоча, он заставил меня обнять его за шею, и его губы вернулись к моим, медленно их теребя. Как бы я ни извивалась и ни напрягалась, желая прижаться к нему, мне это не удавалось. Мне хотелось почувствовать на себе тяжесть его тела. Хотелось полного обладания им, его полной капитуляции. Я скинула с его головы шляпу и запустила пальцы в его волосы, все сильнее и сильнее прижимая его губы к своим.

– Тихо, – прошептал Харди, поднимая голову и притягивая к себе мое сотрясающееся тело. – Тише, детка.

Я задыхалась, деревянные перекладины врезались мне в зад, колени судорожно сжимали его бедра. Он больше не отдавал мне свои губы, пока я не успокоилась, и лишь потом начал тихо и ласково, успокаивая, целовать меня, его губы поглощали звуки, поднимавшиеся из моей груди. Его ладонь вверх-вниз гладила меня по спине. Он медленно подвел руку к моей груди снизу, лаская ее сквозь ткань моей рубашки и легко описывая круги большим пальцем, пока не нащупал твердеющий кончик. Мои ослабевшие руки налились тяжестью, я не могла их поднять и навалилась на Харди всем телом, повисла на нем, как пьяница в пятницу вечером.

Тогда я поняла, насколько наша близость отличалась бы от всех тех упражнений, которые мы проделывали с Люком. Харди чутко прислушивался к каждому моему ответному движению, к каждому моему звуку, содроганию и вздоху. Он обнимал меня так, будто держал в своих руках нечто не имеющее цены. Я потеряла ощущение времени и не знаю, как долго он меня целовал. Его губы при этом были то нежными, то требовательными. Напряжение достигло такой степени, что из моего горла стали вырываться стоны, а кончики моих пальцев заскребли по его рубашке, стремясь во что бы то ни стало добраться до его тела. Тогда он оторвался от моих губ и зарылся лицом в мои волосы, силясь успокоить дыхание.

– Нет, – запротестовала я. – Не останавливайся, не останавливайся...

– Тихо. Тихо, милая.

Меня всю трясло, и я никак не могла успокоиться, не желая оставаться неудовлетворенной. Харди прижал меня к груди и погладил по спине, пытаясь успокоить.

– Все хорошо, – шептал он. – Моя сладкая, сладкая... все хорошо.

Но ничего хорошего не было. Я подумала, что, когда Харди уедет, мне все будет не в радость. Я выжидала некоторое время, пока не почувствовала, что в состоянии удержаться на ногах, затем соскользнула и чуть не упала на землю. Харди протянул руку, чтобы удержать меня, но я отшатнулась от него. Я почти не видела его, такой туман стоял у меня перед глазами.

– Не прощайся со мной навсегда, – сказала я. – Прошу тебя.

Видимо, осознав, что как раз этого-то он для меня сделать не может, Харди промолчал.

Я знала, что позже снова и снова буду вспоминать и проигрывать эту сцену, размышляя, что бы я могла еще сказать и сделать.

Но тогда я просто повернулась и ушла, не оборачиваясь.

Мне часто потом в жизни приходилось сожалеть о брошенных сгоряча словах.

Но никогда я так не жалела о сказанном, как о том, что я тогда так и не высказала.

Глава 10

Угрюмый и замкнутый подросток – явление распространенное. Желания подростков неистовы и чаще всего невыполнимы. А взрослые тем временем подливают масла в огонь, считая твои проблемы ерундой, и все потому, что ты подросток.

Время лечит сердечные раны, говорят они и почти всегда оказываются правы. Но только не в моем случае с Харди. Долгие месяцы – все зимние каникулы и после – я жила по инерции, ходила все время расстроенная и мрачная, так что от меня не было толку ни окружающим, ни мне самой.

Другой причиной моей угрюмости стал мамин бурный роман с Луисом Сэдлеком. Их отношения вызывали у меня бесконечное недоумение и жуткое негодование. Если между ними когда-нибудь устанавливался мир, то я этого не замечала. Чаще всего они вели себя друг с другом как кошки в мешке.

Луис вытащил на свет все самое худшее, что было в маме. Она стала выпивать вместе с ним, хотя никогда раньше и в рот не брала спиртного. Она стала агрессивной, чего раньше за ней не замечалось: она то и дело толкала, раздавала тычки и шлепки – и это мама, которая всегда так трепетно относилась к своему личному пространству. Сэдлек выискивал и культивировал в ней ее животное начало, которого у матерей быть не должно. Я жалела, что она такая красивая и блондинка, мне хотелось, чтобы она, как другие матери, ходила дома в переднике и посещала церковь.

Что меня еще раздражало, так это смутное понимание того, что мамины с Сэдлеком взаимные нападки, ругань, склоки и ревность являлись своего рода любовной игрой. Слава Богу, Луис редко наведывался к нам в трейлер, но я, как и все на ранчо Блубоннет, знала, что мама проводит ночи в его красном кирпичном доме. Иногда она возвращалась домой с синяками на руках, с помятым от недосыпания лицом, с расцарапанными до красноты его щетиной шеей и подбородком. Такое матерям тоже не к лицу.

Не знаю, радостью были для мамы отношения с Луисом Сэдлеком или наказанием. Наверное, Луис казался ей сильным мужчиной. Бог видит, она не первая обманывалась, принимая жестокость за силу. Наверное, женщине, которой так долго, как маме, приходилось заботиться о себе самой, подчинение кому-то, даже если это нехороший человек, приносит облегчение. Я и сама не раз, уже изнемогая под грузом ответственности, мечтала, чтобы хоть кто-нибудь разделил ее со мной.

Луис, надо признать, умел был обаятельным. Даже самый плохонький мужичонка в Техасе обладает тем заманчивым внешним лоском и вкрадчивой манерой в обращении, а также талантом рассказчика, на которые так падки женщины. Сэдлек, казалось, искренне любил маленьких детей: они безоговорочно верили всему, что бы он там им ни наплел. У Каррингтон рядом с ним тоже рот всегда был до ушей, что опровергало расхожее мнение о том, будто дети инстинктивно знают, кому доверять.

Меня, правда, Луис не любил. В этом смысле я была в нашей семье исключением. Я на дух не выносила все то, что так впечатляло в нем маму, – этакую демонстрацию мужественности, бесконечные красивые жесты, имеющие целью показать его безразличное отношение к вещам, к материальной стороне жизни: у него, мол, всего полно. Шкаф у Луиса прямо ломился от сшитой на заказ обуви. У Луиса даже имелась пара сапог за восемьсот долларов из слоновьей кожи из Зимбабве. И сапоги эти стали в Уэлкоме притчей во языцех.

Но однажды, когда Луис с мамой и еще двумя парами отправились на танцы в Хьюстон, ему не разрешили пронести внутрь серебряную фляжку с выпивкой. Тогда он не долго думая отошел в сторонку, вытащил свой складной охотничий нож «Дозье» и прорезал в сапоге длинную узкую полоску, чтобы уместить там фляжку. Позже мама, рассказав мне, как все было, назвала его поступок глупым жестом и нелепой расточительностью. Однако в последующие месяцы она так часто вспоминала об этом, что я догадалась: на самом деле она восхищалась широтой и красотой этого жеста.

Таков был Луис – на все был готов, лишь бы пустить пыль в глаза, показать, что у него денег куры не клюют, хотя в действительности был ничуть не богаче всех остальных. Трепло он был хорошее, этот Луис. Откуда у него брались деньги на расходы, которые, бесспорно, превышали доход от парка жилых трейлеров, никто вроде бы не знал. Говорили, будто он подторговывал наркотиками. Поскольку жили мы у самой границы, для любого, кто желал рискнуть, дело это было нехитрое. Не думаю, чтобы сам Луис курил или нюхал наркотики. Он предпочитал алкоголь. И вряд ли ему докучали угрызения совести из-за того, что он впаривает эту отраву приезжавшим домой на каникулы учащимся колледжей или местным жителям, предпочитавшим бутылке «Джонни Уокер» более действенное средство уйти от реальности.

Когда я не была поглощена мыслями о маме с Луисом, то полностью была занята Каррингтон, которая в то время делала свои первые неуверенные шаги. Ковыляя, как подвыпивший полузащитник из американской футбольной команды, только маленький, она пыталась совать свои крошечные мокрые пальчики в розетки, точилки для карандашей и банки из-под кока-колы. Из травы, словно пинцетом, она вытаскивала жуков и окурки, подбирала с ковра старые заскорузлые кукурузные хлопья и все без разбора тянула в рот. Пытаясь самостоятельно есть ложкой с изогнутой ручкой, она разводила такой свинарник, что мне иногда приходилось вытаскивать ее из-за стола и обливать из шланга. За домом в патио я держала огромную пластмассовую лоханку для мытья посуды из «Уол-марта», в которой Каррингтон играла и плескалась под моим надзором.

Когда она начала говорить, то мое имя в лучшем случае у нее звучало как «Би-Би», и всякий раз, требуя чего-то, она произносила его. Она любила маму и рядом с ней загоралась, как светлячок, но когда болела, капризничала или чего-то боялась, тянулась ко мне, а я к ней. Мы с мамой никогда это не обсуждали и никогда над этим особо не задумывались, просто так было, и все. Каррингтон была моим ребенком.

Мисс Марва просила нас навещать ее как можно чаще, аргументируя это тем, что без нас у нее слишком тихо. Она так и не приняла назад Бобби Рэя. Теперь уж вряд ли у нее кто-нибудь появится, сказала она: все мужчины ее возраста такие, что без слез не взглянешь, либо уж совсем какие-то придурковатые, а иной раз и то, и другое вместе. Каждую среду во второй половине дня я возила ее в «Агнец Божий»: она вызвалась там готовить, участвуя в благотворительной программе «Еда на колесах», а в церкви имелась коммерческая кухня. С Каррингтон на коленях я отмеряла ингредиенты, помешивала в мисках и кастрюлях, а мисс Марва тем временем обучала меня азам техасской кулинарии.

Под ее руководством я лущила початки молочной сахарной кукурузы, обжаривала зерна в свином жире, добавляла туда молоко со сливками и, не переставая помешивать, доводила все это до готовности, когда от запаха начинали течь слюнки. Я научилась готовить куриный стейк под белым соусом и бамию с кукурузной мукой, обжаренную в раскаленном жире, варенную с костью от окорока фасоль и зелень репы под острым соусом, узнала даже секрет торта «Красный бархат» в исполнении мисс Марвы, который она строго-настрого наказала готовить только тому мужчине, от которого я хочу получить предложение.

Сложнее всего было научиться готовить курицу с клецками, как это делала мисс Марва, потому что рецепта этого блюда у нее не имелось. Но оно было таким восхитительным, с таким богатым и насыщенным вкусом, что хоть плачь, так и таяло во рту. Сначала она насыпала горку муки, добавляла к ней соль, яйца и сливочное масло и перемешивала все это руками. Затем раскатывала получившееся тесто в пласт, нарезала его длинными полосками и бросала в кипящий куриный бульон. Едва ли найдется на свете болезнь, которую не могут вылечить курица с клецками. Сразу после отъезда Харди Кейтса из Уэлкома мисс Марва наварила их мне целую кастрюлю, и они на время даже облегчили мою сердечную боль.

Я помогала развозить контейнеры «Еды на колесах», а мисс Марва в это время сидела с Каррингтон.

– Либерти, тебе что, не задали уроков? – спрашивала она меня, на что я неизменно отрицательно мотала головой. Я их теперь почти никогда не делала. Я посещала абсолютный минимум уроков, чтобы только не прослыть конченой прогульщицей, и о своем будущем после окончания средней школы больше не задумывалась. Раз уж маме теперь плевать на мои перспективы и на мое образование, решила я, то и мне тоже на это плевать.

Люк Бишоп какое-то время приглашал меня куда-нибудь, когда приезжал из Бейлора, но я постоянно отказывала, и его звонки постепенно прекратились. Мне казалось, будто после отъезда Харди внутри у меня что-то отключилось, и я не знала, каким образом и когда оно снова включится. Я попробовала секс без любви и любовь без секса – и не хотела ни того, ни другого. Мисс Марва посоветовала мне начать жить, ориентируясь только на свои маячки, но смысла этого выражения я не понимала.

Исполнился почти год маминому роману с Луисом, когда она с ним порвала. Она очень спокойно переносила его буйные выходки, но даже ее терпению пришел конец. Это случилось в дешевом ночном клубе, куда они однажды поехали потанцевать. Когда Луис отлучился в туалет, какой-то подвыпивший ковбой – из настоящих, работавший на маленьком загородном ранчо в десять тысяч акров – угостил маму порцией текилы.

Техасские мужчины имеют отличие от большинства других: они буквально трясутся над своей собственностью. Здесь огораживают свою территорию и спят с дробовиками, прислонив их к ночным тумбочкам, чтобы в случае чего защитить свои дома. Приставание к чужой женщине считается достаточным основанием, чтобы оправдать убийство. Поэтому ковбою, хоть он и был пьян, следовало, конечно, проявить осмотрительность. Многие соглашались с тем, что Луис имел полное право вышибить из него мозги. Однако он набросился на ковбоя с какой-то просто нечеловеческой яростью, превратив его на парковке для машин в кровавое месиво, чуть не забив до смерти своими сапогами на двухдюймовых каблуках. После этого Луис залез в свою машину и достал оттуда пистолет – видно, собирался прикончить беднягу, и только вмешательство пары друзей, которые были с ними, предотвратило смертоубийство. Самое странное, как позже рассказывала мне мама, ковбой тот был гораздо крупнее Луиса, и, по всем расчетам, это он должен был бы отметелить Луиса. Однако подлость порой оказывается сильнее мускулов. Увидев, на что способен Луис, мама с ним порвала. Этот день стал самым счастливым для меня за все время после отъезда Харди.

Долго счастье, однако, не продлилось. Луис никак не желал оставить ее – и нас вместе с ней – в покое. От его непрекращавшихся ни днем, ни ночью звонков у нас гудело в ушах, а Каррингтон капризничала от того, что ей не дают спать. Луис постоянно следовал за мамой на машине, выезжала ли она на работу, куда-нибудь поесть или в магазин. Он часто ставил свой автомобиль перед нашим домом и следил оттуда за нами. Однажды я вошла в спальню переодеться и собралась было уже стянуть с себя футболку, как увидела, что он пялится на меня через заднее окно, выходившее на соседнее фермерское поле.

Удивительно, сколько людей все еще уверены, будто настойчивое преследование – одно из проявлений ухаживания. Некоторые говорили маме, что никакое это не преследование, преследуют только знаменитостей. А когда она в конце концов обратилась с заявлением в полицию, там и слушать ее не захотели. Ситуация, на их взгляд, выглядела так, будто двое просто никак не могут друг с другом поладить. Маме стало стыдно, как будто она была в чем-то виновата.

Хуже всего, что тактика Луиса сработала. Он осаждал маму до тех пор, пока она не сочла, что возвращение к нему – самый простой выход из создавшегося положения. Она даже попыталась убедить себя в том, что хочет быть с ним. А по-моему, это было никакое не ухаживание, а самый обыкновенный шантаж.

Их взаимоотношения сильно изменились. Может, Луис и вернул маму физически, но она уже не принадлежала ему так, как прежде. Он, да и все вокруг знали, что, будь ее воля, будь у нее уверенность, что он не станет ей больше досаждать, она скорее всего сбежала бы от него. Я говорю «скорее всего», потому что, как мне казалось, в ней еще оставался некий ужасный осколок былого, который тянул ее к нему и заставлял ему подчиняться, подобно тому, как язычок замка приводится в движение бородкой ключа.

Однажды вечером – я только что уложила Каррингтон спать – послышался стук в дверь. Мамы не было: они с Луисом уехали в Хьюстон поужинать и посмотреть шоу.

Не знаю почему, но когда полицейские стучат в дверь, сразу понимаешь, что это стучат они, и от удара костяшек их пальцев сводит позвоночник. Услышав этот беспощадный властный стук, я сразу поняла: что-то случилось. Я открыла дверь и увидела на пороге двух мужчин из полиции. Их лиц я не могу вспомнить до сих пор. Помню только их форменную одежду – голубые рубашки, синие брюки и щитообразные эмблемы с вышивкой маленькой планеты Земля с двумя красными полосами поперек.

В памяти мгновенной вспышкой возникла минута, когда я в последний раз видела маму тем вечером. Я молча, но с раздражением наблюдала за тем, как она в джинсах и на высоких каблуках идет к двери. Несколько ничего не значащих замечаний, обещание вернуться скорее всего только под утро. Я, пожав плечами, ответила: «Ради Бога». Заурядность этого разговора потом мучила меня. Ведь когда видишь человека в последний раз, то кажется, должно быть сказано что-то значительное. Но мама ушла из моей жизни с мимолетной улыбкой, напомнив лишь, как следует запереть за ней дверь.

Полицейские сказали, несчастный случай произошел на восточной автостраде (соединявшая штаты магистраль «1-10» тогда еще не была достроена), где фуры ездили как хотели. И днем, и ночью по меньшей мере четверть всех машин на этой дороге составляют грузовики, они возят грузы на пивоваренные и химические заводы и оттуда. Кроме того, полосы на этой дороге были узкие, а поле зрения водителя сильно ограничено.

Луис проехал на красный свет на подъезде к автомагистрали и столкнулся с идущим навстречу грузовиком. Водитель грузовика отделался незначительными ушибами. Луиса пришлось вырезать из машины автогеном. Его отвезли в больницу, где он через час скончался от обширного внутреннего кровотечения.

Мама погибла сразу.

Она и понять ничего не успела, сказал полицейский. Это должно было послужить мне утешением, вот только... на какую-то долю секунды она, я думаю, все поняла. Наверное, все слилось для нее в одно неясное пятно, показалось, что мир раскалывается на куски, – и мгновенная вспышка боли, которую человеческое тело не в состоянии вынести. Не знаю, парила ли она потом в воздухе над местом катастрофы, взирая с высоты на то, что с ней стало. Хотелось верить, что за ней спустились ангелы, что радость в предвкушении встречи с небесами превысила ее печаль от того, что приходится оставить нас с Каррингтон одних, и что мама, когда захочет, всегда сможет выглянуть в щелочку между облаками и посмотреть на нас оттуда, как мы тут без нее. Однако я никогда не была сильна в вере. Точно я знала только одно – моя мать ушла туда, куда я за ней не могу последовать.

Тут я наконец поняла смысл сказанного мисс Марвой о том, что нужно жить, ориентируясь на свои маячки: когда пробираешься в темноте, нельзя ждать, что путь тебе осветит кто-то другой, делать это нужно самой. Нужно полагаться на то, что горит в тебе. Иначе собьешься с пути. Именно это и произошло с мамой.

А я знала: случись такое со мной, у Каррингтон никого больше не останется.

Глава 11

У мамы не было ни страховки, ни каких бы то ни было существенных накоплений. Таким образом, мне оставались: дом на колесах, кое-какая мебель, машина и двухлетняя сестра. Кроме этого, у меня имелось среднее образование, но никакого опыта работы. И со всем этим мне предстояло жить. Предыдущие два лета и все свободное от школы время я проводила с Каррингтон, а это означало, что рекомендации для устройства на работу я могла получить только у той, кого до последнего времени возили в детском креслице на заднем сиденье машины.

Шок в такой ситуации играет положительную роль. Он позволяет справиться с горем, дистанцировавшись от своих переживаний. Мне первым делом нужно было организовать похороны. Я раньше никогда не переступала порога похоронного бюро. Мне всегда представлялось, что в подобных конторах жутковато и печально. Несмотря на мои заявления о том, что я не нуждаюсь в помощи, мисс Марва все же поехала со мной. Сказала, что когда-то встречалась с директором похоронного бюро, мистером Фергусоном, который теперь овдовел, и ей якобы хочется увидеть, сколько волос сохранилось у него с тех пор на голове.

Как выяснилось, немного. Но мистер Фергусон оказался на редкость приятным человеком, а похоронное бюро – желтовато-коричневым кирпичным зданием с белыми колоннами, светлым и чистым, с интерьером, оформленным в виде уютной гостиной. В зоне приема посетителей стояли синие твидовые диваны и журнальные столики, на которых лежали большие альбомы, на стенах были развешаны пейзажи. Мы угощались печеньями из фарфоровой тарелки и пили кофе из большого серебристого кофейника. Когда мы начали разговор, я с благодарностью оценила то, как незаметно мистер Фергусон подвинул нам через стол коробку с носовыми платками. Я не плакала, все мои чувства, кажется, были заморожены, но мисс Марва истратила полкоробки.

У мистера Фергусона было умное, доброе, мягкое лицо с обвисшими, как у бассета, щеками, с карими, похожими по цвету на растопленный шоколад глазами. Он дал мне брошюру под названием «Как пережить горе. Десять правил» и тактично поинтересовался, не упоминала ли когда-нибудь мама о том, что отдала распоряжения относительно своих похорон.

– Нет, сэр, – твердо ответила я. – Она вообще никогда ничего не планировала. Ей, чтобы выбрать еду из меню в кафетерии, и то требовалась целая вечность.

Складки у внешних уголков его глаз стали глубже.

– Моя жена тоже была такая, – сказал он. – Некоторые все всегда планируют, а некоторые просто живут как живется. Ни в том, ни в другом нет ничего дурного. Я сам из тех, что планируют заранее.

– Я тоже, – сказала я, хотя это было вовсе не так. Я всегда брала пример с мамы и жила одним днем. Однако теперь мне хотелось стать другой, я просто обязана была стать другой.

Раскрыв книгу с ламинированными страницами прайс-листов, мистер Фергусон ознакомил меня с основными статьями похоронных расходов.

Последовал длинный перечень всего необходимого, на что требовались деньги: место на кладбище, налог, некролог, бальзамирование, укладка волос и грим, бетонный саркофаг, катафалк, музыка, надгробие.

Господи, как же дорого умирать.

Если отказаться от кредита, то похороны грозили съесть все оставшиеся после мамы деньги. Однако я относилась к долгам с предубеждением. Я видела, что случалось с теми, кто начинал медленно, но верно скатываться в эту пропасть. Выкарабкаться из нее чаще всего уже не удавалось. Мы жили в Техасе, где не существовало какой бы то ни было социальной защиты, которая позволила бы нам как-то сводить концы с концами. Единственная страховка – это родня. Но я была слишком горда, чтобы разыскивать каких-то неизвестных родственников, совершенно чужих мне людей, и обращаться к ним за подаянием. Я поняла, что хоронить маму нужно на те скудные средства, которые у меня были, и от этой мысли в горле у меня защипало, а глаза обожгло слезами.

Я сказала мистеру Фергусону, что мама не ходила в церковь, а стало быть, похороны нужны нерелигиозные.

– Нерелигиозных похорон быть не может, – возразила мисс Марва и от шока, вызванного моими словами, внезапно перестала плакать. – В Уэлкоме такого не бывает.

– Тебя это удивит, Марва, – сказал мистер Фергусон, – но у нас в городе есть атеисты. Просто они не трезвонят об этом на всех перекрестках. Иначе их дома станут осаждать протестанты-фундаменталисты с горшками бегоний и кексами.

– Неужто ты стал безбожником, Артур? – удивилась мисс Марва, на что мистер Фергусон улыбнулся:

– Нет, мэм. Но я пришел к заключению, что некоторым лучше остаться неспасенными.

Обговорив все важные моменты маминых атеистических похорон, мы перешли в демонстрационный зал, где в несколько рядов стояли гробы общим числом штук тридцать. Мне и в голову не приходило, что выбор окажется так велик. Можно было выбирать не только материал для изготовления гроба, но даже обивку – бархат или шелк почти любого цвета. Узнав, что на выбор предлагаются даже разные по жесткости матрасы для постели гроба, я вконец лишилась присутствия духа. Как будто для покойника это имеет какое-то значение.

Более элегантные гробы, например дубовый, во французском провинциальном стиле, ручной отделки, или стальной под бронзу с расшитым подголовником, стоили по четыре-пять тысяч долларов. Гроб в дальнем углу зала оказался самым ярким. Это было что-то невообразимое – расписанный вручную пейзажами в духе Моне с водоемами, мостиком и цветами, в желтых, синих, зеленых и розовых тонах. Внутри лежала стеганая постель из голубого шелка с подушкой и покрывалом в тон.

– Красота, правда? – спросил мистер Фергусон, робко улыбаясь. – Один из наших поставщиков в этом году начал продвигать художественные гробы. Боюсь, только, на вкус жителей нашего маленького городка они уж чересчур затейливы.

Я захотела такой маме. Пусть он на вид чертовски вульгарный и претенциозный, пусть под землей на глубине в шесть футов его никто не увидит, мне не было до этого дела. Если спать вечным сном, то на шелковых подушках в уединенном саду, скрытом под землей.

– Сколько он стоит? – спросила я.

Мистер Фергусон надолго задумался, а когда ответил, голос его прозвучал очень тихо:

– Шесть тысяч пятьсот, мисс Джонс.

Я могла позволить себе потратить, наверное, только десятую долю этой суммы.

У бедных людей выбор в жизни невелик, и обычно об этом редко задумываешься. Просто стремишься получить лучшее из того, что возможно, а если придется, то обходишься без этого и надеешься, что, Бог даст, ты не будешь стерт с лица земли какой-то неподвластной человеку силой. Но случаются моменты, когда становится больно от бессилия, когда чего-то хочешь всем своим существом и знаешь, что никогда не сможешь этого получить. Вот и я, выбирая гроб маме, чувствовала то же. И восприняла это как предзнаменование грядущего. Дом, брекеты и одежда для Каррингтон, образование – все, что поможет нам ползти по глубокой траншее между белой голытьбой и средним классом, требовало денег больше, чем я в состоянии была заработать. Не знаю, почему я никогда раньше, при жизни мамы, не понимала серьезности своего положения. Почему я жила так беспечно и легкомысленно? К горлу подкатила дурнота.

На негнущихся ногах я последовала за мистером Фергусоном туда, где стояли гробы эконом-класса, и выбрала лакированный экземпляр из соснового дерева с обивкой из белой тафты за шестьсот долларов. Потом мы вернулись к ряду памятников и надгробных камней, и я присмотрела на мамину могилу бронзовую прямоугольную табличку. Я поклялась себе, что когда-нибудь я заменю ее большим мраморным памятником.

Как только по городу распространилась новость о нашем горе, во всех домах заработали плиты. Даже незнакомые нам люди и те, с которыми мы поддерживали лишь шапочное знакомство, приносили к нам в фургон какую-нибудь запеканку, пирог или кекс. Все свободные места – кухонные стойки, столы, холодильник и плита – были завалены свертками из фольги. Похороны в Техасе – время извлекать на свет лучшие рецепты. Многие привязывали их к целлофану или фольге, в которые были завернуты их подношения, чего в других случаях не делают, но я догадывалась, что все как один решили оказать мне всю возможную помощь. Ни один из рецептов не содержал более четырех-пяти ингредиентов, все продукты при этом были простые, вроде тех, что часто используются в качестве ингредиентов в домашней выпечке для благотворительных распродаж или для приготовления блюд для потлаков. Кукурузный пирог тамале, кекс, жаркое «Ранчо Кинга», салат-желе.

Я очень жалела, что нам досталось столько продуктов в то время, когда я была не в состоянии есть. Я собрала карточки с рецептами, спрятала их в крафтовый пакет на будущее, а большую часть еды отнесла Кейтсам. Впервые я радовалась сдержанности мисс Джуди. Я знала: как бы она ни сочувствовала, она никогда не даст волю своим эмоциям.

Видеть семью Харди без него, когда я так в нем нуждалась, было тяжело. Хотелось, чтобы Харди приехал и спас меня, чтобы он позаботился обо мне. Хотелось, чтобы он крепко обнял и дал выплакаться на его плече. Однако мисс Джуди, отвечая на мой вопрос, сказала, что вестей от него еще не приходило: первое время ему будет некогда писать или звонить.

Слезы облегчения пришли лишь на вторую ночь после маминой смерти. Мы с Каррингтон забрались в постель, и я прижалась к ее крошечному крепкому тельцу. Она тоже прильнула ко мне во сне и вздохнула, как вздыхают только маленькие дети. Этот вздох сломал печать на моем сердце.

Каррингтон в свои два года не знала, что такое смерть. Ее непоправимость была ей непонятна, и она все продолжала допытываться, когда вернется мама, а когда я пустилась объяснять ей про небеса, она слушала, ничего не понимая, и в конце концов перебила, попросив фруктового мороженого. Я лежала, обнимая ее, полная тревожных мыслей о нашем будущем. Вдруг появится какой-нибудь социальный работник и отнимет у меня Каррингтон, а что делать, если она серьезно заболеет, и как подготовить ее к жизни, когда я сама так мало знаю?

За всю свою жизнь я не оплатила еще ни одного счета. Я не знала, где наши социальные карты. И боялась, что у Каррингтон о маме не сохранится никаких воспоминаний. Лишь подумав о том, что мне не с кем будет вспомнить маму, я почувствовала, как из глаз у меня начинают катиться слезы. Они все лились и лились, пока я не разрыдалась и не ушла в ванную. Там я налила себе воды, села в нее, держа спину прямо, и, как ребенок, продолжала плакать, роняя слезы в воду, пока ко мне не пришло тупое спокойствие.


– Тебе нужны деньги? – без обиняков, напрямик спросила Люси, наблюдая, как я одеваюсь на похороны. Она согласилась посидеть с Каррингтон, пока я не вернусь с похорон. – Мы можем тебе одолжить. А папа говорит, в ломбарде есть работа на неполный рабочий день.

Первые дни после маминой смерти я без Люси не справилась бы. Она спросила, может ли она чем-нибудь мне помочь, я ответила «нет», но она не обратила на это внимания и все равно приступила к действию. Она настояла на том, чтобы я оставила у них Каррингтон на один день, таким образом давая мне возможность спокойно сделать все необходимые звонки и прибраться в доме.

В следующий раз Люси пришла ко мне с матерью, и они сложили все мамины вещи в картонные коробки. Сама бы я не смогла этого сделать. Мамина любимая куртка, ее белое платье в цветочек с запахом, синяя блузка, газовый розовый шарфик, которым она завязывала волосы, – все это и многое другое хранило в каждой своей складочке массу воспоминаний. По ночам я стала надевать мамину еще не выстиранную футболку. От нее пахло мамой и ее духами «Роса юности» oт Эсте Лаудер. Я не знала, как сделать, чтобы запах не выветрился. Придет время, когда мне захочется еще раз почувствовать дыхание маминого запаха, но аромат уже исчезнет, он останется только в моей памяти.

Люси с матерью унесли одежду в камеру хранения, и отдали мне ключ. Миссис Рейз сказала, что ломбард будет оплачивать хранение помесячно и что я могу держать там все, что угодно и сколько угодно.

– Ты сможешь работать, когда захочешь, – не отставала Люси.

В ответ на ее предложение работать неполный рабочий день я отрицательно покачала головой. Надобности в таком работнике, я была уверена, у них в ломбарде нет, и они предложили это, желая поддержать меня. И хотя я была им благодарна за их добросердечие больше, чем они могли бы предположить, я знала, что дружба живет дольше, когда друзей не эксплуатируешь.

– Поблагодари от меня родителей, – сказала я, – но я, пожалуй, поищу какое-нибудь место на полный день. Хотя еще не решила, что делать.

– Я всегда говорила, что тебе следует идти на курсы косметологов. Из тебя выйдет классный стилист по прическам. Я так и вижу тебя в будущем владелицей собственного салона. – Люси слишком хорошо меня знала: мысль о работе в салоне и все, что с этим связано, привлекали меня больше, чем что бы то ни было еще. Но...

– На то, чтобы получить лицензию, уйдет почти девять месяцев, и я при этом буду занята целый день, – сокрушенно сказала я. – Да и денег, чтобы оплатить образование, у меня пет.

– Ты можешь взять в долг...

– Нет. – Я натянула на себя черную акриловую кофточку без рукавов и заправила ее в юбку. – Нельзя начинать с долгов, Люси, не то все так и пойдет дальше. Если у меня нет средств, придется подождать, пока я не скоплю нужную сумму.

– Ты можешь никогда ее не накопить. – Люси смотрела на меня с терпеливым недовольством. – Если ты будешь сидеть и ждать, что к тебе явится фея и подарит платье и карету, на бал точно не успеешь, подруга.

Я взяла с туалетного столика щетку и начала собирать волосы в низкий хвост.

– Я никого не жду. Я сама обойдусь.

– Все, что я тебе предлагаю, – это принять помощь. Еще больше осложнять себе жизнь ни к чему.

– Я знаю. – Стараясь подавить раздражение, я заставила себя приподнять кончики губ в улыбке. Люси была заботливой подругой, и, зная это, терпеть ее командирский тон было немного проще. – А я вовсе не такая упрямая, как ты хочешь меня представить, – ведь я согласилась на предложение мистера Фергусона заменить мамин гроб на более качественный, разве не так?

За день до похорон мистер Фергусон позвонил мне и сообщил, что у него есть предложение, которое меня, возможно, заинтересует. Тщательно выбирая слова, он сказал, что производитель гробов только что выпустил свои художественные гробы в продажу, и поэтому гроб Моне уценили. Поскольку стартовая цена шесть тысяч пятьсот, ответила я, вряд ли он окажется доступен мне даже со скидкой.

– Они отдают их почти даром, – настаивал мистер Фергусон. – И гроб Моне теперь стоит не дороже соснового, который вы купили. Я могу их просто поменять без какой-либо доплаты.

Потрясение лишило меня дара речи.

– Вы уверены?

– Да, мэм.

Подозревая, что все это неспроста и щедрость мистера Фергусона как-то связана с его ужином с мисс Марвой, на который он водил ее пару вечеров назад, я пошла к ней и спросила открытым текстом, что произошло на той встрече.

– Либерти Джонс, – вознегодовала она, – не хочешь ли ты сказать, что я переспала с этим мужчиной, дабы обеспечить тебе гроб со скидкой?

Сконфуженная, я ответила, что не хотела ее обидеть и, разумеется, ничего подобного не подразумевала.

Все еще возмущаясь, мисс Марва сообщила, что если она и спала с Артуром Фергусоном, то этот треклятый гроб он мне отдал, вне всяких сомнений, просто так.

Похороны были красивыми, хотя, по меркам Уэлкома, и несколько скандальными. Ими руководил мистер Фергусон. Он сказал несколько слов о маме, ее жизненном пути и о том, как ее будет не хватать друзьям и двум дочерям. Луис не упоминался. Его родственник забрал его тело в Мескит, где он родился и где по-прежнему проживало много Сэдлеков. Для управления ранчо Блубоннет они наняли менеджера, бестолкового молодого человека по имени Майк Мендек.

Одна из маминых приятельниц с работы, толстушка с волосами чайного цвета, прочитала стихи:

Не убивайся так по мне,

Я не в могиле, не во сне.

Я – грохотанье тысяч бурь.

Я – снега чистая лазурь.

Я – над колосьями заря.

Я – теплый ливень сентября.

Едва проснешься в тишине,

Напоминаньем обо мне.

Щебечут пташки подле гнезд.

Я – мягкий свет полночных звезд.

Не надо слез, дрожащих губ.

Я не в могиле. Я не труп.


Стихотворение, может, и не религиозное, но, когда Деб закончила его читать, в глазах у многих стояли слезы.

Я положила две желтые розы – одну от Каррингтон, другую от меня – на крышку гроба. Если везде любимый цвет роз красный, то в Техасе он желтый. Мистер Фергусон пообещал, что наши цветы похоронят вместе с мамой, когда опустят гроб в землю.

В конце прощания мы включили песню Джона Леннона «Представь себе». Некоторые улыбнулись, но большинство собравшихся неодобрительно нахмурились. Потом сорок два белых воздушных шара – каждый символизировал год прожитой мамой жизни – взмыли в теплое голубое небо.

Для Дианы Труитт Джонс это были великолепные похороны. Думаю, мама осталась бы довольна. Когда служба закончилась, я внезапно почувствовала сумасшедшее желание поскорее вернуться к Каррингтон. Захотелось прижать ее к себе и долго держать возле себя, поглаживая ее белокурые локоны, которые так напоминали мне мамины. Никогда еще Каррингтон не казалась мне такой хрупкой, такой беззащитной перед всяческими напастями.

Повернувшись к машинам, стоявшим в ряд, я заприметила припаркованный в отдалении черный лимузин с тонированными стеклами. Уэлком не тот город, где на каждом шагу встречаются лимузины, поэтому впечатление он производил довольно странное. Современного дизайна, с наглухо закрытыми дверями и окнами, автомобиль имел обтекаемые, идеальные, как у акулы, формы.

В этот день никого больше не хоронили. Кто бы ни сидел в этом лимузине, он знал мою мать и хотел присутствовать на похоронах, хотя бы и в отдалении. Я застыла на месте, уставившись на автомобиль. А потом мои ноги сами собой пришли в движение, кажется, я собиралась подойти к лимузину и спросить, не хочет ли тот, кто в нем находился – он или она, – подойти к могиле. Но как только я направилась к нему, лимузин плавно тронулся с места и медленно покатил прочь.

Мне не давала покоя мысль, что я никогда не узнаю, кто это был.


Вскоре после похорон к нам с Каррингтон наведалась назначенная нам судом попечительница, которая должна была оценить, в состоянии ли я выполнять функцию законной опекунши Каррингтон. Плата попечительнице составляла сто пятьдесят долларов, что, на мой взгляд, было многовато, если учесть, что пробыла она у нас меньше часа. Суд, слава Богу, оплаты не потребовал – вряд ли я смогла бы покрыть издержки.

Каррингтон, казалось, понимала, как важно вести себя хорошо. Под надзором попечительницы она строила из кубиков башню, одевала куклу в ее любимое платье и от начала до конца спела песенку «АБВ». Когда попечительница начала задавать мне вопросы о воспитании ребенка и моих планах на будущее, Каррингтон забралась ко мне на колени и запечатлела на моей щеке несколько пылких поцелуев, причем после каждого со значением поглядывала на женщину, как бы желая увериться, что ее действия должным образом замечены.

Следующая стадия процедуры оказалась на удивление легкой. Я пошла в суд по семейным делам и представила судье мои характеристики от мисс Марвы, детского врача и пастора «Агнца Божия», где положительно оценивались мой характер и педагогические способности. Судья выразил беспокойство по поводу отсутствия у меня работы и посоветовал немедленно что-нибудь себе подыскать, а кроме того, предупредил, что нас иногда будут посещать представители социальной службы.

Когда слушание было закончено, секретарь суда попросил меня выписать чек на семьдесят пять долларов, что я и сделала фиолетовой гелевой ручкой с блестками, которую отыскала на дне сумки. Мне выдали папку с копиями ходатайств и информационными бланками, которые я заполнила, а также свидетельством об опекунстве. Я чувствовала себя так, будто только что купила Каррингтон и получила чек на покупку.

Я вышла из здания суда и заметила ожидавшую меня перед лестницей Люси с Каррингтон в прогулочной коляске. Первый раз за долгие дни я рассмеялась, увидев, как Каррингтон сжимает в своих пухлых ручках плакат из картона с надписью, сделанной Люси: «Собственность Либерти Джонс».

Глава 12

«Летайте с "ТексУэст"!

Хотите хорошо оплачиваемую работу с людьми высоко над землей? Путешествуйте, учитесь, расширяйте свой кругозор, работая в "ТексУэст", самой бурно развивающейся в стране авиакомпании местного сообщения. Будьте готовы переехать в населенные пункты по месту расположения наших представительств: в Калифорнию, Юту, Нью-Мексико, Аризону, Техас. Наличие аттестата об окончании средней школы обязательно. Требования к росту претендентов: строго от 5 футов до 5 футов 8 дюймов. Приглашаем посетить нас в день открытых дверей, где вы сможете узнать подробнее о захватывающих перспективах, открывающихся перед вами в компании "ТексУэст"».

Я всегда ненавидела летать на самолете. В сущности, полеты – это оскорбление природы. Люди созданы, чтобы ходить по земле. Я отложила газету с объявлениями и посмотрела на Каррингтон. Та сидела на высоком стульчике и старательно засовывала себе в рот длинные, как шнурки, макаронины. Большую часть ее волос я собрала на макушке и обвязала большим красным бантом. Из одежды на ней был только памперс. Мы с ней пришли к выводу, что процедура мытья после обеда значительно упрощается, если Каррингтон ест топлес.

Она ответила мне серьезным взглядом. Ее рот и подбородок были перемазаны апельсиновым соусом для спагетти.

– Как ты смотришь на переезд в Орегон? – спросила я ее. Маленькое личико Каррингтон просияло в широкой улыбке, открывшей реденькие белые зубки.

– Идет.

Это было ее последнее любимое словечко после «не выйдет».

– Ты будешь ждать меня в садике, – продолжала я, – пока я в самолете подаю избалованным бизнесменам бутылочки «Джека Дэниелса». Как тебе такое дело?

– Идет.

Каррингтон тщательно выковыривала из макарон кусочки вареной морковки, которую я тайком порезала в ее соус. Отделив от макаронины все, что имело питательную ценность, она сунула кончик себе в рот и всосала ее.

– Прекрати выбирать овощи, – сказала я, – не то приготовлю тебе брокколи.

– Не выйдет, – ответила Каррингтон с набитым спагетти ртом, и я рассмеялась.

Я тщательно изучала все объявления о работе, которую могла бы получить девочка с аттестатом об окончании средней школы и без опыта. Пока выходило, что я гожусь на место кассирши в «Куик-стоп», оператора ассенизационного оборудования, нянечки, уборщицы в клининговой фирме «Хэппи хелперс» или специалиста по уходу за кошками в ветлечебнице. Платили в этих местах известно сколько – почти ничего. Меньше всего мне хотелось работать нянечкой, поскольку тогда пришлось бы заботиться о чужих детях, а не о Каррингтон.

И вот я сидела перед разложенными на столе в виде газетных страниц своими ограниченными возможностями. Я чувствовала себя ничтожной и беспомощной, но смиряться с этим не собиралась. Мне требовалась работа, где можно было бы продержаться какое-то время: ведь если постоянно скакать с места на место, ни мне, ни Каррингтон, от этого пользы не будет. А в магазине «Куик-стоп», как я подозревала, на большое повышение по службе рассчитывать не приходилось.

Заметив, что Каррингтон выкладывает кусочки морковки на разложенный перед ней лист, я пробормотала:

– Прекрати, Каррингтон. – Я убрала от нее газету и собралась уже было скомкать страницу, как на глаза мне попалось заляпанное апельсиновым соусом объявление сбоку:

«Карьера меньше чем за год!

Косметолог с хорошим образованием всегда в цене. Каждый день миллионы людей обращаются к своим любимым стилистам, чтобы сделать прическу, химическую завивку, окраску волос, а также за прочими косметическими услугами. Знание и умение, приобретенные в академии косметологии восточного Хьюстона, станут для вас стартовой площадкой на пути к успешной карьере в любой избранной вами области косметологии. Обращайтесь в академию косметологии, и ваше будущее не за горами.

Абитуриентам, соответствующим указанным требованиям, возможно предоставление материальной помощи».

На стоянке жилых трейлеров то и дело слышишь слово «работа». Обитатели ранчо Блубоннет постоянно то теряли работу, то ее искали, то отлынивали от нее, и постоянно кто-то кого-то все время пилил, заставляя устроиться куда-нибудь, но никто на моей памяти еще не сделал карьеру.

Я так страстно мечтала получить диплом косметолога, что не выразить словами. Чем больше находилось для меня подходящих вакансий, тем больше мне хотелось учиться. Мне казалось, что у меня для профессии стилиста по прическам подходящий характер, и я знала, что у меня есть необходимый для этой работы внутренний импульс. Словом, у меня было все, кроме денег.

Подавать заявление было бессмысленно. Однако на свои руки, стряхивающие с газеты морковь и рвущие на части объявление, я смотрела как на чужие.


Директор академии, миссис Мария Васкес, сидела за дубовым овально-изогнутым столом в кабинете со светлыми стенами цвета морской волны. На стенах на одинаковом расстоянии друг от друга висели фотографии красивых женщин в металлических рамках. В административные помещения проникал запах из салона-парикмахерской и мастерских – смесь лака для волос, шампуня и химикатов. Запах салона красоты. Мне он нравился.

Обнаружив, что директор латиноамериканка, я удивилась про себя. Это была тонкая женщина с колорированными волосами, угловатыми плечами и строгим, резко очерченным лицом.

Она объяснила, что мое заявление в академию принято, но материальную помощь они могут предоставлять каждый семестр лишь ограниченному числу студентов и этот лимит исчерпан. И если я не могу позволить себе учиться без стипендии, то не соглашусь ли я записаться в лист ожидания на будущий год и тогда снова подать заявление?

– Да, мэм, – согласилась я. Мое лицо застыло от разочарования, в моей улыбке появилась тонкая трещина. Я тут же строго отчитала себя. Лист ожидания – это не конец света. Ведь мне есть чем занять это время.

У миссис Васкес были добрые глаза. Она пообещала позвонить, когда придет время заполнить новое заявление, и сказала, что надеется снова меня увидеть.

По пути домой, на ранчо Блубоннет, я представила себя в зеленой робе уборщиц из «Хэппи хелперс». Ничего страшного, все не так уж плохо, утешала себя я. Убираться в чужих домах всегда легче, чем у себя. Я буду стараться. Я буду самой усердной уборщицей на свете.

Так, разговаривая сама с собой, я ехала, не замечая куда. Моя голова была так занята всякими мыслями, что я, вместо того чтобы выбрать короткий путь, поехала по длинному маршрут, и оказалась на дороге, пролегавшей мимо кладбища. Я сбросила скорость и свернула на подъездную дорожку к кладбищенской конторе. Припарковав машину, я побрела по гранитно-мраморному саду из памятников, которые, казалось, вырастали из земли.

Мамина могила была самой свежей – по-спартански строгий холмик земли нарушал аккуратные коридоры травы. Я встала перед могилой, желая как-то осознать, что это действительно случилось. Мне с трудом верилось, что тело моей матери покоится там, в этом гробу Моне с синей шелковой подушкой и покрывалом в тон. От этой мысли у меня начинался приступ клаустрофобии. Я потянула за застегнутый воротничок своей блузки и промокнула рукавом влажный лоб.

Паника улеглась, когда мой взгляд упал на крупное желтое пятно возле бронзовой таблички. Обойдя могилу, я приблизилась, чтобы посмотреть, что это. Цветы стояли в бронзовой вазе, вкопанной в землю до самых краев. Я видела такие в каталоге в похоронном бюро у мистера Фергусона, но стоили они по триста пятьдесят долларов каждая, а потому о том, чтобы купить такую, я даже и не думала. Как бы ни был добр мистер Фергусон, вряд ли он сделал бы такое щедрое дополнение, тем более не сказав мне ни слова.

Я вытащила из букета желтых роз один цветок – с его стебля капала вода – и поднесла его к лицу. Дневной зной усиливал аромат, и полураспустившийся бутон источал дивное благоухание. Многие виды желтых роз вообще не пахнут, но этот, уж не знаю, что это был за сорт, имел сильный, почти ананасный запах.

Ногтем большого пальца я оторвала шипы и направилась в кладбищенскую контору. За столом справок сидела женщина средних лет с рыжевато-каштановыми волосами, уложенными в прическу в виде шлема. Я спросила у нее, кто оставил вазу на могиле моей матери, но она ответила, что не вправе раскрывать эту информацию, она конфиденциальна.

– Но это же моя мать, – сказала я скорее в замешательстве, чем в раздражении. – Разве так можно?.. Ставить что-то на чужую могилу?

– Вы хотите, чтобы мы убрали вазу с могилы?

– Да нет... – Я хотела, чтобы бронзовая ваза осталась там, где стоит. Были б у меня деньги, я и сама бы ее купила. – Просто я хочу знать, кто ее поставил.

– Я не могу вам сказать. – После минуты или двух пререканий женщина на ресепшене уступила, согласившись назвать имя флориста, доставившего розы. Цветы были присланы из хьюстонского магазина под названием «Флауэр-пауэр».

Последующие два дня у меня ушли на всякие неотложные дела, на составление заявления в «Хэппи хелперс» и собеседование. Время позвонить в фирму, занимавшуюся доставкой цветов, нашлось лишь к концу недели. Ответившая на звонок девушка сказала: «Подождите, пожалуйста, не вешайте трубку», – и не успела я слово сказать, как в ухо мне уже проникновенно вполголоса напевал Хэнк Уильяме «Мне не нравится такая жизнь».

Я сидела на крышке унитаза, слегка прижимая к рту трубку, и следила за Каррингтон, которая плескалась в ванне. Она сосредоточенно перелила воду из пластмассового стаканчика в другой, после чего добавила туда жидкого мыла и размешала его пальцем.

– Каррингтон, что ты делаешь? – спросила я.

– Готовлю одну вещь.

– Какую вещь?

Она вылила смесь себе на живот и потерла его.

– Человечий полироль.

– Смой... – начала я, но в трубке послышался голос девушки:

– «Флауэр-пауэр», чем могу помочь?

Объяснив ситуацию, я спросила, не может ли она сказать, кто прислал желтые розы на могилу моей матери. Как и ожидалось, она ответила, что не имеет права разглашать имя заказчика.

– Я вижу по компьютеру, что у нас заказ отсылать такой букет на кладбище каждую неделю.

– Что? – слабеющим голосом переспросила я. – Двенадцать желтых роз каждую неделю?

– Да, так тут у меня обозначено.

– И как долго?

– Конечная дата не указана. Пока отсылать.

Челюсть у меня так и отвисла, словно на шарнирах.

– И вы никак не можете мне сказать...

– Нет, – твердо отчеканила девушка. – Я могу еще чем-нибудь вам помочь?

– Нет, наверное. Я... – Прежде чем я успела сказать «спасибо» или «до свидания», где-то в глубине у нее раздался следующий телефонный звонок, и девушка отключилась.

Я перебирала в уме всех, кто мог бы это устроить. Ни у кого из тех, кого я знала, денег не было. Розы приходили из маминой тайной жизни, из прошлого, о котором она мне не рассказывала.

Хмурясь, я взяла сложенное полотенце и встряхнула его.

– Вставай, Каррингтон. Пора вылезать.

Она, заворчав, с неохотой подчинилась. Я вытащила ее из ванны и вытерла. Ее колени с ямочками и округлый животик, как у всех здоровых детей, радовали глаз. «У нее нет никаких изъянов», – подумала я.

У нас с ней была такая игра – после того как Каррингтон вытрется, мы делали палатку из полотенца. Я натянула его над нашими головами, и мы обе захихикали под влажной махровой простыней, целуя друг друга в носы.

Нашу игру прервал телефонный звонок, и я поспешно завернула Каррингтон в полотенце.

Я нажала кнопку.

– Алло?

– Либерти Джонс?

– Да?

– Это Мария Васкес.

Поскольку услышать ее я ожидала меньше всего, я на какое-то время лишилась дара речи. Она мягко заполнила паузу:

– Из академии косметологии...

– Да. Да, простите, я... Как поживаете, миссис Васкес?

– Спасибо, хорошо, Либерти. У меня для вас приятные новости, если у вас еще не пропала охота учиться в академии.

– Нет, не пропала, – с трудом прошептала я, потому что радостное волнение сдавило мне горло.

– Так вышло, что у нас появилось еще одно место с годовой стипендией. Все документы на получение финансовой помощи у меня готовы. Если хотите, могу отправить их вам по почте, а хотите, подъезжайте в офис и заберите их сами.

Я зажмурилась и с такой силой сжала телефонную трубку, что просто удивительно, как она не треснула у меня в руке. Я чувствовала, как Каррингтон шарит рукой по моему лицу, теребя ресницы.

– Спасибо. Спасибо. Я сама завтра заеду. Спасибо вам!

В трубке послышался смешок.

– На здоровье, Либерти. Мы рады, что вы станете участницей нашей социальной программы.

Повесив трубку, я обняла Каррингтон и закричала:

– Меня приняли! Приняли!

Каррингтон стала извиваться в моих объятиях и радостно завизжала, разделяя мое возбуждение, хотя не понимала его причины.

– Я буду учиться, я стану стилистом по прическам. Мне не придется работать уборщицей в «Хэппи хелперс». Просто не верится. Ох, малыш, нам с тобой улыбнулась удача.

Я и не ждала, что все будет легко. Но когда делаешь то, что нравится, а не то, что нужно, через силу, даже тяжелый труд не так обременителен.

Есть такая поговорка: «Шкуру со своего оленя всегда снимай сам». Оленем, шкуру которого мне предстояло снять, была учеба на курсах. Я никогда не чувствовала себя такой умной, какой меня считала мама, но я думала, что, если чего-то очень захочу, я найду способ заставить свои мозги работать.

Большинство, уверена, полагают, что учиться на курсах косметологов – делать нечего, ерунда. Однако прежде чем тебе дадут в руки ножницы, многое нужно постичь.

В учебном плане есть такие предметы, как «Стерилизация инструментов», который нельзя освоить без лабораторной практики, и теоретические курсы... «Химическая обработка волос», где мы изучали разные приемы, материалы и инструменты, используемые для перманентных завивок и распрямления волос... а еще был предмет «Окрашивание волос», куда входило изучение анатомии, физиологии, химии, техники, спецэффектов и решение различных проблем с волосами. И все это только начало. Просматривая буклет, я поняла, почему для получения диплома нужно учиться девять месяцев.

В конце концов я согласилась работать неполный день в ломбарде. Я появлялась там по вечерам и в выходные, а Каррингтон на это время оставляла в садике. Мы с ней жили буквально впроголодь, питаясь арахисовым маслом, белым хлебом, разогреваемыми в микроволновке бурритос, супами с вермишелью и уцененными овощами и фруктами из помятых консервных банок. Одежду и обувь мы покупали в комиссионных магазинах. Каррингтон еще не исполнилось пяти лет, и мы поэтому пока могли получать оказываемую женщинам и детям помощь по федеральной программе, которая предусматривала вакцинацию. Однако медицинской страховки у нас не было, а значит, мы не могли позволить себе заболеть. Я разбавляла фруктовый сок Каррингтон и драила ей зубы, как маньячка: дупла в зубах были недопустимы. Каждый подозрительный стук под обшарпанным капотом нашей машины грозил появлением дорогостоящей проблемы. Каждый счет за коммунальные услуги скрупулезно проверялся, каждаятаинственная надбавка из телефонной компании уточнялась по телефону.

Бедность не дает покоя.

Семья Рейзов оказывала нам существенную поддержку. Они позволяли мне брать Каррингтон с собой в ломбард, где она, пока я работала, сидела в уголке со своими альбомами для раскрашивания, пластмассовыми фигурками животных и игрой-шнуровкой. Они нас часто приглашали на обед, и мама Люси обязательно что-нибудь давала нам с собой. Миссис Рейз я боготворила. У нее на каждый случай находилась какая-нибудь португальская пословица, как, например, «Свиней красотой не накормишь» (ее критика в адрес красивого, но бестолкового бойфренда Люси, Мэтта).

С Люси мы теперь редко виделись. Она собиралась в это время поступать в колледж с двухгодичным курсом и встречалась с парнем, с которым познакомилась на уроке ботаники. Время от времени, перед тем как пойти куда-нибудь поесть, Люси с Мэттом заглядывали в ломбард, и мы несколько минут болтали через стойку. Нельзя сказать, что я совсем не завидовала Люси. У нее были любящая семья, бойфренд, деньги, нормальная жизнь с хорошими перспективами. А у меня семьи не было, я постоянно чувствовала себя усталой, мне приходилось считать каждое пенни, и далее если бы я и хотела найти себе парня, вряд ли могла привлечь кого-нибудь, всюду появляясь с коляской. Пакет с подгузниками двадцатилетних мужчин не заводит.

Однако когда рядом была Каррингтон, все это теряло свое значение. Всякий раз, как я приходила за ней в садик или к мисс Марве, а она бежала мне навстречу, раскинув руки, жизнь не могла быть прекраснее. Каррингтон начала схватывать все новые и новые слова. Она делала это быстрее, чем проповедник по телевизору раздает благословения, и мы все время болтали. Мы по-прежнему по ночам спали вместе, переплетя ноги, а Каррингтон без умолку рассказывала о друзьях в саду, о том, что у кого-то рисунок – «одни каляки-маляки», и отчитывалась, кто был за маму, когда они играли в дочки-матери в перерыве между занятиями.

– У тебя ноги колючие, – пожаловалась она как-то раз. – А я люблю, когда они гладкие.

Мне стало смешно. Я была совершенно вымотана, волновалась из-за предстоявшего мне на следующий день экзамена, у меня на счете оставалось что-то около десяти долларов, а тут еще приходилось выслушивать критику от ребенка по поводу моих гигиенических недоработок.

– Одно из преимуществ отсутствия бойфренда, Каррингтон, в том, что несколько дней можно не брить ноги.

– Как это?

– А так: придется тебе потерпеть, – ответила я.

– Ладно. – Она поглубже зарылась в подушку. – Либерти?

– Что?

– А когда у тебя будет бойфренд?

– Не знаю, малыш. Может, и не скоро.

– А может, если ты побреешь ноги, он у тебя появится?

Я прыснула со смеху:

– Хорошая мысль. Спи давай.


Зимой Каррингтон подхватила простуду, которая никак не проходила и в конце концов перешла в сухой кашель, сотрясавший ее, казалось, до самых костей. Мы выпили целый пузырек микстуры из тех, что отпускаются без рецепта, и все без толку. Однажды ночью я проснулась от звуков, напоминавших собачий лай, и поняла: горло у Каррингтон распухло так, что она вот-вот задохнется. Охваченная ужасом, какого я раньше никогда не испытывала, я отвезла ее в больницу, где нас приняли без медицинской страховки.

Моей сестре диагностировали круп и принесли пластмассовую дыхательную маску, присоединенную к аппарату-распылителю, который подавал лекарство, превращенное в серовато-белый пар. Напуганная шумом машины, а тем более самой маской, сидевшая у меня на коленях Каррингтон не давала ее на себя надеть и горестно плакала. Никакие мои уговоры и уверения, что это не больно, что ей от этого станет только лучше, не действовали, пока Каррингтон не зашлась в судорогах мучительного кашля.

– Можно, я надену ее на себя? – в отчаянии спросила я у медбрата. – Я только покажу ей, что это не страшно? Прошу вас.

Глядя на меня как на полоумную, мужчина отрицательно покачал головой.

Я повернула воющую сестру к себе лицом.

– Карринггон, послушай меня, Каррингтон. Это вроде игры. Давай представим, будто ты астронавт. Я всего на минуточку надену тебе маску. Ты астронавт... Ну-ка, на какую планету ты хочешь полететь?

– На планету Д-д-дом, – прорыдала она.

После нескольких минут ее слез и моих уговоров мы все же начали играть в астронавтов и играли до тех пор, пока она, по оценке медбрата, не вдохнула достаточное количество вапонефрина.

В холодном мраке ночи я несла сестру обратно в машину. К тому времени она совсем измучилась и спала как мертвая, уронив голову мне на плечо и обхватив меня ногами за талию. Ощущая в своих руках это увесистое, но беззащитное тельце, я испытывала наслаждение.

В машине по пути домой Карринггон спала в своем детском креслице на заднем сиденье, а я всю дорогу ревела, чувствуя свою беспомощность, боль, любовь, облегчение и тревогу.

Чувствуя себя так, как чувствуют себя родители.


Со временем мисс Марва и мистер Фергусон стали проявлять по отношению друг к другу какую-то замысловатую нежность. Два свободных, ничем не обремененных человека, вовсе не собиравшихся влюбляться, тем не менее полюбили. Они как нельзя лучше подходили друг другу: горячий, вспыльчивый нрав мисс Марвы уравновешивался упрямым спокойствием мистера Фергусона.

Мисс Марва всем подряд объявляла, что выходить замуж не намерена. Ей никто не верил. Думаю, дело в конце концов решило то обстоятельство, что Артуру Фергусону явно требовалась женская забота. На манжетах его рубашки вечно не хватало пуговиц. Он нерегулярно питался просто потому, что часто забывал поесть. Случалось, что он ходил в разных носках. Некоторые мужчины просто расцветают, когда рядом с ними есть кто-то, кто мог бы на них немного поворчать, а мисс Марва, в свою очередь, признала, что ей, вероятно, нужен именно тот, на кого можно поворчать.

И вот месяцев через восемь после того, как они начали встречаться, мисс Марва состряпала Артуру Фергусону его любимое блюдо – тушенное в пиве мясо с зеленой фасолью и большую сковороду кукурузного хлеба. Плюс к тому она приготовила на десерт торт «Красный бархат», после которого он – иначе и быть не могло – сделал ей предложение.

Кроткая, словно ягненок, мисс Марва робко сообщила мне эту новость, заявив, что Артур, как видно, использовал какую-то хитрую уловку, чтобы завлечь ее, поскольку такой женщине, как она, имеющей свой бизнес, незачем выходить замуж. Но я-то видела, как она счастлива. Я радовалась, что после стольких жизненных взлетов и падений мисс Марва нашла себе наконец хорошего, достойного мужчину. Они собирались в Лас-Вегас, сказала она, чтобы их поженил Элвис[13], а после посмотреть шоу Уэйна Ньютона и еще, быть может, парней с гиграми. По возвращении мисс Марва намеревалась переехать с ранчо Блубоннет к мистеру Фергусону в его кирпичный дом в городе, который он позволил ей оформить заново сверху донизу.

От четырнадцатифутового прицепа мисс Марвы до ее нового места жительства не было и пяти миль. Однако от нас она отдалялась так далеко, что расстояние это нельзя было измерить обычным способом. Она переселялась в другой мир, приобретала новый статус. Мысль о том, что я не смогу больше, пробежав по улице, заглянуть к ней, расстраивала и приводила меня в уныние.

С переездом мисс Марвы нас с Каррингтон на ранчо Блубоннет уже ничто не удерживало. Старый дом на колесах, в котором мы жили, ничего не стоил, а участок земли, на котором он стоял, был взят в аренду. Сестра на будущий год должна была пойти в подготовительный класс, а потому следовало подыскать квартиру в хорошем школьном округе. Если удачно сдам выпускные экзамены, устроюсь на работу в Хьюстоне, решила я.

Мне хотелось вырваться со стоянки жилых прицепов. Мне хотелось этого даже в большей степени из-за сестры, чем из-за себя. Однако это оборвало бы последнюю связь с мамой. И с Харди.

Мамино отсутствие чувствовалось тогда, когда хотелось поделиться чем-то, что случилось со мной или с Каррингтон. Уже спустя много времени после того, как ее не стало, бывали минуты, когда ребенок, который еще жил во мне, жаждал утешения и тосковал по ней. Но со временем горе изживалось, мама ускользала куда-то все дальше и дальше. И я уже не могла вспомнить звук ее голоса, форму ее передних зубов, цвет кожи. Я тщетно силилась удержать в памяти ее черты, как воду, которая просачивается сквозь пальцы в сложенных чашечкой ладонях.

Без Харди мне было также плохо, хоть и по-другому. Если вдруг какой-нибудь мужчина смотрел на меня с интересом, разговаривал со мной, улыбался, я ловила себя на том, что безрезультатно выискиваю в нем общие черты с Харди. Я не знала, как перестать думать о нем. Надежды у меня не было: я понимала, что никогда больше его не увижу. Но несмотря на это, я тем не менее продолжала каждого мужчину сравнивать с ним и раз за разом убеждаться, что это все не то. Я изводила себя своей любовью, как черный дрозд, воююший со своим отражением в зеркальном стекле.

Почему так устроена жизнь: одни счастливы в любви, а у других только страдания? Почти все мои школьные подруги повыходили замуж. Люси была помолвлена со своим бойфрендом, Мэттом, и заявляла, что не испытывает ровно никаких сомнений. «Как было бы чудесно, – думала я, – иметь рядом кого-то, на кого можно опереться». Стыдно признаться, но я фантазировала, что вот ко мне вернется Харди и скажет, что совершил ошибку, оставив меня, и что все у нас как-нибудь образуется, потому что нет ничего такого, из-за чего стоило бы жить вдали друг от друга.

Если один из вариантов моего будущего – одиночество, то каков тогда другой? Удовлетвориться посредственностью и попытаться жить счастливо с ней? Но насколько справедливо это будет по отношению к человеку, с которым ты согласилась жить? Должен найтись какой-то мужчина, который сумел бы помочь мне забыть Харди. Я должна найти такого человека не только ради себя, но и ради младшей сестры. Каррингтон в жизни не хватало мужской руки. До настоящего времени у нее были только мама, мисс Марва и я. Я не психолог, но знала, что отец или человек, исполняющий роль отца, оказывает большое влияние на воспитание ребенка. Неизвестно, что стало бы со мной, доведись мне прожить со своим отцом подольше.

Правда заключалась в том, что в мужском обществе я чувствовала себя неуютно. Мужчины представлялись мне некими чужеродными существами, с их тяжелыми рукопожатиями, пристрастием к красным спортивным машинам и механизмам, а также с их притворной неспособностью повесить новый рулон туалетной бумаги, если старый закончился. Я завидовала девчонкам, которые понимали мужчин и чувствовали себя рядом с ними непринужденно.

Я поняла, что не найду мужчину, пока не буду готова подвергнуть себя риску быть отвергнутой, обманутой и остаться с разбитым сердцем, чего не избежать, когда человек тебе небезразличен. Когда-нибудь, дала я себе слово, я буду готова к такому риску.

Глава 13

Для миссис Васкес, по ее признанию, мой успех (и теорию, и практику я сдала почти на отлично) не стал неожиданностью. Просияв, она сжала мое лицо своими крепкими узкими ладонями, словно я была ее любимой дочерью.

– Мои поздравления, Либерти. Вы очень прилежно трудились. Можете гордиться собой.

– Спасибо. – У меня дух захватило от восторга. Успешная сдача экзаменов чрезвычайно укрепила мою уверенность в себе. Теперь мне казалось, я все могу. Как говаривала мама Люси, сумеешь смастерить одну корзину – смастеришь и сотню.

Директор академии жестом пригласила меня сесть.

– Какие у вас планы? Хотите устроиться куда-нибудь на стажировку или, может, арендовать место?

Арендовать место было все равно что открыть собственный бизнес: сняв какой-нибудь угол в салоне красоты, надо каждый месяц за него платить. Перспектива негарантированного дохода меня нисколько не прельщала.

– Я склоняюсь к мысли о стажировке, – ответила я. – Мне стабильный заработок предпочтительнее... нам с младшей сестрой...

– Конечно-конечно, – остановила меня она, прежде чем я пустилась в объяснения. – Думаю, молодая женщина с вашими умениями и внешними данными сможет получить хорошее место в элитном салоне.

Непривычная к похвалам, я улыбнулась и неловко пожала плечами.

– А что, внешность в этом деле играет какую-то роль?

– У большинства салонов высшей категории есть определенный имидж, который они поддерживают. Если окажется, что вы соответствуете их критериям, вам повезло. – Под ее задумчивым пристальным взглядом я смущенно вытянулась на стуле в струнку. Благодаря тому, что студенты-косметологи постоянно практиковались, используя в качестве модели друг друга, у меня были отличный маникюр и педикюр, ухоженная кожа и прекрасный цвет волос. Никогда еще я не выглядела так безупречно. Мои темные волосы были искусно колорированы карамельными и медовыми оттенками, а кожа после, наверное, тысячи процедур по уходу за лицом буквально сияла чистотой, так что даже не было необходимости пользоваться тональным кремом. Я походила на одну из экзотических подружек Барби, свежую и блестящую в прозрачной пластмассовой упаковке с огненно-розовой этикеткой.

– Есть один суперэксклюзивный салон в районе торгового центра «Галерея», – продолжала миссис Васкес. – Салон «Уан»... Вы слышали о таком когда-нибудь? Да? Так вот я хорошо знакома с его менеджером. Если вас это интересует, я могу порекомендовать вас ей.

– Правда? – Я не решалась поверить в удачу. – О, миссис Васкес, не знаю, как вас и благодарить.

– Только у них очень специфические требования, – предупредила она. – Существует вероятность не пройти первое собеседование. Но... – Она сделала паузу и с любопытством посмотрела на меня. – Что-то мне подсказывает, что у вас все получится, Либерти.


Хьюстон на карте штата напоминает падшую женщину, раскинувшую на постели свои длинные ноги после ночи греха. Большие проблемы и большие удовольствия – в этом весь Хьюстон. В штате, население которого славится своим дружелюбием, хьюстонцы – самые симпатичные из всех до тех пор, пока вы не касаетесь их частной собственности. К частной собственности, то есть земле, они относятся очень трепетно.

Будучи единственным большим городом в Америке, не имеющим сколько-нибудь нормального кодекса застройки, Хьюстон являет собой пример непрерывного эксперимента по влиянию на обустройство города никому не подконтрольных рыночных сил. Тут вы увидите стриптиз-клубы и секс-шопы, невинно притулившиеся возле благопристойных офисных зданий; многоквартирные дома, мелких ремесленников в будках и так называемые дома-дробовики – узкие вытянутые жилища в один этаж с расположенными одна за другой комнатами, – соседствующие с бетонными площадями, усеянными зеркальными небоскребами. И все это потому, что хьюстонцы всегда предпочитали иметь землю в реальной собственности, то есть распоряжаться ею по своему усмотрению, не доверяя правительству решать за них, как и что обустраивать. И пусть в результате то тут, то там, подобно мескитовым деревьям, буйно разрастается разный нежелательный бизнес – они с радостью готовы платить за свою свободу.

Новые деньги в Хьюстоне ничуть не хуже старых. Не важно, кто ты и откуда: можешь заплатить за билет на танцпол – танцуй на здоровье. Здесь ходят легенды о прославленных хозяйках светских салонов, которые выбились почти из низов. Одна из них – дочь торговца мебелью, а другая начинала как организатор вечеринок. Если у вас есть деньги и вы любите, чтобы все было скромно, но со вкусом, вас примут как своего в Далласе. Если же у вас есть деньги, и вы любите швырять их направо и налево, точно приманку для огненных муравьев, то ваше место в Хьюстоне.

На первый взгляд город выглядит сонным, там люди медленно разговаривают, медленно двигаются. Там почти всегда такая жара, что просто нет сил шевелиться. Однако именно в скупости движений сила Хьюстона. Это как хорошая ловля окуня. Город питается энергией. На фоне неба видно, как здания тянутся вверх, будто намерены расти еще выше.

Я нашла нам с Каррингтон квартиру внутри кольцевой дороги-610, недалеко от салона «Уан», места моей работы. Люди, живущие в пределах кольцевой дороги-610, снискали среди остальных репутацию каких-то космополитов, тех, кто может иногда посмотреть кино не для всех или выпить латте. За пределами кольцевой дороги на тех, кто пьет латте, косятся с подозрением, усматривая в этом возможное свидетельство симпатии либералам.

Наша квартира располагалась в неновом жилом комплексе с плавательным бассейном и беговой дорожкой.

– Мы теперь богатые? – с изумлением и восторгом спросила Каррингтон, потрясенная размерами главного здания и тем, что мы поднимаемся в квартиру на лифте.

Мой заработок ученицы салона «Уан» составлял около восемнадцати тысяч долларов в год. После выплаты налогов и оплаты квартиры, стоившей мне пятьсот долларов в месяц, от этих денег оставалось всего ничего, тем более что стоимость жизни в этом городе была несравненно выше, чем в Уэлкоме. Но через год меня ожидало повышение до младшего стилиста по прическам, а моя зарплата должна была подскочить аж до двадцати с лишним тысяч.

Впервые в жизни я видела перед собой перспективы. У меня были диплом, профессия, работа и возможность сделать карьеру. А еще у меня была квартира площадью в шестьсот четырнадцать квадратных футов с бежевым ковровым покрытием и старая «хонда», которая еще бегала. Но самое главное – я имела бумагу, в которой было прописано, что Каррингтон моя и никто не имеет права ее у меня отнять.

Каррингтон пошла в подготовительный класс. Я купила ей контейнер для завтраков с изображением диснеевской Русалочки и кроссовки с огоньками. В первый учебный день я проводила ее до класса и, глядя на рыдающую, цепляющуюся за меня и умоляющую не покидать ее сестру, сама чуть не расплакалась. Мы отошли с ней в сторонку, подальше от сочувствующего взгляда учительницы, и я, присев перед Каррингтон на корточки, стала вытирать платком ее залитое слезами лицо.

– Маленькая моя, это ненадолго. Всего на несколько часиков. Поиграешь, с ребятами познакомишься...

– Не хочу ни с кем знакомиться!

– Будешь мастерить что-нибудь, рисовать красками и карандашами...

– Не хочу рисовать! – Она спрятала лицо у меня на груди, и звуки ее голоса потонули в моей рубашке. – Хочу с тобой домой.

Я прижала ее маленькую головку к своей влажной от слез блузке.

– Я не домой, малыш. У каждой из нас своя работа, помнишь? Моя – делать людям прически, твоя – ходить в школу.

– Мне моя работа не нравится!

Отстранив ее немного, я вытерла ей рассопливившийся нос.

– Каррингтон, у меня идея. Ну-ка смотри... – Я взяла ее за руку и повернула запястьем кверху. – Я тебя поцелую, и мой поцелуй останется с тобой на весь день. Гляди. – Наклонив голову, я прижала губы к ее бледной коже чуть пониже локтя. На руке остался яркий отпечаток помады. – Вот. Теперь, когда заскучаешь по мне, он тебе напомнит, что я тебя люблю и скоро приду забирать домой.

Каррингтон с сомнением посмотрела на восковой розовый отпечаток, но я с облегчением отметила, что слезы у нее больше не текут.

– Лучше бы поцелуй был красным, – после долгой паузы проговорила она.

– Завтра накрашу губы красной помадой, – пообещала я. Поднявшись, я взяла ее за руку. – Ну, малыш, ступай, познакомься с кем-нибудь и нарисуй мне картинку. Время быстро пролетит, и глазом моргнуть не успеешь.

Каррингтон относилась к школе по-солдатски стойко, как к военной службе. Ритуал прощального поцелуя прижился. Однажды, когда я о нем забыла, мне в салон позвонила учительница и виновато сообщила, что Каррингтон так расстроена, что срывает занятия. В обеденный перерыв я на всех парах понеслась в школу, где в дверях класса встретила свою сестру с распухшими от слез глазами.

Я примчалась взмыленная, запыхавшаяся и раздраженная до предела.

– Каррингтон, что за дела такие? Неужели и дня нельзя прожить без поцелуя на руке?

– Нельзя. – Набычившись, она протянула мне руку. Ее заплаканное лицо выражало упрямство.

Вздохнув, я оставила отпечаток губной помады.

– Ну теперь-то ты будешь себя хорошо вести?

– Буду! – Она, подскочив, вприпрыжку побежала в класс, а я поспешила обратно на работу.

Когда мы ходили с ней куда-нибудь, люди всегда обращали на Каррингтон внимание, вплоть до того, что останавливались, расспрашивали и рассыпались в восхищениях. Все говорили, что она очень красивый ребенок. Никому и в голову никогда не приходило, что я ее родственница. Все думали, я ее нянька, и выдавали что-то вроде: «Как долго вы с ней сидите?» или: «Должно быть, родители очень гордятся ею». Даже медсестра нашего нового педиатра настойчиво просила меня отнести бланки Каррингтон домой и подписать их у кого-нибудь из родителей или опекуна. Когда же я сказала, что я сестра Каррингтон, она восприняла это заявление с нескрываемым скептицизмом. Я понимала, почему наша родственная связь подвергалась сомнению: слишком уж отличались мы друг от друга цветом кожи. Мы смотрелись с ней вместе как коричневая несушка с белым яйцом.

Вскоре после того как Каррингтон исполнилось четыре года, я поняла, чего мне можно ждать от общения с мужчинами. Как выяснилось, ничего хорошего. Одна из стилистов в салоне, Энджи Кин, устроила мне свидание «вслепую» со своим братом Майком. Тот незадолго до этого развелся со своей женой, бывшей однокурсницей, с которой они прожили два года. Майк, по словам Энджи, искал девушку – полную противоположность его жены.

– Чем он занимается? – поинтересовалась я.

– О, дела у Майка идут замечательно. Он один из лучших менеджеров по продажам в «Прайс парадайз». – Энджи со значением посмотрела на меня. – Майк – добытчик.

В лексиконе техасцев любой мужчина со стабильным заработком называется добытчиком, а тех, кто не имеет работы или попросту не хочет работать, всех без исключения называют «бабба»[14]. Истина такова, что добытчики иногда становятся бабба, а вот наоборот случается крайне редко.

Я записала Энджи номер своего телефона с тем, чтобы она передала его брату. Майк позвонил на следующий вечер, и мне понравились его приятный голос и непринужденный смех. Мы с ним договорились пойти в японский ресторан, поскольку я никогда не пробовала японской еды.

– Я согласна на все, кроме сырой рыбы.

– Они ее там так готовят, что тебе понравится.

– Ну ладно. – «Ведь миллионы-то людей едят суши, и ничего, живы да еще всем рассказывают о своем опыте, – подумала я, – а раз так, то и мне тоже можно попробовать». – Когда ты за мной заедешь?

– В восемь.

Я задумалась, смогу ли найти няньку, которая согласилась бы остаться с Каррингтон до полуночи. Я понятия не имела, сколько берут няньки. И как Каррингтон посмотрит на то, чтобы остаться под надзором постороннего человека.

– Отлично, – сказала я. – Попробую найти няньку, и если вдруг возникнут проблемы, тебе перез...

– Няньку, – резко перебил меня Майк. – Для кого это няньку?

– Для моей младшей сестры.

– О! Она ночует у тебя?

Я заколебалась с ответом. – Да.

Ни с кем в салоне «Уан» я не обсуждала свою личную жизнь. Ни одна живая душа, даже Энджи, не знала, что у меня на пожизненном попечении четырехлетний ребенок. И хоть я понимала, что Майка следовало бы поставить об этом в известность сразу же, но дело было в том, что мне уж очень хотелось пойти на свидание. Вся моя жизнь была сосредоточена вокруг ребенка, и казалось, что так будет всегда. А Энджи предупредила, что ее брату девушка с довеском не нужна, он якобы все хочет начать с чистого листа.

– Уточни, что такое «довесок», – попросила я.

– Ты когда-нибудь жила с кем-то может, была помолвлена или замужем?

– Нет.

– Страдаешь каким-либо неизлечимым заболеванием?

– Нет.

– Находилась ли на лечении в реабилитационном центре? Участвовала в программе «Двенадцать шагов»[15]?

– Нет.

– Обвинялась в тяжких преступлениях или прочих судебно наказуемых правонарушениях?

– Нет.

– Лечилась у психиатра?

– Нет.

– Неблагополучная семья?

– Вообще-то у меня нет семьи. Я вроде как сирота. Вот только...

Не успела я сказать о Каррингтон, как Энджи в избытке чувств воскликнула:

– Господи Боже мой, да ты просто идеальный вариант! Ты Майку понравишься.

С формальной точки зрения я не лгала. Но умолчать о чем-то зачастую все равно что солгать, и большая часть людей определенно посчитали бы Каррингтон довеском. И по моему убеждению, оказались бы категорически не правы. Каррингтон не была довеском и не заслуживала того, чтобы ее валили в одну кучу с неизлечимыми болезнями и тяжкими преступлениями. К тому же если я не придиралась к тому, что Майк разведенный, то и ему не следовало бы придираться к тому, что я одна воспитываю сестру.

Первая часть свидания прошла гладко. Майк оказался красивым молодым человеком с густыми светлыми волосами и приятной улыбкой. Мы ужинали в японском ресторане с каким-то непроизносимым названием. Официантка подвела нас к столику, который, к моему удивлению, оказался на уровне моих колен, и мы уселись на подушках, лежавших прямо на полу. Я, к несчастью, надела не самые свои лучшие брюки, потому что лучшие, черные, сдала в чистку. Те, которые пришлось надеть, тоже черные, были мне слишком узки в шагу, в результате, сидя на полу, я испытывала страшный дискомфорт в течение всего ужина: брюки врезались мне в зад. Несмотря на то что суши были изумительно приготовлены, я, закрывая глаза, могла бы поклясться, что ем рыбу прямо из садка. И все же приятно было в субботний вечер ужинать в изысканном ресторане, а не в одной из тех забегаловок, где к меню дают карандаш.

Майку было где-то около двадцати пяти, однако, несмотря на возраст, чувствовалась в нем какая-то инфантильность. К его телу это не имело отношения, нет – он был красив и подтянут. Но уже через пять минут общения с ним я узнала, что он все еще никак не развяжется со своей женой, хотя развод состоялся.

Развод, он сказал, был мучительным, но он обвел свою бывшую вокруг пальца: та думала, что, отвоевав у него собаку, многого добилась, а на самом деле Майк в глубине души никогда эту собаку не любил. Он все рассказывал и рассказывал, как они делили пожитки и, чтобы никто не остался обделенным, даже парные лампы распиливали.

После ужина я предложила Майку зайти ко мне посмотреть фильм, и он согласился. Как только мы добрались до квартиры, у меня будто гора с плеч свалилась. За все время нашей жизни в Хьюстоне я впервые оставила Каррингтон с нянькой и поэтому весь вечер волновалась, думая о ней.

Няньку звали Бриттани. Это была двенадцатилетняя девочка из нашего дома, которую мне посоветовала женщина главного офиса. Бриттани клятвенно заверила меня, что уже много раз оставалась сидеть с местными детишками и если вдруг возникнут какие проблемы, то ее мать всего на два этажа ниже под нами.

Я расплатилась с Бриттани, поинтересовалась, как все прошло, и она ответила, что они с Каррингтон отлично поладили. Они готовили поп-корн, смотрели диснеевский мультик, а потом Каррингтон принимала ванну. Была только одна проблема – уложить Каррингтон в постель.

– Она все время встает, – сказала Бриттани, беспомощно пожимая плечами. – Никак не засыпает. Простите, миссис-мисс...

– Либерти, – подсказала я. – Ничего страшного, Бриттани. Все хорошо. Надеюсь, в будущем, если понадобится, ты снова нас выручишь.

– Конечно. – Пряча в карман пятнадцать долларов, которые я ей заплатила, Бриттани ушла, небрежно махнув мне через плечо рукой.

В это самое время дверь спальни распахнулась, и в большую комнату влетела Каррингтон в пижаме.

– Либерти! – Она обняла меня за ноги и прижалась, как будто мы с ней не виделись целый год. – Я скучала по тебе. Ты куда ходила? Почему тебя так долго не было? А кто этот дядя с желтыми волосами?

Я бросила быстрый взгляд на Майка. Он хоть и заставил себя улыбнуться, но было ясно, что время для знакомства неподходящее. Его взгляд медленно блуждал по комнате, задержавшись на миг сначала на потертом диване, потом на облупившихся островках на кофейном столике. Меня удивило, что я невольно начинаю занимать оборонительную позицию, а также сознание того, что смотреть на себя его глазами оказывается так неприятно.

Я нагнулась и поцеловала сестренку в волосы.

– Это мой новый друг. Мы собираемся посмотреть видео. А тебе следует быть в постели. И спать. Ступай, Каррингтон.

– Я хочу, чтобы ты легла со мной, – запротестовала она.

– Нет, мне еще не пора спать, спать пора тебе. Иди.

– Но я не устала.

– Это не важно. Иди ложись и закрой глазки.

– Ты подоткнешь мне одеяло?

– Нет.

– Но ведь ты всегда подтыкаешь мне одеяло.

– Каррингтон...

– Ничего, ничего, – сказал Майк. – Иди, Либерти, подоткни ей одеяло, а я пока просмотрю видео.

Я благодарно ему улыбнулась.

– Я только на минуточку. Спасибо, Майк.

Я отвела Каррингтон в спальню и закрыла за собой дверь. Каррингтон, как большинство детей, имея на своей стороне тактическое преимущество, не знала жалости. Обычно, когда что-то бывало не по ней, я, ни минуты не сомневаясь, оставляла ее плакать и орать сколько душе угодно. Но сейчас мы обе знали: я не хочу, чтобы она устраивала сцену перед посторонним человеком.

– Я буду вести себя тихо, если ты разрешишь оставить свет, – начала она торговаться.

Я уложила ее в постель, укрыла до подбородка одеялом и дала книжку с картинками, которую взяла с ночного столика.

– Хорошо. Лежи в постели и... я не шучу, Каррингтон... чтобы я ни звука от тебя не слышала.

Она раскрыла книгу.

– Я не умею читать сама.

– Ты все слова знаешь. Мы с тобой сто раз читали эту сказку. Лежи и будь хорошей девочкой. А не то пеняй на себя.

– Что значит «пеняй на себя»?

Я грозно на нее посмотрела:

– Четыре слова, Каррингтон. Угомонись и лежи смирно.

– Ладно. – Она умолкла, закрывшись книгой, так что оставались видны только ее маленькие ручки, сжимавшие с обеих сторон обложку.

Я вернулась в гостиную. Майк неподвижно, словно каменный, сидел на диване.

В определенный момент отношений с мужчиной, не важно, встретились вы один раз или сотню, наступает момент, когда безошибочно знаешь, какое место этот человек займет в твоей жизни. Либо ты понимаешь, что этот человек станет важной частью твоего будущего, либо что он только временный гость, который если и исчезнет, сокрушаться не будешь. Я пожалела, что пригласила Майка. Мне захотелось, чтобы он поскорее ушел, и тогда можно было бы помыться и лечь в постель. Я улыбнулась.

– Нашел то, что хотел бы посмотреть? – спросила я.

Он покачал головой, указывая на три взятых напрокат фильма на кофейном столике.

– Я их уже видел. – Он растянул губы в какой-то картонной улыбке. – У тебя просто залежи детских фильмов. Твоя сестра, как видно, часто остается у тебя?

– Она со мной все время. – Я присела рядом. – Я опекунша Каррингтон.

Он казался сбитым с толку.

– Значит, она не уедет отсюда?

– Куда уедет? – переспросила я, и на моем лице, как в зеркале, отразилось его замешательство. – Наши родители умерли.

– О... – Он отвел взгляд в сторону. – Либерти... а она тебе точно сестра, не дочь?

Неужели? Я не ослышалась?

– Хочешь знать, нет ли у меня ребенка, о котором я ненароком подзабыла? – спросила я, скорее потрясенная, чем разгневанная. – Или хочешь спросить, не лгу ли я? Она мне сестра, Майк.

– Извини. Извини. – Его лоб сморщился от досады. А потом он быстро заговорил: – По-моему, вы не очень-то похожи. Но мать ты ей или нет, значения не имеет. Итог-то ведь один, не так ли?

Прежде чем я успела что-то ответить, дверь спальни с шумом распахнулась, и в комнату ворвалась взъерошенная Каррингтон.

– Либерти, у меня кое-что случилось.

Я вскочила с дивана, как с горячей плиты.

– Что? Что случилось?

– Кое-что само проскочило мне в горло без моего разрешения.

Ах что б тебя!

Вокруг моего сердца колючей проволокой обвился страх.

– Что проскочило тебе в горло, Каррингтон?

Ее лицо сморщилось и покраснело.

– Мое пенни на счастье, – ответила она и заплакала.

Пытаясь справиться с паникой и не потерять способности мыслить здраво, я вспомнила побуревшее пенни, которое мы подобрали на обитом ковровым покрытием полу лифта. Каррингтон хранила его в тарелке на нашем ночном столике. Я бросилась к ней и подхватила ее на руки.

– Как тебя угораздило его проглотить? Как эта грязная монетка оказалась у тебя во рту?

– Не знаю, – ревела она. – Я просто положила ее туда, а она взяла и проскочила в горло.

Я как сквозь туман осознавала присутствие Майка, мямлившего что-то вроде, как все не вовремя и, может, он лучше пойдет. Мы не обращали на него никакого внимания.

Я схватила телефон и, не отпуская Каррингтон с колен, набрала номер врача.

– Ты же могла подавиться, – отчитывала я ее. – Каррингтон, не смей никогда больше ничего класть в рот: ни пенни, ни пятицентовые, ни десятицентовые монетки – ничего постороннего. Ты не повредила себе горло? Когда ты ее проглотила, она прошла до самого конца?

Каррингтон, перестав плакать, важно задумалась над моими вопросами.

– Кажется, я чувствую его у себя под грундиной, – ответила она. – Он застрял там.

– Нет такого слова «грундина». – Мой пульс стучал, как отбойный молоток. Оператор на телефоне перевел меня в режим ожидания. Я лихорадочно соображала, может ли проглоченный пенни вызвать отравление металлом. Из чего делают пенни? Из меди? Не засядет ли этот пенни где-нибудь в пищеводе у Каррингтон и не потребуется ли операция по его удалению оттуда? Сколько, интересно, будет стоить такая операция?

Женщина на другом конце провода была возмутительно спокойна, выслушивая описание нашего чрезвычайного случая. Она записала информацию и сказала, что педиатр перезвонит мне через десять минут. Я повесила трубку, продолжая держать Каррингтон на руках, которая сидела у меня на коленях, свесив голые ноги.

К нам приблизился Майк. По выражению его лица я поняла, что этот вечер навсегда останется в его памяти как свидание в аду. Ему так же отчаянно хотелось уйти, как мне – чтобы он ушел.

– Послушай, – неуклюже начал он, – ты классная девчонка, очень милая, но... Мне в жизни такого на данный момент не нужно. Мне нужна девушка без довеска. Видишь ли... я не могу помочь тебе наладить жизнь. У меня своих проблем выше крыши. Возможно, тебе этого не понять.

Я все прекрасно понимала. Майк искал девушку без проблем и без прошлого, ту, о которой с полной уверенностью можно было сказать, что она не совершит ошибок, не разочарует его и не причинит боли.

Позже мне станет жаль его. Ведь я знала, что Майка в его поисках женщины без довеска ждет в жизни множество разочарований. Но в тот момент я не чувствовала ничего, кроме раздражения. Я вспомнила, как в подобных случаях приходил на помощь Харди, как он решительно входил в комнату и брался за дело, я вспомнила, какое невероятное облегчение я испытывала, зная, что он рядом. Но Харди не было. Вместо него возле меня маячил какой-то никчемный мужчина, не удосужившийся даже предложить свою помощь.

– Ничего страшного, – как можно беспечнее отозвалась я. Хотелось швырнуть чем-нибудь в него, как в приблудную собаку, от которой никак не можешь избавиться. – Спасибо за вечер, Майк. Мы сами справимся. Ты не обидишься, если я не пойду провожать тебя до двери...

– Конечно-конечно, – поспешно сказал он. – Конечно.

И с этим испарился.

– Я умру? – с интересом и без особого беспокойства осведомилась Каррингтон.

– Только если я поймаю тебя еще раз с пенни во рту, – ответила я.

Перезвонивший нам педиатр прервал мой бурный поток эмоций:

– Мисс Джонс, как ваша сестра дышит – с присвистом или задыхается?

– Она не задыхается. – Я посмотрела Каррингтон в лицо. – Детка, дай-ка я послушаю, как ты дышишь.

Она с энтузиазмом подчинилась, тут же изо всех сил задышав, как телефонный извращенец в трубку.

– Хрипов не слышно, – сообщила я доктору и снова повернулась к сестре: – Все, Каррингтон, хватит.

В трубке послышался смешок.

– Все в порядке, Каррингтон жить будет. От вас же требуется только одно – последующие пару дней проверять ее стул, чтобы убедиться, что монета вышла. Если вы ее не обнаружите, можно будет сделать рентген, удостовериться, что она нигде не застряла. Но я почти с полной уверенностью могу вам гарантировать, что это пенни вы увидите в горшке.

– Вы можете дать мне стопроцентную гарантию? – не успокаивалась я. – «Почти» мне сегодня не годится.

Врач снова засмеялся:

– Давать стопроцентные гарантии, мисс Джонс, не в моих правилах. Но для вас я сделаю исключение. Даю вам одну большую гарантию того, что в течение сорока восьми часов пенни окажется в горшке.

Следующие два дня мне пришлось ковыряться в унитазе проволочным прутиком, всякий раз как Каррингтон рапортовала о выполнении задачи. И пенни наконец был обнаружен. Не один месяц после этого Каррингтон всем подряд сообщала, что у нее в животе побывал пенни на счастье. Теперь с нами должно случиться что-то очень хорошее, уверяла меня она, дай только срок.

Глава 14

Волосы в Хьюстоне – серьезный бизнес. Я просто диву давалась, сколько же вокруг желающих платить за услуги в салоне «Уан». Особенно большое количество денег и времени тратилось на то, чтобы быть блондинкой, и в салоне «Уан» женским волосам придавали такой цвет, о котором можно только мечтать. Салон славился тем, что там превосходно делали трехцветное колорирование на светлые волосы, и эффект получался такой впечатляющий, что женщины готовы были лететь сюда из других штатов. Лист ожидания был у каждого стилиста, но к стилисту по прическам и совладельцу салона, Зенко, лист ожидания бывал заполнен минимум на три месяца вперед.

Зенко, невысокий, по необыкновенно внушительный мужчина, обладал волнующей грацией танцовщика. Хоть Зенко родился и вырос в Кейти, обучался он в Англии. А когда вернулся, свое имя он утратил, осталась только фамилия, и говорить он стал как самый настоящий англичанин. Его выговор всем нам нравился. Нравился даже тогда, когда Зенко кричал на кого-то из нас в служебных помещениях вдали от клиентов.

А кричал Зенко много и часто. Он был перфекционистом, не говоря уж о том, что он был гением. И уж если что не по его, начинал метать громы и молнии. Но что за бизнес он построил! Его салон признавался салоном года такими журналами, как «Тексас мансли», «Эль» и «Гламур». Сам Зенко промелькнул в документальном фильме об одной знаменитой актрисе. Он распрямлял ее длинные рыжие волосы специальным утюгом, в то время как она давала интервью журналисту. Этот документальный фильм превратил карьеру Зенко, и без того уже процветавшего, в яркий блеск славы, которая выпадает на долю далеко не каждого из стилистов. Теперь он выпускал свою линию парфюмерии, все в блестящих серебряных баночках и бутылочках с крышечками в виде звезды.

Внутри салон «Уан», как мне казалось, напоминал интерьер какого-нибудь английского аристократического особняка: блестящие дубовые полы, антиквариат и расписанные вручную потолки с медальонами. Если клиентка желала кофе, его подавали в тонких фарфоровых чашечках на серебряном подносе. Если она хотела диетическую колу, ее наливали в высокие стаканы с кубиками льда из воды «Эвиан». С обычной клиентурой стилисты работали в одном просторном зале, а для знаменитостей и супербогатых людей было оборудовано несколько отдельных кабинетов. Кроме того, имелось специальное помещение, где мыли голову, там всегда горели свечи и играла классическая музыка.

Меня, как ученицу, в течение года к клиентам с ножницами не подпускали. Я смотрела и училась, выполняла поручения Зенко, подавала клиентам напитки и иногда накладывала на волосы бальзам глубокого воздействия с обертыванием горячим полотенцем и фольгой. А еще делала маникюр и массаж рук некоторым клиентам, пока они ждали Зенко. Интереснее всего было делать педикюр женщинам, вместе проводившим спа-день. Пока они болтали, мы еще с одной педикюршей молча работали над их ногами и слушали последние сплетни.

Сначала женщины, как правило, рассказывали друг другу о том, что в последнее время делали и что еще предстоит с собой сделать, обсуждали, стоит ли пожертвовать улыбкой ради инъекции ботокса в щеки. И затем, недолго поговорив о мужьях, наконец переходили на детей, их школы, друзей, успехи и болезни. Многие дети пользовались услугами психотерапевтов, фиксировавших все, даже незначительные разрушения, вызванные в их душах вседозволенностью – когда они получают то, что хочется и когда хочется. Все это было так далеко от моей жизни, что казалось, мы с ними живем на разных планетах. Но затем следовали более знакомые истории, заставлявшие меня вспомнить Каррингтоп, так что иногда я еле удерживалась от того, чтобы не воскликнуть: «У моей младшей сестры то же самое!» или «Как я вас понимаю!»

Но я держала рот на замке: Зенко строго-настрого запретил нам по своей инициативе заговаривать о своей личной жизни. Клиентов наше мнение не интересует, предупредил он, и друзей они среди нас не ищут. Они пришли в салон «Уан» отвлечься от проблем, расслабиться и получить профессиональное обслуживание.

Мне между тем многое приходилось слышать. Я знала, у кого родственники спорили из-за того, кому из них в первую очередь необходим семейный самолет, кто с кем судился из-за управления трастами и имуществом, чей муж любил пострелять зверей на подготовленной охоте[16] и где можно заказать самые качественные стулья. Я слушала о скандалах и успехах, о самых лучших вечеринках, о наиболее предпочтительных благотворительных акциях и всяких хитросплетениях светской жизни, составляющей основу их существования.

Мне нравились хьюстонские женщины. С чувством юмора и открытые, они всегда интересовались модными новинками. Среди наших клиентов, разумеется, было и несколько важных пожилых матрон, желавших, чтобы им сделали перманент и непременно соорудили на голове халу. Зенко такую прическу терпеть не моги без свидетелей называл ее «канализационный засор». Однако ему никогда и в голову бы не пришло отказать этим женам мультимиллионеров: носившие на пальцах бриллианты величиной с пепельницу, они имели полное право ходить с такой прической, с какой им заблагорассудится.

В салон ходили и мужчины всех форм и размеров. Почти все они хорошо одевались и тщательно следили за волосами, кожей и ногтями. Вопреки приписываемому им имиджу ковбоев техасские мужчины крайне щепетильны во всем, что касается их внешности: все у них отполировано и подстрижено, все под контролем. Вскоре я обзавелась постоянной клиентурой, состоящей из мужчин, которые заглядывали ко мне в обеденный перерыв сделать маникюр, подправить брови или подстричь волосы на шее. Случалось, что некоторые из них пытались со мной флиртовать, в первую очередь те, кто помоложе, но у Зенко в отношении этого были строгие правила. И меня такое положение вещей устраивало. Мне в то время было не до флиртов и не до романов. Мне хотелось только стабильной работы и чаевых.

Две наши девушки, одной из которых была Энджи, умудрялись иметь на стороне богатеньких пожилых любовников – сладких папочек, – с которыми общались в нерабочее время. Отношения держались в тайне, так что Зенко либо ничего не знал, либо делал вид, что не знает. Подобные отношения, в основе которых лежала сделка между состоятельным мужчиной в годах и молодой женщиной, меня не прельщали и в то же время будоражили мое воображение.

В социальной структуре большинства крупных городов существует целый пласт, включающий взаимоотношения сладких папочек и сладких девочек. Эта связь временна по своей природе. Но ее временный характер устраивает обе стороны, а в неписаных правилах этих отношений есть определенная надежность. Отношения обычно начинаются с какого-нибудь пустяка вроде бокала вина, коктейля или приглашения на ужин. Если девушка будет вести себя по-умному, то сможет выманить у папика денежки на какие-то свои нужды, например, на обучение, поездку в отпуск, одежду и даже пластическую операцию. Деньги, по словам Энджи, редко передаются из рук в руки. Наличные напрочь лишают отношения романтического колорита. Когда сладкие папочки делают подарки и оказывают помощь заслуживающей этого молодой женщине, они предпочитают представлять это как своего рода дружбу. Сладкие девочки со своей стороны убеждают себя в том, что хороший бойфренд просто обязан выручать свою девушку, которая в ответ на его щедрость, естественно, должна быть готова отблагодарить его, проводя с ним время.

– А если так случится, что ты не хочешь ложиться с ним в постель, а он только что купил тебе машину? – спросила я Энджи скептически. – Ты вроде как все равно должна, так, что ли? И чем тогда это отличается от...

Заметив, как предостерегающе дернулся ее рот, я прикусила язык.

– Это не только секс, – сказала Энджи натянуто. – Это еще и дружба. И если ты этого не понимаешь, я не собираюсь терять свое время, пытаясь втолковать тебе это.

Я сразу же извинилась, объяснив, что я, мол, приехала из захолустья и потому еще не постигла некоторых тонкостей.

Энджи, смягчившись, меня простила. А потом добавила, что была бы я немного пошустрее, тоже подыскала бы себе щедрого бойфренда. Это помогло бы мне гораздо быстрее достичь намеченных целей.

Но мне ни поездки на Кабу[17] или в Рио, ни дизайнерская одежда и прочие атрибуты роскошной жизни были не нужны. Мне нужно было только одно – выполнить обещания, данные себе и Каррингтон. Мои скромные амбиции исчерпывались добротным жильем и средствами, которых нам хватило бы, чтобы одеться, прокормиться и оплачивать медицинскую страховку, включающую услуги дантиста. Мне не хотелось, чтобы даже малая часть из этого субсидировалась каким-то папиком. Обязательства, предполагаемые подобными отношениями, подарки и секс под соусом дружбы... эта дорога, я знала, не для меня.

Слишком уж много рытвин на пути.

Одной из важных персон салона «Уан» являлся мистер Черчилль Тревис. Если вы когда-нибудь выписывали журнал «Форчун», «Форбс» или другие подобные, вы о нем наверняка что-то знаете. Я же и представления не имела, кто он такой: сфера финансов меня нисколько не интересовала, а «Форбс» я и в руки не брала, разве что нужно было чем-то прихлопнуть муху.

При встрече с Черчиллем прежде всего обращаешь внимание на его голос – такой низкий и скрипучий, что его ощущаешь почти физически, как песок под ногами. Он был невысок, в лучшем случае среднего роста, а когда сутулился, и вовсе казался маленьким. Вот только, если Черчилль Тревис сутулился, все вокруг сутулились тоже. Он был строен, за исключением бочкообразной грудной клетки и рук, способных распрямить подкову. Черчилль был настоящим мужчиной – мог много выпить, не пьянея, метко стрелял, а переговоры вел как джентльмен. Деньги ему доставались тяжело, и он честно платил почти все существующие налоги.

Комфортнее всего Черчилль чувствовал себя в обществе таких же старомодных типов, каким был сам. Он точно знал, что входит в обязанности мужчины, а что должна выполнять женщина. И в кухню заходил лишь затем, чтобы налить себе кофе. Он искренне не понимал мужчин, которые проявляли интерес к фарфоровой посуде, ели пророщенную люцерну или размышляли иногда над женскими проявлениями своей сущности. В Черчилле ничего женского не было, и он ополчился бы на любого, дерзнувшего предположить обратное.

Когда Черчилль впервые появился в салоне «Уан», я только начинала там работать. В один прекрасный день, нарушив чинную атмосферу, по салону прокатилась волна оживления: стилисты переговаривались вполголоса, клиенты крутили головами. Мне удалось мельком его увидеть, когда его вели к Зенко в один из VIP-залов: шапка густых волос стального цвета, темно-серый костюм. Черчилль задержался в дверях, кинул взгляд через весь зал. У него были темные глаза – того карего цвета, когда радужная оболочка почти сливается со зрачками. Это был довольно красивый старикан, однако что-то все же отличало его от других, чувствовалась в нем какая-то эксцентричность.

Наши взгляды встретились. Он неподвижно замер, внимательно разглядывая меня из-под прищуренных век. И тут мной овладело какое-то чудное ощущение, которое почти невозможно объяснить... где-то глубоко в груди, там, куда не проникают слова, возникло приятное удовлетворение, как от удачного обретения. Я ощутила покой и свободу и замерла в ожидании. Я почти чувствовала, как оттаивают мельчайше мышцы у меня на лбу и челюстях. Захотелось улыбнуться ему, но я не успела – Черчилль с Зенко ушел в другой зал.

– Кто это? – спросила я у Энджи, которая стояла рядом.

– Папик высшей категории, – ответила она с благоговением в голосе. – Только не говори, будто ты никогда не слышала о Черчилле Тревисе.

– Я слышала о Тревисах, – сказала я. – Что-то вроде Бассов из Далласа, верно? Такие же богачи?

– Черчилль Тревис в мире капитала – как Элвис в мире музыки, дорогуша. Он не сходит с телеэкранов, все время маячит на Си-эн-эн. Автор книг. Ему принадлежит половина Хьюстона, он владелец яхт, самолетов, поместий...

Даже учитываясклонность Энджи к преувеличению, сказанное произвело на меня впечатление.

– И что самое ценное, он вдовец, – закончила Энджи. – Его жена умерла недавно. Ох, я все-таки найду способ проникнуть в тот зал, где они с Зенко. Я должна познакомиться с ним! Видела, как он только что смотрел на меня!

Ее слова заставили меня смущенно улыбнуться. Я-то думала, он смотрел на меня, а на самом деле на Энджи. Да, пожалуй, так оно и было: ведь это она сексуальная блондинка, которую все мужчины обожают.

– Да, видела, – сказала я. – Ты что, на самом деле за ним пойдешь? А я думала, тебе и с Джорджем хорошо. – Джордж – это сладкий папочка Энджи на тот момент, недавно подаривший ей «кадиллак-эскалейд». Машина была взята напрокат, но Джордж сказал Энджи, что она может ездить на нем сколько пожелает.

– Знаешь, Либерти, умная сладкая девочка никогда не упустит шанса повысить свой статус. – Энджи поспешила к зеркалу, чтобы подправить макияж, заново подвести глаза и подкрасить губы перед встречей с Черчиллем Тревисом.

Я пошла в подсобку и достала щетку, собираясь подмести с пола волосы. Только я принялась за дело, как ко мне подбежал стилист по имени Алан. Он пытался сохранять спокойствие, но глаза у него были круглыми, как серебряные доллары.

– Либерти, – настойчиво обратился он ко мне вполголоса, – Зенко хочет, чтобы ты принесла мистеру Тревису стакан холодного чаю. Крепкого, льда побольше, без лимона, два пакетика заменителя сахара. Голубые пакетики. Подай на подносе. Только ничего не напутай, а не то Зенко нам всем покажет.

Я переполошилась:

– Почему я? Пусть бы Энджи принесла. Он на нее смотрел. Она хочет, точно. Она...

– Он велел, чтобы принесла ты. Сказал: «Темноволосая маленькая девушка». Быстрее же, Либерти. Не забудь: голубые пакетики, голубые.

Я пошла готовить чай в соответствии с полученными указаниями, тщательно все перемешала, чтобы ни одного нерастворенного кристаллика заменителя сахара не осталось. Наполнила стакан до краев самыми симметричными из имевшихся кубиками льда. Когда я приблизилась к VIP-кабинету, пришлось, открывая дверь, удерживать поднос одной рукой. Кубики льда в стакане угрожающе звякнули, и я отчаянно испугалась – не пролилось ли несколько капель.

Изобразив непреклонную улыбку, я вошла в VIР-кабинет. Мистер Тревис сидел в кресле лицом к огромному зеркалу в золотой раме. Зенко описывал возможные вариации настоящей прически мистера Тревиса – стандартной стрижки делового человека. Я сообразила, что Зенко таким образом ненавязчиво намекает мистеру Тревису, что неплохо бы попробовать что-нибудь другое, как-то изменить прическу – быть может, текстурировать и нанести сверху гель, чтобы придать образу некоторую резкость.

Я подавала чай, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание, но эти проницательные темные глаза не отпускали меня. Принимая с подноса стакан, Тревис повернулся в кресле ко мне лицом.

– А вы что скажете? – обратился он ко мне с вопросом. – Нужно ли мне, по-вашему, совершенствовать свой внешний вид?

Обдумывая ответ, я заметила, что его нижние зубы несколько кривоваты. Эта особенность, когда он улыбался, придавала ему сходство со старым свирепым львом, приглашающим львенка поиграть. Глаза излучали тепло. В его лицо с резкими чертами навсегда въелся коричневый загар. Стараясь выдержать его взгляд, я почувствовала, как от восторга в горле у меня образовался маленький комок, который я проглотила.

Я сказала ему правду. Не могла иначе.

– Думаю, черты у вас и так достаточно резкие, – проговорила я. – Еще чуть-чуть, и вас будут бояться.

Зенко побледнел. В этот момент он, без сомнения, решил меня немедленно уволить.

Хохот Тревиса напомнил грохот сотрясаемых в мешке камней.

– Я послушаюсь мнения этой молодой леди, – сказал он Зенко. – Просто уберите полдюйма сверху да подровняйте сзади и с боков. – Он по-прежнему не сводил с меня глаз. – Как вас зовут?

– Либерти Джонс.

– Откуда у вас это имя? Вы из какой области Техаса? Что вы здесь деласте? Моете головы клиентам?

Позже я узнала, что Черчилль имел обыкновение задавать вопросы по два-три сразу, и если какой-то из них забывался, он его повторял.

– Я родилась в округе Либерти, какое-то время жила в Хьюстоне, потом в Уэлкоме. Меня еще не допускают мыть головы, я только что начала здесь работать, я ученица.

– Не допускают мыть головы, – повторил Тревис, приподняв тяжелые брови, как будто услышал какую-то нелепость. – А что тогда, черт побери, делает ученица?

– Я подаю клиентам холодный чай. – Одарив его самой привлекательной улыбкой, на которую только была способна, я собралась уходить.

– Останьтесь, – скомандовал он. – Вы можете потренироваться мыть голову на мне.

В разговор вступил Зенко. Выражение его лица оставалось сверхспокойным, а британский акцент стал еще более выраженным, чем обычно, будто он только что отобедал с Камиллой и Чарлзом.

– Мистер Тревис, эта девушка еще не прошла достаточную подготовку. Она еще не может мыть голову. А у нас между тем имеются стилисты высокой квалификации, которые помогут вам сегодня, и...

– Сколько же нужно учиться, чтобы быть допущенной мыть голову? – скептически спросил Тревис. По нему было видно, что он не привык к отказам, ни к каким и ни от кого. – Вы, мисс Джонс, уж постарайтесь, а я не буду жаловаться.

– Либерти, – поправила я его, возвращаясь. – Я не могу.

– Почему?

– Потому что, если я это сделаю, а вы после этого больше не придете в салон «Уам», все решат, что это я напортачила, а мне этого не надо.

Тревис нахмурился. Мне бы его бояться, но я чувствовала, что между нами началась какая-то игра. Улыбка то и дело возникала на моих губах вопреки всем моим попыткам прогнать ее.

– А что еще вы можете делать, кроме как подавать чай? – задал вопрос Тревис.

– Могу сделать вам маникюр.

Тревис усмехнулся:

– Никогда в жизни не делал маникюр. Не понимаю, зачем он мужчине. Это, черт побери, что-то уж совсем женское.

– У меня многие мужчины делают маникюр. – Я было потянулась к его руке, но заколебалась. А в следующий момент обнаружила, что его рука лежит на моей ладонью вниз. Такую, как у него, крепкую и широкую руку легко вообразить хватающей под уздцы коня или сжимающей рукоять лопаты. Ногти у него были срезаны почти до мяса, а кожа пальцев заскорузла до белизны и растрескалась. Ноготь на одном из больших пальцев оказался искривленным от какой-то давней травмы. Мягко повернув его руку ладонью вверх, я обнаружила, что его ладонь сплошь изрезана сетью линий, при взгляде на которую озадачилась бы любая гадалка. – Здесь есть над чем поработать, мистер Тревис. Особенно над кутикулами.

– Зовите меня Черчилль. – Он произносил свое имя без «и», так что получалось «Черчлль». – Ступайте и принесите свой инструмент.

Раз уж доставлять радость Черчиллю Тревису стало «модус операнди» дня, мне пришлось попросить Энджи подменить меня – подмести пол и сделать педикюр в десять тридцать.

Энджи с удовольствием проткнула бы меня первыми попавшимися под руку ножницами, но, когда я собирала маникюрные принадлежности, она все же не могла удержаться и посоветовала:

– Не болтай много. Наоборот, старайся говорить как можно меньше. Улыбайся, но не во весь рот, как обычно. Дай ему поговорить о себе. Мужчины это любят. Попытайся получить от него визитку. И что бы ни случилось, не упоминай о младшей сестре. Женщины, обремененные ответственностью, отвращают от себя мужчин.

– Энджи, – тихо ответила я, – я не ищу папика. А если б даже искала, он все равно слишком старый для меня.

Энджи покачала головой:

– Дорогая моя, такого понятия, как «слишком старый», не существует. Мне одного взгляда достаточно, чтобы определить: мужчина еще в соку.

– Это меня не интересует, – сказала я. – И его деньги тоже.

Когда волосы Черчилля Тревиса были подстрижены и уложены, я встретилась с ним в другом отдельном кабинете. Мы сидели друг против друга за маникюрным столом под большой лампой дневного света на кронштейне.

– Хорошо вас подстригли, – заметила я, беря его руку и осторожно опуская ее в миску с размягчающим раствором.

– Еще бы! За такие-то деньги, которые берет Зенко. – Тревис растерянно уставился на ряд приборов и цветных пузырьков на маникюрном столе. – Вам нравится у него работать?

– Да, сэр, нравится. Я многому учусь у Зенко. Для меня необыкновенная удача получить такую работу.

Мы разговаривали, а я тем временем обрабатывала его руки, очищая от мертвой кожи, подравнивая и отодвигая кутикулы, подпиливая и полируя его ногти до блеска. Тревис, никогда раньше не подвергавшийся подобной процедуре, следил за процессом с большим интересом.

– Что заставило вас выбрать работу в салоне красоты? – поинтересовался он.

– Когда я была младше, я часто делала подругам прически и макияж. Мне всегда хотелось делать людей красивыми. И нравится, что они после этого начинают лучше себя чувствовать. – Я открыла маленький пузырек, и Тревис взглянул на него с выражением, похожим на страх.

– Вот этого не надо, – твердо сказал он. – Что-то другое делайте, но красить лаком я запрещаю.

– Это не лак, это масло для кутикул. И вам его потребуется много. – Не обращая внимания на опасения, я крошечной кисточкой нанесла масло на его кутикулы. – Забавно, – проговорила я, – у вас руки не бизнесмена. Должно быть, вы что-то еще делаете, не только бумаги по столу передвигаете.

Он пожал плечами:

– Появляется иногда кое-какая работа на ранчо. Много езжу верхом. И время от времени копаюсь в саду, хотя и не так много, как прежде, когда жена была жива. Эта женщина питала страсть к садоводству.

Я растерла крем между ладонями и начала массировать его руку и запястье. Заставить его расслабиться было нелегко, пальцы оставались напряженными.

– Я слышала, она недавно скончалась, – сказала я, взглянув в его грубой лепки лицо, на котором горе оставило свой явственный отпечаток. – Мне жаль.

Тревис слегка кивнул.

– Ава была славной женщиной, – глухо проговорил он. – Лучшей из тех, кого я знал. У нее был рак груди... мы слишком поздно спохватились.

Вопреки строгому запрету Зенко сотрудникам салона обсуждать свою личную жизнь с клиентами я чуть не призналась Черчиллю, что тоже потеряла близкого человека. Но промолчала и заметила лишь:

– Говорят, бывает легче, когда есть время подготовить себя к смерти близкого человека. Но я в это не верю.

– Я тоже. – Рука Черчилля коротко пожала мою. Это произошло так быстро, что я не успела отметить это рукопожатие. Потрясенная, я подняла глаза и встретила безмолвную печаль, отразившуюся на его добром лице. Я почему-то поняла: не важно, что я ему расскажу, а что оставлю при себе, он меня все равно поймет.

Так вышло, что мои отношения с Черчиллем переросли в нечто гораздо более сложное, чем романтическая связь. Если бы в них присутствовала романтика или секс, все было бы гораздо проще и понятнее объяснить, но я Черчилля в этом смысле никогда не интересовала. Будучи привлекательным и безумно богатым вдовцом шестидесяти с небольшим, Черчилль мог выбрать себе любую женщину. Я взяла за обыкновение просматривать упоминания о нем в газетах и журналах. Меня чрезвычайно занимали его фотографии с гламурными светскими женщинами, актрисами, снимающимися в фильмах категории «Б», а иногда даже с иностранными королевскими особами. Черчилль поспевал везде.

Когда он бывал слишком занят и не мог прийти постричься в салон «Уан», он вызывал Зенко к себе на дом. Иногда он заглядывал ко мне подбрить шею, подправить брови или сделать маникюр. Черчилль всегда немного стеснялся делать маникюр. Но после того как я в первый раз подпилила, подрезала, отскребла и увлажнила его руки, да еще до блеска отполировала ему ногти, он остался так доволен их видом и своим самоощущением, что в его расписании, заявил он, кажется, появился еще один пункт, отнимающий время. После некоторых подначек с моей стороны Черчилль признался, что его подругам его маникюр тоже нравится.

Дружеское отношение ко мне Черчилля, наша болтовня за маникюрным столом сделали меня в салоне объектом зависти и восхищения. Я понимала, что говорили о нашей дружбе. Согласно общему представлению, моего общества он искал, разумеется, не для того, чтобы узнать мое мнение о торгах на фондовой бирже. Все, как видно, заключили, что между нами что-то произошло или происходило время от времени, а может, вот-вот должно было произойти. Зенко, без сомнения, думал именно так и обходился со мной с такой любезностью, которой не проявлял ни к кому из своих служащих моего уровня. Он, наверное, решил, что если я и не единственный повод Черчилля посещать салон «Уан», то мое присутствие ему уж точно не во вред.

В конце концов я однажды спросила:

– У вас насчет меня есть планы, Черчилль?

Он поразился.

– Да нет же, черт побери. Вы слишком молоды для меня. Я предпочитаю зрелых женщин. – Пауза. Затем на его лице появилось почти комичное выражение испуга. – Но вы ведь не хотите, правда?

– Нет, не хочу.

Если бы он когда-нибудь предпринял попытку к этому, я точно не знаю, как поступила бы. Я не могла определиться со своим отношением к Черчиллю: мне не хватало опыта общения с мужчинами, чтобы разобраться, что к чему.

– Но тогда я не понимаю, почему вы уделяете мне внимание, – продолжала я, – раз не собираетесь... ну это, сами знаете, о чем я.

– Когда-нибудь я вам скажу почему, – ответил он. – Но не сейчас.

Я восхищалась Черчиллем больше, чем кем-либо из тех людей, которых когда-либо знала. С ним, правда, не всегда было просто. Его настроение могло испортиться за какую-то долю секунды. Спокойным человеком он уж точно не был. Вряд ли в жизни Черчилля наберется много таких минут, когда он чувствовал себя совершенно счастливым. Это во многом из-за того, что ему пришлось потерять двух жен: первую, Джоанну, сразу после рождения их сына... и Аву, с которой они прожили вместе двадцать восемь лет. Черчилль не относился к тем, кто безучастно принимает удары судьбы, и потери любимых людей его больно ранили. Тут я его понимала.

Прошло почти два года, прежде чем я заговорила с Черчиллем о своей матери или о чем-то еще, помимо самых очевидных событий своей прошлой жизни. Черчилль каким-то образом выяснил, когда у меня день рождения, и поручил одной из своих секретарш позвонить мне утром и предупредить, что мы сегодня с ним идем обедать. На мне были простая черная юбка до колена, белая кофточка и серебряный кулон-броненосец. Черчилль появился в полдень в элегантном, сшитом в Англии костюме. И выглядел точь-в-точь как преуспевающий пожилой гангстер из Европы. Он подвел меня к ожидавшему нас у тротуара белому «бентли» с водителем, распахнувшим перед нами заднюю дверь.

Мы приехали в самый модный ресторан, какой я когда-либо видела, с французским декором, белыми скатертями и роскошными картинами на стенах. Меню было заполнено каллиграфической прописью на текстурированной кремовой бумаге, а блюда назывались так замысловато – всякие там рулады да риссоли, разные сложные соусы, – что я терялась в догадках, что заказать. А при виде цен со мной чуть не случился сердечный приступ. Самой дешевой едой в меню оказалась десятидолларовая закуска из одной-единственной креветки, приготовленной уж как-то так особенно, что название этой закуски мне никогда не выговорить. Внизу страницы меню я увидела блюдо, которое, судя по описанию, представляло собой гамбургер с жареным бататом, и, когда увидела цену, чуть не подавилась своей диетической кока-колой.

– Черчилль, – сказала я не веря своим глазам, – здесь в меню стодолларовый гамбургер.

Он нахмурился – не потому, что разделял мое изумление, а потому, что в моем меню были указаны цены. Он пальцем поманил к себе официанта, который тут же рассыпался в извинениях. У меня из рук забрали меню и заменили его другим, таким же, но без цен.

– Почему в моем меню не должно быть цен? – спросила я.

– Потому что ты женщина, – ответил Черчилль, все еще раздосадованный оплошностью официанта. – Я веду тебя обедать, и цены тебя не должны волновать.

– Тот гамбургер стоит сто долларов. – Я все никак не могла успокоиться. – Что же такое можно сделать с гамбургером, чтобы он стал стоить сто долларов?

Выражение на моем лице, казалось, его забавляло.

– Давай спросим.

Тут же был призван к ответу официант. Когда Черчилль спросил его, каким образом готовится гамбургер и что в нем такого особенного, тот объяснил, что все ингредиенты исключительно экологически чистые, в том числе и домашняя пармезановая булочка. Кроме того, в состав входят копченая моцарелла ди буфала, гидропонный маслянолистный салат, очень зрелый помидор и густой соус из чили, выложенные на бургер из органической говядины и фарша эму.

Я услышала слово «эму», и тут меня прорвало.

С моих губ слетел смешок, затем другой, а потом я уже не могла остановиться, из глаз текли слезы, плечи судорожно подрагивали. Я прижала ладонь ко рту, пытаясь успокоиться, но от этого стало только хуже. Я всерьез забеспокоилась. Мне грозило стать всеобщим посмешищем в самом крутом ресторане из тех, где я когда-либо бывала.

Официант тактично ретировался. Я, задыхаясь, предприняла попытку выговорить слова извинения перед Черчиллем, с тревогой наблюдавшим за мной, слегка покачивая головой. Он словно бы говорил: «Ничего, ничего, не извиняйся». Ободрительно положив руку мне на запястье, он слегка сжал его. И это движение меня как-то сразу успокоило. Наконец-то я смогла сделать глубокий вдох, и грудь отпустило.

Я рассказала ему о том, как мы поселились в жилом трейлере в Уэлкоме, о мамином друге, которого звали Флип. У меня все никак не получалось рассказывать побыстрее, так много подробностей всплывало сразу. Черчилль ловил каждое мое слово, в уголках его глаз собрались морщинки, и когда я в конце концов дошла до того эпизода, когда мы отдали тушу эму Кейтсам, он уже смеялся.

Хоть я и не помнила, что заказывала вино, официант принес бутылку «пино нуар». Вино благородно поблескивало в высоких хрустальных бокалах.

– Мне нельзя, – сказала я. – Мне после обеда на работу.

– Тебе не надо на работу.

– Очень даже надо. Ко мне на вторую половину дня записаны клиенты. – Хотя только мысль об этом вызывала во мне ощущение невероятной усталости – мысль не собственно о работе, а о необходимости собраться с силами, чтобы излучать очарование и жизнерадостность, которых ожидают от меня клиенты.

Черчилль извлек из внутреннего кармана пиджака сотовый телефон не больше костяшки домино и набрал номер салона «Уан». Я, раскрыв рот, следила, как он попросил к телефону Зенко и сообщил ему, что я на сегодня беру отгул, после чего поинтересовался, нет ли у него возражений. Если верить Черчиллю, Зенко ответил, что, разумеется, возражений нет и он внесет в график необходимые коррективы. Нет проблем.

Как только Черчилль с самодовольным щелчком захлопнул крышечку телефона, я мрачно проговорила:

– Теперь он мне за это устроит веселую жизнь. Если б позвонил кто-то другой, а не вы, Зенко спросил бы: что у вас вместо головы – не задница ли, часом?

Черчилль улыбнулся. Он получал огромное удовольствие от того, что люди ему не могут слово поперек сказать. Это было одним из его недостатков.

Я проговорила весь обед, поощряемая вопросами с его стороны, его добродушным интересом и бокалом вина, который, сколько бы я ни пила, никогда не оставался пустым. Свобода говорить, рассказывать что угодно сняла с моих плеч тяготивший меня груз, о котором я до сих пор не задумывалась. Я все время старалась двигаться вперед, не зная к себе пощады, при этом испытывая множество эмоций, которым не позволяла одолеть себя, а также много всего другого, о чем молчала. И вот теперь я говорила и никак не могла наговориться. Я порылась в сумочке, отыскала портмоне и достала оттуда школьную фотографию Каррингтон. Она на ней улыбалась во весь рот, демонстрируя недостающий зуб и несимметрично завязанные на голове хвостики.

Черчилль долго разглядывал снимок, даже очки для чтения из кармана достал, чтобы как следует его рассмотреть. Прежде чем что-то сказать, от отпил вина.

– Похоже, этот ребенок вполне счастлив.

– Да, это так. – Я бережно спрятала фото в портмоне.

– Ты молодец, Либерти, – проговорил он. – Правильно сделала, что никому не отдала ее.

– А как же иначе. Она все, что у меня осталось. И я знаю: никто бы не смог позаботиться о ней так, как я. – Я сама удивлялась словам, с такой легкостью слетавшим с моих уст. Оказывается, мне просто необходимо было перед кем-то исповедаться.

Вот как все могло быть, подумала я с болью в сердце. Я получила отдаленное представление о том, какие отношения у нас были бы с папой. Пожилой и умудренный опытом мужчина все понимает, даже то, о чем я не говорила. Все эти годы меня мучило то, что Каррингтон растет без отца. Но я не сознавала в полной мере, как сильно он нужен еще мне самой.

Все еще на взводе от вина, я рассказала Черчиллю о приближавшемся спектакле в школе у Каррингтон, приуроченном ко Дню благодарения. Их класс должен был исполнить две песни. Их для этого разделили на первых колонистов и коренное население Америки. Каррингтон же напрочь отказалась примкнуть как к первой группе, так и ко второй. Она хотела быть девушкой-ковбоем. И так уперлась на своем, что их учительнице, мисс Хансен, пришлось звонить мне домой. Я объяснила Каррингтон, что в 1621 году еще не было девушек-ковбоев. Тогда и Техаса-то не существовало, сказала я. Но моей сестре, как выяснилось, историческая достоверность была до лампочки.

В итоге мисс Хансен была вынуждена позволить Каррингтон нарядиться в костюм девушки-ковбоя и выйти на сцену в самом начале выступления. Она будет нести изображение нашего штата, вырезанное из картона, с надписью «День благодарения в Техасе». На том и порешили.

Черчилль, выслушав эту историю, взревел от хохота, ослиное упрямство моей сестры, видимо, показалось ему достоинством.

– Вы не понимаете, – сказала я ему. – Ведь если это только начало, то что будет, когда она достигнет подросткового возраста, вот уж даст мне тогда прикурить.

– У Авы было два правила в общении с подростками, – сказал Черчилль. – Первое: чем больше пытаешься их контролировать, тем больше они бунтуют. И второе: пока ты нужен им, чтобы возить в магазин, всегда можно прийти к компромиссу.

Я улыбнулась:

– Нужно и мне запомнить эти правила. Ава, верно, была хорошей матерью.

– Во всех отношениях, – решительно проговорил Черчилль. – Никогда не жаловалась, когда ее обижали. В отличие от многих она умела быть счастливой.

Я почувствовала искушение сказать, что многие, если бы имели хорошую семью, большое поместье и достаточное количество денег, тоже были бы счастливы. Но промолчала.

Однако Черчилль, по-видимому, прочитал мои мысли.

– Из всего того, чего вы наслушались на работе, – проговорил он, – вам следовало бы понять, что богатые люди могут быть так же несчастны, как и бедные. Иногда даже в большей степени, чем бедные.

– Я стараюсь пробудить в себе к ним сочувствие, – сухо ответила я. – Но думаю, между настоящими проблемами и надуманными существует большая разница.

– А вот тут вы прямо как Ава, – сказал он. – Она тоже видела эту разницу.

Глава 15

Через четыре года я наконец стала квалифицированным стилистом салона «Уан». В основном я занималась колорированием – это у меня хорошо получалось, окрашивать волосы отдельными прядями и корректировать цвет. Я, как одержимый алхимик, обожала смешивать жидкие и пастообразные составы в многочисленных маленьких чашечках. Мне доставляло удовольствие производить бесчисленные мелкие, но требущих точности расчеты температуры и времени и, сделав аппликацию, получать ожидаемый результат.

Черчилль продолжал приходить к Зенко стричься, но волосы на шее и брови корректировал у меня. Я всегда, когда он изъявлял желание, делала ему маникюр. Всякий раз, как у кого-нибудь из нас находился повод отпраздновать что-либо, мы ходили обедать, а поводы для этого представлялись довольно часто. Оставаясь вдвоем, мы разговаривали обо всем на свете. Я многое узнала о семье Черчилля, и в первую очередь о его четырех детях. Старшего, тридцатилетнего сына от первой жены, Джоанны, звали Гейдж. Остальных трех родила ему вторая супруга, Ава, – Джека, которому теперь исполнилось двадцать пять, Джо, на два года младше, и единственную дочь Хейвен, которая еще училась в колледже. Я узнала, что Гейдж, в три года потеряв мать, стал нелюдимым, замкнутым и недоверчивым, а одна из его бывших подружек сказала, что у него фобия ответственности. Не будучи знакомым с психологическими терминами, Черчилль не понимал, что это означает.

– Это означает, что он не желает обсуждать свои чувства, – пояснила я, – или чувствовать себя уязвимым. Он боится оказаться связанным.

Вид у Черчилля был озадаченный.

– Это не фобия ответственности. Это значит, что он просто мужчина.

Мы говорили и о других его детях. Джек был спортсменом и ловеласом, Джо жить не мог без компьютеров и приключений. Хейвен настояла на том, чтобы учиться в колледже непременно в Новой Англии, и никакие уговоры Черчилля подумать об Университете Раиса в Хьюстоне, об Университете Юты или, Бог ты мой, хотя бы о Техасском сельскохозяйственном университете ни к чему не привели.

Я делилась с Черчиллем последними новостями о Каррингтон и иногда поверяла ему свои сердечные дела. Я рассказала ему о Харди, о том, как его образ всюду преследует меня. Харди был каждым ковбоем в потертых джинсах с небрежными движениями, каждой парой голубых глаз, каждым разбитым пикапом, каждым знойным безоблачным днем.

– А может, – заметил Черчилль, – пора тебе оставить попытки не любить Харди и смириться с тем, что какая-то часть твоего существа всегда будет по нему тосковать. С некоторыми вещами, – сказал он, – нужно просто научиться жить, и все.

– Но ведь нельзя полюбить, не вытравив из души прежнюю любовь.

– Почему же?

– Потому что в таком случае новые отношения подвергаются риску.

Черчилль, по-видимому, позабавленный моими словами, ответил на это, что любые отношения в том или ином смысле подвергаются риску и лучше не подковыривать их с краев.

Я с ним не согласилась. Мне очень хотелось окончательно освободиться от Харди. Но я не знала как. Я все надеялась в один прекрасный день встретить мужчину, такого неотразимого, что не смогу устоять перед ним и рискну полюбить снова. Вот только что-то я очень сомневалась, что такой человек существует.

И Том Хадсон, с которым я познакомилась, пока ждала родительского собрания в коридоре школы Каррингтон, таким человеком, конечно же, не был. Это был разведенный отец двоих детей, этакий большой плюшевый мишка с каштановыми волосами и аккуратно подстриженной каштановой бородкой. Я встречалась с ним уже год, довольствуясь необременительностью наших отношений.

У Тома был гастроном, и мой холодильник всегда был до отказа забит разными деликатесами: французскими и бельгийскими сырами, банками томатно-грушевого чатни, генуэзским песто, спаржевым супом-пюре в бутылках, маринованными перцами в банках и тунисскими зелеными оливками. Мы с Каррингтон буквально объедались всем этим богатством.

Мне очень нравился Том. Я изо всех сил пыталась в него влюбиться. Он был хорошим отцом своим детям, и я ни минуты не сомневалась, что к Каррингтон он относился бы ничуть не хуже. Том был очень положительным, и существовала масса причин его полюбить. Но такое нередко случается – встречаешься с хорошим человеком, который, бесспорно, заслуживает любви, и – вот досада! – страсти между вами не хватает, даже чтобы зажечь маленькую чайную свечку.

Мы занимались любовью по выходным, когда его бывшая жена забирала детей к себе, а я оставляла Каррингтон с нянькой. Секс с ним, к несчастью, оказался не ахти какой. Я никогда не могла кончить, когда Том находился во мне. Все, что я в это время чувствовала, – это слабое давление изнутри, как от вагинального расширителя в гинекологическом кресле, а потому он начинал с того, что пальцами доводил меня до оргазма. Это не всегда срабатывало, хотя, бывало, мне удавалось наконец достичь нескольких долгожданных спазмов. Когда же и это оказывалось мне недоступным и я чувствовала саднящую боль от его растираний, то имитировала оргазм. После этого Том либо мягко наклонял мою голову вниз, пока я не брала у него в рот, либо опускался на меня, и мы совершали это в миссионерской позе. Программа никогда не менялась.

Я приобрела пару книг по сексологии, пытаясь придумать, как поправить дело. Мои смущенные просьбы попробовать пару поз, о которых я узнала из книг, Тома насмешили. Он сказал, что сути это все равно не меняет: бочка А входит в отверстие Б. Но если мне хочется чего-то новенького, сказал он, то он только за.

Убедившись, что Том прав, я пришла в ужас. Я чувствовала себя дурой и просто сгорала со стыда: сколько я ни старалась, но даже в этих причудливых позах, достойных йогов, я не могла кончить. От чего Том наотрез отказался, так это доставить мне оральное удовольствие. Запинаясь, пунцовая от смущения, я попросила его об этом. Признаюсь, никогда в жизни мне не было так стыдно, как тогда, но еще больший стыд я испытала, когда Том извиняющимся тоном ответил, что никогда не любил этого. Это негигиенично, сказал он, да и вообще ему это претит. Если я не обижусь, то он предпочел бы обойтись без этого. Я поспешила заверить его, что нет, конечно же, я не обижусь и не хочу, чтобы он шел против своей природы. Однако с тех пор каждый раз, как мы ложились в постель и он пригибал мою голову вниз, я стала чувствовать некоторое возмущение. Потом, правда, мучилась угрызениями совести: ведь Том был щедр во многих других отношениях. Ерунда, сказала я себе. Есть многое другое, чем можно заниматься в постели. Однако сложившаяся ситуация меня сильно беспокоила. Казалось, я упускаю в жизни что-то очень важное, и однажды утром, до открытия салона, я поделилась своими тревогами с Энджи. Подготовив все необходимое к рабочему дню и почистив инструменты, мы начали наводить марафет.

Я брызгала волосы придающим объем спреем, а Энджи тем временем красила губы блеском. Не помню точно, как я сформулировала вопрос, кажется, спросила что-то вроде того, был ли у нее когда-нибудь бойфренд, отказывавшийся что-то делать в постели.

Наши с Энджи взгляды встретились в зеркале.

– Он не хочет, чтобы ты брала у него в рот?

Все, кто был в зале, оглянулись на нас.

– Нет, это ему нравится, – шепотом ответила я. – Он... это... отказывается делать это мне.

Искусно подведенные брови Энджи взметнулись вверх.

– Не хочет, значит, кушать мексиканскую тортилью, брезгует?

– Ага. Говорит... – я чувствовала, как на моих щеках начинают пламенеть алые флаги, – это негигиенично.

На лице Энджи отразилось возмущение.

– Не более, чем у мужчин! Вот бездарь. Что за эгоист... Либерти, большинству мужчин нравится делать это с женщиной.

– Правда?

– Это их заводит.

– Да? – Приятно слышать. После этого я стала меньше переживать от того, что решилась попросить об этом Тома.

– Дорогая моя, – сказала Энджи, качая головой, – ты должна его бросить.

– Но... но... – В необходимости столь радикальных мер я не была уверена. Никогда и ни с кем я не встречалась так долго, как с ним, и мне нравилось мое надежное положение. Мне вспомнились мамины мимолетные связи. Теперь я ее понимала.

Строить любовные отношения – это все равно что готовить обед из остатков. Некоторые из них, например, мясной рулет или банановый пудинг, немного полежав, становятся только лучше. Но другие, вроде пончиков или пиццы, нужно выбрасывать сразу. Их разогревай не разогревай, ничего путного уже не выйдет: они хороши только свежие. Я ждала, что Том окажется мясным рулетом вместо пиццы.

– Брось его, тебе говорю, ей-богу, – уговаривала меня Энджи.

Хизер, маленькая блондинка из Калифорнии, не смогла не вмешаться. Что бы она ни говорила, все звучало как вопрос, даже если таковым не являлось.

– Что, Либерти, проблемы с бойфрендом?

– У нее шестьдесят восемь, – опередила меня с ответом Энджи.

Со всех сторон послышались вздохи сочувствия.

– Что такое шестьдесят восемь?

– Это значит, он хочет, чтобы ты брала у него в рот, – ответила Хизер, – но платить услугой за услугу не хочет. Если б он тоже тебе это делал, он был бы шестьдесят девять, а так он типа твой должник.

Алан, разбиравшийся в мужчинах лучше, чем мы все, вместе взятые, сказал, тыча в меня круглой кисточкой:

– Избавляйся от него, Либерти. Шестьдесят восемь не изменишь.

– Но у него есть другие положительные качества, – запротестовала я. – Он хороший друг.

– Никакой он не хороший, – возразил Алан. – Ты только так думаешь. Погоди еще, рано или поздно шестьдесят восемь откроет тебе свое истинное лицо и за пределами спальни. Ты будешь сидеть дома, а он пойдет гулять с дружками. Он купит себе новую машину, а ты будешь ездить на старой. Шестьдесят восемь всегда стремится заграбастать себе самый лучший кусок пирога, радость моя. Не трать на него время. Поверь мне, я все это знаю по опыту.

– Алан прав, – поддержала его Хизер. – Я сама пару лет назад встречалась с шестьдесят восемь. Поначалу вроде ничего, типа клевый чувак. А потом оказался козлом, каких свет не видывал. Жуткая сволочь.

Мне до настоящего момента и в голову не приходило порвать с Томом. Но теперь, подумав об этом, я вдруг неожиданно испытала облегчение. Я поняла: меня мучили вовсе не проблемы с оральным сексом. Дело заключалось в том, что эмоционально мы с ним были совершенно разные люди. На самом деле Тома ничуть не интересовало, что таят в себе потаенные уголки моего сердца, а меня не интересовал он. Мы проявляли гораздо большую изобретательность в выборе деликатесов, чем на опасной территории истинных отношений. Я начала сознавать, как редко между людьми устанавливается такая связь, какая возникла у нас с Харди. И вот Харди разорвал ее, отказался от меня по каким-то ложным причинам. Я очень надеялась, что и ему теперь, так же как мне, трудно строить отношения с кем-либо.

– И как лучше всего с этим покончить? – спросила я.

Энджи добродушно потрепала меня по спине:

– Скажи ему, что ваши отношения развиваются не так, как ты этого ожидала. Скажи, никто в этом не виноват, просто тебя это не устраивает, и все.

– И смотри, ни в коем случае не бросай бомбу на своей территории, – присовокупил Алан, – потому что выпроваживать человека потом всегда тяжелее, чем уйти самой. Так что выложи ему все это у него дома и сразу уходи.

Вскоре после этого я набралась смелости объясниться с Томом, когда мы были у него. Я сказала, что мне было приятно проводить с ним время, но у нас ничего не вышло и дело не в нем, а во мне. Том выслушал меня внимательно и невозмутимо, лишь едва заметно двигались мускулы под его бородой. Он не задал ни одного вопроса. Не сказал ни слова против. «Может, это и для него тоже облегчение, – подумала я. – Может, его не меньше моего тревожили наши ущербные отношения».

Том проводил меня до двери, где я остановилась, судорожно стиснув в руках сумочку. «Как хорошо, – подумала я, – что обошлось без прощального поцелуя».

– Я... я желаю тебе счастья, – проговорила я. Это была вычурная и старомодная фраза, однако, по-моему, никакие другие слова не могли так точно передать мои чувства на тот момент.

– Да, – сказал он. – Тебе того же, Либерти. Надеюсь, ты найдешь время поработать над собой и своей проблемой.

– Моей проблемой?

– Твоей фобией ответственности, – сказал он участливо. – Страхом близости. Над этим следует работать. Удачи.

Дверь мягко закрылась прямо перед моим носом.


На следующий день на работе я появилась позже обычного, а потому с отчетом обо всем пришлось повременить. Только поработав в салоне красоты, узнаешь, какое удовольствие большинство стилистов получают, копаясь в чужих взаимоотношениях. Наши кофе-брейки и перекуры нередко превращались в сеансы групповой терапии.

О разрыве с Томом я почти не печалилась, вот только его последний выстрел слегка меня задел. Я не винила его за то, что он сказал: ведь ему только что дали от ворот поворот. Однако в глубине души у меня шевелилось подозрение, что он прав. Возможно, я и впрямь боялась близости. Я никого никогда не любила, кроме Харди, который занозой засел в моем сердце. Он продолжал мне сниться, и после таких снов я просыпалась, ощущая шум крови, вся взмокшая и вновь живая.

Я боялась, что поступила неправильно, отказав Тому. Скоро Каррингтон должно было исполниться десять. Все эти годы она росла без отца. Нам в жизни необходим был мужчина.

Едва я вошла в салон, который только-только открылся для клиентов, как Алан сообщил, что Зенко желает немедленно поговорить со мной.

– Но ведь я опоздала только на несколько минут... – начала было оправдываться я.

– Нет-нет, не в этом дело. Речь о мистере Тревисе.

– Он сегодня придет?

Выражение лица Алана было невозможно понять.

– Не думаю.

Я пошла в служебное помещение салона. Зенко стоял, держа в руке фарфоровую чашку с горячим чаем.

Оторвавшись от книги для записей клиентов в кожаном переплете, он поднял на меня глаза.

– Либерти, я просмотрел ваше расписание на сегодняшний день. – Слово «расписание» он произнес на английский манер. Это было одно из его любимых словечек. – После пятнадцати тридцати вы, кажется, свободны.

– Да, сэр, – с опаской сказала я.

– Мистер Тревис хочет, чтобы вы приехали к нему подстричь его. Вы знаете адрес?

Я озадаченно покачала головой:

– Вы хотите, чтобы поехала я? А почему не едете вы? Ведь вы сами всегда его стрижете.

Зенко объяснил, что к нему из Нью-Йорка прилетает одна известная актриса и он не может ей отказать.

– Кроме того, – продолжал он нарочито монотонным голосом, – мистер Тревис попросил прислать именно вас. Ему, после того что с ним случилось, сейчас нелегко, и он думает, что ему, возможно, полегчает, если...

– А что с ним случилось? – Я почувствовала пугающий выброс адреналина, разлившегося по всему моему телу, вроде того, какой ощущаешь, боясь упасть с лестницы. Даже если и не оступилась, тело уже готовится к катастрофе.

– Я думал, вы в курсе, – сказал Зенко. – Мистер Тревис две недели назад упал с лошади.

Для человека в возрасте Черчилля падение с лошади совсем не пустяк. Можно травмировать шейные позвонки, сломать или раздробить кости. Мои губы округлились в беззвучном «О!». Мои руки задвигались в разных направлениях – сначала приблизились ко рту, потом, скрестившись, поднялись к плечам.

– Насколько это серьезно? – нашла я в себе силы выговорить.

– Не знаю подробностей, но кажется, у него сломана нога и ему сделали несколько операций... – Зенко замолчал, внимательно глядя на меня. – Вы побледнели. Не хотите ли присесть?

– Нет. Все в порядке. Я просто... – Мне самой было странно, что все произошедшее с Черчиллем я приняла так близко к сердцу. Мне хотелось немедленно лететь к нему. Сердцебиение в груди перешло в болезненное щемящее чувство. Мои руки соединились, переплетясь пальцами, как у молящегося ребенка. В голове замелькали разнообразные картинки, образы, не имевшие никакого отношения к Черчиллю Тревису.

Моя мать в белом платье в мелкий цветочек. Мой отец, существовавший для меня лишь на черно-белой плоскости галоида серебра. Яркие огни ярмарочной площади, дрожащие на решительном лице Харди. Тени внутри теней. Мне стало трудно дышать. Но вот я вспомнила о Каррингтон. Я уцепилась за ЭТОТ образ, за свою сестру, моего ребенка, и паника, закрутившись в вихре, отступила.

До меня словно издалека дошел вопрос Зенко, готова ли я ехать в Ривер-Оукс делать стрижку.

– Конечно, – ответила я, пытаясь говорить нормальным голосом. Как ни в чем не бывало. – Разумеется, я поеду.

Когда я обслужила своего последнего клиента, Зенко вручил мне адрес и два разных кода.

– Иногда у ворот дежурит охранник, – пояснил он.

– У него там ворота? – спросила я. – У него охранник?

– Это называется система безопасности, – сказал Зенко. Его лишенный эмоций тон звучал более уничижительно, чем откровенный сарказм. – Богатым людям без этого нельзя.

Я взяла протянутый мне листок бумаги.

Мою «хонду» следовало помыть, но я пожалела времени. Мне было необходимо как можно скорее увидеть Черчилля. Чтобы добраться от салона до его дома, у меня ушло всего пятнадцать минут. В Хьюстоне расстояния измеряются минутами, а не милями, поскольку городские пробки способны превратить даже самый короткий путь в мучительное продвижение сквозь преисподнюю, где агрессивное поведение водителей всего лишь обычная техника вождения.

Я слышала, Ривер-Оукс сравнивают с Хайленд-парком в Далласе, но Ривер-Оукс больше и еще дороже. Его можно назвать Беверли-Хиллз Техаса. Ривер-Оукс – это около тысячи акров земли, расположенных на равном расстоянии от делового центра города и жилых кварталов, с двумя школами, закрытым клубом, высококлассными ресторанами и магазинами, а также морем дивных цветов, высаженных вдоль дорожек. В 1920-х годах, когда был основан Ривер-Оукс, существовало, что называется, джентльменское соглашение не допускать туда негров и латиноамериканцев, за исключением прислуги. Теперь тех так называемых джентльменов уж нет и в помине, а население Ривер-Оукс стало куда более разнородным. Сейчас тут живут не только белые, но все живущие там определенно богаты. Стоимость самых дешевых домов начинается от миллиона долларов и выше.

Моя видавшая виды «хонда» катила по улицам двухэтажных особняков, мимо «мерседесов» и «БМВ». Дизайн некоторых домов был выдержан в стиле испанского Возрождения – с выложенными плиткой террасами, башенками и орнаментальными балконными балюстрадами из кованого железа. Для других образцами послужили жилища новоорлеанских плантаторов или дома в колониальном стиле, как в Новой Англии, – с белыми колоннами, фронтонами и каминными трубами с каннелюрами. Все это были просторные особняки с ухоженными участками вокруг, стянувшимися вдоль дорожек тенистыми дубами, напоминающими каких-то стражей-исполинов.

Я предполагала, что дом Черчилля должен представлять собой нечто грандиозное, но все равно оказалась не готова к встрече с ним. Это было целое имение в три акра с ручьем и каменным домом, построенным на манер европейского дворца, который располагался в глубине участка. Я остановилась у массивных железных ворот и ввела код. Ворота, к моему облегчению, медленно, как в сказке, отворились. Ведущая к дому широкая мощеная дорожка разветвлялась надвое, одно из ответвлений окружало дом, другое вело к отдельно стоявшему гаражу, места в котором запросто хватило бы на десять машин.

Я подъехала к гаражу и припарковалась сбоку, постаравшись занять самое незаметное место. Моя бедная «хонда» выглядела развалюхой, оставленной с тем, чтобы ее увезли на свалку. Двери гаража были полностью стеклянными, и за ними, точно на витрине, красовались «мерседес»-седан, белый «бентли» и желтая «шелби-кобра» с раллийными полосами. С другой стороны гаража стояли и другие машины, но я была почти в бессознательном состоянии и испытывала нервный мандраж, так что мне было не до того, чтобы их разглядывать.

Стоял сравнительно прохладный осенний день, и я радовалась робкому ветерку, холодившему мой покрытый испариной лоб. Держа в руке сумку с необходимыми принадлежностями, я приблизилась к парадной двери.

Растения и окаймленные живой изгородью участки лужайки вокруг дома смотрелись так, будто их поливали водой «Эвиан» и стригли ножничками для кутикул. Можно было побиться об заклад, что длинные шелковые полоски мексиканского ковыля по обеим сторонам центральной дорожки причесывали карманным гребешком. Я потянулась к кнопке звонка, расположенной под встроенной видеокамерой вроде одной из тех, что видишь у банкоматов.

Позвонив, я увидела, как видеокамера с жужжанием сфокусировалась на мне, и чуть было не отскочила в сторону. Я вдруг вспомнила, что, уезжая из салона, не причесалась и даже не поправила макияж. Но теперь было поздно: я стояла возле дверей богатого дома, и звонок своим зорким глазом упирался прямо в меня.

Не прошло и минуты, как дверь открылась. Меня встретила стройная пожилая женщина, элегантно одетая – в зеленых брюках, расшитых бисером туфлях без задника и узорчатой шифоновой блузке. На вид ей можно было дать лет шестьдесят, но она была так ухожена, что, возможно, ей было и все семьдесят. Ее серебристые волосы были подстрижены и уложены в начес «канализационный засор», в идеальном объемном массиве которого не было ни дырочки. Мы были с ней почти одного роста, но ее прическа добавляла ей, наверное, дюйма три. Бриллиантовые серьги размером с елочные украшения свисали из ушей почти до самых плеч.

Она улыбнулась, и от этой искренней улыбки ее глаза превратились в знакомые темные щелочки. Я тут же сообразила, что это старшая сестра Черчилля, Гретхен, которая была три раза помолвлена, но так и не вышла замуж. Черчилль рассказал, что все женихи Гретхен трагически погибли: первый во время Корейской войны, второй в автокатастрофе, третий от порока сердца, о котором никто не подозревал до тех пор, пока тот внезапно не убил его. Потеряв последнего жениха, Гретхен заявила, что теперь у нее нет сомнений: ей на роду написано остаться незамужней, и с тех пор жила одна.

Ее история тронула меня чуть ли не до слез. Я вообразила сестру Черчилля старой девой, одетой во все черное.

– Ей не одиноко от того, – спросила я робко, – от того, что у нее никогда не было... – Я запнулась, раздумывая, как бы получше выразиться. Плотской любви? Физической близости? – Что в ее жизни не было мужчины?

– Да нет, черт возьми, она вовсе не чувствует себя одинокой, – ответил Черчилль, фыркнув. – Гретхен никогда не упускает возможности повеселиться. Мужчин у нее было более чем достаточно – она просто не хочет выходить замуж.

Глядя на эту приятную женщину, видя блеск ее глаз, я подумала про себя: «Да вы та еще штучка, мисс Гретхен Тревис».

– Либерти, я Гретхен Тревис. – Она посмотрела на меня так, будто мы с ней давние подруги, и, потянулась, чтобы пожать мои руки. Я поставила на пол сумку и неуклюже ответила ей рукопожатием. Ее теплые и тонкие пальцы были унизаны массивными кольцами с драгоценными камнями. – Черчилль рассказывал мне о вас, но не сказал, какая вы красавица. Хотите пить, моя милая? У вас тяжелая сумка? Оставьте ее здесь, а мы попросим кого-нибудь ее принести. Знаете, кого вы мне напоминаете?

Как и Черчилль, она буквально забрасывала вопросами.

– Благодарю вас, мэм, я не хочу пить, – поспешила ответить я. – А сумку я и сама могу донести. – Я подняла с пола сумку.

Гретхен втянула меня внутрь, не отпуская мою свободную руку, словно я была ребенком, которого нельзя отпустить одного бродить по дому. Это было странно, но приятно – держаться за руку взрослой женщины. Мы пошли по мраморному полу холла с потолками высотой в два этажа. Вдоль стен располагались ниши с бронзовыми скульптурами. Голос Гретхен отдавался негромким эхом. Мы направились к дверям лифта, спрятанного под лестницей в форме подковы.

– Риту Хейворт, – сказала Гретхен, отвечая на собственный вопрос. – В «Джильде» – с вьющимися волосами и длинными ресницами. Вы видели этот фильм?

– Нет, мэм.

– Не видели, ну и ладно. Там, кажется, несчастливый конец. – Она выпустила мою руку и нажала на кнопку вызова лифта. – Можно подняться по лестнице. Но так гораздо проще. Не нужно стоять, если можно сесть, не стоит идти пешком, когда можно ехать.

– Да, мэм. – Я оправила на себе одежду, натянув черную кофточку с клиновидным вырезом на пояс белых джинсов. Из босоножек на низком каблуке без пятки у меня выглядывали ногти с красным лаком. Жаль, подумала я, что не оделась утром получше, но я ведь не знала, как все сегодня обернется. – Мисс Тревис, – обратилась я к хозяйке дома, – скажите, пожалуйста, как...

– Гретхен, – поправила меня она. – Просто Гретхен.

– Гретхен, как он? Я только сегодня узнала о том, что случилось, иначе прислала бы цветы или открытку...

– Ох, милочка, цветы – это лишнее. Нам тут столько всего наприсылали, что мы не знаем, куда это все девать. Мы старались не распространяться о несчастном случае. Черчилль говорит, что не хочет никому доставлять беспокойства. Он ведь в гипсе и в кресле-каталке и от этого, думаю, чувствует себя ужасно неловко.

– У него нога в гипсе?

– Пока в мягком. Через две недели наложат жесткий гипс. Доктор сказал, у него... – Гретхен сосредоточенно прищурилась, – осколочный перелом большой берцовой кости, открытый перелом малоберцовой кости и еще сломалась одна из таранных костей. Ему в ногу поставили восемь длинных винтов, стержень снаружи потом уберут, а вот металлическая пластина останется внутри навсегда. – Гретхен издала смешок. – Теперь ему никогда не пройти через металлоиекатель в аэропорту. Хорошо, что у него свой собственный самолет.

Я слабо кивнула, но говорить что-либо была не в силах. Я попробовала прибегнуть к старому приему, который помогал удерживаться от слез. О нем мне рассказал когда-то муж Марвы, мистер Фергусон. Когда кажется, что вот-вот заплачешь, потри кончиком языка мягкое нёбо. Пока это делаешь, сказал он, слезы не потекут. Это работало, хотя и не всегда.

– О, Черчилль – очень сильный человек, – продолжала Гретхен, цокая языком при виде выражения на моем лице. – О нем нечего волноваться, милочка. Побеспокойтесь лучше обо всех нас. Он будет выведен из строя по меньшей мере в течение пяти месяцев. Мы все за это время просто с ума сойдем.

Дом смахивал на музей – с широкими коридорами и высокими потолками, с живописными полотнами на стенах, каждое с отдельной подсветкой. В доме было тихо, но где-то в отдаленных комнатах все же что-то происходило: звонили телефоны, слышались не то какие-то хлопки, не то удары молотком, безошибочно узнаваемое позвякивание металлических кастрюль и сковородок. Какие-то невидимки работали вовсю.

Никогда еще я не видела такой просторной спальни, как та, в которую мы прошли. В этом помещении запросто уместилась бы вся моя квартира, да еще и свободное место осталось бы. Ряды высоких окон были снабжены колониальными ставнями. Пол из струганного вручную орехового дерева кое-где устилали специально состаренные килимы[18], каждый из которых стоил, наверное, как новенький «понтиак». В одном углу комнаты по диагонали располагалась широченная кровать с резными в виде спирали столбиками. Отдельную зону образовывали два двухместных диванчика, глубокое мягкое кресло с откидывающейся спинкой и плоский плазменный телевизор на стене.

Я сразу же отыскала глазами Черчилля: он сидел в кресле-каталке с поднятой ногой. Всегда хорошо одетый, сейчас Черчилль был в спортивных брюках с разрезанной штаниной и желтом легком свитере. Своим видом он напоминал раненого льва.

В несколько шагов преодолев разделявшее нас расстояние, я обвила его руками за шею и, вдыхая знакомый запах кожи и слабый аромат дорогого одеколона, прижалась губами к его макушке, под седой шевелюрой которой ощущалась крепкая выпуклость его черепа.

Черчилль поднял руку и крепко потрепал меня по спине.

– Ничего-ничего, – послышался его скрипучий голос. – Не надо так. До свадьбы заживет. Сейчас же прекрати.

Я вытерла мокрые щеки и выпрямилась. В горле у меня стояли слезы, и я откашлялась.

– Вы что... пробовали изобразить трюк в стиле Одинокого ковбоя?

Черчилль нахмурился.

– Мы с приятелем объезжали верхом его поместье. Вдруг из мескитовых зарослей выскочил заяц, и лошадь испугалась. Не успел я и глазом моргнуть, как уже летел вверх тормашками.

– Спину не повредили? Шея цела?

– Да, все в порядке. Только вот нога. – Черчилль вздохнул и заворчал: – Теперь несколько месяцев буду прикован к этому креслу. И только телевизор, а по нему ничего, кроме дряни. В ванне придется сидеть на пластмассовом стульчике. Все мне придется подавать, сам ни черта не могу. А мне и так уж нет мочи как опротивело то, что со мной обращаются как с инвалидом.

– Вы и есть инвалид, – сказала я. – Разве нельзя успокоиться и наслаждаться тем, что с вами все вокруг нянчатся?

– Нянчатся? – с негодованием в голосе воскликнул Черчилль. – Да никому до меня дела нет, меня все забросили и хотят уморить. Еду приносят, когда им заблагорассудится. Никого не дозовешься, когда надо. Стакана воды никто не подаст. Да лабораторная крыса содержится лучше, чем я.

– Ну-ну, Черчилль, – успокаивающе заворковала Гретхен. – Мы еще не привыкли к такому порядку, хотя стараемся как можем. Но мы еще исправимся.

Черчилль оставил ее слова без внимания с явным намерением до конца излить свои жалобы сочувствующему слушателю. Вот сейчас пора принимать викодин, сказал он, а его так далеко задвинули на столике в ванной, что достать его он не в состоянии.

– Я принесу, – с готовностью отозвалась я и бросилась в ванную.

Огромное пространство ванной было облицовано терракотовой плиткой и мрамором с красными прожилками, в центре помещалась овальная ванна, наполовину утопленная в пол. Душевая кабина и окно были целиком из стеклоблоков. Как хорошо, подумала я, что в ванной так просторно – Черчиллю есть где развернуться в кресле-каталке. На одном из столиков я разыскала скопление коричневых медицинских склянок, а рядом с ними обычный пластмассовый диспенсер для стаканчиков «Дикси», который в этой идеальной, словно сошедшей со страниц глянцевого журнала обстановке казался совсем не к месту.

– Одну или две? – крикнула я, открывая викодин.

– Две.

Я налила в стаканчик воды и принесла Черчиллю таблетки. Он взял их, поморщившись, уголки его губ посерели от боли. Я не могла себе представить, как сильно у него болела нога, кости которой восставали против инородных металлических штифтов и винтов. Наверное, его организм испытывал стресс, собираясь с силами для борьбы с такой серьезной травмой. Я спросила Черчилля, не хочет ли он отдохнуть, а я могла либо подождать, либо приехать в любое другое время. Но он твердо отказался, заявив, что уже достаточно наотдыхался. А вот в чем он действительно нуждается, так это в хорошей компании, которой ему в последнее время очень не хватает. И, сказав это, бросил многозначительный взгляд на Гретхен, которая невозмутимо ответила, что если человек хочет находиться в хорошей компании, то он прежде всего сам должен вести себя соответствующим образом.

После минуты беззлобных пререканий Гретхен удалилась, напомнив Черчиллю, чтобы он позвонил по внутренней связи, если ему что-нибудь понадобится. Я покатила кресло-каталку в ванную и установила ее возле умывальника.

– Звони не звони, по внутренней связи никто никогда не отвечает, – с раздражением пожаловался Черчилль, наблюдая за тем, как я распаковываю свои инструменты.

Я вытащила и, встряхнув, развернула черную парикмахерскую накидку, которой обернула Черчиллю плечи.

– Вам нужна мобильная рация. Вот тогда вы сможете при необходимости связаться с человеком напрямую.

– Гретхен за своим сотовым телефоном-то уследить не может, – ответил Черчилль. – А уж заставить ее носить с собой рацию точно невозможно.

– Разве у вас нет личного помощника или секретаря?

– Был, – признался Черчилль. – Но я уволил его на прошлой неделе.

– Почему?

– Он не выносит, когда на него орут. А у самого вместо головы задница.

Я улыбнулась.

– Надо было вам сначала найти кого-нибудь на его место, а уж потом увольнять. – Я наполнила бутылочку с пульверизатором водой из-под крана.

– У меня есть кое-кто на примете.

– Кто же?

Черчилль коротко в нетерпении махнул рукой, как бы желая сказать, что это не важно, и откинулся в кресле Я увлажнила его полосы, аккуратно расчесала и стала старательно стричь их прядь за прядью, когда заметила, что лекарство подействовало. Жесткие линии его лица расслабились, а глаза утратили фарфоровый блеск.

– Это ведь, по сути, первая стрижка, которую я вам делаю, – заметила я. – Наконец-то я могу включить вас в свое резюме.

Он издал смешок.

– Сколько ты уже работаешь у Зенко? Года четыре?

– Почти пять.

– И сколько он тебе платит?

Слегка удивившись вопросу, я хотела ответить, что это мое личное дело. Но потом подумала, что утаивать от него эту информацию в общем-то незачем.

– Двадцать четыре в год, – отозвалась я, – плюс чаевые.

– Мой помощник получал пятьдесят в год.

– Прилично. Держу пари, ему за эти деньги приходилось пахать день и ночь.

– Да нет. Он выполнял кое-какие поручения, следил за моим графиком, делал кое-какие телефонные звонки, набирал на компьютере мою книгу. Все в этом духе.

– Вы пишете очередную книгу?

Черчилль кивнул:

– Главным образом об инвестиционных стратегиях. Но часть книги – автобиографические сведения. Некоторые страницы я пишу сам от руки, некоторые наговариваю на диктофон. А мой ассистент набирает все это на компьютере.

– Эффективнее было бы вам самому все набирать. – Я снова расчесала его волосы, выискивая естественный пробор.

– Некоторым вещам мне уже поздно учиться. Клавиатуру мне уже не осилить.

– Ну так наймите секретаря на временную работу.

– Не хочу временного секретаря. Мне нужен такой человек, кого бы я знал и кому мог бы доверять.

Наши взгляды встретились в зеркале, и я догадалась, к чему он ведет. «Господи, Боже мой!» – ахнула я про себя. Мой лоб прорезала напряженная складка, придав лицу хмурое выражение. Я опустилась на корточки, определяя правильные углы, точными движениями ножниц отщипывая волосы.

– Я стилист по прическам, – сказала я, не глядя на него, – а не секретарь. Если я уйду от Зенко, его салон для меня будет закрыт навсегда. Я уже не смогу туда вернуться.

– Это не временное предложение, – возразил Черчилль мягко и без напряжения, что давало некоторое представление о его умении вести деловые переговоры. – Здесь много работы, Либерти. И большая ее часть гораздо увлекательнее, чем дуракаваляние с чужими кутикулами. Не обижайся – в твоей работе нет ничего плохого, и ты с ней отлично справляешься...

– Ну спасибо вам.

– ...но ты можешь у меня многому научиться. Мне еще далеко до пенсии, и многое нужно успеть сделать. Мне нужна помощь человека, на которого можно положиться.

Скептически рассмеявшись, я взялась за электрическую машинку.

– С чего вы взяли, что на меня можно положиться?

– Ты не из тех, кто пасует перед трудностями, – ответил он. – Ты не бросаешь начатое. Ты идешь по жизни с открытым забралом. Это намного важнее, чем умение печатать.

– Это вы сейчас так говорите. Вы еще не видели, как я печатаю.

– Научишься.

Я медленно покачала головой:

– Вы, значит, слишком старый, чтобы учиться пользоваться клавиатурой, а я нет?

– Именно.

Я раздраженно улыбнулась и включила машинку. Ее назойливое жужжание приостановило разговор.

Черчиллю определенно требовался кто-то более квалифицированный, чем я. Какие-то мелкие поручения я могу выполнять. Но делать звонки от его имени, помогать в работе над книгой, общаться, пусть даже немного, с людьми его круга. Это мне не по плечу.

Но вместе с тем я с удивлением обнаружила, что во мне заговорили амбиции. Сколько же выпускников колледжей с их шапками с кисточками и новенькими корочками дипломов глотку перегрызли бы за такой шанс. Такое бывает только раз в жизни.

Я работала над прической Черчилля, наклоняя его голову назад, старательно придавая ей форму. Наконец я выключила машинку и начала смахивать с его шеи волосы.

– А если не получится? – будто со стороны услышала я свой голос. – Я получу предварительное уведомление об увольнении за две недели?

– О чем разговор, – ответил Черчилль, – и щедрое выходное пособие. Только вот все получится.

– А как насчет медицинской страховки?

– Я обеспечу вам с Каррингтон те же страховые полисы, что и у членов моей семьи.

Вот черт возьми!

Кроме льготной вакцинации для малоимущих женщин и детей, мне приходилось оплачивать все издержки, связанные с медицинским обслуживанием моим и Каррингтон. К счастью, на здоровье мы не могли пожаловаться. Но малейший кашель, легкая простуда, отит, каждая незначительная проблема, которая могла перерасти в серьезную, всякий раз просто сводили меня с ума. Мне хотелось иметь в своем бумажнике пластиковую карточку с номером группы. И хотелось ее так сильно, что каждый раз, как я думала об этом, мои руки сжимались в кулаки.

– Напиши мне список всех своих пожеланий, – сказал Черчилль. – Я не буду мелочиться. Ты меня знаешь. Ты знаешь, что я буду справедлив. Только одно не подлежит обсуждению.

– Что именно? – Мне по-прежнему не верилось, что мы вообще ведем этот разговор.

– Я хочу, чтобы вы с Каррингтон жили здесь.

У меня отнялся язык. Я молчала и ошарашенно смотрела на Черчилля.

– Нам с Гретхен нужно, чтобы кто-то был в доме, – объяснил он. – Я в кресле-каталке, и даже когда встану с него, передвигаться мне будет сложно. У Гретхен же в последнее время кое-какие проблемы, в том числе и склероз. Она все говорит, что собирается вернуться к себе, но на самом деле она здесь навсегда. Мне нужен кто-то, кто бы следил за ее и за моим расписаниями. Не хочу, чтобы этим занимался посторонний человек. – Глаза Черчилля пронизывали меня насквозь, голос звучал легко и непринужденно. – Вы можете приезжать и уезжать, когда вздумается, словом, чувствовать себя здесь совершенно свободно – как дома. Каррингтон пойдет в начальную школу Ривер-Оукс. Здесь наверху восемь свободных комнат для гостей, выбирайте любую по свому вкусу.

– Но я не могу вот так просто сорвать Каррингтон с места... новый дом, новая школа... тогда как еще не известно, выйдет из этого что-нибудь или нет.

– Ты просишь у меня гарантий, я не могу их дать. Могу обещать только одно: мы сделаем все возможное.

– Ей ведь нет еще и десяти. Вы понимаете, с чем будет сопряжено ее появление здесь? Маленькие девочки – шумный народ. От них сплошной беспорядок. Они...

– Я вырастил четверых детей, – перебил Черчилль, – в том числе и одну дочь. Я знаю, какие они бывают в восемь лет. – Хорошо рассчитанная пауза. – Я тебе вот что скажу: мы наймем преподавателя языка, который будет приходить сюда дважды в неделю. Возможно, Каррингтон захочет учиться играть на фортепиано. У нас внизу стоит «Стейнвей», к которому никто не притрагивается. Она любит купаться?.. Я велю установить в бассейне горку. Устроим ей на день рождения праздник в бассейне.

– Черчилль, – пробормотала я, – что, черт возьми, вы делаете?

– Пытаюсь сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Я боялась, что именно этим и кончится дело.

– Ну соглашайся же, – подталкивал он меня, – и всем будет хорошо.

– А если я откажусь?

– Наша дружба сохранится. И предложение останется в силе. – Он слабо пожал плечами и, взмахнув руками, указал на кресло-каталку: – Куда ж я теперь денусь?

– Я... – Язапустила пальцы в свои волосы. – Мне нужно подумать.

– Конечно, сколько угодно. – Он дружелюбно улыбнулся. – Почему бы тебе, прежде чем ты примешь решение, не привезти сюда Каррингтон, чтобы она осмотрелась?

– Когда? – оцепенев, спросила я.

– Сегодня вечером к ужину. Забери ее из школы и привози сюда. Приедут Гейдж с Джеком. Тебе нужно с ними познакомиться.

Мысль о том, что мне нужно познакомиться с детьми Черчилля, меня никогда не посещала. Его жизнь всегда была строго изолирована от моей, и смешение их составляющих вызывало во мне чувство дискомфорта. В какой-то момент своей жизни я твердо усвоила, что одним место на стоянке жилых трейлеров, а другим в роскошных особняках. Восхождение по социальной лестнице, в моем представлении, имело свои пределы.

Но желала ли я, чтобы эти ограничения коснулись Каррингтон? Что будет, если перед ней откроются двери в жизнь, абсолютно не похожую на ее предыдущую? Это все равно что привезти Золушку на бал в карете, а назад отправить в тыкве. Золушку это не очень-то обескуражило. Однако вряд ли, подумала я, Каррингтон окажется такой же смиренницей. И если честно, то я вовсе не хотела, чтобы она такой была.

Глава 16

Как я и опасалась, Каррингтон в этот день извозилась как никогда. Джинсы на коленях были в зеленых пятнах от травы, а футболка на животе заляпана гуашью. Встретив ее возле класса, я тут же завела ее в ближайший туалет, где в спешке протерла ей бумажными полотенцами лицо и уши и расчесала спутанный хвост. Когда она спросила, с чего это я ее прихорашиваю, я объяснила, что мы едем на ужин к друзьям, так что просьба вести себя там прилично, а не то пусть пеняет на себя.

– Что значит «пенять на себя»? – по своему обыкновению спросила она, а я притворилась, что не слышу.

При виде особняка за оградой Каррингтон разразилась радостными воплями. Ей приспичило слезть со своего сиденья и через открытое окно самой понажимать на кнопки кодового замка под мою диктовку. Меня почему-то радовало, что Каррингтон еще недостаточно взрослая, чтобы оробеть при виде такого богатства. Прежде чем я сумела остановить ее, она позвонила в дверь, причем целых пять раз, и стала корчить рожи в камеру наблюдения и подпрыгивать на пятках, пока огоньки на ее кроссовках не вспыхнули, как аварийные сигналы.

На сей раз дверь открыла пожилая экономка. Черчилль с Гретхен по сравнению с ней выглядели подростками. Лицо у нее было такое шишковатое и рифленое, что она напомнила мне куклу из сушеных яблок с дерниной белой ваты вместо волос. Яркие черные пуговицы ее глаз смотрели из-за очков с толстенными, как бутылочное стекло, линзами. Говорила она с акцентом долины реки Бразос – проглатывала слова, еще даже не успевшие слететь с ее губ. Мы представились друг другу. Она сказала, что ее зовут не то Сесили, не то Сисси, я так и не поняла.

А потом появилась Гретхен. Черчилль уже спустился на лифте, сказала она, и ждет нас в большом зале. Она оглядела Каррингтон и, протянув к ней руки, сжала ее лицо ладонями.

– Какая чудная девочка, истинное сокровище! – воскликнула она. – Зови меня тетя Гретхен, моя прелесть.

Каррингтон хихикнула, теребя руками край своей испачканной краской футболки.

– Красивые у вас колечки, – сказала она, не отрывая глаз от поблескивающих пальцев Гретхен. – Можно одно примерить?

– Каррингтон... – вскинулась на нее я.

– Конечно, можно, – с энтузиазмом откликнулась Гретхен. – Но сперва давай-ка подойдем к дяде Черчиллю.

И они обе рука об руку двинулись вдоль по коридору. Я последовала за ними.

– Черчилль передал вам наш разговор? – спросила я Гретхен.

– Да, передал, – ответила она через плечо.

– И что вы об этом думаете?

– Я думаю, что для всех нас это будет великолепно. После того, как мы потеряли Аву, а дети разъехались, в доме стало слишком тихо.

Мы шли через комнаты с высоченными потолками и огромными окнами с шелковыми и бархатными шторами и состаренными кружевами. На красновато-коричневом паркете кое-где лежали восточные ковры и группами стояла антикварная мебель, все было выдержано в приглушенных красных, золотых и кремовых тонах. В доме, судя по всему, любили читать: всюду в нишах стояли полки, снизу доверху заполненные книгами. В воздухе витал приятный аромат, напоминающий смесь запахов лимонного масла, воска и старинного пергамента.

Большой зал, на двух противоположных стенах которого размещались камины с такими огромными зевами, что туда свободно можно было войти, оказался так велик, что там впору было устраивать авто-шоу. В центре возвышался круглый стол с массивной цветочной композицией из белой гортензии, желтых и красных роз и с колосьями желтой фрезии. Черчилль расположился в зоне отдыха с мягкой мебелью под большой картиной в коричневых тонах, изображающей корабль с высокими мачтами. Когда мы приблизились, двое мужчин со старомодной учтивостью поднялись со своих кресел. Ни на одного из них я не взглянула. Мое внимание было приковано к Каррингтон, которая направилась к креслу-каталке.

Они с Черчиллем чинно обменялись рукопожатиями. Лица сестры я не видела, но лицо Черчилля было передо мной. Он не мигая, сосредоточенно смотрел на нее. Отразившиеся на его лице чувства – приятное удивление, удовольствие, печаль – озадачили меня. Затем он отвел глаза в сторону и громко откашлялся. И когда его взгляд вновь обратился на мою сестру, в нем уже ничего нельзя было прочесть, и я подумала, что, возможно, мне все это показалось.

Они заговорили, как старые друзья. Каррингтон, которая часто бывала застенчивой, вовсю расписывала, как можно было бы быстро гонять здесь на роликах по коридору, если это у них, конечно, разрешено, спрашивала, как зовут лошадь, из-за которой он сломал ногу, рассказывала об уроке рисования и о том, как ее лучшая подружка, Сьюзан, случайно пролила синюю гуашь на ее стол.

Пока они болтали, я обратила внимание на пару мужчин, стоявших возле своих кресел. Не один год слушая рассказы Черчилля о его детях, я теперь ощущала легкое потрясение от того, что вдруг вижу их во плоти.

Несмотря на свою привязанность к Черчиллю, я давно поняла, что отцом он был требовательным. Он сам признавался, что чересчур рьяно боролся за то, чтобы трое его сыновей и дочь не выросли мягкотелыми и избалованными детьми, которым все дано и каких ему доводилось видеть в других богатых семьях. Своих детей он приучал к упорному труду, хотел, чтобы они всегда добивались поставленных целей и неуклонно выполняли свои обязательства. Черчилль-отец был скуп на похвалы и сурово наказывал.

Жизнь Черчилля не щадила, но он оставался борцом и своих детей учил тому же. Они добились прекрасных результатов и в науке, и в спорте, что позволяло им бесстрашно идти по жизни, не выбирая легких путей. Лень и эгоизм вызывали у Черчилля отвращение, поэтому любой намек на это душился в зародыше. Наиболее снисходителен Черчилль был к Хейвен, своей единственной дочери и самому младшему ребенку в семье. Строже всего он обходился со своим старшим сыном, Гейджем, ребенком от первой супруги.

Наслушавшись от Черчилля историй о его детях, я с легкостью разгадала, что Гейдж – его гордость, на него он возлагал самые большие надежды. Гейджу было двенадцать, когда в элитном пансионе, где он учился, случился пожар. Так он, рискуя жизнью, помогал спасать товарищей из своего общежития. Пожар вспыхнул ночью в комнате отдыха на третьем этаже, где не оказалось огнетушителей. Как рассказывал Черчилль, Гейдж оставался внутри до тех пор, пока не уверился, что все школьники разбужены и выбрались из здания. Он покинул его последним и сам чуть не погиб, надышавшись дымом и получив ожоги второй степени. Меня эта история очень впечатлила, но еще больше впечатлили комментарии Черчилля по этому поводу. «Он всего-навсего поступил так, как я от него и ожидал, – сказал Черчилль. – Сделал то, что сделал бы любой член нашей семьи». Иными словами, спасение людей из горящего здания никто из Тревисов не счел бы чем-то из ряда вон выходящим, это едва заслуживало внимания.

Гейдж окончил Техасский университет и Гарвардскую школу бизнеса, а теперь работал в двух местах – в инвестиционной фирме Черчилля и в своей собственной компании. Другие сыновья Тревиса пошли своим путем. Я не знала, работал ли Гейдж у отца по личному выбору, по воле отца или просто занял то место, которое ему предназначалось заранее. А также не знала, не таится ли в его сердце печаль от того, что приходится жить под тяжким гнетом возлагаемых на него Черчиллем надежд.

Один из братьев, Джек, вышел вперед и представился. У него были крепкое рукопожатие и непринужденная улыбка. На обветренном, с растрескавшейся от солнца кожей, лице заядлого туриста поблескивали глаза цвета черного кофе.

А потом я познакомилась с Гейджем. Он оказался черноволосым, рослым – на голову выше отца – и худым. Было ему тридцать, но выглядел он гораздо старше. Он отмерил мне порцию дежурной улыбки, словно экономил. О Гейдже Тревисе люди сразу понимают две вещи. Первая: он не из тех, кого просто рассмешить. И вторая: несмотря на свое элитарное воспитание, он тот еще сукин сын. Из песьей породы, чистокровный питбуль.

Он представился и протянул руку.

Его глаза были необычного бледно-серого цвета, блестящие, с черными крапинками и наводили на мысль о взрывоопасном темпераменте, скрывавшемся под спокойной внешностью, энергии, готовой в любой момент вырваться наружу. Такое я наблюдала лишь однажды, у Харди. Только харизма Харди притягивала к себе, маня подойти поближе, а харизма этого мужчины предостерегала: соблюдай дистанцию. Он произвел на меня такое сильное впечатление, что мне трудно было собраться с силами и пожать его руку.

– Либерти, – едва слышно представилась я. Мои пальцы утонули в его ладони. Легкое обжигающее рукопожатие – и он быстро выпустил мою руку.

Ничего не видя перед собой, я отвернулась, желая смотреть на что угодно, лишь бы не в эти лишавшие меня спокойствия глаза, и тогда заметила женщину, сидевшую рядом на двухместном диванчике.

Это было красивое высокое, очень худенькое создание с тонким лицом, пухлыми губами и волной белокурых мелированных волос, струившихся по плечам и ниспадавших на подлокотник дивана. Черчилль упоминал как-то, что Гейдж встречается с моделью, и я догадалась, что это она и есть. Прямые руки женщины, в обхвате не толще ватной палочки, торчали, как жерди, а тазовые кости выпирали из-под одежды, словно лезвия консервного ножа. Не будь она моделью, ее в спешном порядке направили бы в клинику для лечения дистрофии.

О своем весе, который всегда был нормальным, я никогда не беспокоилась. У меня была приличная фигура, с женственными формами, женственной грудью и бедрами, ну разве что задняя часть чуть-чуть больше, чем хотелось бы. В правильно подобранной одежде я выглядела хорошо, а в той, что мне не подходила, не очень. В общем и целом я своим телом была довольна. Однако рядом с этим веретенообразным существом я почувствовала себя коровой – призершей голштинской породы.

– Привет, – поздоровалась я, выдавив из себя улыбку, когда девушка смерила меня взглядом с головы до ног. – Я Либерти Джонс. Я... друг Черчилля.

Девушка презрительно на меня посмотрела, не побеспокоившись представиться.

Я подумала о годах, проведенных ею в самоограничениях и голодании, и все это лишь для того, чтобы поддерживать такую худобу. Ни мороженого, ни барбекю, никогда ни за что ни кусочка лимонного пирога или жареного перца чили, фаршированного мягким белым сыром. Да от такой жизни кто угодно станет злюкой.

Джек поспешил заговорить:

– Так откуда вы, Либерти?

– Я... – Я быстро взглянула на Каррингтоп, которая осматривала кнопочную панель на кресле-каталке Черчилля. – Ничего там не нажимай, Каррингтон. – Мне вдруг кадром из мультика представилась ситуация, как она дергает катапультное устройство в сиденье.

– Я не нажимаю, – возмутилась сестра. – Я просто смотрю.

Мое внимание вновь сосредоточилось на Джеке. – Мы живем в Хьюстоне, рядом с салоном.

– С каким салоном? – спросил Джек, ободряюще улыбаясь.

– Салоном «Уан», где я работаю. – Последовало непродолжительное, но неловкое молчание, как будто никто не мог придумать, что сказать или что спросить про салон. Мне ничего не оставалось, как бросить слова в пустоту. – До Хьюстона мы жили в Уэлкоме.

– Я, кажется, что-то слышал о Уэлкоме, – сказал Джек. – Хотя не могу припомнить, что именно и при каких обстоятельствах.

– Обыкновенный захолустный городишко, – сказала я. – Всего по одному.

– Что вы имеете в виду?

Я неуклюже пожала плечами:

– Один обувной магазин, один мексиканский ресторан, одна химчистка...

Эти люди привыкли к беседам с себе подобными о людях и вещах, которым не было места в моей жизни. Я чувствовала себя никем. Меня внезапно охватило раздражение на Черчилля за то, что он поставил меня в такое положение, заставив общаться с людьми, которые будут потешаться надо мной, стоит мне шагнуть за порог. Я решила не открывать больше рта, но, как только раскинулись следующие сети молчания, я не могла удержаться от того, чтобы не нарушить его.

Я снова взглянула на Гейджа Тревиса.

– А вы работаете с отцом, верно? – Я пыталась припомнить, что о нем говорил Черчилль. Гейдж, участвуя в семейном инвестиционном бизнесе, основал также свою собственную компанию, занимающуюся разработкой альтернативных источников энергии.

– Похоже, мне придется временно заменить отца в его разъездах, – ответил Гейдж. – У него намечено выступление на конференции в Токио на следующей неделе. Я поеду вместо него. – Сплошная отлакированная учтивость, и не намека на улыбку.

– В своей речи, которую вы будете произносить вместо Черчилля, – спросила я, – вы будете говорить точно то, что сказал бы он?

– Наши мнения не всегда совпадают.

– Значит, нет.

– Значит, нет, – спокойно подтвердил он. Он продолжал пристально смотреть на меня, и вдруг где-то в глубине моего существа возникло удивившее меня, какое-то легкое, не сказать чтобы неприятное волнение. Лицо мое запылало.

– Вы любите путешествовать? – задала вопрос я.

– Вообще-то я от этого устал. А вы?

– Не знаю. Я никогда не выезжала за пределы штата.

Мне в голову не приходило, что это так всех удивит, но они трое так на меня посмотрели, словно у меня вместо одной на плечах росло две головы.

– Черчилль вас никуда не возил? – спросила девушка с двухместного диванчика, поигрывая локоном своих волос. – Он не хочет, чтобы его видели вместе с вами? – Она улыбнулась, словно сказала что-то смешное. Ее тоном можно было бы побрить киви.

– Гейдж у нас домосед, – сказал мне Джек. – У остальных Тревисов страсть к путешествиям в крови.

– Но Париж Гейдж любит, – вставила свое слово девушка, лукаво на него поглядывая. – Именно там мы и познакомились. Я снималась для обложки французского издания «Вог».

Я постаралась изобразить потрясение.

– Простите, я не расслышала вашего имени.

– Донелл.

– Донелл... – повторила я, ожидая, что она скажет свою фамилию.

– Просто Донелл.

– Ей только что предложили участвовать в широкой рекламной кампании на национальном уровне, – пояснил мне Джек. – Крупная косметическая фирма запускает новые духи.

– Аромат, – поправила его Донелл. – «Насмешка» называется.

– Уверена, у вас отлично получится, – сказала я.

После аперитива мы ужинали в овальной столовой с двухъярусным потолком и люстрой с хрустальными подвесками, напоминающими дождевые капли. Арочный дверной проем в одной части столовой вел в кухню, тот, что располагался напротив, украшали кованые ворота. Черчилль объяснил, что за ними винный погреб с коллекцией вин бутылок этак в тысячу. Вокруг стола красного дерева стояли массивные стулья, обитые оливковым бархатом.

Экономка с молодой латиноамериканкой налили в большие круглые бокалы вино, похожее на красные чернила, а для Каррингтон принесли узкий вытянутый стакан с «севен ап». Сестра села по левую руку от Черчилля, я – рядом с ней. Я шепотом напомнила ей положить на колени салфетку и не ставить стакан слишком близко к краю стола. Она вела себя образцово, ни разу не забыла сказать «пожалуйста» или «спасибо».

Возник только один критический момент – когда принесли тарелки, а я не смогла определить их содержимое. Мою сестру трудно было обвинить в излишней разборчивости в еде, однако склонностью к экспериментам она не отличалась.

– Это что такое? – спросила у меня шепотом Каррингтон, с сомнением глядя на набор полосок, шариков и кусочков на своей тарелке.

– Мясо, – краем рта проговорила я.

– Какое мясо? – допытывалась она, ковыряя шарики зубцами вилки.

– Не знаю. Просто ешь, и все.

Черчилль заметил, что Каррингтон насупилась.

– В чем дело? – поинтересовался он.

Каррингтон указала вилкой на свою тарелку:

– Я не ем, если не знаю, что это такое.

Черчилль, Гретхен и Джек рассмеялись, а Гейдж посмотрел на нас без всякого выражения. Донелл в этот момент объясняла экономке, что ее еду нужно отнести назад на кухню и точно взвесить. Три унции мяса – все, что ей надо.

– Хорошее правило, – одобрил Черчилль и попросил Каррингтон подвинуть ее тарелку к нему поближе. – Все это называется жаркое-ассорти. Смотри, вот это полоски оленины. Это кусок лосятины, это тефтели из американского лося, а вот это сосиска из индейки. – Потом, бросив на меня взгляд, прибавил: – Эму нет, – и подмигнул.

– С удовольствием съем эпизод «Дикой природы», – сказала я, с интересом наблюдая за тем, как Черчилль уговаривает восьмилетнего ребенка.

– Я не люблю лосятину, – сказала Каррингтон.

– Ты не можешь этого знать, пока не попробуешь. Ну, съешь кусочек.

Каррингтон послушно съела немного диковинного мяса с гарниром из молодых овощей и жареного картофеля. По столу пустили корзинки с булочками и дымящимися квадратиками кукурузного хлеба. Я, к своему ужасу, заметила, что Каррингтон копается в одной из корзинок.

– Не надо так, детка, – пробормотала я ей. – Просто бери самый верхний кусок, и все.

– Я хочу простой, – жалобно проговорила она.

Я с извиняющимся видом посмотрела на Черчилля:

– Я обычно готовлю кукурузный хлеб в сковородке.

– Помнишь, – улыбнулся Черчилль Джеку, – именно так его готовила твоя мама, правда?

– Да, сэр, – подтвердил Джек с мечтательной улыбкой. – Я крошил его в стакан с молоком прямо горячий... Боже, как же было вкусно.

– Так, как Либерти, его никто не готовит, – убежденно сказала Каррингтон. – Вы, дядя Черчилль, как-нибудь попросите ее испечь его вам.

Краем глаза я уловила, как при слове «дядя» Гейдж напрягся.

– Можно, наверное, и попросить, – сказала Черчилль, тепло улыбаясь мне.

После ужина, несмотря на мои протесты, что он, верно, устал, Черчилль повел нас на экскурсию по дому. Когда все переместились в гостиную пить кофе, мы с Черчиллем и Каррингтон отделились.

Наш хозяин в своем кресле заезжал в лифт и выезжал оттуда, катил по коридорам, останавливаясь возле дверей некоторых комнат, которые желал нам показать. Оформлением дома занималась сама Ава, с гордостью заявил он. Она любила европейский стиль, французские вещи, выискивала старинные предметы, которые бы несли на себе видимый отпечаток времени, чтобы было и красиво, и удобно.

Мы заглядывали в спальни с отдельными маленькими балкончиками и окнами со стеклами бриллиантовой огранки. Дизайн некоторых комнат был выдержан в деревенском стиле со стенами, состаренными посредством затирания краски губкой, с перекрещенными под потолками балками. В доме имелись библиотека, спортивный зал с сауной и кортом для игры в рэкетбол, музыкальная комната с мебелью, обитой кремовым бархатом, домашний кинотеатр с телеэкраном во всю стену. Были закрытый и открытый бассейны. Последний располагался на живописно оформленном участке с павильоном, летней кухней, крытыми площадками и барбекю.

Черчилль включил свое очарование на полную катушку. Иногда старый хитрый лис бросал на меня многозначительные взгляды – например, когда Каррингтон подбежала к «Стейнвею» и из любопытства нажала несколько клавиш или когда она пришла в неописуемый восторг при виде бассейна «с исчезающим краем». «Всем этим она может пользоваться постоянно, – как бы говорил он, – и ты единственное препятствие к этому». В ответ на мой недовольный взгляд он рассмеялся.

Но то, что хотел сказать, он сказал. Я заметила еще кое-что, в чем он сам, возможно, не вполне отдавал себе отчет. Меня глубоко потрясло то, как они с Каррингтон нашли общий язык, та непринужденность в общении, которая сразу же установилась между ними. Между маленькой девочкой, никогда не знавшей ни отца, ни деда, и пожилым мужчиной, который так мало времени уделял своим детям, когда те были маленькими. Он признавался мне, что жалел об этом. Но он, Черчилль, не мог жить иначе. Правда, теперь когда он достиг чего хотел и смог оглянуться назад, то увидел далеко позади вехи, знаменующие упущенное.

Мне было тревожно за них обоих. Мне было о чем подумать.

Когда мы с Каррингтон были уже достаточно потрясены окружающим великолепием, а Черчилль начал чувствовать признаки усталости, мы присоединились ко всем остальным. Заметив появившийся на лице Черчилля сероватый оттенок, я взглянула на часы.

– Пора принимать викодин, – сказала я тихо. – Я сбегаю в вашу комнату, принесу.

Он кивнул, стиснув челюсти в ожидании подступающей боли. Некоторую боль лучше купировать сразу, пока она не разошлась, иначе ее не победишь.

– Я с вами, – сказал Гейдж, поднимаясь с кресла. – Вы могли забыть, где это.

– Спасибо, – тут же насторожившись, ответила я, – но я смогу найти дорогу.

Он не отступал:

– Я только покажу вам, куда идти. В этом доме легко заблудиться.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Очень мило с вашей стороны.

Но как только мы вышли из гостиной, я сразу поняла, что за этим последует. Он хотел мне что-то сказать, и это не сулило ровно ничего хорошего. Когда мы дошли до лестницы и стало понятно, что никто нас не может услышать, Гейдж остановился и повернул меня лицом к себе. Я застыла от его прикосновения.

– Послушайте, вы, – отрывисто и грубо начал он, – то, что вы трахаете старика, мне безразлично. Это не мое дело.

– Вы правы, – ответила я.

– Но переносить это в этот дом я не позволю.

– Это не ваш дом.

– Он построил его для моей матери. Это то место, где собирается вся семья, где мы отмечаем праздники. – Он смерил меня презрительным взглядом. – Вы на опасной территории. Еще хоть раз здесь вас увижу, самолично вышвырну пинком под зад. Ясно?

Мне было ясно. Но я и глазом не моргнула и не отступила. Я давным-давно научилась не убегать от питбулей.

Пунцовый румянец на моем лице сменился мертвенной бледностью. Поток моей крови, казалось, жег мои вены изнутри. Он ничего не знал обо мне, этот заносчивый мерзавец, ничего не знал о том, какой выбор я сделала, от чего отказалась, не знал и о тех элементарных выходах из положения, которыми я могла бы воспользоваться и не воспользовалась, а он такой совершенный, неисправимый засранец, что я, случись ему в одночасье воспламениться, и плюнуть на него не удосужилась бы.

– Вашему отцу нужно лекарство, – сказала я с непроницаемым лицом.

Его глаза сузились. Я пыталась выдержать его взгляд, но не смогла: из-за обрушившихся на меня в этот день событий чувства мои готовы были хлынуть наружу. А потому я уставила глаза в дальнюю точку комнаты, сосредоточив усилия на том, чтобы не показать виду, чтобы ничего не почувствовать. Прошло невыносимо много времени, прежде чем до меня донеслись его слова:

– Лучше, чтоб я видел вас в последний раз.

– Да пошел ты, – сказала я и стала неторопливо подниматься по лестнице, тогда как инстинкт подгонял меня броситься бежать без оглядки наподобие американского зайца.

В тот же вечер у меня состоялся еще один приватный разговор – с Черчиллем. Джек к тому времени уже давно уехал, Гейдж, к счастью, тоже – повез домой свою худосочную герлфренд нулевого размера. Гретхен показывала Каррингтон свою коллекцию старинных чугунных копилок. Одна была в виде Шалтая-Болтая, другая – в виде коровы, которая всякий раз, как в нее бросали монетку, задними ногами лягала крестьянина. Пока они развлекались в одном конце комнаты, я сидела на оттоманке возле кресла Черчилля.

– Ну что, подумала? – спросил он. Я кивнула.

– Черчилль... если мы договоримся, это не всем понравится.

Он не стал притворяться, будто не понимает, о чем я.

– Никто не будет чинить тебе препятствий, – сказал он. – Здесь я главный.

– Мне нужно еще день-два, чтобы все осмыслить.

– Они, безусловно, у тебя есть. – Он знал, когда надавить, а когда и подождать.

Мы вместе через всю комнату устремили взгляд на Каррингтон, которая фыркала от смеха, глядя, как маленькая обезьянка из кованого железа собственным хвостом забрасывала пенни в коробку.


В воскресенье этого же уик-энда мы поехали на ужин к мисс Марве. В доме на ранчо мистера Фергусона витали запахи жаркого в горшочке с пивом и картофельного пюре. Впору было подумать, что мисс Марва с мистером Фергусоном прожили в браке лет пятнадцать, так уютно они смотрелись рядышком.

Мисс Марва с Каррингтон удалились в швейную комнату, а я в небольшой комнате сидела с мистером Фергусоном и объясняла ему свою дилемму. Он молча слушал меня, обняв руками свой живот.

– Я знаю, каков верный выбор, – сказала я ему. – Если разобраться по существу, мне нет смысла брать на себя такой большой риск. Дела мои у Зенко идут лучше некуда. А Каррингтон нравится ее школа, и я боюсь, ей тяжело будет расставаться с друзьями, пробовать вписаться в новое окружение, где всех остальных детей привозят в школу на «мерседесах». Вот только... вот только я хочу...

В кротких карих глазах мистера Фергусона обозначилась улыбка.

– У меня такое чувство, Либерти, будто ты ждешь позволения на то, что тебе хочется сделать.

Я откинула голову на спинку кресла.

– Я так далека от этих людей, – сказала я в потолок. – Эх, мистер Фергусон, если б вы только видели этот дом. У меня в нем такое ощущение возникло... ой, даже не знаю, как сказать. Это как гамбургер за сто долларов.

– Что-то я не улавливаю.

– Гамбургер, пусть он даже на фарфоровой тарелке и в дорогом ресторане, он все равно только гамбургер.

– Либерти, – сказал мистер Фергусон, – у тебя нет никаких причин чувствовать перед ними свою неполноценность. Ты этого ни перед кем не должна чувствовать. Вот доживешь до моих лет – поймешь, что все люди одинаковы.

Ну конечно! Что еще может сказать владелец похоронного бюро! Независимо от материального благополучия, расовой принадлежности и всего остального, что отличает одних людей от других, все они заканчивают на столе в его морге.

– Я понимаю, как все это видится с вашей точки зрения, мистер Фергусон, – сказала я. – Но прошлым вечером в Ривер-Оукс мне пришлось увидеть их в определенном ракурсе, и должна сказать, что эти люди определенно от нас отличаются.

– Помнишь старшего мальчишку Хопсонов, Вилли? Того, который поступил в Техасский христианский университет?

Я терялась в догадках, какое отношение имеет к моей дилемме Вилли Хопсон. Но обычно, если дашь себе труд выслушать мистера Фергусона до конца, в его историях всегда обнаруживалось рациональное зерно.

– Так вот Вилли на первом курсе, – продолжал мистер Фергусон, – ездил учиться в Испанию. Посмотреть, как там люди живут. Познакомиться с их менталитетом, с их ценностями. И знаешь, эта учебная поездка ему много дала. Думаю, тебе стоит последовать его примеру.

– Вы хотите, чтобы я поехала в Испанию?

Он рассмеялся:

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, Либерти. Семью Тревисов можно рассматривать как учебную поездку за рубеж. Не думаю, что если вы поживете немного в чужой вам среде, тебе или Каррингтон это повредит. Наоборот, вы сможете от этого выиграть, причем самым неожиданным образом.

– Или не выиграть, – заметила я.

Он улыбнулся:

– Есть только один способ выяснить это, не правда ли?

Глава 17

Всякий раз, как Гейдж Тревис на меня смотрел, впору было подумать, что он вот-вот разорвет меня на части. И не в приступе ярости, а медленно и методично.

Джек и Джо заезжали где-то раз в неделю, но Гейдж появлялся в доме каждый день, ни дня не пропускал. Черчилль нуждался в нем. Гейдж помогал ему, например, забраться в душ и выбраться оттуда, одевал его и отвозил к врачу. При всей моей нелюбви к Гейджу я не могла не отдать ему должное: сыном он был образцовым. Он вполне мог бы настоять, чтобы Черчилль нанял себе медсестру, но вместо этого изо дня в день приезжал и сам ухаживал за отцом. Каждое утро, ровно в восемь, ни минутой раньше, ни минутой позже. Черчиллю, который от скуки, боли и постоянного дискомфорта сделался капризным, Гейдж был хорошим помощником. Как бы Черчилль ни ворчал и ни огрызался, я ни разу не видела, чтобы Гейдж выказал хоть малейшее раздражение. Он всегда оставался спокойным, терпеливым и расторопным.

Но это пока меня не было рядом. Стоило мне появиться, и он превращался в первостатейного ублюдка. Он недвусмысленно дал мне понять, что я в его глазах захребетница, охотница за деньгами и даже хуже того. Каррингтон он и вовсе не замечал – лишь весьма резко и немногословно демонстрировал, что он в курсе того, что в доме присутствует еще один маленький человек.

В тот день, когда мы въехали со всеми своими пожитками, упакованными в картонные коробки, я думала, Гейдж своими собственными руками вышвырнет меня за дверь. Я распаковывала вещи в спальне, которую себе выбрала. Это была прекрасная комната с широкими окнами, стенами светло-болотного цвета и кремовой лепниной. Я выбрала ее из-за нескольких черно-белых фотографий на стене с видами Техаса – кактусом, изгородью из колючей проволоки, лошадью и, к моему восторгу, броненосцем, глядевшим прямо в объектив фотоаппарата. Я сочла это обстоятельство добрым знаком. Каррингтон разместилась через две комнаты от меня по коридору, в маленькой, но милой спальне с обоями в желтую и белую полоску.

Только я раскрыла свой разложенный на широченной кровати чемодан, как в дверях спальни возник Гейдж. Мои пальцы судорожно вцепились в края чемодана, а заострившимися костяшками рук запросто можно было резать морковь. Я запаниковала, хотя и понимала, что моей безопасности ничто не грозит – не даст же ему Черчилль в самом деле убить меня. Большой, грозный и не знающий пощады, Гейдж возвышался в дверях, загораживая собой весь проем.

– Какого черта вы здесь делаете? – Его негромкий голос подействовал на меня гораздо сильнее, чем если бы Гейдж кричал.

С трудом шевеля пересохшими губами, я ответила:

– Черчилль сказал, что я могу выбрать любую понравившуюся мне комнату.

– Либо уезжайте сами, либо я вышвырну вас за дверь. Уйти по своей воле, уж поверьте, лучше.

Я не пошевелилась.

– Если вам что-то не нравится – обращайтесь к отцу. Он хочет, чтобы я жила здесь.

– А мне плевать. Убирайтесь.

По спине у меня побежала струйка пота. Я продолжала стоять неподвижно.

В три шага преодолев разделявшее нас пространство, Гейдж подскочил ко мне и больно сжал мне предплечья.

Я ахнула от неожиданности.

– Уберите руки! – Я напряглась и попыталась оттолкнуть его, но грудь Гейджа оказалась неподатливой, как ствол виргинского дуба.

– Я уже говорил вам, что не собираюсь... – Он резко осекся и выпустил мою руку. Это оказалось настолько неожиданно, что я чуть не упала. Тишину разрывало только наше отрывистое дыхание. Взгляд Гейджа был устремлен на комод, куда я поставила несколько фотографий в рамках. Сотрясаясь всем телом, я положила ладонь на предплечье, которое он только что сжимал, и потерла его, словно бы желая стереть следы прикосновения Гейджа. Однако я продолжала его чувствовать, точно некий невидимый отпечаток его руки врезался в мою кожу.

Гейдж приблизился к комоду и схватил одну из фотографий.

– Кто это?

Это был мамин портрет, сделанный незадолго до ее свадьбы с отцом. Мама на снимке была невозможно молодая, белокурая красавица.

– Не троньте! – воскликнула я, кидаясь вперед и вырывая из его рук фотографию.

– Кто это? – повторил он вопрос.

– Моя мать.

Гейдж стоял надо мной, склонив голову и пытливо вглядываясь мне в лицо. Такая резкая перемена в его поведении настолько меня озадачила, что я никак не могла подобрать слов, чтобы спросить, что, ради всего святого, с ним происходит. Наверное, это нелепо, но я, застыв, вслушивалась в звук своего дыхания и его тоже. Полифония мало-помалу превращалась в единое целое, пока мы окончательно не начали дышать в унисон. Пробивавшийся сквозь колониальные жалюзи свет ложился на нас яркими полосками, на щеки Гейджа от его ресниц падали стреловидные тени. Его чисто выбритое лицо уже покрылось едва заметными крошечными волосками, предвещавшими синеву вечерней щетины.

Я облизнула сухие губы – он проследовал взглядом за этим движением. Мы стояли слишком близко друг к другу. Я почти ощущала, как врезается ему в шею крахмальный воротничок, слышала теплый мужской запах его кожи и была потрясена тем, что все это так меня волнует. Мне вопреки всему захотелось наклониться к нему еще ближе. Хотелось вдохнуть его запах полной грудью.

Он хмуро сдвинул брови.

– Наш разговор еще не окончен, – вполголоса обронил он и вышел из комнаты, не произнеся более ни слова.

Я ни минуты не сомневалась, что он прямиком отправился к Черчиллю, однако пройдет еще немало времени, прежде чем я узнаю, что за разговор у них состоялся и почему Гейдж решил прервать нашу схватку. Но тогда я поняла только одно – что Гейдж больше не препятствовал нашему размещению в доме. Он уехал, не дожидаясь ужина, а мы с Черчиллем, Гретхен и Каррингтон сели праздновать наш первый совместный вечер. Мы ели рыбу, приготовленную в маленьких белых бумажных пакетиках, и рис с мелко порубленным перцем и овощами, отчего блюдо смотрелось как конфетти.

Когда Гретхен поинтересовалась, довольны ли мы своими комнатами, мы с Каррингтон откликнулись с энтузиазмом. Каррингтон сказала, что на кровати под пологом чувствует себя принцессой. Я тоже подтвердила, что мне моя комната нравится, что нежный зеленый цвет стен очень успокаивает, но больше всего мне по душе черно-белые фотографии.

– Ты должен передать это Гейджу, – обратилась Гретхен к Черчиллю, просияв. – Он сделал эти снимки, еще когда учился в колледже. Это было его домашним заданием по уроку фотографии. Ему пришлось два часа лежать в засаде, ожидая, пока этот броненосец выглянет из норы.

У меня в голове возникло жуткое подозрение.

– О! – невольно вскрикнула я и с трудом сглотнула комок в горле. – Гретхен, а это, случаем... это, случайно, не... – Я едва заставила себя выговорить его имя: – Не комната Гейджа?

– Вообще-то да, – спокойно ответила Гретхен.

Ну и ну! И угораздило же меня из всех комнат на втором этаже выбрать именно его спальню! И вот он входит туда и видит, что я оккупирую его территорию... Удивительно, как это он сразу не выкинул меня оттуда, как бык ковбоя в бочке на родео.

– Я не знала, – тоненьким голоском пискнула я. – Меня никто не предупредил. Я переселюсь в другую комнату.

– Нет-нет, он там никогда не останавливается, – сказала Гретхен. – Он живет в десяти минутах езды отсюда. Комната уже не один год пустует, Либерти. Гейджу, я уверена, будет приятно, если кто-то воспользуется ею.

«Да, как же! Черта с два ему будет приятно», – подумала я, протягивая руку за своим бокалом вина.

Позже, тем же вечером, я раскладывала свои вещи из косметички перед умывальником в ванной. Отодвигая верхний ящик тумбочки, я услышала, как в нем что-то гремит и перекатывается. Осмотрев ящик, я обнаружила там несколько личных вещей, вероятно, уже давно забытых. Бывшая в употреблении зубная щетка, карманная расческа, старый тюбик геля для волос... и упаковка презервативов.

Прежде чем рассмотреть ее поближе, я повернулась и закрыла дверь ванной. В коробочке оставалось три из двенадцати блестящих пакетиков. Презервативы были незнакомой мне марки, я такой раньше никогда не встречала, английского производства. Сбоку на одной из сторон коробочки имелась любопытная надпись: «Кайтмарк[19] – залог вашего спокойствия». Это что еще за черт? Европейская версия знака «Гуд хаускипинг»[20], что ли? Я не могла не обратить внимание на маленькую желтенькую наклейку в виде солнышка с лучиками в углу коробочки, на которой значилось: XL – «очень большой». Как раз для него, мрачно подумала я, потому что уже раньше обозвала про себя Гейджа Тревиса здоровым хреном.

Я никак не могла придумать, что делать со всеми этими вещами. Не возвращать же Гейджу презервативы, о которых он давно забыл. Однако и выбросить его вещи я не могла по причине некоторой, очень малой, вероятности, что он вдруг однажды о них вспомнит и спросит, куда я их дела. Поэтому я затолкала их подальше в ящик, а свои принадлежности сложила впереди. О том, что мы с Гейджем Тревисом делим один ящик, я пыталась не думать.

Никогда в жизни я еще не была так занята, как в первые несколько недель в доме у Черчилля, и никогда, даже при жизни мамы, не была так счастлива. Каррингтон быстро обзавелась новыми друзьями и делала успехи в новой школе, где имелись уголок живой природы, компьютерный класс, богатая библиотека и многое другое для всестороннего развития детей. Трудностей адаптации в новой среде, к которым я себя готовила, Каррингтон, по всей видимости, не испытывала. Быть может, все дело в возрасте – ей оказалось проще приспособиться к новому странному миру, в котором она очутилась.

Люди, как правило, обращались со мной приветливо, с этаким сдержанным дружелюбием, приберегаемым для обслуживающего персонала. Мой статус личной помощницы Черчилля обеспечивал мне доброе отношение со стороны окружающих. Я видела, когда бывшие клиенты салона «Уан» узнавали меня, но сама я не могла припомнить, где мы встречались. В той среде, где вращались Тревисы, было очень много богатых людей. Одни были родовиты и богаты, другие – просто богаты. Однако все эти люди независимо от происхождения их состояния – заработано ли оно своим трудом или получено по наследству – были твердо настроены наслаждаться им по полной программе.

Хьюстонское высшее общество в массе своей светловолосо, загорело и хорошо одето. К тому же оно стройно и подтянуто, несмотря на то что город ежегодно входит в «Десятку самых тучных». Богатые люди держат себя в превосходной форме. Это благодаря нам, простым людям, любителям бурритос, «Доктора Пеппера»[21] и жареного куриного стейка, Хьюстон обрел такую славу. Не можете позволить себе членство в спортивном клубе Хьюстона – заплывете жиром. Совершать пробежки по улицам города, когда большую часть года столбик термометра зашкаливает за верхнюю отметку, а в воздухе висит смертельная доза углеводорода, нельзя. Но даже если б воздух и не был таким отвратительным, все равно в публичных местах вроде Мемориального парка бывает чрезмерно многолюдно и небезопасно.

Хьюстонцы народ не больно гордый и выбирают для себя самый простой выход из положения – обращаются к пластической хирургии, которая пользуется здесь гораздо большей популярностью, чем где бы то ни было, за исключением разве что Калифорнии. Создается такое впечатление, будто каждый здесь когда-нибудь да ложился под скальпель пластического хирурга. Не можете позволить себе операцию в Штатах – смотайтесь за границу и вставьте себе имплантаты или сделайте липосакцию по дешевке. А если воспользуетесь кредитной картой, сможете заработать столько очков, что их хватит, чтобы окупить билет «Саутвест эрлайнз».

Однажды мне пришлось сопровождать Гретхен на уколы ботокса за ленчем, где они с подругами болтали, ели и заодно по очереди делали инъекции. Гретхен попросила меня отвезти ее, потому что у нее обычно после инъекций ботокса начиналась мигрень. Это был белый ленч, под этим я подразумеваю не цвет собравшихся за обедом, а цвет самой еды. Начался он с белого супа – из цветной капусты с сыром грюйер, хрустящего салата из белой хикамы и белой спаржи с заправкой из базилика. Затем шло главное блюдо – белое куриное мясо с грушами, варенными в восхитительном крепком бульоне, и десерт – из белого шоколада и кокоса.

Сидеть за ленчем, наблюдая за обслугой, было здорово. Группка из трех человек работала слаженно, как часовой механизм. То, как они передвигались и поворачивались, ни разу даже не задев друг друга, напоминало танец.

Когда пришло время уходить, каждый гость в качестве сувенира получил шелковый шарфик от «Эрме». Как только мы сели в машину, Гретхен свой отдала мне:

– Возьмите, деточка. Это вам за то, что вы меня свозили.

– Ой нет, – начала я отнекиваться. Сколько в точности стоит этот шарфик, я не знала, но всем известно, что вещи от «Эрме» стоят сумасшедших денег. – Не стоит, Гретхен.

– Берите, берите, – настаивала она. – У меня их и без того слишком много.

Принять подарок вежливо у меня не получилось. Не потому, что я не чувствовала благодарности, – просто после долгих лет жесточайшей экономии, когда мне приходилось считать каждое пенни, такая расточительность меня смущала.

Я купила нам с Черчиллем переговорное устройство и всегда носила одну рацию с собой, прицепив ее к поясу. Первые два дня Черчилль связывался со мной, наверное, каждые пятнадцать минут. Ему доставляло удовольствие пользоваться этим удобством, но самое главное, он теперь, находясь в своей комнате, больше не чувствовал себя таким изолированным от всех.

Каррингтон без конца клянчила у меня рацию. И всегда, когда я наконец уступала и давала ей ее на десять минут, разгуливала по дому, переговариваясь с Черчиллем. В коридорах то и дело эхом отдавались слова «вас понял», «прием» и «пропадаешь, приятель». Вскоре они заключили договор, что в течение часа перед ужином палочкой-выручалочкой Черчилля будет Каррингтон и что она тоже получит личную рацию. Если Черчиллю нечем было ее загрузить, Каррингтон начинала ныть, так что ему приходилось что-то придумывать, лишь бы ее занять. Однажды я подглядела, как он специально бросил дистанционное управление на пол, чтобы можно было призвать Каррингтон на помощь.

Вскоре мне пришлось походить по магазинам, пытаясь найти решение проблем Черчилля, которые создавал ему тяжелый гипс. Его возмущала унизительная необходимость постоянно носить спортивные штаны, но натянуть обычные брюки на толстый кусок гипса было невозможно. В итоге я нашла компромисс, который бы его устроил на время, – купила несколько пар брюк спортивного покроя с отстегивающимися частями на молнии, позволявшими поднять ногу с гипсом, а другую держать опущенной. Эти брюки тоже выглядели не так, как хотелось бы Черчиллю, – не совсем обычно, но все же это были брюки, и он признал, что они, во всяком случае, лучше, чем спортивные штаны.

Я ярдами покупала хлопковый медицинский чулок, который на ночь надевала на загипсованную ногу Черчилля, чтобы стекловолокно гипса не наделало дыр в его тонких простынях. Но самую лучшую свою находку я сделала в хозяйственном магазине. Это была длинная алюминиевая конструкция с ручкой и парой зажимов на конце. С помощью этого предмета Черчилль мог поднимать и подбирать вещи, до которых никаким иным способом не мог дотянуться.

Мы быстро привыкли к новому ритму жизни. Рано утром приезжал Гейдж, который потом возвращался на Мейн, 1800, где жил и работал. Все это здание принадлежало Тревисам и соседствовало с «Бэнк ов Америка» и голубыми стеклянными башнями, где в двух зданиях – северном и южном – некогда располагалась корпорация «Энрон». Владение Тревисов представляло собой в прошлом довольно невзрачную, обычную для Хьюстона серую коробку. Черчиллю она досталась почти даром. Он ее перепланировал и перестроил. Здание демонтировали и облачили в новую голубую одежду из энергосберегающего стекла, а сверху увенчали сегментной пирамидой, напоминавшей мне по виду артишок.

В здании было полно роскошного офисного пространства, пара первоклассных ресторанов и четыре «пентхаус-сьюта» по цене двадцать миллионов долларов каждый. Еще там было штук шесть квартир, сравнительно недорогих – всего по пять миллионов каждая. В одной из них жил Гейдж, в другой – Джек. Младший сын Черчилля, Джо, не любивший роскошествовать, избрал для себя отдельный дом.

Приезжая помогать Черчиллю помыться и переодеться, Гейдж часто привозил с собой материалы для книги. И они с отцом вместе несколько минут просматривали отчеты, статьи и разные данные, обговаривая тот или иной вопрос. Казалось, им обоим эти обсуждения доставляли ни с чем не сравнимое удовольствие. Я в такие минуты, убирая у Черчилля после завтрака поднос с посудой или подавая дополнительный кофе и раскладывая перед ним блокнот и диктофон, старалась передвигаться по комнате как можно более незаметно. Гейдж по-прежнему в упор меня не замечал. Сознавая, что даже тот факт, что я дышу, являлся для него источником бесконечного раздражения, я старалась держаться от него подальше. Сталкиваясь на лестнице, мы с ним молча каждый шли своей дорогой. Однажды утром случилось так, что Гейдж забыл свои ключи у Черчилля в комнате и мне пришлось бежать за ним, чтобы отдать их ему, так он едва смог заставить себя сказать мне «спасибо».

– Он со всеми такой, – сказал мне Черчилль. Хотя я ни разу и слова не сказала о холодности Гейджа – она была очевидна. – Всегда был букой. Ему нужно время, чтобы почувствовать расположение к человеку.

Мы оба знали, что это неправда – я представляла собой объект целенаправленной ненависти. Но я заверила Черчилля, что меня это ничуть не волнует. Что тоже было неправдой. Всю мою жизнь меня мучило стремление всем угодить. Это уже само по себе плохо, но когда стараешься быть приятной тому, кто взял себе за цель думать о тебе только самое плохое, то становишься просто жалкой. Единственное, чем я могла бы как-то защититься, – это культивировать в себе неприязнь к Гейджу, которая была бы сопоставима с его антипатией ко мне, и с этой точки зрения он очень тому способствовал.

Лучшая часть дня начиналась, когда Гейдж уезжал. Я сидела в углу с лэптопом и набирала на компьютере то, что Черчилль написал от руки, или же транскрибировала его диктофонные записи. Он поощрял мои вопросы обо всем, чего я не понимала, обладая даром объяснять простыми словами даже самые сложные вещи.

Я звонила по телефону и писала за него электронные письма, составляла его график и делала кое-какие пометки во время переговоров, когда они проходили в доме. У Черчилля было заведено презентовать иностранным гостям подарки, например, галстуки «боло» или бутылки «Джека Дэниелса». Японскому бизнесмену, мистеру Ичиро Токегаве, с которым Черчилль давно дружил, мы подарили стетсон из шиншиллы и бобра за четыре тысячи долларов. Присутствуя на их деловых встречах, я тихонько сидела и внимательно вслушивалась в их дискуссии: анализируя какую-либо проблему, они иногда сходились во мнениях, а бывало, что и делали из нее совершенно разные выводы. Но даже когда их точки зрения не совпадали, было ясно, что мнение Черчилля всеми ценится.

Все в один голос отмечали, что Черчилль, хоть ему и основательно досталось, выглядит отлично и что его успеху, очевидно, ничто не способно помешать. Однако поддерживать это впечатление Черчиллю было нелегко. Проводив всех, он тут же сникал, давала себя знать усталость, и раздражение прорывалось наружу. Обреченный на сидячий образ жизни, он постоянно зяб, и я всегда подкладывала ему грелки с горячей водой и укрывала его пледами. Я массировала ему ступни и здоровую ногу, когда его мышцы сводило судорогой, помогала делать упражнения для большого пальца и ступни во избежание спаек.

– Вам нужна жена, – сказала я ему, забирая как-то утром после завтрака поднос.

– У меня была жена, – ответил он. – Даже две, и хорошие. Пытаться жениться еще раз все равно что напрашиваться у судьбы на пинок под зад. Кроме того, мне вовсе не плохо и с теми женщинами, что у меня есть.

В его словах имелось рациональное зерно. Практического смысла жениться Черчиллю не было. Проблем с женским обществом он не испытывал. Самые разные женщины звонили ему и присылали записки. Одна из них – привлекательная вдова по имени Вивиан – иногда оставалась на ночь. Я почти не сомневалась, что они спали вместе, несмотря на сложность маневрирования с его загипсованной ногой. После такого ночного свидания Черчилль всегда пребывал в хорошем расположении духа.

– А ты что ж не найдешь себе мужа? – задал он мне встречный вопрос. – С этим нельзя затягивать, а то привыкнешь так одна, и уже ничего не захочется.

– Пока не встретила достойного человека, – ответила я, рассмешив Черчилля.

– Возьми одного из моих ребят, – сказал он. – Здоровые молодые жеребцы. Все как на подбор – превосходный материал.

Я закатила глаза:

– Да мне никого из них и даром не нужно.

– Это почему же?

– Джо слишком молод. Джек – юбочник, он и близко не готов к такого рода ответственности, а Гейдж... если отбросить в сторону характер, то ему нравятся женщины, у которых жировая масса тела стремится к нулю.

Тут в разговор вступил третий голос, послышавшийся сзади:

– На самом деле это не самое главное.

Оглянувшись через плечо, я увидела входящего в комнату Гейджа и буквально съежилась, страшно жалея, что вообще раскрыла рот.

Я все ломала голову, пытаясь понять, зачем Гейдж связался с такой девицей, как Донелл. Она, конечно, красивая, но ее, похоже, ничто, кроме шопинга да чтения газетенок со сплетнями о голливудских знаменитостях, не интересовало. Лучше всего о ней сказал Джек: «Донелл клевая. Но десять минут в ее обществе – и чувствуешь, что твой коэффициент умственного развития падает до нуля».

Тому было только одно возможное объяснение: Донелл встречалась в Гейджем из-за его денег и положения, а он пользовался ею как трофеем, и их отношения исчерпывались исключительно тупым сексом.

Господи, ну и завидовала же я им!

Мне ужасно не хватало секса, даже такого плохонького, какой был у нас с Томом. Меня, здоровую двадцатичетырехлетнюю женщину, одолевали обычные желания, а способа удовлетворить их не находилось. Секс в одиночку не в счет. Это все равно что проговаривать мысли про себя вместо разговора с хорошим собеседником. Ведь главное удовольствие в том, чтобы чувствовать партнера. Личная жизнь, кажется, была у всех, кроме меня. Даже у Гретхен.

Как-то вечером я махнула кружку успокоительного чаю, который частенько заваривала Черчиллю от бессонницы. На меня напиток не подействовал. Спала я беспокойно, и когда проснулась, оказалось, что мои ноги, как канатом, обвиты простыней, а голова полным полна эротических картин, которые в кои-то веки не имели отношения к Харди. Я села на постели, постепенно отходя ото сна, в котором меня между ног нежно гладили мужские руки, мужские губы целовали мою грудь, а когда я стала извиваться, умоляя о большем, то увидела, как его глаза блеснули в темноте серебром.

Никогда в жизни, наверное, со мной не случалось ничего более глупого, более стыдного и более непонятного для меня самой, чем эротический сон с участием Гейджа Тревиса. Но впечатления, полученные во сне, накал чувств, мрак ночи, объятия и ласки никак не отпускали меня. В первый раз я чувствовала сексуальное влечение к мужчине, которого на дух не выносила. Как такое возможно? Мне казалось, я предала Харди. Но деваться некуда – что было, то было, я испытывала желание к чужому мне человеку с холодным лицом, который чихать на меня хотел.

«Жалкое убожество», – отругала я себя. Убитая своими мыслями, я не решалась поднять глаза на Гейджа, когда тот вошел в комнату Черчилля.

– Отрадно слышать, – сказал ему Черчилль, продолжая начатый ими еще раньше разговор. – А то я все не мог представить, как это женщина с фигурой вроде палочки от фруктового мороженого может подарить мне здоровых внуков.

– Я бы на твоем месте, – ответил Гейдж, – пока не думал о внуках. – Он приблизился к кровати. – Сегодня, папа, тебе придется поторопиться в душе: у меня в девять встреча с Эшлендом.

– Ты выглядишь ужасно, – заметил Черчилль, окидывая его оценивающим взглядом. – В чем дело?

В этот момент я, преодолев свою застенчивость, взглянула-таки на Гейджа. Черчилль оказался прав. Гейдж выглядел хуже некуда. Из-под загара проглядывала бледность, в углах рта обозначились жесткие складки. Гейдж всегда казался неутомимым, поэтому видеть его таким изможденным было странно.

Он вздохнул и провел рукой по голове, взъерошив волосы.

– Головная боль совсем измучила. – Он осторожно потер виски. – Ночью совсем не спал. Такое ощущение, будто по мне грузовик с прицепом проехал.

– Вы принимаете какие-нибудь лекарства? – спросила я. Я редко обращалась к нему непосредственно.

– Да. – Он посмотрел на меня красными глазами.

– А-то, если нет...

– Все в порядке.

Я видела, что голова у него просто раскалывается. Но техасский мужчина даже с отрезанной рукой или ногой, у вас на глазах истекающий кровью, будет уверять, что у него все в порядке.

– Я могу принести вам лед и какое-нибудь обезболивающее, – осторожно предложила я. – Если вы...

– Я же сказал, все в порядке, – рявкнул Гейдж и повернулся к отцу: – Вставай, давай-ка начнем. А-то я уж и так опаздываю.

«Козел», – подумала я и, взяв поднос Черчилля, вышла из комнаты.

После этого Гейдж у нас не появлялся два дня. Ему на замену отрядили Джека. А поскольку тот страдал, по своему собственному определению, «сонной вялостью», у меня были все основания серьезно опасаться за безопасность Черчилля в душе. Внешне ничего нельзя было заметить: Джек двигался, разговаривал и выглядел, в общем, нормально, но голова у него с утра до полудня плохо соображала. Эта его «сонная вялость», на мой взгляд, очень смахивала на похмелье. Чертыхаясь, спотыкаясь и слушая лишь вполуха, что ему говорят, Джек больше мешал, чем помогал. Черчилль ворчливо заметил, что не шлялся бы он по ночам, как мартовский кот, то и «сонную вялость» как рукой бы сняло.

Гейдж тем временем лежал в постели с гриппом. Никто не мог припомнить, когда он в последний раз так сильно болел, что брал отгул, а потому мы все решили, что его здорово прихватило. От него не было вестей почти двое суток, на телефонные звонки он тоже не отвечал, и Черчилль заволновался.

– Уверена, он просто не хочет вставать с постели, – сказала я.

Черчилль ответил неопределенным ворчанием.

– Донелл, наверное, ухаживает за ним, – сказала я.

И заслужила взгляд, полный мрачного скептицизма.

Меня так и тянуло сказать, что не мешало бы братьям навестить его. Однако вовремя вспомнила, что Джо отправился на пару деньков на остров Сент-Саймонс с подружкой. А способности Джека по уходу за больным полностью исчерпали себя после того, как ему два дня подряд приходилось помогать отцу мыться. Я почти не сомневалась, что он доходчиво обоснует свой отказ и дальше утруждать себя хлопотами о больных родственниках.

– Хотите, я к нему съезжу? – с неохотой предложила я. У меня в этот день был свободный вечер, и я собиралась пойти с Энджи и другими девчонками из салона «Уан» в кино. Мы давно не виделись, а потому я с удовольствием предвкушала встречу. – Пожалуй, я смогу по пути к друзьям остановиться на Мейн, тысяча восемьсот...

– Да, – кивнул Черчилль.

Я тут же пожалела, что предложила это, черт меня дернул.

– Только вряд ли он меня впустит.

– Я дам тебе ключ, – сказал Черчилль. – Это не похоже на Гейджа, чтобы так прятаться ото всех. Я хочу знать, что с ним все в порядке.

Чтобы добраться до лифтов в жилые квартиры в доме на Мейн, 1800, нужно сначала пересечь небольшой вестибюль с мраморными полами и бронзовой скульптурой, напоминающей согнутую грушу. В дверях стоял швейцар в черной форме с золотой отделкой, на ресепшене сидели двое дежурных. Я постаралась держаться так, словно в здании с мультимиллионными квартирами мне бывать невпервой.

– У меня ключ, – сказала я, останавливаясь, чтобы показать его служащим. – Я к мистеру Тревису.

– Хорошо, – сказала женщина за стойкой. – Можете подняться, мисс...

– Джонс, – подсказала я. – Меня прислал отец мистера Тревиса навестить его.

– Все в порядке. – Женщина указала на автоматически раздвигающиеся двери матового стекла: – Лифты там.

Мне все еще казалось, будто нужно ее в чем-то убедить, и добавила:

– Мистер Тревис болен уже два дня.

На лице женщины отразилась искренняя озабоченность.

– О, как жаль.

– И я только поднимусь проверю, как он там. Я только на несколько минут.

– Нет проблем, мисс Джонс.

– Спасибо. – Я снова подняла ключ в руке – на всякий случай, вдруг она его не разглядела.

Женщина терпеливо улыбнулась и еще раз кивком указала на лифты.

Я прошла сквозь раздвигающиеся двери в лифт с деревянными панелями, полом, выложенным черно-белой плиткой, и зеркалом в бронзовой раме. Лифт взлетел наверх с невероятной скоростью. Я и глазом моргнуть не успела, как он уже остановился на восемнадцатом этаже.

Узкие коридоры без окон были спланированы в виде буквы Н. Тишина нервировала. Звук моих шагов тонул в неярком шерстяном ковре, ворс которого упруго проседал под подошвами. Я двинулась по коридору направо, всматриваясь в номера на дверях, пока не отыскала квартиру под номером 18А. Я уверенно постучала.

Никто не отозвался.

Я постучала погромче – результат тот же.

Я забеспокоилась. А вдруг Гейдж лежит без сознания? А вдруг у него лихорадка, коровье бешенство или птичий грипп? Подхватить какую-нибудь гадость мне не улыбалось. С другой стороны, я ведь пообещала Черчиллю проверить, как он.

Недолгие поиски в сумке – и ключ найден. Только я вставила его в скважину, как дверь открылась. Гейдж стоял босой, в серой футболке и клетчатых фланелевых трусах. Волосы несколько дней не видели расчески. Уставившись на меня слезящимися красными глазами, он обхватил себя руками. Его трясло, как крупное животное перед забоем.

– Чего вам? – Его голос напоминал шелест сухих листьев под ногами.

– Меня прислал ваш отец... – Я не договорила, потому что он снова затрясся. Вопреки здравому смыслу я протянула руку и пощупала его лоб. Он горел.

Одно то что Гейдж позволил мне прикоснуться к себе, говорило о том, как ему плохо. Ощутив холод моей ладони, он прикрыл глаза.

– О Боже, как приятно.

Может, я и мечтала увидеть своего врага поверженным, но его теперешнее плачевное состояние удовольствия мне не доставило.

– Почему вы не брали трубку?

Звук моего голоса, по-видимому, вернул Гейджа к действительности, и он отдернул голову назад.

– Не слышал, – ответил он мрачно. – Я спал.

– Черчилль весь извелся, переживая за вас. – Я снова порылась в сумке. – Сейчас позвоню ему, сообщу, что вы живы.

– Сотовый в коридоре не работает. – Он развернулся и пошел обратно в квартиру, оставив дверь открытой.

Я вошла за ним и закрыла дверь.

Квартира была прекрасно обустроена, с гиперсовременным оснащением, светильниками отраженного света, на стене пара полотен с кругами и квадратами, одного даже моего неискушенного взгляда на которые было достаточно, чтобы догадаться об их запредельной цене. На других стенах не было ничего, кроме окон, и оттуда открывались виды на бескрайние просторы Хьюстона на фоне заходящего солнца. Оно стремительно приближалось к полосе сгущающегося цвета вдали на горизонте. Мебель была современной из ценных пород дерева с обивкой естественных тонов. И никаких лишних украшений. Помещение поражало чистотой и аккуратностью, отсутствием излишеств – нигде ни думочки или подушечки, ни намека на уют. И воздух был какой-то пластмассовый, тяжелый и спертый, как будто здесь никто не живет.

Кухня, соединенная с комнатой, была оборудована стойками с серыми столешницами из кварцевого камня, черными лакированными шкафами и техникой из нержавеющей стали. И все стерильно и нетронуто. Кухня, где редко готовят. Встав у стойки, я набрала номер Черчилля.

– Как он? – пролаял Черчилль в трубку.

– Не очень. – Мой взгляд следовал за высокой фигурой Гейджа, который, дотащившись до геометрически совершенного дивана, рухнул на него. – У него температура, и он так ослаб, что и кошку поднять не в состоянии.

– Какого черта, спрашивается, – послышался с дивана недовольный голос, – мне поднимать кошку?

Я оставила вопрос без ответа, я слушала Черчилля. И потом спросила:

– Ваш отец желает знать, принимаете ли вы какие-нибудь противовирусные лекарства.

Гейдж отрицательно покачал головой:

– Слишком поздно. Врач сказал, если их не примешь в первые сорок восемь часов, они не помогут.

Я передала его слова Черчиллю, который, услышав об этом, пришел в крайнее раздражение. Раз Гейдж, сказал он, оказался таким упрямым идиотом и столько тянул, то так ему и надо, пусть пропадает. И бросил трубку.

Короткое тягостное молчание.

– Что он сказал? – спросил Гейдж без особого интереса.

– Он сказал, что надеется на ваше скорое выздоровление, и просил вас не забывать пить побольше жидкости.

– Чушь собачья. – Он перекатил голову по спинке дивана. Казалось, голова у него так отяжелела, что ее невозможно было поднять. – Вы свой долг исполнили. Можете идти.

Меня такая перспектива устраивала. Был субботний вечер, меня ждали подруги, и мне не терпелось поскорее уйти из этой элегантно пустой квартиры. Но очень уж в ней было тихо. И я, направившись было к двери, поняла, что мой вечер пропал. Мысль о том, что Гейдж, больной, лежит один в темной квартире, измучила бы меня.

Я развернулась и отважилась ступить в гостиную с камином со стеклянной передней панелью и немым телевизором. Гейдж продолжал лежать ничком на диване. Нельзя было не заметить, как ладно облегает его руки и грудь футболка. Его тело оказалось длинным, стройным и тренированным, как у спортсмена. Так вот, значит, что он скрывал под всеми этими темными костюмами и рубашками от Армани.

Хотя мне давно следовало бы сообразить, что к физическим тренировкам Гейдж подходит также, как ко всему остальному, не требуя и не получая для себя поблажек. Даже в таком состоянии, еле живой, он был потрясающе красив, с суровыми чертами ширококостного и строгого лица, лица не мальчика, но мужа. Не жених, а сказка. Я с неохотой была вынуждена признать, что, обладай Гейдж хоть каплей обаяния, я бы решила, что он самый сексуальный мужчина из всех, кого я встречала.

Он чуть приоткрыл глаза и сквозь ресницы посмотрел на меня, стоявшую над ним. Несколько черных прядей упали ему на лоб. Как же сейчас он был не похож на всегда предельно аккуратного Гейджа. Мне захотелось откинуть его волосы назад. Хотелось еще раз к нему прикоснуться.

– Ну что еще? – отрывисто спросил он.

– Вы приняли что-нибудь жаропонижающее?

– Тайленол.

– Вам кто-нибудь помогает?

– А чего помогать-то? – Он закрыл глаза. – Мне ничего не нужно. Я и один справлюсь.

– Один справлюсь, – с легкой насмешкой в голосе повторила я. – Признайтесь-ка, ковбой, когда вы ели в последний раз?

Ответа не последовало.

Он не шевелился, его серповидные ресницы тяжело лежали на бледных щеках. То ли он впал в забытье, то ли надеялся, что я окажусь дурным сном, который исчезнет, стоит ему только полежать с закрытыми глазами.

Я прошла в кухню и принялась методично открывать шкаф за шкафом, находя в них дорогие напитки, модную стеклянную посуду, черные не круглые, а квадратные тарелки. Наконец в обнаруженном мной шкафу с продуктами я увидела коробку с хлопьями для завтрака «Уитиз», консервную банку с консоме из омара, бог весть сколько там пролежавшую, и несколько банок экзотических специй. Содержимое холодильника удручало не меньше. Бутылка апельсинового сока, почти пустая. И белая коробка с двумя засохшими ватрушками. Смесь молока со сливками да одинокое яйцо с коричневой скорлупой в картонном контейнере.

– Ничего подходящего, – объявила я. – По дороге к вам я проезжала бакалею на углу в нескольких улицах отсюда. Сейчас съезжу куплю вам...

– Мне ничего не надо, у меня все в порядке. Я все равно не могу ничего есть. Я... – Он, собравшись с силами, приподнял голову. Было ясно, что он из последних сил пытается подыскать ту магическую комбинацию слов, которая заставит меня уйти. – Спасибо вам, конечно, Либерти, но мне просто... – он снова уронил голову, – нужно поспать.

– Ладно. – Я взяла сумку и остановилась в нерешительности, с тоской думая об Энджи и подругах, и о фильме, который мы собирались посмотреть. Однако Гейдж выглядел таким чертовски беспомощным – большое тело, согнувшееся на жестком диване, взъерошенные, как у маленького мальчика, волосы. Как же так вышло, что наследник такого громадного состояния, успешный бизнесмен да и просто необычайно завидный жених, заболев, оказывается всеми забытый, один в своей пятимиллионной квартире? Я знала, что у него тысяча друзей, не говоря уже о девушке.

– А где Донелл? – не удержалась я.

– У нее съемки для «Космо» на следующей неделе, – невнятно пробормотал он. – Она боится подхватить от меня эту заразу.

– Что ж, ничего удивительного. Не знаю, что у вас такое, но, судя по всему, дело нешуточное.

По его пересохшим губам пробежала тень улыбки.

– Уж это точно. Можете не сомневаться.

Этот намек на улыбку проник в какую-то трещину в моем сердце, сделав ее шире. Мою грудь внезапно сдавило, и я почувствовала там тепло.

– Вам необходимо хоть что-то съесть, – решительно проговорила я, – хотя бы кусочек тоста. Пока не наступило трупное окоченение. – Он хотел было заговорить, но я, как строгая учительница, подняла палец. – Я вернусь через пятнадцать – двадцать минут.

Его губы упрямо сжались.

– Я запру дверь.

– У меня ключ, забыли? Вы не сможете не впустить меня. – Я повесила сумку на плечо с небрежностью, которая, я знала, его взбесит. – А пока меня нет – как бы поделикатнее это вам сказать, Гейдж, – неплохо бы вам принять душ.

Глава 18

Из машины я позвонила Энджи и извинилась за то, что подвела ее.

– Я, правда, очень ждала этой встречи, – сказала я. – Но тут заболел сын Черчилля, и мне нужно кое-что для него сделать.

– Который из сыновей?

– Старший. Гейдж. Он гад, конечно, но у него такой жуткий грипп, я такого еще не видела. И потом, он ведь любимец Черчилля, так что выбора у меня нет. Прости. Я...

– Так держать, Либерти!

– Что?

– Рассуждаешь как самая настоящая сладкая девочка.

– Неужели?

– Теперь у тебя есть вариант Б – на тот случай, если вдруг главный сладкий папочка тебя бросит. Но только смотри в оба – ни к чему терять папочку, пока пытаешься подцепить на крючок сыночка.

– Никого я не пытаюсь подцепить, – возразила я. – И никакого варианта Б у меня нет. Речь идет об обыкновенном сочувствии ближнему, уверяю тебя.

– Ну конечно. Звякни мне потом, золотце, расскажи, как все прошло.

– Да не должно ничего произойти, – ответила я. – Мы друг друга терпеть не можем.

– Ну и везет же тебе. Лучше такого секса ничего нет.

– Да он же еле живой, Энджи.

– Перезвони мне попозже, – повторила она и дала отбой.

Минут через сорок пять с двумя сумками, набитыми продуктами, я вернулась к Гейджу. Его нигде не было видно. Продвигаясь по следу из скомканных бумажных носовых платков, я подошла к спальне и, услышав шум воды в ванной, не могла не улыбнуться: Гейдж послушался моего совета. Подбирая по дороге салфетки, я вернулась в кухню и выбросила их в мусорное ведро, выглядевшее так, будто им сроду не пользовались Что ж, теперь все это изменится. Я выгрузила продукты из сумок, убрав примерно половину, обмыла в раковине трехфунтовую курицу и поставила ее в кастрюле вариться.

Отыскав по телевизору кабельный канал, я включила звук, решив послушать что-нибудь во время стряпни. Я собиралась приготовить курицу с клецками – самое действенное из известных мне лекарство. Это блюдо выходило у меня весьма недурно, хотя лишь отдаленно напоминало то, что получалось у мисс Марвы.

Я насыпала на разделочную доску горку муки. Она, словно шелк, скользила между пальцами. Давненько же я не готовила, наверное, целую вечность. И даже не сознавала, насколько соскучилась по этому делу. Мелко порубив с мукой сливочное масло, я разбила яйцо и вылила его в проделанную в горке муки ямку. Затем, энергично перемешав все это руками, замесила тесто, как учила меня мисс Марва. Большинство используют для этого вилку, говорила она, но что-то такое есть в руках, возможно, их тепло, что делает тесто вкуснее.

По ходу, правда, возникла одна заминка – скалки на кухне я так и не нашла. Но я заменила ее цилиндрическим стаканом, который присыпала мукой. Все получилось как нельзя лучше – вышел плоский, ровный пласт, который я нарезала полосками.

Уловив боковым зрением какое-то движение, я устремила взгляд в коридор. Там с озадаченным видом стоял Гейдж. На нем были свежая белая футболка и старые серые спортивные штаны. Длинные ноги по-прежнему были босы. Волосы, влажные после душа, блестели, как ленты. Он так отличался от того накрахмаленного, холеного и застегнутого на все пуговицы Гейджа, к которому я привыкла, что, наверное, я выглядела не менее озадаченной, чем он. Я впервые видела в нем не какого-то сверхзлодея, а обыкновенного человека, к которому не страшно подступиться.

– Я не думал, что вы вернетесь, – сказал он.

– Думали, упущу шанс у вас похозяйничать?

Гейдж, осторожно опускаясь на диван, продолжал пристально на меня смотреть. Он, по-видимому, совсем обессилел и еле держался на ногах.

Я налила стакан воды и принесла ему две таблетки ибупрофена.

– Выпейте.

– Я уже принял тайленол.

– Если каждые четыре часа чередовать его с ибупрофеном, то температура спадет быстрее.

Он принял таблетки, запив их большим глотком воды.

– Откуда вы знаете?

– От педиатра. Мне это каждый раз говорят, когда Каррингтон температурит. – Заметив, что он покрылся гусиной кожей, я пошла разжечь камин. Один щелчок включателя – и между керамическими дровами затанцевали настоящие языки пламени. – Все еще знобит? – с сочувствием спросила я. – У вас есть плед?

– Есть один в спальне. Но мне не нужно... – начал он, но я уже шла по коридору.

Обстановка спальни была выдержана в том же минималистском стиле, что и вся квартира. На низкой жесткой кровати с кремово-синим покрывалом возле обшитой деревом блестящей стены лежали две идеальной формы подушки. Единственным украшением спальни служила картина – спокойный морской пейзаж маслом.

Отыскав на полу кашемировый плед цвета слоновой кости, я принесла его вместе с подушкой в гостиную.

– Вот так, – бодро сказала я, укрывая Гейджа пледом. Жестом попросив его приподняться, я подложила ему под спину подушку, а когда склонилась над ним, то заметила, как он затаил дыхание. Выпрямилась я не сразу. От него так приятно пахло: это был запах свежести и мужчины и все тот же, уже известный мне ускользающий, едва уловимый аромат, ассоциировавшийся почему-то с янтарем, чем-то теплым и солнечным. Он буквально притягивал меня к себе, и я никак не могла от него оторваться. И это таило в себе опасность, внутри у меня начинало что-то оживать, стало происходить что-то, к чему я не была готова. А потом случилось нечто уж совсем необъяснимое... Он намеренно повернул голову таким образом, что выбившаяся прядь моих волос, когда я отклонилась назад, скользнула по его щеке.

– Прошу прощения, – выдохнула я, хотя сама не знала за что.

Он коротко качнул головой. Гипнотический взгляд его светлых глаз с угольно-черными кругами зрачков приковывал меня к себе. Я пощупала его лоб. Он был все еще горячий – неослабевающий огонь продолжал пылать у него внутри.

– Итак, значит... вы против диванных подушечек? – спросила я, убирая руку.

– Не люблю бесполезных нагромождений.

– Ваш дом – самое незагромождеппое место из всех, которые я когда-либо видела, уверяю вас.

Он устремил взгляд через мое плечо на кастрюлю на плите.

– Что вы там такое готовите?

– Курицу с клецками.

– Вы первый человек, который готовит в этой кухне. Не считая меня.

– Неужели? – Собрав выбившиеся и упавшие мне налицо волосы, я заново перевязала хвост. – Вот уж не знала, что вы умеете готовить.

Он едва заметно пожал плечами:

– Два года назад мы с моей девушкой проходили курс кулинарии. В качестве психологического тренинга по рекомендации психоаналитика.

– Вы были помолвлены?

– Нет, просто встречались. Но когда я решил с ней расстаться, она захотела сначала проконсультироваться у психоаналитика, вот я и подумал, почему бы, черт возьми, и нет.

– Ну и что же вам сказал психоаналитик? – заинтересовалась я.

– Она предложила нам чему-нибудь поучиться вместе, ну там, например, бальным танцам или фотографии. Мы остановились на кухне фьюжн.

– Это что такое? Звучит уж как-то очень по-научному.

– Это смешение кулинарных стилей... японской кухни, французской и мексиканской. Вроде заправки к салату саки-силантра.

– И что, помогло? – спросила я. – В отношениях с девушкой то есть?

Гейдж отрицательно покачал головой:

– Разошлись, не окончив курса. Выяснилось, что она ненавидит готовить. Кроме того, она сделала вывод, что у меня неизлечимый страх близости.

– А он у вас есть?

– Точно не знаю. – Его медленная улыбка, первая настоящая улыбка, которая предназначалась мне, заставила мое сердце лихорадочно и глухо забиться. – Но эскалопы я научился жарить – просто объедение.

– Вы окончили курс без нее?

– Да, черт возьми. Деньги-то заплачены.

Я рассмеялась.

– У меня тоже, по мнению моего бывшего бойфренда, страх близости.

– И что же? Он прав?

– Возможно. Хотя, думаю, если человек тебе подходит, класть все силы на то, чтобы добиться близости, не придется. Думаю... то есть надеюсь... в этом случае все происходит само собой. А так, раскрываться перед кем попало... – Я поморщилась.

– Все равно что вложить ему в руки оружие.

– Точно. – Я взяла пульт управления от телевизора и передала его ему. – Спутниковый канал? – предложила я и снова направилась в кухню.

– Нет. – Гейдж, приглушив звук, оставил новостной канал. – Слишком я ослаб, чтобы переживать из-за какой-нибудь игры. Возбуждение мне не по силам.

Я вымыла руки и начала выкладывать полоски теста в куриный бульон. В квартире запахло по-домашнему. Гейдж изменил положение, чтобы не выпускать меня из виду. Остро ощущая на себе его пристальное внимание, я пробубнила:

– Допейте воду. У вас организм обезвожен.

Он, подчинившись, взял в руку стакан.

– Не следовало вам здесь оставаться, – произнес он. – Вы что, не боитесь заразиться гриппом?

– Я никогда не болею. И потом, у меня просто мания ухаживать за больными Тревисами.

– Вы исключение. Ведь мы, Тревисы, когда болеем, злые как черти.

– Вы, когда и здоровы-то, особой любезностью не отличаетесь.

Гейдж утопил улыбку в стакане воды.

– Можете откупорить бутылку вина, – в конце концов проговорил он.

– Нельзя пить во время болезни.

– Но это же не значит, что и вам тоже нельзя. – Он поставил стакан с водой и прислонил голову к спинке дивана.

– Пожалуй, вы правы. После всего, что я для вас делаю, вы определенно задолжали мне бокал вина. Какое вино сочетается с куриным супом?

– Нейтральное белое. Поищите там в баре пино нуар или шардонне.

Я в винах не разбиралась и выбирала их обычно по внешнему виду этикетки. Я нашла бутылку белого вина с какими-то изящными красными цветочками и надписью по-французски и достала бокал. Большой ложкой утопив клецки поглубже в кастрюлю, я сверху выложила туда еще.

– И долго вы с ним встречались? – услышала я вопрос Гейджа. – С вашим последним бойфрендом?

– Нет. – Теперь, когда все клецки оказались в бульоне, им нужно было дать покипеть. Я с бокалом вина вернулась в гостиную. – Я, как помнится, ни с кем долго не встречалась. У меня все романы были коротки и приятны. Ну... во всяком случае, всегда коротки.

– У меня тоже.

Я уселась в кожаное кресло возле дивана. Стильное – в форме куба, заключенного в блестящую хромированную раму, – оно оказалось неудобным.

– Это, наверное, плохо?

Он покачал головой:

– Для того чтобы определить, подходит тебе человек или нет, много времени не нужно. А если нужно, то значит, ты либо тупой, либо слепой.

– Или встречаешься с броненосцем.

Гейдж с недоумением глянул на меня:

– Простите?

– Я хочу сказать, с тем, кого трудно раскусить с первого раза. С замкнутым и закованным в крепкую броню.

– И таким же страшным?

– Броненосцы не страшные, – рассмеялась я.

– Они – пуленепробиваемые ящерицы.

– По-моему, вы – броненосец.

– Я не замкнутый.

– Но в крепкой броне.

Гейдж задумался над моими словами. И через какое-то время коротко кивнул, признал-таки мою правоту.

– За пару консультаций у психоаналитика, где я узнал, что такое «проекция», рискну утверждать, что вы тоже броненосец.

– Что значит проекция?

– Это значит, что вы переносите присущие вам качества на меня.

– Боже мой, – ахнула я, поднося к губам бокал. – Неудивительно, что ваши романы с женщинами были коротки.

От его медленной улыбки у меня руки покрылись мурашками.

– Расскажите, почему вы расстались со своим последним бойфрендом.

Видно, моя броня была вовсе не такой крепкой, как мне хотелось бы, потому что в голове у меня тут же оформилась правда – мой бывший бойфренд был шестьдесят восемь, – но сообщать об этом Гейджу я, само собой, не собиралась. Щеки у меня запылали. Когда краснеешь, самое скверное в том, что чем больше пытаешься не краснеть, тем больше смущаешься. И вот я сидела перед Гейджем, красная как рак, силясь придумать, как бы ответить ему, чтобы это выглядело как можно более небрежно.

А Гейдж, черт его побери, казалось, заглядывал мне в самое сердце и читал мои мысли.

– Интересно, – тихо произнес он.

Сделав недовольное лицо, я поднялась и повела в его сторону рукой с бокалом:

– Допивайте воду.

– Слушаюсь, мэм.

Я прибралась в кухне, навела там порядок и все это время мечтала, чтобы он переключил телевизор на другую программу с каким-нибудь шоу. Но он продолжал следить за тем, как я брызгаю «Уиндексом» кухонные стойки, словно мои движения его зачаровывали.

– А кстати, – заметил он как бы между прочим, – я ведь понял, что вы не спите с моим отцом.

– Тем лучше для вас, – отозвалась я. – И что же помогло вам сделать такой вывод?

– То обстоятельство, что я должен приезжать к нему по утрам помогать мыться. Были бы вы его любовницей, вы бы сами ему помогали.

Клецки были готовы. Не найдя половника, я воспользовалась мерной ложкой, чтобы разлить суп в квадратные миски. Выглядело это странновато – сваренная целиком курица с клецками в ультрасовременной посуде. Но пахло просто божественно, и я поняла, что это одна из самых удачных моих попыток. Решив, что Гейдж скорее всего слишком слаб, чтобы сидеть за столом, я поставила миску перед ним на кофейный столик из фацетированного стекла.

– Вам, верно, обременительно приезжать к отцу каждое утро? – спросила я. – Вы тем не менее никогда не жалуетесь.

– Моя боль пустяки по сравнению с папиной, – ответил он. – Кроме того, я это рассматриваю как свой долг перед ним. Он со мной здорово намучился, когда я был помоложе.

– О, в чем в чем, а в этом-то я не сомневаюсь. – Я, как восьмилетнему ребенку, заткнула ему за ворот футболки кухонное полотенце. Мое прикосновение было совершенно случайным, но когда мои пальцы слегка задели его, я ощутила, как у меня где-то в животе, словно светлячки, запульсировали горячие искорки. Я вручила ему ложку, до середины наполненную тарелку и предупредила:

– Смотрите не обожгитесь.

Он зачерпнул ложкой дымящиеся клецки и осторожно подул на них.

– Вы тоже никогда не жалуетесь, – заметил он. – На то, что вам приходится быть матерью младшей сестре. Можно догадаться, что именно из-за нее по крайней мере несколько ваших романов оказались непродолжительными.

– Да. – Я тоже взяла себе миску с супом. – Но это даже хорошо. Не пришлось терять время попусту бог знает на кого. Если парень боится ответственности, он нам не годится.

– Зато вы никогда не знали, каково это – быть свободной и не связанной детьми.

– Я никогда не жалела об этом.

– Вот как?

– Правда. Каррингтон... она самое лучшее, что есть в моей жизни.

Я могла бы говорить об этом еще и еще, но тут Гейдж съел ложку клецек и прикрыл глаза с выражением не то боли, не то восторга.

– Что такое? – спросила я. – Все нормально?

Он заработал ложкой.

– Я смогу жить, – сказал он, – только если съем еще одну тарелку этого супа.

Две порции курицы с клецками, судя по всему, вернули Гейджа к жизни, и на его покрытом восковой бледностью лице проступил румянец.

– Боже мой, – проговорил он, – просто изумительно. Вы и представить себе не можете, насколько мне стало лучше.

– Не форсируйте события. Вам нужно отлежаться как следует. – Я сложила посуду в посудомоечную машину и перелила остатки супа в контейнер для холодильника.

– Мне бы еще такого супа, – сказал он. – Несколько галлонов в морозилку про запас.

Мне хотелось ответить, что я рада буду сварить ему суп в любое время за один бокал нейтрального белого вина. Но это прозвучало бы слишком уж двусмысленно, а я этого и в мыслях не держала. Теперь вид у Гейджа был уже не такой безжизненный и апатичный, и я поняла, что он скоро встанет на ноги. Гарантии, что наше перемирие сохранится, не было. А потому я ответила неопределенной улыбкой.

– Уже поздно. Мне пора.

Гейдж нахмурился:

– Полночь на дворе. Одной на улице в такое время небезопасно. В Хьюстоне уж точно. Тем более в этом ржавом ведре, на котором вы ездите.

– Моя машина отлично работает.

– Оставайтесь. Здесь есть еше одна спальня.

У меня вырвался удивленный смешок.

– Вы что, шутите?

Гейдж смотрел на меня с явным раздражением.

– Я не шучу.

– Спасибо вам за беспокойство, но я ездила на своем ржавом ведре по Хьюстону много раз и в гораздо более позднее время, чем сейчас. Кроме того, у меня есть сотовый телефон. – Приблизившись, я пощупала его лоб. Он был прохладным и слегка влажным. – Ну вот, температуры больше нет, – удовлетворенно констатировала я. – Пора снова пить тайленол. Лучше принять его, чтоб уж наверняка. – Он предпринял попытку встать с дивана, но я махнула рукой, останавливая его. – Лежите, лежите, – сказала я. – Не надо меня провожать.

Не обращая внимания на мои слова, Гейдж все-таки поднялся и проводил меня до выхода. Его рука легла на дверь одновременно с моей. Я смотрела на его руку, прижатую ладонью к двери, на мускулистое предплечье, покрытое волосами. Его жест поразил меня своей агрессивностью, но когда я повернулась к Гейджу, то прочитала в его глазах безмолвную мольбу и успокоилась.

– Ковбой, – сказала я, – вам меня не остановить, ни черта у вас не выйдет. Я уложу вас на лопатки в два счета.

Он продолжал стоять, нависая надо мной. Его голос прозвучал очень тихо:

– Попробуй.

С моих губ сорвался нервный смешок.

– Мне не хотелось бы вам делать больно. Выпустите меня, Гейдж.

Миг заряженной электричеством тишины. Он сглотнул – и по его горлу прокатилась волна.

– Вы не смогли бы мне сделать больно.

Он до меня и пальцем не дотронулся, но я мучительно ощущала его тело, его жар и твердость. И вдруг отчетливо поняла, как мне было бы с ним в постели... мои приподнимающиеся под его тяжестью бедра, его жесткая спина под моими ладонями. Почувствовав ответное судорожное движение мускулов у себя между ног, нервное покалывание, горячий прилив крови к самым чувствительным местам, я вспыхнула.

– Пожалуйста, – прошептала я и, когда он оттолкнулся от двери и отступил в сторону, выпуская меня, ощутила мгновенное облегчение.

Провожая меня, Гейдж оставался стоять в дверях немного дольше, чем нужно. Возможно, это все мое воображение, но, когда я, приблизившись к лифту, оглянулась, меня поразил его обиженный вид, будто я только что его чем-то обделила.


Наконец Гейдж смог вернуться к обычному распорядку, и все, в особенности Джек, вздохнули спокойно. Гейдж появился в доме в понедельник утром и выглядел так бодро, что Черчилль на радостях укорил его: мол, наверное, больным только притворялся.

О том, что я просидела у Гейджа почти весь субботний вечер, я никому не рассказывала. Пусть лучше, решила я, все думают, будто я, как и собиралась, гуляла с подругами. Гейдж, судя по всему, тоже помалкивал: иначе комментариев Черчилля было бы не избежать. Хоть в этом и не было ничего особенного, но мне все равно было как-то неловко, что у нас с Гейджем есть теперь этот маленький общий секрет.

Кое-что, однако, изменилось. Обычно холодный, Гейдж теперь из кожи вон лез, стараясь услужить мне – налаживал лэптоп, когда тот зависал, сам, опережая меня, уносил вниз пустой поднос Черчилля после завтрака. И вообще, как мне показалось, стал чаще наведываться в наш дом: иногда, случалось, заглядывал неожиданно и всегда под предлогом навестить Черчилля.

Я старалась не придавать этому значения и относиться к этим частым визитам как к чему-то само собой разумеющемуся, но не могла не признать, что, когда Гейдж бывал рядом, время для меня бежало быстрее и все обретало особую яркость. Он был мужчиной, которого не втиснешь в ту или иную категорию. Родственники, с типично техасским недоверием относившиеся к высокоинтеллектуальным стремлениям, добродушно подтрунивали над ним: он, мол, такой умный, нам не чета.

Как бы там ни было, а Гейджу дали подходящее имя в честь родственников его матери, потомков воинственных шотландско-ирландских приграничных жителей. Если верить Гретхен, которая увлекалась исследованиями семейной генеалогии, присущая всем Гейджам в роду незыблемая уверенность в своих силах делала их идеальными кандидатами для того, чтобы обосноваться на техасской границе. Обособленность от других, лишения и опасности – все это они принимали с радостью, им все это было даже необходимо. Черты этих приученных к жесткой дисциплине иммигрантов временами проглядывали в Гейдже.

Джек и Джо были куда более легкомысленными и обаятельными. Оба сохраняли ребячливость, напрочь отсутствовавшую в их старшем брате. Кроме них, имелась еще дочь, Хейвен, с которой я познакомилась, когда та приехала домой на каникулы. Она оказалась стройной черноволосой девушкой с темными глазами, унаследованными от Черчилля, и с деликатностью фейерверка. Она сразу объявила отцу и всем, кто только мог ее слышать, что она сделалась феминисткой второй волны, поменяла свою специализацию и теперь будет заниматься тендерными проблемами, а следовательно, не намерена в дальнейшем терпеть гнет техасской патриархальщины. Хейвен тараторила с такой скоростью, что я еле-еле за ней поспевала, не зная, как реагировать на ее слова, особенно когда она, оттащив меня в сторону, выразила сочувствие моему угнетаемому и лишенному гражданских прав народу и заверила в том, что горячо поддерживает реформу иммиграционной политики и социальной программы для гастарбайтеров. Не успела я определиться с ответом, как она уже отскочила в сторону и пустилась в жаркий спор с Черчиллем.

– Не обращай на нее внимания, – сухо сказал Гейдж, с едва заметной улыбкой наблюдая за сестрой. – Она жила себе, горя не знала. Самое большое разочарование в ее жизни – это то, что ее никто не лишил гражданских прав.

На своих братьев и сестру Гейдж был не похож. Он слишком много работал, с маниакальным постоянством ставил себе трудные задачи и почти всех, кто не являлся членом его семьи, держал от себя на расстоянии. Только вот ко мне в последнее время начал проявлять заботливое дружелюбие, которое не могло оставить меня равнодушной. И чем дальше, тем более сердечно он относился к моей сестре. Начиналось все с пустяков: он починил разорвавшуюся цепь на двухколесном розовом велосипеде Каррингтон и однажды утром, когда я зашивалась с делами, отвез ее в школу.

А потом еще жук. У Каррингтон в классе проходили насекомых, и каждому ребенку задали написать доклад о каком-либо жуке и смастерить его трехмерную модель. Каррингтон выбрала светляка. Я отвела ее в магазин «Хобби-Лобби», где продастся все необходимое для творчества, и там мы потратили сорок долларов на краску, пенопласт, гипс и ершики для чистки трубок. О цене я не заикалась – моя честолюбивая сестра твердо решила переплюнуть всех в классе и сделать самого лучшего жука, а я решила сделать все от меня зависящее, чтобы помочь ей в этом.

Смастерив тело жука, мы покрыли его влажными полосками гипса и, когда он подсох, раскрасили черным, красным и желтым цветами. Вся кухня в процессе нашего творчества превратилась в зону повышенной опасности. Жук вышел знатный, но, к разочарованию Карринггон, темная блестящая краска, которой мы раскрасили брюшко жука, светилась совсем не так эффектно, как нам бы хотелось. «Он ни капельки не светится», – угрюмо констатировала Карринггон, и я пообещала ей попытаться достать где-нибудь краску получше, чтобы покрасить его еще одним слоем.

Потратив всю вторую половину дня на то, чтобы набрать на компьютере рукопись Черчилля, я с удивлением обнаружила сестру с Гейджем на кухне, за столом, заваленным различными принадлежностями – какими-то инструментами, проволокой, кусочками дерева, батарейками, клеем и линейкой. Бережно держа в руке светящуюся модель жука, он макетным ножом делал в ней глубокие надрезы.

– Что это вы делаете?

Две головы – одна черная, другая платиновая – поднялись.

– Одну маленькую хирургическую операцию, только и всего, – отозвался Гейдж, ловко извлекая из тела жука прямоугольный кусочек пенопласта.

Глаза Карринггон горели радостным возбуждением.

– Либерти, он вставляет в нашего жука настоящий свет! Мы собираем электрическую цепь с проводами и выключателем – нажмешь на него, и жук засветится.

– О! – Ошеломленная и растерянная, я подсела к ним за стол. Я всегда ценила помощь. Но никогда не ожидала, что именно Гейдж примет участие в нашем деле. Я не знала, Карринггон ли его втянула или он сам вызвался помочь, и не совсем понимала, отчего, видя их так дружно работающими вместе, у меня было так тревожно на сердце.

Гейдж терпеливо показывал Карринггон, как собирать цепь, как держать в руке отвертку и как ею пользоваться. Он держал кусочки крошечной распределительной коробки, которые Карринггон намазывала клеем. От его негромких похвал ее маленькое личико, полное воодушевления, сияло. К несчастью, под тяжестью лампочки и проводов сделанные из ершиков для чистки трубок лапки жука подломились. Глядя, как Гейдж с Карринггон растерянно взирают на распростертое на столе насекомое, я подавила улыбку.

– Светлячок с сонной вялостью, – проговорила Каррингтон, и мы трое прыснули со смеху.

Гейдж потратил еще полчаса, чтобы укрепить лапки жука с помощью проволоки от вешалки. Водрузив законченную модель в центр кухонного стола, он выключил свет в кухне.

– Ну, Карринггон, – сказал он, – давай попробуем.

Сгорающая от нетерпения Карринггон схватила распределительную коробку и щелкнула включателем. Светляк замигал с равными промежутками времени, и Карринггон издала победный вопль.

– Как здорово! Либерти, смотри, какой у меня жук!

– Отличный, – подтвердила я, широко улыбаясь ее ликованию.

– Давай пять, – сказал Гейдж Карринггон, поднимая руку. Но Каррингтон, к его изумлению – и моему тоже, – на его руку даже не посмотрела. Вместо того чтобы в ответ ударить ладонью о его ладонь, она бросилась к нему и обняла за талию.

– Ты лучше всех, – сказала она, прижимаясь к его рубашке. – Спасибо тебе, Гейдж.

С минуту он оставался стоять неподвижно, просто молча смотрел на белокурую головку Каррингтон сверху вниз. А потом его руки легли ей на спину. Она, повиснув у него на поясе, продолжала с улыбкой на него смотреть, задрав кверху голову, и он ласково потрепал ее по голове.

– Да ты почти все сама сделала, золотко. Я совсем чуть-чуть помог.

Какое-то время я стояла поодаль, дивясь, как легко они подружились. Каррингтон всегда ладила с мужчинами, годящимися ей в дедушки, с кем-то вроде мистера Фергусона или Черчилля, но моих бойфрендов дичилась. Что это она вдруг так прониклась к Гейджу, я никак не понимала.

Ей нельзя было к нему привязываться: ведь он в ее жизни не навсегда. Расставание с ним лишь добавило бы ей разочарований, возможно, даже разбило бы сердце, а оно для меня было слишком драгоценным, чтобы допустить такое.

Наконец Гейдж, лукаво улыбаясь, посмотрел в мою сторону, и я не могла не улыбнуться в ответ. А потом отвернулась якобы для того, чтобы убраться в кухне. И принялась собирать обрывки проводов, с такой силой сжимая их в руках, что кончики пальцев побелели.

Глава 19

Когда мы с Черчиллем работали над главой из его книги «В чем польза паранойи», он объяснил мне, что такое стратегическая точка перегиба. «Стратегическая точка перегиба, – сказал он, – это фундаментальные изменения в жизни компании, связанные либо с внедрением более совершенных технологий, либо с какими-то новыми обстоятельствами, которые требуют новых принципов ее существования. Пример тому – раздробление империи «Белл» в 1984 году и выход на рынок плейеров компании «Эппл» с их айподом. Стратегическая точка перегиба может либо поднять бизнес на небывалые высоты, либо погубить, не оставив ни малейшей надежды на его возрождение. Но как бы то ни было, а правила игры после этого меняются навсегда».

Стратегический перегиб в наших с Гейджем отношениях наступил в уик-энд, после того как Каррингтон сдала в школе своего жука. Было позднее воскресное утро. Каррингтон побежала гулять, а я долго сидела в душе. День выдался холодный, дул сильный, пронизывающий ветер. Прилегающая к Хьюстону равнина лишена каких бы то ни было препятствий для ветра, на горизонте не увидишь даже редкой растительности в виде мескитовых деревьев, способных зацепиться за кромку неба, и ветру есть где разгуляться и набрать силу.

Я оделась в футболку с длинными рукавами и джинсы, поверх накинула шерстяной толстый кардиган с капюшоном. Вопреки своему обыкновению я не стала, как это делала каждый день, распрямлять волосы, чтобы они были гладкими и блестящими. В этот день я решила не возиться, и мои буйные кудри рассыпались по плечам и спине.

Я прошла через комнату для приемов с высокими потолками, где Гретхен раздавала указания бригаде профессиональных декораторов, украшавших дом к Рождеству. Основной темой декора она в этом году выбрала ангелов, вынудив, таким образом, декораторов взгромоздиться на высокие стремянки под самый потолок, чтобы развешивать херувимов, серафима и сваги из золотистой материи. Звучала рождественская музыка: Дин Мартин с лихой элегантностью пел «Беби, на улице холод».

Слегка подтанцовывая в такт музыке, я вышла во двор. Из-за дома доносились скрипучий смех Черчилля и счастливый визг Каррингтон. Я натянула на голову капюшон и побрела на звук.

Черчилль в своем кресле-каталке сидел в углу патио лицом к склону холма в северной части сада. Увидев сестру, я буквально остолбенела: она стояла перед подвесной дорогой. Наверху перед спуском был укреплен трос с кареткой, которая скользила по нему сверху вниз.

Гейдж, в джинсах и старом синем свитере, закреплял конец троса, а Каррингтон его все подгоняла.

– Ну-ну, осади малость, – сказал он, улыбаясь ее нетерпению. – Дай убедиться, что он тебя выдержит.

– Ну все, я еду, – решительно заявила она, хватаясь за каретку.

– Да погоди ты, – остановил ее Гейдж, дергая за трос, чтобы его опробовать.

– Не могу ждать!

Гейдж расхохотался:

– Ну тогда ладно. Свалишься – я не виноват.

Я с содроганием заметила, что канат натянут чрезмерно высоко. Если он оборвется, Каррингтон несдобровать – как пить дать свернет себе шею.

– Нет! – завопила я, бросаясь вперед. – Каррингтон, не надо!

Она, улыбаясь во весь рот, обернулась ко мне:

– Эй, Либерти, смотри! Я сейчас полечу!

– Стой!

Но она, упрямый маленький ослик, и не думала меня слушать, уцепилась за каретку и оттолкнулась от пригорка. Ее хрупкая фигурка стремительно понеслась над землей, слишком высоко, слишком быстро, штанины джинсов хлопали по ногам. Она радостно завизжала. У меня перед глазами на миг помутилось, зубы сжались от рвущего душу звука. Я побежала, ковыляя, вперед и оказалась возле Гейджа почти одновременно с Каррингтон.

Он легко поймал ее и, сняв с каретки, поставил на землю. Оба смеялись и вопили что есть мочи, не замечая меня.

Я слышала, как Черчилль позвал меня с патио, но не откликнулась.

– Я же просила тебя подождать, – накинулась я на Каррингтон, чувствуя, как от облегчения и ярости голова идет кругом. Остатки пережитого страха еще клокотали у меня в горле. Каррингтон внезапно умолкла и побледнела, уставив на меня круглые голубые глаза.

– Я не слышала, – сказала она. Это было ложью, и мы обе это знали. Заметив, как она бочком пододвинулась к Гейджу, точно ища у него защиты – от меня! – я просто взбесилась.

– Все ты прекрасно слышала! И не думай, что тебе это сойдет с рук, Каррингтон. Ты у меня всю жизнь просидишь дома под замком. – Я повернулась к Гейджу: – Это... эта дурацкая штуковина висит чересчур высоко! И ты не имеешь права, не посоветовавшись со мной, позволять ей такие опасные выкрутасы.

– Да нет тут ничего опасного, – спокойно возразил Гейдж, твердо глядя мне в глаза. – У нас в детстве была точно такая же подвесная дорога.

– И вы, готова поспорить, падали с нее, – парировала я. – И наверняка здорово разбивались.

– Конечно, а как же. Но как видишь, остались живы и можем рассказать о своих впечатлениях.

Моя животная, с соленым привкусом, ярость с каждой секундой набирала силу и грозила выплеснуться наружу.

– Ты, заносчивый болван, что ты можешь знать о восьмилетних девочках! Она такая хрупкая, что запросто могла себе шею сломать...

– Я не хрупкая! – возмутилась Каррингтон, еще теснее прижимаясь к Гейджу, который приобнял ее за плечи.

– Ты даже шлем не надела. Без него ничего подобного делать нельзя.

Гейдж смотрел на меня без всякого выражения.

– Так мне что, снять канат?

– Нет! – завопила Каррингтон. Из ее глаз брызнули слезы. – Ты никогда не разрешаешь мне никаких интересных игр. Так нечестно! Все равно буду, буду кататься на канате, ты не можешь мне запретить! Ты мне не мама!

– Э, э... заяц. – Голос Гейджа смягчился. – Нельзя так с сестрой разговаривать.

– Отлично, – рявкнула я. – Значит, я плохая. Пошел ты знаешь куда, Гейдж, со своей защитой, мне твоя защита на фиг не нужна, ты... – Я в оборонительном жесте подняла негнущиеся руки. Колючий, холодный ветер ударил мне в лицо, словно иголками вонзившись в глаза, и я поняла, что сейчас расплачусь. Я посмотрела на них, прижавшихся друг к другу, и снова услышала, как Черчилль меня зовет.

Я была одна против троих.

Я резко развернулась, почти ничего не видя сквозь пелену горьких слез. Пора было отступать. И, печатая шаг, быстро пошла прочь. Проходя мимо Черчилля в кресле-каталке, я злобно бросила ему:

– Вам тоже достанется, Черчилль. – И, не останавливаясь, пошла дальше.

Когда я наконец очутилась в спасительном тепле кухни, то почувствовала, что продрогла до костей. Я выискала самый темный, самый укромный угол в кухне – тесную углубленную нишу кладовой. Все ее пространство было увешано рядами застекленных посудных шкафов. Я пробиралась все дальше и дальше вглубь, пока не забилась в самый дальний угол чулана. А там, обхватив себя руками, съежилась в комок, стараясь занимать как можно меньше физического пространства.

Все инстинкты во мне кричали, что Каррингтон моя и никто не имеет права оспаривать мои решения. Я о ней заботилась, я так многим для нее жертвовала. «Ты мне не мама». Неблагодарная! Предательница! Мне хотелось выбежать на улицу и сказать ей, как просто было бы мне отказаться от нее после маминой смерти и насколько выгоднее было бы без нее мое теперешнее положение. Мама... О, как жаль, что я не могла забрать назад все обидные слова, брошенные ей мною в сердцах, когда я была подростком. Теперь я сама на себе узнала, какую несправедливость приходится терпеть родителям от собственных детей. Заботишься о них, оберегаешь от всяких напастей и что получаешь вместо благодарности? Сплошные обвинения, вместо взаимопонимания – неповиновение.

В кухню кто-то вошел. Я затаилась, моля Бога, чтобы не пришлось ни с кем разговаривать. Но по неосвещенной кухне двинулась темная тень, слишком уж основательная, чтобы принадлежать кому-либо, кроме Гейджа.

– Либерти?

Продолжать прятаться было невозможно.

– Я не хочу разговаривать, – угрюмо отозвалась я.

В дверях, заполнив собой полностью узкое пространство дверного проема, появилась фигура Гейджа, загоняя меня в самый угол. Его лицо терялось в густых тенях.

А потом он сказал то, чего я сроду не ожидала от него услышать:

– Прости меня.

Любые другие слова лишь еще больше разозлили бы меня. Но от этих двух слов слезы перелились через мои ужаленные ветром веки. Я опустила голову, и с моих губ слетел прерывистый вздох.

– Ничего, все в порядке. Где Каррингтон?

– С ней разговаривает папа. – Гейдж, сделав два широких шага, приблизился ко мне. – Ты права. Во всем. Я велел Каррингтон впредь надевать шлем. И перевесил трос на пару футов пониже. – Короткая пауза. – Мне, конечно же, следовало спросить у тебя разрешения, прежде чем натягивать его. Это больше не повторится.

Он обладал абсолютным даром удивлять меня. Я думала, он будет источать яд и спорить. Горло отпустило. Я подняла голову. Сумрак понемногу рассеивался, и уже можно было разобрать очертания головы Гейджа. Он принес с собой запах улицы, ветра, приправленного озоном, аромат сухой травы, а также чего-то сладкого, напоминающего запах только что срубленного дерева.

– Я, наверное, слишком уж ее опекаю, – сказала я.

– А как же? Иначе и быть не может, – резонно заметил Гейдж. – Такая у тебя работа. Если б ты не... – Он осекся и резко выдохнул воздух, потому что увидел, что на моей щеке блестят слезинки. – Вот черт. Нет-нет, не надо. – Он повернулся к тумбочке с ящиками и, порывшись там, вытащил отглаженную салфетку. – Черт побери, Либерти, не надо так. Ну прости меня. Я так виноват с этим треклятым тросом. Я прямо сейчас же пойду и сниму его, – Обычно очень ловкий и расторопный, Гейдж с какой-то необъяснимой неуклюжестью промокнул мои щеки сложенной мягкой салфеткой.

– Не надо, – хлюпая носом, сказала я, – пусть этот трос в-висит.

– Ну ладно, ладно. Как скажешь, так и будет. Сделаем, как ты захочешь. Только, ради Бога, не плачь.

Я взяла у него из рук салфетку, высморкалась и судорожно вздохнула.

– Прости, что я сорвалась. Нельзя быть такой несдержанной.

Тут он нерешительно замялся, остановился, потом заметался, как зверь в клетке.

– Конечно, ты на нее полжизни положила, заботишься о ней, от всего оберегаешь, и вот в один прекрасный день является какой-то дядя и пускает ее вниз по натянутому канату через весь сад на высоте в пять футов над землей и без шлема. Само собой, ты взрываешься.

– Дело в том... что она все, что у меня есть. И если вдруг с ней что-то случится... – Горло вновь свело, но я заставила себя договорить: – Я давно поняла, что Каррингтон в жизни не хватает мужского влияния, но я не хочу, чтобы она привязывалась к тебе и Черчиллю, потому что когда-нибудь все это кончится, не навсегда же мы здесь поселились, а потому...

– Значит, ты боишься, как бы Каррингтон не привязалась к нам, – медленно, с расстановкой повторил он.

– В эмоциональном плане да. Когда мы уедем отсюда, ей будет очень тяжело. Я... я думаю, это было ошибкой.

– Что именно?

– Да все. Ну все это. Не следовало мне принимать предложение Черчилля. Не нужно было нам сюда переезжать.

Гейдж молчал. Где-то мелькнул свет, и глаза Гейджа, отразив его, блеснули, будто загорелись изнутри.

– Об этом поговорим потом.

– Можно поговорить и сейчас. О чем ты подумал?

– О том, что ты опять проецируешь.

– Что проецирую?

Он дотронулся до меня, и я застыла. Ощутив на себе его руки, тепло, исходящее от него, я почувствовала, как мои мысли разбегаются в разные стороны. Мои колени оказались зажатыми между его ног, твердые мускулы которых рельефно обозначились под потертыми джинсами. Его рука скользнула вокруг моей шеи, и я тихо охнула. Гейдж медленно провел большим пальцем по контуру моей, шеи, и это легкое прикосновение так меня возбудило, что мне стало стыдно.

– Не притворяйся, что все дело в Каррингтон, – глухо проговорил Гейдж, уткнувшись в мои волосы. – Ты сама боишься привязаться.

– Нет, это неправда, – запротестовала я. Мои слова с трудом продирались сквозь пересохшие губы.

Гейдж отстранил мою голову назад и склонился надо мной. Его насмешливый шепот щекотал мне ухо.

– Ты только об этом и думаешь, милая моя.

Он был прав. С моей стороны было верхом наивности полагать, что мы наведались в мир Тревисов как пара туристов и, приняв участие в их жизни, сохранили независимость. Но вот как-то сами собой образовались связи, а я обрела опору. Моя привязанность оказалась сильнее, чем, я думала, это возможно.

Я затрепетала. Внутри у меня все сжалось, когда губы Гейджа стали блуждать по моей щеке, спускаясь вниз, к подбородку, к уголку рта. Я отступала назад, пока мои плечи не прижались вплотную к шкафам. Задребезжали фарфор и хрусталь.

Гейдж держал у меня на пояснице свою руку, а я прогнулась, опираясь на нее. Я чувствовала, как с каждым вдохом вздымается моя грудь, прижимаясь к его груди.

– Либерти... позволь мне. Позволь мне...

Губы Гейджа осторожно приблизились к моим. Я ничего не могла – ни слова вымолвить, ни даже пошевелиться, просто беспомощно стояла и ждала, что будет дальше.

Я прикрыла глаза и разомкнула губы ему навстречу, навстречу его неторопливым, медленным поцелуям, которые изучали меня, ничего не требуя взамен. Он прижал ладонь к моему лицу. Обезоруженная его нежностью, я успокоилась и всем телом прильнула к нему. Он становился настойчивее, его ласки – слегка вызывающими, но все же по-прежнему сдержанными, они сводили меня с ума, и сердце у меня заколотилось так, словно я пробежала марафон.

Гейдж собрал рукой тяжелую копну моих волос и, отведя их в сторону, поцеловал меня в шею. Очень медленно, целую вечность, его губы продвигались к ложбинке за моим ухом, и когда наконец достигли ее, я уже извивалась всем телом, стремясь прижаться к нему как можно ближе. Я вцепилась в его неподдающиеся руки. Что-то бормоча, он взял меня за запястья и положил мои ладони себе на плечи. Я стояла, покачиваясь на мысках кроссовок, напрягая каждый мускул своего тела.

Он крепко прижал меня к себе, не давая упасть, и снова прикоснулся губами к моим губам. Теперь это были долгие, требовательные, влажные и глубокие поцелуи. Я почти задыхалась. Я вдавливалась в него всей тяжестью своего тела, так что, казалось, между нами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Он так целовал меня, точно был уже во мне – жадно и с упоением, зубами, языком, губами, и я чуть не лишилась сознания. Но лишь крепче ухватилась за него и простонала. Его руки, скользнув по моему телу, легли мне на бедра и плотно прижали их к твердой выпуклости. Это было ни с чем не сравнимое ощущение. И тогда моя страсть превратилась в безумие. Мне захотелось, чтобы он прижал меня к полу, хотелось, чтобы он делал со мной все, что угодно, все, что только возможно. Его губы впивались в мои, язык проникал глубоко в мой рот, и каждая мысль, каждый порыв растворялись в гудении белого шума. Необузданное желание захватило меня полностью.

Гейдж проник рукой под футболку, коснувшись моей спины. Она горела огнем, как от ожога, и прохладное легкое касание пальцев Гейджа принесло мне невыразимое облегчение. Я выгнулась, поощряя его со всем неистовством, на которое только была способна, а он, расставив пальцы, скользил ладонью вверх по моему позвоночнику.

Дверь кухни с грохотом распахнулась.

Мы резко отпрянули друг от друга. Я встала пошатываясь в нескольких футах от Гейджа. Меня била дрожь. Я начала лихорадочно одергивать футболку, стараясь привести себя в порядок. Гейдж оставался в дальнем углу чулана, упершись руками в шкафы и склонив голову. Я видела, как под его одеждой ходят мускулы. Его тело застыло от досады, которая волнами покидала его. Моя реакция на все это, ее эротический накал глубоко потрясли меня.

Раздался неуверенный голосок Каррингтон:

– Либерти, ты здесь?

Я поспешно вышла из укрытия:

– Да. Я просто... мне просто нужно было побыть одной.

Я отошла в дальний конец кухни, где стояла сестра. Ее маленькое личико было напряженно и озабоченно, волосы, как у кукольного тролля, уморительно всклокочены. Казалось, она вот-вот расплачется.

– Либерти...

Любимого ребенка прощаешь еще до того, как он попросит прощения. По правде говоря, ему прощаешь наперед даже то, что он еще не сделал.

– Ничего, все в порядке, – пробормотала я, протягивая к ней руки. – Все в порядке, малыш.

Каррингтон бросилась ко мне и обвила меня своими худенькими ручками за шею.

– Прости меня, – сквозь слезы проговорила она. – Я не хотела тебя обидеть тем, что сказала, ни одним словечком.

– Я знаю.

– Мне просто очень хотелось п-повеселиться.

– Конечно. – Я обняла ее, прижавшись щекой к ее макушке, вложив в свои объятия всю свою любовь и тепло. – Но у меня работа такая – делать все, чтобы ты веселилась как можно меньше. – Мы обе захихикали и одну долгую минуту так и стояли обнявшись. – Каррингтон... я постараюсь не занудствовать без конца. Просто ты входишь в тот возраст, когда почти все твои развлечения будут сводить меня с ума.

– Я буду тебя во всем слушаться, – заверила меня Каррингтон слишком уж поспешно.

Я улыбнулась:

– Господи, да я не требую от тебя слепого повиновения. Просто, когда у нас есть какие-то разногласия, нам следует находить компромиссы. Знаешь, что такое компромисс?

– Ага. Это когда ни тебе ни мне, и никто не доволен. Как теперь, когда Гейдж повесил трос пониже.

Я расхохоталась.

– Правильно. – Вспомнив о тросе, я кинула взгляд в сторону чулана. Насколько можно было судить, там уже никого не было. Гейдж покинул кухню без звука. Я плохо себе представляла, о чем я с ним буду говорить в следующий раз, когда его увижу. Как он меня целовал, как я откликнулась на его ласки...

О некоторых вещах лучше не задумываться.

– О чем вы разговаривали с Черчиллем? – поинтересовалась я.

– Откудова ты знаешь, что мы с Черчиллем разговаривали?

– Не откудова, а откуда, – поправила я ее, лихорадочно соображая. – Ну, я подумала, что он тебе что-то обязательно скажет: ведь у него всегда на все есть свое мнение. А раз ты не сразу прибежала ко мне, значит, у вас был разговор.

– Был. Он сказал, что я должна знать: быть родителем вовсе не так просто, как кажется, и не важно, что ты мне на самом деле не мама, ты даже лучше многих настоящих мам.

– Он так сказал? – Я почувствовала себя приятно польщенной.

– И еще сказал, – продолжала Каррингтон, – что мне не следует считать, будто твоя забота обо мне что-то само собой разумеющееся, поскольку многие девочки твоего возраста после смерти мамы отдали бы меня на твоем месте на воспитание в чужую семью. – Она склонила головку мне на грудь. – Либерти, ты думала об этом?

– Никогда, – твердо сказала я. – Ни одной секунды я об этом не думала. Я слишком тебя любила, чтобы отдать в чужие руки. Я хочу, чтобы ты всю жизнь оставалась со мной. – Я наклонилась и еще крепче прижала ее к себе.

– Либерти? – уткнувшись в мою футболку, глухо спросила она.

– Да, детка?

– А что вы с Гейджем делали в чулане?

Я резко вскинула голову. Вид у меня, наверное, был до чертиков виноватый.

– Ты что, его видела?

Каррингтон кивнула с невинным видом:

– Он вышел из кухни минуту назад. Так, будто крался тайком.

– Я... я думаю, он хотел оставить нас с тобой наедине, – неуверенно проговорила я.

– Вы что ругались из-за троса?

– Да нет, просто болтали. И все. Просто болтали. – Я машинально направилась к холодильнику. – Что-то я проголодалась. Давай-ка перекусим чего-нибудь.


Гейдж уехал, и мы его в этот день больше не видели. Он внезапно вспомнил о каких-то неотложных делах, которые требуют его неотлучного присутствия. Я с облегчением вздохнула. Мне требовалось время осмыслить произошедшее и то, как к нему относиться.

В книге Черчилля говорилось, что в случае возникновения стратегической точки перегиба лучше всего не пытаться отрицать очевидное, а беспрекословно принять перемену как данность и в соответствии с ней планировать свою будущую стратегию. Обдумав все как следует, я рассудила, что наш с Гейджем поцелуй был минутным затмением разума и Гейдж, вероятно, о нем уже сожалеет. Следовательно, лучшая моя стратегия будет заключаться в том, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. Я собиралась держаться спокойно, раскованно и равнодушно.

Я так утвердилась в своем намерении продемонстрировать Гейджу свое безразличие, поразить его своей холодной искушенностью, что когда наутро вместо него появился Джек, меня постигло разочарование. Джек с раздражением сообщил, что Гейдж без какого-либо предварительного уведомления позвонил ему ни свет ни заря, велел оторвать свою задницу от кровати и съездить помочь отцу, а сам он, видите ли, сегодня не может.

– Что за черт? Какие такие у него выискались неотложные дела, что нельзя выбрать время и приехать? – забрюзжал Черчилль. Насколько Джеку неохота было приезжать помогать Черчиллю, настолько же и Черчиллю не хотелось, чтобы он приезжал.

– Летит в Нью-Йорк к Донелл, – сказал Джек. – Собирается пригласить ее куда-нибудь после ее фотосессии у Демаршелье[22].

– Вот так вот взял и сорвался с места, не предупредив заранее? – Черчилль начал хмуриться, пока весь его лоб не изрезали морщины. – Какого черта? Ведь у него на сегодня намечена встреча с канадцами из «Синкруд». – Черчилль угрожающе прищурился. – Ну, не дай Бог, он взял «Гольфстрим» без предупреждения, вот уж я тогда ему...

– Он не брал «Гольфстрим».

Это успокоило Черчилля.

– Хорошо. Потому что я ему говорил в последний раз...

– Он взял «сайтейшн», – сказал Джек.

Пока Черчилль, рыча, доставал свой сотовый телефон, я понесла его поднос вниз. Смешно, но известие о том, что Гейдж полетел в Нью-Йорк к своей девушке, стало для меня ударом под дых. Представив Гейджа рядом с этой дистрофичной красоткой Донелл с прямыми светлыми волосами и крупным контрактом на рекламу парфюмерии, я впала в какое-то невероятное удушающее оцепенение. Отчего ж ему к ней не поехать? Ведь я для него пустое место, просто минутный порыв. Прихоть. Ошибка.

Я кипела от ревности, я была больна ею и ревновала самого мерзкого человека, какого только можно было выбрать для ревности. Самой не верилось. «Дура, – обозлилась я на себя, – дура, дура». Но от сознания этого легче не становилось.

Остаток дня я принимала всякие пылкие решения и давала себе разные обещания. Я пыталась выбить у себя из головы Гейджа, цепляясь за спасительные мысли о Харди – любви всей моей жизни, – который значил для меня несравненно больше, чем когда-либо мог значить Гейдж Тревис... Харди – сексуальный, обаятельный, открытый в отличие от Гейджа – надменного, нудного, в общем, настоящего мерзавца.

Однако даже мысли о Харди не помогали. И тогда я задумала раздуть пламя из искр гнева Черчилля, при каждой возможности упоминая ему Гейджа и «сайтейшн». Я ждала, что Черчилль обрушится на старшего сына как казнь египетская. Но от его гнева после их с Гейджем телефонного разговора, к моей досаде, не осталось и следа.

– Новый поворот в отношениях с Донелл, – удовлетворенно объявил Черчилль. Хоть мне и казалось, что хуже мое настроение уже быть не может, но после этого сообщения оно стремительно рухнуло вниз. Слова Черчилля могли означать только одно – Гейдж хочет, чтобы они жили вместе. А может, даже делает предложение.

После рабочего дня я помогала Каррингтон на улице отрабатывать удар по мячу и окончательно выбилась из сил и более того – совсем погрузилась в депрессию. Я думала о том, что никогда никого себе не найду и так и буду до конца жизни спать одна на двуспальной кровати, пока не превращусь в сварливую старуху, которой, кроме как поливать цветы, перемывать косточки соседям да возиться со своими десятью кошками, нечем больше заняться.

Я полежала в ванне, которую Каррингтон мне приготовила с мыльной пеной Барби с запахом жевательной резинки. Потом кое-как дотащилась до постели и еще долго лежала в ней с открытыми глазами.

Наутро я, проснувшись вмрачном настроении, еле сдерживала свое раздражение, точно сон ускорил превращение моей депрессии в состояние перманентной бессильной ярости. Черчилль удивленно вскинул брови, когда я заявила, что не желаю целый день бегать вверх-вниз по лестнице, а потому пусть он будет любезен сразу составить для меня полный список поручений. В этом списке среди всего прочего было задание позвонить в новый, совсем недавно открывшийся ресторан и заказать столик на восемь персон.

– Один из моих друзей вложил в это заведение крупные средства, – сказал Черчилль. – Сегодня вечером я веду туда на ужин всю свою семью. Вы с Каррингтон оденьтесь понаряднее.

– Мы с Каррингтон никуда не пойдем.

– Обязательно пойдете. – Он пересчитал всех по пальцам. – Будете вы обе, Гретхен, Джек со своей девушкой, мы с Вивиан и Гейдж.

Стало быть, Гейдж возвращается из Нью-Йорка сегодня вечером. Я почувствовала, как все у меня внутри налилось свинцом.

– А Донелл? – раздраженно спросила я. – Она приедет?

– Не знаю. Пожалуй, лучше действительно рассчитывать на девять человек. На всякий пожарный случай.

Если там будет Донелл... если они помолвлены... я не выдержу этого вечера.

– Будет семь человек, – сказала я. – Мы с Каррингтон не имеем отношения к вашей семье, так что никуда не пойдем.

– Пойдете как миленькие, – категорично заключил Черчилль.

– Каррингтон завтра в школу, она не может засиживаться допоздна.

– Тогда зарезервируй стол на более раннее время.

– Слишком уж многого вы от меня хотите, – огрызнулась я.

– Да за что, черт побери, я тебе плачу, Либерти? – беззлобно отозвался Черчилль.

– Вы мне платите за то, что я на вас работаю, а не за то что я ужинаю с вашим семейством.

Он, не мигая, прямо посмотрел мне в глаза.

– Я намерен во время ужина говорить о работе. Так что не забудь взять с собой блокнот.

Глава 20

Мало я ожидала чего-либо с таким страхом, как того ужина. Весь мой день прошел в тревожных мыслях о нем. К шести часам в желудке у меня образовалась такая тяжесть, словно туда налили цемента, и стало ясно что за ужином я не смогу проглотить ни кусочка.

Однако из гордости я решила надеть свое лучшее платье из красного шерстяного трикотажа с длинными рукавами и V-образным вырезом, приоткрывавшим ложбинку на груди. Оно плотно облегало фигуру до талии и заканчивалось слегка расклешенной юбкой. Минут сорок пять, наверное, никак не меньше, я потратила на то, чтобы сделать свои волосы идеально прямыми. Дымчато-серые тени на веках, толстый слой блеска для губ нейтрального оттенка с блестками – и я готова. Несмотря на мрачное расположение духа, я сознавала, что никогда еще не выглядела лучше.

Подойдя к комнате сестры, я обнаружила, что дверь заперта.

– Каррингтон, – позвала я, – уже шесть часов. Пора ехать. Выходи давай.

– Мне нужно еще несколько минут, – глухо отозвалась она.

– Поторопись, – сказала я с легким раздражением. – Впусти меня, и я помогу тебе собраться...

– Я сама.

– Чтоб через пять минут была внизу в гостиной.

– Ладно!

Тяжко вздохнув, я направилась к лифту. Обычно я спускалась по лестнице, но только не на трехдюймовых каблуках. Вокруг было до странности тихо, весь дом молчал, лишь мои металлические каблуки отбивали стаккато по мраморному полу, приглушенно цокали по твердому дереву паркета и почти совсем бесшумно ступали по шерстяному ковру.

Гостиная оказалась пуста, лишь, подмигивая, потрескивал огонь в камине. Я в недоумении подошла к бару и принялась осматривать графины и бутылки. Рассудив, что раз уж я не за рулем и еду на ужин с родственниками Черчилля, подчиняясь его воле, то имею полное право выпить бокальчик. Я налила в стакан колы, плеснула туда немного рома «Сайа» и размешала указательным пальцем. Затем в лечебных целях сделала глоток, и холодная жидкость, искрясь и обжигая, побежала по горлу. С ромом я, пожалуй, слегка переборщила.

Не успев еще проглотить свой коктейль, я развернулась и – надо же такому случиться! – увидела Гейджа, входящего в гостиную. Моим первым порывом было выплюнуть ром, но я все-таки заставила себя его проглотить и, отставив стакан в сторону, страшно закашлялась. Гейдж мигом оказался рядом.

– Что, не в то горло попало? – участливо поинтересовался он, описывая круги по моей спине.

Я кивнула, продолжая надсадно кашлять, из глаз полились слезы. Гейдж озабоченно и весело смотрел на меня.

– Это моя вина. Но я не хотел тебя напугать. – Его рука задержалась на моей спине, хотя от этого мне вовсе не стало легче.

Я сразу отметила две вещи. Первая – Гейдж явился один; и вторая – в черном кашемировом свитере, серых брюках и туфлях «Прада» он выглядел необычайно сексуально.

Наконец-то откашлявшись, я поймала себя на том, что растерянно пялюсь в его светлые, ясные и прозрачные, как хрусталь, глаза.

– Привет, – выговорила я запинаясь.

Его губы тронула улыбка.

– Привет.

Я почувствовала, как во мне разгорается опасный огонь. Я ощущала себя счастливой уже только потому, что стою рядом с ним; жалкой – по многим причинам; униженной – от того, что страшно хотелось броситься ему на шею, и смятенной – из-за такого обилия разнообразных эмоций, которые нахлынули на меня одновременно.

– А... а Донелл с тобой?

– Нет. – У меня возникло такое ощущение, будто Гейдж хочет сказать что-то еще, но он ничего не сказал, только обвел взглядом пустую комнату.

– А где все?

– Не знаю. Как помнится, Черчилль говорил о шести часах.

Улыбка Гейджа искривилась.

– Ума не приложу, что это ему приспичило ни с того ни с сего собрать всех сегодня вечером. Я приехал единственно с надежной, что мы с тобой после ужина сможем уделить друг другу несколько минут и поговорить. – Короткая пауза, после которой он прибавил: – Наедине.

По спине у меня пробежала нервная дрожь.

– О'кей.

– Отлично выглядишь, – сказал Гейдж. – Впрочем, как всегда. – И прежде чем я успела что-либо ответить, продолжил: – Когда я сюда ехал, мне позвонил Джек. Он сегодня не сможет быть.

– Надеюсь, он не заболел. – Я предприняла попытку изобразить озабоченность, хотя в этот момент ничто не занимало меня меньше, чем Джек.

– Он здоров. Просто его девушка неожиданно купила билеты на концерт «Колдплей».

– Но ведь Джек ненавидит «Колдплей», – сказала я, слышавшая однажды его комментарии по поводу группы.

– Зато он любит спать со своей девушкой.

В комнату вошли Гретхен и Каррингтон. Мы с Гейджем разом обернулись. На Гретхен были юбка букле лавандового цвета, шелковая блузка ей в тон и платок от «Эрме» на шее. Увидев Каррингтон в джинсах и розовом свитере, я просто опешила.

– Каррингтон, – обратилась я к ней, – ты еще не одета? Я же приготовила тебе синюю юбку и...

– Я не могу поехать, – жизнерадостно ответила сестра. – Слишком много уроков задали. Я поеду с тетей Гретхен на встречу в ее книжный клуб и все сделаю там.

Гретхен изобразила сожаление.

– Только что вспомнила: у нас сегодня собрание в клубе. Его нельзя пропустить. Девочки там ох как строго следят за посещаемостью. Два пропуска без уважительной причины – и... – Она чиркнула по своей шее пальцем с коралловым ногтем.

– Вот звери, – сказала я.

– Ой, дорогая моя, вы и представить себе не можете. Раз не придешь – и не придешь уже никогда. А потом ищи, думай, чем себя занять во вторник вечером, а кроме книжного клуба, поехать можно только в «Банко групп». – Она виновато посмотрела на Гейджа, – Ты же знаешь, как я ненавижу «Банко».

– Нет, я этого не знал.

– В «Банко» полнеешь, – заявила она ему. – Вся эта закуска. А в мои годы...

– Где папа? – перебил ее Гейдж.

– Дядя Черчилль просил передать, что у него разболелась нога, – с невинным видом ответила Каррингтон, – а потому он сегодня вечером останется дома. К нему приедет Вивиан, и они будут смотреть фильм.

– Но раз уж вы оба так нарядились, – сказала Гретхен, – то поезжайте без нас и ни в чем себе не отказывайте.

И с этим обе упорхнули, как актеры в заключительном акте водевиля, оставив нас ошарашенными стоять посреди комнаты.

Это был заговор. Оторопевшая и смущенная, я повернулась к Гейджу:

– Я тут ни при чем, клянусь...

– Знаю, знаю. – Сначала вид у него был рассерженный, но потом он вдруг расхохотался. – Как видишь, деликатность моим родственникам не знакома.

При виде его широкой улыбки, одной из тех, что так редко появлялись на его лице, я ощутила, как по мне прокатилась волна восторга.

– Ты вовсе не обязан везти меня на ужин, – сказала я. – Тебе, должно быть, нужно отдохнуть после поездки в Нью-Йорк. И Донелл, верно, не слишком обрадуется, если мы куда-то пойдем вдвоем.

Его улыбка поблекла.

– Вообще-то... мы с Донелл вчера расстались.

Я решила, что ослышалась. Делать какие-либо предположения из этих нескольких слов я боялась. Мой пульс зачастил, забился в щеках, в горле и в запястьях. Вид у меня был, очевидно, жалкий и растерянный, но Гейдж молча ждал моего ответа.

– Мне очень жаль, – в конце концов выдавила из себя я. – Так ты для этого ездил в Нью-Йорк? Чтобы... чтобы выяснить с ней отношения?

Гейдж кивнул и, заправляя прядь волос мне за ухо, слегка коснулся большим пальцем моего подбородка. Лицо мое пылало. Я стояла, вся напружинившись, зная, что если расслаблю хоть один мускул, то совершенно расклеюсь.

– Я подумал, – проговорил он, – что раз существует женщина, которой я так увлечен, что не сплю по ночам, думая о ней, то... мне незачем встречаться с кем-то еще. Разве я не прав?

Я буквально онемела. Мой взгляд упал на его плечо, и мне страшно захотелось склонить к нему голову. Он с волнующей легкостью теребил мои волосы.

– Ну так что, едем одни, пойдем у них на поводу? – немного погодя послышался его вопрос.

Я заставила себя поднять на него глаза. Он выглядел сногсшибательно. От огня в камине на его лицо ложились теплые отсветы пламени, в глазах загорались крошечные искорки. Четким рельефом выделялось его лицо. Ему пора было подстричься. Густые черные вихры над ушами и на шее начинали завиваться. Я вспомнила, каковы они на ощупь – точно грубый шелк – и мне ужасно захотелось прикоснуться к его голове, пригнуть ее к себе. Так о чем это он спрашивал? Ах да... ресторан.

– Очень уж неохота доставлять им это удовольствие, – сказала я, и он улыбнулся.

– Точно. Но с другой стороны... поесть-то нам ведь действительно нужно. – Он взглядом скользил вниз по моему телу. – И слишком уж ты красивая, чтобы сегодня вечером оставаться дома. – Он положил мне руку на поясницу и слегка надавил на нее. – Давай уйдем отсюда.

Его машина стояла на подъездной дорожке. Гейдж обычно ездил на «майбахе». Это автомобиль для состоятельных людей, которые не любят выставлять напоказ свое богатство, а потому «майбах» в Хьюстоне видишь нечасто. Где-то примерно за триста тысяч долларов ты приобретаешь такой непритязательный с виду автомобиль, что служащие парковок редко его ставят в один ряд с «БМВ» или «лексусами». Салон отделан лайковой кожей и отполированным до блеска падуком, доставленным из джунглей Индонезии на спине белых слонов. А еще там есть два видеоэкрана, два держателя для бокалов шампанского и встроенный мини-холодильник для маленькой бутылочки водки «Кристалл». И все это разгоняется до шестидесяти миль менее чем за пять секунд.

Гейдж усадил меня в свой автомобиль с низкой посадкой и пристегнул на мне ремень безопасности. Я с наслаждением откинулась на сиденье, вдыхая запах гладкой кожи и разглядывая приборную доску, напоминавшую панель управления небольшого самолета. «Майбах» мягко заурчал, и мы тронулись.

Одной рукой управляясь с рулем, другой Гейдж взял с центральной панели какой-то предмет, оказавшийся сотовым телефоном, и оглянулся на меня:

– Ничего, если я сделаю один короткий звонок?

– Конечно.

Мы выехали из центральных ворот. Я смотрела на проплывающие мимо особняки, на ярко-желтые прямоугольники окон, на пару, прогуливавшуюся с собакой вдоль улицы. У кого-то обычный вечер... а у кого-то творятся невероятные вещи.

Нажав на кнопку, Гейдж быстро набрал уже введенный в память телефона номер. Ему ответили, и он без предисловий заговорил в трубку:

– Пап, я два часа назад вернулся из Нью-Йорка. Еще даже вещи не распаковал. Возможно, тебя это поразит, но я не всегда действую в соответствии с твоими желаниями.

Черчилль что-то ответил.

– Да, – сказал Гейдж, – я это понял. Но предупреждаю – впредь устраивай свою личную жизнь, черт тебя дери, а в мою не вмешивайся. – Он со щелчком захлопнул телефон. – Старый черт, – пробормотал он.

– Всюду сует свой нос, – поддакнула я. У меня дух захватило от того, что я, оказывается, часть его личной жизни. – Он таким образом проявляет свою любовь.

Гейдж бросил на меня насмешливый взгляд:

– Это правда.

Тут меня осенило.

– А он был в курсе, что ты собираешься порвать с Донелл?

– Да, я ему доложился.

Выходит, Черчилль все знал и не сказал мне ни слова. Убить его мало!

– Так вот почему он стал таким благодушным после телефонного разговора с тобой, – сказала я. – Видно, не очень-то он жаловал Донелл.

– Вряд ли ему вообще было до нее дело. А вот тебя он очень любит.

Я не могла сдержать восторга, как невозможно унести в охапке сыплющиеся из рук тяжелые плоды.

– Черчилль многих любит, – тотчас парировала я.

– Вообще то нет. Он почти со всеми довольно сдержан. Я в этом смысле пошел в него.

Мне грозила опасность, которая заключалась в моей готовности говорить с ним о чем угодно, чувствовать себя с ним свободно. Но очень уж роскошным темным коконом была машина, а я буквально таяла, ощущая близость с человеком, которого едва знала.

– Все годы, что я с ним знакома, он постоянно рассказывал о тебе, – проговорила я. – О твоих братьях и сестре тоже. Всякий раз, являясь в салон, он предоставлял мне отчет о своих близких. У меня складывалось впечатление, будто ты с ним постоянно ведешь какой-то нескончаемый спор. Но при этом было видно, что он гордится тобой больше, чем другими. Даже его жалобы на тебя и сетования звучали как хвастовство.

Губы Гейджа слегка растянулись в улыбке.

– Он обычно не слишком разговорчив.

– За маникюрным столом люди говорят такое, что тебе и не снилось.

Гейдж, не отрывая глаз от дороги, покачал головой:

– Вот уж не ожидал, что отец будет делать маникюр. Когда я впервые об этом услышал, то задумался, что ж это за женщина, которая смогла подбить его на такое. Как ты можешь догадаться, в семье это обсуждалось со всех сторон.

Мне было очень важно, что думал обо мне Гейдж.

– Я никогда ни о чем его не просила, – заволновалась я. – И никогда не рассматривала его как... ну, как какого-то сладкого папочку... он мне никогда не делал никаких подарков, ничего не...

– Либерти, – мягко остановил меня Гейдж, – все в порядке, успокойся. Я это уже понял.

– Ох, – протяжно вздохнула я. – Представляю, как все это выглядело.

– Мне сразу же стало ясно, что ничего такого между вами нет. Я исходил из того, что любой мужчина, который спал с тобой, никогда бы не выпустил тебя из своей постели.

Молчание.

Это намеренно провокационное замечание разбило ход моих мыслей надвое. С одной стороны, я испытывала желание, с другой – глубокую неуверенность в себе. Я не помню, чтобы так хотела кого-то (если такое вообше случалось), как хотела Гейджа. Но я его не устроила бы в постели. Я была неопытна, ничего не умела. Во время секса я слишком легко отвлекалась и никогда не могла блокировать свое причудливое сознание, заставлявшее меня вдруг прямо во время процесса обеспокоиться: «Подписала ли я Каррингтон разрешение на экскурсию?» или: «Интересно, выведут ли в химчистке кофейное пятно с моей белой блузки?» Короче говоря, как любовница я никуда не годилась. И мне не хотелось, чтобы этот мужчина знал об этом.

– Так будем обсуждать это? – спросил Гейдж, и я сообразила, что он имеет в виду поцелуй.

– Что? – тем не менее спросила я.

Он тихо рассмеялся.

– Значит, нет. – Сжалившись надо мной, он сменил тему, поинтересовавшись успехами Каррингтон в школе. И я, испытав облегчение, рассказала ему о проблемах сестры с математикой, затем разговор плавно перешел на наши школьные воспоминания, и вскоре Гейдж уже развлекал меня рассказами о всяких историях, в которые он со своими братьями попадал в детстве.

Я и не заметила, как мы оказались у ресторана. Пока швейцар в форменной одежде помог мне выбраться из машины, другой взял у Гейджа ключи.

– Если хочешь, можем пойти куда-нибудь в другое место, – сказал Гейдж, беря меня под локоть. – Если тебе здесь не нравится, только скажи.

– По-моему, здесь чудесно.

Это был современный французский ресторан со светлыми стенами и столиками, покрытыми белыми скатертями, где музыкант играл на пианино. Когда Гейдж объяснил женщине-метрдотелю, что количество персон для застолья, заказанного на имя Тревисов, сократилось с девяти человек до двух, она подвела нас к одному из маленьких столиков в углу, частично скрытому ширмой в виде занавеса, создающей уединение.

Пока Гейдж просматривал карту вин толщиной с телефонный справочник, услужливый официант налил нам в бокалы воды и постелил мне на колени салфетку. Гейдж выбрал вино, мы заказали суп из артишоков с кусочками карамелизированного омара из штата Мэн, по порции калифорнийского морского ушка и жареного палтуса из Дувра с горячим салатом из новозеландских баклажанов и перца.

– Мой ужин путешествовал больше, чем я за всю жизнь, – сказала я.

Гейдж улыбнулся:

– Куда бы ты отправилась, если б имела выбор?

Я оживилась. Я всегда мечтала побывать в тех местах, которые видела только на страницах журналов да в кино.

– Ой, даже не знаю... ну, прежде всего в Париж, наверное. Или в Лондон, а может, во Флоренцию. К тому времени, как Каррингтон немножко подрастет, я скоплю достаточную сумму, чтобы нам с ней отправиться в автобусный тур по Европе..

– Не стоит знакомиться с Европой из окна автобуса, – сказал Гейдж.

– Вот как?

– Да, не стоит. И ехать нужно с кем-то, кто все там знает. – Он вытащил телефон и раскрыл его. – Так куда?

Я улыбнулась и растерянно покачала головой:

– Что значит куда?

– Ну, в Париж или в Лондон? Я могу заказать самолет, и он будет готов через два часа.

Я решила поддержать игру:

– Что берем? «Гольфстрим» или «сайтейшн»?

– В Европу, конечно же, «Гольфстрим».

Тут я поняла, что он не шутит.

– У меня и чемодана-то нет, – сказала я остолбенело.

– Я куплю тебе все необходимое на месте.

– Ты же сказал, что устал от путешествий.

– Я говорил о деловых командировках. И потом, я хочу увидеть Париж с человеком, который никогда его прежде не видел. – Его голос стал мягче. – Это все равно что снова увидеть его впервые.

– Нет, нет, нет... в Европу не ездят после первого свидания.

– А вот и ездят.

– Но только не такие люди, как я. Кроме того, мое такое спонтанное решение может испугать Каррингтон...

– Проекция, – пробормотал он.

– Ну ладно, ладно, это испугает меня. Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы отправляться с тобой в путешествие.

– Вот и узнаешь.

Я в изумлении воззрилась на Гейджа. Он держался абсолютно непринужденно, я никогда его не видела таким. В его глазах танцевали смешинки.

– Да что такое на тебя нашло? – спросила я ошеломленно.

Он с улыбкой покачал головой:

– Точно не знаю. Но придется с этим жить.

Мы проговорили весь ужин. Мне очень много хотелось рассказать ему и еще больше услышать. Наш разговор длился три часа, но мы и половины не сказали друг другу из того, что хотели. Гейдж умел внимательно слушать и, казалось, с неподдельным интересом внимал всем подробностям из моего прошлого, которые, по всему, должны были бы нагнать на него смертную тоску. Я рассказывала ему о маме, о том, как мне ее не хватает, и обо всех проблемах, которые существовали в наших с ней отношениях. Я даже поделилась с ним своими переживаниями, связанными с чувством вины, которое долгие годы мучило меня, – вины в том, что именно из-за меня мама так и не привязалась к Каррингтон.

– Тогда мне казалось, что я просто занимаю вакантное место, – сказала я. – Но когда она умерла, я задумалась, не... ну, я с самого начала так сильно любила Каррингтон, что как бы присвоила ее себе. И передо мной все время возникал вопрос, не виновата ли я в... не могу подобрать слово...

– Не маргинализировала ли ты ее?

– Что это значит?

– То, что ты ее оттеснила на периферию.

– Вот-вот, именно это я и сделала.

– Чушь, – мягко возразил Гейдж. – Так не бывает, детка. Ты никак не ущемила свою мать тем, что любила Каррингтон. – Он теплой рукой сжал мои пальцы. – Похоже, Диана просто была полностью погружена в свои собственные проблемы. Она скорее всего испытывала к тебе благодарность за то, что ты даришь Каррингтон любовь и заботу, которых она ей дать не могла.

– Надеюсь, – сказала я, но он так и не смог меня убедить. – А... а откуда тебе известно ее имя?

Он пожал плечами:

– Да, наверное, папа упоминал.

За этими словами последовало согретое душевным теплом молчание, и я вспомнила, что Гейдж потерял мать, когда ему было всего три года.

– А ты помнишь свою мать?

Гейдж отрицательно покачал головой.

– Ава ухаживала за мной, когда я болел, читала мне сказки, залечивала мои раны после драки и устраивала за это выволочку. – Задумчивый вздох. – Мне ее страшно не хватает.

– Твоему отцу тоже. А тебе не претит, что у него есть женщины? – спросила я после паузы.

– Да нет, черт возьми. – Он вдруг улыбнулся. – До тех пор, пока ты не вошла в их число.

Мы вернулись в Ривер-Оукс около полуночи. Я слегка опьянела после двух бокалов вина и нескольких глотков портвейна, который подали с десертом, состоявшим из французского сыра и тонюсеньких, толщиной в листок бумаги, ломтиков финикового хлеба. Никогда в жизни мне еще не было так хорошо, возможно, даже лучше, чем в те благословенные минуты с Харди сто лет назад. И это почти тревожило меня. Я имела на вооружении тысячи способов не подпускать мужчину к себе близко. Ведь даже секс не представлял такой опасности, как душевная близость.

Однако этому смутному беспокойству не дано было пустить в моей душе корни, поскольку что-то в Гейдже заставляло поверить ему, несмотря на все мои отчаянные усилия этого не делать. Не знаю, сколько раз в своей жизни я совершала какой-то поступок, лишь повинуясь своему желанию, не беспокоясь о возможных последствиях.

Как только Гейдж подъехал к дому и затормозил, мы разом умолкли. В воздухе висели не высказанные вслух вопросы. Я неподвижно замерла на своем месте, избегая встречаться взглядом с Гейджем. Несколько рвущих душу, стремительно исчезающих мгновений – и я принялась шарить рукой в поисках защелки ремня безопасности. Гейдж неторопливо вышел из машины и подошел к дверце с моей стороны.

– Поздно, – небрежно заметила я, когда он помогал мне выйти.

– Устала?

Мы приблизились к парадной двери. Ночной воздух приятно холодил, сквозь прозрачные тучи проглядывала луна.

Я утвердительно кивнула: да, устала, хотя это было неправдой. Я волновалась. Теперь, когда мы вернулись на знакомую территорию, не прибегать к прежней привычке осторожничать мне оказалось сложно. Мы остановились перед дверью, и я повернулась к Гейджу лицом. Балансируя на высоких каблуках, я, видимо, чуть-чуть покачнулась, потому что он, как бы страхуя, обхватил меня обеими руками, положив ладони на поясницу. Между нами оставалась лишь одна преграда – мои сцепленные спереди руки. Я что-то лепетала, с моих губ слетали какие-то слова – я благодарила Гейджа за ужин, пытаясь выразить, как мне было приятно...

Но вот мой голос стих, потому что Гейдж притянул меня к себе и прижался губами к моему лбу.

– Я не спешу, Либерти. Я умею быть терпеливым.

Он держал меня так осторожно, словно я могла разбиться и меня нужно было оберегать. Я робко прильнула к нему, уютно устроившись у него на груди, а мои руки медленно, дюйм за дюймом, стали подниматься вверх к его плечам. Каждое наше прикосновение обещало блаженство и распаляло меня, что-то новое поднималось во мне.

Твердые губы Гейджа добрались до моей щеки и нежно коснулись ее своей печатью.

– До завтра.

Он отступил назад.

Я в оцепенении смотрела, как он начинает спускаться по лестнице.

– Постой, – с запинкой окликнула его я. – Гейдж...

Он обернулся, в немом вопросе приподняв брови.

Я смущенно промямлила:

– Разве ты не поцелуешь меня на прощание?

В воздухе заклубился его смех. Он медленно вернулся ко мне, одной рукой уперся в дверь.

– Либерти, милая... – Его южный акцент усилился. – Я могу быть терпеливым, но я все же не святой. Один поцелуй – это, пожалуй, все, что я сегодня могу вынести.

– О'кей, – прошептала я.

Его темноволосая голова склонилась над моей, и мое сердце неистово забилось. Он коснулся меня губами, слегка пробуя на вкус, и мои губы разомкнулись в ответ. Я почувствовала все тот же ускользающий, неуловимый привкус, преследовавший меня последние две ночи. Он был в его дыхании, на его языке, что-то сладкое и пьянящее. И, стараясь вобрать его в себя как можно больше, я обвила Гейджа руками за шею, боясь отпустить. Из его груди вырвался тихий, глухой звук. Его дыхание сбилось, и он, крепко сдавив рукой мои бедра, тесно прижал меня к себе.

Он продолжал меня целовать. Поцелуй длился, становясь все жарче, и наконец мы оказались прижатыми к двери. Его рука скользнула вверх к моей груди и, чуть задержавшись, отдернулась, но я накрыла ее ладонью, неуклюже направляя, и его пальцы, повинуясь моему движению, обхватили мягкую округлость. Он медленно поглаживал мою грудь большим пальцем, пока под ним не набух жаждущий распуститься бутон. Гейдж слегка сжал его и очень нежно потянул. Я страстно хотела почувствовать на себе его губы, его руки, всего его целиком. Я очень многого хотела, даже, наверное, слишком многого, но его прикосновения, его поцелуи будили во мне самые невероятные желания.

– Гейдж...

Он обнял меня, беспомощно извивающуюся в его объятиях, пытаясь усмирить. Его губы прижались к моим волосам.

– Что?

– Пожалуйста... отведи меня в мою комнату.

Понимая, что я ему предлагаю, Гейдж ответил не сразу:

– Я могу подождать.

– Нет... – Я вцепилась в него, словно утопающий. – Я не хочу ждать.

Глава 21

На пути к комнате мой пыл немного поутих, приглушенный сомнениями. Нет, я, зайдя так далеко, не собиралась идти на попятную – я слишком хотела Гейджа. Да и вообще было ясно, что если не сейчас, то потом, через какое-то время, мы все равно окажемся в постели. Дело в том, что я не могла отделаться от навязчивого страха по поводу своей неполноценности в постели и лихорадочно пыталась придумать, каким образом ее компенсировать. Я все гадала, чего захочет Гейдж, что может доставить ему удовольствие. И к тому времени, как мы добрались до моей комнаты, голова моя оказалась полным-полна всякой всячины. То, что творилось в ней, напоминало нечто вроде страничек плана футбольного матча со стрелочками, указывающими на тактические схемы распасовки, стратегические методы блокировки противника, расстановку игроков и схему построения игры в нападении.

Рука Гейджа легла на дверную ручку, послышался щелчок замка – и внутри у меня что-то оборвалось и ухнуло вниз. Я пригнула абажур настольной лампы на ночной тумбочке возле кровати вниз, и свет разлился по полу желтой глазурью.

Гейдж посмотрел на меня, и его черты смягчились.

– Эй... – Он поманил меня к себе. – У тебя еще есть возможность изменить свое решение.

Почувствовав на себе его руки, я прильнула к нему.

– Нет-нет, я не передумаю. – Я прижималась щекой к мягкому черному кашемиру его свитера. – Но...

– Но – что? – Он вверх-вниз водил рукой по моей спине. Несколько мгновений я уговаривала себя: если я верю этому мужчине настолько, что собираюсь лечь с ним в постель, то должна признаться ему во всем.

– Дело в том, – выдавила я из себя, – что... – Я делала глубокие вдохи, но воздуха мне все равно отчаянно не хватало. Гейдж, стараясь меня успокоить, продолжал ласково поглаживать меня по спине. – Я должна тебе кое в чем признаться...

– Ну?

– Видишь ли... – Я зажмурилась и заставила себя договорить: – Дело в том, что я никуда не гожусь в постели.

Его рука замерла на месте. Он мягко оторвал мою голову от своего плеча и насмешливо посмотрел на меня.

– Да быть этого не может.

– Да-да, в постели я абсолютный ноль. – Признавшись, я почувствовала облегчение, и дальше слова уже лились из моих уст одно за другим: – У меня совершенно нет опыта. Это так стыдно – в моем-то возрасте. У меня было только двое мужчин, и с последним все было до того посредственно, что дальше некуда. И так каждый раз. Я ничего не умею. Я не могу сосредоточиться. Мне сто лет нужно, чтобы раскачаться, а потом не удается удержать настрой и приходится притворяться. Да, я притворщица, хотя и притворяться-то толком так и не научилась. Я...

– Погоди, постой, Либерти... – Гейдж привлек меня к себе, прерывая мои излияния. Стоя к нему вплотную, я телом почувствовала, что он сотрясается от смеха. Я напряглась, но он лишь крепче обнял меня. – Нет, – сказал он голосом, в котором явственно слышался еле сдерживаемый смех, – я над тобой не смеюсь, любовь моя. Я... Нет, мое отношение к тебе серьезнее некуда. Честное слово.

– Что-то непохоже, – занервничала я.

– Милая моя, – он откинул назад мои волосы и уткнулся носом мне в висок, – в тебе нет ничего посредственного. Твоя единственная проблема в том, что ты жила жизнью работающей матери-одиночки с... с какого возраста? С восемнадцати? Девятнадцати? Я уж и так понял, что ты неопытна, потому что... если хочешь знать правду, ты не воспринимаешь никаких смешанных сигналов.

– В самом деле?

– Да. Потому-то я и не хотел форсировать события. Лучше подождать еще немного, дождаться того момента, когда ты окажешься готова.

– Я готова, – уверенно заявила я. – Однако предупреждаю, чтоб ты многого не ждал.

Гейдж отвернул лицо, и мне показалось, будто он в очередной раз старается подавить смех.

– Хорошо. Многого ждать не буду.

– Ты это только так говоришь, – недоверчиво возразила я.

Он ничего не ответил, но глаза насмешливо блестели.

Какое-то время мы испытующе смотрели друг на друга, и я заколебалась, не зная, чей ход следующий – мой или его. Ноги еле держали меня, и я с трудом доковыляла до кровати. Присев на краешек, я скинула туфли и с наслаждением пошевелила затекшими пальцами, которые блаженно заныли, радуясь, что им больше не придется выносить тяжесть моего тела.

Гейдж наблюдал за мной, смотрел на мои босые ноги. Его глаза, недавно искрившиеся блеском, затуманились, подернулись поволокой. Я, приободрившись, взялась за край платья.

– Постой, – вполголоса остановил меня Гейдж, садясь рядом. – Сначала два главных правила.

Я кивнула, уставившись в натянувшиеся на его бедрах брюки, отметив одновременно, что ступни его ног находятся на полу, а мои висят, не доставая до пола. Он взял меня за подбородок и повернул мое лицо к себе.

– Первое: никакого притворства. Ты должна быть со мной честной.

Упоминание о притворстве заставило меня пожалеть о том, что я ему во всем призналась. Мне всегда было противно, когда люди от волнения становятся слишком болтливыми.

– Хорошо, но ты должен знать: мне обычно требуется уйма времени, чтобы...

– Да ради Бога, хоть целую ночь. У нас же с тобой здесь не кастинг какой-нибудь.

– А вдруг у меня не получится... – Я впервые осознала, что говорить о сексе гораздо труднее, чем собственно им заниматься.

– Будем над этим работать, – сказал Гейдж. – Помочь тебе попрактиковаться для меня не проблема, уж поверь.

Осмелев, я дотронулась до его бедра, оказавшегося стальным на ощупь.

– А второе правило?

– За все отвечаю я.

Я удивленно заморгала, пытаясь уяснить, что он имеет в виду. Гейдж слегка сжал рукой мою шею сзади, и я почувствовала, как по спине побежала дрожь.

– Только сегодня, – спокойно, не меняя тона продолжал он. – Доверь мне решать, что, где и как долго. Тебе не нужно ничего делать, просто расслабься. Освободись от всего. Предоставь все мне. – И, приблизив губы к моему уху, он зашептал: – Можешь это для меня сделать, детка?

Пальцы у меня на ногах непроизвольно поджались. Никто и никогда не просил меня ни о чем подобном. Я не была уверена, что смогу, но все равно кивнула, а внутри у меня сладко заныло, потому что его губы, коснувшись моей щеки, стали приближаться к уголку рта. От его медленных и прочувствованных поцелуев меня охватила сладкая истома, и мое тело безвольно повисло у него на коленях. Тогда Гейдж снял ботинки и, как я, в одежде, лег рядом со мной на кровать. Его бедро, погрузившись в складки моего красного платья, прижало меня к кровати, прочно удерживая на месте. Его губы вновь завладели моими в нескончаемых поцелуях, и так продолжалось, пока мое тело не взмокло под шерстяным трикотажем. Желая привлечь Гейджа к себе, я запустила пальцы в густую шевелюру его волос, прохладных сверху и теплых у корней.

Но он, отстранившись, отказывался мне поддаваться. Легко поднявшись на кровати, он сел верхом на мои бедра, и я, ощутив давление его каменно-твердой и вздыбившейся плоти, прерывисто выдохнула. Он проворно стянул с себя черный свитер и отбросил его в сторону, открыв моему взору торс, более мощный, чем я его себе представляла, холеный, с резко очерченным рельефом стальных мускулов, с редкой порослью темных волос на груди. Мне тут же захотелось прикоснуться к этой груди своей обнаженной грудью, захотелось осыпать поцелуями его всего – не для того, чтобы доставить удовольствие ему, а для своего собственного удовольствия, – так дьявольски он возбуждал меня, такая явная мужественность чувствовалась в нем.

Опускаясь на меня, Гейдж снова искал губами мои губы, а я медленно горела, изнемогая от отчаянного желания освободиться от платья, которое стало колоться и липло к телу, как средневековая власяница. Взявшись за края платья, я потянула подол вверх.

Но Гейдж резко оторвался от моих губ и поймал мою руку за запястье. Я в замешательстве посмотрела на него.

– Либерти! – В его голосе слышался упрек, глаза озорно взирали на меня. – Всего два правила... и одно из них ты уже нарушила.

Смысл его слов не сразу дошел до меня. Совершив над собой усилие, я выпустила из рук подол. Я изо всех сил старалась лежать смирно, хотя бедра мои умоляюще подергивались. Гейдж – вот садист! – натянул платье мне на колени и бесконечно долго ласкал меня через шерстяную ткань. Я все теснее прижималась к нему, жадно ловя ртом воздух, распаленная его возбужденным телом.

Жар нарастал, и вот наконец Гейдж сорвал с меня платье. Мое обнаженное тело, разгоряченное и чувствительное, как оголенный нерв, обдала струя воздуха от вентилятора над головой, и я сразу же почувствовала озноб. Гейдж расстегнул лифчик с застежкой спереди и высвободил из жестких чашечек мою грудь. Дразняще легкое прикосновение его пальцев было таким нежным и трепетным, что не было сил терпеть.

– Либерти... ты красивая... такая красивая... – срывающимся голосом бормотал Гейдж, и я чувствовала его слова на своей шее, на своей груди. Он говорил, как я желанна, как я его возбуждаю, как приятна на вкус моя кожа. Нежно двигаясь по мягкому своду моей груди, его губы сомкнулись на ее кончике, и он оказался во влажных и горячих недрах его рта. Гейдж пальцами скользнул под верхний край моих трусиков, и я выгнулась дугой – неутоленная страсть пылала у меня между ног, а он словно бы и не понимал, где я жаждала его прикосновений. Он продолжал свои мучительные ласки, касаясь меня где угодно, только не там, где я хотела. В немой мольбе я стала ритмично приподнимать бедра кверху. Я хочу... я хочу... я хочу... но он по-прежнему словно бы не понимал меня, и только тут до меня дошло, что он делает это намеренно.

Мои глаза распахнулись, губы приоткрылись... но Гейдж смотрел мне в лицо насмешливо и вызывающе, ждал, что я начну жаловаться. Но я каким-то образом сумела смолчать.

– Умница, – похвалил он, стаскивая с меня трусики.

Затем решительно уложил меня на кровати. Я не двигалась, все мое тело налилось тяжестью, точно физические ощущения обрели вес соленой воды. Беспомощная, я была на пределе. Он двигался надо мной, вокруг меня, пока я вконец не обезумела от этой пытки, жара и дразнящих прикосновений.

Он сполз пониже. Я даже голову не в силах была поднять, до того она стала тяжелой. Губы Гейджа хаотично и слепо блуждали, пересекая маленькую гавань у меня между ног. Я стала извиваться, почувствовав нежные прикосновения его языка, деликатно раскрывавшего и пробуждавшего мою плоть, которая, источая влагу, раскрылась перед ним. Он крепко стиснул мои бедра, удерживая меня на месте, чтобы облегчить неторопливое наступление своим губам, своим пылким поцелуям. Мои мышцы сокращались – острота ощущений нарастала, казалось вот-вот наступит оргазм, и я была готова заплакать от облегчения, но Гейдж вдруг отстранился.

Сотрясаясь всем телом, я молила: «Не останавливайся», – но Гейдж отвечал: «Еще рано» – и опустился на меня. Он проник в меня двумя пальцами и, не вынимая их, припал ко мне в поцелуе. В свете ночника его черты, измененные страстью, обрели суровость. Он слегка продвинул пальцы вглубь, и моя плоть крепко сжалась вокруг них, я выгнулась, стремясь удержать их в себе, желая, чтобы хоть какая-то его частица оставалась в моем теле. Вновь и вновь с моих губ срывалось имя Гейджа, но я не умела выразить, что готова ради него на все, что мне, кроме него, ничего больше не нужно, что он – слишком много, чтобы можно было это вынести.

Гейдж протянул руку к ночному столику и стал рыться в своем бумажнике. Я выхватила у него из рук блестящий пакетик и так рьяно бросилась помогать ему, что в итоге только мешала. В ответ раздался приглушенный смешок, хотя мне казалось, что в этом нет ничего смешного. Я была в горячке, он довел меня до сумасшествия.

Распаленное тело Гейджа было более холодным, более сдержанным и инертным, чем бушующее во мне пламя. Он чутко реагировал на каждое мое, даже незначительное, движение и каждый звук, его губы проникали в тайны моего тела, а руки нежно осваивали все новые и новые его территории, пока наконец не осталось ни единой частички меня, на которую он не предъявил бы свои права. Он раздвинул мне ноги и глубоко вошел в меня, вбирая своими губами мои всхлипывания, не переставая шептать: «Ну-ну, детка, тише, тише». И я приняла его в себя всего без остатка, ощутив всепоглощающее и незабываемое наслаждение. С каждым толчком влажная гладкая плоть все ближе и ближе подталкивала меня к развязке. «Ох, Боже мой, да, да, прошу тебя». Я хотела быстрее достигнуть кульминации, но дисциплинированный, железный Гейдж продолжал двигаться в том же ритме и с той же ужасающей неторопливостью. Уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, он царапал ее своей щетиной, и это так возбуждало, что с моих губ сорвался стон.

Я неосознанно положила руку на его извивающуюся спину и, скользнув вниз к его ягодице, сжала крепкие мускулы. Не останавливаясь и продолжая свои размеренные движения, он поднял одну за другой мои руки за запястья вверх и пригвоздил их к кровати, накрыв своими губами мои губы.

Где-то на задворках моего сознания мелькала лишь одна более-менее здравая мысль – что в беспрекословном подчинении, которого он от меня требовал, есть нечто неправильное, – зато облегчение, полученное мной, не передать словами. Я полностью подчинилась ему, и мое сознание погрузилось во тьму и покой. В тот миг, когда я напрочь отринула от себя все сомнения, меня захлестнула первая волна наслаждения, и каждая последующая была более могучей, более продолжительной, чем предыдущая. Мои бедра почти приподняли Гейджа. В ответ он предпринял более сильный натиск, вновь прижимая меня, чтобы я сладостными спазмами своей плоти помогла его собственному освобождению. Я достигла оргазма, который длился, длился и длился. Казалось просто невероятным, что человеку доступно такое.

Обычно после секса наступает разъединение – во всех смыслах. Мужчины, отвернувшись, засыпают, женщины бегут в душ, чтобы уничтожить улики. Гейдж, напротив, долго не отпускал меня – теребил мои волосы, что-то нашептывал на ухо, покрывая мое лицо и грудь легкими поцелуями, обтирал меня теплым влажным полотенцем. Казалось бы, я должна была обессилеть, но я вместо этого чувствовала в себе такой заряд энергии, будто по моему телу бежало электричество. Какое-то время я еще заставляла себя лежать в постели, но когда стало совсем невмоготу, вскочила и надела платье.

– Стало быть, ты одна из тех, – сказал Гейдж, с насмешливым интересом наблюдая, как я собираю и складываю наши разбросанные вещи.

– Одна из кого? – Я остановилась, с восхищением глядя на его длинное, едва прикрытое белой простыней тело, на его мускулы, которые заиграли, чуть он приподнялся на локте. Мне очень нравились его взлохмаченные мной волосы, спокойный изгиб его губ.

– Одна из тех женщин, которые после секса чувствуют прилив энергии.

– У меня никогда раньше после секса не было никакого прилива энергии, – сказала я, аккуратно складывая одежду на стул. Однако, посмотрев на себя со стороны, я покорно признала: – Сейчас, правда, у меня такое чувство, будто я могу пробежать десять миль.

Гейдж улыбнулся:

– Есть у меня кое-какие мысли насчет того, как тебя утомить. К сожалению, я не предполагал такого развития событий, как сегодня вечером, а потому имел при себе только один презерватив на случай ЧП.

Я присела на краешек кровати.

– А я ЧП?

Он привлек меня к себе и перевернулся на спину, так что я оказалась распростертой на нем.

– С самой первой минуты, как только я тебя увидел.

Улыбнувшись, я поцеловала его.

– А знаешь, ведь у тебя есть презервативы, – сообщила я. – Я нашла несколько штук в ванной, когда раскладывала здесь свои вещи. Но я не решилась вернуть их тебе, это было бы как-то неловко. Поэтому я просто оставила их лежать там, где они лежали. Так что мы с тобой все это время делили один ящик.

– Мы, значит, все это время делили ящик, а я об этом ни сном ни духом?

– Теперь можешь получить свои презервативы назад, – великодушно предложила я.

Его глаза заблестели.

– Благодарю вас.

Этой ночью обнаружилось, что я вовсе не бездарна в постели и более того – я самый настоящий феномен. Чудо природы, как выразился Гейдж.

Мы распили бутылочку вина, вместе приняли душ и снова занялись любовью. Наши поцелуи были ненасытны, будто мы целовались впервые. К утру мы с Гейджем Тревисом прошли почти всю азбуку распутства. По меньшей мере в девяти штатах наши упражнения сочли бы противозаконными. Казалось, не существовало ничего такого, что не нравилось Гейджу или что он не желал бы делать. Он был на редкость терпелив и ко всему подходил с такой основательностью, что я в итоге чувствовала себя так, будто меня разобрали на части и собрали по-новому заново.

Усталая и удовлетворенная, я уснула, свернувшись калачиком у Гейджа под боком, и открыла глаза, когда в окно стал пробиваться слабый, бледный утренний свет. Я почувствовала, как Гейдж рядом зевает, ежась и потягиваясь. Все казалось слишком чудесным, чтобы быть правдой, – и тяжелое мужское тело рядом, и легкая саднящая боль, и ломота во всем теле – напоминание о ночи любви. И рука, легко покоившаяся на моем голом бедре. Я вдруг испугалась, что он сейчас исчезнет, мой нежный любовник, совсем недавно обладавший мной, а на его месте окажется тот чужой и далекий мужчина с холодным взглядом, которого я когда-то знала.

– Не уходи, – прошептала я, взяв его за руку и крепче прижимая к себе.

И тут же почувствовала в теплом со сна изгибе своей шеи его расползающиеся в улыбке губы.

– И не собираюсь, – ответил он, обнимая меня.


Хьюстонцы любят все делать с размахом, и новоселье в особняке в Ривер-Оукс не исключение. Благотворительный праздник в доме Питера и Саши Легран, назначенный на субботний вечер, отличался от многих других, проходивших в это же время мероприятий тем, что в список его приглашенных хотел попасть каждый. Ответственный сотрудник нефтяной компании и его жена, член муниципального совета, воспользовались случаем продемонстрировать обществу во всей красе свой новенький особняк – итало-средиземноморский дворец с десятком античных портиков, вывезенных из Европы, и с занимавшим весь второй этаж бальным залом в три тысячи шестьсот футов.

Тревисы, разумеется, были приглашены, и Гейдж позвал меня с собой. Это вам не простое второе свидание. Издание «Кроникл» в разделе, посвященном светской жизни, опубликовало фотографии этого особняка, в том числе четырнадцатифутовой люстры работы Чихули в главном холле. Потрясающее творение из стекла напоминало букет гигантских полураскрытых синих, янтарно-желтых и оранжевых цветов.

Празднество, устраиваемое в поддержку благотворительного фонда искусств, посвящалось опере, а это означало, что развлекать зрителей будут певцы Хьюстонской оперы. Я плохо разбиралась в этом деле и почему-то воображала себе певцов в шлемах викингов и с длинными косами, с голосами такой мощи, что от них, как от ветра, у публики развеваются волосы.

Оформление каждой из четырех ниш в главном холле было посвящено какому-то одному из известных оперных театров Венеции или Милана. На заднем вымощенном дворе специально для торжества построили настилы на возвышении с буфетами, где гостям предлагались традиционные блюда из разных регионов Италии. Отряды официантов в белых перчатках готовы были исполнить любое желание гостей.

Я потратила двухнедельный заработок на белое платье от Николь Миллер с верхом, состоящим из двух перекрещивающихся полотен, плотно облегающих тело до самых бедер, и с юбкой, мягкими складками ниспадающей до самого пола. Платье с V-образным вырезом выглядело сексуально и изысканно и было достойно настоящей леди. Босоножки были от Стюарта Вайцмана – из прозрачного акрила со стразами на каблуках и ремешках. «Туфельки для Золушки», – сказала Каррингтон, увидев их. Я, гладко, до блеска зачесав волосы назад, с художественной небрежностью завязала их сзади в узел. Выделив глаза темным, я нанесла на губы нежный розовый блеск, щеки чуть тронула румянами и придирчиво оглядела себя в зеркало. Серег, которые подошли бы к платью, у меня не было. Однако какая-то мелочь, крошечная деталь, так и просилась.

Не долго думая я пошла в комнату Каррингтон, залезла в ее коробочку со всякой всячиной для творчества и отыскала там пластинку с самоклеющимися стразами. Из них я выбрала самую маленькую, не больше булавочной головки, и приклеила ее возле внешнего уголка глаза наподобие мушки.

– Не выглядит ли это дешевкой? – задала я вопрос Каррингтон, которая от восторга запрыгала на кровати. Но спрашивать у восьмилетней девчонки, не переусердствовала ли я с украшениями, все равно что спрашивать техасца, не много ли перца в сальсе. Ответ получишь неизменно отрицательный.

– Просто супер! – Каррингтон готова была вылететь на орбиту.

– Не прыгать, – напомнила я ей, и она, улыбаясь во весь рот, плюхнулась на живот.

– Ты сегодня вернешься домой, – спросила она, – или останешься ночевать у Гейджа?

– Пока не знаю. – Я присела рядом с ней на край кровати. – Малыш, а если я останусь у Гейджа, тебе это не будет неприятно?

– Да нет же! – весело воскликнула она. – Тетя Гретхен говорит, что в таком случае мне разрешат лечь попозже и мы будем печь печенья. Если ты хочешь, чтобы твой бойфренд сделал тебе предложение, то ты просто обязана ночевать у него дома. Чтобы он мог проверить, красивая ли ты с утра.

– Что? Каррингтон, кто тебе сказал такое?

– Сама догадалась.

Мой подбородок задрожал от еле сдерживаемого смеха.

– Гейдж мне не бойфренд. И я не добиваюсь от него предложения.

– А по-моему, тебе надо этого добиваться, – сказала сестра, – Либерти, разве он тебе не нравится? Он лучше всех тех, с кем ты встречалась. Даже лучше того, который нам без конца таскал всякие пикули и какие-то по-чудному пахнущие сыры, аж в холодильник не влазило.

– Не влезало, – поправила я Каррингтон, вглядываясь в ее маленькое серьезное личико. – А тебе, я смотрю, Гейдж очень нравится.

– О да! Вот я его еще подучу всяким детским штучкам, и, думаю, из него выйдет мне хороший папа.

Дети иногда такое скажут – хоть стой, хоть падай, и не успеешь сообразить, что к чему. Сердце мое сжалось от чувства вины, боли и – что самое скверное – надежды.

Я наклонилась к Каррингтон и очень нежно ее поцеловала.

– Не надо на многое рассчитывать, малыш, – прошептала я. – Давай проявим терпение и посмотрим, как все пойдет дальше.

Прежде чем отправиться на прием, Черчилль, Вивиан, Гретхен и ее друг в гостиной выпили по коктейлю. Нам пришлось отправить брюки от смокинга Черчилля портному, чтобы он сделал сбоку на штанине для загипсованной ноги застежку на липучке. Идея о штанах с застежкой по бокам позабавила Вивиан, и она заявила, что у нее такое ощущение, будто она встречается с танцором «Чиппендейл»[23]*.

Когда я спустилась вниз и вышла из лифта, Гейдж уже ждал. Великолепный мужчина, воплощенная элегантность и сплошной тестостерон, заключенные в цветовую схему безупречного черного и белого. Смокинг Гейдж носил так же, как делал все остальное, – выглядел в нем раскованно и непринужденно.

Он пристально, с едва уловимой улыбкой посмотрел на меня.

– Либерти Джонс... ты похожа на принцессу. – Осторожно взяв меня за руку, он поднес ее к губам и запечатлел поцелуй на моей ладони.

Это была не я. Все это было слишком далеко от знакомой мне реальности. Я чувствовала себя девочкой, той, которой была когда-то, – с жесткими курчавыми волосами, в больших очках. И сейчас эта девочка восхищенно смотрела на красиво одетую женщину, стремящуюся жить в настоящем, наслаждаться им, но это не совсем у нее получалось. «Да какого черта я должна быть аутсайдером!» – тут же подумала я.

Я с намерением прижалась животом к Гейджу, наблюдая, как темнеют его глаза.

– Ты все еще сердишься на меня? – спросила я, вызвав на его лице унылую улыбку.

У нас в этот день в связи с приближающимся Рождеством возник спор. Все началось с того, что Гейдж поинтересовался, что я хотела бы получить в подарок.

– Только никаких драгоценностей, – не задумываясь ответила я. – Ничего дорогого.

– Что тогда?

– Своди меня куда-нибудь поужинать, в какое-нибудь приятное местечко.

– Ладно. В Париже или в Лондоне?

– Я еще не готова куда-либо ехать с тобой.

Мои слова заставили его нахмуриться.

– Какая тебе разница, где спать со мной – здесь или в парижской гостинице?

– Разница есть: поездка прежде всего будет стоить уйму денег.

– Разве деньги имеют значение?

– Для меня имеют, – виновато отозвалась я. – Я понимаю, тебе никогда не приходилось задумываться о деньгах. А мне так вот постоянно. Поэтому я не могу допустить, чтобы ты так тратился на меня... это нарушит баланс. Неужели ты не понимаешь?

Раздражение Гейджа усиливалось.

– Давай говорить начистоту. Значит, если следовать твоей логике, если б мы оба имели деньги или оба их не имели, ты бы отправилась со мной куда угодно.

– Точно.

– Ну и глупо.

– Ты так говоришь, потому что ты богат.

– Значит, если бы ты встречалась с курьером из «Ю-пи-эс», он мог бы покупать тебе все, что угодно. А я не могу.

– Ну... да. – Я вкрадчиво улыбнулась ему. – Но я никогда бы не стала встречаться с курьером из «Ю-пи-эс». Их коричневые шорты меня не возбуждают.

Гейдж улыбнулся в ответ. Он испытующе смотрел на меня, словно бы что-то обдумывая и прикидывая в уме. Мне под этим взглядом стало неуютно – и у меня имелись на то причины. Я достаточно хорошо знала Гейджа и понимала, что если он чего-то хочет, то обязательно изыщет способ преодолеть все препятствия к достижению желаемого. То есть он не успокоится, пока не придумает, как оторвать мои рабоче-крестьянские ноги от американской земли.

– Если подумать, – сказала я, – то есть большой смысл в том, чтобы исключить роль денег из этих... этих...

– Отношений. Но ты на самом деле вовсе не исключаешь роль денег, а наоборот, ставишь ее во главу угла.

Я постаралась как можно более четко аргументировать свою позицию:

– Пойми меня, Гейдж, мы только-только начали встречаться. И я прошу тебя лишь об одном – не покупать мне непомерно дорогие подарки и не пытаться устроить мне дорогостоящую поездку. – Заметив выражение у него на лице, я неохотно добавила: – Пока.

Слово «пока» Гейджа, по-видимому, немного успокоило. Хотя в изгибе его губ затаилась мрачная задумчивость.

Сейчас, когда он легко сжимал мою руку, я заметила, что к нему вернулась обычная для него сдержанность.

– Нет, я не сержусь, – спокойно ответил он. – Тревисы любят решать сложные задачи.

Я не знала, отчего этот налет надменности, так раздражавший меня раньше, теперь стал в моих глазах таким привлекательным. Я улыбнулась.

– Не может быть такого, чтобы все всегда выходило только по-твоему, Гейдж.

Он поближе привлек меня к себе, слегка коснувшись ладонью моей груди. От его интимного шепота сердце мое застучало с новой силой.

– И все-таки сегодня ночью будет по-моему.

– Возможно, – ответила я, задышав чаще.

Его рука как-то беспокойно скользила вверх и вниз по моей спине, точно он раздумывал, не сорвать ли с меня платье прямо здесь.

– Скорее бы эта дурацкая вечеринка закончилась.

Я рассмеялась:

– Она еще не начиналась. – Я прикрыла глаза, почувствовав, как его губы двигаются по моей шее.

– Мы с тобой в лимузине устроим свою собственную вечеринку.

– А разве... – Он задел чувствительную точку, и у меня прервалось дыхание. – А разве мы едем не с Черчиллем и остальными?

– Нет, они едут отдельно. – Гейдж поднял голову, и я увидела яркий горячий блеск в его глазах. – Только ты и я, – вполголоса проговорил он. – За замечательным темным экраном. И с бутылкой холодного «Перье Жуэ».


Лимузины перед особняком выстроились в три ряда. Здание было выдающееся как по масштабу, так и по стилю и напоминало скорее какое-то общественное заведение, нежели частный дом. Интересное началось, как только мы очутились в главном холле, где творилось нечто, напоминающее какой-то до мельчайших деталей продуманный европейский карнавал. Толпа мужчин в черных вечерних костюмах служила идеальным фоном для ярких женских туалетов. На шеях и запястьях, на пальцах и в ушах мерцали драгоценные камни и даже люстры над головой, казалось, рассыпали вокруг алмазную пыль.

Саша Легран, высокая, стройная женщина со стильной стрижкой с искусственной проседью, настойчиво увлекла нас за собой, пожелав хотя бы частично показать новый дом. Она часто останавливалась, втягивая нас в разговор то с одними, то с другими гостями, а затем, не давая увлечься беседой, снова уводила нас за собой. Кого только не было среди приглашенных! Небольшая группка молодых актеров, продюсеров, режиссеров, которые, обосновавшись в Голливуде, называли себя «техасской мафией», золотая медалистка по гимнастике, защитник «Хьюстонских ракет», пастор известной во всей стране мегацеркви, нувориши, разбогатевшие на торговле нефтью, нувориши, разбогатевшие на торговле скотом, и даже один заграничный аристократ.

Гейдж, привыкший к светским раутам, чувствовал себя как рыба в воде. Он знал всех гостей по именам и не забывал справляться о партиях в гольф, об охотничьих собаках, о том, насколько успешно прошел сезон охоты на голубей и не расстался ли еще кто-то со своими владениями в Андорре или в Мазатлане. И даже в этой многолюдной толпе проявляемый Гейджем интерес радовал людей и льстил им. Со своей холодной харизмой и ускользающей улыбкой, чувствовавшимися в нем аристократизмом и блестящим образованием, Гейдж был неотразим. И знал это. Я, наверное, робела, к тому же в моей памяти еще жили образы совершенно другого Гейджа, вовсе не такого сдержанного, который вздрагивал от каждого моего прикосновения. Контраст между тем Гейджем, которого я знала в постели, и этим, который сейчас присутствовал на светском рауте, странным образом возбуждал меня. Со стороны никто ничего не заметил бы, но каждый раз, ощутив случайное прикосновение руки Гейджа к моей руке или его горячее дыхание, когда он что-то шептал мне на ухо, я все отчетливее сознавала это.

Светская беседа мне давалась легко, главным образом потому, что ни на что другое, кроме вопросов, я не была способна, но и их вполне хватало, чтобы поддерживать разговор. Мы прокладывали себе путь в сверкающем море гостей, следуя по течению, которое вело на внутренний двор, состоявший из нескольких террас. В трех крытых деревянных павильонах была представлена кухня разных регионов Италии. Наполнив свои тарелки, люди рассаживались за столики, покрытые желтыми скатертями и освещаемые итальянскими свечами в виде стаканчиков с залитыми прозрачным жидким парафином живыми цветами.

Мы сели за столик вместе с Джеком и его девушкой и представителями «техасской мафии», которые развлекали нас рассказами о фильме, снимаемом ими на какой-то независимой киностудии, и о том, что буквально через пару недель они отправятся на кинофестиваль «Санданс». Они не признавали никаких авторитетов и были такими уморительными, а вино таким отменным, что у меня закружилась голова. То была волшебная ночь. Вскоре нам должны были продемонстрировать свое искусство оперные певцы, а после этого – танцы, и я до самого утра буду в объятиях Гейджа.

– Бог мой, вы просто великолепны, – изумилась одна из «техасских мафиози», темноволосая женщина-режиссер по имени Сидни. Ее взгляд откровенно оценивал меня, а слова прозвучали скорее как констатация факта, чем как комплимент. – Вы бы изумительно смотрелись на экране. Ведь правда, ребята, скажите? У вас прозрачное лицо.

– Прозрачное? – Я машинально поднесла руки к щекам.

– Выдает все ваши мысли, – пояснила Сидни.

Теперь мое лицо горело.

– Ну и ну. Вот уж совсем не хотела бы быть прозрачной.

Гейдж тихо смеялся, обнимая рукой спинку моего стула.

– Ничего, ничего, – успокоил он меня. – Ты прекрасна такая, какая есть. – Он, прищурившись, посмотрел Сидни прямо в глаза: – Если я поймаю тебя на том, что ты пытаешься поставить ее перед камерой...

– Ну ладно, ладно, – запротестовала Сидни. – Не горячись, Гейдж. – Женщина улыбнулась мне. – Похоже, дело у вас зашло далеко, да? Я знаю Гейджа с третьего класса и никогда еще не видела его таким...

– Сид, – перебил ее Гейдж. Его взгляд сулил смерть. Но улыбка женщины стала лишь еще шире.

Девушка Джека, энергичная, живая блондинка по имени Хайди, перевела разговор на другую тему.

– Дже-е-ек, – кокетливо протянула она, – ведь ты обещал мне что-нибудь купить на негласном аукционе, а я еще и к столам не приближалась. – Она бросила на меня выразительный взгляд. – Говорят, на торгах будут клевые вещи, бриллиантовые серьги, неделя в Сен-Тропе.

– Вот дьявол! – выругался Джек с добродушной улыбкой. – Что бы она ни выбрала, это здорово ударит меня по карману.

– Я что, не заслужила какого-нибудь милого пустяка? – парировала Хайди и, не дожидаясь от Джека ответа, потянула его из-за стола.

Гейдж, учтиво поднявшийся со своего места, когда встала Хайди, увидел, что я уже прикончила свой десерт.

– Пойдем, солнце мое, – позвал он меня. – Пожалуй, и нам стоит посмотреть на это.

Извинившись, мы вышли из-за стола и последовали за Джеком и Хайди в дом. Один из главных залов был отведен для проведения негласного аукциона: там рядами стояли столы с разложенными на нем буклетами, корзинами и описаниями лотов. Я подошла к первому столу и как зачарованная стала рассматривать то, что на нем лежало. У каждого лота с присвоенным ему номером была кожаная папка со списком ставок внутри. Вносишь в этот список свое имя и величину своей ставки. Если кто-то готов предложить больше, то и он вписывает свое имя со своей ставкой под твоими. Прием предложений заканчивался ровно в двенадцать часов.

На этом столе предлагались: абонемент на посещение элитного мастер-класса по кулинарии известного шеф-повара, ведущего шоу на телевидении... урок игры в гольф от профи, выигравшего однажды турнир «Мастерз»... коллекция редких вин... авторская песня, сочиненная и записанная лично для вас одной британской рок-звездой.

– Ну, что тебе приглянулось? – послышался из-за моей спины вопрос Гейджа, и я еле удержалась, чтобы не прильнуть к нему спиной, положив его ладони себе на грудь. Прямо здесь, в зале, где полным-полно народу.

– Проклятие. – Слегка опершись кончиками пальцев о стол, я на миг закрыла глаза.

– В чем дело?

– Как будет хорошо, когда мы переживем эту стадию и я снова смогу мыслить трезво.

Гейдж стоял вплотную за моей спиной. В его голосе прозвучала насмешка.

– Какую стадию?

Я почувствовала его руку у себя на боку, и моя кровь закипела.

– Существует пять стадий во взаимоотношениях, – объяснила я. – Первая – это влечение... ну, знаешь, химия и некое... гормональное опьянение, когда находишься с любимым человеком. Следующая – стадия идеализации партнера. А потом возвращаешься к реальности, физическое влечение идет на спад...

Рука Гейджа переместилась на самую выдающуюся точку моего бедра.

– И ты полагаешь, это... – легкое поглаживание, от которого сердце у меня подпрыгнуло, – угаснет?

– Нy, – слабо отозвалась я, – должно по идее.

– Извести меня, когда мы с тобой дойдем до стадии реальности. – Его голос ложился темным бархатом. – И я тогда подумаю, как возродить гормональное опьянение. – Он закончил поглаживание шлепком по моему заду, как бы заявляя на него свое право собственности. – А пока что... не возражаешь, если я тебя покину на несколько минут?

Я повернулась к нему лицом.

– Конечно, нет. А ты куда?

Гейдж виновато посмотрел на меня:

– Это ненадолго. Мне нужно поздороваться с другом семьи. Я его видел в другом зале. Мы с его сыном вместе учились в школе, он недавно погиб, катаясь на лодке, – несчастный случай.

– О, как жаль. Хорошо, я подожду тебя здесь.

– Пока ждешь, присмотри себе что-нибудь.

– Что, например?

– Все равно. Поездку. Картину. Все, что понравится. Всех, кто не участвовал в аукционе, в завтрашней газете разнесут в пух и прах за то, что изящные искусства им до фонаря. Так что мое спасение в твоих руках.

– Гейдж, я не могу взять на себя ответственность за трату таких денег на... Гейдж, ты меня слушаешь?

– Нет. – Он улыбнулся, собравшись уходить. Я опустила взгляд на ближайшую ко мне папку.

– Вот выберу поездку в Нигерию, будешь тогда знать, – пригрозила я. – Надеюсь, поло на слонах тебе понравится.

Он, рассмеявшись, ушел, а я осталась одна среди рядов с выставленными на аукцион лотами. Я видела, как Хайди с Джеком рассматривают что-то в нескольких столах от меня, но потом вошедшие в зал люди заслонили их от меня. Я подробно изучала столы и не могла представить себе, что из этого может устроить Гейджа. Навороченный мотоцикл европейской сборки, выпущенный малой партией... нет, ни за что не допущу, чтобы он рисковал своими руками или ногами. Это все равно что гонки «Нэскар», где на сток-каре в шестьсот лошадиных сил гоняют по суперспидвею. Абсолютно то же самое. Круизы на частных яхтах. Именные драгоценности. Обед с красивой актрисой из «мыльной оперы»... «Ну вот еще!» – злорадно подумала я.

Через несколько минут увлеченных поисков под выразительные арии я все-таки кое-что нашла. Высокотехнологичное массажное кресло с замысловатой приборной доской, обещающее как минимум пятнадцать разных видов массажа. Я решила, что Гейдж сможет подарить его Черчиллю на Рождество.

Взяв ручку, я собралась было вписать имя Гейджа в список, но ничего не вышло. Ручка не писала. Я встряхнула ее и попробовала еще раз, но опять безрезультатно.

– Вот, – сказал человек рядом, кладя на стол новую ручку, и подкатил ее поближе ко мне. – Попробуйте эту.

Эта рука.

Я тупо и безмолвно уставилась на нее, почувствовав, как у меня защемило сердце.

Большая рука, выгоревшие на солнце ногти, длинные пальцы, все в шрамиках в виде звездочек. Я уже знала, чья это рука, память о ней жила не только в моем сознании, она проникла в каждую клеточку моего существа. Но я никак не могла заставить себя поверить в реальность. «Только не здесь. Не сейчас».

Я подняла голову и уперлась взглядом в пару синих глаз, которые долгие годы повсюду преследовали меня. Глаза, которые я буду помнить до самой последней минуты моей жизни.

– Харди, – прошептала я.

Глава 22

Я точно загипнотизированная смотрела на человека, стоявшего рядом, силясь поверить, что это и есть тот самый парень, которого я так беззаветно любила. Харди Кейтс стал таким, каким и обещал стать в юные годы, – передо мной был высокий и широкоплечий, уверенный в себе мужчина. Эти голубые-преголубые глаза, глянцевые каштановые волосы и губы, едва тронутые улыбкой, которая заставляла трепетать мое сердце... Я только и могла, что молча смотреть на него, растворяясь в пугающем меня восторге.

Харди тоже замер, устремив на меня взгляд, но я чувствовала вибрацию разбушевавшегося в нем урагана эмоций.

Он осторожно, словно ребенка, взял меня за руку.

– Давай отойдем куда-нибудь, поговорим.

Я подалась к нему, совершенно не думая о том, что наш уход мог быть замечен Джеком. Для меня в эту минуту вообще ничего не существовало, кроме прикосновения этих мозолистых пальцев. Харди потянул меня прочь от столов в манящую темноту улицы. Мы обогнули толпу, шум, огни и завернули за угол дома. Казалось, свет не желал отпускать, цеплялся за нас своими усиками, но мы все же нашли укрытие в тени пустого портика.

Мы спрятались за толстой, как ствол дуба, колонной. Я дрожала и никак не могла отдышаться. Не знаю, кто сделал первое движение, кажется, мы одновременно потянулись друг к другу, и я вмиг оказалась в объятиях Харди, прижатой к нему всем телом, мои губы – против его губ. Мы целовались так, что губам было больно, слишком неистово, чтобы это могло доставить удовольствие. Сердце мое оглушительно стучало, как будто я умирала.

Несколько мгновений безмолвного исступления, и Харди оторвался от меня, шепотом повторяя, что ничего, все хорошо, что он не собирался давать себе волю. Напряжение мало-помалу отпускало меня. Оставаясь в объятиях Харди, я ощущала тепло его губ, следующих по влажной дорожке на моих щеках. Харди снова стал целовать меня, теперь уже медленно, чуть касаясь губами, как учил когда-то очень давно, и я почувствовала себя уверенной и юной, переполненной таким откровенным желанием, что оно казалось почти благотворным. Поцелуи проникали в глубокие рудники моей памяти, и разделявшие нас годы отступили, словно бы их и не было вовсе.

Он прижал меня к своей твердой груди под рубашкой с хитрыми складочками и запахнул на мне полы своего смокинга.

– Я уж и забыла, как это может быть, – прошептала я с болью в сердце.

– А я никогда этого не забывал. – Харди провел рукой, повторяя изгиб моей талии и бедер в складках белого шелка. – Либерти... Не следовало мне появляться перед тобой таким вот образом. Я велел себе ждать. – Смешок. – Сам не помню, как пересек комнату и подошел к тебе. Ты для меня всегда была красивой, Либерти... но сейчас... даже не верится, что ты настоящая.

– Как ты сюда попал? Ты знал, что увидишь меня здесь? Ты...

– Мне многое нужно тебе сказать. – Он прижался щекой к моим волосам. – Я предполагал, что ты можешь здесь оказаться, но не знал наверняка...

Он говорил, а я вслушивалась в его голос, который так давно мечтала услышать, голос, немного огрубевший за эти годы. Харди рассказал, что на прием его позвал один приятель, тоже из нефтяного бизнеса, рассказал, как начинал работать на буровой вышке, о знакомствах, которые он там завязал, о том, как ждал удобного случая и, когда тот наконец подвернулся, оставил свою работу и вместе с двумя друзьями – один геолог, другой инженер – открыл компанию по разведке новых продуктивных зон в старых месторождениях. Во всем мире по крайней мере половина нефти и газа в старых месторождениях, сказал Харди, остается невыявленной, и тех, кто готов заняться их разведкой, ждут большие деньги. Чтобы начать дело, им с друзьями удалось собрать около миллиона, и первая же попытка себя оправдала – они нашли в отработанном техасском месторождении новый нефтеносный участок, с которого, по приблизительным оценкам, можно получить не менее двухсот пятидесяти тысяч баррелей сырой нефти.

Рассказанного Харди мне было достаточно, чтобы заключить, что он уже богат и в будущем станет еще богаче. Он купил матери дом. Для себя приобрел апартаменты в Хьюстоне, где пока что будет жить. Зная его страстное желание добиться успеха, подняться над обстоятельствами, я порадовалась за него, о чем и сказала.

– Оказалось, что этого недостаточно, – сказал Харди, беря мое лицо в свои руки. – Самой большой неожиданностью, когда я чего-то добился, для меня стало открытие, как мало все это значит. Впервые за долгие годы у меня наконец появилась возможность остановиться и перевести дух, подумать, и я... – Прерывистый вздох. – Я всегда мечтал о тебе. Я должен был тебя разыскать. Первым делом я отправился к Марве. Она мне сказала, где ты, и...

– И что я не одна, – через силу выговорила я.

Харди кивнул:

– Я хотел выяснить...

Счастлива ли я? Нужен ли он еще мне? Не все ли для нас потеряно? Кругом одни только вопросы...

Порой жизнь играет с нами злые шутки – дает то, о чем ты так давно мечтал, в самое неподходящее время. Ирония моего положения проделала брешь в моем сердце, и наружу хлынуло горькое сожаление, рвушее душу на части.

– Харди, – проговорила я подрагивающим голосом, – если б ты нашел меня хоть чуточку раньше.

Он молчал, прижимая меня к груди, скользнул рукой вниз по моей обнаженной руке, коснувшись туго сжатых пальцев, и, подняв их, дотронулся до свободного от кольца безымянного.

– Ты можешь с уверенностью сказать, что я опоздал, детка?

Я подумала о Гейдже и тут же потонула в болоте сомнений.

– Я не знаю. Ничего не знаю.

– Либерти... давай встретимся завтра.

Я отрицательно покачала головой:

– Я обещала Каррингтон весь день провести с ней. Мы собирались пойти в «Релайант» посмотреть ледовое шоу.

– Каррингтон. – Харди покачал головой. – Вот черт, ей, должно быть, уже восемь или девять.

– Время идет, – шепотом сказала я.

Харди поднес мою руку к щеке, быстро коснулся губами костяшек моих пальцев.

– Ну а послезавтра?

– Да. Да. – Мне захотелось немедленно уйти вместе с Харди. Не хотелось его отпускать, остаться одной, спрашивая себя, не привиделся ли он мне. Я продиктовала ему свой номер. – Харди, прошу тебя... иди в дом без меня. Мне нужно пару минут побыть одной.

– Хорошо. – Прежде чем уйти, он коротко обнял меня.

Попрощавшись взглядами, мы разошлись. В какое же смятение меня привело появление этого мужчины, так похожего на мальчишку, которого я знала, и в то же время так на него не похожего. Просто уму непостижимо, как до сих пор между нами могла сохраниться связь. Но она тем не менее существовала. Мы остались теми же, и Харди, и я, мы могли общаться без слов, мы были одной породы. Но Гейдж... мысль о нем терзала мне сердце.

Я слегка кивнула и, когда он ушел, невидящим взглядом уставилась в темноту.

Однако тогда, давно, он причинил мне боль, думала я. Я понимала его желание вырваться из Уэлкома. И понимала, отчего его положение ему казалось безвыходным. Я не винила его. Вот только загвоздка в том, что я продолжала жить дальше. И лишь спустя годы борьбы и одиночества наконец нашла человека, который стал мне родным. Ноги в туфельках для Золушки нещадно ныли. Я переступала с ноги на ногу и шевелила пальцами под врезающимися в кожу акриловыми ремешками. «Вот я и дождалась своего прекрасного принца, – с горечью подумала я, – однако он сильно опоздал».

«Не обязательно», – настаивал мой внутренний голос. Не все еще для нас с Харди потеряно. Все былые преграды исчезли, а новые...

Выбор есть всегда. И сознавать это чертовски больно.

Собравшись с духом, я шагнула по направлению к свету, на ходу роясь в сумочке на шелковом шнурке, висевшей у меня на руке. Я не представляла, как поправить пострадавший макияж. От прикосновения губ, кожи, рук слой тщательно наложенной косметики размазался. Я припудрила лицо и кончик